/ Language: Русский / Genre:love_contemporary

Ребрендинг юродивой

Марина Алексеева

Настю считали юродивой все: родственники, коллеги, любовник. Не было в ней потребительского отношения к жизни, принятого сегодня за норму. И деловой хватки, и умения бороться за место под солнцем не наблюдалось… Настя это понимала, но изменить ни себя, ни окружающий мир ей не удавалось. Только копились в ней самоагрессия и обиды. Но однажды, как это часто водится, несчастье помогло…

Марина Алексеева

Ребрендинг юродивой

Настя ненавидела, когда брали ее вещи. Ненавидела всей душой, так, что сразу становилось жутко стыдно перед самой собой за столь низменные чувства, а откуда-то из живота к горлу поднимался горячий плотный комок, который, разбухая, перекрывал доступ воздуха и не давал ей дышать.

Ее чистенькие, отглаженные, ставшие родными и с таким трудом добытые вещи брали чужие руки и напяливали на чужое тело… А потом ее одежда становилась частью, опять же, чужой, не Настиной жизни. И после всего этого Настины вещи тоже почему-то становились чужими. И поделать ничего было нельзя!

Настя их, конечно, носила, потому что нужно ведь что-то носить, не голой же ей ходить! Но чувство брезгливости не пропадало ни после бесконечных стирок и глажек, ни даже после старательных, но бесполезных усилий объяснить себе, что ничего страшного не произошло и юбка осталась той же самой юбкой, несмотря на то что ее пару раз надела Ольга…

Может быть, если бы Настя могла позволить себе покупать любую понравившуюся одежду, или хотя бы только необходимую ей одежду, или хотя бы половину необходимой ей одежды, тогда она не была бы такой чудовищно жадной и брезгливой? Насте было очень противно, что она испытывает такие совсем не благородные… да что уж там говорить, мелочные чувства она испытывает! Не к лицу воспитанной и интеллигентной девушке быть патологически жадной, быть такой раздражительной, не к лицу давить, как жирного таракана, раздирающий изнутри гнев, возникающий от очередной Ольгиной просьбы дать ей что-нибудь поносить, не к лицу, конечно, но поделать с собой Настя ничегошеньки не могла. Старалась, объясняла себе, пыталась думать, что ей все равно, вернее, заставляла себя так думать, диктовала себе заученные фразы. Например, такие: «Ерунда. Оля наденет мою куртку только сегодня. Она будет аккуратна. И я очень хорошо к Ольге отношусь. И совсем мне куртку не жалко»…

Ничего не помогало! Куртку было жалко! Жалко — до слез, показать которые Настя ни в коем случае не могла…

Вот если бы Настя могла покупать себе хоть что-то, хоть иногда… И не на Черкизовском рынке, а в мало-мальски приличном магазине…

Подумаешь, сказала бы она себе тогда, подумаешь, блузка с жирным пятном после того, как ее взяла всего на один вечер Ольга, да наплевать на нее — куплю новую, еще лучше! Но на самом деле в своей реальной жизни приобрести хоть что-нибудь стоящее было совершенно невозможным для Насти. Она не могла купить практически ничего приличного из одежды. То, чем можно было разжиться за сто рублей на лотке у метро, было не в счет. Эти вещи, конечно, тоже назывались одеждой, они выполняли свои основные функции: прикрывали голое тело и защищали от холода, но как же они были скучны, безвкусны, похожи друг на друга и, самое главное, — некачественны. Покупать их не было никакого смысла — себе дороже — расползутся, потеряют форму и цвет при первой же стирке, да и радости от них никакой…

…Пятно на брюках было жирным и плотным на ощупь. Оно нагло ухмылялось, скалило сальную рожицу и чувствовало себя победителем. Отстирается или нет? Пятно явно было уверено, что избавиться от него будет невозможно. «Ха!» — сказало оно Насте и подмигнуло. Самоуверенное какое пятно! Не то что Настя…

Комок снова подкатил к горлу, разбух и перекрыл кислород. Настя глубоко вдохнула и попыталась протолкнуть его обратно, куда-нибудь в желудок — он не поддался и продолжал давить и давить изнутри, мешая дышать.

Настя взглянула на себя в зеркало — шея была тонкой и совсем не раздувалась… Надо же, а ей казалось, что она увидит растущий на глазах бесформенный шар, такой, как в фильмах про пришельцев, когда что-то инородное сначала увеличивается в размерах, распирая живот героя, а потом вылезает наружу и повергает всех и особенно того, в ком оно, собственно, и выросло, в неописуемый шок. Но из Насти ничего не вылезло, как ни странно. Комок продолжал сидеть внутри и давил, давил, давил так, что хотелось выбежать на улицу, на которой бы было обязательно очень холодно, и дышать, дышать — сильно, жадно, быстро, — тогда бы комок скукожился и зачах от мороза, и непременно растворился бы в воздухе.

Настя с вялой надеждой взглянула в окно. Там был сентябрь. Только ему, видимо, тоже все надоело до чертиков, и он решил сменить имидж и стать другим — хоть на несколько дней! — насколько духу хватит. Сентябрь был жарким, душным и потным — вот как его угораздило! Долго он так, конечно, не продержится, но сейчас бежать на улицу никакого смысла не было.

«Спокойно, главное — спокойно, это еще не конец света… Это всего лишь начало конца», — Настя разглядывала свои почти новые брюки и все гадала, удастся ли отстирать это наглое и очень подозрительное пятно на коленке.

И как только Ольга умудряется так замысловато пачкаться всего за один день? Она же не детсадовец, в конце концов, который только учится есть ложкой и выливает на себя большую часть выданного на обед супа! А меньшую — выливает на стол и на пол…

Настя невольно улыбнулась, вспомнив, как сегодня кормила Машку обедом, как заглянула в ее комнату, когда девочка спала, трогательно обняв плюшевого мышонка. Настя снова улыбнулась и тихонько прикрыла дверь.

Комок растворился сам собой. Машка от него, оказывается, помогает! Машка, наверное, помогает почти от всего…

Настя снова с тоской взглянула на пятно. Эх, Ольга, Ольга… Вот Настя может неделю ходить в одной и той же юбке и ни разу ничем не облиться. И нет в этом ничего сложного. Просто подумать немного, прикинуть, как сесть или встать, как положить салфетку на колени, и только потом есть жирный, истекающий маслом чебурек.

Чебуреков она не ела. Дорого. Чебуреки, продающиеся в палатке у метро, чебуреки, которыми завтракали, обедали и ужинали хорошо обеспеченные работники расположенного поблизости рынка, были недопустимой роскошью для Насти. А пахли чебуреки вкусно… Пережаренным прогорклым маслом и сомнительного происхождения и качества мясом… Но тем не менее… Почему-то хотелось Насте этих несчастных чебуреков больше всего на свете, хоть и не полезные они совсем, хоть и понапихано в них неизвестно что, и пожарены они в том же самом жире, в котором жарились их собратья еще пару недель назад… Ну и что? Хотелось — и все! Наверное, потому, что нельзя, — потому и хотелось…

Нет, Настя, конечно, могла покупать себе эти вожделенные чебуреки, когда очень уж приспичит, но она благоразумно решила, что гораздо полезнее истратить уплаченные за них деньги на овощи или фрукты. Так что приходилось выбирать. Потому что на все, чего ей хотелось, денег не хватало. И это мягко сказано…

Одежду Насте приходилось шить. Самой. Или перешивать. Делала это Настя просто виртуозно. Мастерски она это делала! Копила несколько месяцев, откладывая жалкие крохи от своей учительской зарплаты, покупала, наконец, недорогой кусок более-менее качественной ткани и превращала его в модную элегантную вещь. И ей еще и завидовали! Подумать только! Завидовали ей! Девчонки, которые не считали денег, которые работали просто так — за интерес, чтобы не скучно было, а не за зарплату, как Настя. Девчонки, которые могли купить себе любую понравившуюся шмотку, — завидовали ей! Но, наверное, было чему, если завидовали. Настя умудрялась выглядеть лучше их всех, вместе взятых. И как ей только удавалось?

Хотя ответы на этот вопрос лежали на поверхности. Настя никогда не торопилась и не хватала сразу то, что понравилось. Шла домой, перебирала свой скудный гардероб, прикидывала, что и с чем можно надеть, что к чему подойдет по цвету, думала, сомневалась… Потом долго выбирала фасон, несколько раз ходила в магазин и трогала, примеряла на себя понравившуюся ткань… А что ей было еще делать, если купить отрез сразу Настя все равно не могла? Приходилось копить два, а иногда и три месяца. Вот и созревала за это время в голове уже почти живая яркая модель, которую только и оставалось что воплотить в реальность, то есть сшить. Сшить очень аккуратно, буквально сто раз отмерив и один раз отрезав, потому что права на ошибку Настя не имела. Слишком велика была для нее цена этой ошибки. В прямом смысле — велика…

Сестра Насти Ольга, истекая завистью, глядя на очередное Настино творение, тоже неслась в магазин тканей, хватала несколько отрезов и влетала обратно в квартиру, горя нестерпимым желанием сотворить нечто подобное тому, что увидела у Насти. Ольга торопилась и нещадно кромсала материал ножницами. Иногда у нее что-то и получалось. Случайно. Если фасон был несложным… А чаще обрезки испорченной ткани выбрасывались в мусоропровод в тот же самый вечер — выбрасывались, чтобы не нервировать Ольгу, напоминая своим растерзанным видом об очередной досадной неудаче. С глаз долой — из сердца вон! Выбросила — и забыла! Делов-то! Настя с сожалением провожала обрезки взглядом, и только чувство присущей ей болезненной гордости удерживало от унизительной просьбы отдать ей то, что испортила Ольга. А ведь Настя могла бы что-нибудь придумать… Например, из перекошенного пиджака сотворить чудесную жилетку, просто пальчики оближешь, какую могла бы она сшить жилетку…

Настя еще раз оценила пятно на брюках. Интересно, от чего оно? Правда от чебурека, что ли? Пятно посмотрело на нее презрительно и тайну своего происхождения открывать не пожелало. Ну и ладно! Сейчас увидим, кто кого!

Настя взяла большую розовую бутылку «Ваниша», специально прикупленную для борьбы с последствиями Ольгиных выходов в Настиных вещах, и, еще раз прочитав инструкцию, щедро плеснула на пятно. Может, поможет? В рекламе обещали, что поможет, обязательно… Обидно будет, если пятно не отойдет, бутылка стоила дорого, можно было бы шоколадных конфет купить…

Конфет Насте хотелось всегда. Трюфелей, например. Или чернослива в шоколаде… Горькую жизнь необходимо обязательно подслащивать. Хоть чем-то. Почему бы и не конфетами?

— На-настя! — раздался истошный вопль из Машкиной комнаты. — На-настя! Я поспала!

Захлопнув дверцу стиральной машины, Настя кинулась к племяннице. Нужно было успеть вытащить ее из кроватки и быстро посадить на горшок. Опоздание было чревато тем, что Машкины штаны будут мокрыми и постельное белье тоже. Причем Машка, как правило, умудрялась намочить даже одеяло! Она предпочитала спать, завернувшись в него, как в кокон, заправив большую часть одеяла себе под попу, и поэтому менять в случае неудачи приходилось полностью все содержимое кроватки.

— Я поспала? — вопросительно и в то же время утвердительно заявила сонная Машка, сидя на горшке.

Сонные глазки светились надеждой на то, что спать больше не нужно и можно заняться какими-нибудь более интересными вещами.

— Поспала, поспала, — успокоила ее Настя. — Сейчас поедим и гулять пойдем. Пойдем?

Машка радостно кивнула головой и, поглядев по сторонам, потребовала:

— Дай гусеничку!

Настя дала.

— Гусеничка, я поспала, — сообщила девочка длинной красно-желтой мохнатой гусенице, которую ей привезли из Сочи Ольга с драгоценным своим мужем Стасом. — А ты поспала? Гусеничка, ты поспала?

— И гусеничка поспала, — сказала Настя и сняла девочку с горшка.

Они успели все сделать на горшок. Постель менять не придется. Уже хорошо!

Просто замечательно!

Вечер сегодня предстоял быть насыщенным. Настя должна была покормить вечно сопротивляющуюся и упирающуюся изо всех сил Машку дважды, погулять и уложить спать, это требовало невероятного терпения, выдумки, труда. Так как характер у Маши был не по-детски твердый и все, что не совпадало с ее интересами, встречалось малышкой с поразительным сопротивлением. Упиралась так, будто не поесть — это самое главное в ее жизни дело, и нужно обязательно выстоять, не сломаться и во что бы то ни стало отказаться от каши и непременно остаться голодной.

Чего бы это ни стоило!

К концу дня Настя без сил валилась на диван. Дети — это, конечно, счастье… Только — не простое… А очень сложное какое-то счастье — эти дети. Любишь их больше всего на свете, любуешься и умиляешься забавным мордашкам, неуклюжим жестам, смешным фразам и постоянно при этом чего-нибудь боишься: как бы не заболели, как бы не упали, как бы не расстроились, как бы не потерялись, как бы не обидел кто-нибудь из других, более агрессивных малышей. Сплошные как бы…

Любишь их, скучаешь, а еще почему-то при всем при этом безумно, просто неприлично радуешься, когда удается сбежать куда-нибудь хотя бы на пару часов, подкинув чадо бабушкам… Вот такой парадокс. Вот такое счастье — наши дети.

Конечно, счастье, подумала Настя, заглянув в комнату и посмотрев на серьезное, щекастое Машкино личико. Вымотавшись за день, девочка усиленно сопела, приоткрыв ротик. Конечно, как не устать, если у ребенка не жизнь, а вечный бой какой-то, подумала Настя, аккуратно прикрывая дверь.

Сегодняшний вечер прошел без особых отклонений от обычного сценария. Настя проиграла все полагающиеся роли, пережила экстремальное гуляние, одолела Машкино нежелание после этого гуляния отмываться в ванной, согласилась на мировую ничью в «Битве-2», означавшую, что Машка съест, но не все, а только половину полагающейся картошки, причем непременно руками, и — последний штрих! — уложила-таки хулиганку спать.

Свершилось!

Настя вздохнула облегченно.

Она сделала это…

Можно прийти в себя…

Своих детей у нее пока не было. Хотелось верить, что именно — пока. Хотя когда тебе уже тридцать пять, то можно и усомниться, что они когда-нибудь появятся… Да и откуда им взяться — детям-то? Одного ее желания недостаточно… А Рома ясно дал понять, что не хочет никаких сопливых малышей.

Настя вспомнила, как Машка сегодня старательно, очень волнуясь и торопясь, пыталась рассказать о том, что она гуляла с соседской собакой и сама вела ее за поводок, вспомнила, как Машка напрягалась и путала слова и как забавно при этом выглядело ее серьезное, озабоченное личико…

Настя с возмущением подумала, что Машка — вовсе не сопливый малыш, а настоящее чудо, подарок судьбы, то, ради чего стоит жить! И… И совсем непонятно, как можно вообще так говорить о детях…

Она печально посмотрела на письменный стол и на сваленную на него гору тетрадей. Тоска-то какая… Как лень проверять… Но надо… Она и так уже три дня не раздавала детям проверенные работы. Все говорила — завтра, завтра… Теперь вот не только эту кучу разгребать, а еще и за три прошедших дня потом придется проверять.

А еще очень сильно раздражал журнал. Прошел уже почти месяц с начала учебного года, а Настя его толком так и не заполнила. Тоже все тянула и тянула… Вот сегодня притащила талмуд домой, несмотря на строжайший запрет директора, надеялась хотя бы начать вносить списки детей и темы уроков, да какое там… С Машкой не то что заполнить что-нибудь серьезное, с ней даже записку сестре написать невозможно — тут же отнимет ручку, бумажку и со словами: «Я сама буду писать» изорвет листок в мелкие клочья, изрисует обои, обивку мебели и саму себя в доступном для ее хулиганских ручек радиусе действия.

Настя сварила себе кофе и побрела к письменному столу. Пить на ночь этот вроде бы бодрящий и тонизирующий напиток она не боялась. Спать хотелось так чудовищно, что выпей Настя хоть пять чашек подряд — даже тогда достаточно ей только положить голову на подушку, как долгожданный сон получал ее всю полностью в свое безграничное пользование. Правда, ненадолго — часов на шесть. Это в лучшем случае. А в худшем…

Не высыпалась Настя хронически. И почему так получалось? Вроде ни семьи, ни детей… Свободная женщина. Ромка — не в счет. А Машка?.. Машка — она родная, конечно, и очень-очень любимая, но не своя все-таки… Об этом Насте постоянно напоминали заботливые родственники, так что она и не забывала никогда. Не забывала: Машка — чужой ребенок.

А сколько Настя тратит своего времени и сил на этого не своего ребенка, никто почему-то не считал. Ольга с присущей ей беспардонностью заявляла:

— Насть, я завтра после работы собралась к подружке на посиделки. Надоело все до чертиков. Хоть расслаблюсь. Ты Манюню заберешь, ладно?

Под словом «заберешь» подразумевалось, что за Машкой нужно сходить в садик к пяти часам, а лучше — к четырем, чтобы воспитатели не злились и чтобы Машка не осталась последней и не таращилась тоскливо на дверь, опасаясь, что ее бросили. Потом следовала обычная вечерняя программа: погулять с ней, покормить, искупать и уложить спать. С посиделок Ольга возвращалась обычно поздно. Да и зачем возвращаться раньше, чем Машка уснет? Тогда ведь придется выслушивать вечерние концерты на тему «пить — писать — поговорить». Гораздо удобнее приехать, когда все уже закончено, и спокойно завалиться спать. Это Настя понимала. И Ольгу не осуждала. Чтобы простить, ведь надо только понять. Настя и понимала. И почти не осуждала. Уставала просто… А так… Да нет, никого она не осуждает! Спать просто очень хочется…

Ольга выжидающе смотрела на Настю.

— Так заберешь? А? Я так оторваться хочу! Насть, ты приди лучше к четырем, а то опять там эти курицы кудахтали, что я самая последняя все время. Как конфеты у меня брать, так это они всегда пожалуйста, а как пятнадцать минут подождать — сразу морда кирпичом! Мерзавки! Все, как одна, — лохушки иногородние, а гонору!

Настя вздыхала и пыталась сохранить доброжелательное выражение на лице. Отказывать сестре она не умела. Да и Машку любила. Только было почему-то обидно, что с ее личной жизнью никто не считается. Почему в ее безотказности никто не сомневается? Почему Ольга даже не спросит никогда, свободна ли сегодня Настя. Вдруг у нее свидание? Или еще какие-нибудь планы? Хотя какое свидание и какие планы могут быть у синего чулка? Да никаких! И личной жизни тоже никакой быть не может! Поэтому Настей можно пользоваться сколько угодно и когда угодно, а вернее, когда удобно Ольге и ее семье, и совершенно все равно — удобно ли это Насте.

И Настя покорно кивала головой:

— Заберу, конечно.

— Насть, дашь мне свой свитер? Тот, который ты связала, — голубой? Надо баб моих добить — пусть завидуют.

В Ольгином вопросе, по сути, и вопроса-то не было. Было утверждение. И отказать ей Настя не могла, хотя свитер было жалко. Она связала его пару недель назад и надевала всего один раз. А Ольга, помимо своей способности обливаться и сажать неотстирывающиеся пятна, еще и по комплекции была, мягко говоря, крупнее, и вязаные вещи растягивались на ее могучей груди так, что Настя потом смотрелась в них, как будто бы она была не девушкой из плоти и крови, а пластмассовой вешалкой в магазине.

И почему она такая? Почему не может сказать «нет»?! Все обидеть кого-то боится… Что о ней подумают… Да как же это можно отказать, Ольга же устала, отдохнуть хочет… У нее же такая работа утомительная — целый день сидеть в отделе статистики и перебирать бумажки — действительно нелегко. Надорваться можно! Особенно если вставать со стула только для того, чтобы пробежаться по ближайшим магазинам…

А про нее, Настю, почему-то никто не думает… У нее и рабочий день короткий! Лафа! От чего ей уставать-то? От двух-трех десятков стоящих на головах учеников, за каждого из которых Настя несет ответственность? Ерунда какая! Одинокая перезрелая училка! Пусть радуется, что она кому-то вообще нужна.

Что-то сегодня день не задался… Лезет всякая ерунда в голову! И зачем обо всем этом думать, если поменять хоть что-то она все равно никогда не решится? Какой смысл изводить себя? Никакого!

Настя шмыгнула носом и открыла первую тетрадь. Надежду заполнить сегодня журнал пришлось безжалостно растоптать ногами. Хватило бы сил хоть тетради проверить…

Настя хлебнула кофе и посмотрела на часы, прикидывая, сколько времени займет работа и сколько останется на сон. Получалось опять меньше шести часов. Значит, завтра во второй половине дня опять страшно захочется спать…

И бабушка с дачи возвращается…

Настя достала половинку шоколадки, которую приберегла на утро — к завтраку, — и отломила большой кусок. Посмотрела на него, посмотрела на то, что осталось, подумала немного и решила, что съест сейчас все, а позавтракает чем-нибудь другим… У нее оставалась еще целая пачка кукурузных хлопьев. Если, конечно, Стасик ее не съел… Идти и смотреть было лень… Съел — значит съел… На здоровье!

Жаль, что у нас такие холодные зимы и Светлана Федоровна не может жить в своей деревне круглый год… Стыдно, конечно, так думать о родной бабушке… Стыдно и противно… Только спать в одной комнате с Машкой тоже не очень-то хочется. Машка, конечно, прелесть, но все-таки иногда возникает нескромное желание почитать перед сном… Да и просто побыть одной — это так замечательно…

И почему, когда родилась Машка, все дружно решили, что ее кроватку нужно поставить в Настиной комнате? И почему Настя, ошарашенная напором родственников и их наглостью, не смогла сказать «нет»? Да потому, что она — рохля! Вот почему! И именно поэтому Ольга со своим Стасиком могут хоть всю ночь не спать и даже гостей принимать, именно поэтому Светлана Федоровна смотрит до утра телевизор. И что она там в три часа ночи только находит? Эротику, как пить дать! С нее станется! И именно поэтому Настя в десять часов вечера должна или, прокравшись на цыпочках мимо Машкиной кровати, тихонечко улечься и тут же уснуть, чтобы не разбудить девочку, или сидеть в гостиной и мозолить всем глаза своим присутствием и любоваться на Стасика, дефилирующего туда-сюда почему-то всегда в трусах.

Эти трусы бесили Настю до невозможности. Она смущалась, но делала вид, что ей все равно, и тихо злилась. Ей почему-то казалось, что Стасик делает это специально. Специально для нее — Насти. Чтобы подразнить и показать ей, кто в доме хозяин. Настя вообще-то и не претендовала на такое высокое звание и место свое знала — то, которое ниже плинтуса, но Стасик все же постоянно ей об этом напоминал.

А иногда Насте почему-то навязчиво казалось, что он хочет продемонстрировать ей свою неземную красоту и, может быть, даже соблазнить. Чем? Чем соблазнить? Обтянутыми тонким трикотажем прелестями? Или голыми волосатыми ногами? При одной мысли обо всем этом Настю начинало тошнить. Лучше уж она будет думать, что Стасик пытается ее унизить, чем соблазнить…

А еще в гостиной, помимо дефилирующего в неглиже с непонятными намерениями Стасика, постоянно ошивалась болтливая и жутко приставучая с душещипательными разговорами Ольга. А что ей еще, спрашивается, делать? Читать ей просто не хватало терпения. Ничего, кроме подписей под фотографиями знаменитостей в глянцевых журналах, осилить Ольга не могла. Убираться и готовить она избегала под любым предлогом. Играть и гулять с Машкой — вообще дело не царское, сама пусть развлекается, не маленькая! Получалось, что заняться Ольге, кроме просмотра телесериалов и бесконечных ток-шоу, совершенно нечем. Вот и приходится развлекаться, общаясь с непутевой сестрой… Ольга примерно раз в неделю дотошно интересовалась у Насти, когда же та выйдет замуж, и заверяла ее, что скоро будет совсем поздно и Настя, сто процентов, останется старой девой, правда, без котенка, потому что у Стасика аллергия и кота заводить они не будут.

Слышать этого Настя больше не могла, как и воспитательных монологов Светланы Федоровны, как правило, на одни и те же темы — что она в Настины годы уже такими делами ворочала и замужем два раза побывала, и один любовник у нее в санэпидемстанции начальником служил, а другой был самым настоящим генералом, и форма на нем сидела так чудно… И жизнь у Светланы Федоровны не прошла зря. Вот! А у Насти что, получается — зря? Настя смотрела на выжившую из ума бабушку и почему-то совершенно не хотела, чтобы ее жизнь прошла так же, ну, то есть не зря… И любовник из санэпидемстанции ей был ну совсем не нужен. Даже даром! Так что пусть уж жизнь проходит зря! Это же ее, Настина, жизнь, в конце концов, как хочет, так и живет! Хочет — зря! Хочет — не зря! Зачем ей об этом каждый день говорить? Она что, маленькая?

В общем, что тут понапрасну рассуждать? Просто через пару дней нужно перетащить свои пожитки из комнаты бабушки и переселиться к Машке…

Настя посмотрела в окно. Там уже стемнело и ничего нового не появилось. Все то же самое, что и вчера. Тусклый фонарь, отражающийся неровными бликами в луже, и коренастый, заматеревший от времени ветвистый тополь, который Настя помнила еще с детства и с которым даже разговаривала, когда ее оставляли одну дома, и Насте тогда становилось не так одиноко и даже казалось, что тополь внимательно ее слушает и по-доброму, снисходительно улыбается с высоты своего роста и возраста, ободряюще шурша листьями. И Настя тоже улыбалась тополю в ответ, и ей тоже казалось, что она не одна, а с настоящим, понимающим другом…

Все было то же самое, и тополь на месте, и фонарь, ничего не изменилось… Да и что там может измениться, в окне? Ничего! Как и в Настиной жизни… Ничего никогда не изменится… Но Настя все равно поглядела. Она любила вот так просто смотреть в окно и думать ни о чем… Улыбаться своему старому другу и следить за тем, как колышутся от ветра его ветки. А может, не от ветра, а оттого, что тополь хочет ей сказать что-то важное?

Да, наверное, именно поэтому…

Настя поставила последнюю на сегодня тройку и закрыла последнюю на сегодня тетрадку. Сколько еще троек и тетрадок будет на ее веку? А будет еще что-то? Вряд ли… Так и пройдет жизнь… Хотя… Может, это и не плохо? Вот Ольге Настя совсем не завидовала. Зачем выходить замуж, чтобы каждый день орать на мужа, называть его тряпкой и сволочью, а потом прикладывать лед к шишкам и синякам, которыми обидевшийся на такое обращение супруг щедро Ольгу награждал?

Лучше уж вообще никакого мужа, чем такой, как Стасик, подумала Настя. Хорошо, что сегодня она одна дома и Стасика нет. Хорошо, что никто не ходит мимо нее в обтягивающих толстую задницу розовых трусах и не смотрит презрительно, как на ненужную, мешающуюся под ногами вещь… Хорошо, что сегодня она все еще будет спать в комнате Светланы Федоровны…

— Анастасия Сергеевна, а сегодня дополнительные по русскому будут? — спросил Исмаил, с надеждой глядя на Настю своими огромными и черными как смоль глазищами.

Настя улыбнулась. Как же маленькому смуглому мальчишке не хотелось оставаться после уроков для того, чтобы заниматься каким-то там дополнительным русским. У него и так хорошо все. Зачем заниматься, когда можно в футбол поиграть или просто с друзьями по улицам послоняться? Это же намного приятнее противного русского, который никак не хотел укладываться в его черноволосой голове.

— Будет, Исмаил, обязательно будет, — развеяла в пух и прах детские надежды Настя.

А кому сейчас легко? Ей тоже совершенно не хочется вдалбливать склонения и спряжения в забитые всем, чем угодно, только не желанием обучаться, легкомысленные головки… Но куда от этого деться? Будет вдалбливать. И вдолбит так, что ее класс обязательно займет первое место в соревнованиях по успеваемости между параллелями.

У Насти был талант. Настоящий талант педагога. Она умела объяснять так, что понимали ее все, практически все дети. Причем она не пользовалась никакими новомодными методиками, просто работала с учениками по выбранной завучем программе, на свой страх и риск периодически от нее отступая. Настя просто сердцем чувствовала, что, например, тема, предложенная этой самой, написанной уважаемыми людьми программы, должна быть преподнесена детям не завтра, а после изучения другой, идущей через пару недель темы. И Настя делала так, как считала нужным. Меняла местами уроки. Меняла предлагаемые авторами примеры и задания на свои собственные. Настя не особенно задумывалась, почему это делает, просто представляла себя на месте ребят и сразу видела, что пример не нагляден, что она, Настя, на этом примере суть ни за что бы не уловила. Значит, нужно менять! И меняла! И получала результат! Результат ее всегда радовал.

Тем и хороша работа в школе, что плоды своего труда можно увидеть, увидеть и порадоваться, порадоваться и понять, что не зря корпела над учебниками, не зря вбивала и вбивала в детские головки сложный материал, не зря нервничала и сердилась, пытаясь приучить класс к порядку и дисциплине.

Когда того же Исмаила привели в ее класс два года назад, Настя пришла в шок. Мальчик не то что писать и читать на русском языке не умел, он разговаривал с большим трудом. Настя не хотела его брать. Даже к завучу ходила. Ну чему она его может научить, если он отстает от других ребят на несколько лет в своем развитии? Но смуглолицая и такая же черноглазая, как мальчик, мать Исмаила буквально разрыдалась на Настиной груди, даже в ноги ей кидаться пыталась… И Настя сдалась… Как обычно, не смогла сказать «нет»… Пожалела и Исмаила, и его мамашу. Ну кто еще может научить этого ребенка хоть чему-нибудь, кроме нее — Насти? Да никто! А Настя научит! Настя будет не Настя, если не научит!

Пожалела. Поняла, что шансы на успех у мальчика есть только при индивидуальных занятиях с личным преподавателем. А такие педагоги стоят очень больших денег. Взглянув на очень аккуратно заштопанный свитер Исмаила и на стоптанные туфли его матери, Настя поняла, что на преподавателей денег у них нет… Что ж, тогда она будет этим самым преподавателем… Почему бы и нет? Даже интересно, что у нее получится!

Конечно же, у Насти получилось! В школе у нее всегда и все получалось. Даже странно… В жизни никогда и ничего, а в школе — все и всегда! Она ежедневно оставляла Исмаила после уроков и занималась с ним по программе первого класса, в то время когда ее дети уже учились во втором. День за днем… День за днем… Дело это не быстрое, и нужно было набраться терпения. А терпения Насте было не занимать. Так уж сложилась ее жизнь, что все время приходилось чего-то ждать, с чем-то мириться, кому-то уступать… Так что терпеть она умела. И Исмаила научила. Всему, чему хотела!

Непоседливому мальчишке было очень трудно. Он пытался бороться с Настей, сопротивлялся получаемым знаниям изо всех своих сил. Но Настя была бы не Настя, если бы не нашла ключик к его горячему восточному сердцу. И она нашла. Ласково, но строго гнула свою линию, пытаясь сделать занятия увлекательными, интересными, даже веселыми иногда. Ясно дала понять, что поблажек не будет и Исмаилу лучше смириться и учиться, чем продолжать бесполезные попытки от занятий увильнуть.

Со временем Исмаил в Настю просто влюбился. Он смотрел на уроках ей в рот, не отрывая ни на секунду от нее восторженного, обожающего взгляда. И учиться начал почти наравне с другими детьми. Пока, правда, на тройки. Но это были твердые тройки. Это были выстраданные тройки. Такие же, как у всех остальных мальчишек! Если учесть, что Исмаил даже двух слов грамотно связать не мог, то эти тройки можно было считать настоящей победой!

А как он радовался четверкам и редким пятеркам, которые Настя, естественно, бесстыдным образом натягивала! Но надо же как-то стимулировать ребенка! Нельзя же одни тройки ему ставить! Вот и ставила Настя редкие «хорошо» и «отлично», а потом украдкой наблюдала, как загораются восторгом глаза Исмаила, когда он открывал тетрадь и видел перед собой большую, красную, с завитушкой на хвосте — настоящую пятерку!

Настя смотрела на Исмаила и думала о том, что было бы с ним, если бы она не взяла его в свой класс и не стала бы заниматься? Ничего хорошего, скорее всего… Заклевали бы его и зашпыняли, как ребята, так и преподаватели. Дети жестоки и смеются над слабостью. Гордый от природы Исмаил просто замкнулся бы от такого отношения или стал бы болезненно агрессивным, отстаивая свое право на существование. И вряд ли какой-нибудь другой учитель стал бы тратить свое личное время бесплатно, ради какого-то там черноглазого мальчишки. Это только несовременная и глупая альтруистка Настя на такие поступки способна…

Ну и что? Да, она такая… И рада этому! Зато теперь из Исмаила выйдет толк! Он научился работать, научился добиваться поставленной цели, понял, что он сильный и умный, а это дорогого стоит…

— Анастасия Сергеевна, а вы сегодня много зададите? — услышала очередной, преисполненный надеждой голосок Настя.

Рядом с ней стояло рыжее чудо — Светик. Так про себя называла эту смешную девчушку Настя.

Девочка подошла слишком близко и даже прижалась к ней плечом. Настя ощутила неловкость. Она вообще слишком болезненно реагировала, когда кто-то сокращал обычную между людьми дистанцию и вторгался в ее личное пространство. Говорят, что радиус этого самого пространства у всех разный. У кого-то полметра, у кого-то двадцать сантиметров, а у Насти этот радиус равнялся метру, а еще лучше двум. Она ненавидела, когда кто-то, доверительно наклонившись и обдавая дыханием, шептал ей на ухо, ненавидела, когда ее дружески приобнимали или брали за руку, демонстрируя теплые чувства. Настя сразу вся словно натягивалась, как струна на высоком аккорде, и чувствовала, что вот-вот не выдержит и, как эта самая струна, со звоном лопнет. Часто беседа с каким-нибудь эмоциональным человеком превращалась в наступление-отступление. Настя тихонечко делала шаг назад, увеличивая дистанцию, а непонятливый собеседник, наоборот, приближался и приближался, брызгая слюной от избытка чувств, припирая в конце концов Настю к стене или к столу.

Так вот, смешная Светка нарушала Настино личное пространство просто безбожно. Мало того, она норовила не только подойти поближе, но и прижаться, вцепиться в Настины руки и перебирать ее пальцы своими маленькими теплыми пальчиками или даже уткнуться лбом Насте в плечо и замереть так на мгновение. Странно, но Светка ее не раздражала. Да, Настя чувствовала себя неловко, напрягалась, но не злилась. Ей было жалко маленькую конопатую девчушку с двумя короткими косичками. Почему жалко? Настя и сама не знала. Просто жалко, и все!

Матери у Светки не было. Она росла с отцом — очень приличным и интеллигентным на вид мужчиной. И еще с дедом. Бабушки не было тоже. Настя помнила, что мама у Светы погибла, когда она только родилась, — это отец написал в анкете. Появилась ли в доме другая женщина, или девочка так и живет в мужском коллективе, Настя не знала. Саму Светку Настя боялась ранить своей бестактностью, поэтому ни о чем не спрашивала, а ее отца почему-то стеснялась. Он был такой же рыжий, как и его дочь, весь какой-то большой, широкоплечий, очень высокий, грузный, как богатырь в русских сказках. Для полного комплекта не хватало, чтобы под ним была лошадь с короткими толстыми ногами (другая его просто не выдержала бы) и дубина в руках. Вот смотрела на него Настя и каждый раз думала про эту дубину — такую, с шипами на круглом наконечнике. Не хватало дубины, и все тут!

А так в целом приличный был мужчина, немногословный, серьезный, вечно куда-то спешащий и чем-то озабоченный. Да и приходил он на собрания всего пару раз в году, не больше… Настя даже имя его не помнила. Только внешность. Очень уж запоминающаяся у него была внешность. И глаза очень хорошо помнила… Серые такие, холодные и задумчивые…

Строгая и уверенная в себе при общении с родителями, Настя в присутствии Светкиного отца как-то терялась и сбивалась с мысли. Поэтому она просто старалась в его сторону не смотреть и без лишней необходимости с ним не общаться.

Но теперь, глядя на прижавшуюся к ней Светку, Настя подумала, что побеседовать с ее отцом придется. Поведение девочки как минимум странно… Видимо, ей очень не хватает материнской ласки. Или ласки вообще? Вот она к Насте и тянется…

Ведь не зря же говорят о необходимости так называемого тактильного контакта. Очень нужная и важная вещь этот самый контакт для развития ребенка. Вроде не заметно ничего с виду, а если маленький человечек недополучает тепла прикосновений любящих его рук, то это плачевно сказывается на его психике. Тактильный голод ведет к развитию незаметных на первый взгляд, но очень серьезных комплексов. Например, таких, как у самой Насти. Ведь не случайно же она дикая, будто не обычная земная женщина, а сбежавшая из зоопарка озверевшая рысь. Только кто дотронется — сразу хочет рычать и кусаться…

О причинах своих проблем Настя прекрасно знала. Себе она диагнозы умела ставить точно и хладнокровно. Мать с отцом придерживались оригинальных методик в их с Ольгой воспитании. Главными принципами были дисциплина и строгость. Никаких телячьих нежностей! Режим — прежде всего! Причем Насте досталось гораздо больше, чем Ольге. Настя была старше, и на ее голову выпал самый рьяный энтузиазм родителей в «закаливании» детского характера. Настя помнила, как ее ставили в угол на десять часов и не реагировали на ее жалобный плач, и даже на стоны, переходящие в поскуливание, не реагировали…

Ноги подкашивались, голова кружилась, спина невозможно ныла, а мысли путались и растекались от усталости…

Настя теряла счет времени, и единственным и всепоглощающим желанием было — лечь на пол. Прямо тут — в углу. Упасть и растечься по ровной гладкой поверхности! Какое блаженство — расслабить наконец спину и просто вытянуть ноги…

Но родители не обращали на нее никакого внимания. Характер должен быть сильным! Бояться высоты — это стыдно!

Однажды Настю поставили в угол за тройку по физкультуре. Она не смогла исполнить что-то там на брусьях. Испугалась высоты. Вцепилась в тонкие деревяшки и не могла даже ногой пошевелить от ужаса. Голова была словно чужая — пустая и гулкая, руки и ноги стали ватными, скрючились, вцепившись в деревянные палки, и совершенно не желали слушаться. Настя даже слезла с этих брусьев с трудом… Что уж там о каких-то пируэтах говорить… Руки потом еще полчаса дрожали…

Еще Настя помнила, как взбесился отец, узнав о слабости своей дочери. Как поджались от гнева и превратились в тонкие полосочки его губы, как налились бешенством глаза. Он всегда жалел, что родилась девочка, то есть она, Настя, а не сорванец-мальчишка, который точно уж не стал бы ныть и канючить или глупо бояться высоты, как непутевая дочь…

Настя не помнила ни одного поцелуя, ни одного ласкового прикосновения, ее никогда не жалели и не гладили по голове, а на руки перестали брать, как только она сделала свои первые шаги. Вот и результат — Настя выросла дикой недотрогой, болезненно реагирующей на приближение к себе любого человеческого существа ближе чем на метр.

Доходило до абсурда. Когда весь школьный коллектив вместе с учениками старших классов отправился в поход, Насте пришлось спать в палатке вместе двумя молоденькими учительницами. От положения посередине Настя сразу решительно отказалась, надеясь прижаться к стенке палатки и, может быть, даже заснуть. Заснуть, конечно же, не удалось, а когда лежащая рядом девушка спросила: «Можно я положу на тебя ногу? Я привыкла класть ногу на мужа. Не засну иначе», у Насти наступила настоящая паника. Когда она представила себе, что придется несколько часов подряд — всю ночь — лежать с чьей-то ногой на себе, ее охватил такой ужас, что Настя даже сказать девушке ничего не смогла, так и застыла с раскрытым ртом. Хорошо, что другая соседка по палатке неожиданно сказала: «Клади на меня. Мне даже приятно будет», и захихикала. Настя резко выдохнула, оказалось, что она и дышать от страха перестала. Если бы соседка положила на нее свою ногу, то Настя не то что уснуть не смогла бы, она бы просто окоченела к утру и превратилась бы в деревянную куклу, которая не может пошевелить ни рукой, ни ногой.

Но уснуть все равно не удалось… Промаявшись всю ночь, Настя, едва начало светать, выползла из палатки и решила, что коллективный отдых — это не для нее и что больше ни за какие коврижки она в поход не пойдет, пусть хоть увольняют! Не пойдет, и все!

Неужели бедная Светка испытывает те же проблемы, что и она в детстве? Насте стало жалко девочку, и она погладила ее по рыжим волосам. Волосы были теплыми и жесткими, очень приятными на ощупь. Странно, но Настю это прикосновение совсем не напрягло. Надо поговорить с отцом Светика. Он на первый взгляд мужик вменяемый… Может, и поймет то, что девочка нуждается в большем количестве любви и тепла, чем получает…

Настя посмотрела на прижавшуюся к ней Светку и подумала, что пауза слишком затянулась. Аккуратно отстранив от себя девочку, она ответила:

— Как обычно задам, Свет. А что?

— Мы с папой на выходные уезжаем на дачу к его друзьям. А домашку когда же мне тогда делать? Сегодня я не успею, а в гостях мне неохота, — по-деловому объяснила Светка.

— Понятно, — сказала Настя и подумала, что, может, стоит сегодня порадовать Светку вместе с остальными ребятами и ничего не задать… Должен же быть у детей праздник? — Раз такие дела… Тогда я вам ничего не задам! — решительно сказала она.

Светка высоко подпрыгнула и, вся сияя от счастья, заорала:

— Насть-я Сергев-на сказала, что не задаст сегодня! Ура!

— А-аа!

— Ура!

— Класс!

Раздались со всех сторон радостные вопли. А Настя подумала, что для счастья, оказывается, иногда так мало надо…

…В конце дня Настя раздала проверенные вчера тетради и собрала у детей новую партию. Проверять сегодня предстояло работы за три дня, так что мысль о том, что нужно заполнить журнал, снова пришлось отбросить…

Неожиданно зазвонил мобильник. Он всегда звонил неожиданно для Насти. Потому что не звонил почти никогда. Только один человек звонил ей на этот телефон — Рома. А делал это он нечасто. Собственно, Рома и купил Насте этот аппарат и он же его оплачивал. Для того чтобы она всегда была доступна и Роме не пришлось бы ее разыскивать, если он вдруг захочет ее увидеть.

«Видимо, захотел», — подумала Настя и поднесла трубку к уху.

— Да.

— Привет, Настена! Как ты там?

— Нормально. Спасибо. А ты?

— Я лучше всех! Как всегда! Вот соскучился по тебе. Как насчет маленького свиданьица?

— Сегодня? — спросила Настя, подумав, а зачем она, собственно, спрашивает…

Ведь все равно она еще ни разу Ромке не отказала. Только он решал, когда и где им встречаться. А Настя только покорно соглашалась, ни на чем никогда не настаивая…

— А чего тянуть? Я за тобой заеду? У меня тут отгулы за прогулы образовались. Вечерок свободный. Так во сколько ты освободишься? — выдал ей Рома со свойственным ему энтузиазмом.

Настя подумала, что не особенно настроена сегодня на романтическое свидание, но вслух почему-то сказала:

— В четыре.

— О’кей! Заметано. Шлю тебе жаркий, как… — Ромка замешкался. — Как… Ну — просто жаркий поцелуй тебе шлю! Сойдет для сельской местности?

— Сойдет…

— Пока! До встречи.

— Пока…

И зачем ей все это надо? Зачем встречаться с мужчиной, если ты равнодушна к встрече?

У всех так или только у нее, потому что она — ненормальная женщина? Наверное, у других иначе, другие же нормальные. И не может же мир быть устроен так паршиво и глупо, что у всех все так же безнадежно, как и у нее, — подумала Настя и захлопнула журнал.

На выходе из школы ее поймала завуч Регина Максимовна. Противная тетка. Именно так называла ее про себя Настя. Что уж тут поделаешь, если Регина действительно была противной… Все чего-то ухмылялась, в глаза заглядывала, все пыталась раскрутить Настю на доверительную беседу, в душу лезла. И лезла так неаккуратно и грубо, что Насте казалось, будто Регина намазала свои руки какой-то липкой гадостью и теперь о Настю их старательно вытирает.

Сегодня Регина была особенно инициативна. Маленькие болотного цвета глазки хищно осмотрели Настю с головы до пят, оценили ее «самшитовский» костюмчик и завистливо заблестели.

— Настенька Сергеевна, как же ты шикарно выглядишь! А говоришь, что нет у тебя спонсора… Вон и бусики, и браслетик под цвет пуговок подобрала, модница ты наша. — Регина подошла неприлично близко и, схватив Настю за руку, принялась разглядывать браслет, который действительно был очень симпатичным и оригинальным.

Настя купила его вместе с бусами за сто рублей на лотке у метро. До зарплаты оставалось еще три дня, и сто рублей были последними. Если тратить их экономно, например купить килограмм картошки и пару булочек, то можно было бы сносно просуществовать. Но браслет и бусы так понравились Насте, что она решила: будет существовать несносно, но купит комплект непременно. В конце концов, можно и поголодать — говорят, что это даже полезно для здоровья… Вот если пить одну воду в течение недели, то из организма выходят все накопившиеся за долгие годы шлаки. Правда, голодать Настя все же не решилась, и шлаки из ее организма так и не вышли — после того как она, выпив с энтузиазмом два стакана воды вместо ужина, проснулась утром, Настя почувствовала, что если немедленно не позавтракает, то съест сегодня кого-нибудь из своих учеников, а этого допустить было никак нельзя. Поэтому пришлось питаться все три дня гречневой кашей — на завтрак, обед и ужин… После этой добровольной экзекуции Настя гречневую кашу разлюбила навсегда… Даже самовнушение о том, что нет ничего полезнее и дешевле, не помогло. Но все это было неважно — три дня прошли, каша забылась, а бусы с браслетом остались. Они действительно были настоящей находкой и смотрелись далеко не на сто рублей, заплаченные за них. Правда, всякий раз застегивая бусы на своей шее или перебирая звенья браслета, Настя видела перед собой тарелку с переваренной, слипшейся гречневой кашей и морщилась от отвращения.

От Регины пахло дешевыми духами и застарелым потом. Насте очень захотелось отступить от противной тетки хотя бы на шаг, но было неудобно — Регина продолжала держать ее за руку.

— Нет у меня спонсоров, Регина Максимовна. — Настя улыбнулась как можно более доброжелательно.

— Ладно, не скромничай. Видела я из окна своего кабинета, как за тобой один приезжал. На иномарке. Видный такой. Высокий, — Регина перестала разглядывать браслет и вопросительно и требовательно уставилась на Настю. Давай, мол, милая, колись!

Что за люди? Заняться им, что ли, нечем, кроме как отслеживать, кто за ней приехал? А Регина? Шла бы лучше домой суп варить, чем в окно пялиться… Дочка ее, Танька, в школьной столовой постоянно обедает — мама, видите ли, занята, некогда ей, деловой женщине, готовить. Вот заработает ребенок гастрит на школьных харчах, тогда поздно будет…

Подумать только! Роман приезжал всего лишь один раз — и знает уже вся школа! Как работает служба информации и оповещения общественности! Можно позавидовать…

А в том, что знает вся школа, можно было не сомневаться — если знает Регина, то знают все. Это вне всяких сомнений…

Настя представила, как коллектив будет смаковать подробности ее личной жизни… С удовольствием будет смаковать…

Сплетен она не любила. На нее и так косо смотрят. А как еще смотреть, если она не от мира сего? Настя необщительна и близких подруг в школе не имеет. На вечеринки и всякие там сабантуи никогда не остается. От доверительных бесед уклоняется, одевается хорошо, что для окружающих ее перезрелых и толстых теток — словно красная тряпка для быка. Настя это все прекрасно понимала и старалась быть незаметной, чтобы никого хотя бы не раздражать лишний раз.

Что тут сделаешь, если Настя такая?

Ну неинтересно ей оставаться после работы, чтобы пить дешевое вино из бумажного пакета, заедать его жирным тортом и «Докторской» колбасой, слушая при этом, как женский коллектив с пеной у рта обсуждает тех коллег, которые по каким-то причинам сегодня отсутствуют. А в следующий раз те, которые сегодня отсутствовали, будут обсуждать тех, кто не сможет прийти в следующий раз… Как правило, обсуждение сводилось к тому, что все дружно сходились во мнении, что отсутствующие живут неправильно, делают в жизни сплошные глупости, работать не умеют и вообще люди нехорошие.

Неинтересно это Насте! Неинтересно, и все!

А еще… Отсутствовала почти всегда Настя, поэтому ее и обсуждали чаще всего, наверное…

Дружбу заводить в их школе было не с кем. Коллектив был в основном пожилым, а редкие молодые девушки были совсем на Настю не похожими… Так уж получилось, что она не встретила ни одной родственной души. А болтать ни о чем было просто скучно… Вот и была Настя одиночкой и белой вороной, раздражающей окружающих своей индивидуальностью.

Коллеги Настину необщительность и замкнутость воспринимали как высокомерие и презрение к ним, якобы недостойным ее внимания, и платили ей за это взаимностью. А Настина скрытность и отчужденность только подогревала любопытство женщин, которые вели постоянное наблюдение за ее персоной и вдохновенно обменивались информацией, придумывая невероятные подробности. Настя об этом догадывалась, и то, что Ромка один-единственный раз приехал за ней к школе, скорее всего, обросло уже такими фантазиями сплетниц, что выглядело уже примерно так: за Настей каждый день приезжает на белом «Мерседесе» молодой шикарный брюнет (или толстый маленький блондин), дарит ей огромный букет роз и увозит в неведомую счастливую жизнь, куда Настиным коллегам дорога закрыта. Ну, как они после этого могут к ней относиться?

— Регина Максимовна, это мой знакомый был. Он по делу приезжал. Никакой он не спонсор, — попыталась спасти положение Настя.

— Ладно уж… Не скромничай. Разве можно без спонсора так выглядеть? — Регина многозначительно ее оглядела и потрогала пальцем пуговицу на пиджаке.

— Я этот костюм сама сшила, — решила сознаться Настя, выбирая меньшее из двух зол.

Пусть лучше знают, что она шьет, чем всякие небылицы про нее придумывают…

— Как сама? — Регина отпустила наконец Настину руку и отошла на пару шагов, придирчиво разглядывая ее юбку и пиджак.

Настя облегченно вздохнула. Как же хорошо, что Регина больше не торчит у нее под носом…

— Сама. Это простой фасон.

— Да ты что? Не верю! Это же фирма! Покажи этикетку. — Регина снова приблизилась и полезла Насте за шиворот.

— Да нет там этикетки никакой. — Настя вывернулась и сама отогнула воротник, демонстрируя Регине изнанку пиджака, чтобы только та от нее поскорее отстала. — Вот, видите, у меня здесь немного подкладку собрало. Сама я шила. Теперь убедились?

— Да… Настя, а ты, оказывается, рукодельница…

— Да ладно вам, Регина Максимовна. Мне просто денег не хватает, вот и приходится шить.

— Тот, кому денег не хватает, так одеваться не может, — безапелляционно отчеканила Регина и как-то странно посмотрела на Настю.

Насте стало очень неуютно под этим хищным взглядом. Регина словно собиралась ее съесть и думала, с какой бы части тела начать — с руки или с ноги, а может, ухо отгрызть…

Предчувствие оправдалось. Есть ее Регина не стала, но спросила:

— Настенька Сергеевна, а мне ты такой сошьешь?

Настя замерла. Что ответить Регине, она не знала. Шить кому-то не хотелось совершенно. Она и так от Ольгиных приставаний еле отбивается. А теперь еще и Регина… Почему люди думают, что это так легко — сшить вещь? И почему она должна шить кому-то?

— Регина Максимовна, я не знаю… У меня сейчас времени совсем нет…

— А чем ты занята-то? Ни семьи, ни детей. С любовником развлекаешься? — Глаза Регины зло заблестели.

«Я тебе устрою сладкую жизнь, милочка моя», — отчетливо прочитала в них Настя.

— Нет, что вы. Просто… Просто я сейчас с племянницей сижу. Ее из садика забирать некому. Я с работы сразу за ней иду.

— С племянницей? А с какой стати? Пусть няню нанимают.

Настя подумала, что это действительно было бы выходом из положения, но предложить такой вариант Ольге ни за что не решилась бы. Ее тут же упрекнули бы в отсутствии родственных чувств и обиделись бы насмерть… Да и приврала Настя немного — забирала она Машку далеко не каждый день, а только пару раз в неделю, когда Ольга куда-нибудь уезжала или просто хотела отдохнуть…

— Няня — это дорого. Моя сестра не может себе позволить такие траты. У нее рабочий день заканчивается поздно, а я рано прихожу, поэтому и… — Настя оправдывалась и ненавидела себя за это…

Почему бы просто не сказать: «Регина Максимовна, простите, но я шью только себе. Чтобы сшить хорошую вещь, нужно вдохновение. Я всегда представляю, как буду шикарно выглядеть в новом платье, и загораюсь энтузиазмом. Представлять вас в новом костюме мне не интересно. Поэтому ничего не получится. Простите. Вы сходите в ателье, там тоже умеют шить, как это ни удивительно».

Да… Шикарно было бы так сказать… И посмотреть потом на вытянувшуюся Регинину рожу… Только после этого можно сразу писать заявление об уходе, потому что Регина просто сживет Настю со свету после такого хамства.

Хотя в чем хамство? Почему Настя должна делать то, чего не хочет? Регина же ее не о хлебе насущном попросила. Вот если бы ей действительно была нужна помощь, Настя бы, конечно, не отказала, отдала бы последние деньги не задумываясь. Но шить? Почему она должна ей шить? Почему люди всегда думают, что если человек хорошо вяжет или шьет для себя, то он будет счастлив делать это для всех, кто попросит? Странные существа — люди… Эгоистичные.

— Настенька Сергеевна, может, ты все же найдешь время? Я же все-таки завуч, со мной дружить надо. — Регина топталась вокруг Насти, заглядывала снизу в ее глаза и ясно давала понять, что выбора у нее нет.

Настя смирилась. Работу в ближайшее время менять не хотелось. Придется шить Регине костюм. А потом она обязательно захочет чего-нибудь еще… Настя вздохнула. Сама виновата. Не надо было откровенничать. Пусть бы лучше все думали, что у нее спонсор богатый и все туалеты привозит ей исключительно из Италии… А ведь в школе есть еще и директриса… Ей что, тоже шить? Насте стало нехорошо. Лучше пока об этом не думать…

— Ладно. Вы пока ткань поищите, — обреченно сказала она. — На следующей неделе я принесу журнал, и мы с вами фасон выберем.

— Ой, спасибочки, Настенька Сергеевна, ты настоящий друг. Я добро помню, — обрадовалась Регина.

Еще бы ей не обрадоваться… Денег с нее за работу Настя, конечно, не возьмет. Регина предложит для очистки совести, а Настя из скромности откажется, ну а настаивать Регина точно не будет. Получится полная халява! Шикарный костюм за копейки! Праздник просто! Настя, представив все это, почувствовала себя бесплатной рабочей силой. Бессловесной тягловой лошадью. На нее надели ярмо, а она тащит себе, тащит… Может, обнаглеть и отказаться? Да еще и цену заломить! Тогда Регина точно ее больше ни о чем не попросит. Настя вздохнула и подумала, что на такое она просто не способна, и даже мечтать не стоит. Не хватит у нее смелости… Не тот она человек — не наглый… А жаль…

— Я пойду, Настенька. До завтра. — Регина засеменила по коридору, перебирая толстенькими ножками.

— До завтра, — пробормотала Настя и грустно посмотрела ей вслед.

И какой фасон для нее выбрать, чтобы хоть как-то скрыть свисающие бока, короткие кривые ноги и полное отсутствие талии? Или Регина думает, что все дело в костюме? Вот сошьет его Настя, и превратится каракатица в принцессу? Так ведь мы не в сказке живем, и она — не волшебница…

У самой Насти подобных проблем не было. Высокая и худая, когда-то в школе она комплексовала из-за своей внешности. На уроках физкультуры класса до восьмого Настя всегда стояла первой, и все поголовно мальчишки строились исключительно за ней. Правда, потом они дружно начали расти будто на дрожжах и за одно лето вымахали, обогнав ее сантиметров на двадцать. Но Настя оставалась все равно самой высокой, только теперь уже среди девчонок.

Одноклассники называли ее дылдой, и это было очень обидно. Настя носила туфли, на которых отсутствовал даже намек на каблук, и постоянно сутулилась. Сидела она только на последних партах, чтобы не маячить перед одноклассниками и не загораживать им обозрение своей длинной спиной.

Правда, теперь Настя поняла, что высокий рост — это ее достоинство, поняла, что гораздо лучше быть дылдой, чем коротконогой каракатицей с толстой попой, но комплексы все равно остались. Настя непроизвольно сутулилась, стараясь казаться меньше…

И вообще она себя недооценивала. С ее фигурой модели и симпатичным, в общем-то, лицом можно было бы преподносить себя королевой, но у Насти как-то не получалось… Ей казалось, что ее карие глаза излишне раскосые, такие, будто она кошка какая-нибудь, а свой совсем чуть-чуть курносый нос просто ненавидела. Стыдно вспомнить, но лет в двенадцать Настя на ночь приклеивала оттопыривавшийся кончик синей изолентой в надежде на то, что нос постепенно выпрямится и станет прямым и острым, как у Кристины Орбакайте…

Нос так и не выпрямился почему-то…

Так уж получилось, что Настя не умела себя преподнести как следует. Она с восхищением наблюдала, как какая-нибудь невзрачная толстушка, нацепив модные джинсы и безобразно накрасив глаза, ощущает себя счастливой и неотразимой. И что интересно, окружающие тоже словно не замечали ее недостатков, и мальчишки вокруг девицы крутились…

А вот у Насти так не получалось никогда. Вроде и выглядит нормально, но кажется ей, что все смотрят на ее курносый нос или думают о том, что она дылда. Разве может она кому-то понравиться? Настя и не нравилась. По крайней мере, ни один мальчик в школе не попытался за ней ухаживать…

Правда, один кавалер все-таки был. Только далеко не мальчик. Владимиру было лет тридцать пять, когда он подсел к Насте в библиотеке, где она готовила реферат про Древний Рим.

Умный и начитанный, он в тот же день навешал ей столько лапши на уши, что бедная школьница и десятью вилками не смогла бы ее снять, даже если бы захотела. А беда была в том, что Настя не особенно и хотела снимать эту лапшу…

Как высохшая без дождей и иссушенная жестоким солнцем почва впитывает в себя долгожданную влагу, так и Настя таяла и млела от внимания этого интересного и такого интеллигентного, утонченного мужчины. Владимир настолько отличался от робких, неотесанных и грубых одноклассников, что Настя в первый же день безнадежно влюбилась.

Да и как было не влюбиться, если пора любви настала, а влюбиться не в кого? Не в соседа же по парте — Женьку, который постоянно в ухе ковыряется и зубы не чистит? Ладно, что про Женьку говорить, даже местные красавчики — любимцы всех девчонок — Настю не интересовали. Скучные они какие-то были, и разговоры у них скучные… Да они даже «Войну и мир» прочитать не смогли. Краткий пересказ выучили, и все. О чем с ними говорить-то?

А тут Владимир! Он знал столько интересного! Прочитал, наверное, все на свете книги. О каком бы авторе Настя ни заводила разговор, Владимир всегда был в курсе, всегда мог поддержать беседу и высказать оригинальное, неординарное, всегда очень неожиданное для Насти мнение…

И как тут, скажите, было не влюбиться?

Владимир попросил Настю сохранять их дружбу в тайне. А глупая и наивная Настя просто кивнула головой, даже не подумав о причинах такой странной просьбы.

Умные разговоры и одухотворенные беседы продолжались пару месяцев. Владимир вел себя так галантно, вежливо и внимательно, что Настя ощущала себя просто принцессой. А вокруг была не жизнь, а сказка. Она сидела на уроках, думала только о Владимире и смотрела на часы — примерно каждые пять минут. Через три часа она его увидит! Больше ей ничего не нужно… Через два часа… Как бы пережить эти бесконечные два часа… И так было каждый день…

Когда Владимир как бы случайно взял ее за руку, продолжая вещать что-то поразительно умное, Настя напряглась, но руки не отняла. Наверное, Владимир просто увлекся и не замечает, что делает…

Как выяснилось позже — прекрасно замечал. Он начал как бы невзначай касаться Настиных плеч, прижиматься коленом к ее ноге, даже грудь несколько раз задел, энергично жестикулируя руками при обсуждении какой-то очередной высокодуховной темы…

Как реагировать — Настя не знала. Прикосновения были ей неприятны. Она всегда избегала тесного контакта с кем-либо вообще благодаря своим ненормальным родителям, а тут такое… Настя понимала, конечно, что взаимоотношения между мужчиной и женщиной должны неизбежно закончиться определенным образом, но ей как-то не приходило в голову, что это касается и их с Владимиром таких возвышенных и таких романтичных, неземных отношений. Ей казалось, что их любовь всегда будет платонической, и о чем-либо другом она даже не думала. Вернее, очень старалась не думать, потому что думать было неприятно.

Настя старательно находила оправдания для прикосновений Владимира. Может, он не замечает их? Может, у него просто такая манера разговаривать, есть же люди, которые любят крутить пуговицу собеседника… Может, в его прикосновениях нет ничего сексуального, а только дружеское внимание, он же не может знать о Настиных отклонениях…

Настя несколько раз была у Владимира дома и чувствовала себя там спокойно и безопасно. Он действительно был очень приятным собеседником и галантным мужчиной. Владимир умело, как знатный паук, плел паутину из красивых фраз и романтических рассуждений, смачивая и закрепляя ее комплиментами и грустными одухотворенными взглядами. Паутина получалась прочная и совершенно незаметная. Поэтому Настя, как наивная муха, сама в нее забралась и покорно уселась. Она просто получала удовольствие от общения, стараясь ни о чем плохом не думать. Правда, все время знакомства с Владимиром Настю не покидало какое-то смутное беспокойство. Настя старательно прогоняла от себя тревожные мысли, тем более что явных поводов для того, чтобы волноваться, не было. Владимир был на высоте: дарил цветы, водил в кафе и рестораны, готовил для Насти просто невероятные блюда и кормил чуть ли не с ложечки, развлекал жутко смешными анекдотами и байками и говорил, говорил, говорил… Говорил на самые разнообразные темы, всегда интересные для Насти, испытывающей постоянный голод общения.

Когда он расстегнул ширинку, Настя просто впала в кому. Она ничего не могла ни сказать, ни тем более сделать… Владимир смотрел на нее почему-то жалобно и умоляюще.

— Девочка моя, у тебя такие сисечки, — Владимир сжал ее грудь.

Насте стало плохо. Реально плохо. К горлу подступила тошнота, все тело свело судорогой, перед глазами все поплыло — она уже не видела наклонившегося над ней Владимира, видела только мутное темное пятно…

Этого не может быть! Все это дурной сон. Владимир не может делать с ней все это. Делать все эти гадкие вещи…

Настя превратилась в безвольное деревянное полено — неси и клади куда хочешь, хочешь — поруби на дрова, а хочешь — сколоти лавочку…

Она попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только свистящий шепот. Попыталась оттолкнуть Владимира, но руки были такими слабыми, что совсем не слушались ее…

Губы Владимира были мокрыми и склизкими. Он целовал ее, пытаясь быть нежным. Наверное, старался доставить Насте удовольствие…

Только как же все это было отвратительно…

— Дай в шейку поцелую. Какая у нас шейка нежная…

Владимир шарил руками по телу Насти, а она чувствовала себя сидящей в грязном, протухшем болоте и словно по ней ползали мерзкие склизкие жабы, пиявки и червяки…

— Давай трусики снимем. Зачем нам трусики? — шептал Владимир, облизывая Настин живот.

Настя как-то отстраненно подумала, что это, наверное, просто сон. Такого с ней происходить никак не может. Надо просто проснуться. Главное — побыстрее проснуться, чтобы невероятный и мерзкий сон кончился.

Сон не кончился. Голый Владимир как-то сразу растерял всю свою интеллигентность… И галантность тоже растерял. Он был жалок и противен. А то, что Настя увидела у него между ног, было так отвратительно, что от ужаса, наверное, к Насте вернулись силы, и она, вскочив с дивана, побежала к двери. Так и побежала — почти голая. Это было совсем неважно, голая она или одетая — главное, чтобы все это скорее закончилось. Настя больше не могла. Не могла она больше!

Владимир растерялся. Он не ожидал от покорной Насти такой прыти. А может, даже думал, что ей все это нравится, раз она не сопротивляется. Еще бы, он же шикарный мужчина, как он может ей не нравиться? Такая подготовительная работа была проведена…

— Ты куда, кисонька моя?

Владимир побежал за Настей и догнал ее уже у входной двери. Настя не могла открыть замок. Руки дрожали, а противный замок никак не желал открываться.

— Ты куда, девочка моя сладкая?

Владимир обхватил Настю, обняв сзади руками за грудь, и оттащил от двери.

— Ты же тоже меня хочешь. Вот мы сейчас посмотрим… — Он сел на корточки перед Настей. — Раздвинь ножки, рыбка моя. Тебе будет хорошо, вот увидишь…

Настя хотела что-то сказать, но у нее опять не получилось. Стены и потолок закружились и поменялись местами, реальность завертелась вокруг Насти, ускоряясь и затаскивая ее в черную вращающуюся воронку… Потом наступил провал… Дальше она ничего не помнила. Просто потеряла сознание… Организм решил, что того, что произойдет дальше, Настиной психике просто не выдержать, и отключил ее мозг…

Настя очнулась на диване в гостиной Владимира. Она с трудом въезжала в ситуацию. Сначала Настя решила, что уснула и все было просто ужасным бредовым видением. Потом вдруг Настя почувствовала — она голая! Под одеялом, но — голая! То есть совсем голая! Настя вскочила и, прижимая к себе подушку, как малыши прижимают плюшевого мишку, посмотрела по сторонам. Ее одежда была разбросана по всей квартире. Особенно бесстыдно выглядели вывернутые наизнанку трусы, висящие на спинке стула.

Комната снова начала вращаться. Настя схватилась за край стола, чтобы не свалиться прямо на пол. Неужели все — правда? Не гадкий сон, а реальность? Ее, Настина реальность? Часть ее жизни? Уже прошедшая часть? И изменить ничего нельзя. И ей придется со всем этим существовать дальше? Как? Как это возможно?

Она почувствовала что-то теплое на своей ноге и, опустив голову, с ужасом увидела кровь.

В комнату вошел Владимир. Он был в махровом халате, надетом на голое тело, и весь светился радостью.

— Проснулась, зайка моя? Иди ко мне…

Настя отлетела в угол комнаты с такой скоростью, что Владимир, опешив, так и замер на месте — как памятник — с протянутыми к ней руками.

— Ты что, девочка моя сладкая… Испугалась?

— Не подходи ко мне, — неожиданно твердо и спокойно сказала Настя.

— Ты что? Обиделась на что-то?

Владимир удивленно на нее смотрел. Может, он действительно беспокоился?

Может, правда, ничего не понял, не почувствовал, ЧТО он сделал с Настей? Думал, что ей ЭТО нравится?

Выяснять не было никакого смысла. Настя хотела только одного: уйти поскорее и помыться. Обязательно помыться. Долго стоять под душем и смывать с себя все эти липкие поцелуи и следы жадных его рук. А еще нужно, чтобы Владимир больше к ней не приближался. Ни в коем случае! Никогда! Этого она не перенесет…

Настя бродила по комнате, собирала свою одежду и кое-как натягивала ее на себя. Она вдруг совершенно ясно поняла, что никакая не любовь была у нее с Владимиром. Он просто хотел молоденькую свеженькую девочку и охмурял ее в меру своих способностей. Надо заметить, очень успешно охмурял, и способности у него в этом оказались немалые… А Настя… Настя жадно потянулась к нормальному, понимающему ее мужчине, потому что общаться со своим отцом не могла. Вот она и нашла замену — Владимира. Он был так нежен, так внимателен, так понимал ее, так, как это должен был делать настоящий, а не такой, как у Насти, отец. Только отцы не спят со своими дочерьми, а Владимир… Владимир — спал.

— Настенька, я тебя обидел? — спросил он, растерянно наблюдая за ее действиями.

— Ты помолчи, пожалуйста. Я сейчас уйду, — спокойно сказала Настя и, взяв свою сумку, медленно побрела к двери.

Владимир поплелся за ней. Халат при ходьбе раздвигался, и из-под него выглядывали белые, волосатые ноги. Почему-то именно эти ноги Настя запомнила лучше всего. Все остальное было нечетко и спутанно, а ноги словно сфотографировались ее взглядом и исправно возникали в памяти при одной только беглой мысли о Владимире.

— Настенька, я же ухаживал за тобой… Ты думаешь, я — железный? Ты молодая, красивая, свеженькая такая… Как я мог устоять?

— Открой, — перебила его Настя.

— Настенька, я же старался, чтобы тебе понравилось. Настенька, я предохранялся, так что ты не беспокойся, — сбивчиво бормотал Владимир, то протягивая к ней свои руки, то испуганно отдергивая их обратно.

Он явно был растерян и не ожидал такого отпора от Насти. Он что, думал, она на шею ему кинется?

И что она только в нем нашла? Настя смотрела на полуголого мужика в засаленном халате и думала, как же она теперь будет жить… Как после такого жить?..

— Настенька, ты придешь еще? Девочка моя…

— Открой дверь, — из последних сил попросила Настя, облокотившись на стену.

Стоять было трудно. Ее пошатывало, будто пьяную, и сил не было никаких… Как она до дома дойдет? Упадет где-нибудь и будет валяться, как выброшенная старая кукла с оторванной ногой…

Владимир повернул ключ, но продолжал стоять на пути. Чтобы выйти, Насте нужно было оттолкнуть его, но прикасаться к Владимиру было противно. Не могла она к нему прикоснуться, и все!

— Отойди, пожалуйста.

— Настенька. — Владимир снова протянул к ней руку.

Настя отпрыгнула назад и закрылась от него сумкой.

— Не трогай меня! Никогда! Не прикасайся ко мне! — Настя визжала, как ненормальная: — Отойди! Не трогай меня! Не трогай! Не трогай!

— Тихо! Ты что? Соседи услышат! Тихо! — пытался успокоить ее перепуганный до смерти Владимир.

— Отойди! Не тро-гай меня! — орала Настя, выплескивая всю досаду, все отвращение и обиду, которые в ней накопились.

Как несколько минут назад она не могла даже слова вымолвить, так теперь Настя не могла замолчать. Крики извергались из нее сами по себе. Настя уже ни о чем не думала. Просто кричала, и ей становилось чуть-чуть легче…

— Тише, прошу тебя, — прошептал Владимир и распахнул перед Настей дверь, опасливо высунул голову и посмотрел по сторонам.

Никого не было… От этого Владимиру явно полегчало…

Настя выскочила на площадку и побежала вниз по лестнице. Так и не остановилась до самого дома.

Если чувства между мужчиной и женщиной по закону жестокой и циничной природы, заботящейся только о продолжении рода, должны заканчиваться тем, что сегодня с Настей произошло, то больше никакой любви в ее жизни никогда не будет…

Так она решила, шлепая по лужам и не обращая внимания на то, что в туфлях противно хлюпала вода.

Насте повезло, что в квартире в тот момент, когда она запыхавшаяся, с ненормальными, совершенно дикими глазами влетела в дом, никого не было. Если бы отец узнал о том, что натворила его дочь, даже представить трудно, что бы он с ней сделал…

Одним из постулатов Настиных родителей, которыми они нещадно изводили своих бедных дочерей, а особенно более покорную Настю, был советский лозунг: «Секса нет». То есть люди, по их понятиям, должны были спать друг с другом только с целью рождения детей. И если девушка до свадьбы соглашалась на интимные отношения с парнем, то иначе как шлюхой назвать ее было нельзя.

Правда, был один интересный момент, который заставил Настю усомниться в искренности своих родителей. Они давно уже спали в разных комнатах, и секса у них действительно не было. Детей же они уже родили, какой может быть секс? Все вроде бы замечательно. Наглядный и очень положительный пример налицо. Если бы не одно «но»…

А заключалось оно в том, что Настин отец изменял ее матери. Значит, секса у него не было только с ней, а с толстой грудастой соседкой Ленкой — был?

Настя застукала их, неожиданно вернувшись из школы раньше обычного. Голова разболелась от начинающегося гриппа, и она отпросилась с двух последних уроков. То, что она увидела в их гостиной, произвело на Настю такое убийственное впечатление, что она встала на пороге, как вкопанная, и молча смотрела на натягивающую лифчик Ленку и на судорожно засовывающего ноги в штаны отца. Большая Ленкина грудь никак не хотела влезать в бюстгальтер, если это сатиновое изделие пятого размера можно так назвать, и все вываливалась и вываливалась… А отец так торопился, что запутался в своих штанах и свалился на пол.

Отвернуться Насте даже в голову не пришло. В ее голове в тот момент вообще было пусто — как в трехлитровой стеклянной банке. Она просто стояла и смотрела.

Отец опомнился первым.

— Чего вылупилась? Брысь отсюдова! Б…ь подзаборная!

Интересно, почему именно Настю назвали этим словом? Она-то при чем?

Настя аккуратно, боком прошла мимо толстой Ленки и шмыгнула в свою комнату.

Потом, когда хлопнула дверь за ушедшей соседкой, в комнату вошел отец и, с ненавистью глядя на дочь, процедил сквозь зубы:

— Скажешь кому — урою.

Настя молча кивнула. Она не сомневалась — уроет. Даже ни секунды не сомневалась…

Сомневаться она стала в другом… Раньше Настя думала, что все, что говорят им с сестрой родители, — правда и что сами они живут по тем же принципам, по которым заставляют жить своих детей. Теперь все изменилось. Оказалось, что все — ложь! Ложь и лицемерие!

После того как Настя это поняла, стало намного легче. Раньше, когда отец пилил ее, упрекая в расхлябанности и лени, она страдала и корила себя за нерадивость, думая, что действительно не оправдывает надежды родителей. Теперь же любые слова отца можно было совершенно спокойно игнорировать.

Видимость послушания Настя все же поддерживала. Зачем ей открытый конфликт? Да и боялась она отца… В гневе он был способен на многое… Но после того случая авторитет его был низвергнут со своего пьедестала и восстановлению уже не подлежал. После смены ценностей, которая произошла благодаря случайно увиденному свиданию, Настя просто молча слушала нудные причитания, не обращая на них никакого внимания, а если отец надоедал слишком уж сильно, то она поднимала на него свои удивленные наивные глаза и смотрела не отрываясь. «Как можно нести такой бред? И это говоришь мне ты?» Эти вопросы можно было без труда прочитать в Настиных глазах. Отец начинал под ее взглядом почему-то сбиваться и тушеваться, комкал фразы, путался в аргументах и обвинениях и так и не заканчивал начатые предложения… Потом он совсем замолкал и, бросив на дочь полный ненависти взгляд, исчезал за дверью.

Как же права народная мудрость, утверждающая, что нет худа без добра! Если бы Настя не увидела пошлую сцену отцовской измены, то она по-прежнему боялась бы его. А теперь Настя обрела хоть какую-то, хоть относительную свободу.

Но того, что сделал с Настей Владимир, отец не простил бы ей все равно. Хорошо, что никого не было дома, когда она вернулась…

Настя посмотрела на часы. Без пятнадцати четыре. Скоро приедет Роман. Это было ошибкой, не нужно было соглашаться, чтобы он подъехал к школе. Теперь кто-нибудь обязательно заметит, как Настя будет садиться в его автомобиль, и сплетни поползут по коллективу с новой силой.

Настя выглянула в окно. Машины еще не было. Выходить и ждать на улице тоже не хотелось — обязательно кто-нибудь прицепится и начнет выведывать, кого это Настя ждет…

Лучше она будет смотреть в окно и, как только Роман подъедет, быстренько выбежит и сядет в машину. Может, никто и не заметит… Хотелось в это верить…

И почему Настя всего боится? Ну какая, в конце концов, разница, что думают и говорят о ней в школе? Ей-то что? Но сколько бы Настя себе ни объясняла все это, она все равно боялась пересудов и не хотела привлекать внимания к своей персоне.

Без трех минут четыре машина Романа была у школы. Настя схватила сумку и выбежала на улицу. Ей повезло — она никого не встретила. Правда, охранник с интересом проводил ее взглядом и даже, встав со своего места, постоял в дверях, пока Настя шла к машине. Уйти незаметно все же не удалось. Охранник Серега характер имел поистине бабский. Скучая без дела на своем месте, он пользовался любой возможностью поболтать с учителями. Так что сегодняшнее Настино свидание станет достоянием всей школы и, скорее всего, уже к завтрашнему дню обрастет невероятными подробностями…

«И что пялится? Тоже мне мужик! Книжки бы лучше читал…» — с досадой подумала Настя, чувствуя спиной любопытный Серегин взгляд.

Книжек Серега не читал никогда. И как он на такой работе от безделья еще с ума не сошел? Настя бы сошла точно… А если бы судьба сложилась так, что она вынуждена была бы сидеть вот так на одном месте и ничего не делать, то Настя, уж без всяких сомнений, нашла бы, чем заняться. Можно вязать, например. Это же сколько удастся связать за восемь часов?! Да целую половину кофточки! Или читать… Или кроссворды разгадывать… Можно выучить иностранный язык, в конце концов! А просто так сидеть, когда жизнь медленно, но верно, по капельке, безвозвратно и бессмысленно уходит — это ужасно! Надо хоть что-то делать.

…После случая с Владимиром Настя думала, что мужчин больше никогда уже не будет в ее жизни. Не будет — и ладно! Больно надо…

Если даже самым умным из мужчин нужно только одно и дружба с ними обязательно заканчивается сексом, то мужчины Насте не нужны. Обойдется как-нибудь. Живут же старые девы на свете. И ничего — сносно себя чувствуют. Тем более что Настя будет не настоящей старой девой — все-таки у нее есть сексуальный опыт благодаря Владимиру… Хотя лучше бы его не было…

Именно таким образом размышляла Настя до встречи с Романом. Она уже смирилась со своим предполагаемым одиночеством и никаких подарков от судьбы не ждала…

Роман возник в Настиной жизни случайно, и очень сумбурно как-то возник.

Настя бродила между полками в магазине, удерживая в руках пакет с картошкой, несколько морковок в сеточке, батон хлеба и пачку масла. Тележки в связи с большим количеством народа были нарасхват, и Настя решила, что донесет покупки в руках. Ей же не на месяц закупки совершать, как некоторым. Настя взглянула на представительного мужчину, катившего свою добычу к кассе. Свертки, коробочки, баночки и пакеты с фруктами с трудом помещались в огромной тележке, того и гляди что-нибудь вывалится…

Настя подумала, что могла бы питаться всем этим полгода, наверное. А мужик наверняка завтра или послезавтра будет дефилировать по этому же залу с точно такой же переполненной тележкой…

Она стояла напротив прилавка со сладостями и напряженно высчитывала, хватит ли ей денег еще и на сушки с маком и на двести граммов трюфелей. Или только на сушки хватит? Настя сбивалась и несколько раз начинала свой подсчет заново. Позориться и возвращать что-нибудь на кассе ей не хотелось. Ошибиться было категорически нельзя… Так… Пятьдесят три рубля — картошка. Плюс — девятнадцать за морковь. Всего — семьдесят два…

Неожиданно что-то толкнуло ее под колени. Ноги подогнулись. Настя инстинктивно вцепилась в прилавок, чтобы удержать равновесие и не рухнуть на пол. Из-за этого все, что было у нее в руках, высыпалось и разлетелось по всему магазину. Настя растерянно огляделась по сторонам. Положение было страшно неловким. Все вокруг смотрели на нее. Вон тетка в полосатой куртке даже остановилась, прервала свое торжественное шествие между полками и с интересом за Настей наблюдает… Цирк бесплатный, что ли? Ползать при всех по полу и собирать свою картошку очень не хотелось… Да и во что ее собирать? Пакет порвался и валялся жалкими обрывками у Настиных ног…

Может, просто уйти?

Нет, уйти она не сможет. Не такая она, чтобы уйти. Будет ползать и собирать свой будущий скудный ужин на глазах у любующихся ее глупым положением покупателей. Ну и ладно… Переживет… Не съест же ее никто, в самом деле…

Настя села на корточки и подняла сетку с морковкой. Оглянулась по сторонам в поисках нового пакета для картошки и увидела, что какой-то мужчина уже собрал почти все ее покупки и покидал в свою тележку.

— Простите, — неуверенно сказала Настя, глядя на свою пачку масла, лежащую на упаковке оранжево-розовой замороженной форели.

Взять свои продукты, что ли? Настя совсем растерялась и не знала, что делать дальше.

— Это вы простите. Я — козел просто! Сшиб вас с ног! Простите, милая дама, и позвольте искупить свою вину. Давайте я оплачу ваши покупки? — Мужчина говорил очень быстро, уверенно и громко, не давая ей даже опомниться.

Настя испуганно посмотрела по сторонам. Конечно же, народ продолжал наблюдать за развитием событий. Вон и тетка в полосатой куртке таращится. Даже вид не потрудилась сделать, что выбирает, например, сухарики или баранки. Стоит и пялится! Кто ее, интересно, воспитывал?

— Нет, что вы… Это излишне. Спасибо, что помогли собрать. — Настя потянулась за маслом, но мужчина слегка откатил свою тележку, и масло взять не удалось.

Настя вопросительно на него взглянула.

Высокий, немного коренастый, волосы светлые, чуть вьющиеся. Обычный мужик…

Именно мужик, а не мужчина, несмотря на достаточно дорогую и слегка претенциозную одежду. Чем-то исконно русским и домашним так и веяло от Настиного случайного знакомого. Его невозможно было представить вдохновенно слушающим классическую музыку или поедающим устриц в изысканном ресторане. А вот с кастрюлей наваристого борща и большой ложкой в крепких толстых руках, — причем борщ мужик будет хлебать этой самой ложкой прямо из кастрюли, и никак иначе, — вот таким его представить было можно.

— Как — излишне? Да я вас чуть насмерть не убил! Надо компенсировать! Я что — лох какой-нибудь? Я что, даме ущерб не возмещу? Вы меня обижаете! — Мужик говорил очень быстро, Настя не успевала даже рта открыть, чтобы хоть что-нибудь возразить.

— Извините, но… — попыталась она прервать его.

— Никаких «но»! — сказал словно отрезал мужчина и посмотрел в тележку. — Что тут у нас? Да вы же еще ничего не купили! Давайте быстрее, складывайте, что вы там хотели еще брать?

Настя растерялась и промолчала. Он был напористый. Может, просто уйти и пусть останется у него Настино масло и многострадальная картошка? Она себе все новое возьмет. Но Настя посмотрела на горящего благородным энтузиазмом мужика и поняла, что просто уйти не сможет — некрасиво это как-то… А что же тогда делать?

Ладно, она возьмет еще баранки. Чтобы точно не опозориться у кассы. Потому что времени высчитывать, хватит ли ей денег на трюфели, уже не было. И заплатит за свои покупки сама.

Чего бы ей это ни стоило!

Настя схватила с полки пакет баранок и положила в тележку.

— Все, — сказала она.

— Как — все? Вы что, так мало едите?

— Да, я мало ем, — сухо сказала Настя.

А что еще она могла сказать?

— Тогда… Тогда… — Мужик поглядел по сторонам. — Тогда я куплю вот этот торт и подарю его вам.

Настя опять не успела ничего ответить. Очень уж шустрый и юркий был ее благодетель. Он стоял у прилавка с кондитерскими изделиями и энергично тыкал пальцем в огромный многоярусный торт. Настя подошла поближе и посмотрела на ценник. Произведение неизвестного кулинарного художника стоило две тысячи рублей. Настя обомлела. Мужчина невозмутимо попросил продавщицу завязать веревочки понадежнее. Волновался, что развяжутся, наверное. Настя бы тоже разволновалась. На такую сумму она питается две недели, а иногда и больше, если не выдержит и выйдет из бюджета, прикупив какое-нибудь украшение или отрез понравившейся ткани.

Она оглянулась и подумала, что у нее еще есть шанс сбежать. Она сделала шаг назад и собралась рвануть от благодетеля прочь, но он неожиданно оглянулся и посмотрел ей прямо в глаза.

— Вы что, торты не любите? — спросил он, удерживая Настю взглядом, как удав удерживает аппетитную макаку, которой собрался пообедать или поужинать…

Не могла же она уйти, вот так прямо повернувшись к нему спиной! Вот если бы она успела по-тихому скрыться… Тогда другое дело… Но… Не успела…

— Нет, — честно ответила Настя. — Не люблю.

— Развяжите, — бросил мужик продавщице, даже не повернувшись к ней лицом. — А что вы любите? — Он оставил упакованный торт на прилавке и, не соизволив хотя бы извиниться перед продавщицей, двинулся к Насте.

— Конфеты, — растерянно сказала Настя.

— Пойдем к конфетам. — Он потащил ее к другому прилавку, цепко схватив за рукав.

— Что вы делаете? Отпустите… Не надо ничего, — блеяла Настя, вырывая руку. — Отдайте мою картошку, и я пойду. Мне ничего не надо…

Но мужчина был неумолим и тверд в своем решении. Он набрал почти всех конфет, какие были в магазине, и повел Настю к кассам.

Гордо оплатить свои покупки она уже не могла. Таких денег у нее просто не было. Поэтому пришлось молча стоять и делать вид, что ничего сверхъестественного не происходит. Подумаешь, незнакомый мужчина платит за нее в магазине тысячу восемьсот рублей! Ерунда какая!

А еще Настя вдруг подумала, что после такого широкого жеста он наверняка почувствует себя хозяином положения и привяжется к ней намертво. И как, скажите, пожалуйста, она от него отбиваться будет?

Повел себя незнакомец очень интересно. Не так, как Настя ожидала. Он докатил тележку с их общими покупками до машины — Настя покорно, как коза на веревочке, семенила за ним и продолжала что-то там бубнить про конфеты, которые он должен оставить себе и съесть их непременно.

Настины причитания он не слушал. Потом покидал все в свой багажник и решительно его захлопнул.

Настя проводила покупки взглядом и медленно пошла обратно к магазину.

— Куда? — Мужик схватил ее в охапку и затолкал в машину.

«Вот так девушки и пропадают…» — подумала Настя, беспомощно глядя в окно.

— Вы где живете? — спросил, прервав ее прощание с жизнью, мужчина.

— А вам зачем?

— В гости пойду.

— Что, простите? — опешила Настя.

— Шутка, — заржал мужик, именно заржал, смехом его гогот трудно было бы назвать. — Довезу тебя, горемычная, до дома.

Мужчина как-то сразу уловил всю Настину суть — она была именно горемычная, и никакая другая. «Верное слово, — подумала Настя, — горемычная и есть…»

— Спасибо, не стоит. Вы лучше отдайте мне картошку, и я сама дойду.

— Ты что, ненормальная? Я тебя довезу, и точка.

Настя не стала отвечать, что да — ненормальная. Решила промолчать. Пусть везет, раз ему так хочется.

— Меня Романом зовут, — сообщил ей мужчина на перекрестке.

Настя подумала пару секунд и решила, что тоже должна представиться, иначе как-то невежливо получится.

— Очень приятно. Настя.

— Вот и познакомились. Ты что вечером делаешь? — поинтересовался мужик.

— А зачем вы спрашиваете? — обалдела Настя.

К ней никто так нагло не подбивал клинья, и не нагло — не подбивал тоже, поэтому она растерялась.

— Пытаюсь свидание тебе назначить, — невозмутимо сообщил Роман.

— Зачем?

— Понравилась очень. Ты какая-то особенная, не от мира сего. — Роман задумчиво на Настю посмотрел, помолчал и выдал: — Романтическая вся какая-то, загадочная.

«Романтическая все же лучше, чем горемычная», — подумала Настя.

— Знаете, спасибо, конечно, но это излишне.

— В каком смысле излишне? Ты замужем, что ли?

— Нет.

— Я так и думал, что нет. По тебе видно.

Ну и впечатление о ней складывается у окружающих — горемычная, романтическая идиотка, одного взгляда на которую достаточно, чтобы сразу понять, что она еще и не замужем…

Машина подъехала к Настиному дому.

— Простите, но я не смогу… — Она попыталась открыть дверь, чтобы уйти наконец и поставить точку в этой нелепой ситуации.

— Отказ не принимается, — сказал мужик, доставая Настины покупки. — Подъеду сюда завтра в шесть вечера.

— Простите, но я не смогу, — как можно тверже сказала Настя.

— Завтра не сможешь, что ли?

— Нет, вообще… Вообще не смогу.

— Буду ждать, — небрежно бросил Роман и быстро захлопнул дверь, не дав Насте никакого шанса ответить.

Она, конечно же, решила не ходить ни на какое свидание. А зачем, если нормальные отношения с мужчиной для нее просто невозможны? Да и не затронул Роман ее души нисколечко. Ей всегда были интересны начитанные, интеллигентные и непростые мужчины. Такие, как Владимир… Нет, Владимира лучше все-таки не вспоминать…

А Роман… Он слишком незамысловат для Насти. О чем с ним разговаривать? Видно же, что ничего, кроме телепрограммы, он сроду не читал…

И она, конечно же, начала собираться часа за три до назначенного времени, старательно находя для самой себя оправдания. Мало ли, вдруг все же придется выйти и сказать Роману, что они не будут встречаться. Кто его знает, вдруг он встанет под ее окнами и начнет орать до тех пор, пока она не спустится? Нужно быть готовой ко всему и выглядеть прилично.

Наверное, именно поэтому Настя надела новые колготки, новую, сшитую только неделю назад и еще ни разу не надеванную блузку, достала черный кружевной бюстгальтер и минут двадцать размышляла — надеть его или нет… Все-таки не надела, хотя очень хотелось.

Потом долго возилась с волосами. Не могла решить — заколоть их или оставить распущенными. Волосы у Насти были красивые — густые, темно-каштановые, точно такого же «насыщенного и глубокого» цвета, как у девушек с коробки дорогой краски для волос, и совершенно прямые, ни одной даже маленькой волны на них не было. Такого эффекта, как у Насти, модницы старательно добиваются, выпрямляя волосы специальными утюжками. Настя все же соорудила на голове некую прическу, больше для того, чтобы чем-нибудь заняться и убить время, чем для того, чтобы выглядеть как-то по-особенному. Распущенные волосы шли ей гораздо больше, и Настя об этом знала. Но сидеть без дела и просто ждать — было совершенно невозможно.

Настя устроилась на диване и стала смотреть в стену. Потом сняла блузку и старый бюстгальтер и, достав черный кружевной, решительно на себя нацепила. Надо же его хоть когда-нибудь надеть… Если у нее нет мужчины, значит, и надевать красивую вещь не нужно?

Роман подъехал за пять минут до назначенного времени, вышел из машины и, подняв голову, начал внимательно изучать окна. Настя отскочила от оконного проема, сердце почему-то заколотилось, как адская машина. Он не мог увидеть ее — Настя смотрела сквозь занавески, но почему-то она была уверена — увидел!

Надо идти. Неудобно заставлять человека ждать. Настя побежала в прихожую. Взглянула мельком в зеркало. Сорвала с волос заколку, тряхнула головой и выскочила в коридор.

Спускаясь по лестнице, Настя пыталась выровнять участившееся дыхание и придать лицу нормальное, а не перепуганное до смерти выражение, какое у нее, несомненно, и было.

И куда ее только несет? Совсем ум растеряла. Роман ей не нужен и не интересен. У них в любом случае ничего никогда не получится, потому что Настя — ненормальная женщина. Она — урод. Моральный урод.

— Привет, — сказал Роман и быстро поцеловал Настю в щеку.

Губы у него были сухие, теплые и немного грубые, потрескавшиеся… Все произошло так неожиданно, что Настя даже сообразить ничего не успела. Как ни странно, противно ей не было.

— Привет. Роман, я просто так вышла — сказать, что никуда не поеду. Извините.

— Во-первых — хватит выкать. Во-вторых — садись в машину. Не поедет она! Я с работы отпросился, вино купил и пирожные. А она не поедет! Не стыдно?

Роман открыл дверь машины и снова затолкал туда растерявшуюся Настю.

Действительно, если человек готовился и даже пирожные купил… Настя разорвет отношения потом…

Некоторое время они молча ехали. Настя даже не интересовалась — куда. А какая разница?

— Ты что есть любишь? Какую кухню? — спросил Роман.

— Не знаю… Мне все равно.

— Как это? Так не бывает. Можем поехать в итальянский ресторан, можем в китайский или японский. Или просто… По-нашему, по-русски — картошечка там, грибочки… А?

— Я не знаю. Давайте поедем туда, где вам нравится.

— Тебе! — рявкнул Роман. — Повтори! Тебе!

— Тебе, — послушно сказала Настя и покраснела.

— Тогда поедем в нормальный. Не люблю я всякие там извращения. То ли дело — по-нашему, по-простому.

Настя кивнула головой и спросила:

— А вино и пирожные? Я думала, мы к тебе поедем.

— А ты сразу желаешь ко мне? — Роман с любопытством на Настю посмотрел и подмигнул хитро.

Насте захотелось провалиться сквозь землю — так было стыдно. Что она несет, в самом деле?

— Нет… Я… Просто вы… Ты сказал, что купил вино и пирожные, я и подумала…

— Я наврал. Ничего я не купил, — невозмутимо сообщил Роман и хмыкнул. — Надо же было тебя как-то уломать, вот и ляпнул — первое, что пришло в голову.

— А… — Настя понимающе кивнула головой. Уломать ее действительно было нужно…

— А насчет того, чтобы поехать ко мне домой… — Роман оценивающе оглядел Настю, оторвав на пару секунд взгляд от дороги. — Я же вижу, что с тобой сразу нельзя. Конфеты, букеты, рестораны и задушевные беседы должны обязательно присутствовать. И только потом — в койку! Правильно я понял?

Настя хотела что-то сказать, не нашлась что и судорожно закашлялась. В койку?

Во что она влипла? Надо бежать, пока Роман не истратил на нее кучу денег. Потом она уже не сможет… Проклятое чувство порядочности не позволит. Она решит, что обязательно должна расплатиться за обеды и… О том, что будет дальше, Насте думать не хотелось.

В ресторане Насте понравилось. Все было очень вкусно и интересно. Сначала она немного стеснялась, но потом перестала. Роман вел себя так спокойно и уверенно, что Настя неожиданно почувствовала себя в безопасности, ощутила защищенность от всего на свете. Это чувство было новым для Насти. Совершенно новым. Она всю жизнь жила, как на пороховой бочке, ожидая гадостей от родителей, от наглой младшей сестры, от ее сексуально озабоченного мужа, от вечно всем недовольной бабушки, от завистливых коллег по работе… Настя была всегда один на один со всем этим. Она никогда не расслаблялась. Настя должна контролировать ситуацию, должна быть готова всегда и ко всему. Она даже привыкла и не думала, что может быть иначе. Но в Романе была такая внутренняя сила и уверенность, такая простота и ясность, что Настя расслабилась и невольно отбросила ненужный сейчас контроль. Сейчас с ней не могло случиться ничего плохого.

Настя просто улыбалась и поддерживала не очень занимательную, но все-таки беседу. Конечно, обсуждать причины рефлексии Белинского с Романом бы не получилось, но просто поболтать о любимых блюдах и послушать его восторженные рассказы о том, каких лангустов он ел в Испании, было тоже приятно…

Они встречались целый месяц. Роман сводил Настю и в китайский, и в японский, и в любимый им итальянский рестораны. Настя постепенно расслаблялась и привыкала к нему… Правда, мысли о том, чем все неизбежно все-таки должно было кончиться, ее не покидали. Но изменить Настя ничего не могла. Бороться с напором Романа было практически невозможно, и если он решал, что они сегодня встретятся, то они встречались. Настя даже спорить не бралась — бесполезно. Просто покорно переносила все свои дела и меняла планы.

Роман вел себя очень сдержанно. Он целовал Настю при встрече, но как-то спокойно, по-деловому, и она воспринимала это нормально. Иногда брал ее за руку, приобнимал за талию или плечи, но делал это не так, как Владимир, словно случайно, а уверенно и по-хозяйски, словно Настя была его собственностью. Как ни странно, ей это нравилось. Была в действиях Романа какая-то определенность. Он хотел взять Настю за руку и брал. Все! Хотел и брал. Никаких полутонов, никаких неопределенностей. Все четко и ясно.

Когда однажды Роман сказал ей: «Поедем ко мне. Ты как?» — Настя подумала, что настал час расплаты… Она кивнула головой и ощутила себя человеком, которому сегодня обязательно нужно вырвать два зуба и деться от этого никуда нельзя… И вот она бредет, понурив голову, в поликлинику и думает только о том, чтобы скорее все кончилось…

Всю дорогу они молчали. Настя от страха, а Роман… Не поймешь его, этого Романа… Тоже вроде нервничал…

Квартира была странная. Пустая какая-то. Словно нежилая… Хотя если Роман — холостяк… Может, ему просто все равно, в каких условиях существовать… Занавесочки и всякие там уютные мелочи — это прерогатива женщин…

Роман открыл бутылку вина и выставил блюдо с пирожными. Как и обещал месяц назад…

Настя вина выпила, а пирожные есть не смогла. Какие уж тут пирожные… Еще зубы предстоит вырывать…

Роман взял Настю за руку и повел к дивану. Он посадил ее к себе на колени и спросил:

— Я у тебя первый?

— Нет…

— Нет? — удивился Роман. — А что же тебя тогда так колбасит? Я не понял?

— Я… Я не знаю, как сказать…

— Как есть! Четко и ясно! Ну?

— Ты не первый, но… Тот раз был… — Настя растерялась. Как можно объяснить то, что с ней произошло? — Лучше бы ты был первым…

— Понятно. Козел тебе, а не мужик попался. Так?

Настя кивнула. Наверное, так…

— Давно это было?

— Пятнадцать лет назад, — ответила Настя.

— Сколько? — Роман вытаращил глаза и обалдело уставился на нее.

— Пятнадцать… — повторила Настя.

— Что же он с тобой сделал? Вот дебил!

Настя молчала.

— Будем считать, что я первый, — решил Роман и аккуратно поцеловал Настю в губы.

Она напряглась вся, стала словно деревянная, но покорно терпела — ждала, когда все закончится. Скорее бы…

Роман отстранился и озадаченно на нее посмотрел.

— Да… Как все запущено…

Он встал и, оставив Настю на диване, направился к столу. Налил полный бокал вина и протянул Насте.

— Пей!

Настя покорно отхлебнула немного.

— Все пей! — рявкнул Роман.

Настя вздрогнула и начала торопливо вливать в себя вино. Романа нельзя было не слушаться… Как-то так сложилось у них, что проще было, когда все решал он. Говорит пить, значит, Настя будет пить… Значит, так надо.

— Вот, блин… — пробормотал он растерянно, глядя на перепуганную до смерти Настю. — Ну и влип я с тобой…

Настя почувствовала себя виноватой перед этим очень хорошим и внимательным к ней человеком. Вот и у него проблемы из-за нее…

— Ты что думаешь, мне трахнуть некого? Ты думаешь, я сейчас на тебя брошусь, что ли? — заорал вдруг Роман.

Настя вжалась в спинку дивана и испуганно на него посмотрела.

— Не мальчик я уже, чтобы бросаться-то! Все будет, только если ты захочешь! Поняла?

Настя кивнула. Она поняла. Поняла, что ничего не будет. Потому что она не захочет.

— Вот и хватит трястись! Я же не монстр какой-то! Я тебя не съем.

Настя опять кивнула. Ну почему она такая дура?.. Жалко Романа… Как жалко…

Он походил взад-вперед по комнате и подошел к окну. Настя продолжала сидеть на диване и пить вино маленькими глотками. Уйти, что ли? Извиниться и уйти…

Настя представила, что будет, если она сейчас встанет и уйдет навсегда. Все будет так, как раньше, до Романа. Тоскливо… Одиноко… И не будет этой широкой спины, за которую можно спрятаться, не будет этих уверенных, мускулистых рук, которые так надежно Настю обнимали, она даже привыкла к этому…

Неожиданно Настя почувствовала, что хочет ощутить эти руки на своих плечах. Действительно хочет! А одна быть не хочет! Нет, ни за что!

Настя встала и на негнущихся ногах подошла к Роману. Она обвила его шею руками, с ужасом думая, что такое она делает. И она ли это? Может, кто-то другой? Роман повернулся и очень аккуратно, тихонечко Настю обнял. Он подтолкнул ее легонько к дивану. Настя послушно пошла…

Как ни странно, все, что делал Роман, Насте нравилось. Она, конечно, не могла полностью расслабиться, но противно ей не было. Это уже хорошо! На большее она и не рассчитывала…

Так и начались их вялотекущие отношения.

Роман прилагал невероятные усилия, чтобы разбудить Настину женскую сущность. И преуспел в этом немало. Она совершенно перестала его бояться и даже получала определенное удовольствие. Чувствуя внимание Романа, Настя изо всех сил старалась сделать так, чтобы ему было хорошо…

Никаких оргазмов Настя не разыгрывала, она и не знала, как это правильно сделать. Просто старалась быть ласковой и внимательной к Роману.

Постепенно они притерлись друг к другу. Привыкли проводить время вместе. И им было хорошо и уютно…

Настя наконец нашла мужчину-отца, который действительно любил ее и заботился о ней. А это немало. Это очень немало — знать, что нужна кому-то такая, какая есть. Какая есть непутевая — вот такая и нужна! Это дорогого стоит…

Свои чувства к Роману Настя четко объяснить затруднялась. Иногда скучала, иногда — нет. Спокойные были чувства, ровные. Наверное, их отношения можно было бы квалифицировать как нежную дружбу с удовлетворением сексуальных потребностей друг друга. Они, конечно, занимались любовью, но так, чисто по-дружески… По крайней мере, Настя видела это именно так…

Настя решила, что не будет больше думать о сплетнях, все равно изменить она ничего уже не сможет.

Она поцеловала Романа в щеку.

— Привет. Я соскучилась.

— Врешь. Но мне все равно приятно, — сказал Роман, отъезжая от школы.

Настя оглянулась и увидела, что охранник Серега продолжает смотреть им вслед.

Что за мужик…

— Куда поедем, котенок? — спросил Роман.

— Все равно. Куда ты хочешь?

— Насть, когда тебе будет не все равно? А?

— Извини, но… Мне правда все равно…

— Это и грустно…

— Я рада тебя видеть. Правда. Я имею в виду, что мне все равно, как мы проведем вечер. Главное, что мы вместе.

— Ладно, не парься. Поедем ко мне. Неохота никуда тащиться. Устал я сегодня. Строил, строил своих гавриков! Ничего с первого раза не понимают! Работать не хотят! Пока заставишь — сам свихнешься!

Роман руководил на стройке рабочими, приехавшими из ближнего зарубежья, и весьма преуспевал в этом сложном, на Настин взгляд, деле. По крайней мере, о работе отзывался с удовольствием и в деньгах явно не нуждался.

— Хорошо… Поедем к тебе, — согласилась Настя.

— Только в магазин заскочим. Есть хочу — жуть просто!

— Давай. Хочешь, я приготовлю индейку, как ты любишь?

— Индейку я не дождусь. Давай по-быстренькому что-нибудь сварганим. Чтобы раз — и готово!

— Давай, — улыбнулась Настя. — Можно отбивные пожарить или…

— Отбивные подойдут! — не дал договорить ей Роман.

…Ей нравилось готовить для Романа. Наверное, в женщинах заложен инстинкт — заботиться о ком-нибудь. Насте было не о ком. Разве только о Машке…

Настя очень хотела завести хотя бы котенка, но у Стасика была аллергия. Правда, непонятно на что, потому что явных признаков этой самой аллергии она еще ни разу не видела. Но, чуть что — Стасик возмущенно орал: «У меня аллергия, а ты цветы притащила!» А как Настя могла не притащить, если ей их дарили в школе целыми грузовиками на первое сентября и на другие праздники тоже… Или: «Не фига тут шерсть свою мотать, я сейчас задыхаться начну!» Настя покорно забирала свои клубки и шла в другую комнату… Так что о котенке вопрос можно было даже не поднимать. Вот если бы Настя жила одна… Но эти мечты были вообще из области фантастики… На свою зарплату она не то что квартиру, даже комнату в коммуналке снять не могла. Настя узнавала. Вернее, как раз на комнату и хватало… В обрез. На маленькую, страшную конуру, пропахшую перегаром и тлением, с ободранными обоями и снующими с таким деловым видом тараканами, как будто они и не тараканы вовсе, а бизнесмены самые настоящие… Конуру можно, конечно, отмыть и тараканов выжить — заставить эмигрировать к соседям, но ведь нужно еще на что-то питаться, и одеваться тоже нужно, и за квартиру платить… На это денег уже не хватало…

Правда, Роман настойчиво и неоднократно предлагал безвозмездную спонсорскую помощь:

— Насть, ты чего кочевряжишься? Я же знаю, сколько ты получаешь. Давай я тебе пособие буду платить ежемесячное? А?

— Ром, я не могу. Получится, что ты платишь за то, что спишь со мной…

— И что? Сплю с тобой! Подумаешь — эка невидаль! С любой бабой кто-то когда-то спал! Что в этом такого-то? Другой бы на твоем месте — за счастье было! Это нормально, когда мужик бабу содержит!

— Другой — да. Мне — нет, — упорно твердила Настя.

Это был единственный вопрос, в котором она твердо отстаивала свою позицию и не шла на поводу у Романа.

Тогда Роман начал искать обходные пути — дарил полезные и всегда очень нужные Насте подарки. Причем, несмотря на свою прямолинейность и полное отсутствие дипломатии, делал это виртуозно тактично — так, что отказаться Настя не могла. Например, он купил ей офигенно красивую и дорогую — по Настиным понятиям о ценности вещей — шубу, сшитую из маленьких кусочков лисьего меха, воспользовавшись тем, что она замерзла в своем пальтишке, когда они возвращались из кино морозным зимним вечером. Он сказал, что не уснет вечером и будет мучиться совестью, что его девушка околеет на морозе и заболеет. Сказал, что он — мужик, а не фуфло, и его женщина не должна мерзнуть. Настя блеяла, что в следующий раз пододенет теплую кофту и не замерзнет больше никогда в его присутствии, но Роман был тверд, как скала, и шубу все-таки купил…

Вернувшись домой, Настя сидела с этой шубой на диване и гладила ее до трех часов ночи — оторваться не могла… А потом еще долго стеснялась и боялась носить. Ей казалось, что все вокруг будут обращать на нее внимание и показывать пальцем…

Настя пришла на следующую их встречу опять в пальто. Так и не решилась надеть новую шубу. Как же Роман орал тогда… Вспомнить страшно… Пришлось заехать домой и переодеться в срочном порядке…

…Переворачивая отбивные, Настя думала, что какие-то странные у них с Романом отношения все-таки. Они встречались уже несколько лет. И за эти несколько лет ничего не менялось. То есть совсем ничего. Отношения между мужчиной и женщиной, как думала Настя, должны либо разорваться, когда партнеры надоедают друг другу, либо развиваться в сторону брака, детей и прочего… Их роман словно замер во времени. Отношения были ровными, они практически не ссорились, но и прогресса никакого не наблюдалось…

Не то чтобы Настя хотела выйти за Романа замуж — нет, наверное, не хотела. Правда, если бы он предложил со свойственной ему энергией и энтузиазмом… Возможно, Настя и согласилась бы… Наверное, гораздо лучше жить с Романом в его квартире, где больше никого нет, чем с кагалом родственников, ощущая себя постоянной помехой — не пришей кобыле хвост.

Это был бы брак по расчету, подумала Настя. Ну и что? Вот Владимира она вроде бы любила, по крайней мере ей так казалось. И что? Чем такая любовь закончилась? А Ромку, наоборот, не любила никогда. И вот уже несколько лет они вместе. И ничего плохого Настя от него не видела. Наверное, браки по расчету считаются более крепкими, потому что у партнеров трезвые, спокойные, а не набитые любовными иллюзиями головы. И разочаровываться им не в чем и не в ком. Партнер уже давно изучен, а все его недостатки были известны еще до свадьбы. А если брак совершается по великой, неземной любви, то одурманенные друг другом жених и невеста ходят словно с завязанными глазами и просто не могут увидеть отрицательные качества друг друга, даже если и захотят их увидеть.

Почему Роман не предлагает ей выйти за него замуж? Насте было очень интересно, но спросить она и подумать не могла. Как такое можно спросить? Правда, очень хотелось детей… Мальчика или девочку — все равно… Сама, без мужа, она ребенка содержать не сможет — себя бы прокормить… Да и где его растить? В ее практически коммунальной квартире? Об этом даже и говорить нечего. Родственники ее живьем съедят, изведут упреками и нравоучениями… А годы идут, и скоро будет поздно… Совсем поздно…

Кого бы тогда завести? Рыбку, что ли? Бывает аллергия на рыбок, интересно? Или черепаху, может быть? Она же сидит в коробочке и никого не трогает… А Настя любила бы ее и заботилась бы — приносила травку с улицы и кормила бы разными вкусностями, что там черепахи любят… И у нее была бы родная душа, почти ребенок…

О Романе тоже, конечно, можно заботиться, только они так редко встречаются и… Что «и», Настя не знала, но это «и» определенно существовало. Роман всегда сам решал, когда будет очередная встреча и как она пройдет. Он был сильный, уверенный в себе и ни в чем никогда не сомневался. Все ясно и просто. Он — мужчина, она — женщина, они встречаются, потому что так задумала природа. Здоровые инстинкты. Здоровый секс. Все нормально. Все, как у всех. Никаких полутонов, только кипенно-белое и беспросветно-черное. Дом, работа, Настя. Это все? Или есть еще что-то важное для Романа, о чем он думает, переживает… Что в душе у этого человека? Насте иногда казалось, что ничего. То есть совсем ничего. Разобраться до конца Настя так и не сумела…

Однажды ее поразила его оценка одной банальной и в то же время очень трагичной ситуации.

Роман в тот день был на взводе. Он встретил Настю около ее дома и начал очень эмоционально рассказывать, что произошло с его знакомым. А произошло то, что происходит сплошь и рядом, — ему изменила жена. Знакомый застал любовников в собственной квартире. Дальнейшие его действия тоже не отличались оригинальностью. Оскорбленный муж надавал по морде перепуганному любовнику, а потом избил до полусмерти жену. Он выбил ей три зуба, сломал два ребра, а о синяках и отбитой печени можно даже и не говорить… Роман вываливал на Настю все эти подробности с таким удовольствием, так защищал мужика, на которого бедная женщина даже не стала заявлять в милицию — сама же виновата, так смачно обзывал изменницу матерными словечками, что Насте стало сначала противно, а потом просто жутко. Неужели Роман действительно ТАК думает? ЭТО его мысли? Ему совсем не жалко бедную женщину? Мало ли, что толкнуло ее на измену… Может — любовь? Или ей чего-то не хватало в браке? Может, тот мужик сам виноват? Но Роман, выложив Насте все подробности, подвел еще и совершенно дикий, с восточным уклоном итог сказанному: «Вышла замуж — терпи! Не фига по мужикам таскаться. Хорошо или плохо — терпи! Такова ваша бабья доля. Это мы погулять можем. А вам — ни-ни».

Он что, действительно так считает?

Обалдевшая Настя спросила:

— Ром, ты серьезно? Это же прошлый век какой-то. Сейчас женщины больше мужчин зарабатывают. Не я, конечно, но другие… И детьми при этом занимаются, и все успевают. И что, такая женщина должна еще что-то там терпеть? Мне кажется, это неправильно.

— Неправильно тебе кажется, — неожиданно зло процедил сквозь зубы Роман. — Ненавижу всех этих сук на иномарках. Сучка, она и есть сучка! Детей рожать надо и мужу в рот глядеть. А они в бизнес лезут! Мужикам вон места не хватает! И эти туда же! Бизнес-сучки е…! Ненавижу!

Настя во все глаза смотрела на нового Романа и не верила своим глазам. Не могла поверить! Такая злость, такое бешенство! Он что, все это серьезно? Спокойный и невозмутимый Роман ненавидит деловых женщин? Но… Но ведь это говорит только о его слабости… Грустно… Как грустно…

Роман, внимательно взглянув на Настю, видимо, понял, что сказал лишнее, и, изменив озлобленное выражение лица на милое и беззаботное, сказал:

— Вот ты, Настюха, у меня настоящая женщина! Тебе цены нет! Я почему тебя выбрал, думаешь? Потому, что ты мужика уважаешь и место свое знаешь.

Роман, наверное, хотел Настю этим сообщением обрадовать, но получилось — наоборот. Ей стало тоскливо и обидно. Нет бы сказать, что любит ее или привязался к ней… А он — что? Место свое знаешь! Противно, как же противно…

Значит, умных и сильных женщин он презирает, а на самом деле боится, просто опасается оказаться несостоятельным и слабым на их фоне… А ее, Настю, бессловесную дуру, выбрал себе в подружки, потому что она, оказывается, место свое знает… Насте почему-то сразу захотелось сделать что-нибудь этакое, чтобы он понял — она совсем не такая и место свое не знает и знать не будет! Только не придумалось как-то ничего этакого…

Настя тогда в первый раз подумала, что им с Романом лучше расстаться, что они совсем разные… Но сразу она не решилась, а потом как-то все сгладилось, рассосалось…

Все снова закрутилось и завертелось… Встречи, милый и заботливый Роман, нужные в хозяйстве подарки, тишь да гладь… А потом и забылся совсем этот разговор, стерся из памяти…

И все вернулось на круги свои. Словно замерло. Их с Романом отношения были похожи на повторяющийся сон. Один и тот же сон, навязчиво появляющийся каждую ночь, лишь с небольшими отличиями. Каждый день одно и то же… И так в течение многих лет. И все перемешивается, все дни объединяются в один долгий, прошедший, тоскливый и скучный день, который вдруг оборачивается безвозвратно прошедшей бессмысленной и пустой жизнью. А все казалось, что вот-вот наступит долгожданное счастье — всплеск, неожиданный салют событий и эмоций, радуга из светлых чувств и сбывшихся желаний! Но счастье почему-то так и не пришло, заблудилось, наверное, и не нашло дорогу, а жизнь, как вдруг обнаружилось, уже прожита, глупая и пустая… А ведь совсем недавно казалось, что все еще впереди. А теперь — уже позади… Как же быстро, как бессмысленно…

Они с Романом встречаются несколько лет, и что? НИЧЕГО! Пустота…

Так что Настя не могла сказать точно даже самой себе, хочет ли она замуж за Романа. Иногда думала, что лучшей кандидатуры ей не найти. Хозяйственный, заботливый, ласковый и внимательный в постели — даже Настю приручил, а это многого стоит. Да и кто еще может позвать Настю замуж? Никто же не пытался… Ни разу… А Роман такой родной и близкий… С ним спокойно. Он надежный. А Насте пора рожать. Но… Как же скучно бывало Насте… Как хотелось чего-нибудь необычного и романтичного, праздника хотелось, любви хотелось, слез и смеха, сквозь слезы… Только все это глупости, наверное, бредни бабские. Мужа надо выбирать с умом…

Да что она, в самом деле? Роман все равно ничего Насте не предлагал… И, скорее всего, не предложит… Что попусту гадать? Если бы да кабы… Нет, все-таки не предложит… А Настю это и не расстраивало совсем. Она умом понимала, что Роман — это ее единственный шанс обрести статус замужней женщины и родить детей. А сердцем… С сердцем было вообще ничего не понятно… Оно хотело чего-то несбыточного, маялось и надеялось… Все пыталось Насте о чем-то поведать — о прекрасном и волнующем… Настя прислушивалась, но разобрать толком так ничего и не смогла…

Только глупости все это, наверное… Пустые женские мечты, которые никогда не сбудутся… Настя и гнала их… Когда получалось…

И еще… Была одна странность. Она напрягала Настю и вселяла смутное беспокойство.

Роман никогда не просил Настю остаться на ночь. Она всегда уходила вечером, и он даже не пытался ее остановить. Насте даже казалось, что он сам куда-то торопится и радуется, когда Настя говорила, что ей пора. Правда, забивать себе голову этими вещами она не стала. Мало ли? Роман имеет право на свою жизнь. Может, друзей ждет? А может, Насте все просто показалось… Фантазия у нее богатая…

— Настена, цены тебе нет! — Роман щурился от удовольствия, поедая пожаренные Настей отбивные.

— Да ладно…

— В натуре, говорю! Пальчики оближешь! И картошечку сварганила. Хозяюшка ты моя!

— Ром, а как ты думаешь… Если я заведу черепаху, как к этому отнесутся мои родственники?

Роман перестал жевать и замер с набитым ртом.

— Ко-го заведешь?

— Черепашку. Маленькую. — Настя почувствовала себя пятилетней девочкой, без особенной надежды выпрашивающей у родителей щенка.

Ей почему-то стало неловко… Бабе далеко за тридцать, а она про черепаху…

— А на кой она тебе?

Действительно? На кой? Настя не знала, как объяснить Роману… Как объяснить, что ей одиноко и рядом нет ни одной по-настоящему родной души… Как объяснить, что она хочет ребенка… Или хотя бы котенка… Чтобы кто-то радовался ей, когда она приходит с работы, чтобы кто-то ждал, чтобы она спешила к кому-то и заботилась о ком-то… Как все это объяснить Роману, у которого все замечательно и нет никаких проблем, тем более таких, как у Насти…

— Просто хочется завести кого-нибудь. Чтобы любить, — ответила Настя.

— А я? Люби меня.

Роман посмотрел внимательно на свою тарелку, размышляя, есть дальше или обождать малек. Подумал и решил подождать… Что сейчас его Настена выкинет? Это никому не известно…

— Ты — это не то совсем. Мне хочется заботиться о ком-то. — Настя говорила просто так, совершенно не рассчитывая на понимание.

И зачем она вообще завела этот разговор?

— Заботься обо мне. — Роман аккуратно отрезал маленький кусок мяса и засунул в рот — не выдержал.

— Нет, я хочу заботиться о том, кто маленький и беззащитный. А ты большой и сильный.

— А… — Роман задумчиво на Настю посмотрел. — Ну заводи тогда свою черепаху. С ней же проблем вроде мало. Гулять не надо, и не гадит — в коробке сидит себе, каши не просит.

Настя надеялась, но, как оказалось, совершенно зря, что Роман предложит завести совместного ребенка вместо черепахи, но он предпочел согласиться на черепаху…

— Ром, а ты детей любишь? — неожиданно для самой себя выдала Настя и подивилась совершенно несвойственной ей наглости.

— Насть, ты чего сегодня странная такая? Как их можно любить? Нормально я к ним отношусь. Дети и дети… Главное, чтобы они ко мне никакого отношения не имели.

— Ром, а ты не задумывался о том, что ты уже, мягко говоря, не молод и… И… — Настя никак не могла подобрать подходящие слова и очень стеснялась под пристальным и внимательным взглядом Романа. — И ты можешь вообще не успеть вырастить детей.

— А зачем они мне?

— Как — зачем?

Действительно, что ответить на такой вопрос? Зачем дети? Если человек этого не понимает, возможно ли ему это объяснить?

Настя снова подумала, что зря завела этот разговор, но решила все же прояснить ситуацию до конца.

— Ром, ну все же рожают. Дети — чтобы любить их, просто любить. Этого разве недостаточно? Любить! — Настя посмотрела на Романа и поняла, что нет — недостаточно. Нужно добавить что-нибудь прагматичное, трезво просчитанное. — Чтобы в старости, когда они вырастут, было на кого опереться. Дети помогают пожилым родителям, почти всегда, Ром.

— Когда мои предполагаемые дети вырастут, я буду давно в тепленькой могилке лежать, и обо мне уже не нужно будет заботиться, — заржал Роман. — Мужики долго не живут. Мрем, мы, Насть, в самом расцвете лет. Статистика, сволочь, все посчитала. С ней не поспоришь! Так что тратить лучшие годы на воспитание каких-то там детей я не хочу.

— Ром, но так задумала природа. У людей должны быть дети.

— Мне на природу плевать. Спиногрызы мне не нужны, — слишком уж жестко для непринужденной беседы сказал Роман.

— Это сейчас ты так говоришь, когда ты полон сил, а в старости все будет иначе. Тебе захочется тепла и внимания.

— А ты на что?

— Я? — Настя почему-то удивилась.

Она не могла представить себя вместе с Романом в старости. Не вырисовывалась картинка, и все… Было в этом что-то неестественное, нереальное, — словом, этого быть не могло. Да, она уже несколько лет с Романом… Но вместе — в старости? Стоило только подумать об этом — и такой пессимизм накатывал, что лучше уж просто не доживать до этой самой старости. Лучше уж в тепленькой могилке полежать, как Роман говорит… Нет, подумала Настя. Увольте! Только не с Ромкой в старости…

— Ну да, — продолжал тем временем Роман. — А что? Со мной хлопот мало будет. Долго я не проживу. А помру — можешь с похоронами не морочиться — отнеси меня на помоечку и положи аккуратненько с краешку, у контейнеров, чтобы людям не мешался. — Роман снова заржал, очень довольный своими плоскими шутками.

— Ром, ты что такое говоришь? Какая помоечка? Я тебе о серьезном, а ты…

— А я, Насть, не хочу о серьезном. Я тебя завел, чтобы душой отдыхать и телом тоже. А о серьезном я в других местах с другими людьми разговоры разговариваю. — Роман встал из-за стола и, подхватив Настю, понес ее в комнату.

Настя обняла его за шею, чтобы не упасть. Роман уложил ее на диван и начал по-хозяйски расстегивать пуговицы на пиджаке. Настя равнодушно наблюдала за его действиями.

Он ее завел! Феерически звучит! Очень жизнеутверждающе… Что ж, по крайней мере позицию Романа насчет детей Настя теперь знает — он их не хочет. Не хочет категорически… Значит, не судьба… И детей у Насти не будет. Не будет никогда… Страшное какое слово — никогда… А ведь действительно, если не от Романа, то больше Насте рожать не от кого…

Настя почувствовала, что вот-вот заплачет. Не следует делать это при Романе. Он вообще не должен знать, как важно для Насти все, о чем они говорили. Пусть думает, что просто случайно зашел разговор… Нельзя грузить человека своими проблемами. Роман не обязан создавать с ней семью и растить детей. Это дело добровольное, а если он не хочет… То, получается, что Настя — одна! Она по-настоящему одна! Если мужчина после нескольких лет отношений не хочет жить вместе с ней, не хочет детей, это значит, что и сама Настя не нужна этому мужчине. Она не нужна… Грустно…

Получается, что Настя — игрушка, забава, женщина для легкого отдыха… Давно можно было об этом догадаться…

Хотя что это на нее нашло? Что она на бедного Романа наехала? Он когда-нибудь что-нибудь ей обещал? Нет, никогда! Обманывал, вселял ложные надежды? Нет! И ведь Роман — единственный, кто смог растопить и приручить Настю. Она к тому времени, когда завязался их роман, уже практически похоронила себя и даже не надеялась хоть на какие-нибудь отношения с мужчинами.

А с Романом было все-таки не так одиноко, как совсем одной… И заботился он о ней всегда, вон сколько нужных вещей накупил… А то, что Роман не хочет семьи и детей, так это его право. Настя подумала, что на самом деле тоже не хочет семьи с Романом… Она только детей хочет. И только ради них была бы готова стать его женой…

— Ром, я поеду, пожалуй, а то уже поздно. — Настя встала с дивана и начала одеваться.

— Да? Ну, давай… — Роман потянулся и сел, натянув одеяло до подбородка. — Холодно чего-то мне… Насть, а ты хоть что-нибудь чувствуешь? Ну… Когда мы с тобой… Тебе нравится?

Настя, как стояла, наклонившись, чтобы поднять свою юбку, так и застыла в этой нелепой позе. И что, скажите, пожалуйста, она должна на это ответить? Правду? Что не чувствует НИЧЕГО, кроме желания, чтобы все поскорее закончилось? Что лишь иногда ощущает легкую расслабленность и приятную усталость? Или Настя должна придумать и наврать невесть что про невероятные оргазмы, про которые она даже понятия не имеет… Врать Настя не любила и почти не умела. Не получалось у нее врать. Насте казалось, что, если она врет, все сразу об этом догадываются и только делают вид, что верят, чтобы ее не расстраивать…

— Насть, ты чего молчишь? — не выдержал Роман.

— А?.. Прости, я задумалась. Мне хорошо с тобой, Ром.

— Ты закрытая какая-то вся. Напряженная. Я стараюсь, стараюсь… Но мне кажется, что ты не получаешь никакого удовольствия.

Роман действительно старался. Несмотря на внешнюю грубость и на отсутствие деликатности в общении, в постели с Настей он вел себя настолько нежно и внимательно, насколько это вообще возможно. И то, что Настя ничего не чувствовала, было не его виной, а ее проблемой, на которую Настя, кстати, давно махнула рукой. Проживет она без мифических оргазмов. От этого еще никто не умирал. А насчет Романа… Главное, что ей не противно — вот что самое главное! Это уже большой прогресс! Что же сказать Роману? Получается, что он все видит и Настины жалкие старания изобразить удовольствие пропали зря…

— Ромочка, мне очень хорошо с тобой. Ты голову не забивай себе ерундой. Просто у меня характер такой — флегматичный. Понимаешь?

Роман кивнул головой. Грустно как-то кивнул… Безнадежно…

Вот и его Настя не смогла сделать счастливым… Зачем он вообще с ней встречается? Они такие разные… Нашел бы себе нормальную, веселую девушку, получающую удовольствие в постели, без проблем и заморочек… Она бы варила ему густой борщ и громко смеялась, когда Роман щипал ее за попу. Ей бы это нравилось… А Насте не нравилось… Но она терпела… Роман… Роман… Наслаждался бы жизнью… Зачем ему «проблемная» Настя? Зачем?

— Настька, Настька… И почему все как-то?.. — Роман нацепил джинсы и поплелся к шкафу.

Достал бутылку водки и жадно хлебнул прямо из горлышка.

— Как? Как — все? — Настя наблюдала за действиями Романа, широко распахнув глаза. — Ты что, Ром?

— Засосала ты меня, Настька… Как трясина засосала… Чую, что не выбраться. Не к добру это, — выдал Роман совершенно несвойственные для него фразы.

Настя, растерявшись, молча стояла и смотрела на него, как будто верила, что если внимательно наблюдать, как Рома пьет водку, то можно получить еще какую-нибудь дополнительную информацию к сказанным уже странным словам.

— Ром, я не понимаю… — жалобно пропищала Настя, хотя на самом деле она понимала все.

Понимала, что Роман сначала хотел лишь развлечься с ней пару месяцев, да и бросить… А не смог. Привык. Привязался. Затянуло, как он сам сказал. Может, влюбился? Кто его разберет…

Понимала, что они совсем разные и Роману с ней сложно. Просто он чувствует, что она очень ранима, и старается быть нежным и ласковым в меру своих сил.

Понимала, что Роману нужна другая девушка. Девчушка-хохотушка ему нужна! А не Настя с томиком Достоевского на прикроватной тумбочке! Разве нормальные девушки читают Достоевского в свободное от работы время? Нет — только нравственные уроды! Это вне всяких сомнений!

Понимать-то Настя понимала, только что со всем этим делать?

— Насть, я… — Роман хлебнул водки и посмотрел на нее мутными и почему-то злыми глазами. — Насть, перекрутила ты мне всю душу. Я стараюсь, бьюсь, как рыба об лед, только без толку все… Чужая ты… Не родная… И будешь ли когда-нибудь родная…

— Ром, ты что? Ты выпил просто… Ром, мне хорошо с тобой, и я тебе очень за все благодарна…

Настя прекрасно знала, что имеет в виду Роман, и говорила все, что приходило в голову — лишь бы не молчать. Она не ожидала, совсем не ожидала, что грубый и незатейливый Роман так хорошо чувствует Настю и ее отношение к нему… Не ожидала…

— Ты мне столько подарков сделал. Я все ценю, Ромочка…

— Насть, ну какие подарки? Ты что несешь? Я ей… А она… Подарки какие-то вспомнила. Дуреха…

— Ромочка, ты самый лучший! Ты — замечательный! Правда! — старалась изо всех сил Настя.

— Ладно, не парься… Все зашибись…

Настя почувствовала, что должна срочно уйти. Вот прямо сейчас! Больше она не выдержит!

— Извини… Ром, я что-то плохо себя чувствую. Я пойду? Можно?

— Давай… — Роман отхлебнул еще водки. — Созвонимся…

— Ага! Пока. — Настя чмокнула его в щеку и выскочила за дверь.

Ей не нравилось несерьезное отношение Романа… Вот сегодня он был серьезен, и что? Лучше? Нет, обмануть себя невозможно и, как оказалось, Романа тоже…

— Настя пришла! Настя пришла! — Машка прыгала и носилась по коридору, не в силах справиться с переполнявшими ее эмоциями. — Настя, я тебя люблю!

— Привет, зайчик мой! Ты как? — Настя поцеловала девочку в волосы и подумала, как же вкусно пахнут дети… Ни с чем не сравнимый аромат… В нем столько нежности, тепла, беззащитности и еще чего-то неуловимого и волшебного, что трудно описать словами…

— Настя, ты со мной почитаешь? — с ходу поинтересовалась Машка, не дав Насте даже раздеться до конца.

— Немного, ладно? А то мне еще тетради проверять.

— Я тоже буду проверять, — решила Маша.

— Ладно. Ты тоже будешь, — улыбнувшись, согласилась Настя. — Я принесла тебе шоколадку и мандарин. Что ты будешь?

— Шоколадку и мандарин буду! — заявила Машка.

— Давай сначала шоколадку тогда. На. — Настя протянула девочке батончик. — А мандарин съешь потом.

Не принести хоть какой-нибудь подарок для Машки Настя просто не могла. Это было выше ее сил. Так приятно смотреть на восторженную Машкину мордашку, так приятно ее радовать… На подарки для Машки ежемесячно выделялась часть зарплаты. Потом выделенная часть заканчивалась, и подарки покупались из других источников… Жалко, что не из неисчерпаемых… Потому что покупать что-нибудь для Машки Насте очень нравилось.

Настя вошла в гостиную и уперлась взглядом в расставленные по всей комнате корзины с яблоками, кабачками и тыквами. Те тыквы, которые в корзины не помещались, стояли просто так — без корзин. Стояли везде: на телевизоре, на подоконнике, на шкафу и под ним, выглядывали из-под дивана и нагло скалились своими желтыми мордами с книжных полок…

Все ясно… Бабушка вернулась раньше времени. Начался воспитательно-тыквенный период. Заключался он в том, что до следующего дачного сезона, то есть до мая, Светлана Федоровна будет беспрерывно, с утра до вечера, высасывать мозги у всех живущих в квартире, а особенно у скромной и не дающей отпора Насти, и еще Светлана Федоровна в течение этого смутного времени будет пытаться скормить родственникам свои огроменные тыквы, аргументируя это целебными свойствами, помогающими от всех болезней, от всех проблем и даже от венца безбрачия…

Настя вздохнула. Придется перетаскивать свои вещи к Машке. А так хотелось побыть одной… Теперь об этом придется забыть надолго… Месяцев на восемь…

Если бы Настя могла снимать хотя бы комнату…

Был еще один вариант. О нем, правда, даже думать не хотелось. Можно было уехать к родителям, которые, получив в наследство от другой бабушки — матери отца — трехкомнатную квартиру, переехали туда лет пятнадцать назад. Как ни странно, следом за ними не поехал никто — ни незамужняя тогда еще Ольга, ни Настя, ни даже бабушка. Каждой из них очень хотелось, чтобы кто-то другой уехал и в доме бы стало свободнее и спокойнее, но никто не уезжал. Ольга нагло намекала Насте, что та мешает ей строить личную жизнь, а Настя делала вид, что намеков не замечает, и втайне надеялась, что Ольга или бабушка все-таки уедут к родителям… Постепенно все три женщины поняли, что не уедет никто, и смирились с этим, в общем-то, поняв друг друга.

Настя вздохнула еще раз и поплелась в комнату бабушки.

— Привет, Настенька! — Светлана Федоровна со страдальческим видом лежала на диване.

— Здравствуй, бабуль. — Настя подумала, что, кроме перетаскивания шмоток, придется еще и оказывать помощь умирающей в стотысячный раз от смертельного недуга бабушке.

Была у Светланы Федоровны милая особенность — болеть. Так, чтобы все жалели и обязательно не спали вместе с ней часов до трех ночи… Очень эти штучки бабушку радовали… Приятно, когда родственники заботятся. Очень приятно… Надо же себя побаловать… А выспаться можно и потом, когда все на работу уйдут. Так или примерно так думала Светлана Федоровна, тягостно вздыхая и внимательно наблюдая одним глазом из-под опущенных век за складывающей в пакет свои вещи грустной Настей.

— Ты как, все еще старая дева у нас? — поинтересовалась Светлана Федоровна. — Или подобрал кто?

— Нет, еще не подобрали, — равнодушно ответила Настя.

Она давно уже не обижалась на Светлану Федоровну, да и на Ольгу со Стасиком тоже… Если бы она анализировала ВСЕ, что они ей говорили, то уже давно бы была в психушке или, сбежав из дома, жила бы с бомжами на Курском или Казанском вокзале. Так что Настя не обращала внимания. Не слышала просто. Сначала она думала, что это невозможно — не слышать, а потом у нее получилось… Как-то раз на очередной хамский выпад Стасика Настя неожиданно подумала, что Стасик для нее никто, и какая разница, что он ей говорит… Вот если бы Стасик что-то для нее значил, то тогда да… А так… Мало ли, кто и что скажет… Если по каждому поводу переживать, то нервов не хватит. Вот Настя и перестала переживать… Правда, у нее получалось не всегда, но все-таки…

— Так и будешь всю жизнь старой девой, — повторяла, как попугай, Светлана Федоровна. — И чего ты такая непутевая?

— Не переживай, бабушка…

Личность Настиной бабушки была наглядным примером того, что в жизни никогда не известно, что будет завтра. То, как за пару лет изменился характер Светланы Федоровны, подтверждало, что человек лишь предполагает, а господь располагает.

Всю свою долгую жизнь бабушка была бессловесной и застенчивой женщиной. В любой ситуации она предпочитала промолчать, никогда не спорила и не скандалила, никогда не навязывала своего мнения и вечно боялась кого-нибудь обидеть.

Настя бабушку любила и очень жалела, чувствуя в ней родственную душу. Обижали Светлану Федоровну всегда и везде — все, кому было не лень, — в магазинах, в транспорте, в домоуправлении и любых других конторах… Люди словно чувствовали — от этой женщины они не услышат ни одного грубого слова, значит, можно говорить ей все, что угодно… Можно хамить! Безнаказанно! И хамили… Настины родители тоже не понимали, как можно быть такой рохлей, и воспитывали не только дочерей, но и бабушку заодно с ними… Они называли Настю и Светлану Федоровну недоделанной парочкой — обе были безответны и ранимы, обе совершенно не могли постоять за себя…

А потом вдруг бабушка начала наглеть. Наглеть прямо на глазах. Видимо, под влиянием изменений, которые происходят в старческом мозгу, наружу вылезло все то, что копилось и прессовалось всю долгую жизнь. Все, что старательно заталкивалось внутрь, все, что Светлана Федоровна боялась или стеснялась сказать или сделать, теперь буквально поперло из нее, как прет из кастрюли подошедшее тесто…

Одним из первых ее подвигов оказался неожиданный концерт на балконе. Настя была занята проверкой тетрадей, когда вдруг услышала протяжное, заунывное, похожее на вой помоечного кота пение. Она подняла голову и прислушалась. Голос доносился вроде бы с улицы, но был знакомый — бабушкин. Но ведь Светлана Федоровна совершенно точно дома. Настя видела ее пять минут назад на кухне. Да и не пела бабушка никогда.

Что случилось? Настя пошла на голос и увидела: Светлана Федоровна стояла на балконе и пела! Пела во всю глотку, получая от этого удовольствие! Бабушка покачивалась в такт своим руладам и плавно размахивала руками… Этого быть не могло, но это было…

— Бабуль, ты что? Тебе плохо?

Настя подумала, что бабушка, наверное, сошла с ума. Бывает же такое…

— А? Пою я, Насть. Давай вместе!

Бабушка заголосила что есть мочи: «Парня молодого полюбила я… Он живет, не зная ничего о том, что одна дивчина думает о нем…»

Настя смотрела, как зачарованная, на это представление и ничего не понимала. На вид Светлана Федоровна была совершенно нормальна.

— Бабуль, а ты не пила ничего? Вина или водки? — поинтересовалась Настя, пытаясь найти разумное объяснение хулиганству пожилой женщины.

— He-а… А что? «Будет, девка, пла-акать, ночки ко-ро-отать…»

— Бабуль, а соседям, наверное, слышно… — Настя робко попыталась вразумить бабушку.

— Соседям? А мне все равно, — махнула рукой Светлана Федоровна, продолжая петь, причем делала это все громче и громче.

Настя подумала, что ей-то не все равно, но ничего бабушке не сказала…

Вот так начала меняться Светлана Федоровна. Медленно, но необратимо. Из скромной и застенчивой пожилой женщины она превратилась в наглую, хамоватую, говорящую все, что придет в голову, склочную старуху.

При этом Светлана Федоровна стала счастлива. Счастлива по-настоящему. Перестав всего бояться и стесняться, она словно слетела с невидимых катушек и пустилась во все тяжкие. Бабушка материлась и говорила гадости всем подряд с таким удовольствием, что Настя просто не могла сердиться или обижаться на нее. А ругалась с соседками Светлана Федоровна с таким смаком и ловила от этого такой кайф, что Настя только головой качала и обреченно думала, что, наверное, ее саму тоже ждет именно такая старость. Она же тоже скромная и боится всего на свете… Бабушка была такая же… И вот что из нее получилось…

Настя представила, как она в старости смачно матерится и орет дурным голосом песни с балкона, и хмыкнула. Неужели с ней действительно такое может случиться? Но ведь случилось же с бабушкой… Значит, и с Настей может… Нельзя зарекаться…

И еще… Неизвестно, что к лучшему, а что к худшему. Вот Светлана Федоровна всю жизнь переживала из-за всякой там ерунды, мучилась мнительностью, все боялась, кто что скажет и подумает… И только на старости лет она ощутила настоящий драйв от жизни. Она отпустила все свои комплексы и стала по-настоящему счастливым человеком…

Вот валяется сейчас в кровати бабушка хулиганского вида и смотрит на Настю неправдоподобно огромными из-за увеличивающих стекол очков, плутовскими глазами. Сложная штука жизнь…

— Бабуль, ты не видела мою зеленую блузку? Она вроде бы на спинке стула висела? — Настя рассеянно оглядывалась по сторонам.

— Зеленую? Такую, с ленточками? Да?

— Да, — подтвердила Настя, уже почувствовав неладное…

— Ее Ольга брала. Она в гости в ней пошла. Сказала, что тебя все равно нет и спросить не у кого, вот она и взяла.

— Ясно…

Настя подумала, что если воспитанным людям спросить не у кого, то тогда воспитанные люди чужую кофточку не берут… Это воспитанные… А Ольга… Что уж тут говорить…

— Настенька, ты мне чаю с мятой заваришь? А то я что-то расклеилась с дороги совсем. — Светлана Федоровна с совершенно несчастным видом смотрела на Настю и демонстрировала изо всех сил нечеловеческие мучения. — И не покормил меня никто… Может, ты мне к чайку сырничков сделаешь? С тыковкой? А?

— Сделаю, если творог купили. — Настя побрела на кухню.

Она очень надеялась, что там никого нет. Ну, или хотя бы Стасика чтобы не было.

А на крайний случай надеялась, что если бы и был, то чтобы не в трусах, а в каких-никаких штанах…

Надеялась Настя зря. Стасик восседал на табуретке в голубых трусах и ел воблу, запивая ее пивом из большой пластиковой бутылки. Чешуя и кости от рыбы разлетались по всей кухне, но Стасик не обращал на это никакого внимания. Он обратил его на Настю.

— Здорово! Как жизнь молодая?

— Привет. Хорошо.

Настя открыла холодильник, стараясь думать только о твороге и совсем не думать о том, как раздражает ее Стасик. Хоть бы не было этого проклятого творога. Тогда можно было бы не печь никаких сырников, быстро сделать чай и сбежать с этой кухни…

Творог был. И кто его только купил? И кого это угораздило?

— Стас, бабушка хочет сырников. Этот творог можно взять?

— Конечно. Нам же ничего не жалко ни для тебя, ни для бабушки, — любуясь своей щедростью, ответил Стасик. — Да я уже привык ваш бабский кагал содержать.

— Спасибо.

Настя благоразумно промолчала о том, что она сырников есть не будет. Ни одной штучки! Принципиально! Она никогда ничего не возьмет у Ольги и тем более у Стасика… Так что о том, что он кого-то там кормит, — это он погорячился… Настя даже ложку подсолнечного масла у них ни разу не отлила, никогда она ничего не брала у них и не просила…

А вот Настины запасы поедались бессовестно. Здорово, например, было, когда она покупала кусок сыра, рассчитывая, что будет питаться им целую неделю, и обнаруживала на другой день, что сыра нет.

«Кто еще кого кормит», — подумала Настя, вываливая творог в миску и добавляя туда яйца.

Еще тыкву надо почистить… Как же трудно срезается кожура… Почему у Стасика нет аллергии на тыкву? Вот было бы здорово, если бы началась! Тогда бы Насте не пришлось, ломая ногти, чистить этих оранжевых монстров.

— Насть, а чего ты дома в лифчике ходишь? — поинтересовался Стасик, похотливо разглядывая Настину грудь под футболкой.

Она набрала побольше воздуха и начала медленно считать до десяти. Главное — не заплакать. Где Ольга, в конце концов? При ней Стасик хамить опасается и сексуальные темы не затрагивает — боится…

— Тело должно дышать. Вот я, например, голым бы всегда ходил, если бы не ты с бабкой. Жить не даете нормально. — Стасик погладил себя по толстой ляжке. — И спать надо голым. Чтобы все дышало. Ты голая спишь?

— Стас, ты соль не видел? — Настя изо всех сил старалась не смотреть на его потное жирное тело и, выполняя рекомендации какого-то маститого психолога, представляла, как мерзкие слова Стасика отскакивают от нее, как теннисные мячики от стенки.

Помогало, конечно, но не до конца… Хотелось взять горячую сковородку и треснуть Стасика по наглой морде. Причем так, чтобы масло, которое уже скворчало и пенилось, вылилось бы прямо на макушку и стекало медленными жирными разводами на нос, на щеки, капало бы на толстый волосатый живот…

Настя подумала, что если и дальше она будет так глушить в себе эмоции и сдерживать чувства, то к старости определенно это все из нее вылезет хулиганскими выходками, которые будут похлеще, чем у Светланы Федоровны.

Жаль, что сейчас Настя еще не способна послать Стасика куда-нибудь матом… Очень жаль…

— Насть, а чего ты не отвечаешь? Ты что, меня презираешь, что ли? — набычился родственничек. — Я с тобой как с человеком разговариваю, а ты…

Настя перестала размешивать тесто для сырников и посмотрела на него. Как можно быть таким идиотом? Ну как?

— Я сплю в рубашке, Стасик. А без лифчика мне неудобно. Я на все вопросы ответила?

— Сначала неудобно, а потом бы ты привыкла. — Стасик продолжал пялиться на Настину грудь, пытаясь, наверное, усилием воли снять с нее лифчик.

Настя поежилась и снова начала отсчитывать: «Один, два, три… Господи, дай мне терпения… Четыре, пять… И побольше… Шесть, семь… А еще лучше сделай так, чтобы я могла уехать отсюда куда-нибудь… Восемь, девять… Я не могу больше, не могу! Десять…»

— Мама пришла! Мам, ты пришла? — послышались восторженные Машкины вопли из коридора.

Наконец-то Ольга вернулась… Теперь Стасик хотя бы поумерит свой сексуальный пыл…

— Всем привет! — загремела Ольга своим громоподобным голосом. — Чем занимаемся? Сырнички? Здорово! Я голодная, как тигр!

Настя подумала, что тоже хочет есть… И чем бы ей сегодня поужинать? Кефир, который она вчера купила, снова исчез бесследно… Как в воду канул…

Ольга выставила на стол несколько пачек йогурта и батон хлеба.

— Блин, не прокормишь вас всех! Все чего-то покупаю, покупаю, а как ни загляну в холодильник — там опять ни шиша!

— Экономить надо, — пробубнил Стасик с набитым ртом.

Он уже успел стащить два первых сырника и жадно жевал, несмотря на то что они даже не остыли. Настя подумала, что надо отложить на бабушкину тарелку следующие пять-шесть сырников, а то получится, что она их только для одного Стасика напекла…

— Как с такой оравой экономить? — прогудела Ольга. — Ты один жрешь за пятерых. А еще Машка и бабка. И Настька тоже не росой питается…

— Оль, я отдельно питаюсь. — Настя сделала невозможное — она возразила Ольге! Что это с ней?

— Ага, отдельно! А творог? — Ольга ткнула пальцем в сковороду, где румянились овальные кусочки теста. — Это я купила. Хотела по утрам есть. Вместо каши.

— Это бабушка попросила. Я Стасику говорила.

— Ну, конечно, бабушка… Короче, семеро по лавкам! И все — жрут! Как тут на летний отдых накопить? Все ездят, а мы что — хуже? — Ольга схватила свежеиспеченный сырник и засунула в рот.

Капля масла медленно стекла по ее подбородку прямо на воротничок Настиной зеленой блузки…

Один, два, три… Очень тянуло сказать, что, для того чтобы ездить отдыхать, нужно было искать другого мужа — такого, который нормально зарабатывает, а если уж не в состоянии работать никем, кроме охранника — сутки через трое, то не валяется на диване, пялясь на Настю, а ищет другую дополнительную работу, чтобы обеспечить семье хоть какой-то сносный уровень существования и какой-никакой отдых…

Ольга так не считала. Она была твердо уверена, что Стасик — настоящее сокровище и Настя ей завидует. О боги! И еще Ольга свято верила, что если бы Настя и бабушка не сидели на их шее, то она со Стасиком и Машкой ели бы каждый день черную икру большими ложками и проводили бы все выходные на Канарах…

Ольга вообще была личностью уникальной. Она умела виртуозно объяснить себе все, что угодно, и умела свято в эти объяснения поверить. Любую ситуацию она поворачивала к себе той стороной, которой было удобно повернуть для Ольгиного внутреннего комфорта, а остальные стороны просто игнорировались. То есть совсем не замечались.

Например то, что Настя жила с ними, Ольга воспринимала только как великую благотворительность со своей стороны и чувствовала себя героиней-меценаткой.

А то, что Настя имела такие же законные основания жить в этой квартире, не замечала. Как, впрочем, и Настиного альтруизма по отношению к их семье.

А еще все, что делала и думала Ольга, было правильно. То есть она никогда не испытывала сомнений — ни в чем и никогда! Она права — и никаких гвоздей! Такую позицию было трудно понять вечно сомневающейся и анализирующей свои поступки Насте. Стасик — ее муж, значит, самый лучший! Нет, Ольга, конечно, орала на него и даже бить пыталась, но если бы кто-то сказал ей, что Стасик чем-то плох, — Ольга разорвала бы обидчика в клочья!

По поводу своей внешности она тоже не комплексовала. Имея мужеподобную фигуру с широкими плечами, огромной грудью и полным отсутствием талии, Ольга считала себя красавицей и, нацепив очередную сшитую Настей обновку, которая буквально трещала у нее на груди или на бедрах, гордо гарцевала королевой и была совершенно счастлива…

Настя так не умела. Она постоянно думала о том, как выглядит со стороны. И почему они с Ольгой такие разные? Ведь родные сестры…

— Стас, подожди, я отложу бабушке несколько штук, а то она голодная, — Настя взяла бабушкину тарелку и выложила туда всю только что поджарившуюся партию сырников.

Стас проводил их голодным и оскорбленным взглядом.

— Ну и жарища у вас, — Ольга стянула Настину кофточку и швырнула ее на спинку стула.

Осталась она в хлопчатобумажном потасканном лифчике, одна бретелька которого была пришита малиновыми нитками, а другая приколота ржавой булавкой. Настя кинула на нее взгляд и снова уткнулась в сковороду с сырниками. За что ей это? За гордыню, наверное… Ведь это один из самых страшных грехов… Гордыня… А у Насти этого добра навалом. Ведь если посмотреть правде в глаза, Настя презирает и Стасика, и Ольгу. Да… Именно презирает… Вот и получает по заслугам. Все справедливо. В мире нет ничего несправедливого. Нужно только попытаться понять, и объяснение обязательно найдется…

Настя отнесла бабушке чай и тарелку с сырниками. Потом взяла свою кофточку и отправилась в ванную — нужно попытаться отстирать пятно на воротнике. Оно свежее, и, может быть, получится свести его «Ванишем»…

Тетради сегодня проверить не удастся. Лучше Настя завтра останется в учительской и спокойно сделает все, что накопилось… И журнал нужно в конце концов заполнить… Хорошо, что завуч еще не просекла, что Настя до сих пор этого не сделала… Ой… Она совсем забыла про костюм, который должна сшить Регине… Какой кошмар… Все — и на ее бедную голову… Еще и родительское собрание надо провести на этой неделе…

Родительские собрания Настя не любила. А в их школе политика была такая: тесное сотрудничество учеников, учителей и родителей. Именно поэтому собрания проводились раз в месяц! Подумать только — раз в месяц! Что можно в течение двух часов вещать уставшим после работы взрослым людям, которые смотрят на Настю замученными глазами и только и ждут, когда же она сообщит, что на сегодня все, и побегут наконец жарить картошку и варить сосиски на ужин.

Нет, конечно, бывают ситуации, когда поговорить с родителями ребенка нужно обязательно. Но, как правило, если подобная необходимость возникает, то это связано с плохим поведением или отставанием в учебе, и говорить на такие темы тактичнее наедине, а не в присутствии двадцати других родителей, которые радуются, что неприятность случилась с другими, а не с их ненаглядным чадом.

Поэтому Настя никогда не требовала, чтобы все родители посещали собрания. Она их понимала и даже говорила детям, что если у мамы и папы нет к ней вопросов, то они могут не приходить.

Правда, в класс могла заглянуть завуч и быстро пересчитать народ по головам. Если человек окажется мало, то Настя получит по шапке. Но пока вроде проносило. Регина не заходила. Под дверью наверняка подслушивала, но в класс нос не засовывала… Да и не было случая, чтобы совсем уж никто не пришел на собрание. Человек десять как минимум всегда набиралось.

Этих десять человек Настя должна была развлекать в течение часа-полутора… Что за наказание…

— Здрасте, Анастасия Сергеевна! — донеслось до Насти со всех сторон.

Малыши похватали валяющиеся на полу портфели и ринулись к дверям класса.

— Осторожнее! Не раздавите меня! — попыталась остановить их натиск Настя, открывая дверь. — Заходите, заходите…

Настя доставала из пакета непроверенные тетради и прикидывала, успеет ли перелопатить их за время окна — урока музыки. Нет, скорее всего, не успеет… Ну хоть начнет…

— Настенька Сергеевна, — раздалось вдруг над ухом совсем не детским и очень противным голосом Регины.

— Ой, я вас не заметила. Здравствуйте, Регина Максимовна.

«И чего это ее принесло», — подумала Настя.

— Здравствуй, здравствуй… Я к тебе по-дружески заскочила. Предупредить. — Регина буравила Настю любопытными глазками, словно хотела насверлить в ней дырок.

— Предупредить? О чем?

— Сегодня на четвертый урок к тебе, скорее всего, директриса придет. С Натальей Петровной. Знаешь ее?

— Наталья Петровна?.. А! Это которая литературу у старших ведет?

— Да. У тебя же чтение по расписанию? Так?

— Да… Правда, я хотела переставить… И с математикой поменять…

— Не надо ничего менять. Хуже будет. Они уже приготовились.

— К чему?

— Ну там… Короче, всем разряд поднять не могут. И нужно найти причину, чтобы его кому-нибудь не дать. Вот они и шастают по урокам. Без предупреждения.

Настя хлопала глазами. Директриса не хочет давать ей разряд и поэтому нагрянет к ней на урок! Что же это за наказание на ее голову?!!

К уроку Настя была практически не готова. Она собиралась провести его без конспектов — экспромтом. И от этого никому не было бы хуже… Даже наоборот, такие уроки удавались ей всегда на удивление очень хорошо, получались интересными и оригинальными. Только это не имеет никакого значения для директрисы и ее помощников. Нет конспекта — считай, нет урока. Халтура! Невыполнение служебных обязанностей! И журнал она так и не заполнила… Неизвестно, конечно, полезут ли они его смотреть, но по закону бутерброда наверняка потребуют… И если бы Регина не предупредила… Страшно подумать, что бы было с Настей…

— Спасибо, Регина Максимовна, — пролепетала Настя.

— Не за что. Ты же моя — из начальной школы. И если что не так, то и мне по ушам надают. Так что давай уж в грязь лицом не ударь.

— Ладно.

— Я материальчик, кстати, приглядела. Он такой серенький в мелкий… — Регина посмотрела на сидящую с отсутствующим видом Настю и осеклась. — Ты что, Насть? Не готова, что ли?

Настя подняла на Регину глаза и обреченно кивнула.

— Ну ты, коза драная, даешь! Ты что, совсем сбрендила? Я же потом первая виновата буду! Не ты, а Я! Понимаешь?

— Простите, Регина Максимовна. Я не успела… Но ведь и без этих конспектов… Я бы прекрасно провела урок… — бормотала Настя, проклиная себя и свою нерадивость.

И что она такая невезучая? Как только не подготовится к уроку, так сразу ее на месте преступления и берут тепленькой…

— В этом никто и не сомневается, что ты урок проведешь! Только им нужна причина, чтобы тебя, а заодно и меня поиметь! Понимаешь? И причина эта есть! — Регина стукнула своим маленьким кулаком по столу так сильно, что монотонно бубнящая какое-то правило отличница Наташка, сидящая на первой парте — прямо перед Настей, испугалась, захлопала круглыми синими глазами и даже подпрыгнула от неожиданности.

— Я постараюсь успеть, — проблеяла Настя, сгорая от стыда.

— Короче, ты не постараешься, а успеешь! Это — раз! Меня тут не стояло! Это — два! Разыграешь удивление, панику и все такое, когда директриса придет. Ясно? — Регина чеканила слова, словно из пушки выстреливала.

Никаких сомнений в том, что все будет так, как она говорит, не возникало ни у нее, ни у Насти. Из хитрой, заискивающей сплетницы Регина на глазах перевоплотилась в железного и бескомпромиссного руководителя.

Настя с удивлением наблюдала это изменение. Теперь понятно, почему именно Регина — завуч по начальной школе. Настя бы так не смогла… Регина говорила строго и четко, но было еще что-то неуловимое, властное… Благодаря чему Настя поняла, что она обязательно все успеет и проведет урок блестяще. Выбора у нее просто нет. Это ей Регина тоже дала понять.

— Можешь заставить детей два первых урока из учебника тексты переписывать, но чтение должно пройти на «отлично». Это ясно?

Настя была на целую голову выше Регины, но сейчас почувствовала себя маленькой не только по росту, но и по развитию. Школьницей провинившейся почувствовала…

— Не волнуйтесь, Регина Максимовна. Я все успею.

— Надеюсь. Насчет костюма мы с тобой после уроков поговорим.

Регина засеменила к выходу. Настя тупо смотрела ей вслед… Обычная, никакая тетка, но, оказывается, в ней настоящий, неиссякаемый источник энергии заключен. Гейзер просто! А ведь для этого нужен какой-нибудь стимул — желание. Только желание дает человеку силы, иногда — сверхсилы, и человек делает невозможное, двигаясь к своей цели, удивляя окружающих своими способностями, достижениями и упорством…

«Ах, какой он работоспособный! Ах, какой он талантливый!» — говорят про пашущего в три смены трудоголика, который сидит в офисе от рассвета до заката и пялится в экран компьютера обалдевшими глазами.

«Наверное, ему очень нравится его работа… Наверное, это его призвание…» — так думают люди и завидуют человеку-роботу, шагающему к своей цели широкими карьерными шагами, а порой и ловко перескакивающему через ступеньки или головы сослуживцев.

«Мы так не можем… Для нас это слишком… Это ж никакой личной жизни… Это ж отдыхать-то когда?»… А человеку-роботу не нужен отдых. Ему важно только одно: дойти до своей цели, чтобы доказать себе самому и заодно отцу или матери, а может, и обоим сразу, что он чего-то стоит. Что он не рохля и не размазня. А если несчастный недохваленный с детства ребенок — девочка, то доказать отцу — пусть она не мальчик, как мечтал он, но это еще не значит, что она ничего не добьется в жизни. Наоборот! Она им покажет! Они еще будут ею гордиться! Они поймут, как ошибались… И когда родители увидят успехи и достижения бедного выросшего ребенка, он, наконец, почувствует себя счастливым и любимым. Ненадолго, правда… Ущемленное в детстве чувство собственного достоинства и заработанное хроническое ощущение неполноценности до конца не лечатся. Их нельзя самостоятельно победить. Их можно только подкормить своими успехами и временно затолкнуть подальше в свое личное хранилище, положив сверху парочку побед. Но, проголодавшись, старые комплексы поднимут унылые, склизкие, похожие на жабьи, головы, вылезут наружу и потребуют пищи — новых успехов и достижений. И несчастный трудоголик озадачен новой идеей. Вперед! Только вперед… Как же он устал… И зачем все это?.. Только думать ему некогда, надо работать, работать, работать…

Если человеку с детства вбивали в голову, что он ни на что не способен, то он выбирает один из двух путей.

Первый — становится неудачником, как и пророчили родители. Расслабляется и обреченно считает себя ничтожеством. А зачем бороться, если даже самые близкие и вроде бы желающие только добра люди — мама и папа — не верят в тебя? Смысла нет…

«Ты никогда не поступишь в институт!» — Зачем тогда готовиться и мучиться?

«Ты не способен даже на трусы себе заработать. Мы тебя до смерти содержать будем!» — Не повезло. Действительно, как трудно зарабатывать деньги… Другие умеют, а он — нет. Не дано, наверное… Ну и ладно…

«Тебя возьмут только в охранники или в грузчики!» — Пойду в охранники… От судьбы не уйти… Раз мама так считает…

Второй — прогрызать себе путь зубами, несмотря на вбитые в голову любящими родителями комплексы, и даже, наоборот, использовать их для достижения своей цели. Изо всех сил сопротивляться и бороться до полной победы. Победа, как правило, не заставляет себя ждать. Желание доказать родителям свою состоятельность — очень сильный стимул, который сравним по количеству скрытой энергии разве что с лежащей в бункере ядерной бомбой. А так хочется, чтобы мама, наконец, сказала: «Ты молодец! Я тобой горжусь!» Ради этих слов можно горы свернуть…

Настя очень хорошо чувствовала людей. Читала их, как открытые книги. И сейчас она поняла вдруг, что Регина пройдет по головам — неважно чьим — и по Настиной тоже пройдет, и по макушкам подруг и приятельниц решительно стукнет квадратным каблуком своих совсем неженственных туфель… Без тени сомнения, без намека на колебания, без единой мысли о том, что это подлость и предательство…

Какая подлость, если подруга стоит на пути к Регининой цели? Глупости… Все это пронеслось в Настиной голове очень быстро, неуловимыми образами и неясно оформленными мыслями. То, что Регина Максимовна не долго задержится на должности завуча по начальной школе, Настя поняла четко и ясно. И то, что если на Регинином пути будет мешаться какая-то там пешка вроде нее, Насти, то, вне всяких сомнений, пешка будет безжалостно пожертвована…

Так… Регина Настю предупредила. И совсем не из-за личной симпатии или еще из каких-нибудь там высоких побуждений. Она сделала это только потому, что Настя — в ее ведомстве. И если Настя плохо проведет урок, то выговор сделают Регине. Только и всего…

Что ж, спасибо и за это.

За время окна Настя должна подготовить такой урок, увидев который, директриса даже думать бы забыла о том, чтобы отказать ей в присвоении нового разряда. Ишь, удумала! Новый разряд — это мизерная, но прибавка к зарплате. И она хочет лишить Настю такой радости?

Ну уж нет!

Нашли козу отпущения!

Настя за себя еще поборется…

— Ребята, сегодня мы с вами потренируемся писать изложение. Откройте учебники на странице сто тридцать. Там есть текст. «Веселые каникулы». Читаем его про себя три раза. Кому очень нужно, может прочитать больше. Потом закрываем книжки и пишем по памяти.

— А обсудить? — спросила дотошная Наташка.

— Да, обычно мы обсуждаем. Ты права. Но это будет самостоятельная работа. Полностью. Я хочу посмотреть, на что вы способны.

Настя задумчиво наблюдала за тем, как дети читали текст. Интересно, кончится когда-нибудь показуха и очковтирательство в нашем мире? Ну нет у нее конспекта, и что? У нее показатели по успеваемости на первом месте среди параллели. Всегда. Из года в год. Значит, Настя умеет учить! И делает это хорошо! Лучше, чем другие! Надо же по результатам оценивать, а не по каким-то никому не нужным конспектам…

Коллеги хвалить Настю не собирались. Наоборот, смотрели косо и комментировали ее успехи неизменно презрительными фразами: «Конечно, у нее в классе детки как на подбор — умные. Повезло! А у нас одни люмпены бестолковые! Как их научить?»

То, что к формированию классов Настя не имела никакого отношения, никому в голову не приходило. Наоборот, сдружившиеся за долгие годы тетки внимательно изучали списки будущих первоклассников, оценивали их качество по сданным тестам и месту работы родителей и, покрывая друг друга, нагло вычеркивали из своих классов непонравившихся детей, перекидывая их к Насте. А она никогда такими вещами не занималась. Противно было. Да и не пошел бы никто ей навстречу. Настя была отщепенцем в склочном бабском коллективе и рассчитывать на помощь даже и не мечтала. Ничего, она и таких детей научит! И все равно ее класс займет первое место! И занимал, что интересно… И как ей только это удавалось?

Настя быстренько настрочила план урока, привела необходимые примеры и выписала подходящие цитаты. Написала список вопросов для закрепления материала. Готово! Здорово получилось! Самой понравилось…

Даже журнал почти весь заполнила — успела!

Главное теперь не растеряться и вести себя спокойно и уверенно. От этого зависит очень многое…

Сейчас Настя научилась контролировать свои эмоции и не трястись от страха во время открытых уроков. А раньше… Перед первым уроком, на который должна была прийти всего лишь Регина, Настя не спала две ночи. Не могла спать, и все! Ей казалось, что ничего не получится, что она все забудет и перепутает. Казалось, что будет заикаться и запинаться. А в итоге совсем стушуется и разревется. Именно такие страшные картины рисовала себе Настя, репетируя в сотый раз свой открытый урок. Как стучало у нее сердце на перемене, как тряслись руки и горели щеки…

Ничего — обошлось! Регина тогда осталась довольна и даже пожалела, что не прихватила с собой директрису. Правда, не теперешнюю, которая придет сегодня на урок чтения, а другую, которую почему-то уволили. Директрис сменилось уже три за время Настиной работы, а завуч была одна — Регина. Железная тетка — голыми руками не взять…

Теперь Настя волновалась, конечно, но совсем не так, как раньше. Есть в открытых уроках что-то неприятное. Это трудно объяснить. Как будто тебе не доверяют и пришли посмотреть, правильно ли ты работаешь. Причем пришли с явным негативом, с настроем найти недостатки и ткнуть в них пальцем, уличить в безграмотности и некомпетентности, в отсутствии профессионализма. А бедный учитель должен как бы доказать, что он хороший, что он умеет учить и делает это как следует, то есть должен оправдываться. А проверяющие сидят с каменными, невозмутимыми лицами, на которых нет даже следа улыбки, и буравят учителя злобными глазками. Еще бы, им же обязательно нужно к чему-нибудь придраться! Просто похвалить урок нельзя. Это все равно что расписаться в отсутствии собственного профессионализма…

Урок Настя провела блестяще. Она была в ударе и даже не смотрела на директрису и ее помощницу. Настя просто наслаждалась делом, которое она любила, и не думала больше ни о чем. И конспект у нее был! Вот!

Спасибо Регине!

Директриса улыбнулась Насте почти искренне и, прихватив под руку Наталью Петровну, продефилировала к выходу.

— Спасибо, Анастасия Сергеевна. Урок нам в целом понравился. Есть отдельные замечания, конечно. Обсудим их чуть позже.

Парочка покинула класс, а Настя вздохнула наконец облегченно и окинула взглядом двадцать пять хитрых рожиц, смотрящих на нее широко распахнутыми глазищами…

— Ребята, напоминаю, что завтра — родительское собрание. Если чьи-то родители не могут прийти, то они должны написать записку. Не забудьте! И подписи около моей записи о собрании в дневниках должны быть обязательно!

Дети уже не слушали Настю, они нетерпеливо буравили ее глазами, только ожидая команды «На старт!». Некоторые уже даже слегка привстали со своих мест и нетерпеливо топтались ногами под партами, словно лошади, которые бьют копытом, когда уже хочется помчаться во всю прыть, а вредный хозяин медлит и сдерживает зачем-то удила.

Настя оглядела дышащую нетерпением компанию и улыбнулась.

— Сейчас уже побежите. Еще секунду. Свет, твой папа давно не приходил. Спроси его, может он завтра быть? Я бы хотела с ним поговорить. Ладно?

Света растерянно кивнула.

— Все! До завтра! Можете идти…

Все двадцать с хвостиком человек дружно сорвались с места и понеслись к двери, толкая друг друга, задевая ранцами и наступая на ноги. Они неизбежно скучковались у двери и снова застряли там, создав пробку. Настя улыбнулась, разглядывая суетящихся учеников, рьяно пробивающих себе дорогу на волю. Каждый день одно и то же! Какой смысл срываться с места и нестись, чтобы потом толкаться в дверях и терять время? Но, наверное, на то они и дети, чтобы не было никакого смысла! Клокочущая внутри них энергия ищет и не может найти подходящего выхода. Вот и рвется к двери, сшибая все на своем пути! Просто им надоело сидеть и очень хочется домой! Или на улицу! Главное — прочь из школы! Скорее! И они бегут. И их можно понять…

Вот вырастут и перестанут совершать нелогичные поступки — бегать к дверям и толкаться портфелями. Будут чинными и вежливо-неторопливыми. А жаль…

Настя почувствовала, что сзади кто-то стоит совсем рядом и дышит ей в затылок. Она повернулась и увидела перед собой испуганные Светкины глаза.

— Ты что, Свет? Ты меня напугала.

— А вы почему папу вызываете? Потому что я плохо учусь и хулиганю?

— Света? Ты о чем? У тебя есть хоть одно замечание в дневнике?

— Нет…

— А сколько у тебя троек в четверти?

— Нет троек…

— И чего ты испугалась?

— Но у Дашки родители тоже не ходят на собрания, а вы их не позвали. А моего папу позвали. Значит, я…

Насте захотелось обнять Светку и погладить ее по голове. Бедный ребенок!

Придумала себе невесть что…

— Ты очень хорошая девочка и одна из моих лучших учениц. Я тобой горжусь! Так что не переживай!

Светка облегченно вздохнула и заулыбалась совершенно счастливо.

— А зачем тогда папе приходить? — Она все-таки решила добиться ясности.

— Мне нужно кое-что сделать… — Настя торопливо перебирала в голове всевозможные причины срочного вызова Светкиного отца, пока не придумала более-менее подходящую. — Нужно нарисовать и повесить плакат! А твой папа в анкете написал, что может оказать помощь школе именно таким способом — нарисовать плакат. Поняла?

— Да! — Светка подхватила валяющийся на полу ранец и повесила его на одно плечо. — Тогда я пойду, Анастасия Сергеевна?

— Иди, — улыбнулась ей Настя.

Она обвела взглядом стену и решила, что крайний левый плакат действительно не мешало бы обновить…

Раз уж так сложилось…

В дверях Светка чуть не сшибла с ног Регину, которая возникла там словно из-под земли. Подслушивала, точно!

— Насть Сергевна, ну ты молодец! Директриса уж пыжилась, пыжилась! А сказать-то и нечего!

— Да? — поинтересовалась Настя. — Неужели совсем ни к чему не придрались?

Так не бывает!

— Нет, чего-то там эта Наталья Петровна про нечеткие образы и про неполное соответствие методическим указаниям плела, но вяло так, лишь бы что сказать. — Регина сияла, как начищенный до блеска пятак.

— Хорошо. Спасибо, что вы меня предупредили, Регина Максимовна. Если бы не вы… — Настя говорила все, что требовалось сказать в таком случае. Говорила совершенно неискренне и равнодушно.

— Да уж, — довольно крякнула Регина. — Ты моя должница. Я просто очень хорошо к тебе отношусь, и если бы на твоем месте был бы кто-нибудь другой…

«То ты поступила бы точно так же. Потому что в опасности была твоя собственная карьера. Только и всего…» — подумала Настя, но правила игры нужно было соблюдать, и она благодарно закивала головой:

— Да, конечно, я понимаю.

— Так материальчик-то я покупаю? Ты мне скажи точно, сколько нужно, чтобы я лишнего не тратила. Мне в магазине говорят — берите с запасом, мало ли какой костюм шить будете. Но мы же можем с тобой точно посчитать? Правильно я думаю? Зачем переплачивать?

— Да, конечно. Я завтра принесу журнал, сантиметр, ну и все остальное… Вы заходите после уроков. Я сниму мерки, и мы точно все посчитаем. Переплачивать, Регина Максимовна, вам не придется.

— Договорились. — Регина самодовольно улыбнулась и посмотрела на Настю как на свою собственность.

Теперь одним костюмом она не ограничится. Можно будет еще что-нибудь заказать.

Регина вышла из кабинета очень собой довольная. Еще бы — обстоятельства явно складывались в ее пользу. Теперь непокорная и своенравная Настя — ее союзница. Волей-неволей стала. Союзница и должница. А уж в том, что Настя человек честный и если посчитала себя кому-то обязанной, то будет добросовестно стараться отблагодарить, в этом Регина не сомневалась. Порядочного человека сразу видно. И в том, что Настя в любой ситуации будет теперь на Регининой стороне, чувствуя себя должницей, Регина теперь уверена. Здорово! И костюмчик сошьет бесплатно! Регина, конечно, предложит деньги, но ненавязчиво. Ха! А Настька, конечно же, вежливо откажется. Дура! Вот как только можно быть такой простофилей? Как можно упустить свою выгоду из-за каких-то там принципов? Порядочная она, видите ли! Чистоплюйка хренова! Материальные проблемы для нее вторичны! Ну, надо же! Высокодуховная наша! Куда уж нам, грешным, до высот-то этаких! Вот и пусть шьет бесплатно, если такая нравственная! А настаивать на оплате Регина ни за что не будет… Так, предложит аккуратненько… Главное момент подходящий выбрать… Такой, чтобы Настька отказалась…

Она потерла от удовольствия руки и направилась в свой кабинет.

«Как же удачно все складывается. И директриса была довольна. Молодец Настька! Работать умеет. Придется разряд ей все-таки дать… Подвинем тогда Ирку из второго «А». А то она все на свидания после уроков спешит. Любовь у нее, видите ли! Детей учить надо, а не шуры-муры крутить. Вот мы ей жизнь-то и подпортим! Не все коту масленица!» — размышляла Регина, запираясь на ключ в своем кабинете, чтобы спокойно, в одиночестве сжевать два принесенных из дома бутерброда с «Докторской» колбасой и запить их компотом, предусмотрительно налитым в бутылку из-под минеральной воды. А чего, в столовке, что ли, переплачивать?

Таковы были мысли Регины, которая, к сожалению, а может, и к счастью, даже не догадывалась, насколько они убоги и скучны — эти ее мысли…

Настя оглядела одиннадцать человек, которые сидели, неловко скрючившись за маленькими детскими партами, и выжидательно смотрели на нее.

Уже десять минут, как собрание должно начаться — наверное, больше никто не придет. Что ж, хорошо, хоть одиннадцать человек пришли. Если бы было трое, то совсем уж как-то неприлично. А одиннадцать — это еще ничего…

— Здравствуйте, уважаемые родители. Я отмечу сейчас, кто пришел. Назовите свои фамилии, пожалуйста.

Настя торопливо поставила галочки в своем списке.

Какие все люди разные все-таки. Кто-то не в меру активен и ходит на каждое собрание. Заняться, что ли, больше нечем? Нет, Настя, конечно, благодарна им и все такое… Но если у ребенка нет особых проблем, то зачем ходить каждый месяц? Непонятно…

А некоторых, наоборот, ни за что не заманишь. Не ходят, и все! То уехали в командировку, то заболели, то еще что-нибудь придумают, но от собрания откосят во что бы то ни стало. Как правило, эта половина родителей предпочитает сдавать деньги. По любому поводу. Как бы ни стоял вопрос — неизменно следует встречный: «А можно я сдам деньги, но делать ничего не буду?» Доходило даже до того, что неактивная часть родителей категорически отказалась являться на генеральную уборку класса, включающую в себя мытье окон, оттирание стен и парт, а также другие малоприятные вещи. Взамен родительский коллектив предложил скинуться и нанять профессионалов-уборщиков, которых в наше время найти не проблема. Насте было все равно. Главное, чтобы класс стал чистым. Но возникла встречная проблема. Активная часть родителей категорически не желала доверять столь ответственное дело посторонним людям, и денег тратить они тоже не хотели. После нескольких дней споров и препирательств решили, что те, кто мыть ничего не хочет, будут сдавать деньги, а те, кто хочет и будет мыть класс, где учатся свои, а не чужие, заметьте, дети, возьмут эти деньги себе — за работу! Вот какая петрушка! Это не советские времена, когда стыдно было даже подумать о том, чтобы заработать на отмывании окон в родном классе! Это уже настоящий капитализм!

Сегодня опять присутствовали все те же — активные, те самые, которые окна мыли…

Настя только начала рассказывать им об успеваемости их любимых чад, как раздался скромный стук в дверь, а потом в приоткрывшуюся щель просунулась голова Светиного папы.

— Извините, можно?

— Да, конечно…

Настя видела его всего пару раз, но узнала сразу. Слишком уж запоминающейся внешностью обладал этот мужчина. Он был так высок, что невольно привлекал к себе внимание. Навскидку рост у Светиного папы был около двух метров. Плюс-минус пять сантиметров… Он сильно сутулился — нелегко, наверное, существовать с таким ростом. В том, что он лампы головой сшибает и задевает лбом дверные косяки, Настя даже не сомневалась. А еще Светин папа был рыжий, впрочем, как и Света… Или, наоборот, Светка, как папа… А глаза… Какие у него глаза? Обычные, наверное. Серые. Нет, необычные… А какие? Умные и грустные — вот какие у него глаза… Такие, словно он безответно любит прекрасную даму, любит трепетно и безнадежно, понимая, что это навсегда, что освободиться от этого чувства ему не помогут ни время, ни расстояние, ни даже смерть. И так будет всегда, и ничего не изменится, и боль не станет легче, и даже годы не приглушат ее, и никакая другая красавица не сможет затмить эту несчастную любовь… А на взаимность нет никакой надежды… Вот какие у Светкиного папы глаза… Если бы кто-то полюбил так ее… Настю… Но она же не прекрасная дама…

— Извините за опоздание. Я в пробку попал…

Светин папа, привычно пригнув голову, прошел сквозь дверной проем и направился на последнюю парту. Привык, как и Настя, сидеть сзади всех — чтобы никому не мешать.

Настя улыбнулась, почувствовав в нем товарища по несчастью. Товарища по детским проблемам, которые хоть и забылись давно, а все равно сидят где-то глубоко в каждом человеке и время от времени напоминают о себе глупыми обидами и комплексами…

— Проходите, Андрей Петрович. Мы только что начали…

Настя провела это собрание почти как обычно, если не считать одного незначительного штришка, одной малюсенькой детальки — она стеснялась.

Настя почувствовала это и попыталась расслабиться, сосредоточившись на том, что вещала родителям. Она старалась рассказать обо всех детях. Все бы хорошо, только один взгляд Настю смущал. Вот смущал, и все! Настя даже и голову в сторону Светкиного папы старалась не поворачивать… Не помогало! Настя одеревенела вся, как будто это было первое собрание в ее жизни. Да что ж такое, в самом деле!

Что интересно, Андрей Петрович и не смотрел на Настю вовсе! Он достал блокнот, ручку и старательно что-то рисовал, лишь изредка поднимая голову и бросая на Настю равнодушный, вежливый взгляд, призванный продемонстрировать, что он Настю внимательно слушает.

Почему этот человек так на нее влияет? Очень приятный, обаятельный мужчина… Ни намека на кокетство или флирт. Наоборот, чувствуется, что он серьезен и скромен в таких вещах. И не смотрит он на Настю совсем… Что же ее так заколбасило? Надо взять себя в руки!

Настя незаметно топнула ногой под столом и попыталась собраться, прогоняя свою растерянность. Она начала говорить громче и эмоциональнее обычного, стараясь повлиять на саму себя — стать увереннее, спокойнее и чтобы исчезла наконец дребезжащая, как кусочки стекла, дрожь из голоса.

Она договорила, поручила родительскому комитету начать думать о новогоднем празднике и подарках для детей, продиктовала список того, что необходимо купить в класс, и сообщила, что это все, что она хотела сегодня сказать.

— Если у вас нет вопросов, то на сегодня все.

Вопросы, как назло, оказались почти у всех. Каждый из пришедших родителей, видимо, решил, что не просто же так мучился — сидел и терял время на бессмысленном, не нужном никому собрании, и теперь надо извлечь хоть какую-нибудь пользу из всего этого. И все по очереди пытали Настю про своих отпрысков, задавая вопросы вроде: «А как мой Петя, Вася, Даша?»

Настя сидела за своим столом и старательно заверяла каждого, что с Петей, Васей, Дашей все замечательно, пока неожиданно не оказалась лицом к лицу со Светкиным папой. Остальные все-таки вспомнили, что у них есть дом, и решили туда наконец-то пойти…

Андрей Петрович молчал. Настя растерялась. Она привыкла, что родители сами забрасывают ее вопросами, а Настя только отбивается. А тут — тишина. То есть Настя привыкла, что инициатива беседы с родителями всегда идет от собеседника, а тут вдруг — все наоборот.

Светкин папа посмотрел на нее равнодушно и сказал наконец:

— Вы просили, чтобы я зашел?

Рука его продолжала что-то рисовать и штриховать.

Неужели ему неинтересно, что я о Свете скажу? Как она учится? Может, у нее проблемы с одноклассниками? Это что же за отец такой? Мало того, что на собрания вообще не ходит, так он еще и молчит!

— Вам неинтересно, как дела у Светы? — разозлилась и даже перестала стесняться Настя.

Андрей Петрович перевел взгляд со своего блокнота, где обводил ручкой какую-то носатую морду, на Настю. Он явно не понял ее агрессивного тона и смотрел с недоумением.

— Я не понимаю. Анастасия Сергеевна, что-то случилось?

— Да нет… — тут же сдала позиции Настя.

И чего она на него наехала?

— Света хорошо учится? — спросил Андрей Петрович.

— Да. Вы же ее дневник подписываете? Оценки смотрите?

— Да… Я… Я подписываю. А зачем вы меня все-таки пригласили? У Светы проблемы? Или из-за плаката? Мне Света сказала, что вам нужен плакат.

Настя вдруг поняла, что ей будет очень трудно объяснить этому необщительному и закрытому человеку то, что она планировала… Почему он ее так напрягает? Но отступать Настя не будет! Ни за что! Решила — и расскажет сейчас все! И даже выражения выбирать не будет. Пусть думает что хочет. Настя должна ему все сказать! Это важно для Светки! И никакая застенчивость не может служить поводом, чтобы отменить разговор!

Настя набрала побольше воздуха в легкие. Потом выдохнула и спросила:

— Андрей Петрович, а вы обнимаете Свету? Гладите ее по голове? Говорите, как любите? А?

Глаза Светкиного папы заметно увеличились в размерах. Он явно обалдел и пытался въехать в суть сказанного Настей, недоуменно рассматривая ее лицо.

Настя же, не дождавшись ответа, с невозмутимым видом продолжала:

— А дедушка? Он ласков со Светой? Или, может, у вас в доме есть женщины?

Глаза Андрея Петровича стали еще больше. Красивые у него глаза… Умные… Даже сейчас, когда он ничего не понимает и выглядит смешным рыжим идиотом… Глаза все равно умные. Надо же…

— Какие женщины? Вы вообще о чем? Что случилось?

Видимо, мозг Светкиного отца после непонятных Настиных вопросов выдал ему страшные картинки о совращении его маленькой Светки какой-то сволочью, и он раздраженно потребовал:

— Вы можете четко сказать, в чем дело?

— Да. Простите. Ничего страшного не случилось, — поторопилась успокоить его Настя. — Я… Я даже не знаю, следует ли вам все это говорить… — Она неуверенно лепетала, пытаясь подобрать слова.

— Теперь уж говорите. А то я воображу неизвестно что, — сердито, но уже ровным и спокойным голосом потребовал Светкин отец.

— Понимаете, Света очень ласкова со мной. Она может подойти и взять меня за руку… Может прижаться…

Увидев, как снова вытягивается лицо Андрея Петровича, Настя поспешила добавить:

— Вы не думайте ничего плохого. Все безобидно и наивно.

Какой ужас! Что она говорит этому мужчине? И что он о ней подумает… Вдруг Настя не сможет преподнести все правильно? Вдруг Светкин отец поймет все по-своему? Да еще Светке что-нибудь скажет… Травмирует ее… Нет, этого допустить нельзя. Настя должна объяснить ему все.

— Просто я, как педагог, знаю, что дети должны получать необходимую им порцию ласки от родителей. Это обязательно. А если ребенок по каким-то причинам недополучает этих вещей, то он может пытаться компенсировать это с друзьями или посторонними людьми, что чревато ранними сексуальными контактами и еще может привести к противоестественным связям. С представителями своего пола или со старшими людьми. Вы понимаете?

Андрей Петрович кивнул головой, не в силах что-либо на это ответить. Выражение панического ужаса не сходило с его лица. Он явно ждал от Насти какой-то гадости вроде сообщения о совращении малолетних.

— Или ребенок замыкается, — Настя терпеливо продолжала, — ощущает себя нелюбимым и ненужным. Начинает думать, что он хуже других. Все это ведет к появлению комплекса неполноценности, который отравит всю его дальнейшую жизнь.

Все! Самое страшное она сказала… Настя облегченно перевела дыхание. Прямо как на экзамене по социологии, которую она не любила, не понимала и никогда не учила…

— И что? Что конкретно со Светкой? — с ужасом спросил Андрей Петрович.

— Все нормально. Я же сказала. Просто она очень тянется ко мне. И… Я знаю, что вы воспитываете ее один, без матери. Значит, женского тепла ей явно не хватает. У вас же и бабушки нет?

— Нет… — согласился немного успокоившийся Андрей Петрович, грустно глядя на Настю.

— Ну вот… Значит, вы должны обеспечить девочке достаточное количество тепла и ласки. Один. За маму и за папу. Понятно?

— Да… — Светкин отец выглядел растерянно и смущенно. — Только… Я работаю целыми днями. Да и не умею я все эти нежности…

— Я же вам все объяснила, — строго сказала Настя. — И нет в этом ничего сложного. Начните потихоньку, чтобы не шокировать девочку. Сначала погладьте по голове — как бы невзначай, не акцентируя на этом внимания. Если начать слишком рьяно, ребенок может испугаться и начать сопротивляться вашему неожиданному вниманию. Потом еще раз… Потом обнимите и покружите по комнате. Если вдруг Света из-за чего-нибудь расстроится — обязательно пожалейте, обнимите, скажите, что вы ее любите. Если идете куда-то — берите за руку. Ну и так далее… Смотрите на реакцию ребенка. Тут главное не переборщить. Понятно?

— Да… Только скажите, Анастасия Сергеевна, неужели это все так важно? У меня же нормальные отношения со Светкой. Мы друзья. Она мне все рассказывает. Я не понимаю, все эти нежности действительно имеют такое огромное значение? Правда?

— Да, поверьте мне, Андрей Петрович. Я вас пригласила для этого разговора, потому что Светино поведение меня насторожило. И то, что ваш ребенок растет без женской ласки, в этом случае не совпадение, а закономерность… Хотя, может, и не случилось бы ничего плохого… Но все равно девочка должна получать свою порцию тепла и внимания. Это обязательно. Хуже от этого точно не будет.

— Хорошо… Я попробую. — Вид у Светкиного отца был озадаченный и загруженный, а смотрел он куда-то в стену — мимо Насти — на плакат, где было тщательно расписано, как не перепутать именительный и винительный падежи. Что он там изучает? Пытается запомнить эти самые падежи, что ли?

— Успехов вам. Если будут вопросы — не стесняйтесь и приходите, — сказала ему Настя, давая понять, что разговор окончен.

— Спасибо. — Андрей Петрович встал и, кивнув, медленно направился к выходу. — До свидания, Анастасия Сергеевна.

— До свидания.

Когда он уже практически вышел из класса, Настя вдруг крикнула:

— Подождите! А плакат?

Андрей Петрович остановился. Замер на пару секунд и только потом повернулся к Насте:

— Какой плакат?

— Вы обещали нарисовать плакат.

— Обещал?

— Да… Но если вы не можете…

— Да нет… Я могу… Просто вы не говорили ничего ни о каком плакате. Что там должно быть?

— Там должны быть слагаемые с суммой, делимое, делитель и частное… Да вот, смотрите. Этот плакат совсем обтрепался. Вы можете сделать такой же? Только красивый?

— Да, конечно.

Андрей Петрович достал телефон, сфотографировал плакат пару раз, после чего посмотрел на Настю как-то странно, будто у нее неожиданно, прямо на его глазах, вырос длинный, розовый, как у крысы, покрытый мелкими черными волосками хвост, и, торопливо попрощавшись еще раз, ушел…

Настя подошла к зеркалу, которое висело в углу класса, над раковиной, и внимательно на себя посмотрела. Ничего особенного она не заметила. И хвоста тоже не было…

Плакат Света принесла через два дня. Вернее, притащила. Он был большой, и нести его Светке было неудобно.

Настя разочарованно подумала, что папа мог бы и помочь своему единственному ребенку…

Плакат был выполнен с использованием новейших технологий — не нарисован гуашью или тушью специальными перьями, как делали всегда родители Настиных учеников, а напечатан на плотной глянцевой бумаге. Если бы она сама не поручила изготовление этого пособия Светкиному отцу, то можно было бы подумать, что плакат куплен в магазине, а не сделан самостоятельно. Настя залюбовалась этим практически произведением искусства. Цифры и буквы были яркими и забавными. Некоторые из них даже улыбались и подмигивали круглыми веселыми глазами. А для каждого примера Светкин отец придумал еще и наглядную картинку. Настя улыбнулась, разглядывая двух смешных ежиков, к которым пришли еще три точно таких же. А потом они уже впятером сидели вокруг пенька и дружно ели разрезанное на пять кусочков яблоко.

Он что, сам этих замечательных ежиков придумал?

Насте вдруг стало очень интересно, кем же работает Светкин отец, если он за два дня смог напечатать для нее такой красивый плакат. Она достала папку с анкетами и нашла Светкину. Так… Мать погибла во время родов… Дедушка — военный в отставке… Отец — Андрей Петрович Серебров — исполнительный директор рекламного агентства… Название агентства Насте ни о чем не сказало. Зато все стало понятно. На работе он это произведение искусства и напечатал… Интересно, он сам придумал все картинки или поручил кому-нибудь?

Настя задумчиво провела рукой по плакату, пытаясь зачем-то почувствовать выпуклость букв. Выпуклости не было…

После уроков пришла Регина. С материалом.

— Настенька Сергевна, скажи, а как ты думаешь, может, мы все-таки мне не тот костюм шить будем, который вчера решили, а другой… Мне он все покоя не дает… Давай, покажу.

Настя достала журнал и протянула Регине, которая, проворно цапнув его, торопливо зашуршала страницами.

— Вот этот, с вырезом… А, Насть?

Настя вздохнула… Так она и знала! Модная и очень обязывающая модель на безупречно стройной глянцево-красивой девушке…

Регина не понимает, что она, мягко говоря, немного отличается габаритами от этой длинноногой красотки? И что молодежная и откровенная модель будет выглядеть на толстой коренастой тетке не просто безвкусно и нелепо, а по-настоящему смешно? Настя внимательно посмотрела на восторгавшуюся костюмом возбужденную Регину и поняла, что нет, не понимает… В данный момент завуч, скорее всего, рисовала в своем воображении картинки, где она, преобразившись, как по мановению волшебной палочки, гордо входит в учительскую в новом костюме и все, открывая рты от восхищения и зависти, так и замирают на месте… И ноги у Регины вдруг вытянулись и стали почти как у красотки… И талия без всяких диет ужалась на шесть размеров… И все от одного только костюма…

И что прикажете делать? Что Насте-то делать? Шить явно проигрышный вариант? Или убеждать упрямую Регину остановиться на более консервативном первом костюме, который выбрала для нее Настя? Переубеждать — значит, идти на конфликт. Регина может обидеться… А если Настя согласится сейчас и сошьет то, что она хочет, то потом недовольная завуч все равно обвинит во всем Настю. Выхода нет. Куда ни кинь — везде клин…

— Регина Максимовна, а что конкретно понравилось вам в этом костюме? — решила все-таки осторожно попробовать переубедить ее Настя.

— В смысле?

— Ну что конкретно? Рукава? Или вырез? Или фасон юбки?

— Ну… Я не знаю… Весь нравится…

— Знаете, мне он тоже понравился, — аккуратно, как минер ощупывает территорию, подбирала слова Настя, — но… но я долго думала и все-таки не рискнула его себе сшить.

— Почему? Он что, очень сложно сделан?

— Да, он не простой, но не только в этом дело… У меня далеко не идеальная фигура, а эта модель подчеркивает малейший недостаток. Понимаете?

— Вы что хотите сказать… — Регинины глаза обиженно заблестели, а губы зло поджались…

— Я хочу сказать, — перебила ее Настя, — что вам, скорее всего, этот костюм подойдет. С вашими практически идеальными формами проблем, я думаю, не будет. Но… Рисковать все-таки глупо. Вы не согласны?

Настя подумала, что вот сейчас Регина скажет, что Настя несет бред и если формы у нее идеальные, то наш охранник — Мона Лиза собственной персоной, но Регина лишь растерянно пожала плечами, явно соглашаясь с бесстыдной лестью, которую несла Настя. Какой кошмар! Как можно быть такой слепой? Не может же Настя сказать ей, что она — корова! И костюм этот будет на Регине сидеть именно как на корове седло — буквально так!

Пришлось продолжать, ненавидя саму себя за неискренность и еще черт знает за что.

— Это очень праздничный костюм. Вы не сможете носить его каждый день… И… Вы заплатили такие деньги за ткань. Выбрали одну из самых дорогих…

Насте в этот момент стало особенно стыдно за тот бред, что она несла. Ткань была паршивая. Одна из самых дешевых и уродливых. Как Регина вообще могла такую выбрать? Это умудриться надо. Хотя если исходить только из стоимости, то могло бы быть и еще хуже.

Против Настиных дифирамбов о свойствах ткани Регина тоже не стала возражать.

— Я предлагаю все же остановиться на первой модели. В ней вы сможете ходить каждый день на работу. Если хотите, мы можем перенести некоторые детали с этого костюма на тот.

Настя размышляла, что лучше: отказаться шить второй костюм, не скрывая истинных причин, то есть неподходящей для него Регининой фигуры, и, нажив себе врага в лице оскорбленной Регины, искать новую работу, или сшить второй костюм и, нажив себе врага в лице Регины, оскорбленной тем, что костюм не превратил ее в неземную красавицу, искать новую работу?

Настя еще раз взглянула на Регину, которая явно была настроена на вызывающий молодежный вариант, и решила, что пусть ей будет хуже, и еще что-то вроде того, что двум смертям не бывать, но… Но шить второй костюм Регине она не будет! Рука не поднимется!

— Настя, а может, все-таки мы его целиком сошьем?

Регина выглядела жалко. Она так искренно верила, что станет такой же, как девушка на картинке… Настя даже посочувствовала ей, хотя уж в чем, в чем, а в соболезнованиях эта женщина не нуждалась…

— Регина Максимовна, я думаю, что мы будем шить первый костюм. Со вторым я не справлюсь. Он очень сложный для меня. Я же самоучка. И я могу испортить вашу ткань.

— Да? И никак нельзя попробовать?

— Нет, Регина Максимовна, вы можете пойти в ателье с этим журналом и тканью. Там вам сделают все, что вы хотите. А я не смогу. Только ткань испорчу, — твердо сказала Настя.

— Да… Ну ладно… Давай первый…

Ни в какое ателье Регина не пойдет — это и ежу понятно… А жаль… Ну совсем нет вдохновения шить ей этот злосчастный костюм!

Обычно, загораясь новой идеей, Настя становилась словно одержимая. Это было настоящее творчество. Как у поэтов или скульпторов. Руки чесались, и хотелось как можно быстрее начать работу… А сейчас… Ну никакого желания… И что у Насти с таким настроем получится? Хоть бы ткань не запороть…

Настя раскладывала на полу ткань, когда раздался звонок мобильного телефона. Она обрадовалась и схватила трубку. Никто, кроме Романа, звонить не мог. А Роман звонил только в том случае, если хотел встретиться с ней. Предполагаемое свидание вдохновляло Настю гораздо больше, чем раскрой ткани для Регининого костюма.

Она мужественно заставила себя начать кроить, но заниматься этим не было никакого желания. Дома никого, кроме Светланы Федоровны, дремавшей в своей комнате, не было. Упускать такой момент было нельзя, потому что шить при Ольге и тем более при Стасике, слушая их обязательные советы и комментарии, было совершенно невозможно. Вот Настя и решила момент не упускать. Но шить все равно не хотелось категорически. Даже ползать по полу и проводить мелом контуры модели было лень. Хотелось лечь на диван и спать, обняв подушку… И не думать ни о чем… Но такой ответственный и обязательный человек, как Настя, не мог себе этого позволить. Обещала сшить костюм, значит, надо шить! Появился удобный момент — надо его использовать!

А тут Роман! Можно бросить этот проклятый костюм и сбежать…

Здорово!

— Да!

— Настен, привет!

— Привет, Ромочка.

— Ты там чем занимаешься? Изменяешь мне небось налево и направо?

— Ром, ты что говоришь? — улыбнулась Настя.

В Ромкином грубом юморе, который граничил иногда даже с хамством, был какой-то свой шарм. Сначала Настя смущалась и даже обижалась, а потом привыкла и перестала.

Ромка заржал, довольный собой.

— Знаю я вас, тихонь. Самыми развратными, по статистике, как раз скромные учительницы и оказываются. Каждая вторая извращенка — училка!

— Ром…

— Ладно… Ты как сегодня? К совокуплению готова?

Настя невольно прыснула:

— К чему я готова?

— Ну ладно… К спариванию? Будешь сегодня со мной спариваться?

— А иначе назвать это никак нельзя?

— Иначе? — уточнил Роман. — Иначе можно. Буду тебя сегодня иметь! Ты как? Настроена, чтобы я тебя поимел?

— Ром, ну что ты говоришь? А где романтика? Ну хоть какая-нибудь?

— Романтика, говоришь? — Роман тяжело вздохнул. — Предлагаю тебе слиться сегодня в экстазе. Как? Так потянет? Так ты согласна?

Настя засмеялась:

— Да я по-любому согласна. Мне дома сегодня сидеть не хочется.

— Да ты что? И даже совокупляться будешь?

— Даже спариваться буду, — подтвердила Настя и подумала о том, как она деградировала в последнее время…

После благополучно завершившегося спаривания Роман отправился на кухню, чтобы приготовить какие-то невиданные бутерброды, а Настя валялась в кровати и пыталась ни о чем не думать.

Ни о костюме, который не хочется шить.

Ни о Стасике, которого не хочется видеть и особенно слышать.

Ни о том, что у нее нет своей комнаты.

И о Ромке думать тоже не хотелось… Хорошо, конечно, что он есть. Но… Все время, пока они встречались, Настю не покидало постоянное и очень неприятное, гложущее ее изнутри, как червяк — яблоко, чувство вины. Настя Романа не любила. Получается, что она его использовала? Ведь если человека не любишь, но встречаешься с ним, значит, преследуешь какие-то корыстные цели. Не просто же так! Получается — по расчету. А это мерзко — по расчету.

И еще Насте постоянно казалось, что Роман ждет от нее чего-то. Может, того, что в ней проснется наконец-то страстная, горячая женщина? Или того, что Настя полюбит его? Полюбит по-настоящему? Все это было нереально. Все это вряд ли когда-нибудь произойдет. Но Роман ждал… И Настя снова ощущала себя виноватой в том, что не сможет дать ему всего этого. Он-то ни в чем не виноват… Не виноват, что Настя такая… Вернее, не такая, как все…

Не хотелось Насте обо всем этом думать…

Как же она устала…

— Настен, я тебе приготовил суперские бутерброды! — Роман гордо внес в комнату поднос.

Запахло шпротами. Настя от их едкого, пронзительного запаха сразу почувствовала зверский голод.

— Давай! Что там у тебя?

— Рецепт простой, но вкус — божественный! Берешь хлеб белый. Сверху лист салата кладешь. Потом тонкий кусок помидора. Потом пару шпрот. Потом майонез и еще один лист салата. Пробуй!

Роман протянул Насте тарелку, страшно гордый собой.

— Вкусно! — совершенно искренне похвалила Настя. — Ты настоящий клад, а не мужчина, Ром…

— Ты думаешь? — спросил Роман, откусывая половину бутерброда.

— Что? — не поняла Настя.

— Что я клад?

— Да. Ты — клад, — подтвердила Настя. — Никаких сомнений нет в этом безусловном факте.

— Умная ты баба, Настька! Говоришь, как пишешь.

— Да ладно, я косноязычная на самом деле.

— А ты бы вышла за меня, косноязычная моя?

Настя как раз откусила большой кусок бутерброда и так и замерла с набитым ртом.

Есть почему-то стало трудно — мягкие и сочные шпроты превратились вдруг в вязкую и плотную массу, совершенно не поддающуюся пережевыванию.

А выплюнуть? Настя растерянно посмотрела по сторонам. Выплюнуть было некуда, да и неприлично это…

О чем она думает? О том, куда выплюнуть бутерброд! В тот момент, когда ей сделали предложение! Или ей показалось?

Настя решила, что бутерброд прожевать все равно придется, и вяло задвигала челюстями.

— А, Насть? Ну, раз я — клад? Пошла бы?

Настя ничего не могла сказать…

Она жевала свой злосчастный бутерброд, как верблюд жвачку, и молча пялилась на Романа.

И чего она медлит? Другого шанса не будет. Кто еще предложит себя в мужья? Очередь к ней не стоит! А лет ей сколько? Забыла? А то, как хочется маленького, тепленького, толстощекого, пахнущего молочком и еще чем-то неведомым и очень приятным малыша, тоже забыла? И то, что кроме как с Романом, растить его не с кем? И чего она молчит, как идиотка?

Потому, что идиотка и есть!

— Насть, я не понял? Ты чего, онемела?

Роман заметно занервничал. Думал, наверное, что Настя заверещит от восторга и бросится ему на шею…

Правда, что ли, броситься?

Настя посмотрела на Романа и его шею…

— Я бы вышла, Ром, — выдавила она из себя.

Выдавила и почувствовала, что падает в пропасть — в темную, манящую мрачной бесконечностью и затягивающую навсегда в свою черную бездну… И если только приблизиться к ее краю, то сгинешь и пропадешь бесследно, так что и не вспомнит никто…

Почему сразу, как только Настя согласилась на замужество, безысходность накрыла ее с головой, как толстое, душное ватное одеяло? Почему стало так тоскливо, будто только что она продалась в пожизненное рабство или дала обет постричься в монахини?

Настя же всего лишь согласилась выйти замуж за хорошего человека!

За того, за которого и хотела!

А другого у нее нет, не было и не будет никогда!

Так что выбирать не из кого…

— Насть, я рад. Правда!

Она очнулась от своих мрачных мыслей и тряхнула головой, пытаясь прогнать прочь тягостные ощущения.

Роман схватил ее в охапку и закружил по комнате.

Настя подумала, вернее заставила себя подумать, что сможет наконец-то родить ребенка и еще что Стасика не будет рядом, и Ольги, и бабушки… Это же счастье! Стасика не будет! И мерзких его трусов тоже не будет!

— И я рада, Ром! — почти искренно ответила Настя. — А чего ты вдруг?

— Что — вдруг?

— Ну, предложил? Мы же несколько лет вместе. И ты никогда на эту тему даже не говорил…

— А…

Роман посадил Настю на место и полез в шкаф за бутылкой вина.

— Надо обмыть. Такое событие!

Настя кивнула, наблюдая за тем, как напрягся Роман. Что-то он ей еще хочет сказать… И это что-то явно ее не обрадует…

— За нас!

Роман протянул Насте бокал, жадно отпивая из своего.

Настя тоже отхлебнула:

— Так что ты хотел сказать, Ром?

— А?.. Да ничего, Насть… А что?

— Не знаю, но мне кажется, что ты хочешь что-то сказать и не решаешься…

— Настька, бабе нельзя быть умной. Бабе надо быть дурой! Ласковой дурой! Ты поняла?

Настя растерянно кивнула:

— Ром, а если я — не дура, то что же мне делать?

— Если действительно не дура, то будешь стараться ею казаться.

— А… То есть мне ни о чем не спрашивать?

— Да. И быть радостной и счастливой. Мужик тебе предложение сделал. Тебе делали предложения когда-нибудь?

— Нет еще…

— Вот! Впервые в жизни! А ты мне мозг высасываешь!

Действительно… И чего она к нему пристала? Сам скажет все, что сочтет нужным…

Как-то не так у нее на душе… Не так должна себя ощущать женщина, которая только что согласилась выйти замуж за того человека, за которого и хотела. Не так…

Не радостно совсем… Настя так ждала этого предложения… Так надеялась на то, что ее жизнь наконец изменится… И вот! Свершилось! И что? Да ничего! Хочется повеситься или утопиться…

И еще… Еще Насте не давала покоя мысль о том, что она использует Романа. Она не любит его! Она хочет замуж, чтобы уйти из дома и чтобы родить ребенка. Вот истинные причины. А Роман? Нужен ей сам Роман?

Настя задумалась… Он, конечно, ей не противен и иногда даже приятен… Ей спокойно с ним и надежно… Но Насте совершенно безразлично, будет ли Роман в ее жизни завтра и послезавтра. И если он сейчас решит бросить ее, то Настя расстроится, конечно, но не сильно. Она не потеряет смысла жизни. И ее мир не рухнет, рассыпавшись на миллион несклеиваемых осколков. Ничего этого не будет. Будет только легкая досада, вроде той, которую люди испытывают, теряя записную книжку, где было много нужной информации, которую трудно восстановить. Потеря обидная, но не смертельная…

Да… Если бы Роман знал, что представляет для Насти ценность, эквивалентную стоимости записной книжки… Наверное, тогда бы он хорошо подумал, прежде чем приглашать ее замуж…

— Ром, а когда ты планируешь на мне жениться?

Настя вдруг захотела узнать, когда же конкретно закончится ее жизнь.

Ее свободная жизнь.

Пусть трудная и беспросветная, но все-таки свободная и, несмотря на свою кажущуюся безнадежность, все-таки наполненная неясными надеждами и мечтами о несбыточном… Мечтами о принце, который придет одним прекрасным утром и изменит все ее серое существование, раскрасит его вмиг всеми цветами радуги…

Или не о принце, а о простом мужчине… И необязательно, чтобы он был красивый. И необязательно, чтобы богатый. Достаточно того, чтобы он Настю полюбил. И Настя его тоже чтобы обязательно полюбила. Это самое главное. И зачем только говорят, что хорошо, когда мужчина любит, а самой любить необязательно, даже лучше — самой не любить. Говорят, что это проще. А сами они пробовали? Пробовали жить с нелюбимым мужчиной? Вот Настя пробовала, и ей не понравилось… Грустно это и противно. Понимаешь, что человек чего-то от тебя ждет, и не можешь ему этого дать. Понимаешь, что делаешь его несчастным… Лучше уж, наверное, самой любить, когда мужчина не любит… Хотя так Настя еще не пробовала. Но в этом случае хотя бы нет чувства вины, что обделяешь в чем-то близкого человека. Наоборот, сама недополучаешь от него любви… Это грустно и тяжело, конечно, но по крайней мере не ощущаешь себя сволочью, пользующейся чужими чувствами. Как правильно говорят мудрые люди, хорошо там, где нас нет… Так что неизвестно, что лучше…

И когда же Насте хоронить свои надежды? Когда конкретно умрут мечты, а вместе с ними и часть самой Насти?

И почему ей так плохо? Что же это такое!

— Ром, так когда?

— А тебе что, невтерпеж? — Роман довольно оскалился и больно ущипнул Настю за бедро.

Ущипнул сильно. Так, как будто Настя была его собственностью. Синяк, наверное, останется…

— Да нет… Просто хотела узнать. Нужно же готовиться.

— Ты пока расслабься. Да и чего готовиться? Зайдем в ЗАГС и распишемся. Делов-то! Или ты хочешь платье белое и все дела?

Настя хотела. Какая девушка не хочет? Покажите такую! Нет, есть, конечно, оригиналки, но если покопаться в причинах их поведения, то вылезают самые банальные объяснения…

Например, отсутствие денег на свадебные радости.

Или заморочки по поводу своей внешности и страх быть смешной и некрасивой.

Или желание выделиться во что бы то ни стало, пусть даже нацепив мрачное черное платье вместо праздничного белого. Зато не как все!

И еще всяческие тараканы обнаруживаются у не желающих облачаться в классический свадебный наряд…

Так что белое платье Настя хотела, но и пережить его отсутствие, в общем-то, могла бы… Платье надевают всего на один день, а жизнь после свадьбы предстоит долгая. И эта жизнь куда важнее какого-то там наряда… Но все-таки… Может, Насте сшить себе свадебный наряд? Роман же не будет возражать? Какая ему разница, если денег тратить не придется?

— Не знаю, Ром… Это не главное. Я могу сшить платье, если ты не против.

— Вот бабы! Лишь бы платье нацепить! Шей, если хочешь! Или купим потом. Я же не жмот! Ты же знаешь! Времени пока много. Мне еще нужно…

Роман посмотрел на Настю как-то странно, потом решился и сказал:

— Мне, Настен, нужно еще развод оформить. Это дело не быстрое, как ты понимаешь…

На Настю эти слова обрушились, словно они были не простым сотрясением воздуха, а несколькими мешками с цементом, которые неожиданно открылись, и все их содержимое высыпалось прямо ей на голову. И вот теперь Настя сидела вся пришибленная и перепачканная серой липкой дрянью, отмыться от которой нет никакой надежды…

— Какой развод? Рома?

— Обычный развод. Какие бывают разводы? Ты что, не в курсе?

— Я…

Настя почувствовала, как по щеке покатилась слеза. Большая и горячая. Чего это она покатилась?

— Ты был женат?

— Насть, ты что — дура? Ты что, не догадывалась, что ли? — Рома смотрел на нее, как на идиотку.

А она и есть идиотка, наверное…

— Нет, Рома, я не догадывалась… Ты же ничего не говорил…

— Насть, ну ты даешь! Это жилище, по-твоему, может быть моей квартирой? Это же дружбана моего халупа! Он уехал на два года. Тут же нет ничего! Ты что, не видишь?

Рома обвел руками комнату, обставленную минимумом мебели, и, вскочив, пошел к шкафу.

— Посмотри. — Он распахнул дверцы. — Тут две рубашки! Две! Насть, ты думаешь, что в нормальном доме так бывает?

— Я не знаю… Извини… — Настя вдруг почувствовала, что больше не может тут находиться.

Почувствовала, что от серой липкой грязи, которая всю ее облепила противной коркой, отмыться будет трудно. Невозможно будет отмыться…

— Что? Ты что из себя строишь? Хочешь сказать, что не догадывалась?

— Нет… Я просто об этом не думала… Ром, я пойду, ладно? Мне что-то нехорошо…

Настя начала одеваться. Натянула свитер. Потом нашла лифчик и, тупо на него посмотрев, засунула в сумку.

Роман мрачно за ней наблюдал.

Настя посмотрела по сторонам. Вроде ничего не забыла… Побрела к двери.

— Куда?

Роман заорал так громко, что Настя вздрогнула и остановилась.

— Стоять!

Настя послушно замерла и повернулась к Роману.

— Сядь и сиди! — приказал он.

Настя села… Какая теперь разница… Можно и посидеть… Только очень хочется на улицу, чтобы срочно подышать свежим воздухом…

— Будешь отвечать на мои вопросы. Поняла?

Настя кивнула. Будет отвечать… Ей все равно…

— Ты правда не знала, что я женат?

— Да…

— И не догадывалась, что ли?

— Нет…

— Почему? Любая бы на твоем месте догадалась!

— Я не любая, Ром. Ты же знаешь, что я… Ну, что я не такая, как все… Я не думала об этом… Ты же не говорил ничего. Почему я должна тебя в чем-то подозревать?

— Насть, из тебя бы получилась идеальная жена. Тебе можно было бы изменять в соседней комнате, даже дверь прикрыть неплотно, а ты бы постеснялась подумать плохо о муже и своей лучшей подруге. Мало ли чем они там занимаются? Так?

— Не знаю, Ром… Можно я домой пойду?

— Нет, — рявкнул Роман. — Скажи лучше, что это меняет?

— Что? — Настя не понимала, зачем они вообще о чем-то разговаривают…

Зачем теперь все эти глупые слова? Все же ясно.

— Ну, был я женат! И что? Радовалась бы, что я решил теперь на тебе жениться! В чем дело-то?

— А… — понимающе кивнула Настя. — Я так не смогу, Ром… Ты извини…

— Чего ты не сможешь? ЧЕГО?

— Замуж за тебя выйти не смогу теперь. И встречаться мы больше не будем.

— Почему? Я же развожусь!

Настя посмотрела на Романа и удивилась: что она тут делает? С этим чужим человеком? В этой чужой полупустой квартире? Зачем она говорит какие-то ненужные слова? Зачем все это?

— Ром, а у тебя есть дети?

Он вздохнул и страдальчески закатил глаза.

— Насть! Ну какая тебе разница?

Она молчала и печально на Романа смотрела — уже поняла, что дети есть…

— Есть. Двое. Мальчишки. Хочешь, родишь мне девочку?

Настя подумала и поняла, что не хочет…

— Ром, я пойду… — Она попыталась встать, но Роман жестко обхватил ее руку своими словно железными пальцами и удержал на месте.

— Сиди. Объясни. Что случилось? ЧТО ОСОБЕННОГО СЛУЧИЛОСЬ?

И как ему объяснить? Настя посмотрела на вжавшиеся в ее руку пальцы и подумала, что надо все-таки надеть лифчик…

— Ром, я не выйду за тебя замуж. У тебя дети. Возвращайся к жене.

— Я развожусь. Это решено. А мои дети тебя не касаются. В чем проблема?

— Проблема? — Настя задумчиво посмотрела в окно, где начинался мелкий противный дождик.

Судя по всему, надолго… А зонтик она не взяла…

Капельки разбивались о стекло и медленно стекали вниз. «Иди к нам. Иди. Мы ждем тебя», — шуршали они еле слышно и пытались пробиться к Насте сквозь окно. Но у них ничего не получалось…

— Да! В чем, на х…, проблема? — Роман сжал Настину руку так сильно, что она еле сдержалась, чтобы не пискнуть.

— Проблема во мне, Рома. Я так не смогу. Можно даже и не пробовать. Мне еще предстоит пережить тот факт, что я несколько лет была любовницей женатого человека с двумя детьми…

Настя тяжело вздохнула. И как ее угораздило? И почему она действительно ничего не замечала? Может, не хотела замечать? Ее просто все устраивало. Было очень удобно… Она и не замечала… Да, наверное, все так и есть… От этой мысли стало мерзко и печально…

— Ты не первая и не последняя! И это — не конец света! Радовалась бы, что я к тебе ухожу! Это же победа! Твоя победа! Ты не понимаешь?

— Ром, это не победа… Это грязь… Прости…

— Ты — дура! Пожалеешь ведь еще!

— Прости, Роман… То, что я дура, это давно известно. Ты извини, я пойду… Можно?

— Насть, ну подожди… — Роман отпустил ее руку и обнял за плечи, притягивая к себе.

Как же хочется отстраниться. Как же хочется уйти…

— Насть, я понимаю, ты сейчас обиделась. Но ты же простишь меня? И все будет нормально? Насть?

— Не знаю, Ром…

— Я не понимаю! Ну не понимаю, почему тебе не все равно? Это же не ты виновата, что я от них ухожу! Не ты! Понимаешь? Я сам решил!

— А зачем? Зачем ты уходишь, Ром? — спросила Настя.

Действительно, зачем уходить от жены и двоих детей? Настя не понимала.

— Гуляет Машка. Как кошка гуляет… Надоело…

— Но ты же тоже… Ты тоже гуляешь. Со мной вот…

— Я мужик! Это нормально. А Машка — блядина. Дома должна сидеть и носки мои стирать! И радоваться при этом! А она туда же! Нашла себе е…я и трахается с ним! Б…! Сука!

— А дети?

— Что — дети? Я от них не отказываюсь. Помогать буду.

Настя молчала. Как-то все это было неправильно. Неправильно и неприятно. Уйти бы… Настя посмотрела на Романа, прикидывая, отпустит или нет. Не отпустит, скорее всего…

— Ром, ничего у нас теперь не получится. Не смогу я. Понимаешь?

— Нет, не понимаю!

— Я не знаю, как тебе объяснить… Ну, я буду все время думать, что это из-за меня твои дети остались без отца.

— Не из-за тебя! Сама она виновата. Пусть теперь крутится одна как хочет! Ты — не виновата! Понятно это?

Роман начинал беситься, но Настю это совершенно не волновало. Ее вообще что-либо перестало волновать. Было одно-единственное желание — чтобы поскорее все закончилось. Но Настя понимала, что просто так ее Рома не отпустит… Придется объясняться…

— Ром, я ненормальная, наверное, но я не могу быть любовницей женатого человека. Это не для меня. Прости.

— Поздно! Ты уже ею была! И только по дурости не догадывалась! Не хотела догадываться!

— Ты прав… Но теперь, когда все открылось… Мы должны расстаться… Прости…

— Ты! Ты… Ты… — Роман захлебывался от ярости.

Он тряс Настю за плечи, словно пытался вытрясти из нее всю дурь. Если бы можно было так просто — взять и вытрясти… Настя бы уже давно поумнела бы…

— Я, наверное, ханжа, Рома. Но тем не менее… Ты пойми. Мне сложно жить в обмане. Я очень мнительная. Я буду думать и думать целыми днями. Винить себя, анализировать и снова винить. И просто съем себя живьем, если мы будем продолжать встречаться. Я и так теперь только об этом думать буду…

— Чего тут думать? Не твои это проблемы, чтобы над ними голову себе ломать! Бабам вообще мозги не нужны! И кто вам их только в бошки позасовывал? Ваше дело суп варить, детей растить и ноги раздвигать, когда мужу надо!

На это Настя отвечать ничего не стала. Может, и хорошо, что она за Ромку замуж не выйдет?

Она встала и пошла к двери. Роман ее больше не удерживал. Настя шла, медленно и спокойно, обыкновенно, в общем-то, шла, но чувствовала себя примерно так, как президент на инаугурации. А Ромка, хоть и сидел со злобным и напыщенным видом, был так жалок, что Настя старалась на него не смотреть…

Когда Настя открыла входной замок и вышла в коридор, она услышала, как Роман нараспев, растягивая слова, пробормотал себе под нос:

— Юродивая ты, Настя… Юродивая… Жалко мне тебя, дурочку… Не понимаешь ты, от чего отказываешься…

Настя молча захлопнула дверь.

Что на это ответить? Ромка прав — она юродивая. Но изменить она тоже ничего не может. К сожалению. Или к счастью? Это пока неизвестно.

Странно. Но Насте было тоже жалко Романа. Она не могла объяснить почему, но жалко было до слез.

Что ж, с мечтой выйти замуж и родить малыша придется расстаться… Шансы найти другого подходящего мужчину ничтожно малы. Так малы, что их можно даже не принимать в расчет. Как говорят точные науки, ниже уровня существенности. Да, именно так. Короче, шансов просто нет! Ромка был единственным мужчиной, который проявил инициативу и познакомился с ней. А Настя отнюдь не молодеет и не хорошеет с каждым прожитым годом. Так что вероятность, что кто-то еще решит завязать отношения с необщительной и замкнутой девушкой… Нет, какая же она девушка? После тридцати — уже не девушки, а тетки!

Эх, Ромка… Ромка… Спасибо ему, конечно… Он сделал для Насти много. Очень много. Но быть любовницей женатого мужчины, как же это гадко…

И тут вдруг Настя подумала: «А ведь не случайно все это. Я должна вынести что-то из того, что со мной случилось, что-то понять. Но что?

Зачем жизнь, словно посмеявшись, поставила меня в такие условия? Обманула меня эта самая жизнь! Если бы Роман сказал мне с самого начала, что он женат, то у нас бы ничего не было. А он не сказал! И все было! Я стала любовницей женатого человека! Это для меня равносильно сидению в мусорной яме с вонючими отбросами. Но только для меня! Для другой женщины ничего плохого в подобной ситуации не было бы. Но именно меня в эту помойку посадили. Обманули и посадили. Потому что сама бы я не села ни за что…

Только я со своей болезненной порядочностью и гипертрофированным чувством вины ТАК воспринимаю нормальную, в общем-то, ситуацию. Другая женщина на моем месте действительно даже голову забивать бы себе не стала.

Разводится? Замечательно!

Был женат? Подумаешь! Главное, что сейчас он хочет на мне жениться!

Дети? Не мои проблемы!

Именно так рассуждала бы любая или почти любая женщина на моем месте.

Так зачем все-таки меня посадили в эту помойку? Насильно, обманом, но посадили! Может, чтобы я перестала быть такой ханжой? Чтобы стала снисходительнее к людям, да и к себе тоже? Чтобы не судила так строго? Может, и так… Только это трудно. Трудно остаться с Романом. Проще уйти. Вот если бы я его любила… Может, тогда мне бы не было никакого дела до принципов и порядочности? Возможно…

Возможно, эта мусорная яма оказалась бы самым желанным местом на свете… если бы я любила…»

Настя брела домой и думала, что лучше бы она целый вечер кроила Регинин костюм. Действительно, никогда нельзя знать заранее, что к лучшему, а что к худшему. Она так обрадовалась звонку Романа. И чем это кончилось? Полным крушением надежд, вот чем! Теперь она одинока. Совсем. И у нее никого нет. Нет даже женатого любовника…

Настя заплакала. Получилось как-то запоздало — она уже почти пришла домой. Села на лавочку, продолжая всхлипывать. В квартиру, полную родственников, идти было просто невозможно! Ну и куда ей теперь деваться? Не бомжевать же… А домой не хотелось, как же не хотелось…

Настя поднялась со скамейки и побрела по улице. Побрела буквально куда глаза глядели. Как в русских сказках…

И как в этих же сказках, шла она, шла… И вдруг увидела…

Зоомагазин… Зоомагазин? Зоомагазин!

Настя решительно открыла дверь и вошла внутрь.

На нее смотрели маленькие хитрые глазки, принадлежащие беленькому взлохмаченному существу с длинным розовым хвостом. Крыса? Или мышь?

Существо, рассмотрев Настю с ног до головы, видимо, решило, что взять с нее нечего, и, схватив цепкими, скрюченными пальчиками кусочек сухарика, начало с энтузиазмом его грызть, демонстрируя всем своим независимым видом полное презрение к Насте.

«Ходят тут всякие, как к себе домой. Поесть спокойно не дают…» — было написано на злобной мордочке.

Настя улыбнулась и посмотрела по сторонам.

Вокруг было много аквариумов, а в них — самых разных, больших и маленьких рыб и рыбешек. Они жили своей полноценной рыбьей жизнью, игнорируя Настю с ее любопытством, равнодушно скользя по ней взглядами выпуклых телескопических глаз.

А еще был котенок. Маленький и полосатый. Как зебра. А на лобике его была четкая и ровная, как будто специально нарисованная буква «М». Котенка было почему-то жалко. И очень хотелось взять его в руки, прижать к груди и не отпускать. Ни за что не отпускать. И назвать его Максом. Не зря же на кошачьей башке нарисована буква «М»…

Но у Стасика аллергия. Мифическая аллергия, от которой он испытывает нестерпимые муки и страдания. Бедненький…

Бедненьким был на самом деле котенок, а не Стасик. Насте почему-то показалось, что если она его сейчас не возьмет, то больше никто не возьмет… И Макса выбросят на улицу. Не всю же кошачью жизнь ему тут сидеть! Коты, конечно, живут меньше людей, лет десять-пятнадцать максимум… Но на десять лет его в магазине не оставят, это уж точно… А ведь он беспородный. Обычный. Полосатый. Но самый красивый из всех котов!

Слезы, которые немного поутихли, пока Настя разглядывала мышь и рыбок, потекли с новой силой. Настя покосилась на продавщицу, равнодушно что-то читающую. Заметила или нет? Не хотелось бы выглядеть идиоткой…

Хотя какая разница…

Настя решительно повернулась к выходу, но тут вдруг снова встретилась взглядом с глазами, только не с хитрыми, а с очень печальными. Глаза смотрели на нее из-под панциря. Смотрели грустно и безнадежно.

— Привет, — сказала Настя маленькой черепашке.

— Привет… — наверное, так бы ответила та, если бы могла говорить.

— Как поживаешь?

— Да так… Скучно… И знаешь, я одна, совсем одна… Ты понимаешь меня? — спросила бы черепашка.

— Понимаю, — ответила бы Настя. — Я тоже одна… И тоже совсем… И мужчина мой… Ну, тот, который был единственным и другого больше, скорее всего, не будет, так этот мужчина оказался женатым… Представляешь?

Черепаха представляла. Настя поняла это по ее глазам.

— Хочешь, я тебя куплю? — спросила Настя.

— Купи, если я тебе нужна…

— Нужна, — сказала Настя черепахе. — Сколько стоит эта черепашка? — спросила она, повернувшись к продавщице.

— Пятьсот рублей, — равнодушно ответила та, недовольно оторвавшись от чтения какой-то потрепанной книжки.

Настя в панике полезла в сумочку. А вдруг у нее нет пятиста рублей? Она открыла кошелек и стала пересчитывать смятые сотни и пятидесятирублевки.

Триста пятьдесят.

Настя повернулась к черепашке. Она совсем высунула голову и, вытянув длинную шею, внимательно следила за Настей.

И что теперь?

Она даже черепаху себе не купит?

Настя вдруг разозлилась на себя, на обманувшего ее Ромку, на Стасика с его надуманной аллергией, на свою бестолковую судьбу и на продавщицу почему-то тоже. На продавщицу-то за что? А просто так! За компанию!

Настя еще раз пересчитала деньги.

Триста пятьдесят рублей.

Может, украсть эту черепаху? Настя с ужасом подумала, что если к ней приходят такие мысли, то, наверное, она сходит с ума…

Стоп!

У нее есть еще сто рублей! В кармашке!

Она отложила их на пуговицы для кофточки, которую вязала из дивных малиновых ниток. Отложила, чтобы не истратить. А то закончит вязать, а пуговицы будет не на что купить. Вот Настя и подстраховалась…

К черту кофточку!

Настя полезла в кармашек и достала свернутую в четыре раза бумажку.

Четыреста пятьдесят рублей.

Настя подошла к продавщице и с вызовом сказала:

— У меня только четыреста пятьдесят рублей.

— Что? — Девушка подняла голову и недоуменно посмотрела на Настю.

По ее растерянному виду можно было догадаться, что она напрочь забыла, что Насте было нужно…

— У меня только четыреста пятьдесят рублей, — повторила Настя. — Я хочу черепаху. Вот эту.

— А… — Девушка понимающе кивнула, с любопытством разглядывая Настю. — А зачем она вам?

Настя даже не нашлась, что ответить. Действительно, зачем? Если человек спрашивает о таких вещах, то объяснять ему что-либо бесполезно…

— Я могу вам оставить что-нибудь в залог и после зарплаты принести пятьдесят рублей. — Настя прикинула, сколько дней осталось до этой самой зарплаты. — Через два дня. Можно?

— В залог? — Бедная девушка обалдела окончательно.

Видимо, за недолгие годы ее карьеры еще никто не предлагал оставить залог за черепаху.

— Да. Хотите медицинский полис? Я, конечно, могу и паспорт оставить, но… Мало ли что… Может, все-таки полис возьмете? — спросила Настя.

— Паспорт не надо, — замотала головой девушка. — Не надо паспорт! Берите так. За четыреста пятьдесят.

— Так? — Настя чуть не подпрыгнула на месте, — Вы же сказали, что она стоит пятьсот!

— Мы делаем вам скидку! — гордо продекламировала продавщица.

Было заметно, что она ощущает себя в этот момент крутым менеджером, который торгует какими-нибудь там «Мерседесами».

— Спасибо! — очень искренне сказала Настя. — Я очень вам благодарна!

Девушка кивнула и спросила:

— Вам чек нужен?

— Нет! Что вы! Конечно, не нужен!

— Тогда вы не сможете вернуть товар. Учтите это.

Настя недоуменно посмотрела сначала на продавщицу, а потом на черепашку.

Товар — это она? Как можно ее вернуть? Настя же берет себе друга! Разве можно вернуть друга?

— Не надо чека. Только скажите, чем ее кормить и вообще как ухаживать.

— У нас есть инструкция. — Девушка протянула Насте листок, на котором было написано: «Инструкция по уходу за черепахами».

— Спасибо. — Настя отдала последние деньги и взяла коробку с черепахой.

Уже в дверях Настя оглянулась и виновато посмотрела на котенка. Он лежал, положив голову на вытянутые лапы, и на Настю не смотрел. Обиделся, наверное… Настя, на его месте, тоже бы обиделась.

Посмотрев на часы, она решила, что может погулять еще немного. Почему-то именно сегодня она не могла вернуться в свой дом. Не могла, и все! Всегда могла, а вот сегодня…

Настя подумала, что вот так, наверное, и исчезают бесследно люди… Они просто не хотят больше возвращаться домой. Вот живет какой-нибудь мужик, например. Ходит на работу, точит и выпиливает там какие-нибудь очень нужные детали. Всю жизнь точит — лет тридцать или даже сорок. Пьет, конечно. А как не пить-то? Если точить в течение сорока лет одну и ту же втулку несчастную? Тут кто хочешь запьет! И все сорок лет возвращается к пилящей его корове-жене с круглой, обвисшей, вечно недовольной рожей и скрипучим голосом, которая этим самым голосом пилит и пилит его с утра до вечера… Да и детям он никогда нужен не был… Так, только когда совсем маленькие были… И понимает вдруг этот мужик, что дома его никто не ждет и возвращаться ему туда не хочется. Зачем возвращаться, когда не нужен? Ради квартиры или мебели, что ли? Он садится на лавочку, долго смотрит на темнеющее небо, на проявляющиеся звезды и перестает бояться. Перестает бояться темноты и ночи, смерти и холода, хулиганов и грабителей. Он вдруг понимает, что все это ерунда. А что не ерунда? Небо, может быть… Или вот эти звезды? Возможно… Мужик встает со скамейки и медленно идет туда, куда ему хочется… Все равно куда… Он больше не вернется. Никогда. Он поймет, что такое свобода. Он узнает, что такое настоящий голод, что такое пронизывающий до костей холод, что такое грязь, смерть и вши, но он не вернется, потому что главным для него стали небо и звезды… И глядя на них, замерзнет, замерзнет до смерти примерно через пару месяцев где-нибудь в парке, как мерзнут и другие плохо подготовленные к холодам бомжи…

Настя тоже посмотрела на темнеющее небо и подумала, что она должна вернуться. Ради Вероники. Так она назвала свою черепашку. Теперь у Насти есть существо, за которое она отвечает. Теперь нельзя быть безответственной по отношению к себе, потому что, кроме Насти, Вероника никому не нужна.

— Здравствуйте, Анастасия Сергеевна, — вдруг услышала она совсем рядом и даже вздрогнула от неожиданности.

Настя повернула голову, и ее перепуганные, заплаканные глаза встретились с внимательным и немного любопытным взглядом Светкиного отца.

Хорошо, что уже темно, и он, наверное, не догадается, что она плакала…

— Здравствуйте, Андрей Петрович.

— А вы что тут делаете? Вы к нам? — спросил он, пытаясь рассмотреть, что там у Насти в коробке.

— К вам? — удивилась Настя. — Нет, что вы. Я просто гуляю.

— Гуляете? — Светкин отец задрал рукав куртки и посмотрел на часы. — Уже десять часов, — сообщил он ей.

— Десять? — Настя словно очнулась.

Сколько же она тут просидела?

— Или вы с собакой? — Андрей повертел головой и поискал взглядом предполагаемую собаку.

Собаки никакой не было. Была только какая-то вся растрепанная и, похоже, зареванная Светкина учительница. С подозрительной коробкой в руках. Подозрительной потому, что там что-то шевелилось. Андрей, как дурак, стоял возле нее и не знал, что думать. Что делать, он не знал тоже. Уйти было неудобно, а подобающие случаю интеллигентные вопросы у него кончились. Что еще можно сказать женщине с такими глазами? Андрей вдруг подумал, что ему совсем не нравится то, что он увидел и что почувствовал, глядя на эту странную учительницу с прекрасными раскосыми глазами, в которых плескалась такая тоска и такая боль…

— Я с черепахой, — неожиданно услышал он ее голос и перевел взгляд с Настиного лица, которое она старательно от него прятала, отворачиваясь и опуская голову, на подозрительную коробку.

— Что — с черепахой? — переспросил он, потому что соображалось как-то туго.

Нелогично все было. Неправильно. Как в другом измерении. Вроде все то же самое, что и обычно, но как-то все не так. Ну что особенного, если заплаканная женщина, пусть даже и с прекрасными раскосыми, как у восточной кошки, глазами сидит в одиннадцатом часу на лавочке у его дома с коробкой, в которой черепаха? Ну что в этом особенного? Она же не танцует в костюме пожарного на крыше гаража? Просто сидит с черепахой… Но все равно не укладывалось как-то все это у Андрея в голове… Устал, наверное…

— Гуляю… — пояснила Настя, шмыгнув носом. Платка в кармане не оказалось.

Из носа текло, а вытереть было нечем. Не рукавом же… А когда Настя опускала голову, чтобы Светкин папаша не разглядел ее позора, то тогда начинало течь еще сильнее…

— А… Понятно… Гуляете?.. — Андрей понимающе кивнул головой, думая о том, что не понимает совсем ничего.

Настя не выдержала и вытерла нос тыльной стороной ладони. Она постаралась сделать это как можно незаметнее. Поправила сначала волосы, потом почесала щеку, а потом, отвернувшись, провела под носом. Заметил или нет? Заметил, скорее всего. Он же в упор на нее смотрит… Ну и ладно!

— Вы далеко живете? Давайте я вас провожу? Поздно уже. А вы с черепахой… — Андрей улыбнулся, глядя на Настю, которая сейчас была похожа не на строгую учительницу, которую все боятся — и дети, и их родители, а на его Светку, расстроившуюся из-за того, что он с мужиками не взял ее с собой на рыбалку.

— Нет! — очень поспешно ответила Настя. — Не нужно! Что вы… — Она как-то вся засуетилась и завертелась на скамейке.

Собиралась сбежать, что ли?

— А что? — спросил Андрей, присаживаясь на лавочку и пытаясь заглянуть Насте в глаза. — Почему не нужно? Провожу, и все. А то я переживать буду, как вы дойдете…

— Не надо переживать… — Настя подняла глаза, быстро на него взглянула и тут же опустила голову еще ниже. — С какой это стати вы должны за меня переживать? Не надо…

— Я все равно буду. Пойдемте. Куда? Вы где живете? — Андрей встал и протянул руку Насте.

Настя руки ему не дала. Встала сама.

— Вон там, за перекрестком. В кирпичном доме. — Она махнула рукой, показывая, куда идти. — Тут совсем недалеко. И народу еще много. Я бы и одна могла…

Андрей ничего не ответил. Просто пошел рядом. Они молчали. Шли и молчали. Настя подумала, что хорошо вот так идти и молчать. Молчать вместе…

— Анастасия Сергеевна, а я попробовал делать то, что вы сказали.

— Что? — спросила Настя, которая тоже сегодня соображала как-то не очень хорошо.

— Ну, за руку там Светку брать. И все такое…

— А… Ну да… — вспомнила Настя. — И что?

— Светка такая ласковая оказалась! Ее словно прорвало. Я ее просто по голове перед сном погладил и в щеку поцеловал, а она мне на шею кинулась и спросила — люблю ли я ее.

— Да? И что?

— Я сказал, что люблю, конечно. А она выдала мне, что боялась, что не люблю. Представляете? Она, оказывается, переживала…

— Вот об этом я вам и говорила.

— Да… Я понял… Спасибо, что помогли. Сам бы я не догадался. Трудно даже представить, что может твориться в маленькой детской головке.

— Да… — согласилась Настя. — Знаете, почти все проблемы взрослых людей выросли из детства…

— Да, конечно, я слышал об этом, — согласился Андрей, — но для меня это были лишь общие фразы, не касающиеся меня и Светки. Понимаете?

— Да, понимаю… Вот мой дом. Спасибо, Андрей Петрович.

— Не за что. Я с удовольствием с вами прогулялся.

Андрей улыбнулся Насте как-то очень по-доброму, именно так, как улыбаются несмышленым детям…

— А как зовут вашу черепаху? Это мальчик или девочка?

— Я еще не знаю, — сказала Настя и подумала, что ей совсем неважно, мальчик или девочка ее черепаха. — Я ее только что купила около вашего дома. Там зоомагазин есть. А назвала я ее Вероникой.

— Вероника, — повторил Андрей и подумал о том, откуда только взялась эта Анастасия Сергеевна с ее черепахой…

— До свидания, — сказала Настя и пошла к подъезду.

— До свидания…

Андрей еще долго стоял и смотрел на захлопнувшиеся двери. Он не думал ни о чем, просто стоял и смотрел на небо, звезды, на темные и светлые окна, одно из которых Настино… Почему-то не хотелось куда-то идти и что-то делать. Суетиться и торопиться не хотелось. Как хорошо вот так просто стоять, растворившись во времени и пространстве… Кто он? Зачем? Может, его нет? И все только сон или мираж? Кто эта женщина с такими глазищами, которые он никогда не забудет? Зачем он встретил ее? На свою голову…

А ведь он очень торопился домой, когда увидел во дворе Настю. Еще нужно было успеть проверить у Светки математику и попробовать успеть выучить с ней стих. Она не умела учить одна. Или не хотела… Кто ее разберет, эту Светку… Рыжая хитрющая лиса! Вот кто она! Стихи у них полагалось учить только следующим образом: Светка читает вслух четыре или пять раз каждое четверостишье, а Андрей обязательно должен внимательно слушать. Отвлекаться на просмотр телевизора и на прочие приятные вещи категорически запрещалось. Потом Светка, закрыв текст ладошкой, повторяла четверостишье по памяти. Андрей должен был внимать с подобающим такому важному случаю вниманием. Потом следовало следующее четверостишье. И так до конца стихотворения. Потом Светка читала весь стих — тоже раз пять. Потом учебник передавался Андрею, и Светка пыталась рассказать все целиком. Длилась каторга не меньше часа. И заниматься ничем, кроме разучивания стихотворения, было невозможно. Андрей заодно со Светкой выучил все стихи, которые входили в программу начальной школы, и мог бы теперь, при желании, блистать цитатами, поражая воображение собеседника своей образованностью.

Андрей посмотрел на часы. Стих они со Светкой учить сегодня не будут… Андрей улыбнулся, представив себе, как Анастасия Сергеевна влепит Светке пару. Интересно было бы посмотреть на эту пару в Светкином дневнике. На жирную такую, с закрученным хвостом! И на подпись Анастасии Сергеевны тоже интересно взглянуть… Раньше оценки и записи в Светкином дневнике были обезличенными, а сейчас Андрей вдруг увидел за ними женщину. Серьезную или сердитую. Веселую или уставшую. Разную. Живую… Настю…

Или все же не поставит? Почему-то Андрей был уверен, что учительница по имени Настя пару Светке не поставит. Даже если она ничего не выучит. Совсем ничего.

Андрей подпрыгнул, пытаясь сорвать кленовый лист, который висел в гордом одиночестве на ветке прямо у него над головой. Лист был очень высоко, и допрыгнуть Андрею не удалось. Больше пытаться он не стал — махнул рукой и пошел к своему дому, напевая какую-то очень веселую мелодию, и все не мог вспомнить, откуда же она к нему прицепилась, и даже — когда рядом никого не было — слегка подтанцовывал в такт ей…

Настя тихонечко открыла дверь и, переобувшись, на цыпочках пошла в комнату Машки.

— Привет.

От судьбы не уйдешь. Избежать беседы с родственниками не удастся…

Настя обреченно посмотрела на Стасика, представшего перед ней во всей своей красе. Практически ничего не скрывая. Трусы сегодня были синими с какими-то аппликациями на самом интересном месте — Настя не стала рассматривать, — но там что-то навязчиво блестело и переливалось, притягивая взгляд. В нарядах, подобных Стасикову, выступают стриптизеры в ночных клубах. Нет, по клубам Настя, конечно, не ходила, но догадывалась, что именно в таких трусах и танцуют там симпатичные, мускулистые мальчики.

Стасик-то зачем ЭТО нацепил? И куда только Ольга смотрит? Настя пожелала сама себе терпения и ответила как можно равнодушнее:

— Привет.

Она хотела пройти мимо, но Стасик встал на ее пути и, заглядывая в коробку, которую Настя крепко прижимала к груди, как будто кто-то мог ее отнять, спросил:

— Что это там у тебя?

— Черепаха, — выдохнула Настя и сделала шаг назад.

Без боя она не сдастся!

— Чего? — Стасик вытаращил глаза и шагнул к Насте, нависая над ней голой волосатой грудью.

— Черепаха. Она будет сидеть в коробке. Она не ходит по квартире. И аллергии на них не бывает. — Настя выпалила все свои заранее подготовленные аргументы и отступала дальше и дальше под натиском возмущенного Стасика.

— А нас ты спросила? Ты не одна живешь! А? Я не слышу? — заорал он, хватая Настю за плечо.

— Что тут случилось? — Из своей комнаты выползла любопытствующая Светлана Федоровна. — Вы чего орете?

— Бабушка, вы посмотрите, что она принесла! Че-ре-па-ху! В дом! У меня аллергия! — визжал Стасик. — Нам есть нечего! Она и так на нашей шее сидит, так еще всякую дрянь в дом тащит! Сучка недотраханная!

— Стасик, ну зачем ты так? Настенька, а и правда, чего это ты ее принесла? Она воняет небось? Да и тесно у нас… — Светлана Федоровна близоруко щурилась на Настину коробку.

Очки она забыла в комнате и теперь почти ничего не видела.

— Ей плевать, кто воняет! Она скоро гориллу притащит! — Стасик подошел вплотную к прижавшейся к стене Насте и брызгал на нее слюной.

Настя закрывала руками коробку и отворачивалась. Как же у Стасика несло изо рта! Ее затошнило.

— Вот иди и отнеси, откуда взяла! Слышишь, ты? Иди и отнеси! Или я ее в окно выброшу! Жабу твою! — Стасик распахнул дверь и вытолкал Настю в коридор.

Она отлетела почти до соседней двери и еле удержалась на ногах. Хорошо, что не упала и коробку не уронила…

Медленно, как во сне, она спустилась по лестнице и вышла на улицу. Подъездная дверь скрипнула, тоже, наверное, ругалась на Настю за то, что она ходит то туда, то сюда без всякой причины, а потом громко и возмущенно хлопнула, так, чтобы последнее слово оставалось за ней — за дверью…

Насте было уже все равно. Бомжевать, видимо, все же придется. Или милицию вызвать? Она же здесь прописана, и Стасик не имеет права ее выгонять… Нет, ни на какую милицию совсем нет сил… Лень… Какая-то милиция… Зачем… Она просто посидит тут тихонечко…

Андрей, услышав громкий хлопок закрывающейся двери, оглянулся. Он не смог бы объяснить, зачем сделал это, но слишком уж пронзительным и каким-то живым, словно взывающий о помощи крик, был этот обыденный, в общем-то, звук.

Андрей оглянулся и увидел Настю, которая медленно вышла из подъезда и, напоминая своими заторможенными движениями зомби, села на лавочку. Снова с коробкой в руках…

Это что еще за новости? Она что, совсем ненормальная? Андрей стоял и смотрел на Настю, уныло сидящую на скамейке. Уйти? Дома ждала Светка…

И спать очень хотелось… Да и вообще… Проблемы Светкиной учительницы не имеют к нему никакого отношения. Так подумал Андрей и медленно двинулся в сторону скамейки.

Настя сидела с таким отрешенным видом, будто жизнь ее была кончена. Совсем. То есть окончательно. Как будто она узнала, что ей осталась всего пара дней или пара часов до неминуемой смерти… И смерти этой Настя совсем не опасалась. Плевать ей было на смерть и на все остальное тоже.

На Андрея она посмотрела как на пустое место. Как будто его не было. Сквозь Андрея посмотрела.

Ему это не понравилось. Он вдруг представил, КАК могла бы посмотреть на него Настя, допустим, если бы она соскучилась и обрадовалась бы его приходу… Представил, как заблестели бы ее чудные глаза… Но сейчас они были тусклыми и пустыми, как будто кто-то жадно выпил, высосал из них всю жизнь, всю до последней капельки…

— Анастасия… — позвал Андрей, но Настя не реагировала, пришлось чуть ли не крикнуть. — Анастасия Сергеевна, вы что?

— А? — Настя вздрогнула, повернула голову и посмотрела на него, как будто видела первый раз в жизни.

— Вы почему опять тут сидите? — Андрей сделал странный жест руками, наверное, это нелепое движение должно было подчеркнуть нелепость Настиного поступка.

— Я? Не знаю…

— Анастасия Сергеевна! Что случилось? — Андрей сел рядом и, наклонившись, заглянул ей в лицо.

— Ничего не случилось… А вы идите. Поздно уже.

— Как? Как я могу уйти? Вы тут сидите с ненормальным видом с этой своей… С черепахой! А я могу идти? Да? Не могу я уйти, к сожалению! — Андрей почувствовал, что злится, а еще, что ему очень жалко эту непутевую учительницу…

Кто обидел ее так сильно? Кто превратил ее в бесчувственную куклу? Кто посмел?

Андрею вдруг очень захотелось узнать, кто обидел Настю, и надавать обидчику по морде…

— Нет, вы идите… Я посижу чуть-чуть и тоже пойду… — продолжала упрямо твердить одно и то же Настя.

— Анастасия Сергеевна, уже очень поздно. Я могу предложить вам два варианта: первый — я отвожу вас домой. То есть до квартиры. Вы туда заходите, и я еще минут двадцать подожду, чтобы вы опять не вышли — гулять не надумали. Второй вариант — идем ко мне. Там мы с вами выпьем чего-нибудь поднимающего жизненный тонус и настроение. Вам это необходимо просто! А потом я вас положу в отдельной комнате. Какой вы выбираете вариант?

Настя неожиданно повернулась и пристально посмотрела Андрею в глаза. Первый раз. Она не отводила, как обычно, взгляд, просто смотрела, широко распахнув свои внимательные глаза, в требовательные — Андреевы и будто хотела что-то там разглядеть или прочитать, но все никак не могла…

— Что вы молчите? Анастасия Сергеевна?

— Спасибо вам, Андрей Петрович. Вы идите уже… Вас Света ждет…

Что он такое говорит? Идти к нему домой? Это невозможно… И он серьезно ЭТО ей предлагает? Он что, правда думает, что Настя вот так вот встанет и пойдет ночевать к нему??? Да она лучше замерзнет на этой лавочке…

— Да не пойду я без вас никуда! Хватит вам уже, в самом деле… И как вы сами сказали, меня Светка ждет. Давайте не будем время тянуть. Пойдемте? — Андрею порядком надоело уговаривать эту сонную муху, которая сидела, как неживая, и даже отвечала словно через силу…

Ему что, больше всех надо? Вот уйдет сейчас, и пусть сидит тут одна — пропадает!

В том, что Настя действительно пропадет, можно было даже не сомневаться — это было ясно сразу, достаточно было посмотреть на нее, и сразу исчезали все сомнения… А ему что делать? Уйти и бросить ее тут — невозможно… А уговаривать — надоело… Съесть бы сейчас отбивную, которую он вчера пожарил… Специально пожарил лишнюю, чтобы сегодня не готовить — разогреть только… И теперь отбивная ревниво, как ворчливая жена, ждала его в холодильнике, а он занимался тут непонятно чем…

— Да никуда я не пойду! Идите домой. — Настя сказала это уверенно, даже слегка повысив голос.

— Что? Я тут, по-вашему, что, просто так время терял? Чтобы теперь уйти? Ну уж нет! Домой пойдете? К себе? — Андрей тоже стал говорить громко и требовательно.

Хватит с ней сюсюкаться, в конце концов!

Настя посмотрела куда-то вверх. На свои окна, наверное… Как-то разом помрачнела еще больше, хотя куда уж больше-то… И неуверенно помотала головой:

— Нет…

— Тогда — ко мне. — Андрей резво встал и, пытаясь хотя бы выглядеть решительно, совершенно себя так не ощущая, взял Настю за руку и сдернул со скамейки.

Вырвет руку и оттолкнет? Или нет? Андрей замер на мгновение, так и стоял, сжав Настину руку и ожидая ее реакции. Реакции не было. Никакой! Настя была настолько сломлена, что сопротивляться даже не собиралась. Так, по крайней мере, Андрею показалось, так он почувствовал через ее тонкие, замерзшие и чуть подрагивающие пальцы, которые так доверчиво лежали в его руке…

Андрей так и повел Настю — не выпуская ее руки. Она шла за ним, чуть отставая и бережно придерживая коробочку с черепахой…

Куда она идет? Что с ней такое вообще происходит? Настя потеряла способность воспринимать действительность. Хотелось закрыть глаза и уснуть… Чтобы не думать… Чтобы не вспоминать… Не вспоминать, как ее сегодня выгнали из дома… Не вспоминать, что идти ей некуда… И Романа теперь у нее тоже нет… Нет никого… Она совсем одна… Что от нее надо этому мужчине? Что он прицепился? Лучше бы она замерзла на этой лавочке, и все… Правда, сейчас еще не так холодно, чтобы умереть от мороза… Да и Веронику жалко… Она же ни в чем не виновата…

Как же сыро и неудобно… Настя опустила голову и посмотрела на свои ноги. Они были в тапочках. Две медвежьи морды, пришитые сверху, намокли и жалобно смотрели на Настю снизу вверх. Туфли остались дома… Как Стасик вытолкал ее в коридор, так она и пошла… Холодно теперь. И противно — вода чавкает… Андрей ничего не видит, что ли?

Андрей действительно ничего не видел. Он шел и думал о том, что с ним такое происходит. Вроде бы ничего особенного, подумаешь, подобрал учительницу… Но… Что-то определенно происходило… Само собой, помимо его воли и желания…

— Заходите, — Андрей открыл дверь и запихнул Настю в квартиру.

Она послушно вошла и встала у самого порога.

— Пап! Ты где ходишь? И мобила у тебя разрядилась, наверное! Я звоню! Звоню! А ты недоступен! Стих я из-за тебя не выучила! И мне теперь Анастасия Сергеевна «два» поставит!

Светка кричала все это откуда-то из глубины квартиры. Наконец она появилась в коридоре и, увидев перед собой Настю, замолкла и открыла от удивления рот.

— Не поставлю. Я не поставлю тебе «два», Света, — сказала Настя.

Светка кивнула головой, соглашаясь с тем, что двойку ставить не нужно, но рта не закрыла.

— Проходите, Анастасия Сергеевна. Что вы тут стоите, как не родная? — выдал Андрей, сам поражаясь своей наглости.

Он почему-то нервничал. Нервничал очень сильно. С чего бы это? Он слегка подтолкнул Настю, но она неожиданно оказала сопротивление. Уперлась и, присев на корточки, начала ковыряться на полу.

— Сейчас… Я разуюсь…

Только сейчас Андрей заметил, что Настя в тапочках. В больших, плюшевых, с чьими-то головами, пришитыми сверху. Тапочки были высокими, как ботинки, и просто скинуть их было трудно, вот Настя и стаскивала их, присев на корточки в его коридоре…

Тапки промокли, и теперь маленькие мутные капли стекали с их меха на пол… Настя очень этого стеснялась и незаметно подтирала лужицы сухой — боковой частью тапок, перевернув их и безжалостно промокая грязные разводы.

Андрей смотрел на это безобразие и даже не сразу сообразил, что следует поднять Настю и оторвать от этого занятия. Что же это за нелепости одна за другой входят в его жизнь, в его квартиру и даже в его голову?

— Вы — в тапках?..

— Да… Так получилось… — Настя стащила с себя наконец промокшие и перепачканные меховые ботинки и, поставив их аккуратненько к стеночке, так, чтобы медвежьи морды смотрели дружно в сторону кухни, стояла теперь босиком и напоминала всем своим сиротливым видом самого беднейшего из всех бедных дальних родственников.

Она нерешительно потопталась голыми ногами по холодной плитке и виновато посмотрела на Андрея. Стыдно. Как стыдно… Как ее угораздило здесь оказаться? В мокрых тапках? И с черепахой в картонной коробке?

Андрей достал Ингины тапки — блестящие, расшитые какими-то восточными узорами и поставил их перед Настей.

— Вот, пожалуйста. Наденьте.

— Спасибо. — Настя влезла в неземной красоты шлепанцы и подумала, что они, наверное, принадлежат любимой женщине Светкиного папы.

А думать об этом не хотелось. Неприятно было об этом думать. Настя постаралась переключиться, но тапки слегка жали и ни на секунду не давали забыть о себе. А заодно и о предполагаемой любовнице… Хотя почему это Настю беспокоит? Не должно вроде бы, а беспокоит… Бред какой-то…

— Анастасия Сергеевна! А что это с вами? Вы к нам в гости пришли? — У Светки наконец прорезался голос, и она стала вываливать на бедную Настину голову все интересующие вопросы одновременно. — А почему вы в тапках? Вы пришли не из-за того, что я плохо учусь?

Настя потеряла счет Светкиным вопросам и ответила только на последний:

— Нет, Светик, не из-за тебя. Я… Я… Я в гости просто…

— Здорово! Вы теперь будете папиной девушкой? Вместо Инги? Она злая и холодная, как… как… как Снежная королева! А вы — теплая и… И мне нравитесь! — Светка трещала, захлебываясь словами, и даже подпрыгивала от переполнявших ее эмоций.

Что ответить на это, Настя не знала. Поэтому благоразумно промолчала. Странно, но Настя внутренне сразу же согласилась, что неведомая Инга — злая, и почувствовала благодарность к Светке, сказавшей это…

Андрей подтолкнул Настю еще раз, направляя ее в комнату, и, поцеловав Светку в щеку, быстро навел порядок в их странной компании:

— Свет, ты бы думала, прежде чем говорить. Хоть чуть-чуть. Ладно? Об Инге чтобы я ничего подобного больше не слышал! А у Анастасии Сергеевны просто проблемы, и она переночует у нас сегодня. Поняла, мартышка?

Светка разочарованно кивнула и вздохнула, так глубоко и тягостно, как будто в один миг рассталась со всеми своими мечтами и надеждами разом…

Андрей взял ее на руки и добавил:

— Не грусти. Зато тебе стих учить не надо. Правда, Анастасия Сергеевна?

— Правда, — улыбнулась Настя Светке, смотрящей на нее с сомнением и слабой надеждой. — Можешь совсем не учить. Я тебя не спрошу. Это будет наш с тобой маленький секрет.

Настя хитро подмигнула просиявшей от счастья девочке и подумала, что это, наверное, очень непедагогично, но зато так здорово — ощущать некую общность, единение с кем-то, кто тебе симпатичен в не очень хорошем деле, практически в заговоре… Было в этом что-то запретно-манящее и вызывающее в душе трепетный подъем…

— Ура! — завопила совершенно счастливая Светка.

— Пойдем спать. Поздно уже. И… И чтобы в следующий раз не ждала меня. Ложись в одиннадцать, даже если меня нет. Поняла?

Светка энергично закивала головой, всем своим видом демонстрируя, что да, поняла, конечно. Но по хитрым, плутовским, как у самой настоящей лисы, глазам без труда можно было прочитать — ни за что не ляжет и будет ждать, пока не заснет где-нибудь в кресле или на диване…

Андрей, видимо, тоже все это понял и, покачав головой, обреченно вздохнул:

— Чудо ты мое… Пошли. И чтобы закрыла глаза и сразу — спать! — Он сказал это со всей строгостью, какую только удалось из себя выжать.

Получилось не очень убедительно, но что уж тут поделаешь… Если человек любит своего ребенка, то неизбежно балует его и прощает любые шалости… А как не баловать и не прощать? Если любишь? Как? Да никак!

Вот Андрей и попал под маленький Светкин каблучок. Причем, как человек неглупый, он прекрасно это знал и трезво оценивал ситуацию. Спрашивал иногда: «Свет, я тебя так избаловал, что дальше некуда. Скажи, как ты думаешь, это пагубно отразится на твоем развитии?» На что Светка со всей своей детской непосредственностью и серьезностью неизменно заявляла: «Не отразится! Не бойся. У других детей мамы есть. А у меня нет. Я ущербная и обделенная. Так бабушки во дворе говорят. Я слышала! Поэтому меня надо любить и баловать больше других детей!» Как ни странно, но умного и взрослого человека — Андрея эти рассуждения маленькой девочки полностью убеждали в собственной правоте. И услышав очередное Светкино заверение в том, что балует он ее совершенно правильно и не зря, Андрей соглашался и переставал размышлять и ломать голову о том, подобающим ли образом воспитывает дочь.

Андрей вернулся минут через пятнадцать. Замученный и сонный.

— Пока уложишь — сам скорее заснешь… — Он перехватил недоуменный Настин взгляд и улыбнулся: — Представьте себе, она держит меня за руку, пока не уснет. Иногда минут по сорок… Я лежу на полу у ее кровати и мечтаю о большом бифштексе и о теплой постели, а Светка и не думает отпускать. Я иногда прямо там на полу и засыпаю… Так и не съев свой бифштекс. — Андрей снова умильно улыбнулся, видимо, несъеденный бифштекс его не очень огорчал. — Просыпаюсь потом часа в три ночи, обнаруживаю себя валяющимся на полу, замерзшим, с затекшими руками и ногами, и переползаю на свою кровать.

Настя тоже улыбнулась, наблюдая, как Андрей рассказывает о своих мучениях. С удовольствием! Вот как! Он, конечно, терпел определенные неудобства от Светкиных выходок, но был при этом счастлив. Счастлив оттого, что держит свою дочь за руку, пока она не уснет, оттого, что не успевает съесть свой ужин и что спит, как собака, на полу у Светкиной кровати!

То, с каким умилением Андрей рассказывал Насте о Светкиных выходках, напомнило ей, как одна не в меру общительная мамаша, пришедшая за своим сыном-первоклашкой, решила поболтать с Настей и с восторгом вещала ей, что у младшей дочки выросли четыре зубика и она, когда сосет грудь, теперь кусается. Кусается больно и до крови. Грудь воспалилась и болела. Но сколько неземного счастья и гордости от того, что у малышки выросли зубки и что она ими даже кусается! Подумать только! Уже кусается! Мамаша была счастлива! И плевать ей было на свою грудь… Точно с таким же выражением лица, как у самоотверженной молодой мамы, Андрей рассказывал Насте о Светкиных штучках…

Наверное, он очень хороший отец… Повезло Светке…

— Понятно, — Настя кивнула головой, снова почувствовав себя лишней в этом доме. — Андрей Петрович, я вот тут на диване прилягу. Ладно? А вы идите. Спите. И спасибо вам за все…

— Нет уж… — Андрей встал и, взяв Настю за руку, поднял ее с дивана. — Пойдемте поужинаем и выпьем чего-нибудь. Отказы не принимаются, — поспешно добавил он, заметив, что Настя открыла рот и собирается возражать. — Я же обещал вас напоить сегодня! Для снятия стресса.

Настя, выслушав этот монолог, поняла, что сопротивление бесполезно, и поплелась за Андреем, неудобно шлепая тапками неведомой Инги. Тапки были на два или даже три размера меньше и до конца на Настины ноги не налезали. Поэтому ее пятки свисали и болтались в воздухе, а край подошвы при этом больно впирался в ногу. Это было неудобно и как-то унизительно даже. Эта Инга изящная, наверное… Ну, если судить по гламурным тапкам… Вон у Насти совсем не такие — меховые и с медвежьими мордами… И ножка у Инги маленькая, не то что у Насти — тридцать девятого размера… Кошмар какой! Вдруг Андрей заметит?

Но он не заметил…

Андрей носился по кухне, напоминая Машкиного ежика на батарейках. Ежик шустро перемещался по помещению, рыча мотором и мигая разноцветными лампочками. Если он упирался в какое-нибудь препятствие, то самостоятельно разворачивался и спешил в другую сторону. Так он носился, пока кто-нибудь, замучившись вертеть головой и отслеживать хаотические перемещения сумасшедшего животного по комнате, не выключал его и не прятал от норовившей снова включить Машки.

Андрей носился, как тот ежик. Насте даже сначала показалось, что в его действиях тоже нет никакого смысла — прямо как у заводной игрушки. Только мигающей лампочки на рыжей голове не хватало… А так… В целом очень похоже… Но потом, приглядевшись внимательно, Настя с удивлением отметила, что Андрей не делает ни одного лишнего движения. Любое его перемещение по кухне выполняло определенную функцию или даже несколько сразу. Это и запутало Настю. Например, достав из холодильника пакет с замороженными овощами, Андрей швырял его в раковину, а другой рукой уже открывал шкаф под мойкой и быстро засовывал туда пакет из-под хлеба. Насыпав овощи в тарелку и закинув их в микроволновку, он быстро открывал морозильник и, засовывая туда пакет с остатками смеси, другой рукой уже открывал нижний отдел и доставал оттуда бутылку кетчупа. Закрывал он оба отдела одновременно. Настя с удивлением и восхищением следила за его ловкостью и прикидывала, насколько больше времени затратила бы на все эти действия. Она хотела предложить Андрею свою помощь, но подумала, что он в ней совершенно точно не нуждается. Ему явно проще и быстрее сделать все самому, чем объяснять что-то Насте…

— Вот. Все готово! — Андрей придирчиво оглядел стол и подвинул Насте тарелку с куском жареного мяса и горкой овощной смеси. — Извините, больше ничего у меня нет. Совсем закрутился…

— Что вы! Спасибо! Я вас так напрягаю…

Андрей налил полный бокал какого-то красного вина и протянул его Насте:

— Пейте. Вам это нужно.

— Вы так думаете?

— Уверен!

— Ладно. Тогда за вас. И за Свету. Чтобы все у вас было хорошо.

— Давайте за нас, — согласился Андрей и отхлебнул из своего бокала. — Вы ешьте. Ешьте…

— Да. Спасибо…

Насте было очень неудобно жевать резиновое мясо, сидя напротив Андрея. Но не жевать было никак нельзя… Он же ее угощал. Как она будет выглядеть, если не доест? Очень некрасиво… И Настя мужественно жевала и даже заглатывала, как удав, целые куски каких-то жил… Ну не выплевывать же…

Андрей пару раз кинул на нее внимательный взгляд и, отодвинув тарелку, спросил:

— Анастасия Сергеевна, а если бы я вам таракана какого-нибудь экзотического предложил, вы бы его тоже съели? Ну, чтобы меня не обидеть?

Настя подумала, что да — скорее всего, съела бы…

И, ничего не ответив, вдруг заревела. Прямо как ее ученики — захлебываясь от обиды и упиваясь своим горем. Насте вдруг очень захотелось, чтобы ее пожалели. Просто пожалели, и все… Больше всего на свете захотелось…

— Что с вами? — Андрей явно перепугался.

Что он будет делать с рыдающей учительницей? Он и так не знает, что с ней делать, а если она еще и рыдать будет…

— Я… Я-a сей-час у-успо-ко-юсь… А-а-а. — Настя пыталась взять себя в руки, но ревела от этого только сильнее.

— Выпейте вина, — Андрей подвинул к ней бокал, — и расскажите мне, в чем у вас проблема. Может, я смогу помочь?

— Не-е-ет. Спа-а-асибо… Вы-ы-ы и так… — Настя всхлипнула и вытерла слезы салфеткой. — Простите… Я сейчас…

— Почему вы вышли из дома? Вас выгнали? — настойчиво пытал ее Андрей.

— Да. Меня выгнали… — уныло подтвердила Настя…

— Кто?

— Муж сестры.

Андрей недоуменно пожал плечами. Он думал, ее муж выгнал — Настин… А муж сестры? При чем он тут? И какое ему вообще дело до Насти? Этому сестриному мужу… Настя вежлива и воспитанна, наверняка она не пьет и не хулиганит. Почему ее понадобилось выгонять?

— Почему? Почему он вас выгнал?

Настя посмотрела в угол кухни, где копошилась в коробке Вероника, поедая листочек салата, гостеприимно предложенный Андреем, и снова шмыгнула носом.

— Из-за Вероники. Потому что я ее принесла.

— Что? Я не понимаю! А ему-то что?

— Не знаю… Но ему это очень не понравилось…

— Что не понравилось? Черепаха? Не понимаю! Мне, например, никакого дела до нее нет. Сидит и сидит себе… Если бы вы крокодила принесли, то тогда, конечно… Можно было бы поинтересоваться — зачем… А черепаха? Ему что, заняться нечем?

— Нечем, — согласилась Настя, — он работает сутки через трое и, когда дома сидит, страдает от скуки.

— И развлекается, мотая вам нервы? — предположил Андрей.

— Ну… Можно и так сказать… — согласилась Настя, но тут же опомнилась и застыдилась своих слов. — Я сижу у них на шее. Зарплата у меня маленькая, и я не могу им помогать… И мешаюсь… Квартира маленькая, а у них — Машка… И еще бабушка… В общем, я лишняя там, со мной одни проблемы… А тут еще черепаха…

— А вы там прописаны? — спросил Андрей.

— Да, конечно… Я выросла в этой квартире…

— А взрослый мужик въехал к вам, родил ребенка, работает сутки через трое и, маясь в остальные дни от безделья, развлекается тем, что выживает вас из квартиры? Вместо того чтобы заработать денег хотя бы на съемное жилье и обеспечить своей семье нормальное существование? Так я все понимаю? Правильно?

— Не знаю… Наверное, я действительно им мешаю…

— Анастасия Сергеевна! Вы что? — Андрей смотрел на нее, вытаращив от возмущения глаза. — Я думал, что барышни, подобные вам, жили только в прошлом веке! Так же нельзя! Надо бороться за себя!

Настя пожала плечами. Она не понимала — зачем бороться… Не понимала, и все…

Скучно это и не нужно… Она представила, как борется со Стасиком, вступая в бесконечные перепалки, доказывая свою правоту и обзываясь обидными словами… А еще представила, как занимается мелкими пакостями. Можно, например, насыпать соли ему в суп или в чай или подложить сырую куриную ногу под подушку… Все это было лишним. Ненужным. Пустым. На это не стоило тратить силы и время. Не стоило, и все… Лень…

— А зачем? — подняла она на Андрея свои раскосые глаза. — Зачем бороться?

Андрей даже растерялся. Действительно, зачем?

— Как — зачем? Они же сели вам на шею!

— Ну и что? Это их проблемы…

— Как — их? А вы? Как вы живете там?

— Плохо, конечно… Но если я буду бороться, вряд ли что-то изменится… Они же не полюбят меня… Атмосфера только накалится, и все.

— Да… Ясно… Ясно, что дело темное… Скажите, Анастасия Сергеевна, а если бы я не увел вас, вы бы так и сидели? До утра?

— Не знаю, — Настя пожала плечами. — Я была не в себе. Может, успокоившись, я бы вернулась домой…

— Давайте я поговорю с этим мужем?

— Нет, что вы! — Настя даже вскочила от ужаса. — Не нужно! Я сама!

Представив, как Стасик будет нагло улыбаться и хамить Андрею, Настя передернулась от отвращения. Этого допустить нельзя! Это позор! Настоящий позор!

Он будет ее презирать, если только увидит Стасика…

— Ну ладно… Давайте спать тогда, — быстро согласился Андрей.

Наверное, помощь он предложил просто так — из вежливости… Но все равно приятно…

Утром Настю разбудила Светка.

— Пойдемте завтракать, Анастасия Сергеевна! Папа приготовил нам омлет!

Настя устыдилась того, что спала самым наглым образом, пока Светкин папа, которому она и так свалилась как снег на голову, жарил для нее омлет. И еще она обрадовалась, что его уже не было дома. Предстать перед ним заспанной, лохматой и неумытой было совершенно невозможно. Ни фена, ни косметики при поспешном бегстве из дома она как-то с собой не захватила. Как выяснилось, зря…

— Анастасия Сергеевна, — Светка подвинула к Насте стакан с соком, — вы ешьте. Мне папа велел вас как следует накормить.

— Спасибо, — улыбнулась Настя, — я ем.

— Хотите, я вам дам тушь?

— Тушь? — переспросила Настя. — А у тебя что, есть тушь?

— Да. Мне папа купил. Он мне все покупает и все разрешает, если это не вредно для моей жизни и здоровья, конечно.

— Да? Повезло тебе с папой, — совершенно искренне сказала Настя.

— И еще он считает, что девочке нельзя запрещать краситься, если она хочет. Так вырабатывается вкус. И еще он говорил… Что-то про запреты, которых нет… Но это я не поняла…

— Твой папа говорит все правильно. Неси тушь. Нам с тобой надо поторопиться. Мне нельзя опаздывать ни в коем случае.

Настя вымыла посуду, кое-как привела себя в порядок и, схватив коробку с черепахой в одну руку, а Светкин портфель — в другую, выбежала за дверь.

Пробежав две ступеньки, Настя остановилась, как вкопанная. Она была в тапках! Со смешными мордами! Так в школу идти нельзя! Что же делать?

— Свет, что же мне делать? — прошептала Настя, с ужасом созерцая медвежьи морды.

— Давайте мы зайдем к вам домой, и вы переобуетесь.

— Домой… — Настя попыталась вспомнить, дежурит ли сегодня Стасик, и не смогла.

— А что? Мы быстренько. Ваш дом же — по пути.

— Ну давай… — обреченно согласилась Настя.

Выхода все равно никакого не было. Может, Стасик спит или ушел на дежурство?

Может, пронесет и никто не будет на нее орать?

Настя открывала дверь так тихо, как это вообще возможно. Любой домушник снял бы перед ней шляпу — в этом не было никаких сомнений. Просунув нос в коридор, Настя услышала звук звенящей на кухне посуды и быстро схватила свои туфли, валяющиеся на полу там же, где она их вчера оставила.

Когда, счастливая до безобразия, она выскочила на лестничную клетку и собиралась уже закрыть дверь, радуясь, что операция по изъятию туфель так благополучно завершилась, в коридоре нарисовался Стасик.

— Куда? — заорал он и выскочил за ней.

Настя попятилась, прикрывая собой Светку.

— Ты чего взяла? Сперла чего-нибудь? С тебя станется! — Стасик шлепал босыми ногами по лестничной клетке и нагло скалился сальным ртом. Блины ел, что ли? Хотя кто их ему напечет? Кроме Насти, такими вещами в их семье никто не занимался…

— Я взяла свои туфли, — сказала Настя, пытаясь сохранить хоть остатки достоинства.

Стыдно было и перед Светкой, и перед самой собой тоже…

— Шлялась всю ночь. Шлюха! Позаражаешь нас тут всех теперь. Сифилисом! Без справки из вендиспансера не приходи!

Настя схватила Светку за руку и ринулась вниз по лестнице, как и была — в тапках.

Туфли она бережно прижимала к груди, как и коробку с черепахой.

Уроки Настя провела на полном автопилоте. Хорошо, что никаких открытых уроков не случилось. Провести их на должном уровне она бы точно не смогла…

Светка в течение всего дня буквально не сводила с Насти глаз. Как мамаши, запуская своих карапузов в песочницу и болтая друг с другом, не оставляют их без контроля ни на секунду — следят хотя бы краем глаза, чтобы ничего не случилось, так и Светка наблюдала за Настей, будто она была ее маленьким ребенком.

После уроков она подошла и радостно сообщила:

— Анастасия Сергеевна, папа позвонил и сказал, чтобы вы после уроков к нам шли. А потом он придет, и вы с ним поговорите.

— Свет, что ты… Я больше к вам не пойду. Это просто вчера так сложилось, а сегодня я должна сама решить свои проблемы. Так что скажи папе спасибо…

— Нет! Меня папа предупредил, что вы отказываться обязательно будете, и велел привести любой ценой. У него какой-то разговор к вам важный есть. И дело. Так что пойдемте.

— Света, пусть он мне позвонит или зайдет. К вам я не пойду.

— А! И оставите меня одну дома, без горячего обеда? — Глазищи девочки хитро заблестели.

Еще бы, она достала из колоды главный свой козырь, и против него у Насти карты, конечно же, не найдется!

— Что ты имеешь в виду? Какой обед?

— Так дедушки нашего же нет. Он на даче еще. Вы вчера видели. И кто же мне суп разогреет? Я сама могу пожар устроить. Детям нельзя играть с огнем! Вы сами говорили! Или еще чего-нибудь случится. Анастасия Сергеевна, пойдемте…

— А кто кормил тебя вчера? — Настя уже поняла, что идти придется, но сделала последнюю попытку найти причину, чтобы отказаться.

— Соседка. Тетя Ира. Только она уехала на пару дней. Так что вы, конечно, можете не ходить, но тогда у меня обязательно будет гастрит.

Настя не выдержала и, несмотря на свое похоронное настроение, улыбнулась этой конопатой рыжей хитрой девчонке.

— Ладно. Я, конечно, не могу допустить, чтобы у тебя был гастрит из-за меня. Пойдем…

…Накормив Светку супом (кстати, плита была с электроподжигом, и девочка сама показала Насте, у которой огонь никак не хотел зажигаться, как ею пользоваться, и быстро и ловко включила конфорки…). Настя засела за проверку тетрадей и за заполнение журнала. В непривычной тишине и спокойствии было очень приятно работать. Светка ушла в свою комнату и тоже занималась своими делами, не тревожа Настю…

Андрея не было долго…

Настя уже собралась уходить, чувствуя себя чужим, инородным телом в их со Светкой квартире, когда он наконец пришел.

— Папа! Ура! — завопила Светка и понеслась в коридор.

Настя быстро достала зеркало и посмотрела на себя. Она делала это уже три раза за последний час, но нужно же удостовериться, что все нормально. Вдруг что-то изменилось? Например, выросли рога или борода?

— Добрый вечер, Анастасия Сергеевна, — сказал Андрей и посмотрел на нее так странно, как будто борода у нее все-таки выросла.

— Здравствуйте… Вы извините, что я опять тут… Но Света мне сказала… — беспомощно бормотала Настя, чувствуя себя окончательной и бесповоротной идиоткой.

Вдруг Света все придумала? И Андрей сейчас в шоке от того, что не знает, как реагировать на Настино присутствие?

— Все правильно. Не переживайте. Это я ей велел…

Андрей замолчал на секунду, раздумывая о чем-то, потом решился и спросил:

— Анастасия Сергеевна, как же вы там живете? Это же невозможно!

Настя вздрогнула. Ее словно ледяной водой окатили. Внезапно! Без предупреждения! Раз — и вылили прямо на голову целое ведро с плавающими в нем кусочками льдинок! Неужели он ходил туда? Видел Стасика — в трусах? И говорил с ним? И решил, что это — Настины родственники? Ну да, родственники и есть! А кто же еще… Как же стыдно… Андрей подумает, что и Настя — такая же…

— Что? — прошептала она таким хриплым, сдавленным голосом, как будто воду на нее действительно вылили. — Вы что, ходили…

— Да, ходил… — Андрей был явно смущен и тоже не знал, как вести себя с Настей. — Вы извините, что я влез в вашу личную жизнь… Но… Света позвонила мне и рассказала, как вы ходили за туфлями…

И я понял, что сходить надо.

— И сходили?

Настя еще надеялась, что он скажет: «Нет, еще не сходил…»

— Да. Вы можете теперь ничего не опасаться. По крайней мере, вас и вашу черепаху Станислав Георгиевич больше не обидит. Если он вдруг скажет что-то, что вас оскорбит или унизит, сразу позвоните мне. Но я почему-то думаю, что не скажет… — Андрей задумчиво посмотрел в окно, улыбаясь каким-то своим приятным воспоминаниям.

— А что?.. Что вы с ним сделали? — проследила за его взглядом Настя.

— А? — Андрей очнулся и посмотрел на Настю. — Ничего особенного… Просто объяснил… Словами… Не думайте, ничего страшного…

— А… — Настя вздохнула облегченно.

Но душа все равно была не на месте. А в голову лезли мысли одна безумнее другой…

— Я вас провожу сейчас.

— Не стоит… Я сама. — Настя сгребла свои тетради со стола и начала заталкивать их в сумку.

— Папа! — заныла вдруг Светка. — Я не хочу, чтобы Анастасия Сергеевна уходила! Не хочу!

Настя недоуменно посмотрела на надувшуюся девочку. Она напоминала трехлетнего малыша, капризничающего из-за любимой игрушки. В школе Светка себя никогда так не вела. Видимо, отец все-таки избаловал ее…

— Света, ты что? — строго спросила Настя. — Ты же уже взрослая девочка, а ведешь себя, как маленькая… Папе будет стыдно.

Светка тут же сменила обиженное и недовольное выражение своей мордашки на просто грустное и несчастное.

— Мне просто так не хочется, чтобы вы уходили, Анастасия Сергеевна…

— Я понимаю, но у меня есть своя квартира. И я должна туда пойти. Понимаешь? А завтра в школе мы увидимся. Правда?

— Да…

— Ладно, я пойду. — Настя подхватила свои тетради и направилась к двери. — Пока, Света. Не грусти. И слушайся папу. Он у тебя замечательный.

Выдав про замечательного папу, Настя почему-то покраснела и, стушевавшись, начала энергично натягивать на ноги туфли, наклонившись и спрятав свои розовые щеки от Андрея и Светки.

— Пойдемте. — Андрей открыл дверь и пропустил Настю вперед.

Они шли в полном молчании. Настя пыталась придумать какую-нибудь нейтральную тему, чтобы нарушить неловкую затянувшуюся паузу, но ничего не приходило в голову. А потом, после нескольких минут напряженной тишины ей показалось, что сказать хоть что-нибудь она уже никогда не сможет. Напряженное молчание затянуло ее в свои сети, сдавило горло невидимой костлявой рукой и злорадно усмехалось над Настиной беспомощностью…

Почти у самого дома Андрей неожиданно спросил:

— Анастасия Сергеевна, а этот ваш Стасик, он всегда такой? Он постоянно вас достает?

— Да нет… Иногда он дежурит. Иногда спит, если напьется… Иногда телевизор смотрит… Он пристает, когда ему заняться нечем…

— Да… — Андрей скрипнул зубами так громко, что Настя услышала. — Если он вам еще хоть что-нибудь… Вы должны сразу мне позвонить. Договорились?

— Хорошо. Спасибо, — согласилась Настя, подумав, что не позвонит ни за что.

Еще не хватало! Она и этот позор неизвестно как переживет… Пусть Стасик хоть живьем ее съест, но Андрею она больше ни за что не пожалуется…

— До свидания, — сказал Андрей и протянул Насте пакет с тетрадями, который забрал у нее еще в подъезде своего дома.

— До свидания. Спасибо вам.

Настя побрела к двери, чувствуя спиной его взгляд и ощущая себя от этого страшно неловко, так, как будто она была вся деревянная, а руки и ноги двигались на шарнирах. И так давно эти шарниры не смазывались, что теперь они тягуче скрипели и заедали при попытке любого движения…

— Подождите…

Настя остановилась и, скрипнув всеми шарнирами сразу, неловко повернулась к Андрею. Он смотрел на нее серыми и холодными глазами так, что Насте показалось, что он знает про нее все. Все! Знает все ее тайны и секреты… Даже то, о чем она сама еще не догадывается, — тоже знает…

— Что?

— Я буду тут еще пятнадцать минут. Если возникнут проблемы, то выходите. Мы все решим. Хорошо?

— Да, спасибо, но это излишне. Вы не беспокойтесь. Идите домой…

Настя вопросительно посмотрела на Андрея и поняла, что никуда он, конечно, не уйдет…

Вот свалилась она на его голову! Как же неловко все это…

Открыв дверь своим ключом, Настя ступила в прихожую и начала переобуваться. Пришлось достать тапки для гостей — Настины были безнадежно испорчены…

В квартире стояла подозрительная тишина. Не гремели тарелки и не орал телевизор, как было обычно…

Настя вошла в гостиную и увидела, что там никого не было. Телевизор был выключен. Она растерянно присела на стул и прислушалась. Интересно, кто дома? Может, нет никого? Хотя куда бы им подеваться?..

Тут из своей комнаты выскочила Машка и заверещала:

— Настя, привет! Настя, я по тебе соскучилась!

Девочка кинулась Насте на шею и обвила ее своими тоненькими ручонками.

— Привет, солнышко мое. Я тоже соскучилась. — Она поцеловала Машку в макушку и усадила на колени.

— У меня есть смешной карандашик. Смотри, — Настя протянула девочке карандаш, на конце которого были приделаны розовые лохмушки. — Нравится тебе?

— Маша, не мешай Насте, она устала, — услышала Настя строгий голос и не поверила своим ушам.

Голос принадлежал Стасику. Он стоял в дверях их с Ольгой комнаты и с ненавистью смотрел на Настю. И еще… Стасик был в тренировочных штанах! Замерз, может быть, подумала Настя и вытерла пот со лба. Она бы сейчас с удовольствием скинула с себя всю одежду. Было очень жарко и душно. Свитер облегал тело, сжимал и давил со всех сторон, как тиски, и не давал дышать…

— Настя, мы решили, что лучше будет, если Машка будет жить в комнате с бабушкой. Так что ты теперь одна. Кроватку мы уже перетащили.

— Хочу с Настей! Не хочу с бабушкой! — запищала Машка и демонстративно зашла в их с Настей спальню.

Настя во все глаза смотрела на Стасика и не верила… Вернее, тому, что видела, верила: Стасик был так взбешен, что можно было бы удивиться, почему у него с языка еще не закапал яд. Он с такой ненавистью смотрел на Настю, что ей даже показалось — еще чуть-чуть, и кинется, сомнет, растопчет, разорвет на куски, сожжет, а пепел развеет по ветру… Этому Настя верила безоговорочно. Это было нормально… А вот тому, что он говорил… Этому поверить было категорически нельзя! Беспокоится о том, что Настя устала! Подумать только! Какие нежности! А отдельная комната? Это как прикажете понимать? Неужели это все Андрей? Но как? Что он сказал Стасику? Чем напугал его до полусмерти?

Настя взглянула еще раз в глаза Стасику и чуть не обожглась от той безумной ненависти и еле сдерживаемой злобы, что он изливал на нее. Испепелил бы, если бы мог… Настя поежилась и передернула плечами.

— Пусть Машка со мной остается. Я привыкла. Да и она тоже…

— Нет, мы все решили, — безапелляционно заявил Стасик и ушел в свою комнату, прикрыв дверь.

Тоже — дело невиданное! Обычно их с Ольгой комната была нараспашку. А Стасик отирался где угодно, только не там… Чудеса, да и только…

До глубокой ночи Настя наслаждалась непривычной свободой — шила Регинин костюм в своей теперь отдельной спальне. Заснуть она даже и пытаться не стала. Нервы были так взвинчены, что ни о каком сне не могло быть и речи. В голове мысли роились.

Вероника, поужинав листом капусты, была выпущена на свободу и неторопливо ползала, изучая новое местожительства. Настя следила, чтобы она не залезла куда-нибудь, откуда ее будет трудно потом достать, и наслаждалась ощущением того, что у нее теперь есть СВОЯ черепаха, о которой надо заботиться, которую можно любить, которая будет в Насте нуждаться… И любить изо всех сил своей черепаховой души… Здорово!

…Не напортачить бы с костюмом. В таком состоянии шить его, конечно, не следовало бы, но заняться было больше нечем, а сидеть без дела казалось просто невозможным. Без дела Настя с ума бы сошла… Надо хоть как-то отвлечься.

Она пыталась разобраться в себе и в своих чувствах. Настораживали и пугали ее эти самые чувства…

Мысли, как бы Настя ни пыталась уводить их в сторону, настойчиво возвращались к Андрею.

Она вспоминала каждую его фразу, каждый взгляд и каждое движение…

Что он думает о Насте? Ничего хорошего, скорее всего…

Что можно подумать о женщине, которая ведет себя совершенно неадекватно? А хотелось, чтобы думал — хорошее…

И вообще, чтобы думал… О ней…

Она что — влюбилась? Ну — для совсем уж полного счастья! Вот безответной любви ей только и не хватало! В том, что любовь будет именно безответной, Настя ни капельки не сомневалась…

Она была в панике. Что ей со всем этим делать? То, что Андрей никогда не заинтересуется ею как женщиной, было ясно как белый день…

Нет, чудеса, конечно, бывают. Но — не в Настином случае…

В безнадежном, скажем, не лукавя напрасно и не теша себя иллюзиями, случае…

Что ж, значит, такова ее судьба… Ничего — перетерпит как-нибудь… Что-что, а терпеть Настя уже научилась…

Костюм она закончила в пять часов утра и сразу же уснула.

Андрею тоже не спалось в эту ночь. Он простоял под Настиными окнами полчаса и, не заметив ничего настораживающего, ушел к дожидавшейся его Светке.

Проблема с непутевой учительницей была вроде бы решена. И решена — с блеском!

Андрей не удержался и хмыкнул, вспоминая свою беседу со Стасиком… Этому трусливому человечку достаточно было представиться членом местной криминальной группировки, а внешность у Андрея для такой роли была самая подходящая — очень высокий и широкий в плечах, он умел произвести, когда требовалось, устрашающее впечатление.

В период легкомысленной молодости Андрей, поддавшись веянью моды и брожению неуправляемых гормонов, соорудил себе на голове ирокез — некий торчащий хохолок. Чтобы хохолок торчал правильно, то есть под прямым углом к макушке, приходилось начесывать волосы и нещадно заливать их лаком. Так вот, с этим произведением парикмахерского искусства на голове и в черной футболке с большим белым черепом на груди он производил неизгладимое и очень устрашающее впечатление на окружающих. Никто же не знал, что он на самом деле совсем не страшный, а белый и пушистый — добрый и практически ручной… Столкнувшись с ним в темном безлюдном переулке, люди, как правило, ускоряли шаг и спешили оторваться от Андрея, скрыться поскорее из его поля зрения. Особенно опасались его почему-то мелкие и вечно суетливые тетки с непременными тряпочными сумками в жилистых цепких руках. Только взглянув на него, они усиленно делали вид, что в одну с ним сторону им идти не надо, и начинали прогуливаться на одном месте… И правильно! Нечего заходить в темные и безлюдные переулки с подозрительными личностями. Андрей говорит это Светке как минимум раз в неделю. Только доходит ли до нее?.. В этом он уверен не был.

Стасик был не теткой, но глаза у него от страха превратились в рыбьи — пустые и мертвые, смотрящие в никуда.

— Ты все понял? — спросил на всякий случай Андрей, с отвращением разглядывая почти голого — в каких-то легкомысленных трусах — Стасика.

— Да, понял, — часто закивал головой Стасик.

— Перечислять то, что мы с тобой сделаем, если ты учительницу нашего авторитета обижать будешь? Или сам дофантазируешь?

Стасик снова кивнул головой с таким ужасом в глазах, что Андрей понял: уже фантазировал. Ему стало противно и даже немного жалко этого ничтожного человечка. Как можно быть таким? Обижать беззащитную женщину — на это смелости хватает! А достойно отреагировать на угрозы (всего лишь слова!) — не уметь?

Андрей хотел уже уйти, но, взглянув на волосатый Стасиков живот, передумал.

— А что это ты голый ходишь? Извращенец, что ли? — спросил Андрей, внимательно посмотрев на легкомысленные трусы Стасика.

Он вдруг представил, как Анастасия Сергеевна — эта неземная, пришедшая из снов и мечтаний женщина, практически ангел с чудными раскосыми глазами — приходит домой и видит этими самыми волшебными глазами перед собой — ЭТО! Эти гадкие трусы! Видит устремленный на нее сальный взгляд — именно такой был у Стасика, пока он не перепугался до смерти…

Нет! Допустить этого нельзя!

— Н-не-ет… — промычал Стасик, весь медленно наливаясь спелым помидорным цветом.

— Точно? — поинтересовался Андрей. — Знаешь, бывают всякие — недоразвитые? Любят, когда на них смотрят, прелести свои показывают детям и бабам… Ты не такой?

— Нет! Не такой! Мне жарко просто! — завопил Стасик, почувствовав себя страшно неуютно под внимательным, пронизывающим до самых костей презрительным взглядом Андрея.

— Так и ходи тогда в штанах. Ладно?

Стасик согласно кивнул. На лице его была написана полная и безоговорочная готовность — ходить в штанах всегда и везде.

— И вообще, не надоедай Анастасии Сергеевне. Она у нас в авторитете. Понял? — Андрей еле удержался, чтобы не прыснуть, когда представил Настю в авторитете у криминальных личностей…

В том, что Стасик будет теперь вести себя прилично, можно было не сомневаться…

Это радовало…

А что расстраивало? Что-то неясное, неуловимое… Предчувствие? Непонятно… Как-то грустно и беспокойно было на душе… С чего бы это?

Хорошо, что завтра приедет Инга… Он отвлечется и приятно проведет время — как и всегда с Ингой. С умной, красивой и очень самостоятельной женщиной, которая все в жизни делает сама и никогда ни о чем не просит, которая всегда находит что сказать, чтобы у Андрея поднялось настроение, которая всегда знает, как жить и что делать. Инга не сомневается ни в чем и никогда. И это прекрасно! Хорошо, что хоть кто-то из них двоих находится в курсе того, в чем смысл жизни, и не испытывает на этот счет никаких сомнений. Инга — та знает! А вот Андрей — нет…

Он постоянно, как мающийся переходным возрастом прыщавый юнец, ищет убедительные объяснения своему пребыванию на Земле и не находит.

Нет… находил кое-какие, конечно…

Например, воспитать Светку и сделать для нее все возможное. Образование, воспитание… Что там еще? Обеспечить в меру сил… Это и было, в общем-то, смыслом его жизни. Но неужели только для того, чтобы вырастить детей, человек приходит в этот прекрасный и загадочный мир, наполненный в равной степени как чудесными вещами, так и уродливыми… Да, к сожалению, и уродливыми тоже… Так было всегда. И, наверное, так будет… Хотя кто знает, может, когда-нибудь добро или зло все-таки одержит победу в этой вечной битве…

А имеет Андрей отношение к этой войне высших сил? Принимает сам Андрей в этой невидимой глазу битве участие? Скорее всего, да… В роли одного из миллионов солдатиков, павших на той или иной стороне. А может, от принятого им какого-нибудь, как ему кажется, не очень важного решения зависит исход целой битвы? Может, и так… Во всяком случае, так думать гораздо приятнее…

Только это все романтика, прекрасные и героические картинки повзрослевшего, но не растерявшего мальчишеских иллюзий мужчины…

А жизнь буднична и прозаична в своей каждодневности. Новый день похож на предыдущий, как брат-близнец. Дом, работа, Светка, ее проблемы, хозяйственные хлопоты… И так каждый день… Иногда, правда, яркой вспышкой встревала в серую череду дней встреча с Ингой. Всего лишь вспышкой. Всего лишь иллюзией чего-то настоящего, ради чего и стоит жить. Андрей прекрасно понимал, что если они с Ингой будут видеться чаще и начнут просыпаться каждый день в одной постели, чтобы вместе завтракать, решать хозяйственные проблемы, разбегаться по работам, а потом вместе ужинать и снова вместе спать, то тогда и эта иллюзия исчезнет… Растворится в калейдоскопе скучных дней… Поэтому они и не встречались слишком часто. Обоих это устраивало. Умная и трезвомыслящая Инга понимала всегда и все. Андрей не знал, хочет ли она за него замуж, но, скорее всего, Инга не хотела, потому что того, чего она желала, она всегда добивалась… Любыми способами. Значит, ее все устраивало. И редкие вспышки-встречи. И яркие свидания-праздники. И расставания на недели, а иногда и на месяцы тоже, выходит, устраивали…

Только зачем все это? Зачем жить, заполняя дни непонятно чем и наблюдая словно со стороны, как безвозвратно, словно вода в песок, уходит сначала юность, а потом и зрелость перетекает в старость, и ничего при этом не происходит и не меняется?

В молодости, правда, еще кажется, что только все окружающие проживают свою жизнь бездарно, но ты, ты — ты сделаешь непременно что-то этакое, что все ахнут! Вот поживешь еще чуть-чуть серо и бессмысленно, а потом сразу и сделаешь. Времени еще много! А потом вдруг замечаешь, что времени-то, оказывается, совсем нет. А ты так ничего этакого и не сделал… И понимаешь, что уже не сделаешь никогда. И будешь жить, как и те самые окружающие, над которыми смеялся и на которых, был уверен, не станешь никогда похож…

Андрей делал попытку приготовить романтический ужин, который должен был по его задумке состоять из жареных эскалопов и салата из всяческих овощей. С салатом проблем не возникло — настрогал все подряд в миску и, полив соком лимона, заправил оливковым маслом. А вот с эскалопами все оказалось сложнее. Сначала они не хотели жариться, плавая в большом количестве воды, которая взялась на сковородке непонятно откуда. А потом, когда Андрей, замучившись созерцать болтающиеся в мутной жиже куски мяса, решил действовать радикальным образом и увеличил огонь до максимума, подозрительная жидкость исчезла так же неожиданно, как и появилась, и эскалопы тут же дружно подгорели, покрывшись с одной стороны твердой черной коркой.

Андрей раздумывал, переворачивать ли их на другую сторону, чтобы хоть чуть-чуть поджарить и там, или остановиться на достигнутом уже результате, пока не испортил ужин окончательно…

Он не принадлежал к тем редким мужчинам, которые любят и умеют готовить, не доверяя женщинам даже приближаться к кухне, если на них снисходит вдохновение сотворить очередной кулинарный шедевр. Андрей предпочитал как можно быстрее сварганить что-нибудь незатейливое, вроде сосисок с макаронами или пельменей. А еще проще — купить сыра, колбасы и кефира. Замечательный ужин! И делать ничего не надо…

Правда, Светку нужно было кормить по правилам. Суп, каша, белки, углеводы, клетчатка, витамины и прочее… Детский организм должен расти и развиваться, получая все для него необходимое! Поэтому к ним домой пару раз в неделю приходила знакомая соседка и готовила на два-три дня первое и второе исключительно для Светки.

Решив все же перевернуть эскалопы, Андрей услышал очень сдержанный, интеллигентный звонок. Как Инга умудряется звонить именно так? Так, что сразу понятно — это пришла она, утонченная, хорошо воспитанная, уверенная в себе красавица. Как можно передать все это одним нажатием тонкого пальчика с наращенным ногтем на бесчувственную равнодушную кнопку? Непонятно… Но Инге удавалось… Ей вообще удавалось многое… Практически все…

Андрей сначала очень удивлялся: что такого нашла в нем эта рафинированная интеллектуалка, все ждал — вот-вот Инга поймет, что он ей совсем не пара, и бросит его. Ждал-ждал, а потом — перестал, потому что бросать его Инга, похоже, не собиралась. А вот удивляться Андрей не переставал. Как только видел Ингу — такую красивую, хрупкую, умную и сильную, буднично разувающуюся в его прихожей, так каждый раз и удивлялся. Неужели эта шикарная женщина, которую можно легко представить в дорогущей машине рядом с приятным господином средних лет, владельцем несметных богатств, щедро осыпающим ими Ингу, — неужели эта женщина приходит к Андрею! К обычному и даже непутевому в чем-то… Приходит именно к нему, который не добился ничего особенного в жизни. Вернее, даже не хотел добиваться. Неинтересно это было ему, скучно… А Андрей не умел делать то, что неинтересно.

В молодости ему хотелось научиться рисовать, и он рисовал днем и ночью, забывая есть и спать. Хотелось овладеть компьютерными программами, чтобы рисовать с их помощью, и он опять занимался этим и только этим. Потому что было интересно!

А вот работать, например, на заводе, даже каким-то там мелким начальником, Андрей не смог. Была возможность — друзья устроили… Андрей попробовал и понял, что загнется от тоски в атмосфере какой-то серости и безысходности, которой был пронизан пыльный заводской воздух. Угнетало все: общая запущенность и убогость, бедность оборудования и обшарпанность стен на фоне переливающихся модными цветами джипов начальства, поголовное беспробудное пьянство и мертвые, погасшие глаза рабочих, в которых не светилось ни искорки надежды, а только лень и желание напиться, чтобы ни о чем не думать… Это было так ужасно, что Андрей понял: если не сбежит из этой ямы немедленно, то просто сойдет с ума. Не мог он жить в атмосфере тоски и убогости. Кто-то может, а он нет! Ведь есть люди, служащие в тюрьмах, например… И ничего. Прекрасно себя чувствуют. Каждому свое, как говорится… Вот Андрей и занимался своим, интересным именно для него делом — рисовал. То, что на этом нельзя было заработать много денег, было грустно, но не смертельно.

Зато он радуется, радуется каждый день, когда нажимает кнопку включения своего родного, навороченного компьютера, ждет, пока он загрузится, и погружается потом на целый день в свою работу. Любимую работу. Где можно творить, забывая о времени, забывая о своих проблемах, забывая о скуке и о том, что он так и не нашел ответ на вопрос, зачем же все-таки живет на этом свете…

Работая над очередным заказом, Андрей с головой окунался в мир цвета и его оттенков, где неясная, размытая грань перехода одного в другой всегда остается неуловимой. Он играл с формами, фигурами, линиями, всегда придумывая что-то новое и получал от этого огромное удовольствие. Как можно сидеть на неинтересной и скучной работе, напиваясь чаем, чтобы убить время, и не отводя взгляда от часов, Андрей не понимал.

У Инги, как она считала, тоже была интересная работа. Она занимала очень высокую должность в одной из крупнейших, если не в самой крупной, риелторских контор. Она с легкостью ворочала огромными суммами и принимала стратегические решения, от которых зависело порой столько, что, когда она рассказывала об этом Андрею, он с ужасом думал, что не смог бы вынести на своих плечах груз такой сумасшедшей ответственности. А Инга — ничего, несла. И даже кайф от этого ловила. Каждому свое…

Только вот не мог Андрей понять, почему такая женщина находится рядом с ним? Романтик, прячущий голову в работу, как страус в песок, чтобы сбежать от не устраивающей его убогой действительности, и деловая, холодная, успешная женщина, трезво смотрящая на жизнь и умеющая получать выгоду от всего, от чего только захочет! Они что, пара?

Тем не менее они были вместе. Тем не менее им было хорошо. Тем не менее они скучали и ждали встреч…

Может, они любили друг друга?..

Андрей, улыбаясь, открыл дверь и увидел то, что и ожидал увидеть — неизменно роскошную, в каком-то ярко-красном переливающемся плаще, свою красавицу — Ингу.

— Что ты уже успел испортить? — спросила она, переступая порог его квартиры, и сморщила свой остренький, чуть вздернутый носик.

Андрей подумал, что носик у нее очень красивый — озорной какой-то. Интересно, как можно с таким несерьезным носом руководить тысячей человек и ворочать миллионами? Андрею казалось, что никак нельзя, а на деле получалось, что можно! И Инга справлялась со всем этим виртуозно. И нос ей совсем не мешал…

Андрей улыбнулся и поцеловал ее в щеку, а потом не выдержал и еще раз — в нос.

— Я сжег эскалопы. Правда, с одной стороны. А со второй они только сейчас горят. Вот прямо в этот момент. Чувствуешь? — спросил Андрей, принюхался, шмыгая носом, и достал Ингины тапки.

Те самые тапки, в которых ходила Настя… Почему-то при мысли об этом ему стало немного грустно. Почему?

— Так иди спасай! — Инга толкнула Андрея в грудь. — Я голодная! Сегодня столько работы было — я даже пообедать не успела.

Андрей поспешил на кухню. Эскалопы, решив добить его окончательно, нагло подгорели и со второй стороны тоже.

— Гады, — сказал им Андрей и пересыпал почерневшие куски на большую тарелку, чтобы не сгорели еще больше. Хотя было уже без разницы. Вряд ли Инга будет это есть. Как говорят, хотел как лучше, а получилось, как всегда…

— Да… — разочарованно протянула Инга, оценивая ущерб, и оглянулась по сторонам. — А что еще у тебя есть?

— Салат. Вот. — Андрей указал рукой на огромную миску и, открыв холодильник, занялся поисками еще чего-нибудь подходящего для ужина.

Нашлись копченая колбаса и кусок сыра. Приличный кусок, не засохший еще. Андрей выложил все это на стол и спросил:

— Есть еще суп Светкин. Хочешь, разогрею?

— А какой суп? — спросила Инга.

Видимо, она действительно очень хотела есть, если не отказалась. Голод — не тетка, подумал Андрей и улыбнулся.

— Борщ, — сказал он. — Как ты к нему относишься? — Андрей с интересом наблюдал за Ингой.

— Знаешь, положительно. Разогревай. — Она немного смущалась, но заметить это мог только хорошо знающий ее Андрей.

Чем-чем, а чувствами своими Инга владела великолепно. Виртуозно владела!

Она следила за тем, как Андрей достал большую кастрюлю и зачерпнул оттуда половником ярко-бордовой гущи.

— Немного, чтобы твой ребенок не остался без обеда, — велела ему Инга.

— Не останется, не бойся. Валентина всегда с запасом готовит. Даже мне иногда кое-что перепадает, — успокоил ее Андрей.

— Тогда ладно, — улыбнулась Инга и уселась на табуретку, закинув ногу на ногу так, как только она умела — очень элегантным, плавным, настоящим кошачьим движением.

Андрей любил это движение. Он всегда ловил его взглядом и даже пытался рисовать. И у него получилось. По крайней мере, ему так казалось…

Он разлил вино по бокалам на высоких тонких ножках и протянул один Инге.

— Ешь пока колбасу и сыр. Суп будет через четыре минуты. — Он поставил тарелку в микроволновку и выставил время.

Начался обратный отсчет.

Андрей смотрел на сменяющие друг друга цифры и думал почему-то о том, как обрадовалась Настя, когда он предложил покормить ее черепаху и достал из холодильника обрывок салатного листа… Ее раскосые глаза засветились тогда таким счастьем, как будто он ей бриллиантовые подвески презентовал, а не сморщенный салатный лист…

— О чем ты думаешь?

Андрей вздрогнул от неожиданности, услышав Ингин безобидный, в общем-то, вопрос. Его как будто поймали на месте преступления.

Инга смотрела вопросительно.

Действительно, о чем? Зачем он думает о черепахе? Нет! Не о черепахе, а о Насте! О Насте он думает!

— Ау! — требовательно окликнула его Инга. — Очнись, романтический ты мой! — Инга улыбалась, но глаза ее были тревожны.

— Все нормально. — Андрей открыл дверцу микроволновки и поставил перед Ингой тарелку супа. — Ешь!

— Спасибо… А ты какой-то странный сегодня. Чужой. — Инга помешивала суп ложкой и задумчиво смотрела на Андрея, пытаясь прочитать его мысли.

— Обычный. Устал просто…

Да, интуиция у Инги развита так, что любой сапер с миноискателем позавидовал бы ей…

— Ну-ну… Не хочешь, не рассказывай, — равнодушно согласилась Инга и начала есть суп.

— Здрасте, — на кухню зашла Светка. — Пап, дай мне что-нибудь. Я есть хочу, — заявила она, окинув Ингу внимательным, цепким, отмечающим каждую мелочь взглядом.

Заметив, что Инга поедает ее суп, Светка надулась и возмущенно посмотрела на Андрея.

— Мюсли будешь? — спросил он и потянулся за коробкой.

— Давай… — с неохотой согласилась девочка, демонстрируя всем своим видом полное презрение ко всему, что происходило на кухне.

— Как твои успехи? — невозмутимо поинтересовалась Инга, медленно помешивая суп.

— Нормально, — ответила Светка.

— Учишься хорошо? Папа все время хвастается, что ты практически самая лучшая ученица в классе.

— Нормально. Без троек, — ответила немного расслабившаяся Светка.

Дипломатом Инга тоже была великолепным. И при желании она могла бы так обработать девочку, что та даже не заметила бы, как и когда влюбилась в нее. Но почему-то Инга пользовалась своими способностями очень умеренно. Поэтому отношения со Светой оставались натянутыми. Девочка словно воздвигла невидимую стену, проходить через которую Инге не разрешалось. А та и не пыталась… Просто поддерживала видимость приличных отношений, и все…

— А какой у тебя любимый предмет? — Инга подумала и улыбнулась. — Нет, я, наверное, глупости говорю. Не любимый, а самый менее нелюбимый? Какой?

— Мне нравятся все предметы. Главное, чтобы их вела Анастасия Сергеевна. Она труд не ведет, физкультуру и музыку. Их я не люблю.

— А… — Инга понимающе кивнула головой. — У тебя такая хорошая учительница? Да?

— Она самая лучшая! Да, пап? И черепаха у нее есть! Мы ее кормили салатом. Скажи, пап?

Инга медленно повернула голову и уставилась на Андрея. Он почувствовал себя так, как будто его приковали к детектору лжи. Правду говорить нельзя, и врать тоже не получится…

Хотя чего он напрягается? Ведь ничего особенного не произошло…

— Да, — кивнул он головой и решительно положил себе на тарелку самый большой и самый обгорелый эскалоп.

По крайней мере, ему будет чем заняться. Чтобы съесть хоть кусочек, нужно приложить столько усилий… Именно столько, сколько нужно, чтобы замаскировать свою неловкость и спрятаться от Ингиного взгляда.

— А что она у вас делала? — задала вполне закономерный и естественный вопрос Инга. — Да еще с черепахой?

— Ее из дома выгнали. А мы с папой подобрали и накормили. И Анастасию Сергеевну, и черепаху. Потом они спали тут. — Светка сделала круговое движение рукой, как бы показывая, что учительница со своей черепахой спали везде: и на кухне, и в комнатах, и даже в ванной. — Анастасия Сергеевна на диване, — все же пояснила девочка, — а черепаха в своей коробке. Мы ей тряпочку постелили. Из натуральной шерсти. Потому что синтетика не греет и она вредная для здоровья! — гордо выпалила ворох бесценной информации Света.

Инга слушала с совершенно невозмутимым видом. И только в глубине ее холодных, сдержанных глаз Андрей уловил растерянность и грусть. Не обиду, не гнев, а именно грусть…

Эх, Светик, Светик… Ну кто тебя за язык тянул?..

— А почему ее выгнали? И кто? Муж? — проясняла неясности Инга.

— Нет, мужа у нее нет, — продолжала делиться информацией Светка. — У нее Стасик. Это муж сестры. Он… Он ее обижает. А папа его… Папа ему запретил! И Стасик испугался! Вот! — с гордостью закончила девочка.

Инга отпила вина и, лучезарно улыбнувшись, сказала:

— Как вы тут интересно поживаете. Насыщенно! Не серые будни, как у меня, а прям «Санта-Барбара»! Молодцы!

— Да! — согласилась с ней Светка. — Анастасия Сергеевна такая красивая!

Андрей поперхнулся куском мяса и решил, что пора заканчивать это представление:

— Свет, бери мюсли и иди в свою комнату. Нам с Ингой нужно поговорить.

— Ну и ладно… — Светка обиделась, но поскольку никто не обратил на это никакого внимания, ей ничего не оставалось делать, как, надувшись, уйти…

Андрей направил все свои силы на попытки порезать сгоревший эскалоп. На Ингу смотреть не хотелось. Как будто он был в чем-то виноват… Или действительно виноват?

— Андрей, а почему ты не рассказал мне о ваших таких захватывающих приключениях? — спросила Инга, накладывая салат прямо в тарелку из-под супа.

Она хотела попросить чистую, но, посмотрев на то, как Андрей остервенело жует свое мясо, упорно глядя себе в тарелку, решила, что просить ничего не будет и поест так…

— Не успел, — соврал Андрей.

Соврал, потому что ничего рассказывать Инге не собирался. Неловко было почему-то рассказывать. Хотя почему? Ну, помог бедной одинокой учительнице. И что? Любой порядочный человек на его месте поступил бы так же… Откуда тогда взялось это липкое и тягучее, как переваренный кисель, чувство вины? Прилипло и не отлипает. Растет с каждой минутой, как гнойный нарыв, и не собирается исчезать…

Ведь ничего особенного не произошло…

Кроме того, что он думал о Насте практически не переставая.

Думал с утра до вечера…

А так ничего, в общем-то… Ничего особенного… Сущие пустяки…

Говорить с Ингой об этом стало невозможно.

— Как твои дела? — Андрей поднял наконец глаза от растерзанного на куски эскалопа и встретился взглядом с Ингой.

Лучше бы он этого не делал… Захотелось спрятаться под стол. А ведь Инга просто смотрела — грустно и спокойно. Она не злилась и не возмущалась. Она даже улыбалась, только печально как-то, растерянно…

Тем не менее у Андрея возникло чувство, будто он совершенно голый и прикрыться совсем нечем…

— Мои? Как обычно… Кручусь как белка в колесе. Но мне нравится, ты же знаешь…

— Знаю… — согласился Андрей.

Они поговорили еще о чем-то незначительном и, вымыв совместными усилиями посуду, отправились спать.

Андрей изо всех сил старался быть нежным и внимательным. Он чувствовал, как напряглась от Светкиных рассказов Инга, и хотел, чтобы она оттаяла и выбросила все ненужные мысли из своей головы.

Насколько у него это получилось, судить было сложно, но он очень старался.

— Спасибо, — сказала Инга и положила голову на его плечо. — Я все оценила.

— Тебе не понравилось? — Андрей приподнял голову и попытался рассмотреть хоть что-нибудь в ее глазах.

Ничего там не было видно — только два слабых блика от уличного фонаря в полной темноте…

— Понравилось. — Инга поцеловала его в щеку и закрыла глаза. — Спи…

Андрей долго ворочался и опять не мог заснуть. Он все боялся потревожить Ингу, но от мыслей о том, что надо лежать тихо, сразу же становилось неудобно то руке, то ноге, то всему телу сразу, и Андрей, ругаясь на себя нехорошими словами, аккуратно и очень осторожно перекладывался с бока на бок, стараясь не задеть при этом вроде бы спящую Ингу.

Заснул он только под утро, а когда открыл глаза, то увидел перед собой Светку.

— Пап, я ухожу. Ты будешь вставать?

— А где Инга? — Андрей растерянно огляделся по сторонам.

Вещей Инги в комнате не было.

— Ушла. Сказала, что ты не выспался и чтобы я дала тебе подольше поспать. Но мне уже пора. А твой будильник я заводить не умею.

— Понятно… — Андрей откинулся на подушку.

Состояние было таким, как будто он вчера целый день кидал уголь в топку, а потом всю ночь, не жалея здоровья, пил какую-нибудь суррогатную гадость…

Вставать не было ни сил, ни желания…

Но работа на то и работа, чтобы помогать выходить из таких вот состояний. Выпить кофейку, сжевать бутерброд, прогуляться чуть-чуть и в офис — то, что доктор прописал…

Андрей, сделав нечеловеческое усилие, встал и поплелся в ванную…

Инга ушла по-английски… Это было в первый раз…

Все когда-нибудь случается в первый раз…

— Настенька Сергеевна! Правда, что ли, закончила? А примерка? Ты же говорила, что сначала принесешь наметанный костюм. — Регина с жадностью смотрела на пакет, стоящий на подоконнике.

В нем лежал полностью готовый костюм. Терпения ждать у завуча не было уже никакого. Скорее схватить и померить! Скорее!

— Я увлеклась, Регина Максимовна, и не смогла остановиться. Будем надеяться, что и без наметки все нормально получилось. Берите.

Настя протянула Регине пакет, который та быстро цапнула и, прижав к груди, выскочила из класса.

Настя равнодушно подумала, что если костюм завучу не подойдет или не понравится, то она получит самого страшного врага, которого только можно представить. Были уже примеры, которые наглядно демонстрировали, как виртуозно могла Регина выживать из коллектива неугодных ей людей. Делала это она так, что они оказывались виноваты во всех возможных грехах. И запись в трудовую книжку несчастные получали неутешительную… Попробуй потом устроиться куда-нибудь, если тебя уволили за халатное отношение к работе или за пьянство на рабочем месте.

Настя вспомнила не в меру активную Ленку, которая всегда говорила что думала и страшно этим гордилась. Догордилась и договорилась… Она выдала на педсовете, что в их коллективе не хватает молодых и энергичных кадров, свежей струи не хватает. Сказала Ленка и о том, что всех работающих пенсионерок нужно отправить туда, куда и следует — на заслуженный отдых, и взять молодых перспективных девочек после института.

Следует заметить, что Регина тоже уже приближалась к пенсионному возрасту… А престарелые тетки были ее преданными солдатами, проверенными временем. А глупая Ленка на них наглым образом наехала, привлекая к проблеме внимание относительно молодой директрисы, склонной к радикальным переменам. Подобных идей подавать ей категорически не следовало…

Регина сначала Ленку предупредила. Попросила не высовываться. Ленка хмыкнула презрительно и отказалась. Еще чего?

Началась война. Но силы были неравными. Несколько молодых учительниц, которые вроде бы Ленку поддерживали, быстро просекли ситуацию и отступили. Они даже пытались образумить подругу, но Ленку понесло… Остановиться она уже не могла… Звонила в различные инстанции, писала жалобы на Регину, накручивала учителей.

Расплата наступила незамедлительно. В самый неожиданный момент. Несколько молодых учительниц собрались после уроков в Ленкином кабинете, чтобы обмыть полученные ею водительские права. У них была одна бутылка шампанского на пятерых. Этого оказалось достаточно.

Регина ворвалась в кабинет с тремя грузными престарелыми тетками и заявила:

— Распитие на рабочем месте? Дамы, вы мои свидетели, — оглянулась она на свою свиту.

Тетки закивали головами.

— Так… Две бутылки водки… Это очень плохо…

От такой наглости девушки просто потеряли дар речи и замерли на своих местах, хлопая глазами.

— Елена Викторовна, вы сами заявление напишете или всех остальных вместе с вами уволить? — поинтересовалась Регина, торжествуя победу.

— Не напишу! У меня тоже свидетели, — сказала Ленка и оглянулась на девчонок, ожидая поддержки.

Не дождалась. Подруги дружно опустили глаза, желая избежать возможных неприятностей. Крупных неприятностей…

Регина торжествующе улыбнулась:

— Что ж, тогда мы уволим тебя по статье. За распитие на рабочем месте алкогольных напитков в больших количествах.

И уволила… Как потом Ленка объясняла красочную запись в своей книжке, Настя не знала, но представить себе могла…

Да, если Регину в костюме что-нибудь не устроит, то, пожалуй, лучше сразу написать заявление и не тратить понапрасну силы и не мотать нервы. Жалко только класс бросать в середине года… Никому ее дети не будут нужны… Последуют замены и отмены уроков, разные учителя… Пока найдут нового преподавателя, пройдет много времени… Дети разболтаются и забудут все, чему их научила Настя…

Но что уж тут поделаешь…

— Можно? — Вопрос последовал за уверенным и каким-то звонким (как такое может быть?) стуком в дверь.

Настя вздрогнула и повернулась к двери.

Перед ней стояла ослепительная брюнетка. Так говорят обычно о блондинках, но стоящая перед Настей девушка была именно ослепительна. Ни в ней самой, ни в ее одежде не было ни одной блеклой или невыразительной краски. Ярко-красный плащ. Черные, как вороново крыло, замшевые сапоги, такая же сумка с висящими на ней блестящими штучками. Лаковые, опять-таки, черные перчатки, плотно облегающие тонкие длинные пальцы. Настя подумала, что наверняка под перчатками скрываются нарощенные ногти — не могут у такой женщины быть обычные ногти, только нарощенные, похожие на когти хищной птицы…

Темные, очень проницательные глаза бесстыдно изучали Настю. Немного смягчал впечатление легкомысленно вздернутый носик, но достаточно было взглянуть на даму повнимательнее, чтобы иллюзия рассеялась. Черные волосы были умело уложены в аккуратную, очень элегантную прическу. Глядя на женщин, похожих на вошедшую, Настя всегда представляла телевизионных дикторш — холеных и рафинированных. Эта была такая же. Только еще и очень агрессивная. И холодная. Как огромный айсберг, уверенно пробивающий себе дорогу среди расплывающихся в панике льдин…

— Можно? — повторила вопрос брюнетка.

В голосе звякнула еле уловимая нотка раздражения, тщательно скрываемая за вежливой улыбкой… Но Настя ее уловила…

— Да, конечно… — Настя показала рукой на парту, давая понять, что женщина может присесть на детский стул. — Присаживайтесь.

Брюнетка презрительно взглянула на маленький стульчик и, видимо, решила, что сидеть, поджав к груди колени и взирая на Настю снизу вверх, ни за что не будет, поэтому встала, облокотившись на парту, и спросила:

— Вы — Анастасия Сергеевна?

— Да… — Настя кивнула головой, хаотически перебирая в голове возможные варианты, объясняющие появление незнакомки в ее кабинете.

Ребенка своего хочет к ней в класс устроить? Были такие случаи, когда родители хотели, чтобы их чада учились именно у Насти. Но… Неужели у этой женщины есть ребенок? Вряд ли…

— Я — журналистка. Инга Яблочкина.

— Очень приятно…

— Хочу написать статью о молодой учительнице. Вы мне подходите, — строго и уверенно сообщила Инга, не допуская никаких возражений.

Настя все же попыталась:

— Инга… Я понимаю, но… Может, вы выберете кого-нибудь поинтереснее. Вот у нас есть, например, Таня. Она…

— Ваша Таня мне не нужна, — перебила ее Инга. — Вы не напрягайтесь. Я просто быстро задам вопросы, и все. А потом пришлю статью, и вы ее одобрите или нет. Идет?

Настя посмотрела в упрямые холодные Ингины глаза и поняла, что если начнет сейчас отказываться, то просто потеряет время. Инга не отступит.

— Согласна, если это вам действительно необходимо.

Инга удивленно на нее посмотрела.

— Мне? То есть вы ради меня согласились?

— Да. А что?

— А вам не приятно будет прочитать о себе статью? Это же слава в некотором роде?

Настя улыбнулась:

— Интересно, наверное… Но… Как бы вам сказать… Для меня это ничего не значит. Зачем мне слава?

Инга покачала головой. И правда, зачем слава? Она кое-что уже начала понимать… И это ее не обрадовало. Совсем не обрадовало.

— Можно я буду называть вас Настей? Мне так удобнее.

— Да. Пожалуйста.

— Зарплата учителя — одна из самых низких. Вы согласны?

— Да, — равнодушно кивнула Настя.

— Вы хорошо одеваетесь, — Инга придирчиво оглядела Настину блузку, сшитую по последнему журналу «Бурда».

Блузка выглядела шикарно, была выполнена с учетом последних самых новейших модных тенденций и внешне тянула на «бутиковую» вещь. Юбка Насти тоже соответствовала моменту — на пару тонов темнее блузки, очень элегантная и модная. Хорошо, что старых и старательно подкрашенных черным фломастером в протершихся местах туфель не было видно из-под стола.

Настя снова кивнула, не зная, что в таких случаях следует говорить.

— У вас спонсор?

И дались всем эти спонсоры!

— Нет. Я просто шью.

— Вы — что? — обалдела Инга.

Ей и в голову не могло бы прийти сшить себе что-то. Это сколько надо потратить сил, времени… И неизвестно, что получится в результате. Хотя нет, известно — у Инги ничего бы не получилось.

Она еще раз внимательно оглядела Настю и ее одежду.

— Вы это сами? Сами сшили?

— Да.

— Примите мое восхищение, — искренно сказала Инга. — Я снимаю перед вами шляпу.

— Да ладно, — улыбнулась Настя. — Это нетрудно.

— Да уж, нетрудно! Я и пуговицу ровно пришить не смогу! А такое! — Инга еще раз восхищенно оглядела Настю. — Да… О чем я говорила?..

— О спонсоре. Его нет.

— Ну да… И вы что, существуете только на свою зарплату?

— Да. А на что я еще могу существовать?

— Есть много разных способов, — сообщила Инга, — например, ставить детям тройки, двойки до тех пор, пока родители не приползут к вам и не попросят помощи. Тогда можно предложить дополнительные занятия. За деньги. Вы так делаете?

Настя задумчиво смотрела на журналистку. И чего она к ней прицепилась? Спонсор, потом предположения эти нелепые… Как-то это неприятно все… Не хотела бы Настя работать журналисткой. Вот так вынюхивать, говорить гадости… Какая тоска…

— Нет, так я не делаю, — ответила она спокойно.

— Нет, делаете. Я уверена! — Журналистка смотрела на Настю, не отрывая своих черных внимательных глаз.

Настя улыбнулась. Инга пыталась ее разозлить, провоцировала, но как-то неправильно пыталась. Настя чувствовала непонятную фальшь. Спектакль. И обидные Ингины слова были ненастоящими, они не достигали своей цели, отскакивали от Насти, как теннисные шарики…

— Думайте, как вам удобно, — ответила Настя.

— И писать тоже — как мне удобно? — Разозлилась теперь уже сама Инга.

— Я же не могу вам запретить… И судиться тоже не буду. Это дорого и отнимает много времени. Так что пишите то, что позволяет вам совесть, — ответила Настя, приглядываясь к журналистке.

Что-то с ней было не то… Слишком взвинчена. Или Настина судьба одинокой учительницы, живущей на маленькую зарплату, так ее взбудоражила? Ерунда какая-то… Может, у нее случилось что-то? И она просто не может совладать со своими эмоциями? Срывается на первом попавшемся человеке? Скорее всего… Настя решила, что нужно быть сдержаннее и терпимее. Если у человека проблемы, то не стоит травмировать его понапрасну.

— Можно я напишу, как вы наживаетесь на несчастных детях, и вас после выхода статьи уволят? — раздраженно спросила Инга, окончательно теряя контроль над собой.

— У вас нет доказательств, — как можно мягче сказала Настя. — Простите… Если я бестактна… Но… У вас что-то случилось? Простите…

— Что? — опешила Инга. — У меня?

— Да… Вы так нервничаете…

— Случилось у вас! Я могу испортить вам жизнь своей Статьей! Вы хоть понимаете это? — Инга чувствовала, что ее несет, но остановиться уже не могла.

Она первый раз до такой чудовищной степени потеряла самообладание и, осознавая это, злилась на себя за слабость и несдержанность. От унижения хотелось говорить этой училке оскорбительные вещи и орать, как визгливой базарной бабе.

Инга уронила лицо и перед самой собой, и перед этой сказочной принцессой с романтическими глазищами.

И еще Инга проиграла. Она поняла это, как только взглянула на Настю… Наверное, поэтому и злилась… Проигрывать она не привыкла…

— А зачем? — спросила Настя.

— Что — зачем?

— Зачем вам портить мне жизнь?

— Просто так! Для удовольствия! Не все же такие добренькие! — выпалила Инга и подумала о том, что надо срочно брать себя в руки. Так чудовищно она себя не вела никогда в жизни.

Впрочем, у нее есть уважительная причина… Она потеряла сегодня Андрея… Она потеряла сегодня все…

Настя не нашлась, что на это ответить, и просто смотрела на странную журналистку. Не может человек вот так, без причины ненавидеть другого человека. Значит, что-то связывает эту Ингу с ней. Только что?

— Простите, — неожиданно сказала журналистка. — Я… У меня действительно проблемы…

— Ничего страшного, — ответила Настя.

— Оказалось, что меня не любят… Представляете? — сказала Инга и уселась на маленький детский стул.

Было неудобно, но сил стоять не было.

— Я не понимаю… Простите… — ответила растерявшаяся Настя.

Что, в самом деле, происходит? То эта сумасшедшая нападает на нее и обвиняет во всех грехах, то вдруг начинает признаваться в каких-то странных вещах и плакаться в жилетку…

— Это вы простите. Просто я на днях узнала, что мужчина, с которым я была вместе несколько лет, не любит меня. Это больно. Очень.

— Я понимаю… — ответила Настя.

— И я могла бы остаться с ним. Это в моих силах, — Инга странно посмотрела на Настю, — но не останусь. Потому что единственное, чего я не смогу, — это заставить его меня полюбить. А быть рядом с мужчиной, который думает о другой, — унизительно, да и бессмысленно. Понимаете?

— Да… — Настя кивнула головой.

Что еще тут можно ответить?

— Только… — Она внимательно посмотрела на Ингу. — Вы такая красивая и элегантная. И характер. Чувствуется, что у вас сильный характер… Вы умны… С трудом можно себе представить, что какой-то мужчина может разлюбить вас.

— А этот может! Представляешь?

— Да…

— Он… Он другую полюбил… — Инга подняла голову и, неловко скрючившись на низеньком стульчике, снизу вверх посмотрела на Настю очень печальным взглядом — таким же, какой бывает у беспризорной собаки, которую уже наверняка никто и никогда к себе не возьмет…

А еще Насте вдруг показалось, будто в Ингиных несчастьях была виновата именно она — Настя.

С чего бы это?

Что ответить Инге на ее заявление, она не придумала. Только понимающее лицо сделала…

— А ты кого-нибудь любишь? — спросила Инга, продолжая прожигать Настю взглядом.

— Простите, но я не понимаю, какое это имеет отношение… — Настя почувствовала, что обижает своей резкостью эту странную журналистку, но не исповедоваться же перед ней.

— Да, конечно, извините. — Инга встала и достала из сумочки зеркало.

Она припудрила лицо и поправила прическу.

Настя тем временем маялась от собственной нечуткости. Человек ей душу наизнанку вывернул, а она: «Какое это имеет отношение?..»

— Вы не обижайтесь, что я так грубо… — начала лепетать Настя.

— Что вы? Я никогда не обижаюсь. Это глупо, — сказала уже пришедшая в себя Инга. — И не грубо вы вовсе… Грубо — это по-другому, это… — Инга обворожительно улыбнулась, а потом снисходительно посмотрела на сидящую с несчастным и виноватым видом Настю. — Впрочем, так у вас все равно не получится…

Они обе помолчали.

Настя растерянно. Она просто не представляла себе, что еще можно сказать и вообще что ей с этой странной девушкой делать.

Инга же думала о чем-то своем. Она ковыряла облупившуюся на парте краску шикарным ярко-красным, точно в тон плащу, ногтем и, похоже, очень увлеклась этим занятием. Настя наблюдала, как растет на глазах серое уродливое пятно, но не решилась сделать ей замечание, хотя детям заниматься такими вещами было категорически запрещено.

Инга неожиданно прекратила портить школьное имущество и подняла голову. Она посмотрела на Настю каким-то плутовским, цыганским взглядом и выдала:

— Что-то подсказывает мне, что вы будете очень счастливы!

— Я? — обалдела Настя.

— Да! В личной жизни! У вас будет шикарный мужчина. Такой… Словом, я бы позавидовала!

— Вы? Мне? — Настя решила, что журналистка — точно сумасшедшая.

А какая же еще? Если она несет такие невероятные вещи, да еще с самым безумным видом! У Насти будет такой мужчина, что эта эмансипированная красавица ей позавидует! Такое возможно только в том случае, если мир перевернется…

— Я! Вам! Вы, девушка, себя недооцениваете. Хотя какая разница… Главное, что он вас оценил правильно…

Инга вся как-то сникла при этих словах и, стряхнув куски облупившейся краски на пол, решительно встала.

— Пойду, пожалуй. — Она направилась к двери.

— Как? А интервью? — Настя вообще перестала понимать, что происходит.

— Интервью? — Инга обернулась и улыбнулась Насте.

Улыбка была профессиональная. Отработанная, наверное. И в то же время столько лукавства, обаяния и еще чего-то колдовского было в ней намешано, столько силы и характера чувствовалось… Адская смесь! Короче, устоять против такой улыбки было просто невозможно. Настя подумала, что если бы у нее был муж… Ну вдруг был бы? Представить же можно! Так вот, если бы этот самый муж изменил Насте или даже ушел бы от нее совсем к женщине с такой вот улыбкой, то она бы его поняла и простила… А как не простить? Ведь он тоже всего лишь человек, этот предполагаемый муж… И не влюбиться в женщину с такой улыбкой невозможно. Невозможно, и все!

— Да, интервью. Оно же вам было нужно, — ответила Настя.

— Мне не нужно, — сказала Инга. — А вам что — нужно?

— Мне — нет… — растерянно помотала головой Настя.

— Вот и не будем его писать! — подвела итог Инга и подмигнула Насте, словно они были союзницами в каком-то очень хитром деле.

Настя вдруг почувствовала симпатию к этой красивой и странной женщине.

Инга уже открывала дверь класса, чтобы выйти, когда Настя сказала:

— Подождите…

— Да? — обернулась Инга.

Ее лицо было снова холодно и неприступно, каким и увидела его Настя, когда Инга только вошла в ее кабинет. Видимо, она уже успела взять себя в руки и надеть привычную маску…

— Я… Я… — Настя почувствовала, что очень хочет что-то сказать, но выразить это словами было очень сложно. — Я хочу сказать, что… Что вы очень красивая, умная и сильная… — Настя поняла, что говорит совсем не то, что нужно, и замолчала.

— Я это знаю, — улыбнулась Инга. — И что?

Настя пожала плечами. Подходящие слова так и не приходили в голову.

— Я не совсем поняла, зачем вы приходили, — сказала она наконец. — Но… Я чувствую, что здесь нечто большее, чем вы сказали…

— Правильно. Только это не имеет теперь значения. Я все уже поняла, что хотела.

— А я? — спросила Настя.

— А вы? Вы… Вы — будете счастливы. Этого достаточно.

На это Настя опять затруднилась ответить.

— Пока! — Инга вышла за дверь.

— До свидания. И вы тоже… Будьте счастливы… — пожелала ей Настя.

— Я-то точно буду! Даже не сомневайтесь! — бросила, не поворачиваясь, Инга и скрылась из виду.

Что это было? Кто эта странная женщина? Что она хотела от Насти? Причем Инга сделала какие-то выводы, что-то поняла… А Настя? Настя не поняла ничего! Совсем ничего!

Она попыталась прокрутить в голове весь разговор заново, чтобы разобраться хоть в чем-нибудь, но запуталась еще больше.

— Настенька Сергеевна, вы — кудесница! — В распахнувшуюся дверь походкой манекенщицы вплыла Регина.

Она виляла бедрами и пыталась идти, подражая работницам подиума — ставя ноги словно на узенькую дощечку. Это было забавно, и Настя еле удержалась, чтобы не засмеяться.

Костюм на Регине сидел, как влитой. И что удивительно, делал ее стройнее и худее килограммов на семь-восемь. Чудо все-таки произошло! Не иначе как все Настины страдания и переживания по поводу Андрея, которым она предавалась во время шитья, трансформировались в некую энергию, которая, не находя другого выхода, излилась в первое подвернувшееся место — Регинин костюм. Он действительно был великолепен…

— Вам правда идет, — сказала Настя, разглядывая завуча.

— Настя Сергеевна, я такого даже не ожидала! Сколько я тебе должна?

Регина была в таком восторге, что даже потеряла бдительность и задала этот вопрос в неправильный момент.

— Нет, ничего. Мне было даже приятно сшить для вас этот костюм. — Настя ответила именно то, что ждала от нее Регина.

— Настя… Настя… — Регина осуждающе покачала головой. — С твоими способностями ты могла бы столько денег заработать… А ты…

Регина открыла сумочку. Достала тысячу рублей и положила Насте на стол.

— Что вы? — Настя схватила купюру и вскочила, чтобы вернуть ее Регине. — Зачем это?

— Бери, — властно сказала завуч.

Сказала так, что Настя замерла с тысячей в руках, не зная, что делать дальше.

— Но… Регина Максимовна… Я…

— Настя, это копейки. Я думаю, что твоя работа стоит намного дороже, но… Мне, как завучу…

— Да, конечно, — залепетала Настя. — Вы и эти деньги возьмите тоже.

Как же неловко она себя чувствовала! Вроде бы и за работу ей деньги предлагали. Вроде все справедливо. Но… Неловко, и все! Что тут будешь делать? Проще отдать обратно Регине эту купюру, которая жжет руки, словно пропитана какой-то едкой гадостью, и успокоиться. Да, надо отдать! И вообще она от завуча такой щедрости не ожидала! Надо же…

Настя снова протянула злосчастную тысячу Регине.

— Возьмите, Регина Максимовна. Я от всей души…

— Настя, ты вообще в курсе, что кроме души есть еще и тело? И телу надо есть? Такое впечатление, что ты с луны свалилась! Или из прошлого века перенеслась! В нашей жизни нужно хватать все, что дают! И чего не дают, тоже пытаться получить! Поняла?

Настя кивнула, подумав, что хватать то, чего не дают, точно не научится никогда… Ну и ладно… Обойдется тем, что дают…

— Перестань совать мне эту тысячу. Ты работала. Я заплатила. Может, сошьешь мне еще что-нибудь потом?

— Да, конечно… — закивала Настя.

А что еще она могла ответить? Теперь придется обшивать Регину с ног до головы… Остановиться она точно не сможет. Будет все время хотеть что-то новое… А Настя не сможет отказать… Ну что тут поделаешь? Вот такая она — рохля… Не сможет отказать, значит, будет шить!

— До завтра, Настенька Сергеевна. — Довольная собой Регина продефилировала к двери.

Завуч удивлялась сама себе. Отдала деньги, когда можно было этого совершенно спокойно не делать. Но, странная вещь, — денег не было жалко! Наоборот, Регина чувствовала, что поступила правильно, и испытывала от этого ни с чем не сравнимую радость… Что это с ней сегодня такое?

— До завтра… — ответила Настя.

Она посмотрела Регине вслед и подумала, что, пытаясь двигаться элегантно, завуч выглядит ужасно глупо, но сказать об этом ей невозможно… Никто и не скажет… Будут смеяться за глаза, и все… Настя даже захотела окликнуть Регину и как-то тактично объяснить, что так сильно вилять бедрами не нужно, но все-таки не решилась…

Она вздохнула и убрала заработанную бессонной ночью тысячу в кошелек.

В этот момент в сумке завибрировал, а потом и залился удалой песней про «коника без ноги» телефон. Хулиганскую мелодию установил Роман и, страшно собой довольный, категорически отказывался сменить ее на что-то более пристойное. Только скалился самодовольно над Настиными просьбами и говорил, что песня классная. Настя ничего не имела против этого несчастного безногого коника, но когда у нее в сумке дурным голосом орали про маму, купившую увечную лошадь, она сразу начинала оглядываться по сторонам и суматошно искать наращивающую громкость трубку, чтобы скорее выключить это безобразие.

Сама менять мелодии она не умела. Да и не хотелось заморачиваться… Пусть будет коник…

— Да?

Что хочет от нее Роман? Вроде она объяснила ему все…

— Настена! Привет! Я соскучился! — сообщил Роман как ни в чем не бывало.

Настя не нашлась, что сказать, и промолчала.

— Насть, мы когда увидимся?

— Рома, мы же все обсудили… Мы расстались…

— Да чего ты гонишь, Настена? Ну, повыпендривалась — и будет!

Настя молчала. Что ему сказать, в самом деле? Как объяснить, что она не умеет выпендриваться?

— Насть? А, Насть?

— Что?

— Я подъеду сейчас, и мы поговорим. Давай? — заискивающе спросил Роман, что было для него совершенно не свойственно.

— Нет! Не надо сейчас! — испугалась Настя.

На выяснение отношений сил не было никаких… И желания не было… Она же все объяснила… Сколько можно?

— А когда? — настаивал Роман.

— Не знаю… На той неделе, может…

— В понедельник после уроков. Заеду, — решительно подытожил Роман.

— Ром, подожди. А о нем говорить? Мы же…

— Все, Насть, договорились, — перебил ее Роман, не давая возможности ничего договорить. — Жди. Пока.

Настя открыла рот, чтобы возразить, но услышала только короткие гудки. Разговаривать с ними было бесполезно, и, тяжело вздохнув и подумав о своей нелегкой доле, Настя нажала на кнопку отбоя.

Инга не звонила уже три дня. Это было странно. Андрей пару раз набрал номер ее мобильного телефона, но Инга не брала трубку. Не слышала, что ли? Такого с ней обычно никогда не случалось. Деловая женщина, каковой и являлась Инга, просто не может себе позволить быть расхлябанной и недисциплинированной. Можно пропустить кучу важных звонков, каждый из которых является потенциальным источником дохода для риелтора.

Может, Инга не хочет слышать только его и специально не берет трубку? Возможно, конечно… Но почему? Что случилось? Они не ссорились при последнем свидании… Да они вообще никогда не ссорились…

Андрей, конечно, догадывался почему, но старательно отгонял неприятные мысли…

Размышляя обо всем этом, Андрей, как часто с ним случалось, когда он погружался в свои мысли, стал набрасывать портрет на обрывке листа формата А4, который валялся у него на столе.

Неожиданно резко зазвонил телефон. Это были заказчики, возмущавшиеся тем, что никак не могут получить обещанные диски, которые должны были быть готовыми уже три дня назад. Андрей долго извинялся, объяснял, что вины их компании в этой ситуации нет, обещал, что сегодня вечером диски будут у заказчиков, слезно просил прощения и сулил огромные скидки на следующий тираж…

Когда, измученный необходимостью врать (виновата была их компания, а именно — молодой художник, допустивший грамматическую ошибку в рекламном слогане и запоровший весь тираж) и приносить многочисленные извинения, он наконец положил трубку, то увидел перед собой Настю. Нет, не собственной персоной, но… Настя была как живая и смотрела на него с обрывка того самого листа А4 своими невероятными, по-кошачьи раскосыми глазами. Она смотрела с укором и… и с ожиданием, что ли…

Надо же… Не заметил, как нарисовал…

Андрей скомкал листок и уже прицелился, чтобы кинуть его в корзину, но почему-то не смог этого сделать.

Он сидел, тупо уставившись на смятый рисунок, и думал о том, что надо бы дозвониться все же до Инги. Вдруг с ней что-то случилось? А еще он подумал, что надо непременно сходить на следующее родительское собрание к Светке в школу. И с чего это он об этом?..

Андрей резко стукнул ладонью по столу, как будто это могло помочь ему привести в порядок свои мысли, ставшие подозрительно неуправляемыми и живущими собственной, самостоятельной, не зависящей от Андрея жизнью…

Потом он тщательно расправил рисунок и, сложив его в четыре раза, засунул в бумажник. Совсем плохой стал…

Оглядевшись по сторонам, Андрей остановил свой взгляд на Ренате, который что-то старательно рисовал, нажимая на клавиши. Не то белку, не то кошку, которая ела не то орехи, не то кошачий корм… Андрей пригляделся повнимательнее, но потом решил, что ему нет никакого дела до питающейся рекламируемым товаром белки-кошки, и попросил у Рената телефон, мотивировав это тем, что поссорился с любимой девушкой и теперь она не берет трубку, когда высвечивается его номер.

Ренат был человеком нежадным и небедным. Непонятно вообще, зачем он работал в их конторе, если проживал при этом в новой двухуровневой квартире, раскатывал на новенькой «Audi А6», а готовили и убирали у него специально нанятые для этого две женщины. На получаемую в их офисе зарплату осуществить все это было просто невозможно, даже если ничего не есть и не пить…

Интересно, сколько лет нужно копить на эту самую красавицу — «Audi А6»? Рассчитать это очень просто: надо взять стоимость авто и поделить на зарплату, а потом еще на двенадцать месяцев… Получается… Можно даже не считать — у Андрея все равно нет такого количества терпения. И не есть и не пить он не может… А если все-таки есть и пить, пусть даже скромно, и еще если изредка одеваться, допустим, даже и в секонд-хэнде, то продолжительности жизни среднестатистического мужчины может и не хватить…

Ренат ухитрился каким-то образом накопить на милую машинку гораздо быстрее получающихся при математическом расчете сроков. Умеют же люди жить! Андрей вот не умеет… Хоть и занимает руководящую должность… Еле дотягивает от зарплаты до зарплаты. Все время возникают какие-то незапланированные траты, вроде неожиданно и безнадежно порвавшейся Светкиной дубленки или похода с Ингой в ресторан. Дубленка, как правило, покупается самая лучшая. И в ресторанах экономить Андрей тоже не привык. Да и как это вообще возможно — экономить — с такой женщиной, как Инга? Такой женщине нужно соответствовать. Духи ей можно подарить не дешевле чем за пятьсот долларов. Ну и все остальное тоже… Инга ничего не просит и не требует, конечно, но… Андрей не маленький мальчик — сам все понимает…

Не умел Андрей экономить и планировать! Как и многих других прозаичных вещей не умел делать! Он, конечно, предпринимал жалкие попытки рассчитать все заранее и оставлял заначки на всякие неожиданные случаи, но все равно бюджет его трещал по швам и периодически вообще собирался лопнуть и разлететься в клочья. Если бы не халтура, за которую Андрей хватался, как утопающий хватается за последнюю соломинку, то было бы совсем худо…

Все эти не совсем радостные размышления вихрем пронеслись в голове Андрея. На самом деле материальная сторона жизни не трогала его совершенно. Его лично не трогала. Он мог бы жить в подвале, питаться водой и хлебом, одеваться в обноски. Все это — такая ерунда! Но… Он в ответе за Светку… И Инга привыкла ко всему самому лучшему… Так что приходится крутиться…

Просьба Андрея «позвонить на минуточку» была принята Ренатом равнодушно. Он протянул мобильник и сказал, что Андрей может мириться со своей дамой хоть два часа, все равно тариф у него — безлимитный.

Андрей набрал хорошо знакомый номер и начал отсчитывать протяжные равнодушные гудки.

Один… Два… Три… Четыре…

Обычно Инга берет трубку после третьего гудка. Телефон у нее всегда лежит на столе, и на то, чтобы взглянуть на определившийся номер и поднести трубку к уху, требуется несколько секунд. Андрей представил, как Инга смотрит в это мгновение на свой аппарат… Что-то ее останавливает…

Ну? Бери же! Вдруг это важный клиент с мешком денег?

Пять… Шесть…

— Алло, — ровное и спокойное.

Все, как обычно…

— Инга, ты куда пропала? Я волнуюсь!

— Андрей? — Инга помолчала чуть-чуть. — У тебя новый номер?

— Нет, взял телефон у знакомого. Ты же не берешь трубку, когда я звоню. Что случилось? Инга!

— Все нормально… Просто я была занята.

— Занята? Я не понял, ты не могла мне два слова сказать, что ли?

— А зачем?

— Что — зачем? — Андрей вообще перестал ее понимать. Вернее, думал, что перестал… А сам понимал…

И этот ледяной, удерживающий на дистанции голос… Он слышал, как Инга разговаривает именно таким голосом с навязчивыми клиентами или с подчиненными. Но — с ним? Что все это значит?

— Зачем два слова говорить?

— Я думаю, тут черт знает что! Инга! Прекрати этот балаган! Если ты обиделась на что-то, то скажи прямо. Я ничего не понимаю!

— Нет, не обиделась. — Инга помолчала, раздумывая. — Хорошо. Давай сегодня поужинаем. В семь.

— Давай, — согласился Андрей, вспоминая, сколько у него осталось денег и хватит ли их до зарплаты, если они сегодня с Ингой пойдут в ресторан.

— В «Березках». Заезжать за мной не надо.

— Хорошо. В «Березках». В семь, — подвел итог Андрей и достал кошелек.

Он быстро пересчитал наличность. Сделал нерадостный вывод о том, что надо срочно искать халтуру, иначе в последнюю неделю им со Светкой придется питаться исключительно геркулесовой кашей — он как-то в хозяйственном угаре купил целую упаковку, и теперь она валялась в шкафу, потому что варить эту кашу никто не собирался. Не любил Андрей каш. Никаких не любил. Наверное, его ими перекормили в детстве. Такое бывает. Переест человек чего-нибудь. Пусть даже вкусного. И — как отрежет! Глаза не глядят на любимое некогда блюдо…

Андрей развернул листок с Настиным портретом и уставился на него.

Почему-то сразу стало совершенно безразлично, что он будет есть… Можно — и кашу… А Светка? А Светку он уж как-нибудь прокормит…

Какие же все-таки у этой Насти глаза… Колдовские, лукавые, устремленные куда-то глубоко внутрь себя. Как у кошки. Эти лохматые существа тоже обращают ничтожно малое количество своего царственного внимания на окружающий мир. Он их не трогает. Неинтересен он им. Этот мир только беспомощно отражается в темных зеркальных кошачьих зрачках, не проникая дальше. А дальше — тайна. Дальше — своя загадочная и непознанная вселенная, вход в которую закрыт. И именно в этот прекрасный и удивительный, спрятанный от людей мир и направлен холодный кошачий взгляд — взгляд в себя…

Как у Насти…

Она словно отгорожена от всего невидимой стеной. Андрея не покидало ощущение, что даже когда она рядом, например, на его кухне, когда улыбается и говорит с ним, то все равно она где-то далеко-далеко… Не здесь… И не с ним… А в каком-то прекрасном волшебном мире… Почему — в прекрасном? А в каком же еще мире может быть женщина с такими глазами? Только в прекрасном… Или в волшебном…

…В «Березках» Андрей был без пятнадцати семь. Как и положено мужчине — чтобы подождать женщину…

— Привет. — Инга уселась напротив него ровно в семь.

Пунктуальность — залог успеха деловой женщины. Этот слоган экспромтом сложился в голове Андрея. Он внимательно посмотрел на Ингу. Выглядит, как всегда, великолепно, но… Устала. И нервничает. Постороннему человеку заметить такие нюансы было бы практически невозможно, конечно… Андрей заметил…

— Привет. Что ты будешь? — Он протянул ей меню.

— Ничего. Только кофе.

— Почему? — растерялся Андрей.

— Не хочу.

— А зачем мы тогда сюда пришли?

— Поговорить. Но ты ешь, если хочешь. — Инга улыбнулась, но очень устало и грустно.

— Нет, я тоже не хочу, — сказал Андрей и попросил официанта принести два кофе.

Может, и халтуру не придется искать… О чем он думает? Андрею стало стыдно. Он посмотрел на печальную Ингу и решительно спросил:

— Инга, что случилось?

— Со мной ничего. Случилось с тобой…

— Что? Что со мной случилось? — Андрей начинал злиться.

Сколько можно морочить ему голову. Ох, уж эти женщины… Лишь бы в тайны и великие трагедии поиграть. Хотя Инга такими вещами никогда не увлекалась… А еще он чувствовал — где-то на задворках своего сознания, — Инга права, а он — лукавит и лжет… Лжет себе и ей…

— Ты влюбился, — сказала она вдруг.

Сказала тихо, словно выдохнула. А ему показалось, крикнула, крикнула прямо в лицо, так громко, что барабанные перепонки заболели.

Андрей смотрел на нее и чувствовал себя последней на свете сволочью. Инга была такая родная — его Инга…

Она подняла глаза, полные не пролитых слез, проливать их здесь — ниже ее достоинства, и тоже посмотрела на Андрея.

Эти взгляды сказали друг другу гораздо больше, чем могли сказать они сами, но Инга все же сказала:

— Ты — другой. Не такой, как я… Не такой, как все… Поэтому я в тебя и… Впрочем, это уже не имеет значения… — Инга отпила кофе и постаралась взять себя в руки.

Она должна быть сильной. Поплакать можно и потом. А сейчас — нет!

Андрей словно услышал эти ее мысли… Он по-прежнему не знал, что сказать, и грустно смотрел на Ингу.

— Я думала, что раз мы разные, то в этом есть свои плюсы… Но…

Инга замолчала, уставившись на скатерть, как будто решала — купить ее или украсть, причем немедленно…

— Но — что? — спросил Андрей тихим, чужим голосом.

Инга оторвалась от скатерти и посмотрела на него. Лучше бы она этого не делала… Такая тоска и такая боль были в ее глазах. А виноват в этом только он…

Это Андрей уже понял… Да все он понял! Не дурак…

— Но когда я увидела твои глаза, когда ты думал о… — Инга запнулась и жадно отпила кофе, как будто это была возвращающая к жизни живая вода. — О Светкиной учительнице… То я поняла, что зря теряла время. Ты не любил меня никогда.

— Инга!

— Не перебивай меня! Все, что ты можешь сказать, не имеет никакого значения. — Инга стала говорить четко и решительно: — Я умная женщина. Я вижу и чувствую больше, чем кто-либо другой. И я видела твои глаза… Жаль, что ты ни разу не смотрел так на меня… Жаль… И я поняла, что шансов у меня нет. Тебе нужна она. Вы созданы друг для друга.

— Инга! Что ты говоришь? Ты же ее не знаешь даже!

— Мне достаточно того, что я знаю, — отрезала Инга. — Скажи честно, сколько раз ты сегодня о ней думал?

Андрей хотел что-то ответить, но — что? Что тут можно ответить? Честно сказать он не мог. Паузы, которая возникла, хватило, чтобы Инга грустно хмыкнув, продолжала:

— Вот видишь… Я права. Андрей… Ты такой… Я даже не знаю, как сказать, но… Когда я сравниваю тебя с кем-то другим… Нет, все не так! Ни с кем я тебя не сравнивала! Просто… Просто, когда я тебя видела, то мне казалось, что все не зря. Что стоит жить, если есть на свете такие мужчины, как ты…

Инга смотрела на Андрея, широко распахнув глаза, а он чуть не распахнул так же широко рот, когда услышал все это…

— Инга, ты что такое говоришь?

— Я знаю, что говорю. И знаю, что недостойна тебя. Я — холодная материалистка. Я — жесткая деловая баба. Я умею зарабатывать деньги. А ты… Ты — словно из другого мира. Из высшего и прекрасного. Мне казалось все время, что тебя в наказание изгнали из него и бросили на Землю за мелкие прегрешения. Ты здесь — чужой. Твоя душа далеко. И ты вернешься в свой мир, как только исправишь все свои ошибки. Я чувствую, что в следующей жизни, если она есть, конечно, но мне почему-то кажется, что есть, мы с тобой уже не встретимся. Я буду тут — на грешной Земле, а ты — где-то далеко-далеко… Где все лучше и правильнее…

От услышанного Андрею стало как-то тоскливо и хреново.

— Инга, ты… Я не знаю…

— И не надо ничего говорить. Иди к своей Насте. Она действительно твоя. Вы созданы друг для друга. Может, вас вместе из высших миров и прогнали за непослушание? — Инга попробовала улыбнуться, но получилось как-то вяло и неубедительно. — И знаешь… Мне стало легче сейчас… Вот когда я поняла, что — все! — ты влюбился… У меня как камень с души упал. Я все время этого ждала. Знала, что рано или поздно это произойдет. Но все равно надеялась… Надеялась, что этой женщиной окажусь я. Ну вдруг? Оказалось, что надеялась зря… И сейчас… Мне правда легче. Я как будто вылетела из клетки на свободу — впереди новая жизнь. Грустно, тяжело, но… Хорошо, что все уже позади. Случилось то, что должно было случиться. И я не буду бороться за тебя. Совсем не буду. Потому что не вижу смысла. Ты будешь счастлив только с ней. Зачем мне тратить силы? Я вступаю в борьбу, только когда есть шансы на победу. У меня их нет…

Андрей не знал, что сказать. Было очень жалко Ингу. И еще он понимал, что говорить ему нечего. Она все понимает и чувствует лучше его самого. Унижать ее ложью — нехорошо… И весь этот бред про какие-то там миры… Что это Ингу так понесло? От нее он подобных ассоциаций совсем не ожидал…

— Инга…

— Все. Пока. — Она встала. — За меня не переживай. Я быстро приду в форму. И… Не звони больше, пожалуйста. Мы расстались. Один раз и навсегда.

Инга кивнула Андрею и пошла к выходу.

Он смотрел ей вслед и чувствовал себя окончательным идиотом. А еще чувствовал, что во многом она права… Может, даже во всем… Какую женщину он потерял… Потерял навсегда…

Андрей подозвал официанта и заказал себе сто граммов коньяку. Он выпил его одним махом, как водку. Потом встал и поплелся к выходу…

Вероника была сонная. Настя только сейчас узнала, что черепахи, оказывается, спят зимой. Как медведи! Рассказал ей об этом ветеринар, к которому она, обеспокоившись Вероникиным вялым видом, потащила ее на прием.

Выяснилось, что черепашка совершенно здорова, она просто собиралась как следует выспаться. Прикорнуть на пару-тройку месяцев…

Настя положила перед своей подопечной лист салата и кусочек яблока. Потом погладила по вытянувшейся шейке. Вероника уже привыкла к Насте и не пряталась под панцирь, когда та ее трогала.

— Не спишь еще? — спросила Настя. — Ешь тогда. Тебе надо как следует питаться, а то оголодаешь за время своей спячки.

Врач сказал, что черепаха может иногда просыпаться и бродить по квартире, может поесть и опять уснуть…

Настя посмотрела на Веронику, меланхолично жующую яблоко, и подумала, что с удовольствием тоже уснула бы хотя бы на месяц. Спряталась бы под панцирь и уснула… Красота…

Настя собиралась на работу. В гордом одиночестве.

Светлана Федоровна считала, что долгий полноценный сон продлевает молодость и продолжительность жизни, поэтому спала часов до десяти утра.

Машка кашляла и сопливилась, поэтому в садик ее не повели. Она сопела вместе с бабушкой в ее комнате.

Ольге пришлось сесть на больничный. А что делать? Куда девать больного ребенка? Придется отделу статистики временно остаться без своих самых ценных кадров… Поэтому Ольга, пользуясь случаем, тоже дрыхла в их со Стасиком спальне.

Сам Стасик сегодня должен был закончить свое суточное дежурство и вернуться часов в одиннадцать.

Настя блаженно вытянула ноги и отхлебнула кофе. Как замечательно иногда просто побыть одной…

Как мало порой нужно для счастья!

Она с наслаждением положила в рот кусочек молочного шоколада «Милка» — ее любимого, и подумала, что жизнь все-таки прекрасна…

О том, что сегодня она встречается с Романом, Настя забыла напрочь. Она сидела в своем кабинете и совершенно никуда не торопилась. А куда ей, скажите, пожалуйста, торопиться? Ни мужа, ни детей… Дома — народу, как на вокзале… Лучше уж тут, в классе спокойно посидеть — проверить домашнюю работу.

Дверь сердито скрипнула, как выругалась, и резко распахнулась. Настя вздрогнула от неожиданности — школьники обычно стучали, а учителя тоже сначала вежливо заглядывали, изучали обстановку и только потом заходили. Кто это посмел таким образом вломиться к ней в кабинет?

На пороге стоял такой злой и возмущенный Роман, что казалось, если поднести к нему горящую спичку — сразу вспыхнет яркое пламя.

— И сколько тебя ждать? — раздраженно поинтересовался он.

— Ой! — Настя посмотрела на маленький календарик, валяющийся у нее на столе. — Я совсем забыла, что ты приедешь! А почему ты не позвонил?

— Я — позвонил! — метал громы и молнии Роман, испепеляя Настю гневными взглядами. — Если бы у тебя еще и телефон при этом был включен, то совсем было бы замечательно!

Настя полезла в сумку и достала маленький аппарат. Экран не горел…

Когда она его заряжала в последний раз? Вспомнить не получилось…

Раньше она все время, когда нужно и когда не нужно, доставала телефон и проверяла его исправность. Еще бы! Вдруг Рома позвонит?

А теперь… Теперь она о нем и не вспоминала даже…

Надо же…

— Прости, Ром, я забыла…

— Ладно уж… Хорошо, что ты тут сидишь. — Роман немного успокоился и направился к Насте. — А если бы уже ушла? Где мне тебя искать без телефона-то?

Он извлек из-за пазухи букет, состоящий из пяти роз, и протянул его Насте. Она взяла цветы и автоматически поднесла к лицу, пытаясь уловить запах. Классический вариант — пять средненьких роз. Скучно. Почему мужчины больше ничего придумать не могут? Или не хотят просто?

— Спасибо. — Настя поставила цветы в одну из ваз, которых в ее кабинете находилось бессчетное количество, — дети приносили цветы целыми партиями, особенно по праздникам, и все их нужно было умудряться расставить по емкостям…

— На здоровье, — совсем оттаял Роман. — Куда пойдем?

— В смысле? — не поняла Настя.

— Ну, куда? В ресторан? Хочешь в ресторан? Или ко мне?

— Как — к тебе? Мы же расстались…

Неужели Ромка ничего не понял? Похоже, что совсем ничего…

— Насть, может, хватит? А? Поломалась немного — и будет?

— Я не ломаюсь, Ром… Я просто не могу так…

— Как? Как ты не можешь? Чего такого случилось особенного? — Роман начинал злиться.

А Насте стало грустно. Говорить с Ромой было тяжело. Зачем он пришел? Неужели правда думает, что Настя кривляется и набивает цену? Она этого в принципе делать не умеет… Неужели он за все эти годы в ней совсем не разобрался?

— Ромочка, прости. Я правда не могу. Ты женат. И это как-то… Нехорошо это все, неправильно…

Настя взглянула на краснеющего от злости Романа и поспешно добавила:

— В смысле, для меня нехорошо. Просто у меня такие взгляды — не как у всех. Ты тут ни при чем. Тебе со мной не повезло, Ром…

— Ну, женат! И что? Каждый второй мужик изменяет своей жене! Это — норма жизни! А я даже разводиться собрался! Чтобы жениться на тебе! Ты хоть оценила, курица?

Настя не знала, что еще сказать Роману. Вроде бы все уже сказано, только толку никакого. Они словно на разных языках говорят. Слова одни и те же, а смысл получается разный… Как и сами они — разные… И как вообще они продержались вместе так долго? Ведь, по сути, Роман для Насти — чужой человек. Он не способен понять ее, совсем не способен… Да и она его…

С Настей все ясно — она кинулась к нему от безысходности. Должен же кто-то быть рядом. Трудно быть совсем одной, никому не нужной. Очень трудно… Вот Настя и кинулась. К Роману. А больше не к кому было…

А Роман? Что притягивало его в Насте? Неужели просто желание иметь любовницу? Просто желание разнообразия? Настя с тоской посмотрела на только начатую стопку тетрадей. Работы еще на час минимум… Или все-таки Настя хоть что-то для него значила? Хотелось бы верить… Все же лучше думать, что ее чуть-чуть любили, чем считать, что просто использовали, как вещь…

— Роман, я не выйду за тебя замуж. И встречаться мы больше не будем, — спокойно и твердо сказала Настя. — Прости.

— Насть, ты дура?!! — Глаза Романа некрасиво выпучились, губы свело противной судорогой, весь он затрясся, Насте даже показалось, что он сейчас надуется и лопнет.

— Да, дура… — поспешно согласилась Настя. — Я тебе об этом и говорю. Не связывайся ты со мной.

— Ты — ненормальная! Такого мужика бросаешь! Да другой бабе — за счастье было бы!

Роман орал и брызгал на Настю слюной. Скорее бы все это кончилось…

— Ты еще приползешь! Будешь на коленях стоять!

Настя согласно кивала головой — приползет обязательно.

— Только я обратно тебя уже не возьму! Не дождешься!

— Да, Ром…

— Ты думаешь, красивая, что ли? Дылда, каланча нескладная! Ни кожи ни рожи, ни хитрости женской, ни ума! И чего я в тебе нашел? Вон баб шикарных сколько кругом! Ты мне — на фиг не нужна!

Настя снова кивнула. А что ей еще оставалось делать?

— Да катись ты вместе со своими принципами! Шизанутая!

Рома вылетел из класса, хлопнув дверью так, что портрет Толстого, висящий на стене, немного перекосился и с укором посмотрел на Настю…

Все правильно… Шизанутая… И еще — дура набитая… Это все про нее… И она совсем не достойна нормального мужчины. И не будет в ее жизни этого самого мужчины никогда. Вот был Роман — и хватит. Не оценила то, что имела, теперь вообще ничего больше не получит… Жизнь не прощает пренебрежения к своим подаркам. Роман был подарком. Настя его отвергла, выбросила за ненадобностью. Так что новых щедрот можно не ожидать.

Надо настроиться на то, что больше ничего никогда не будет. Настроиться и принять. Если убедить себя в этом, то легче будет…

Настя не имеет права ломать чужую жизнь. Она — девушка не нормальная. Она сделает несчастным мужчину, который, на свою голову, решит связать с ней жизнь. Хотя о чем это она? Желающих что-то не наблюдается. Был только один Роман…

И тот весь кончился…

Роман вылетел из Настиного кабинета и чуть не сшиб с ног здорового, очень высокого рыжего мужика с букетом каких-то подозрительных, неизвестных желтых цветов.

— Простите, — буркнул Роман.

Он хотел уже, обогнув мужика, двинуться дальше, но вдруг остановился и с интересом на него уставился.

— Вы сюда? — Роман ткнул пальцем в Настину дверь.

— Да… А что? — поинтересовался мужик.

Роман оглядел его всего внимательно — снизу вверх. Рыжий. Длинный и здоровый — как конь. Ботинки — сорок шестого размера. Или сорок седьмого? Он что, зараза, к Настьке с этими желтыми цветочками приперся? Во дела…

А глаза-то! Умные, блин! Интеллигент — сразу видно. Рожа — вся из себя — одухотворенная, тошнит даже… Может, в нем все дело? Может, Настька в него… А что, с нее станется… В такого — запросто! Он ей только стишки почитает, а она и готова, курица, — берите тепленькой!

— А что, сегодня День учителя, что ли? — уточнил Роман, прищурился и сделал шаг вперед, наступая на рыжего.

— Нет. Сегодня не День учителя. — Рыжий не отступил, как ожидал Роман, а просто стоял и спокойно смотрел на него сверху вниз.

Длинный, как иерихонская труба, блин! Такого не запугаешь!

— А чего с цветочками тогда? — продолжал наезжать и пыжиться изо всех сил Роман.

Дать бы этой каланче в морду! Как же руки чешутся!

— Простите, я не понял. А почему бы мне не прийти с цветочками? — спокойно спросил рыжий.

— А по кочану! Ты кому их тащишь? Настьке?

Рыжий вытаращил глаза и все же отступил на шаг. Правда, от растерянности, а не от страха, но Романа и это порадовало…

— Я не понимаю… Вы — кто? — спросил рыжий, растерянно пялясь на Романа.

— Я ейный жених! А че? Она с тобой шашни крутит?

— Жених? — переспросил рыжий, прижимая к груди цветы так, как будто Роман собирался их отнимать.

Больно надо! Дались ему эти цветы! Приперся тут, интеллигент хренов! Цветочки припер! И что за цветочки? Роман таких и не видел! Или не замечал… Просто покупал розы — те, которые подешевле, и все… А этот — выпендрился! Невиданные какие-то метелки Настьке приволок! Как же он его ненавидит!

Роман скрипнул зубами, представив, как этот долговязый придурок будет вручать Настьке свои желтые цветы, а она будет охать и ахать, восхищаться и строить этому козлу глазки…

Нет! Допустить этого нельзя! Хрен что у вас получится! Только ему, что ли, должно быть паршиво? Нате-ка выкусите!

Он Настьку столько лет окучивал, подарки дарил, а она ему: «До свидания, милый»! Ну уж нет! Он им покажет!

— Я-то жених! А ты кто? — процедил Роман сквозь зубы.

— Я? Отец… Впрочем…

— А! Понятненько… Только ты не обольщайся. Настька любит жопой повертеть! Что есть, то есть! — Роман тягостно и обреченно вздохнул. — Да… Тут уж ничего не поделаешь… Натура б…я у Настьки… Но я ее обломаю! Вот женюсь и обломаю! Чуть что — в зубы! Быстро перестанет по сторонам зыркать!

Андрей медленно повернулся и поплелся к лестнице. Роман довольно потер руки и сказал еле слышно:

— Yes! Знай — наших!

А вслед рыжему сочувственно крикнул:

— Мужик, ты не переживай! Все они б…и! А Настька — особенно!

Андрей вышел на улицу и начал дышать. Он даже рот открыл, но воздуха все равно не хватало.

Все было как обычно. Небо — по-прежнему синим. Облака — белыми. Солнце — золотистым и жизнерадостным. А вот Андрей стал другим — перемазанным в каком-то дерьме — вот каким он стал!

Неужели у Насти ТАКОЙ жених? И что теперь?

Андрей остановился и посмотрел на цветы. Огляделся по сторонам, размышляя, куда бы их выбросить…

Потом передумал и посмотрел на школьные окна, прикидывая, где могут быть Настины…

Стоял и смотрел…

Уйти — это просто…

Он развернулся и быстро побежал обратно — в школу. Андрей не останавливался до самых Настиных дверей. Жениха уже не было. Пошел костюм покупать? Или ботинки? Андрей набрал побольше воздуха в грудь и открыл дверь в Настин класс.

Она сидела, склонившись над стопкой тетрадок, и плакала…

— Здравствуйте, Анастасия Сергеевна.

— Вы?

Настя подумала, что, как назло, выглядит сейчас ужасно… Она схватила сумочку и начала судорожно рыться в ней, пытаясь найти зеркало. Зеркало все не находилось… А Андрей стоял около ее стола и смотрел… Смотрел на Настю и на ее тетради… А еще на пять роз тоже смотрел…

— Вы плакали? Что случилось? — спросил Андрей.

— Да нет… Ничего… Это так, по работе… — пробормотала Настя, достав наконец зеркало и увидев в нем то, что ее совсем не обрадовало: красные глаза и распухший нос.

— Это вам, — Андрей протянул ей цветы.

— Мне?

Настя провела пальцем по шероховатым лепесткам желто-оранжевых гербер, и почему-то плакать от этого захотелось еще сильнее.

Жалко стало себя и обидно… А что обидно? Настя не могла понять, но чувство, которое скреблось где-то внутри так, как будто оно было не эфемерной субстанцией, а мелким зубастым хищным зверьком, который страстно хотел выбраться наружу и безжалостно раздирал Настю, пытаясь освободиться, это чувство было не чем иным, как обидой. Обидой на себя. Обидой на Романа. Обидой на жестоких родителей, превративших ее в нравственного урода. Обидой на Стасика, отравлявшего ей жизнь. Обидой на судьбу… И даже на Андрея за то, что вот он такой — о котором она мечтала, которого она ждала, совсем рядом, принес цветы, но… Но никогда и ничего у нее с ним не получится… НИКОГДА!

Почему? Потому что Настя не может сделать мужчину счастливым. Она ненавидит секс и все, что с ним связано. Заслуживает такой мужчина, как Андрей, женщину, которая будет старательно изображать удовольствие, а сама только и будет ждать, когда же он оставит ее в покое? Нет! Андрей этого не заслуживает! Он заслуживает неземной, невероятной, волшебной, фантастической любви!

Такой утонченный человек, как Андрей, обязательно почувствует фальшь. Настя не сможет играть перед ним. И ему будет больно…

Настя представила, как страдает из-за нее Андрей, и передернула плечами. Этого не будет никогда! Пусть лучше не будет ничего! НИЧЕГО!

Она поставила удивительные, любимые свои цветы (Как он угадал? Разве можно обмануть его, если он так ее чувствует?) в вазу и посмотрела на Андрея.

Он молчал.

Смотрел на Настю грустно и молчал.

— Спасибо, — прошептала она. — Цветы замечательные. Мои любимые. Как вы угадали?

— Я не угадывал. Купил те, которые понравились мне.

— Понятно, — улыбнулась Настя.

Почему он так на нее смотрит? Как будто Насте осталось жить пару дней и Андрей об этом знает. Как на ворону с переломанной лапой смотрит! С жалостью и сожалением, что помочь ничем не сможет…

— Анастасия Сергеевна, можно я задам вам бестактный вопрос? — неожиданно спросил Андрей.

— Да, задавайте…

Андрей помолчал, задумчиво глядя на Настю с высоты своего роста. Он присел на край парты, за что Настя постоянно ругала всех родителей. Андрею никаких замечаний она делать не стала. Какая ерунда — сидит на парте! Да он может хоть с ногами туда забраться! В грязных ботинках! Пожалуйста! Сколько угодно! Только бы… Только бы не уходил никуда… Только бы был рядом…

Настя вздохнула.

За что ей еще и это?

Или, наоборот, — это счастье? Награда?

Любовь, даже несчастная, — все равно подарок судьбы, лучший подарок…

Да, наверное…

Зато теперь Настя знает, что такое любовь. Раньше она не знала…

— Я могу рассчитывать… Рассчитывать на то… что у нас с вами… — Андрей растерялся и чувствовал себя так, как будто его первый раз в жизни вызвали к доске, а он — не готов, ничего не выучил и теперь беспомощно озирается по сторонам…

Голос не слушался его. Нужные слова никак не находились и не желали складываться в предложения.

Настя все уже поняла, но ничего не ответила. Не могла она ничего ответить… Она просто не представляла, как скажет «нет» этому мужчине. Скажет «нет», вместо того чтобы кинуться ему на шею. А кинуться хотелось. Это было странно.

— Я могу рассчитывать на взаимность? — решительно спросил Андрей. — Вы мне очень нравитесь, Анастасия Сергеевна.

— Да? — глупо спросила Настя.

— Да… — подтвердил Андрей.

Ему стало немного легче. Он сказал все, что хотел, и теперь только ждал своей участи. Как у зубного врача, когда зуб уже выдрали и все мучения позади. Знаешь, что заморозка отойдет и рана будет еще ныть и беспокоить, но это уже неважно, потому что самое страшное позади — решение принято и зуб выдран. Примерно так ощущал себя Андрей. Почему? Потому что он боялся Настю. Боялся, как школьник. Стеснялся непонятно чего и опасался выглядеть глупым. Ему казалось, что он ее недостоин. Что она посмеется над ним и его наивными чувствами. Но и не сказать — не мог. И не прийти — не мог. Насколько сильно Андрей боялся Настю, настолько сильно его к ней тянуло. Тянуло мощнейшим, невидимым магнитом, с манящей силой которого справиться было выше его сил. И Андрей шел, шел, не сопротивляясь, туда, куда звало его сердце… К Насте…

— Так что вы мне ответите? — Он первым не выдержал молчания и задал этот бессмысленный вопрос.

Бессмысленный, потому что все уже понял. Понял по растерянным и виноватым Настиным глазам, которые она старательно от него отводила. Понял по жалости, мелькнувшей на ее лице. И… И еще досаде… На него? За то, что поставил ее в такое сложное положение? Ведь говорить «нет» всегда трудно… Или не на него?.. Впрочем, это уже неважно…

— Андрей, вы… — Настя подняла на него глаза. — Вы извините, но… Я не знаю, как вам это объяснить… Это очень сложно… Это чувства. Как сказать словами, я не знаю…

Настя замолчала, опустив голову. Все… Она теряет этого мужчину. Она теряет свое счастье. Может, он остановит ее? Переубедит? Она готова переубедиться! Она готова на все! Она поверит каждому его слову. Поверит любой небылице! Пусть Андрей скажет, что все ерунда! Пусть скажет, что будет любить ее, несмотря ни на что! Даже такую, какая она есть, — фригидную и дикую…

— Я понимаю, — сказал Андрей четко и спокойно. — Вы не нервничайте, Анастасия Сергеевна… Я все понимаю… Если вы уже любите, то…

Андрей встал и направился к двери.

Настя с ужасом смотрела, как с каждым шагом он удаляется от нее на целую вечность, удаляется на целую жизнь, удаляется навсегда, и еле сдерживала рвущийся наружу крик.

Он не стал ее ни в чем убеждать! Он уходит! Вместе с ним уходит ее счастье! Уходит надежда! Уходит любовь! Он просто уходит…

— Андрей! — прошептала Настя.

— Да? — оглянулся он.

— Я… Простите…

Настя не знала, что ему сказать! Не могла она сказать, что любит его! Не могла!

— Анастасия Сергеевна, это вы меня извините. Пришел. Поставил вас в неловкое положение. Извините. Больше этого не повторится.

Андрей вышел из класса, аккуратно и бесшумно прикрыв за собой дверь.

Настя сидела, как мраморное изваяние, глядя остекленевшими глазами на эту самую закрытую Андреем дверь, и повторяла, как автомат: «Это больше не повторится. Это больше не повторится. Это больше не повторится…»

Ничего не повторится. Судьба не даст ей второго шанса. В этих словах Андрея Настя прочитала приговор себе на всю оставшуюся жизнь. Любовь в этой жизни больше не повторится… Упустила она свою любовь…

Почему он не разубедил ее? Почему сразу ушел? Почему Роман, который ей совсем не нужен, приходит и умоляет вернуться, даже когда ему сто раз объясняют, что делать этого не надо, а Андрей, которому она и не сказала ничего толком, взял и ушел? Ушел навсегда…

Настя плакала, даже не пытаясь сдерживать слез. А они капали прямо на раскрытую детскую тетрадку и оставляли после себя размытые фиолетовые круги…

Сколько она так просидела, Настя не знала. Просто заметила, что за окном совсем темно, и неуверенно встала. Она посмотрела на непроверенные тетради и сгребла их в сумку. Спать сегодня она все равно не сможет. Вот и проверит тогда…

Настя брела домой по темным улицам и думала о том, что вот и кончилась ее жизнь… Взяла и кончилась. Вся! Разом…

В коридоре маячил Стасик. Правда, в штанах. Странно, но последнее время он всегда появлялся перед Настей в приличном виде и не допекал ее своим навязчивым вниманием. Наоборот, пытался сразу скрыться с глаз. Что это с ним? Неужели его Андрей так запугал?

— Привет, — бросил он Насте и оглядел ее с ног до головы. — Насть, а эти… Авторитеты… Они какие?

— Что? — не поняла Настя.

Она вообще плохо соображала. А тут какие-то авторитеты…

— Ну, авторитеты криминальные! Ты же общаешься с ними!

— Я? — обалдела Настя.

Это что еще за новости?

— Ну не я же! — хитро подмигнул ей Стасик. — Да ладно тебе. Я в курсе. Этот твой рыжий мне по секрету сказал.

— Что сказал?

— Что ты с авторитетским ребенком занимаешься и что очень они тебя там, в криминальных кругах, почитают. Что? Неправда, что ли? — Стасик посмотрел на нее цепким, внимательным взглядом.

Настя соображала, конечно, плохо, но поняла, что придется ей соответствовать имиджу, который придумал Андрей. Иначе жизнь ее в этой квартире изменится в одно мгновение и станет хуже прежней. Получалось, что вранье — залог ее спокойствия… Что ж…

— А… Ты об этом… Я не поняла сначала. Да. Занимаюсь. С сыном. Очень талантливый мальчик. И уже попадает в десятку. Его ко мне сразу после стрельбы привозят. Способный. Весь в папу.

— Да ну? А папа? Он какой?

Настя попыталась представить папу — криминального авторитета. А потом подумала, что эти самые авторитеты — обычные люди, такие же, как все… Просто, судьба у них сложилась иначе. И не всегда было в этом их желание… Жизнь — штука сложная. Пошутить она любит…

Настя ответила, пытаясь выглядеть убедительной:

— Обычный. Ты бы ни за что не определил, чем он занимается, если бы встретил его на улице. Милый и приятный мужчина.

— Да ну?

— Да. Обаятельный и остроумный. Очень интеллигентный.

— Да ладно! А сам мочит каждый день кого-нибудь!

— Сам он никого уже не мочит. Да и излишняя жестокость себя никогда не оправдывает. Просто в их обществе свои законы. Они их выбрали и по ним живут. Вот и все.

— Ну ты, Насть, даешь! Я прямо обалдел! Он небось тебе большие бабки платит? А?

— Да нет… Нормальные. Как все.

— Да ладно! Прибедняешься. Я у тебя занять хотел…

— У меня нет. Извини…

Настя прошла мимо Стасика к своей комнате.

— Зазналась! Как же… Нет у нее… Сучка е…я!

Стасик прошептал все это еле слышно, но Настя услышала… Только виду не подала. А зачем? Главное, чтобы ее оставили в покое.

Сейчас она покормит Веронику. Проверит тетради… А потом, может быть, даже уснет… Если получится…

Посидеть в одиночестве не удалось. То и дело прибегала Машка. Она трещала, как пулемет, и постоянно чего-то хотела.

— Настя, дай ручку. Я буду рисовать. И бумажку дай. — Машка тянулась за ручкой, которой писала Настя, другие ей были не нужны, только эта.

И Настя давала ручку. И бумажку тоже. Правда, обычный листок Машке тоже не подходил. Ей нужны были именно детские тетради. Настя же писала в них! Вот и Машка тоже будет!

— Вот, Маш. Пиши тут, — улыбалась Настя.

Она не могла не улыбаться, глядя на пухлощекое сосредоточенное Машкино личико. Даже в поганом настроении не могла. Машка — чудо! Маленькое, любимое чудо! И у нее никогда не будет такого — своего собственного, которое можно тискать и прижимать к груди — крепко-крепко, уткнувшись носом в лохматую и такую родную макушку…

— Нет! — визжало чудо. — Не хочу тут писать! Хочу — там! — Пальчик указывал на раскрытую тетрадь.

Бороться с детским напором сил у нее не было.

— На, — протянула Настя первую попавшуюся тетрадь.

Пусть пишет. Ничего страшного не случится. Ну, нарисует свои каляки-маляки на чьей-нибудь домашней работе… И что?.. Мир от этого не перевернется.

Но то, что Машке разрешали, быстро ей надоедало.

— Не хочу рисовать! Хочу компот!

Машка убегала на кухню и возвращалась с компотом, угрожая теперь залить им все тетради сразу.

— Пей аккуратно, — говорила ей Настя, отодвигая все самое ценное.

— Хочу черепашку! Где Вероника? — Машка соскакивала со стула и неслась к коробке.

— Осторожно, Маша! Вероника — маленькая.

— Я буду осторожно! Я осторожно, — обещала Машка, хватая бедную черепаху обеими руками и прижимая ее к груди.

— Маш, отдай! Ты ей больно сделаешь!

— Нет, я не буду больно! Я ее в колясочке покатаю. Она хочет покататься.

Как объяснить Машке, что Вероника кататься совершенно не хочет? Что она хочет, чтобы ее оставили в покое! Чего, в общем-то, хочет и Настя…

Потом пришла Ольга и долго ходила вокруг и около, подбирая подходящий момент, чтобы выпросить у Насти очередной свитер. Настя так замучилась от них всех, что сама помогла запуганной криминальными авторитетами Ольге перейти к нужной теме и предложила ей вожделенный свитер. Она готова была снять с себя последнее, только бы остаться одной…

Чтобы поплакать спокойно. Чтобы пожалеть себя. Она знала, что жалеть себя — плохо. Знала, что это говорит о ее слабости… Ну и что? Ну слабая она, и что? Кому какое дело? Теперь уж точно до нее никому нет никакого дела. И Андрею тоже…

На предпоследней тетради в комнату вошла Светлана Федоровна.

— Что-то ты меня, Настенька, совсем забыла. И сырничков не печешь. Конечно, кому я, старая, нужна…

Настя подумала, что попечь сейчас сырничков — это практически то, о чем она и мечтала…

Она печально посмотрела на бабушку и неожиданно спросила:

— Бабуль, а ты любила когда-нибудь? По-настоящему?

Светлана Федоровна вытаращила свои и без того круглые из-за толстых стекол очков глаза на Настю.

Потаращилась, медленно приходя в себя, и сообщила:

— Ой, были мужики… Были…

— Нет, бабушка… Я про любовь. Которая и сейчас, может быть, у тебя сохранилась… Такая была?

— Такая?.. Была… А как же…

Светлана Федоровна уселась на Настину кровать и задумалась.

— Была, да вся вышла…

— Почему? Расскажи, бабуль.

— Да что там… Влюбилась. В инженера нашего. Он красивый был. Статный. И умный такой, интеллигентный весь из себя. Муж-то мой — Васька — простой был лапоть. Грубый. А этот… — Бабушка мечтательно завела к потолку глаза. — Красавец… Вот и потеряла я голову… А ухаживал как… Ох! Грехи мои тяжкие! — вздохнула мечтательно Светлана Федоровна.

— И что? — спросила Настя.

— А ничего… Встречались, недолго только. Он жениться на мне хотел… Я тоже на все готова была… А Васька прознал и взбесился. Избил меня, ирод… Зуб выбил, хорошо, что не передний. Тогда так не вставляли, как сейчас. А ему, милому моему, тоже всю жизнь поломал. В партком сообщил, что разваливает мой инженер семью — ячейку общества — и еще каких-то гадостей антисоветских напридумывал. Короче, еле мой инженер тогда голову свою уберег… В должности его понизили… Вот так…

— И что?

— А что? Все… Ничего больше не было.

— И вы не встречались?

— Нет… Только переглядывались. Раз в год или два. Как удавалось… И то — счастье было. — Светлана Федоровна вздохнула тяжело. — Много я потом погуляла — как с цепи сорвалась. По-тихому теперь, правда, чтобы Васька не прознал… Ученая стала! Узнал — убил бы! Боялась я его жутко. Всю жизнь боялась. — Лицо Светланы Федоровны помрачнело. — Гуляла, как кошка, назло гуляла… А все равно, такой любви больше не случилось. И у милого моего — тоже. Знаю я. Чувствовала все время, что любит. Не вижу его целый год, а чувствую… Так-то…

— А сейчас? — спросила Настя.

— Что сейчас?

— Ты его любишь?

— Глупая ты девка, Настька. Я ж старая, полоумная старуха! Какая там любовь? Мне важно иметь регулярный стул, а то как запор случится, так хоть ведро слабительного выпей, не прошибает! — Светлана Федоровна даже оглянулась и попыталась посмотреть на нижнюю часть своей спины, наверное, для усиления эффекта от всего сказанного…

Настя давно привыкла к смачным выражениям бабушки и перестала удивляться.

Светлана Федоровна явно получала удовольствие от полной собственной раскрепощенности. Она хитро выглядывала на Настю из-под толстых стекол очков и наслаждалась произведенным впечатлением.

Да… Правду говорят о том, что старый и малый очень мало друг от друга отличаются… Только малыши милы в своих шалостях, и даже неопрятность их не вызывает брезгливости, а вот пожилые люди, впавшие в детство, вызывают совершенно другие эмоции. Поменять памперс годовалому ребенку или девяностолетнему старику… Разница огромная…

— Мучаюсь сильно, — продолжала бабушка. — Да, еще хорошо было бы, если бы давление не скакало сильно… А ты говоришь — любовь!.. — Светлана Федоровна тяжело вздохнула. — А инженер… Давно это было, Насть… Так, вспоминаю, конечно… И знаешь, что интересно… Встречались мы с ним пару месяцев, а кажется, что целую жизнь. Все помню. Каждую его рубашечку, каждый наш день, каждую мелочь… А остальное все, что было в моей грешной жизни… Смешалось в кучу и перепуталось, перемешалось… Что за чем было? Не помню… И вспоминать — неинтересно. А с ним… Каждый наш день как сейчас вижу и проживаю заново… Так что ты сама уж решай, люблю или нет…

— Да… Здорово… — сказала Настя, представляя Светлану Федоровну влюбленной и молодой… Представлять было непросто.

Образ шаловливой, впавшей в детство старухи, облаченной в пожалованный ей за ненадобностью Стасиком ярко-красный с иностранными надписями спортивный костюм, натянувшийся на ее огромном животе, как на барабане, — бабушка могла теперь напялить на себя все, что угодно, стесняться чего-либо она перестала окончательно! — не вязался с влюбленностью и страстью.

— Насть, а сырничков пожаришь? С тыковкой? — заискивающе спросила бабушка.

— Пожарю… — смирилась с судьбой Настя.

А у нее и двух месяцев с Андреем не было… Что она будет вспоминать? А ведь будет… Обязательно будет! Найдет что…

Настя и вспоминала. Вспоминала каждый день. Вспоминала каждое мгновение…

Андрея не было, Настя его не видела, но он стал частью ее жизни. Был рядом.

Настя просто ощущала его… Ей почему-то казалось, что он смотрит на нее откуда-то. Это было нереально, но она постоянно чувствовала на себе его взгляд. Настя теперь даже не могла долго находиться не в форме и, проснувшись, бежала умываться сломя голову… Как будто он мог ее увидеть такую — неумытую и непричесанную… Это было похоже на сумасшествие, но, умывшись, она успокаивалась и чувствовала себя увереннее.

Периодически Настя удерживала себя просто невероятными усилиями воли, чтобы не побежать к его дому и чтобы не сесть на коврик у его двери, поджать ноги и ждать его, как нагулявшаяся собака ждет хозяина…

Видя каждый день Светку, Настя против своего желания приглядывалась к ней и пыталась уловить хоть что-то, связанное с Андреем. Глядя на аккуратно завязанный бант на рыжих Светкиных волосах, Настя гадала: Андрей завязал его или вернувшийся с дачи дед…

Изучая Светкин дневник, Настя с замиранием сердца смотрела на подпись. Андрей? Или нет? Кто расписался рядом с Настиной записью о том, что через неделю родительское собрание? Андрей… Что-то ухнуло в груди, замерло и — провалилось вниз! Еще бы! Он держал в руках этот дневник! Он смотрел на написанные Настиной рукой строчки! Он поставил свою подпись — совсем рядом с ними…

Ужас! Что творится со взрослой женщиной? Она же не влюбленная девочка! Она — тетка бальзаковского возраста! У нее уже появляются морщины и седые волосы! Пора бы уже поумнеть… Или умнеть уже поздно и лучше просто полечиться?..

Когда на родительском собрании, том самом, о котором Настя письменно уведомила всех родителей, появился Андрей, она думала, что не сможет сказать ни слова и будет стоять перед двадцатью серьезными и солидными людьми и глупо разевать рот, как рыба, которую выловили, чтобы съесть, и поэтому дышать ей больше не нужно, только очень хотелось — дышать, и она пыталась — ловила жадно воздух…

Нет… Оказалось, что издавать звуки Настя все же в состоянии.

Она вела это собрание на автопилоте. Читала по бумажке. Задавала вопросы. Выбирала активистов для мытья окон. Ругала двоечников. Хвалила хорошистов. Очень хвалила отличников. Все, как обычно…

Только Настя ничего не видела и не замечала вокруг, кроме двух холодных, серых, смотрящих на нее неотрывно глаз… Она купалась в их тепле. Она ежилась от их холода. Она впитывала в себя изливаемую ими нежность. Она умирала от страха и боли при мысли о том, что все это ей только кажется и серые умные глаза на самом деле равнодушны и безразличны к ней. Но она снова вздрагивала, как от укола, мельком, лишь краем глаза встретившись с ними. Ей казалось, что она обрежется невидимой, но острой, как меч самурая, бритвой, если посмотрит хоть на одну секунду в эти серые глаза прямо. И не смотрела… Боялась… Как всегда…

В конце собрания Настя трусливо попросила остаться председателя родительского комитета — гиперактивную толстую тетку, общения с которой обычно избегала. Дама обладала такой чудовищной навязчивостью, что человек, опрометчиво согласившийся побеседовать с ней тет-а-тет, жалел потом об этом в течение двух-трех ближайших часов, тщетно пытаясь прервать разговор, вырвать свою руку из цепких потных ладошек и сбежать домой. Любой, побывавший случайным собеседником председателя Настиного родительского комитета, зарекался потом на всю оставшуюся жизнь подходить к ней ближе, чем на пушечный выстрел.

Но Насте было так страшно…

Она представила, что все встанут и уйдут. А Андрей останется… Он подойдет к ней… Нет! Нет? Нет…

Настя уныло слушала причитания председателя родительского комитета сначала по поводу того, что ее сын-охламон не желает учить уроки, потом по поводу того, что муж-импотент не желает удовлетворять ее тем способом, от которого она получает оргазм, потом по поводу того, что сука-начальница не повышает ее в должности, и еще о том, что нормального любовника найти практически невозможно…

Настя даже не пыталась поддерживать беседу. В этом не было необходимости. Дама развлекала сама себя. Настя только кивала время от времени и делала удивленные глаза.

А сама вспоминала Андрея. Вспоминала его взгляд. И проваливалась куда-то. В какую-то бездну. Вот только представит себе его глаза, так сразу ух!! — и проваливается… Ощущение было тревожным, странным и… и сладостным… Поэтому Настя и переживала, анализировала сегодняшнее собрание снова и снова, прокручивая в голове те редкие моменты, когда ее взгляд почти встречался со взглядом Андрея. Почти — потому что она так ни разу и не отважилась посмотреть на него…

Следующего собрания Настя ждала, как праздника. Стыдно сказать, но она зачеркивала в настольном календарике оставшиеся до него дни. Приходила в школу — и зачеркивала. Она впервые за годы работы поблагодарила мысленно директрису за излишне часто проводимые собрания. Теперь Настя их ждала! И как!

А вдруг он больше не придет? Настя думала так, и сердце ее сначала испуганно замирало, а потом начинало биться, в панике толкаясь руками и ногами, как будто они у него были…

Нет, придет… Обязательно придет… После этих мыслей сердце тоже сначала замирало, только уже трепетно, от восторга, а потом опять начинало колотить кулаками и топать ногами, но — уже радостно и весело. Правда, гулкое эхо от этих ударов отлетало куда-то в желудок, где все сжималось от страха.

Как же она боится этой встречи… Как же она ее ждет…

Андрей пришел и на это собрание тоже… Он приходил теперь всегда, предварительно поставив свою подпись около старательно выведенных Настей строчек в Светкином дневнике. И даже в генеральной уборке класса согласился участвовать — вызвался мыть окна вместе с пятью активными тетками! И мыл!

Как бы глупо это ни казалось, но делая запись о дате и времени собрания или еще какого-нибудь мероприятия, Настя была уверена, что пишет о том, как любит Андрея и как ждет чего-то… Чего именно, Настя не знала, но — ждала точно… А увидев его подпись, читала в ответ, что он тоже любит ее и что он обязательно придет к ней и… Что именно «и» — Настя не знала. Но думать об этом было почему-то очень радостно.

Настя все чаще и чаще писала благодарности Светке за всяческие надуманные достижения. Писала бы и выговоры, но, к сожалению, было не за что… Рядом с каждой записью на другой же день появлялась подпись Андрея… Светкин дневник стал исполнять роль дупла, куда они опускали свои нежные послания… По крайней мере, Насте так казалось…

А на следующее собрание он вдруг не пришел.

Расписался в дневнике и — не пришел.

Настя ждала.

Как же она ждала!

Все собрание она просто не сводила глаз с дверей класса. Она смотрела на часы и прикидывала, когда же можно наконец закончить это глупое и никому не нужное мероприятие, чтобы остаться одной…

Совсем одной… Чтобы разреветься. Разреветься так, как никогда не ревела! Вдрызг! Взахлеб! Потому что он не пришел! Ему надоела роль шута, на которого не обращают внимания! Он взрослый мужчина, а не школьник! Ему нужна нормальная женщина, а не трусливая, даже боящаяся посмотреть ему в глаза полоумная училка! Да, именно так… Ему надоело… Он бросил Настю… Он больше не придет… Сказка кончилась… Принц ускакал к более перспективной принцессе… А ей осталось лить слезы и жалеть о своей горькой женской доле…

…Настя распустила наконец родителей по домам и осталась одна.

Она долго сидела в пустом классе и тупо смотрела в стену.

Вот так и пройдет ее жизнь. Не хорошо и не плохо. Никак! Серо… Просто пройдет, и все…

И почему она всего боится? Есть же женщины, которые борются за свое счастье. И добиваются ведь! Настя вдруг представила, как она будет по примеру этих самых героических женщин тоже бороться, и подумала, что нет в этом ничего такого уж страшного.

Почему бы и нет? Ведь ее никто не съест! Уже хорошо!

Ну пересилит она свой страх! Ну придет к Андрею! И что? Что может случиться самого ужасного? То, что он отвергнет ее? Да, наверное… То, что скажет, что она глупая, и посмеется над ней и ее чувствами? Да, пожалуй… А еще? Больше — ничего!

И что, она не в состоянии это пережить?

В состоянии! Лучше узнать точно, что она не нужна Андрею, и пытаться с этим существовать дальше, чем гадать на кофейной гуще и каждый день то надеяться, то разочаровываться.

Настя встала и решительно вышла из класса. Пусть ей будет хуже! Пусть она узнает, что Андрей не любит ее! А если — любит? Настя сделает его несчастным? Сделает! Пусть! Но она больше не может! Не может!

Настя подошла к дому Андрея. Что она делает? Куда? Куда она идет? Что она сейчас скажет? Вот откроет он дверь и спросит равнодушно, что вы, мол, Анастасия Сергеевна, хотите? А она? «Я вас люблю!» Обхохочешься!

Ну и ладно! Настя собрала в кулак все свое скудное мужество и открыла дверь в подъезд. Она шлепала по ступенькам — ждать лифта не было никакого терпения, — и ей казалось, что она поднимается на горную вершину, спуститься с которой будет уже невозможно.

Настя нажала на кнопку звонка. Успеет она сбежать? Или уже нет?

Дверь открылась сразу. Так быстро, что Настя не то что сбежать — даже отдышаться не успела.

По лицу Андрея ей сразу стало понятно, что именно ее увидеть сейчас он никак не ожидал. Андрей застыл в дверном проеме и даже не пригласил Настю войти. Правда, спрашивать равнодушно о том, что Настя от него хочет, тоже не стал. Просто стоял и смотрел на нее.

— Андрей! Ты где? Кто-то пришел? — послышался женский голос.

Голос был совершенно невозмутимый и такой обыденный… Как будто его обладательница каждый божий день находится рядом с Андреем и вот так вот спокойно и буднично спрашивает его о том, кого там еще принесло в их уютное гнездышко…

Несколько секунд Настя пребывала в нокауте. В полном! А потом она разозлилась — на себя! Разозлилась сильно и яростно! Как можно быть такой дурой? Зачем она насочиняла себе невесть что? Все, что она себе придумала, все, о чем робко позволяла себе мечтать, все, на что глупо надеялась, прогоняя прочь скептический голос разума, все это в одно мгновение превратилось в жалкую насмешку…

Повернуться и уйти Настя не могла, потому что у нее просто не было на это сил — не отошла еще от нокаута. Она стояла и в полной мере осознавала свою участь — участь полной идиотки. Как, скажите, пожалуйста, она объяснит свой приход? Чайку попить зашла?

Где-то за спиной Андрея послышались шаги.

А потом появилась женщина. Инга. Инга? Инга!

Что она тут делает?

Она же журналистка!

— Ой! А вот и вы! — воскликнула Инга и, схватив Настю за рукав, втянула ее в прихожую. — Ты что стоишь, как восковая копия? — спросила она у Андрея и толкнула его в бок. — Очнись! Герой не моего романа!

— Здравствуйте, Анастасия Сергеевна… — сказал наконец Андрей, кинув на нее быстрый, вороватый и какой-то совсем уж очумелый взгляд.

Настя, находясь в полной прострации, подумала, что у нее видок тоже, наверное, не лучше — соответствующий ситуации…

— Здравствуйте, — сказала она медленно — почти по слогам.

Надо же… И разговаривать не разучилась…

— Да… — Инга переводила взгляд с одного на другую и, сделав круглые глаза, покачала головой…

Настя переминалась с ноги на ногу и совершенно не знала, что ей дальше делать и что говорить. Признаваться в любви, как планировала? А Инга? Вроде как при ней это будет не очень уместно… А что тогда делать? Уйти? Да, наверное, надо уйти. У людей свидание, а тут она…

— Извините… Я пойду…

Настя засуетилась, покрутилась на месте в поисках двери.

Дверь была на месте — никуда не подевалась. Надо же…

— Куда? — воскликнула Инга. — Он вас ждал! А она уйдет! Стоять! — Инга схватила Настю под локоть и потащила в комнату.

Настя послушно пошла за ней, пытаясь по пути осознать, что же такое сказала эта странная Инга. Кто кого ждал? Ее — Настю? Кто? Андрей? Этого не может быть! Тогда кто ждал и кого?

Инга усадила ее на диван и заявила:

— Я не буду вам мешать. Ухожу. Хорошо, что вы, Настя, пришли. Вы меня слышите?

Настя только глазами хлопала и переводила взгляд со шныряющей по комнате, энергично собирающей какие-то вещи Инги на Андрея, лишенного каких бы то ни было эмоций.

Инга вдруг перестала бегать и суетиться, посмотрела на Настю внимательно, а потом засмеялась:

— Настя! Вы же ничего не понимаете! Я приходила к вам… Из ревности, наверное… И… Из любопытства еще… Впрочем, это уже неважно… В кого же, думаю, мой Андрей влюбился? Оказалось, что в вас. Вы простите, что я так беспардонно. У нас все давно кончено. Я просто пришла забрать свои файлы и вещички кое-какие. Смотрю — Андрей нервничает. Говорит — на собрание собирался… — Инга посмотрела на него грустно и снисходительно. — Получилось, что я не вовремя… Ну да ладно! Теперь — уже ухожу. Счастливо! — Инга вышла из комнаты, но потом снова вернулась. — Вы созданы друг для друга. И еще… Настя, берегите Андрея. Я его от сердца для вас оторвала!

Инга ушла, хлопнув дверью.

Настя, переваривая услышанное, медленно повернула голову к Андрею.

— Вы… Вы, Анас