/ Language: Русский / Genre:sf, / Series: Император Мёртвых

Стамуэн

Марина Казанцева

Странные события произошли с одной археологической экспедицией в центре пустыни Сахара, под стенами рассыпающегося от древности городка. Вполне обычные люди оказались втянуты в такие диковинные приключения, угадать исход которых просто невозможно. Дряхлое, вымирающее племя из нищего Стамуэна — всё, что осталось от великой древней расы, но таинственные силы Вселенной всё ещё служат им. И вот ничего не подозревающие люди становятся участниками древней мистерии — все они проходят испытания волшебными снами, в которых исполняются все мечты. Кто-то избрал образ любимого героя, а кто-то создал собственную виртуальную реальность. Но, что из этого получится? Кто из участников экспедиции будет достоин принять необычную миссию Избранного — человека, который станет богом?

Казанцева Марина Николаевна

Стамуэн

Глава 1. Обвал при раскопках

В высоком-высоком небе Стамуэна не было ни облачка. Обыкновенно мелкие летучие клочки, похожие на разреженную вату, кем-то словно в шутку наклееной на бледное небо, виднелись лишь рано поутру. Тогда же приблизительно появлялся и странный ветер, дующий отчётливо раздельными порывами. Можно подумать, что где-то сидит некто невидимый с большими ножницами и режет на кусочки однообразно скучную ленту ветра — такими слабыми порциями подавалась в окрестности Стамуэна влага. Словно кому-то там, наверху, было жалко напоить досыта этот маленький пыльный городок на южной окраине Алжира, на северо-запад от гор Ахаггара.

Дожди в Стамуэне были явлением невиданным. Но, ещё большей редкостью там были приезжие. Среди общей атмосферы провинциальной затхлости маленькие захудалые селения на краю унылой пустыни являли собой зрелище неприкрытой нищеты и непроходимого запустения.

Экономически городок был мёртв. Даже более того, не похоже, что он когда-либо вообще был жив — кругом на сотни миль сплошь сухие пески, лишь в редких местах попадается убогая пустынная растительность. Ни оазисов, ни колодцев — ничего. Кому взбредёт в голову интересоваться нищим деградирующим племенем, живущим в глубокой изоляции от цивилизации в своём рассыпающемся от дряхлости городке? Такое впечатление, что долговязые флегматичные обитатели Стамуэна прозябали в этой пыльной дыре от самого сотворения мира — никому не нужные и никем не интересующиеся. Но, вот кому-то всё же понадобилось сюда забраться, у кого-то нашлось дело среди скучных серых песков, окружающих городок тысячемильной зоной молчания.

Приехали люди, забегали, защебетали, оглашая весёлыми молодыми голосами дневную жару, до сих тревожимую лишь равномерным свистом ветра да зудением насекомых. Приезжие поставили лёгкие двухместные палатки неподалеку от городской стены, огородили верёвками некоторую территорию, и принялись озабоченно раскапывать сухую землю. В стороне выстроились в ряд два трейлера, грузовой фургон и лёгкий багги. Было ещё много чего занятного и непонятного — гости обустроили свой быт многими вещами, назначение которых тёмным жителям Стамуэна было неизвестно.

Население Стамуэна проснулось от спячки и с вялым любопытством потянулось к приезжим. С утра пораньше небольшая толпа собиралась у верёвки, ограждающей место раскопок. Они стояли там, молчаливые и неподвижные, следя тусклыми, словно запылёнными, глазами за всем происходящим. Тёмные ноги их, по щиколотку утопая в пыли, привычно не ощущали жара от камней и песка. Головы, замотанные в серое тряпьё, изредка поворачивались, когда из разрытых сухих недр выбирался со своей добычей какой-нибудь приезжий.

Никто не подходил к людям, никто их ни о чём не спрашивал. Немногие женщины держали на руках молчаливых чёрных младенцев. Мужчины стояли, опустив длинные, тощие руки. Было также несколько худых, одетых в грубые мешки с прорезями, детей неопределённого возраста, похожих на маленьких старичков с мудрыми и равнодушными глазами.

Лагерь занимал площадь примерно в десять акров и был оборудован довольно серьёзно. Помимо просторных разноцветных палаток, выделяющихся яркими пятнами среди всеобщей серости, были и несколько навесов, позволяющих укрыться от безжалостного солнца. Была также и лаборатория в трейлере, биотуалеты. Но, что было особенно ценно — имелись душевые кабины, воду для которых привозили издалека. Это превращало мытьё в некое священнодействие, имеющее целью максимальную экономию воды.

В лагере обитало полтора десятка человек. Раскопки возглавлял профессор Мариуш Кондор, сорокапятилетний венгр, чья и без того смуглая кожа была дотемна прожарена солнцем многих экспедиций, а волосы добела высветлены тем же солнцем и неумолимым временем. Так что профессор походил на собственный негатив. Несмотря на свой уже не юный возраст, он был очень энергичен, а отсутствие всякого намёка на жировые отложения делало его похожим на беспокойную птицу.

Целый день начальник экспедиции хлопотливо передвигался своей подпрыгивающей походкой среди работающих и громко клекотал слегка надтреснутым голосом. Он склонял над находками худой горбатый нос и становился окончательно похожим на свою фамилию. Особенно оживлялся, когда в яме обнаруживались сухие, сплющенные временем кости. Тогда зрители, безмолвно до того стоящие, вдруг начинали перешёптываться и перемещаться, проявляя явное беспокойство. Потом так же внезапно умолкали и снова безучастно продолжали наблюдать за приезжими.

На Мариуша Кондора все манёвры, совершаемые публикой, производили ничтожно малое впечатление. Он лишь бросал на них взгляд и опять углублялся в свои пыльные дела. Среди его окружения находились двое людей среднего возраста. Это врач — немолодая и несимпатичная Эдна Стоун. И экспедитор — Франко Берелли. Все остальные являлись студентами археологического колледжа. Их присутствие здесь объяснялось просто: летняя практика.

В группе числился ещё один человек — переводчик и проводник. В его обязанности входило регулировать отношения с местными жителями, объяснять особенности местных обычаев и всячески содействовать успешному завершению летней практики. Данный тип явно состоял в родстве с жителями Стамуэна. Это вырождающееся племя, благодаря замкнутому образу жизни, обрело свои собственные характерные внешние черты — все они были нескладными, долговязыми, с невыразительными узкими лицами и очень чернокожими.

Студенты, отправляясь на свою первую летнюю археологическую практику, ожидали от неё очень многого. В самом деле, неужели двенадцать молодых юношей и девушек, вдали от привычного домашнего окружения, в экзотической стране, не найдут для себя повода для развлечения?

Но вышло всё не так. После первых дней, когда они с энтузиазмом копались в земле, старательно очищая лопаточками, пёрышками, кисточками и просто пальцами мелкие осколки и щепки, у них оставалось довольно мало повода для восторга. И неудивительно. Каждый день приносил одно и то же: с утра пораньше студенты рылись в яме, которая всё более расширялась. Шесть часов на корточках, а то и на четвереньках. Профессор стоит над душой и непрерывно каркает. Потом перерыв, пока солнце мается в зените. И снова работа — четыре часа.

Вечером, после скудного мытья в тазике, все идут в душную лабораторию в трейлере — чтобы отчистить, рассмотреть, рассортировать, классифицировать дневные находки. Повара в лагере нет, и никто не пожелал исполнять его обязанности — все питаются армейскими сухими пайками. Электричества тоже нет. Студенты подозревают, что глава экспедиции нарочно обставил работу такими бытовыми трудностями.

Но никакая сила не может им помешать устроить вечером танцы. Тут уж и безжалостный Кондор смолкает. Берелли не лишает молодёжь удовольствия выпить по баночке пива. Хотя, какая радость в тёплом пиве?

А наутро всё начинается сначала. Гулкий звук старого медного колокола — непременного участника всех экспедиций под руководством Мариуша Кондора — врывается в тонкий сон и вырывает у спящего сладкие утренние мгновения.

Пробуждение всегда мучительно. С трудом разлипаются глаза. Кожа покрыта вязкой коркой из пота, репеллентов и изрядно припорошена вездесущим песком. Из волос не вымывается пыль, сколько их ни закрывай. Пыль въелась во всё: в одежду, обувь, в мыла и шампуни. Она скрипит, когда делаются записи на бумаге. Она же лезет в пищу. А вот сам паёк совсем не лезет! Только все знают, что надо есть, вот и едят. Но, тошнее всего смотреть на Мариуша Кондора — он чист, свеж и доволен.

Раскопки каждый день приносили новые сюрпризы и ящики наполнялись очень быстро.

Под дряхлым стенами Стамуэна скрывалась настоящая археологическая свалка. Предметы, погребённые в сухом песке, сохранились очень хорошо, но была во всём ходе работ немалая странность. Такое впечатление, словно понятие исторических слоёв здесь было лишним. В одной плоскости обнаруживалась и бактрийские украшения, и эллинская керамика, датированная пятым веком до нашей эры, и черепки этрусских ваз. Даже извлекались, как предполагал профессор, почти целые шумерские таблички, только в на них невозможно было разобрать ни единого знака. Казалось, кто-то нарочно обколол клинописные следы.

Кондор не знал, что и думать — до него тут уже побывали экспедиции, но ничего не находили. И вот, чуть ли не перед входом в город, перед главными воротам обнаруживается масса ценных находок, причём совершенно разных эпох! Вот Кондор и бдит над своими практикантами, чтобы те случайно не пропустили что-нибудь ценное. Студенты люди легкомысленные: у них лишь флирт в голове да танцы!

Да нет, в целом всё не так уж плохо. Чего ныть? Вот ему рассказывал старшекурсник как угодил на практику в тропических болотах. Вот уж где был кошмар! С тех пор он на все вечеринки наряжается только мухой цеце! А кем нарядится Вилли, когда вернётся?

Валентай поднял голову и вздохнул.

— Уилл, как дела? Нашёл артефакт? — лениво поинтересовался копавший в соседнем квадрате Боб Мелкович, здоровый такой качок. То, что он уже третий день гнездился рядом, ничего хорошего не обещало.

Боб ничего не делал просто так. Никакой артефакт Мелковича никоим боком не интересовал. Единственное, что могло заставить его двигаться активно — это банальная ревность и, скорее всего, развязки следовало ожидать совсем скоро. Вилли опять вздохнул и продолжил дело.

— Я хочу тебе сказать, Валентай, ты к Нэнси не клейся. Иначе я с тобой вот так поступлю, — недалёкий Мелкович поднял обломок и сжал его в своей большой ладони. Осколок жалобно крякнул и просыпался мелкой пылью меж пальцев Боба.

Ну вот, началось. Чего ради этот убогий полез в археологию? Шёл бы на ринг долбать по мордам. Было такое подозрение, что не наука позвала этого громилу, а просто этот футболист влюбился в неприступную фею — Нэнси Грэхем.

Вилли нисколько не клеил к Нэнси. Да и она на него видов не имела. Нэнси была надменной и очень серьёзной отличницей с их факультета. Она вообще подчёркнуто игнорировала ухажёров. Её интересовала наука и только она. Нет, синим чулком Грэхем не была, и на вечеринках таблицу элементов не декламировала. Но, всяким попыткам устроить возле неё всякие там обниманцы устраивала самый решительный отпор. С Вилли она общалась довольно охотно, лишь по той причине, что он никогда не изображал из себя ковбоя. Но, Мелковичу всё это было невдомёк. Он был слишком прост и понимал все вещи излишне примитивно. Боб полагал, что Нэнси просто набивает себе цену, и его очень раздражал собственный неуспех. С кого в таком случае следует спросить? Боб полагал, что с Валентая.

Вилли постарался сосредоточиться на работе. До окончания осталось часа два и он должен накопать ещё хоть пару целых керамических изделий. И вообще — такое впечатление, что население Древнего Востока и Европы специально шаталось к Стамуэну много веков подряд только затем, чтобы выбросить здесь битые горшки и всякий прочий антикварный мусор.

Мелкович мрачно ковырял землю. Отвращение, которое он испытывал к работе, распространялось вокруг него, словно дурной запах. Здоровяк покопал ещё немного и стал искать повод отвлечься. Поднял голову и посмотрел на неподвижную толпу, по обыкновению стоящую у края. Что-то они сегодня слишком близко подошли. И куда смотрит Кондор!

У западного края котлована, на верху которого стояли аборигены, работала невысокая девушка. Она выглядела, как школьница, из-за хвостиков, выглядывающих из-под соломенной шляпы. Алисия Морешо, подруга надменной красавицы Нэнси, была очень белокожей и постоянно страдала от солнечных ожогов. Очень упорная, привыкшая всегда добиваться своего. Но, это только в отношении учёбы. А в личной жизни её преследовали неудачи. Дело в том, что Алисия Морешо давно и безнадёжно была влюблена в Габриэла Морриса, этакого красавца в киношном стиле.

Что принесло Морриса в археологию — непонятно. Но, он всегда был душой любой компании, знал великое число шуток, приколов и анекдотов. Девушки от него млели, а парни терпели лишь потому, что он всегда умел развлечь компанию. Моррис был парень весёлый и заводной, он и прозвище имел подходящее — Красавчик. Дело у Габриэла всегда спорилось. Даже непонятно, когда он успевал и позубоскалить, и больше всех найти обломков. Алисия, что ли, ему подбрасывает? Никто, правда, её за этим делом ни разу не застукал.

Вот Алисия встала и принялась близоруко рассматривать какую-то мелочь, потом огляделась в поисках профессора Кондора. Он тем временем возился с лупой у одного из ящиков. Алисия не стала ждать и направилась к нему со своей находкой. По дороге она совершила порядочный крюк, чтобы пройти поближе к Моррису и послушать, о чём он так обольстительно вещает своей соседке — Маргарет Мэллори.

Вилли прекратил работу и наблюдал со стороны за этой сценой. Что-то заставило его насторожиться. Чувство тревоги, неизвестно откуда взявшейся, протянуло своё тонкое щупальце в подсознание молодого человека. Он не мог определить причины этого странного чувства и внимательно огляделся. Что-то было неправильно. Глаза его пробежали по однокурсникам, кропотливо копающимся в земле. Потом он посмотрел на небо. Оглядел горизонтальные слои в профиле раскопок. И уже решил было, что ошибся, как вдруг раздался многоголосый вопль.

Толпа, стоящая на краю, ринулась прочь. Земля сходила вниз широким языком — словно снежная лавина с горы, легко слизывая тщательно устроенные уступы. Этого не должно было случиться, уровни были сделаны пологими, но — вот, пожалуйста!

Подвижная масса увлекла с собой нескольких зевак, что замешкались на краю карьера. Мелькнули нелепо раскоряченные чёрные фигуры. На то место, где только что работала Алисия, съехала лавина песка и земли. Алисия оглянулась, всплеснула руками и упала в обморок точно в объятия Красавчика.

Вся работа остановилась. Студенты повскакивали с мест. Кондор побледнел, насколько это было возможно, и бросился к месту обвала. Из-под завала вытащили троих аборигенов — все трое были живы-здоровы и даже обошлись без травм. Ничего не отвечая на взволнованные расспросы, они вяло отпихнулись от спасающих рук и лениво потащились наверх, к толпе зрителей.

Завал продолжали расчищать. Требовалось знать наверняка, что никто более не пострадал. Переводчик тем временем бегал среди аборигенов и на их гортанно-курлыкающем наречии расспрашивал, все ли на месте. От него пятились и ничего не отвечали, словно им и дела нет ни до чего.

— Я видел ещё одного! — выкрикнул кто-то из студентов.

Кондор торопливо разрывал грунт прямо руками. Вилли тоже отшвыривал назад полные пригоршни сухого, как вечность, песка. Рядом так же сосредоточенно работала Нэнси. Её щёки и нос были в пыли. Вдруг она издала неопределённый звук, и все студенты тут же заголосили.

Из земли торчала маленькая тёмная рука. Кондор зарычал и коршуном бросился на ребёнка. Совместные усилия дали быстрый результат, и врач экспедиции Эдна Стоун поспешно приступила к мерам спасения.

Некоторое время царило тревожное ожидание. Потом мальчишка закашлялся и задышал. Спустя ещё мгновение его огромные испуганные глаза уставились на окружающих его людей. Странные же это были глаза. Белки едва виднелись по углам двух чёрных-чёрных блестящих дисков. Даже темнота кожи была несравнима с этой глубокой, как бездонный колодец, чернотой. Зрачки неразличимы. Ребёнок напряжённо глянул на Вилли и тут же его лицо утратило всякую выразительность. Длинные ресницы прикрыли внезапно потускневшие глаза.

— Наверно, работы уже хватит на сегодня, — с надеждой проговорил Боб Мелкович, без пользы толокшийся где-то позади всех.

И тут у ребёнка обнаружилась родня в виде одной старой бабки. Едва пострадавший оказался наверху, старуха тут же выступила вперёд и принялась ругаться скрипучим голосом.

— Она недовольна, — кратко пояснил переводчик, Маркус Джок.

Старуха продолжала шипеть. Глазки её, глубоко ушедшие в тёмные морщинистые веки, горели, как угольки.

— Она говорит, что местные боги покарают вас, — флегматично перевёл толмач.

Старуха выпихивала из себя слова, перемежая их плевками. Довольно странно было видеть такую экспрессию на недавно столь безучастном лице.

— Возможно, подарки смягчат гнев богов, — невозмутимо заметил переводчик.

— Передайте что она получит пару сухих пайков, — распорядился Кондор. — Если я буду давать им деньги, они начнут валиться пачками. Кстати, почему снято ограждение?

Заграждение действительно отсутствовало. В принципе, оно было чисто символической вещью: местные жители, несмотря на их дикость и угрюмую необщительность, никогда ничего в лагере не воровали. Но, верёвки всё же на месте не наблюдалось. Колышки, на которых она была натянута ещё утром, просто лежали на земле.

— Где Берелли? — сердито спросил Кондор.

Только Франко Берелли, переводчик Маркус и врач Эдна Стоун оставались наверху, пока шли работы в карьере. Но, экспедитора не было нигде видно.

— Я читала в палатке, пока вы работали, — объяснила Эдна. — За верёвками никто обычно не следит.

Это и так все знали — не было нужды охранять такую чепуху.

— А вы где были? — строго задал Кондор вопрос проводнику.

— Здесь же и был, где же ещё? — развёл руками тот. И указал на место под навесом поодаль, где обычно и коротал дневное время.

Берелли не было и в лагере.

— А я давно заметил, что они все стояли на самом краю, — с довольным видом выступил Боб Мелкович и огляделся, ожидая аплодисментов. Всё-таки, наблюдательность — большое достоинство!

— А почему же мне не сказал?! — рассердился профессор. — Кто ещё заметил, что толпа подошла к самому краю?!

Все переглянулись и промолчали.

Глава 2. Маранатас Императора

Преждевременное окончание работ было довольно приятным событием. Все не прочь посидеть под навесом, размять ноги и просто пообщаться. Их было двенадцать студентов второго курса археологического факультета.

Аарон Коэн, надо ли говорить, что он — еврей.

Фарид Гесер, полуараб-полунемец.

Аманда Берг, по прозвищу Фанта — из-за своих рыжих волос.

Нэнси Грэхем, стройная брюнетка и вообще очень красивая девушка.

Боб Мелкович, настырный приставала.

Габриэл Моррис, иначе — Красавчик.

Алисия Морешо, со всеми её комплексами.

Маргарет Мэллори — красотка не хуже Нэнси, спортсменка.

Калвин Рушер, неясной национальности.

Джед Фальконе, американец итальянского происхождения.

Заннат Ньоро, афроамериканец.

И последний — Вилли Валентай, просто белый человек.

* * *

— Валентай, сходите, пожалуйста, с нашим переводчиком в дом к старухе. Проведайте ребёнка и принесите им пайки. — с выражением недовольства обратился к Вилли профессор Кондор.

Переводчик хранил отстранённый вид, явно в чём-то не соглашаясь с главой экспедиции.

Маркус Джок происходил из местных аборигенов. В противоположность замшелой традиции Стамуэна, он в юности покинул этот городок и некоторое время отирался в мелких поселениях Ахаггара, а затем путешествовал по северной Африке в поисках приключений. Человек он был далеко не глупый и весьма любознательный, поэтому сумел выбраться из самых низов — благодаря одарённости и целеустремлённости. Сумел получить образование, много путешествовал. Однако на этом карьера и закончилась. Для того, чтобы продвинуться дальше, нужны родственники, связи, деньги. Всего этого у долговязого, чернокожего Маркуса не имелось. Он стал гидом, переводчиком, парламентёром, регулировщиком мелких конфликтов в разных экспедициях. Его услуги бесценны, но упрямство иногда просто невыносимо. Он постоянно пересекался с Мариушем Кондором по разным мелочам.

Профессора предупреждали в консульстве насчёт своеобразного характера этого не вполне типичного представителя вымирающего племени додонов — жителей дряхлого Стамуэна. Немало экспедиций прибывало под эти мёртвые, сухие стены, но никому не удавалось ничего разузнать про обычаи этого городка, изолированного от всего мира не только многими милями песка, но и крайней необщительностью жителей. Они ничего не продавали и ничего не покупали, ни с кем не разговаривали и ни на что не реагировали. Единственной связью их с внешним миром был проводник и переводчик Маркус Джок, выходец из Стамуэна — такой же упёртый, как все додоны.

Вот и теперь Маркус утверждал, что глава экспедиции ни в коем случае не должен лично идти к пострадавшему мальчишке да ещё и извиняться в чём-то. Это-де уронит его статус. Тогда профессор больше может не рассчитывать и не надеяться на сохранность лагерного оборудования и всех вещей экспедиции. У него будут всё тянуть прямо из-под носа. Да и что такое этот самый мальчишка? — мелочь просто, больше ничего!

Кондор негодовал и требовал от Маркуса, чтобы тот признал негуманность своего утверждения. Профессор так и подпрыгивал, так и кипятился, но ничего не мог поделать с невозмутимым упрямством переводчика. Маркус обычно вежливо выслушивал многочисленные аргументы, потом склонял голову и, глядя искоса в песок, негромким голосом последовательно разбивал все доводы Кондора. Наблюдать подобные сцены было очень уморительно: казалось, беспокойная птица наскакивает на телеграфный столб, настолько разными они были — невысокий худощавый Кондор и тощий долговязый переводчик. Но, сегодня было несколько иначе. Сегодня европейская дипломатия требовала слова.

Добившись от шефа отказа от личного участия в операции, Маркус не смог убедить его вообще никого не посылать. Кондор твёрдо решил направить с речью одного из своих студентов. Он называл это «крепить связи». Поэтому Валентаю были вручены пайки, запаянные в плотные пластиковые конверты и безоговорочно приказано идти за Джоком.

Со стороны могло показаться странным, что профессор так настойчиво требовал от проводника взять с собой в Стамуэн кого-то из экспедиции для принесения извинений какой-то неграмотной старухе. На самом деле всё было далеко не столь просто. Ещё до прибытия экспедиции к этому старому городу проводник и переводчик Маркус Джок очень твёрдо и убедительно объяснял, что посторонним заходить за стены города категорически нельзя. Это-де страшнейшее табу. Он всячески застращал профессора и всех его студентов.

Но Мариуш Кондор тоже был себе на уме. Он сделал вид, что согласился и уверил проводника, что не позволит никому даже и помыслить о таком. И в самом деле, профессор сдержал слово. Уважать местные обычаи в любом случае — дело архиважное. От этого зависит обычно не только успех дела, но и сохранность жизни.

Профессор прекрасно был осведомлён о мистических способностях африканских колдунов и очень хорошо помнил историю одного немецкого коллеги, который несколько лет назад вздумал игнорировать важность местных запретов. После того, как несколько дней он не выходил на связь, прибыл спасательный отряд и обнаружил всю экспедицию в полной прострации бродящей по пустыне. Вместе с памятью люди утратили и человеческий вид, скинули с себя одежду, обувь и умирали от обезвоживания и голода. Лишь много позже, уже в госпитале, они пришли в себя и оказалось, что ровным счётом ничего не помнят — даже того, что вообще были в этой затерянной дыре. Такие вот дела, да-с.

Но, скажите, какой учёный не будет сгорать от интереса, угодив в такой рай для археологов, историков и этнологов, каким являлся этот обшарпанный городишко, буквально стоящий на открытиях?! Судя по всему, у Стамуэна было богатое историческое прошлое, если сюда, в этот Богом забытый угол, стекались торговые пути всех времён и народов. И это историческое паломничество непременно должно иметь отражение в быте городка. Поэтому Кондор, хоть и не проявлял этого перед проводником, но буквально изнывал от желания хоть одним глазком да заглянуть в городок.

Не так давно он распространялся об этом перед Эдной и невольным слушателем его гневной тирады, произносимой почему-то шёпотом, стал Вилли Валентай. Он как раз явился с крепко оцарапанной ногой к докторше, а Кондор требовал особо тщательно следить за недопустимостью инфицирования ран. Пока Эдна, постоянно отвлекаясь на реплики профессора, обрабатывала ссадины, Вилли с большим удовольствием наблюдал исторический диспут на тему лукавства некоторых переводчиков и их явно завышенных коммерческих интересов.

И вот теперь, когда стихийно возник приличный повод для чистосердечных извинений за случай возмутительного разгильдяйства приезжих, Кондор попробовал ещё раз под удобным предлогом нажать на Маркуса. И очень кстати ему под руку подвернулся Вилли, который хорошо был осведомлён, что именно так занимает профессора в этом заговорённом Стамуэне. Кондор чуть не грудью наезжал на проводника, а тот словно и забыл, как сам уверял, что чужим в городок и ногой нельзя ступить. В лучшем случае оторвут башку, в худшем — закопают в землю.

Все доводы Маркуса выглядели вялыми, и он постепенно сдавался перед напором Кондора. И вот результат — проводник согласился взять Вилли в город. Ну скажите после этого, не врун ли этот Джок?!

Едва лишь парламентёры побрели к обвалившимся воротам Стамуэна, неугомонный Кондор устроил новый разгон в своём хозяйстве:

— Кто мне объяснит, куда девался Франко?!

Никто не мог ничего толкового сказать.

— Это нарушение правил! Я вынужден составить докладную записку! — желчно проскрипел профессор. — Неслыханное нарушение порядка!

* * *

В целом Вилли был доволен, что ему выпало пойти в город. С самого начала работ им всем строжайше было запрещёно заходить за полуразрушенную городскую стену. Быт аборигенов оказался окружён таким множеством запретов и условностей, что проводник не уставал запугивать участников экспедиции последствиями нарушений.

Сама возможность покопать в таком интересном (?!) месте — это результат многих переговоров и уговоров. А эта самая старуха у аборигенов чуть ли не главная. Вот почему профессор так настаивал на непременном ритуале извинения.

Вилли, идя след в след за Джоком, миновал почти обрушенную арку входа. Камень был так стар, что чуть не рассыпался. Теперь они двигались по дороге, вымощенной щербатым белым камнем.

Город состоял из тесно прижатых друг ко другу однотипных каменных хлевов — как же ещё можно назвать эти низенькие строения с крохотными оконцами? Все домики стояли задом к дороге. Нигде нет ни деревца, ни цветочка. Редкая трава, что пробивалась среди камней — это вся растительность. Но, меж каменной дорожкой и домами пролегала довольно широкая полоса серого песка. И ни единого следа на ней: ни травинки, ни камушка, ни птичьей лапки. Ровная мелкозернистая поверхность песка выглядела так, словно её каждый день тщательно и любовно выравнивали птичьим пёрышком.

Непонятно, как Маркус ориентировался в этом хаосе каменных пристроек. Иногда они сверху украшались убогим, как и всё здесь, плетнёвым сарайчиком. Это тем более непонятно — вокруг города места было предостаточно, а от возможных врагов жалкая ограда не спасала. В некоторых местах стена имела прорехи, нищенски заштопанные неровными камнями и даже плохо сделанным плетнём. Дырки замазаны не то навозом, не то глиной — аборигены Стамуэна тщательно оберегали свой быт от чужого взгляда. И вот в такое сакральное местечко Маркус рискнул провести постороннего человека?

— А почему бы им не расширить городскую черту? — так и спросил Вилли у проводника.

— Нельзя, — неохотно отозвался Джок. — Табу.

— А как ты ориентируешься здесь? Я уже давно потерял направление.

— Старуха — шаария, — пояснил Джок. — Она должна жить вон там.

— Шаария? Что это значит?

— Это всё детали местной религии, — кратко сообщил переводчик. — Отсюда и далее молчи. Все вопросы потом.

Они прошли под небольшой плетёной аркой. С двух сторон к ней были приставлены каменные тумбы, источенные временем, как и всё в этом полумёртвом городке. Засохшие цветы украшали неровно сплетённые прутья. Тут были повязаны тряпочки, кусочки шкур, редкие бусины, косточки и прочий мусор. Первобытный век!

Маркус, не останавливаясь, прошёл под аркой, Вилли — следом. Он хотел потрогать арку, но Джок неодобрительно посмотрел на это и занудливо напомнил правила поведения гостей в Стамуэне:

— Молчи. А лучше не шевелись.

Под боком у обшарпанной городской стены прибилась странная полукруглая лачуга, фасонно сложеная из неровных глыб, зато с настоящей каменной крышей — плоско лежащим сланцевым прямоугольником. Низкий вход ничем не прикрыт. Из тёмной дыры потянуло странным запахом — то ли горящих благовоний, то ли жжёной резины.

Вилли озирался. Поразительно: за всё время путешествия по Стамуэну ему не встретилось ни одного живого существа! Никого не было также у края раскопок, словно недавнее происшествие всех распугало.

— Шари-о-шария! — с гортанными переливами пропел Маркус, встав у входа. Ни звука в ответ.

— Шари-шари-о-шария! — настойчиво пропел переводчик.

Внутри хижины послышалось слабое шевеление.

— Мар-о-марна! — проскрипел старушечий голос.

Проводник сделал Вилли страшные глаза и прижал двумя пальцами свои губы. Это означало: молчи и даже не шевелись!

В домике было темно. Посреди помещения находился маленький очаг — просто круг из камней, в котором ровно горел слабый костерок. Перед очагом сидела старуха в своих бесформенных серых лохмотьях, на голове — подобие тюрбана из старых тряпок. Глаза старой ведьмы мерцали в свете пламени — она пялилась на гостя. Шаария уже так стара, что усохла почти до костей. От прочих жителей Стамуэна она отличалась невеликим ростом.

Даже мебель в этом жилище была из камня. Высокому Джоку и студенту тут явно тесно, поэтому переводчик церемонно уселся на маленький каменный кубик с вогнутой отполированной поверхностью. А Валентаю пришлось скромно угнездиться прямо на плотном земляном полу. Он разочарованно оглядывался по сторонам, разговор Маркуса с шаарией студента не интересовал.

Не было в этом убогом доме ничего, что могло бы походить на тотемы, амулеты, другие ритуальные вещицы! Ни орнаментов, ни оригинальной посуды, ни циновок, ни резных фигурок, ни раскрашенных там-тамов — ничего! Только сухие, невыразительные камни.

Эти двое, между тем, вели переговоры. Они сидели на своих каменных сидениях друг против друга, разделённые крохотных очагом, где едва горел словно обесцвеченный огонь. Старуха нараспев произносила фразу, Маркус склонял голову набок, и, печально глядя на огонь, так же неторопливо отвечал. Постепенно их беседа ускорялась. Шаария что-то требовала, а проводник со своим обычным упрямым видом что-то отвечал. Такое впечатление, словно Джок всем и всюду перечит. На Валентая собеседники внимания не обращали, словно не было его тут.

— Каа… — задумчиво сказала шаария. Маркус не изменил позы, но выразительно посмотрел на выход.

— Каа… — печально проговорила старуха.

Маркус отвечал почтительно, но твёрдо, и в его голосе ощутимо звучал отказ.

Ничего ровным счётом интересного в этом не было, и Вилли уже начал скучать.

— Отдай ей пайки, — наконец, проронил переводчик.

Старуха и не глянула на подношение — она достала старую, прочерневшую самодельную трубку и принялась напихивать в неё вонючую траву. Не этим ли экзотическим куревом так тащило из её жилища?

— Богам хватило двух пайков? — стараясь не смеяться, спросил Вилли на обратном пути.

— Богам вечно всего мало, — проворчал Джок и заметил: — Не заходи с дорожки на землю. Земля в Стамуэне принадлежит мёртвым.

Они уже направлялись к внешней арке, когда Вилли, идущего следом за Джоком, подёргали сзади за рубашку. Он изумлённо обернулся и тут же смягчил взгляд. На него робко смотрели большие глаза ребёнка. Это тот самый мальчик, которого засыпало накануне.

Мальчишка протянул ладонь. Всё ясно: бакшиш давай! Студент усмехнулся и нашарил в кармане завалявшиеся там десять центов. Ребёнок сжал тощую лапку и с глубоким поклоном удалился.

— Эй, не делай этого! — запоздало встрепенулся Маркус. — А то он так и будет за тобой ходить!

Мальчишка моментально испарился.

— Да это же просто десять центов, — попытался возразить Вилли, понимая, что дал маху.

— А, теперь без разницы, — махнул рукой Джок.

Они уже выбрались наружу. Маркус побрёл вперёд, а Вилли остановился, обозревая с возвышения неестественный, почти марсианский пейзаж. И тут его снова потянули сзади за рубашку.

— Вот она, расплата, — вздохнул в досаде Валентай. А ещё говорили, что жители Стамуэна абсолютно неконтактны. Ещё как контактны!

Мальчишка смотрел, как пойманный зверёк. Перед своим носом он держал крепко сжатый кулачок.

— Опять?! Ну, ты, брат, и вымогатель, — усмехнулся Вилли и принялся шарить по карманам в поисках чудом завалявшегося ещё одного десятицентовика. И в самом деле отыскал!

Ребёнок что-то прошептал. Послышалось что-то вроде «мара».

— Вот держи, но учти: это последняя!

Вымогатель искоса глянул на монетку и к немалому удивлению Вилли даже не подумал взять. Вместо этого он сунул свой чёрный кулачок прямо под нос студенту и с торжествующим видом разжал ладонь. На угольно-чёрной, без всякого светлого пятна, узкой ладони лежал полированный плоский каменный квадратик со сложным геометрическим рисунком и крошечной дырочкой в одном углу.

— Понимаю, — серьёзно ответил Вилли. — Ты предлагаешь мне обмен. Это точно твоё? Ни у кого не украл?

Ребёнок поднялся на цыпочки и, вытаращив свои необыкновенные глаза, прямо-таки сунул квадратик Вилли в нос. Едва студент принял странный дар, мальчишка тут же развернулся и бесшумно убежал обратно в город. Вилли догнал Маркуса.

— Что это? — спросил он, показывая приобретение.

— Маранатас! — воскликнул тот, схватившись за губы и тревожно оглядевшись. — Где ты его взял?!

— Мальчишка дал, — удивляясь реакции проводника, ответил Вилли.

— Маранатас… — задумчиво проговорил Маркус. — Кто бы подумал! Парень, ты обладатель состояния.

— Состояние?! За десять центов? — изумился тот. — Расскажи-ка поподробнее.

— Не сейчас. И не здесь. И хорошо сделаешь, если никому не скажешь, где и как ты приобрёл маранатас Императора Мёртвых! Понял? Никому!

Глава 3. Ночное наваждение

В лагере был переполох. Берелли так и не появился. Но, это ещё полбеды. Когда, отчаявшись его найти, Мариуш Кондор пришёл к выводу, что случилось несчастье, он хотел связаться с консульством. И тут обнаружил, что передатчик разбит вдребезги. А далее выявился ещё более непонятный факт: у всех машин оказались пробитыми баки. Экспедиция осталась без транспорта и без связи. Мариуш рвал и метал. Он подозревал всех и каждого.

— Ну ничего, — уговаривала его Эдна, ходя следом. — в консульстве догадаются, когда в определённый час мы не выйдем на связь.

— Нет, вы не понимаете всего трагизма ситуации! — кипятился профессор. — У нас не хватит воды, чтобы дождаться, когда они изволят сначала понять, как вы говорите, а затем прибыть за нами!

Это было совершенной правдой: питьевой воды едва хватило бы до послезавтрашнего дня — всего две десятилитровых канистры. Ещё вчера Франко Берелли должен бы отправиться с фургоном к Ахаггару, чтобы привезти новый запас. Он каждые три дня катал по пустыне и отлично ориентировался на местности. Даже непонятно, как он вообще мог куда-то уйти и заблудиться. Теперь же вода оказалась стратегическим продуктом.

Профессор тут же поставил двоих студентов для охраны запасов. Он назначил суточную норму каждому. И были эти нормы так скромны, что стало ясно: душ отменяется.

— А где берут воду местные жители? — поинтересовалась Эдна. Она всё ещё не представляла себе масштабов бедствия.

— Они ходят за ней в одну пещеру, — нехотя признался переводчик.

— Так и мы пойдём за ней! — воскликнула неунывающая врач.

— Не всё так просто, — пробурчал Маркус. — Если у нас кончится вода до того, как нас найдут, я подумаю о такой возможности.

Самым важным вопросом на сей момент оказались поиски пропавшего куда-то экспедитора.

Вечером все участники экспедиции собрались за столом под навесом — они сидели на раскладных стульчиках, только Кондор никак не мог успокоиться и мерил землю быстрыми твёрдыми шажками.

— Прежде всего я требую, чтобы не было никакой паники! Паника лишь усугубит наше положение! — потребовал он, решительно рубя воздух своей загорелой сухощавой рукой.

Профессор остановился и осмотрел присутствующих. Никто не паниковал, но все внимательно его слушали. Он возобновил свою беготню вокруг тента.

— Второе. Никаких самовольных отлучек!

Профессор снова остановился и внимательно обозрел окрестности, словно ожидая набега конных туарегов с первобытными копьями наперевес и автоматами Калашникова за плечами. Большинство сидящих тут же с опаской посмотрели в безмолвную вечернюю пустыню.

С уходом дня резко похолодало, и синие тени от барханов выглядели очень подозрительно. Вдали, почти у самого горизонта, виднелась одинокая скала. Белесое небо на западе и густая тьма на востоке. Множество, невообразимое множество звёзд в бездонном небе физически ощутимо подавляли рассудок. Пустыня казалась враждебной и полной страшных тайн, а старый Стамуэн — жилищем привидений.

— Третье, — твёрдо внушал профессор. — завтра делимся на пары и прочёсываем каждый камень в обозримом пространстве. Раскопки на время прекращаем. Охрана воды круглосуточная.

Все побрели прочь, по своим палаткам. Страх, поначалу захвативший студентов, рассеялся. Ну, подумаешь, несколько дней придётся обойтись без душа!

Вилли остановился и достал, пока никто не видит, из кармана маранатас. Зеленовато-серая пластинка при свете звёзд едва мерцала. Если пристально смотреть на выступающий узор, то начинает чудиться, что камень глубок и в этой глубине перемещаются тени. Похоже, что эта вещица — единственное, что есть интересного в этом умирающем от дряхлости и неуязвимом для влияния культур Стамуэне. Может, это не что иное, как древние деньги, оставленные тут кем-то из приезжих? Тогда Вилли плохо сделал, что скрыл от профессора этот маранатас. Но, Маркус велел помалкивать и, судя по его испугу, неспроста!

Как удобно, что в загадочном квадратике есть маленькая дырочка. Можно носить этот талисман на шее. Вилли поспешил в палатку, куда уже залез его сосед — Джед Фальконе. Следовало перед танцами переодеться во что-нибудь почище.

* * *

Лунный серп ссохся и готовился вот-вот исчезнуть — скоро новомесячие. Старая шаария сидела на крыше своего дома и неотрывно смотрела на осколок убывающей луны. Она тихо раскачивалась и мерно повторяла, обращаясь к небу:

— Дух Нарождающийся, найди себе живую душу. Да запоёт Источник. Да соберутся Трое, чтобы встретить Четвёртого. Да прекратятся жертвы.

Внизу, в каменной хижине, свернулся в клубок и молча дрожал ребёнок. Он держал денежку у самых губ и безмолвно шептал ей свои просьбы и молитвы.

* * *

Профессор Кондор не имел ничего против того, чтобы молодёжь веселилась. Чем дольше они будут думать, что всё не так плохо, тем лучше. Сам он вдвоём с Маркусом рассматривал карты местности. Необходимо решить задачу: либо уходить завтра утром, что будет очень трудно, поскольку пешими они далеко не уйдут, а вода закончится раньше. Либо искать источники. Проводник Маркус склонялся к первой версии, а Кондор — ко второй.

— Не понимаю, в чём дело! — выговаривал он резким своим голосом. — Ведь местное население добывает воду! Почему мы не можем?!

— Я уже объяснял — табу! Мы можем прибегнуть к этому лишь в крайнем случае, да и то, если разрешат. — терпеливо объяснял проводник.

— Кто тут всем распоряжается? Давайте я схожу к нему и всё объясню! — не сдавался профессор.

— Да им дела нет до ваших нужд, — едва внятно проронил Джок. — Для них жизнь и смерть — вопрос философский, а отнюдь не насущный.

— Вы, Маркус, всё время говорите загадками. Прошу вас, объяснитесь, — резко потребовал профессор.

— Да что тут объяснять, — устало ответил проводник. — Воду тут добывают по каплям. За неё молятся богам. Ну кто вам добровольно уделит от своей малости? Всё, что случилось тут, это ваши проблемы.

— Чудовищно! — профессор схватился за голову. — Не понимаю, кто мог всё это сделать! Откуда дикарям знать, где у машин бензобаки. И что такое передатчик. Может, это Берелли сошёл с ума и всё испортил?

— Ну и куда же он в таком случае девался? — вступила в разговор молчавшая дотоле Эдна.

— Муру, — кратко обронил Джок Маркус.

— Что? — удивился Кондор.

— Есть древняя легенда, — изволил объяснить переводчик. — О мууру, то есть отброшенном. Человек, из которого удалена душа. Здешние мистерии замешаны на таком крутом колдовстве! И я слышал, что раз в столетие здесь разыгрываются такие драмы! Сам я состою лишь в отдалённом родстве с местными жителями, но про мууру ходят настоящие легенды. Говорят, что он может некоторое время походить на самого себя прежнего. И он выполняет приказания того, кто его сделал — он делает всё, что ему ни прикажут. А потом уходит и умирает.

— Вы верите в это? — скептически спросил профессор. — Я думал, вы образованный человек.

— Я агностик, — насмешливо ответил Маркус. — То есть, в богов не верю, но допускаю возможность их существования.

— Кто же этот мууру? — слегка дрожащим голосом спросила Эдна.

— Да кто угодно! — не сдаваясь под взглядом профессора, ответил Маркус. — Вы, профессор, даже я. Кто может знать, не имитирует ли собеседник своё собственное нормальное поведение!

— А других объяснений нет? — воинственно спросил Кондор, которому явно не понравилось подозрение проводника в том, что он, Кондор Мариуш, может быть мууру.

— Есть, — улыбнулся Маркус. — Вот вы нам их сейчас и приведёте.

— Мууру — это зомби? — продолжала озабоченно спрашивать Эдна.

— Нет. Зомби — мертвец. А мууру живой, только без души. Это кукла. Имитация личности.

Прибежал Вилли.

— Профессор, — выпалил он. — кто-то из наших отсутствует! И я не могу понять, кто именно!

— Что за чушь?! — возмутился Мариуш.

— Позвольте мне взглянуть, — внезапно встревожился проводник и выскользнул во тьму из-под тента. Оставшиеся трое переглянулись в свете керосиновой лампы.

— Вам не кажется… — начал было Кондор.

— Кажется, — зябко поёживаясь, ответила Эдна. — Чертовщина какая-то!

Из темноты беззвучно выскользнул Маркус и вплыл под свет висячей лампы.

— Ну и что? — насмешливо спросил профессор.

— Идите и посчитайте сами, — огрызнулся проводник. — В конце концов это ваши студенты!

Его тон вселил в руководителя экспедиции неясную тревогу, и он поспешно отправился к танцплощадке.

Небольшой пятачок утоптанной почвы возле старой, засохшей акации — тут они собираются каждый вечер и под яркими пустынными звёздами изображают под кассетник танцы. Слышался смех, разговоры. И никакой паники, которой так опасался профессор. Он встал под окаменевшим деревом и принялся считать присутствующих. Их должно быть одиннадцать — Валентай остался под навесом. Но, студентов оказалось десять. Тогда профессор принялся по памяти перебирать имена. Да вот же они все! Тогда для успокоения он снова их пересчитал. И снова один куда-то делся!

— Да что такое! — рассердился на себя профессор.

Он снова перебрал всех по именам. Все тут! Сосчитал, и опять их оказалось десять!

— Друзья, прошу вас всех встать в ряд, — потребовал Мариуш, чувствуя себя полным идиотом.

Студенты удивились, но повиновались. Кондор сосчитал их, указывая на каждого пальцем и называя имена. Все были здесь. И было их лишь десять.

«А, может, это я мууру?» — озабоченно думал про себя профессор, шагая обратно под навес.

* * *

Шаария устала призывать, она опустила голову и примолкла. Он должен был придти, но не пришёл. Старуха взглянула на небо: бледный и слабый месяц уходил. Сегодня последняя ночь для Призывающего, а у неё нет прежней силы. Она не успевает. И решилась на последнюю меру:

— Именем Призывающего…

У неё стиснуло горло, но она превозмогла себя и не пролила слёз.

— … жертвую своим именем.

Шаария встала, чтобы встретить Похитителя Имён.

— Жертвую своей сущностью…

Она приготовилась к удару.

— Моё имя…

Тихий звук шагов. Старая умолкла и широко раскрыла глаза, стараясь увидеть, где ступают Его ноги. Он шёл по песку. Шаария облегчённо вздохнула: она не успела произнести своё имя, она ещё поживёт.

Он стоял на земле Мёртвых обеими ногами. Его глаза закрыты. Ах, как давно она не обладала такой силой! Как давно шаария была слаба! Вот цена предательства! Слабость за слабость! Но сегодняшняя ночь всё изменит. Сегодня её последняя ночь. Ночь её силы. Вдруг шаария напрягла свои слабые глаза. Это же не Он! Это другой!

С неожиданной прытью старуха соскочил вниз — на камни перед хижиной. Подошла по дорожке к неподвижной фигуре и внюхалась. Да, это другой. А она-то ещё удивлялась, что её силы хватило! Шаария есть шаария. Это не Лгуннат!

— Говори, Призывающий, — неожиданно отозвался Другой.

Вот как?! Значит, их двое! И оба годятся! Вот это Новомесячие! Такое раз в десять тысяч лет происходит! А, может, ещё реже. Никто никогда не говорил, чтобы на Плач Призывающего нашлись сразу двое.

Шаария достала из мешочка на шее амулет — Глаз Императора. Пробормотав все положенные в таком случае заклинания, она протянула амулет ко лбу Избранного. Да, теперь он — Избранный. Если, конечно, Глаз примет его. Если нет, то она ошиблась и все её старания напрасны. Что-то помешало ей. Ах, шаария!

Старуха привстала на цыпочки, потому что Он был высок, и осторожно потянулась. Нельзя заступить на землю даже кончиком пальца! Амулет выскользнул из её сухих искривлённых пальцев и мягко присосался ко лбу Избранного. А потом медленно втянулся в кожу и не оставил за собой следа. Избрание свершилось! Он принят! Она успела!

Старуха попятилась, ни на мгновение не забывая следить за ногами, и поклонилась до камней.

— Ты — Избранный!

Он ничего не отвечал. Повернулся и медленно направился на выход. Всё, теперь шаария может ещё пожить. Теперь Избранный нашёлся.

* * *

Ночь была в самом разгаре. Оживилась невидимая доселе всякая пустынная мелочь. Заполошно орали какие-то ночные птицы, пищали и бегали под самыми ногами мыши. Шуршали ящерицы. И странно тепло — пески как будто дышали остатками дневного зноя. Жар выпарился, осталось нежное томление, от которого всё живое словно ошалело.

— Может, они чувствуют землетрясение? Как бы змеи не приползли, — с опаской предположила Эдна.

— Они чувствуют, что скоро мы все тут сдохнем, — мрачно отозвался Маркус.

— Кончайте, пожалуйста, свою разлагающую демагогию! — возмутился профессор.

— Ну, я пойду к компании, — как ни в чём ни бывало проговорил Вилли и отчалил в темноту — к весёлому смеху.

— А я пойду ещё раз посчитаю, — осторожно сказала Эдна и покосилась на профессора. Он остро глянул на неё из-под кустистой брови и промолчал.

Казалось, ночи нет конца.

* * *

— Где ты всё время бегаешь? — весело спросил Джед Фальконе, против обыкновения выглядевший возбуждённым. — Сегодня какая-то необычная ночь!

Невысокий и неразговорчивый Джед в любой компании обычно отирался где-то сбоку. Популярностью у слабого пола он не пользовался — даже несмотря на довольно симпатичную внешность. Замкнутость Фальконе всегда работала против него.

— Более чем, — ответил Вилли, удивляясь про себя веселью товарища.

— Чем же она необычна? — добродушно поинтересовался подошедший Маркус.

— Да так… — уклонился от ответа Джед.

Все студенты и в самом деле были неестественно возбуждены, их настроение никак не соответствовало трагичности дневных событий. Все увлечены танцами и флиртом.

Из пустыни потянуло сладким запахом каких-то неизвестных цветов. Издалека доносился еле слышный львиный рык, что вызывало в маленькой компании молодых людей испуганные вскрики и хохот. Под ногами то и дело шныряли ящерицы и мыши. Это действительно была очень странная ночь. Казалось, тьма продлилась втрое дольше, чем ей положено, но и она близилась к концу. Утро безудержно наступало. Лишь в приближении раннего рассвета студенты угомонились и стали разбредаться по палаткам.

Вилли тоже направился к своему спальному мешку. Его сосед, Фальконе, уже улёгся на своё место и легко заснул. А Валентаю спать всё не хотелось. Он заглянул в палатку, не зная, забраться внутрь или ещё побродить. Мимо, небрежно отшвыривая ящериц носами высоких армейских ботинок, бесцельно брёл Маркус. Он явно не выглядел утомлённым и что-то в нём тоже было странно.

— Ещё немного, — мечтательно сказал проводник, — и рассветёт. Не спится?

Он смотрел своими слегка выпуклыми додонскими глазами на светлеющий восток, но Валентаю казалось, что переводчик рассматривает его.

— Будем потом, как вермишель, — ответил юноша, не зная, что ещё сказать.

— Ну что ж, — согласился Джок. — два часа у тебя ещё есть. Сегодня всё равно работ не будет.

Валентай ничего не ответил — разговор был явно беспредметным. Он забрался в палатку и плотно закрыл вход.

Маркус никуда не ушёл. Он притащил из-под навеса стульчик и уселся неподалёку. Сдвинул шляпу на лоб и погрузился в созерцание наступающего рассвета. Время от времени он настороженно оглядывался. Пару раз к его ботинкам из толстой кожи подползали змеи, поднимали узкие головки, водили ими из стороны в сторону и снова уползали. Маркус спокойно смотрел на них и сам не заметил как заснул. Всё стихло.

* * *

«Однажды, однажды… — запел во сне голос. — Однажды-однажды родилось Яйцо.

— Что это было за яйцо?

— Не яйцо, а Яйцо. Слушай. Мира не было, был только Мрак. Пустота то есть.

— И что было в пустоте?

— В пустоте кружили Бездны. И не было никого: ни человечков, ни зверей…

— Речки тоже не было?

— Даже Солнца не было! Яйцо было одиноким, только оно не знало об этом, потому что было не у кого спросить. Но, оно само было миром. Мир в себе!

— Что это?

— Не знаю. В нём были образы вещей, а не сами вещи.

— А откуда мы взялись?

— Спи, а то ничего не узнаешь.

— Сплю…

— Потом появился Образ Мысли, но это ещё была не Мысль. Спишь? Спи. И стало Образу тесно, хотя Образ Мысли занимает ещё меньше места, чем Образ Вещей. Мысль развернулась и ударила в одну сторону хвостом, а в другую — жалом.

— Это была змея?

— Нет, ещё не Змея. И она развалила своё убежище на четыре части. И выпала в Ничто. В Пустоту. Там не было места даже для самой крохотной козявки, даже для мельчайшей частицы вещества. И Образ Мысли испугался, потому что почувствовал страх одиночества. Он принялся торопливо выкидывать из скорлупы образы вещей, наделяя их Сущностями. И первыми вышли додоны. То есть мы.

— Мы…

— Да. И только потом появились боги.

— Зачем?

— Так захотелось мысли. Она всё никак не могла избавиться от своего страха и думала, что ей нужны собеседники.

— А с нами ей было скучно?

— Мы — сами по себе, а мысль — сама по себе. И только потом появились те, кого называют Живые Души.

— Кто они?

— Вот это и есть настоящая тайна. Знаю только, что без них мир был бы одиноким, как Образ Мысли, пока она не стала мыслью.

— А потом кто вышел?

— Это был не Кто, а Что. Только об этом ты услышишь не скоро. Спи давай.»

«А потом был Конец всех Сущностей. Его имя не называется. Смертные называют его Смертью. Пищей ему служат живые души. Когда пища иссякнет, Смерть тоже умрёт. Додоны были бессмертны, а умерли. Боги были вечны, а сгинули. А Смерть не вечна, но живёт. Она, как змея, жрёт саму себя. От ненависти извивается и кусает лицо Мироздания. Она оттягивает свой конец, еле дышит, а пьёт души. Страшно ей, убогой, бесится она от голода и всё боится, что пищи ей не хватит. Всё проклинает мысль, поскольку не знает, что с ней станет после смерти. Куда ушли додоны? Почему молчат боги?

Сегодня Ночь Призывающего. Скоро Ночь Пищи. Тошно! Ох, тошно!»

Спящий застонал. Никто не слышал его — все спали. Рассвет медленно занялся, но Солнце задерживалось. Потом оно разом выскочило на полдиска и осмотрелось. Лик его был красен и гневен. Медленно распаляясь, Солнце выбралось над линией горизонта и залило поверхность земли мрачным багровым светом. Вся живая мелочь суетилась — кто убегал, кто прятался.

Спящий снова издал тихий стон. Глаз Императора раскрылся внутри его лба и огляделся. Он увидел Солнце и, не мигая, уставился на него.

«Чего тебе?»

Солнце высокомерно промолчало.

«Где я?»

Никто не ответил. Глаз закрылся.

Глава 4. Мууру

— Распределяемся так: Эдна дежурит у канистр с водой. Поисковые пары такие: Аарон с Заннатом. Фарид с Амандой…

— Я не согласна! — тут же заупрямилась Аманда, недовольная тем, что профессор поставил её в одну пару с Гесером.

— Послушай, Аманда, — ухмыльнулся Боб Мелкович. — В конце концов, это не семейная жизнь.

Студенты начали переругиваться и спорить, кто с кем не пойдёт.

— А можно мне пойти с Вилли? — трогательно попросил Маркус.

— Да пожалуйста! — поразился подобному смирению профессор Кондор.

Наконец, кое-как все распределились. Боб Мелкович всеми хитростями увязался за Нэнси. Маргарет избрала своим спутником Аарона Коэна. Рыжая Аманда предпочла пойти с Фальконе, чтобы не вызвать ревнивый гнев Алисии. Беспечный Красавчик не возражал против веснушчатой отличницы Алисии Морешо. Конечно, есть и более симпатичные особы, но связываться с ними небезопасно.

Итак, все распределились, на месте остались только Фарид Гесер и Калвин Рушер. Никто не пожелал пойти с одним из них в паре. Они окинули друг друга уничтожающими взглядами: ни дать, ни взять, две змеи перед боем.

Эти двое всегда представляли собой уморительное зрелище. Оба невысоки ростом, даже похожи во многом — во всяком случае оба были брюнетами. Но, у Фарида Гесера был большой горбатый арабский нос — отцовское наследие — а характером он напоминал брюзгливую старуху. Вечно всем недоволен и на всё обижен. Фарид полагал, что все — абсолютно все! — его несправедливо затирают. Это состояние язвительный Коэн называл «а я бедный, несчастный сирота!», за что Фарид его искренне не любил.

Калвина Рушера отличали от приятеля более мелкие и правильные черты лица. Но, злопамятностью он значительно превосходил Фарида. Оба были убеждёнными антисемитами. Профессор очень умно поселил их в одной палатке, тем самым замкнув агрессию внутри этой пары — приятели непрерывно грызлись по любому поводу.

Профессор Кондор всем задал направление, строго-настрого наказал быть осторожными и в случае чего немедленно бежать в лагерь. Все отправлялись на поиски пропавшего Берелли. Спит где-нибудь, пьянчуга непутёвый! Может, даже ногу поломал.

* * *

— Ты нарочно отправился со мной? — с подозрением спросил Вилли.

— Нет, просто из всех прочих я предпочитаю находиться в твоём обществе. — прямодушно признался проводник. Маркус вообще был человеком непоследовательным, поэтому Вилли не слишком удивлялся его поступкам. Они двигались на юго-восток, навстречу утреннему солнцу.

— Ты заметил, аборигены сегодня не пришли? — возобновил Вилли разговор.

— Я сам абориген, — чопорно ответил Маркус.

Вилли досадливо прикусил язык. Он уже привык к тёмной коже Маркуса. Тот, хотя и не так чёрен, как жители Стамуэна — сказывается разбавленная кровь — но всё же достаточно тёмен. Но, его безукоризненный язык заставлял постоянно забывать о том, что Джок не европеец.

— Сколько тебе лет, Маркус?

— Вроде, тридцать пять. Я вообще-то не считал. А что?

— Мне девятнадцать, а ты разговариваешь со мной, как с равным по возрасту.

— Не знаю, что тебе показалось странным. С кем-то другим вообще невозможно разговаривать, а с кем-то интересно. Твои однокурсники большей частью очень ограниченные люди. А с профессором у меня явно не складываются отношения.

— Я не это хотел спросить, — признался Вилли.

Маркус ждал.

— Шаария — это колдунья?

Вилли почти не сомневался в ответе.

— Вот уж нет. Шаария — это отверженная.

Это было неожиданно. Судя по всему, старуха в Стамуэне имеет непререкаемую власть.

— Шаария, — продолжал меж тем Маркус, равномерно переступая своими длинными худыми ногами, — это отказавшаяся от миссии Лгуннат. Лгуннат — не имя, это посвящение местному религиозному культу. Имени шаарии, а тем более Лгуннат, никто не знает. Это чрезвычайно редкий культ, сохранившийся только здесь. И мне об этом известно едва ли больше, чем тебе. Видишь ли, хоть я и в родстве с ними, но считаюсь нечистым, поскольку много времени провожу среди чужих. К тому же, я — полукровка.

— В чём состоит этот культ?

— Трудно сказать. Надо знать их мифологию. Их религия произошла от выродившегося племени додонов. Согласно мифу, от додонов пошли все земные племена. Так сказать, прародители. Вот почему жители Стамуэна тщательно избегают влияния любых культур. Они верят, что их тёмный повелитель однажды вернётся со звёзд и заберёт их с собой. Тогда они переродятся, станут прекрасными и будут жить в вечном изобилии. А тут они задержались лишь на время — между вечностью и вечностью. Хорошая сказка, правда? Таких мифов сколько угодно и у других народов. Чем более ветшает племя, тем более величественное прошлое они себе придумывают. Вот и тут местный вариант Адама и Евы. Культ пророчицы Лгуннат имеет своего владыку — Императора Мёртвых. Время от времени Император просыпается и принимает жертву. А вот что это такое — понятия не имею. Это станет ясно только Избранному. Молись, чтобы тебя не избрали.

— Может, Берелли как раз и избрали?

— Кто его знает, — мрачно ответил проводник.

— А, может, его лев сожрал? — предположил Вилли, вспомнив ночное рыканье.

— Я бы предпочёл быть сожранным львом, лишь бы не стать Избранным. — буркнул Маркус, — Смотри-ка, что там?!

Довольно далеко, меж редкими чахлыми кустиками, виднелось что-то непонятное, похожее на цветные пятна. Оба поисковика припустили бегом. Лишь подойдя совсем близко, они увидели, что на песке разбросана одежда. Бежевые коттоновые брюки и кирпичного цвета рубашка — так был одет Франко Берелли в тот последний день, когда его видели в лагере.

Экспедитор был полным человеком: потливым, неаккуратным, с отечным лицом. Он злоупотреблял пивом и сигаретами. Даже непонятно: почему такой требовательный руководитель, как Кондор, терпит такого сотрудника. Впрочем, работу свою Берелли знал. И вот теперь Вилли смотрит на эту грязную одежду и не понимает, что в ней кажется столь странным.

Небрезгливый Маркус поднял и расправил рубашку, и тут стало заметно, что она застёгнута на пуговицы. Именно так Франко носил её: рукава закатаны, полы — навыпуск, чтобы скрыть пивное брюхо. Но, ещё диковиннее выглядели брюки. Они тоже были застёгнуты и ремень затянут. Такое впечатление, что Берелли обратился в голубя и выскользнул из собственной одежды.

— А вот и ботинки, — ничему не удивляясь, заметил Маркус.

Обувь нашлась немного в стороне — она завершала цепочку неровных следов, словно человек шёл, шатаясь. Тащился, тащился среди зарослей, сначала потерял один ботинок, потом — другой. Через несколько шагов с него упала вся одежда и ещё через десяток шагов он потерял носки.

Оба следопыта посмотрели друг на друга. Дело было нешуточное: с Берелли случилось что-то скверное. Маркус, как более опытные поисковик, двинулся по следу, старательно вынюхивая что-то в песке.

— Ты что? берёшь след, как собака? — вынужденно пошутил Вилли.

— Да скоро и ты возьмёшь, — странно ответил Маркус.

Валентай решил, что дело пойдёт лучше, если они рассредоточатся, и без предупреждения направился в сторону.

— Эй, стой! — раздражённо крикнул проводник. — Не удаляйся от меня!

— Да что такое?! — рассердился Вилли. — Я тебе ребёнок, что ли?! Чего ты меня водишь на поводке?

— Послушай, Валентай, — примирительно ответил Маркус. — здесь есть места с зыбучими песками. И крикнуть не успеешь, как утонешь.

Перед мысленным взором Вилли промелькнула страшная картина: голый и пьяный Франко Берелли среди безжизненной пустыни уходит в песок, как палка в воду. Он молча вернулся и предоставил проводнику его работу. Спустя минуту Вилли поморщился от зловония. Где-то среди кустов, в какой-нибудь невидимой ложбинке, догнивала падаль.

— Давай идём быстрее, — попросил он проводника. — Меня выворачивает от вони.

— Вот-вот, — непонятно заметил тот. — Именно от вони.

И продолжал двигаться прямо к эпицентру смрада.

— Вот это и есть муру, — спокойно проговорил Джок, стоя на краю круглого каменного колодца, забитого всякой дрянью и мусором.

Поверх мусора лежало скрюченное тело, весьма мало напоминающее Берелли. Покойник был необычайно тощ — рёбра почти протыкали кожу. И был он совершенно голым, если можно назвать голым скелет. На левом его запястье свободно висели часы с золочёным браслетом. Часы Берелли.

— Он потерял одежду, она упала с него сама, — пояснял Маркус, как нечто само собой разумеющееся. — Мууру — значит лишённый души. Несколько дней он ещё похож на человека. Тело его пожирает собственные ткани. Это как лютый голод. После смерти разлагается с необыкновенной быстротой. Труп его — яд. Именно поэтому я не велел тебе удаляться от меня. Этот умер утром. Я думаю, что это он пробил бензобаки и уничтожил рацию. Мууру обладает страшной силой: он способен протыкать металл пальцами.

— И что же теперь нам делать? — оглушённо спросил Вилли.

— Самое лучшее для вас, — отвечал проводник, поспешно удаляясь от ямы. — это немедленно двигать на юг, к людям, пока ещё есть вода. Шансов мало, не спорю. Но, оставаться ещё хуже. Вот такое у нас положение. Да.

Вилли был потрясён и подавлен: недавние сказки, едва ли не в шутку рассказанные под навесом, оказались правдой!

— Всё-таки будет лучше, если ты посвятишь профессора в то, что знаешь, — проговорил он.

— Разве я что скрываю? — удивился Джок. — Только кто мне верит? Впрочем, я и сам мало что знаю. Никогда не думал, что на мою долю выпадет такое. Эти потомки додонов такие мастера мистификаций!

— А ты говорил, что избранный что-то знает, — напомнил Вилли. — Кто такой избранный?

— Тот, кто видит сны. Во сне он слышит два голоса — Матери додонов и Императора Мёртвых. Это мне рассказывала одна шаария, когда я был в таком же возрасте, как ты. Потом Избранный начинает слышать наяву. Потом развоплощается. Так что никакого нам от него проку не будет.

— А что, если я во сне начну слышать голоса? — не на шутку встревожился от всех этих страхов Вилли.

— Не начнёшь, — успокоил его Маркус. — Их кто-то другой уже слушает. Интересно только — кто? Видишь ли, этой ночью нас посетил морок, поэтому вы никак не могли найти отсутствующего. Морок не может помешать счёту, но путает при опознании. Вы считаете и недосчитываете одного человека. А смотрите на лица и видите всех. Это значит только одно: Избранный в это время посетил Призывающего. Так что ты никак им быть не можешь. Ты в это время был под навесом. Только мне этот маранатас никак из головы не идёт. Где он у тебя? На шее? Правильно. Так и носи.

— Это оберег?

— Нет. Гораздо лучше. Это дар благодарности.

Они некоторое время помолчали. И лишь, когда завиделись палатки, Вилли спросил:

— И кто же делает из людей мууру?

— Либо Лгуннат, либо шаария. Лгуннат неизмеримо могущественнее. А шаария лишь слабая её тень. В древней песне поётся про трёх старух у камня. Одна — Лгуннат, она мертва. Вторая развоплотилась. А третья не родилась. Но, сдохнуть мне, если я знаю, что это такое!

Они вернулись раньше всех. И было у Валентая такое впечатление, что Маркус точно знал, что ищет и где оно находится. Всё это вызывало в нём недоверие к проводнику и желание во всём разобраться.

— Нашли его? — спросила Эдна. Она вместе с Заннатом Ньоро прилежно охраняла две последние канистры с водой. Пластиковые ёмкости, по десять литров каждая, стояли на раскладном столике под навесом. В окрестностях Стамуэна не имелось ни одного источника, а местные жители тщательно скрывают, где берут воду.

Умалчивать о несчастье, происшедшем с Берелли, не имело смысла. И Вилли с Маркусом рассказали всё, как видели. Но, при этом благоразумно умолчали о мистических подробностях. Да и кто бы поверил!

Вскоре стали подтягиваться другие уставшие поисковики. Конечно, они не нашли никого. Студенты получили из рук Кондора свои порции воды и отправились отдыхать, а Вилли остался под навесом вместе с профессором, проводником и Эдной. Известие о гибели Франко на них подействовало по-разному. Эдна прослезилась и ушла к себе в палатку. А Кондор не поверил ни в какого мууру. Он пожелал лично видеть труп.

* * *

Маркус быстрым шагом двигался вперёд. Кондор не отставал и успевал при этом ещё и разговаривать. Оба они были крепкими, поджарыми и неутомимыми. Только Маркус высокий, с чёрными прямыми волосами. А Кондор среднего роста, совсем седой.

— Зачем вы взяли лопату, Маркус? Вы думаете, я позволю вам так вот просто взять и закопать его, как падаль?

— А где вы намерены хранить тело? У вас есть холодильник?

Они встали на краю ямы. Кондор буквально задохнулся от запаха, а ещё больше — от ужаса. Тело казалось отаявшим. Оно было почти погребено под трупиками насекомых.

— Да вы с ума сошли, Маркус! Этому трупу по меньшей мере два месяца! Посмотрите, как много тут мусора!

— Час назад здесь было чисто. И тело выглядело лишь очень худым.

— Маркус, Маркус! Что вам за радость всех запугивать?! Ну я понимаю, вы человек одарённый, у вас могли бы иметься хорошие перспективы в науке. Бросьте вы ваше мрачное карканье! Скажите, как нам достать воду и выбраться отсюда! В конце концов вы можете уехать в Штаты, сделать карьеру. Да любой продюсер с руками отхватит вашу идею про этого мууру! Заработаете денег, пойдёте в науку. Только не надо нас всех мистифицировать! Скажите, что это не Франко!

— Давайте засыплем тело песком, — с плохо скрытым отчаянием предложил переводчик. — Это хоть и маленький, но жест уважения к Берелли.

Не дожидаясь ответа, он принялся ожесточённо врубаться лопатой в землю. Даже вещи Франко, которые в качестве доказательства принёс в лагерь проводник, не убедили профессора в том, что Берелли стал мууру! Он предпочитал придумывать свои теории! Ничего ему не объяснишь, этому замшелому материалисту!

Кондор был без лопаты и поэтому не принимал участия в погребении. Он стоял на краю ямы, держа руки на поясе, и с искажённым лицом смотрел вниз.

На краю каменной чаши возник крупный скорпион. Он поднял вверх клешни и застыл, словно раздумывал. Слабое дуновение ветерка бросило в него лёгкую пыль с лопаты Маркуса. Скорпион свалился вниз и побежал по камню, стараясь выбраться. Новым броском земли его опять сошвырнуло. Насекомое упало, перевернулось, снова встало на членистые ножки и взобралось на труп. Скорпион содрогнулся и осел. Следующим броском песка ему оторвало клешню и помяло панцирь. Хитин поплыл, как горячий воск. Растеклись внутренности. Всё это наблюдал профессор Мариуш Кондор. Ему стало очень дурно. Он отошёл от края ямы и согнулся, как от боли в желудке. Маркус же не видел этого и продолжал мерными бросками засыпать могилу Берелли.

— Давайте, моя очередь, — слабым голосом предложил профессор.

— Да стоит ли? — с сомнением ответил проводник. — Не так уж это трудно.

— Ну, как хотите, — согласился Мариуш. — Я думал, так правильнее.

Джок продолжил работу, а профессор стоял в стороне, отвернувшись и думая о чём-то своём.

* * *

— Дрянное дело, — согласился с Валентаем Джед Фальконе. Они сидели вдвоём на краю покинутого карьера и обсуждали те известия, которые Вилли по секрету поведал своему товарищу. В мистику Джед не верил, но в гибели Берелли более не сомневался. Оба так увлеклись обсуждением возможного исхода событий, что не услышали за спинами крадущихся шагов.

— О чём это вы тут болтаете? — с подозрением спросил Боб Мелкович. — Сокровище нашли?

Он грузно шлёпнулся на край ямы. Приятели не успели открыть рты, как земля поехала под ними. С криками все трое низверглись вниз.

— Чёрт! Мамочка! — невнятно ругался Мелкович, отплёвываясь от песка.

— Слезь с меня немедленно! — завопил из-под него Вилли.

— Что? — Мелкович потёр светлые брови, с которых сыпался песок. — Ты где, Валентай?

— Я под тобой, бестолочь! Ты сидишь на мне! Из меня завтрак просится!

— Да? — удивился Боб и пошарил вокруг руками. — А почему я ничего не вижу?

В яму поспешно спускались Кондор, Эдна и ещё несколько человек, привлечённые криками пострадавших.

— Помогите! — прохрипел Вилли, не надеясь более на разумность Боба.

— Где он, где? — засуетилась Эдна, разыскивая в кармане очки.

— Да что такое?! — недоумённо воздел руки Боб. — Чего все бегают?

Нэнси ухватила его за эти самые руки и так рванула, что здоровенный Мелкович слетел с Валентая, как с насеста, и укатился далее — вниз. Там он угодил в стопку пустых ящиков, приготовленных для находок, размолол их в щепу и остановился.

— Я думал, мне конец, — простонал Вилли, гребя руками и ногами среди песка, как раздавленная креветка. — У него зад цементный! А где Фальконе?

В карьере собрались почти все обитатели лагеря и бестолково тыкались в разные стороны, пытаясь определить, где засыпан Джед.

— Так, прекратите тут топтаться! — рассердился профессор. — Отойдите все назад!

— Давай, Аманда, иди сюда. — позвала Эдна, ползая на четвереньках по рыхлому песку. — Ты полегче. И ты, Калвин, иди сюда. Ты тоже полегче.

— Это что — оскорбление?! — возмутился Калвин Рушер, не трогаясь с места.

— Да вот же он! — обрадовался подошедший Боб и бесцеремонно — за руку — извлёк из песка Фальконе.

— Не трогай его, дурень! — крикнула Нэнси. — Оторвёшь конечность!

— Да как скажете! — обиженно пробубнил Мелкович и тут же выпустил бесчувственного Джеда. Тот упал, словно куль с мукой.

— Ну ты, Боб, ну ты дурак! — в разноголосицу завопили все, когда на несчастного Фальконе снова сошёл небольшой пласт грунта, но тут пострадавший вдруг резво вскочил и кинулся, как заяц, прочь.

— Братцы! — удивлённо проговорил Мелкович. — А это, случаем, не артефакт?

Обвалившийся слой обнаружил нечто непонятное. При первом впечатлении показалось, что это кусок жёлтого камня. Так оно и было. Только кусок этот выглядел, словно когда-то давно подвергался обработке: как угол каменной плиты со скошенной и почти целой фаской. Горизонтальная поверхность его уходила в стену, а две вертикальных боковых поверхности — в песок. Поверхность камня была выщербленной, а вид его неизвестен. Это не гранит, не кремень и ни что иное.

Сверху над находкой угрожающе нависала стена грунта. А под ней была осыпь. Трудно понять, каковы истинные размеры этого камня. Но, то, что они наткнулись на настоящую находку, было несомненно.

— Н-да. Очень интересно, — произнёс профессор. — Может, тут под этой трухлявой деревней, скрыты останки другого города, более древнего?

Исследовательский азарт уже овладел Кондором и по его взгляду, мельком брошенному в сторону городской арки, было ясно, как сильно жаждет он, чтобы этот ветхий городишко окончательно рассыпался сегодня же ночью. Профессор попробовал подступиться к артефакту и немного расчистить его сверху. Однако, нависшая земля тут же стала осыпаться, грозя новым обвалом. Все с криком разбежались.

— Так не пойдёт. Надо что-то придумать, — прокомментировал ситуацию подоспевший Маркус.

— А что тут думать? — высказался Боб Мелкович, чувствуя себя героем. — Обрушить надо всё! И раскопать потом!

— Выходим все отсюда! — распорядился Кондор. — И чтоб до завтрашнего дня, пока всё не обсудим, сюда никто не лез!

* * *

Резко упавшая тьма скрыла от обитателей лагеря белесые городские стены. Звёзды дико сияли в чернильно-чёрном небе. Не шуршали мыши, не шелестела сухая трава. Лагерь погрузился в сон.

Не спал только один человек. Он тихо выполз из палатки и осторожно выскользнул за пределы лагеря. Стараясь ступать бесшумно, он направился к карьеру, беспросветно тёмная яма которого походила на омут среди серебрящихся под молодым месяцем песков пустыни.

Человек осветил фонариком уступы и начал спуск. Дойдя до дна, он сразу нашёл каменный угол, выступающий из стены спрессованной земли и песка, и посветил на него — камень заиграл множеством искорок. Казалось, это маленький кусок звёздного неба смотрит из унылых и мрачных песков — такой эффект давали прилипшие к его поверхности сухие песчинки.

Вдруг человек выключил фонарик. Сверху послышался слабый звук, словно чьи-то ноги неуверенно ступали на почву. Человек бросился за кучу песка и притаился, распластавшись. Его широко раскрытые глаза смотрели во тьму, он изо всех сил пытался сдержать дыхание.

Чуть слышно осыпался песок под ногами идущего. Едва ощутимо обозначилась тень среди густой черноты ямы, освещаемой лишь звёздами. Высокая фигура приблизилась к камню. Худая рука протянулась и погладила поверхность.

— Оооо! Мфасса, куартра-ксс! — тихо, но с чувством проговорил неведомый гость и повернулся на выход.

Притаившийся за спасительной горкой ночной лазутчик едва перевёл дух. Тощий вдруг насторожился, обернулся и одним прыжком перескочил через препятствие. Первый посетитель в ужасе поднял руки для защиты. Длинная рука неизвестного твёрдо взяла его за горло и легко оторвала от земли, приблизив к своему лицу. Человек в ужасе заклекотал. Яростные белые глаза без всяких признаков зрачков только на краткий миг полоснули взглядом по внезапно покрывшемуся потом лицу.

— Ишшхафассааа! — прошипел абориген, взметнул другую руку и резко опустил. Жёсткий кулак крепко ударил по лбу первого человека. Пришелец сразу обмяк. Он был брошен на песок и оставлен в одиночестве.

Глава 5. Ночные голоса

«…слушайте, слушайте меня, дети мои! — высоко запел голос. —

Великие додоны всё содержат Силой своей, и разумом своим удерживают первобытную тьму, чтобы не сорвалась она с привязи и не поранила невинного лика Бытия. Так велика эта светлая Сила, так могущественна, что наполняет она ликованием и дерзкой отвагой того, кто припадёт к Камню, породившему всё живое, что вы видите вокруг!

Долгие, долгие тысячелетия Камень принадлежал додонам и сияющей мощью своею питал всё живущее и всё существующее! Только тьме не уделял он от щедрости своей. И так всё продолжалось в блаженной неизменности, пока не нашёлся один безумец. У тьмы свои пути, свои лазейки. Тот, кто соблазнится посулом, станет уязвим для стрел Изнанки Бытия!

Что за песни пела ему тьма? Что за чудные видения посылала его внутренним очам? Что за узы нежно обвивали его плечи? Что за мечты кружили голову героя? Пропало имя его в ночи. Последний звук без всплеска утонул в глубинах алчных времени, чтобы не возродиться никогда. Так тьма карает своих героев, что в услужении у неё.

Додоны дали ему имя-призрак, только чтобы отделить его от имени живущих. Пространственник — так звали его мудрые додоны. Дан третий глаз ему, чтоб прозревать глубины мирозданья. Великими дарами был награждён от Камня он. Пресветлой мудростью пророка. Отвагою бессмертного героя. И дивной, дивною красою блистал его неомрачённый тьмою лик.

Прекрасен был герой, но странная печаль в его созрела сердце. Мудрые додоны не распознали червоточья тьмы. И в страстных речах его не видели угрозы. Был безмятежен мир.

Пришёл он к Камню и просил даров себе преизобильных, чтобы в его печали открылось новой сущности зерно. «Что ж дать тебе могу я, — удивился Камень, — чего б ты не имел? Скажи мне, может, и найдётся среди даров моих ещё один, забытый мною.»

Смолчал герой. Не знал он, что за боль его терзает. Он вышел из священной пещеры и, на утёсе стоя, осматривал весь мир, что перед ним простёрся. Проникновенен взгляд его. За вершины гор не спрячется мельчайшее зерно. В глубинах океанов не укроется пылинка. В небес безбрежье не скрыта крошка вещества.

«Всё взял я от тебя», — сказал он Камню. И отправился на поиск Тайны Тайн. Когда хотел, шёл он по земле цветущей. Когда хотел, летел в воздушном океане. Когда надоедало, шёл по дну морей. Из земного лика в лик земной скользила его дорога. За спиной его, вращаясь и взрываясь, гасли бездны. Срывал рукою облик мирозданья, чтоб бросить его, как плащ, себе под ноги.

Давил подошвой звёзды, швырял галактики ногами. Бил, как скорлупу ореха, черноту пространственных провалов. Извлекал ядро и бросал его за спину. Распарывал пространства швы, рождал миры. У последней бездны он сотворил себе лужайку и кусочек света. И лёг, и замолчал. Плёнка бытия нежно и беззащитно колебалась у самого лица Героя.

…и переливчатый, в последнем истощеньи, свет невидимый Вещественного Края дразняще колебался и звучал. И голос вкрадчивый прожурчал, как ручей весенний зовёт и манит всё живое…»

«Наполнены трухлявыми костями все земли сосуды. Нет больше места, чтоб вместить желающих распасться на бусины первичных элементов. Всё перемололи жернова, что мелют беспрерывно, мешая безучастно траву с героем, поэта с дохлой ящерицей, камень с первою любовью. Навоз и верность, долг и падаль, пространство с выгребною ямой, тьму со светом.

Исполнена земля всех нечистот, всех выбросов, всех мороков, всей шелухи, всех пакостей, всей блевоты того, что Бытиём зовут. Пространство душ забито осколками, остатками вонючими того, что звалось любовью. А, может — похотью?

Истлела страсть, рассохлись нежные слова, рассыпались безмолвно песни…. Лохмотья доблести, смердящие останки верности, больная гниль патриотизма… Липучая слизь чести смешалась с сухими экскрементами бесчестья. Мечтательность и приземлённость — две сестры-близняшки. Гуманность и бесчеловечность изначально не отделились друг от друга и умерли, истлели, и покоятся в одном сосуде. И огромное, безбрежное, без верха и без низа море мук рождения…

Мертвенный звёздный блеск и мечта высокого полёта — мусор. Несчастье, счастье, с жизнью долгой и ранней смертью — всё осыпалось и всё лежит в руинах. Что вижу я перед собой? Чья жизнь, взлёт и падение, мечта, агония, любовь и мука…

Всё это — мне. Тошно мне! О, тошно! Изнанка Бытия — помойка…»

* * *

В шесть часов, как было обещано, Кондор безжалостно разбудил весь лагерь. Было дано только пятнадцать минут, чтобы привести себя в порядок. Без воды было плохо. Мытьё в тазиках казалось навеки утраченной роскошью. После краткого завтрака все переоделись в рабочую одежду и собрались уже направиться к карьеру. Но, тут случилось нечто, что задержало весь выход.

От карьера, шатаясь и держась рукой за лоб, медленно двигался Боб Мелкович.

— Смотрите! — пронзительно крикнул Фарид. — Что это с ним?!

Боб оказался основательно грязен, а на лбу — большая багровая шишка. Он свалился на руки подоспевших товарищей и застонал.

— На меня напали! — пожаловался Боб. — Я пошёл погулять на рассвете, что-то не спалось. А тут ко мне подходит один такой тип, морда такая гадкая! Да ка-ак треснет мне по лбу! Чего я ему сдела-ал?! Я упал. Дальше ничего не помню.

Он окончил свою скорбную речь и оглядел присутствующих из-под ладони. Фарид Гесер с нескрываемым ужасом оглядывался. Калвин Рушер свински ухмылялся. Все остальные с большим сомнением отнеслись к причитаниям раненого.

— Ну, синяк, конечно, есть, — диагностировала Эдна. — Но жить, пожалуй, будешь.

— А, может, тебе всё это показалось? — усомнился в показаниях Аарон Коэн, которого Боб особенно не любил.

— А это ты видел?! — разозлился Боб, убрав ладонь и подставляя всеобщему обозрению грязную физиономию.

— Да ничего страшного, — попыталась успокоить несчастного страдальца Эдна.

— Да, ничего страшного! — обиделся не на шутку Боб. — Я там всю ночь провалялся без сознания!

— Когда же ты успел? — удивилась Нэнси. — Ты же на рассвете вышел погулять.

Короче, кончилось всё тем, что бедняжку Мелковича уложили на одеяло, напоили чаем и велели полдня не подниматься. Чего ему и хотелось.

Едва неполная группа достигла карьера и Кондор начал было объяснять задание, как из городка вышла процессия. Небольшая толпа, по обыкновению медленно передвигая ноги, подошла на расстояние десятка ярдов. Профессор очень удивился и прервал свою речь. Его взгляд, казалось, послужил сигналом. Всё такие же безучастные, жители городка достали из своих холщовых сумок камни и с заунывными воплями недружно кинули их в студентов и профессора.

— Это ещё что такое? — удивился последний.

Аборигены продолжали лениво доставать камни и бросать их всё с теми же заунывными воплями.

— Безобразие! — возмутился профессор. — Фанатики! Изуверы! Мракобесы!

Он бы и дальше продолжал ругаться, но оказалось, что камни едва доставали до группы. Только Заннату слегка попало по пышной макушке, но в целом никто не пострадал. Толпа побрела обратно в город — видимо, аборигены уже потеряли интерес к раскопкам. Тут подоспел Маркус.

— Вы где шатаетесь?! — накинулся на него профессор. — Нас чуть не поубивали!

— Док, я не ваша личная гвардия, — развязанно ответил переводчик.

Профессор ещё больше разозлился. Он принял суровый вид и принялся выговаривать проводнику:

— Я просто вне себя! Да что это они взбесились?! Так-то вы выполняете свою работу!

— Ну хорошо, хорошо, — пробормотал уличённый в небрежности переводчик, — я обязательно постараюсь выяснить… Да ничего ведь не случилось!

— Помилуйте, на Мелковича вон напали! — не унимался Кондор.

— Где? Когда? — насторожился Джок.

— Его всего избили, — с плохо скрытым удовольствием сообщил Фарид.

— Он вышел на рассвете погулять вокруг палатки, а на него напали. — вступил Заннат. Он почесал свою макушку, надеясь отыскать там свидетельство агрессии туземцев, но запутался пальцами в волосах.

— Погулять… на рассвете… — задумчиво повторил Маркус. — А это что там такое?

Он указал на некий недвусмысленный предмет на дне карьера. Это был фонарь.

— Ага! — Кондор пошевелил кустистыми бровями и оглядел студентов острым взглядом. — Сознавайтесь, кто из вас шатался ночью в карьер? Щупал артефакт?

— Да бросьте, док! — всё так же развязанно воскликнул Маркус. — Разве не ясно, что это Мелкович ночью лазал где не надо, да и ушибся.

— А я бы всё же попросил, — непримиримо ответил док Кондор, — нет, я требую! Идите в город и немедленно всё выясняйте! Я отвечаю за сохранность группы! Да что это такое?! Мы к ним не лезем, и они пусть к нам не лезут!

Он ещё долго разорялся. Такой скандальный был характер у Мариуша Кондора, а Джока он особенно не любил. Подобные перепалки происходили каждый день на виду у всего лагеря. Профессор требовал беспрекословного подчинения, а проводнику доставляло удовольствие подразнить вспыльчивого венгра. Выглядело это чрезвычайно потешно: невысокий горбоносый Кондор наскакивает на долговязого переводчика, а тот нет-нет, да что-нибудь обидное ввернёт.

Так думали все. Но, от Вилли не укрылось, что Маркус Джок встревожен и за беззлобным пререкательством скрывает беспокойство. Из этих двоих Вилли, без сомнения, более положился бы на опытного Маркуса, нежели на упрямого профессора.

— Да я не отказываюсь! — миролюбиво оправдывался Маркус. — Просто я хотел бы присутствовать при раскопках.

Кроткий Маркус! В такой ипостаси он был ещё более странен, и Кондор не нашёл достаточно убедительных причин, чтобы отказать ему. Спускаясь вниз, Мариуш спросил проводника:

— Вы в самом деле считаете, что Боб был здесь ночью? Вы полагаете, что он солгал?

— Нет, нет! что вы?! — немедленно отпёрся от подозрений Маркус. — Как можно!

— Мелкович бредит артефактом, — сообщила Нэнси. — Уверена, он надеялся найти сокровища. Другого такого идиота трудно отыскать.

Группа подошла к камню. Он выглядывал из почти отвесной стены, которая состояла из перемежающихся слоёв светло-жёлтого, светло-коричневого и бурого цветов. Приступать к раскопкам было крайне опасно.

— Нам остаётся лишь одно, — констатировал профессор, — создать искусственное обрушение и расширить карьер. Но, для этого нужны колья. Мы будем их вбивать в землю наверху и добьёмся нужного эффекта.

— Мне нравится эта идея, док, — похвалил переводчик.

— А вы отправляетесь в город и выясняете причину нападения, — отрезал док.

— Слушаюсь, сэр, — безрадостно ответил Джок.

* * *

Маркус шёл по мощёным дорожкам городка. Воздух был неподвижен. Несмотря на то, что ярко светило солнце, Стамуэн выглядел сумрачно. Не было слышно птиц, только назойливо зудели мелкие летучие кровососы. Проводник шёл неторопливо, тщательно следя за тем, где ступают его ноги. Впереди, метрах в двух, стукнул о мостовую небольшой камешек.

Джок замер и стал оглядываться, не поворачивая головы, одними глазами. На дорогу упал ещё один камень, уже побольше. Тогда проводник осторожно, не делая резких движений, снял с шеи амулет и поднял его над головой. Так он выжидал некоторое время. Ничего более не происходило. Маркус повесил шнурок обратно к себе на шею и спрятал маленький талисман за ворот видавшей виды футболки. Он вытер вспотевшие ладони о бриджи.

Шаария сидела на мощёном полукруге перед своей каменной хижиной и насмешливо смотрела на гостя.

— Отверженный — отверженной, — начал Маркус. Старуха промолчала.

— Отверженный, сын отверженной — отверженной, — снова пропел Джок. Он потянулся рукой к знаку изгнания. Старуха сделал рукой знак, означающий «не надо». И указала перед собой.

— Сестра — брату, — неохотно пропела она. Маркус сел. Он молчал до тех пор, пока шаария не разрешила:

— Говори.

— Отпусти их, — попросил проводник.

— Ты знаешь, это не в моей власти. Избранный нашёлся.

— Тогда отпусти остальных.

— Нет. Я должна спасти моих детей.

— Твои дети отвратительны. В них нет искры.

— Не тебе судить додонов, шаари.

Маркус помолчал, опустив голову. Потом взглянул на старуху, которая равнодушно продолжала курить трубку и насмешливо спросил:

— Сколько ты живёшь, шаария? Лет семьсот, не меньше? Тебе не надоело?

— Глупый. Жить никогда не надоедает. Если бы я думала иначе, то давно была бы Лгуннат — мёртвой прорицательницей.

— Я видел здесь мальчика, — не к месту проронил Маркус. — У него живые глаза.

— Да, — небрежно отозвалась старуха, — ты был таким же. Он — будущий Искатель, как и ты. Вас губит беспокойство.

Маркус снова умолк. Они сидели друг напротив друга довольно долго.

Старуха нарушила молчание:

— Ты знаешь, Сади, ничего сделать нельзя. Император должен получить свою долю. Так было всегда. Не нам нарушать обычаи. Бесчисленное множество додонов сошло во тьму, пока не появились люди. Нам ли их жалеть? Ты видел хранилище Символов?

— Видел. Скоро они его отроют. Уже собрались колья добывать.

— Так что же ты сидишь? Иди и помоги им. Здесь больше не о чем говорить. Ты выполнил свою задачу и больше не мешай нам. Никто не остановит Судьбы, даже Мать додонов. И берегись, Искатель, ты раскрываешь наши тайны чужакам.

Маркус вернулся в лагерь, сел за столик под навесом и неторопливо закурил.

— Нападений больше не будет, — пообещал он. — Только не ходите по ночам.

— Мы так и не выяснили, — напомнила Эдна, — кто и зачем разбил передатчик, зачем выведены из строя машины.

— Я же вам сказал — мууру. А уж зачем, он больше никогда нам этого не скажет.

— Что вы нам советуете, Маркус? — продолжала Эдна.

— Всё то же, пока не стало хуже: немедленно снимайтесь с места и уходите.

Он выглядел не просто усталым, а даже подавленным.

— Но Кондор говорит, у нас воды не хватит.

— Её и так не хватит, — тяжело ответил проводник и отправился к своей маленькой палатке. Там он упал на старый спальный мешок и долго лежал, глядя в пыльный брезент потолка. Постепенно его глаза стали закрываться, и он спокойно задышал во сне.

«Приходит время, — проскрипел ржавый тусклый голос, — и камни начинают говорить. Что ты просишь, Спящий?

— Знать судьбу, — тихо ответил Маркус.

— Кровь великой расы, даже разбавленная океаном воды, всё ещё имеет силу. Твоя просьба принята, о Спящий. Слушай.

Когда река Времени течёт по спокойному своему руслу, то придонные камни не стонут и не плачут. Они не чувствую потоков, что медленно катят над ними.

Но, встретив на пути пороги, река бушует и кидается на скалы, так сердит её препятствие любое. Кто устоит, о Спящий?

— Тот, кто крепко врос корнями в материнскую породу.

Проскочив пороги, река стремится к водопаду, где с высоты полёта птицы текущие спокойно воды срывают пальцами верхушки скал и тащут всё, что им попалось в цепкие объятия. И вниз бросают, в котёл кипящий.

Что будет с тем, кого сорвали воды и бросили, как щепку, в гущу водной пыли? Что ему поможет? Доблесть, слава, честность, любовь? А, может, трусость, жадность, предательство, обман? Что скажешь, Спящий?

— Только случай!

— Желаешь с Судьбою бросить кости?

— …желаю…

— Тогда иди к источнику Варсуйя. И вкус воды тебе подскажет, что за жребий вынула тебе судьба.»

* * *

— Маркус, у нас несчастье!

— Что такое?! — Маркус вскочил.

Его звал Кондор. Проводник поспешно выскочил. Зажмурился от яркого света и поспешил надеть шляпу.

Под навесом находилась только Эдна, а студенты все разбрелись по палаткам.

— Это просто наваждение какое-то! Не уследили за канистрами с водой! Представьте себе, студенты отвлеклись и нашли столик перевёрнутым, а канистры на песке! И вот — пожалуйста! — из одной канистры вытекла половина воды!

Раскладной столик, на котором стояла драгоценная вода, теперь валялся на песке. Гнутый алюминиевый профиль, из которого были сделаны его опоры, был нещадно погнут и поцарапан. Белый пластик одной канистры был с угла словно пожёван. Долговязый Маркус медленно покружил вокруг навеса.

— Всё ясно, — разогнулся он. — Здесь был гость. Варан. Он почуял воду и пытался прокусить канистру. Видимо, ему это удалось, вот вода и вытекла.

Все сокрушённо молчали.

— Теперь у нас ещё меньше шансов добраться до людей, — проговорила Эдна.

— Вы опять про то же? — насупился профессор. — Говорю вам, мы не двинемся отсюда! Это верная смерть. В пустыне, без транспорта, без связи, без воды! Я уверен, что мы добудем воду!

— Тогда нам нужно экономить силы. — обратилась к нему врач. — Надеюсь, что через пару дней в консульстве хватятся и пришлют подмогу.

— Насчёт второго я согласен. Но, бесцельное шатание будет лишь способствовать панике. Студенты начнут сходить с ума. Им требуется хотя бы видимость работы. Поэтому сегодня же мы отправимся на поиски кольев. Небольшая прогулка никому не повредит. Как думаете, Маркус?

— Здравая идея. Я помогу вам.

— Вот-вот, — смягчился профессор. — Одно меня лишь беспокоит. Как бы на ребят не напали аборигены. Представить себе не могу, что будет, если снова кого-то покалечат. Вы говорили с ними? Что они сказали?

— На вас больше не нападут. Это было ритуальное побиение. Вы нарушили спокойствие древних камней, туземцы продемонстрировали богам своё усердие. Теперь все квиты.

* * *

Профессор объяснял собравшимся задачу: найти подходящие деревья, обрубить сучья и принести сюда. На группы из трёх человек выдавалось по топорику. А у Маркуса был его собственный большой нож, похожий на мачете.

Профессор наметил каждой группе направление для поиска, назначил время. Всё было продумано. И вот студенты разошлись, в лагере осталась Эдна — сторожить воду. Да Боб Мелкович слегка залихорадил. Уж как он ни рвался в поход, его-таки не пустили. Герой смирился и залёг в палатке.

Эдна предусмотрительно вооружилась монтировкой на тот случай, если в лагерь опять заглянет водолюбивый варан.

Глава 6. Неудачная инициатива

Расклад был просто великолепный! Лучше некуда! Профессор мог быть более остроумным и предложить ей в спутники варана и аллигатора! Это было бы куда гуманнее!

Маргарет быстро двигалась на север от городка. Следом за ней едва успевали Фарид и Калвин. Ногами они работали плохо, зато их длинные языки полоскались неутомимо.

— Парнокопытное! — соперник наградил ругательством Калвина, когда песок из-под его ноги попал Гесеру прямо за язычок кроссовки. — Смотри, куда прёшься!

— Турок недоделанный! — фыркнул тот. — Тебе-то что за нужда тащиться у меня за спиной?!

Оба ещё громче запыхтели и попытались прибавить ходу, но Маргарет удалялась от них, даже не оглядываясь. Её длинные ноги легко преодолевали сыпучие барханы.

— Могла бы и помедленнее! — крикнул Фарид.

— Точно, а то мальчик сейчас потеряется! — тут же подколол его Рушер.

Ему тоже было тяжело, но как не порадоваться, когда сопернику совсем фигово! Маргарет не обернулась и продолжала уходить вперёд. Она явно стремилась оторваться от своих спутников. А они-то радовались, что профессор назначил их в одну группу!

Всё дело в том, что Маргарет была баскетболисткой. У неё был тридцать девятый размер обуви. И рост хороший. А у Фарида ножка была скромной, прямо детский размер. Немного лучше дела обстояли и у невысокого Калвина. И ростом оба были Маргарет до плеча. Она спортсменка — лучшая на факультете. Надменная, как Клеопатра. И красивая, как царица Савская.

Девушка стремительно удалялась от своих постылых ухажёров. Глаза бы не видели этих скорпионов!!!

Скорпионы прилежно грызлись. Уже два года это серьёзное занятие составляло смысл их факультетских развлечений, потому что ни в одной весёлой компании они не были желанными гостями. Если им случалось разбежаться, все остальные начинали испытывать явное неудобство. Поэтому мудрый профессор предусмотрительно поместил их в одну палатку. И вот теперь оба эти придурка увязались за ней следом.

Маргарет взобралась на вершину бархана и мельком глянула назад. Увиденное ей понравилось: мальчики остановились и занялись перебранкой. Вот и прекрасно, пусть собачатся. Побегают и вернутся в лагерь. Ей и одной хорошо. Да и какой прок от этой пары, случись их маленькой группе найти искомое — подходящее дерево? Топорик-то всего один, причём, у Маргарет.

Она поспешно сбежала со склона, пока галантные кавалеры не задали ходу — с вершины песчаной горки завиднелась серая, морщинистая проплешиа, поросшая голым кустарником. Под ногами Маргарет изредка пробегали песчаные мыши, которые обычно вызывали у Фарида приступ паники.

Зона кустарников принесла одно разочарование: ничего подходящего — ветки все тонкие и ломкие, стволы гнутые и хрупкие. Сколько ещё можно так безуспешно бродить? Надо бы осмотреть окрестности, вот и подходящее возвышение: в полутора километрах западнее виднеются серые скалы.

* * *

— Куда она девалась? — Фарид недовольно осмотрелся.

Подоспел Калвин и тоже нахохлился, поскольку понял, что упустил момент. И всё из-за этого… Он посмотрел на соперника. А был такой прекрасный случай сказать ей о своих чувствах! Ну и что, что он меньше ростом! Калвин подумал о своих скрытых душевных качествах. Ему всегда казалось, что девушки должны замечать неземную печаль в его глазах.

Он поворачивал свой лик перед маленьким бритвенным зеркальцем и отмечал благородство линии подбородка. Скашивал глаза в стёклышко и невольно любовался слегка миндалевидным разрезом глаз. Всё-таки он немного похож на Марка Дакаскоса.

Чёрные, как смоль, ресницы бросали таинственную тень на смуглую и ровную кожу (а у Фарида — прыщи на подбородке!). Слегка выступающие скулы вызывали у него такое умиление, что на глазах появлялась влага. Густые, чёрные волосы стояли шапкой над ровным лбом. Хотелось бы сказать «челом», но это уже было бы явно нескромно.

В маленьком зеркале он был прекрасен. Но, в большом — всё не то. В большом зеркале как-то сразу пропадали и таинственные черты, и подвижная мимика, и изящный изгиб шеи. В большом зеркале он выглядел маленьким, сутулым и беззащитным.

Калвину всегда казалось, что все воспринимают его теми же глазами, что и он сам. Смотрит в любимое маленькое зеркальце, видит в себе все свои мелкие черточки, как чудо. И представляет, что должна почувствовать Маргарет при виде такой безупречности. Большого зеркала давно рядом не было и он забыл, какие у него тонкие руки. Зато можно заметить, какая у него благородная форма запястий! Калвин вытягивал перед собой руку и любовался своими длинными, тонкими, смуглыми пальцами с миндалевидными ногтями.

— Опять пальцами любуешься, павлин? — хихикнул Фарид.

Самому Гесеру любоваться было нечем. У него лапа хоть и небольшая, но такой плебейской формы! Пальцы короткие, а ногти широкие и какие-то плоские. Зато по части обзываться Фарид был мастер. Но, стоило Калвину обозвать его Золушкой, как Гесер тут же терял самообладание.

Он никогда не объяснял, как именно получилось, что при арабском имени у него немецкая фамилия. Даже слабые намёки на некоторый международный альянс приводили его в бешенство. Кто-то к кому-то некогда свалился в койку и в результате возник маленький Фарид с большим носом и ещё большими амбициями. Кто регулярно вносил за него плату в колледже — неизвестно. Похоже, какая-то Золушка так и не стала королевной.

Фарид был убеждён, что у него тоже есть масса скрытых достоинств. Во-первых, он гениален. Неважно, что это не всем понятно. Он вслушивался в свои ощущения и явно чувствовал, что есть в нём какая-то духовная мощь! Однажды он всех удивит, и они все узнают, как ошибались на его счёт. Им станет стыдно, что они его не оценили. Они придут извиняться. И Маргарет тоже непременно раскается. И тут ему обычно вспоминались все обиды. Он начинал себя так неистово жалеть, такие рисовал себе скорбные картины! Никто не подозревал, какие бури бушуют в душе Фарида!

— Я её не вижу, — возвестил Калвин. Маргарет действительно от них сбежала, и теперь уж поздно суетиться.

Фарид без предупреждения сел в песок и начал расшнуровывать кроссовки. Тогда Рушер намеренно двинулся дальше. Ему тоже не мешало вытряхнуть балласт, но как упустить такой случай! Фарид бросал на него гневные взгляды, но пощады не просил. К тому же, он страх как боялся заблудиться один.

У Калвина тоже был песок в обуви, но он терпел из злорадства. Так они и пакостили друг другу, пока не натёрли ноги. И вскоре начали хромать. Оба из гордости носили обувь на два размера больше, и оттого вес песка, набившегося в неё, стал невыносим.

— Ну ладно, всё равно уже торопиться некуда, — проворчал Калвин, бухнулся в горячий песок и тоже принялся расшнуровывать кроссовки. Это было нечто вроде перемирия. Он снял носки, вытянул натруженные ноги и растопырил пальцы.

— Я иду обратно. — сказал он далее и полюбовался узкими, изящными ступнями. Фарид не мог этим похвастаться, да и не догадался бы — его ценности были духовными.

— Давай ещё поищем. — без всякого энтузиазма предложил Гесер. Просто, чтобы услышать отказ. Потом можно указать на Калвина, как на зачинщика мятежа.

— А какой смысл? — ни о чём не догадался духовно неразвитый Рушер. — У нас даже топорика нет.

— Ладно, было бы предложено, — согласился Фарид с истинно восточным коварством.

— Как скажешь, — добавил он для верности.

Лениво переругиваясь, они поковыляли обратно в лагерь.

* * *

— Маркус, вы всё спорите с доком о воде, — слегка задыхаясь от быстрого хода, заговорил Вилли, — а как местные жители её добывают?

Так получилось, что Валентай опять оказался в паре с проводником и отправился на юго-восток на поиски подходящих кольев. Хитрый профессор подметил, что Маркусу интереснее разговаривать с Валентаем, нежели с кем-либо другим. И вот Кондор так составил поисковые отряды, что для Вилли не нашлось пары. Пускай этот симпатичный и общительный студент послушает, что выдаст переводчик в минуту откровенности. Да и сам юноша так и тянется к угрюмому проводнику.

Сначала Маркус Джок заколебался, не желая брать с собой попутчиков, но потом неожиданно согласился. Он действительно из всех студентов контактировал только с Валентаем. Всем остальным трудно было добиться от упрямого метиса хоть одного приветливого слова. Вот и теперь он легко шагал по россыпи мелких острых камушков и не обмолвился ни звуком, пока Вилли с ним не заговорил.

— Может, как-нибудь увидишь, — пообещал Маркус в ответ. — Но я бы этого не хотел. Док не верит — думает, я его обманываю. Да и увидит — не поверит. Он забывает, что здесь не цивилизованный мир, здесь свои законы.

Едва уловимая горечь в голосе проводника, неприятно поразила Вилли. Только жаловаться недоставало! Он всегда считал, что безвыходных положений в принципе не существует. Просто надо найти выход.

— Слушай, у меня идея! — словно в ответ на мысли спутника заговорил Джок. — Давай поищем воду вон в тех скалах! Где-то тут, я слышал, существуют сталактитовые пещеры.

Это было уже гораздо лучше. Вот будет хорошо, когда вместо каких-то бесполезных в их положении кольев они найдут для экспедиции воду. Даже Боб Мелкович заткнётся. Правда, указанные горы находились порядком в стороне от нужного пути, но время в последние дни словно потеряло для них значение.

Вилли огляделся, прикидывая обратный путь. Далеко позади остались ветхие стены этого странного города, Стамуэна.

— А почему в городе земля принадлежит мёртвым? — снова заговорил Вилли. — Где же тогда кладбище?

Маркус прыгнул на очередной камень и забалансировал, рискуя свалиться в колючие заросли.

— Ты не поверишь! — расщедрился он на эмоции. — Город — это и есть кладбище!

Это было так неожиданно, что Вилли остановился.

— Ходить в Стамуэне можно только по мощёным дорожкам, — продолжал лекцию гид. — а земля между домами и мостовой принадлежит мёртвым. Вот почему не стоит заступать на песок. Когда кто-то из додонов умирает, в смысле его тело, то его туго спелёнутым в позе эмбриона выставляют на солнце. За сорок дней тело мумифицируется и становится совсем маленьким. Тогда его ещё раз плотно пеленают и опускают в заранее вырытую ямку. Ямка цилиндрическая, размером получается не более канистры для воды. Сорок дней подсыпают по горсти песок и утрамбовывают лопатками. И так продолжается уже многие, многие сотни лет. Может, даже тысячелетия.

— Что же получается, — поразился Вилли, — весь город стоит на костях? И не воняет?

— Скажешь тоже. — высокомерно ответил Маркус. — Большая честь быть похороненным в песках города. Это только для верных.

— А есть и неверные?

— Я, например, — любезно сообщил Джок. Похоже, он нисколько от этого не был огорчён. — Осёдлая жизнь в Стамуэне не для меня. Я всегда был искателем приключений.

Некоторое время они двигались молча. Вилли обходил сидящих на камнях ящериц — те словно впали в кому от зноя, даже глазки у них остекленели. Изредка попадались крохотные мыши, суетливо бегающие среди колючего кустарника. Птиц вообще нигде не наблюдалось. В воздухе ощущалась сухая жара, дул слабый ветер, не приносящий облегчения. Все в лагере страдали от сухости воздуха, а вот Маркусу всё нипочём. Для него это — родина.

Появилась какая-то пожухлая трава, забегали жуки. Нигде не видно крупного помёта, который указывал бы на присутствие травоядных.

— А львы здесь водятся? — снова заговорил Вилли, вспомнив недавно услышанный далёкий рык.

— Да ничего здесь не водится! — с неожиданной тоской бросил проводник.

Впереди постепенно вырисовывались тёмно-серые камни. Скалы шли уступами. Их грани изрезаны глубокими морщинами. Вся горная группа выглядела хаотично нагромождёнными осколками. Она вырастала из безбрежной пустыни, словно огромная игрушка, брошенная великаном.

— Смотри: человек! — сообщил Валентай.

Вдали, откуда-то сбоку от горной россыпи, двигалась маленькая фигурка.

— А, очень кстати, — заметил проводник. — Вот сейчас ты и посмотришь, как носят воду жители Стамуэна.

В голосе Маркуса снова проскользнула горечь. Он сошёл с каменистой тропки в сторону и присел на камень за колючими кустарниками, приглашая Вилли к отдыху.

— А, может, нам стоило взять канистры? — было озаботился тот.

— Тоже не веришь? — усмехнулся Маркус. — Ну, имей немного терпения. Всё сам сейчас увидишь.

Вилли решил больше не быть наивным, как ребёнок, не задавать поспешных вопросов, и подождать. В конце концов, проводник просто патологически желчный человек. Его послушать, так надо ложиться и немедленно помирать, а то через пять минут жизнь станет настоящей отравой! Ничего удивительного, что деятельный, энергичный Кондор всё время пересекается с ним! Постоянные нотки удручённости только и сквозят в речи Маркуса. Это в самом деле становится невыносимо! Простые вещи в его изложении выглядят сущей безысходностью! Можно подумать, что Вилли никогда не видел, как в Африке носят воду!

Валентай уже хотел раздражённо высказать своё сожаление, что вообще пошёл с Маркусом, но тот вдруг предостерегающе поднёс к губам палец и указал взглядом на тропу. Послышалось слабое постукивание камешков — кто-то неторопливо одолевал дорогу. И делалось это так медленно, что Вилли в очередной раз невольно подумал, что в Стамуэне понятие времени осталось просто неизвестным.

Над густыми безлиственными зарослями поплыла то ли чалма, то ли пыльный мешок, какие жители городка носят на головах. Потом показалось худое лицо, костлявые плечи. Обтрёпанное серое одеяние висело на них, как на вешалке. Человек не поднимал головы и двигался, как автомат. Вот он весь показался на тропе. Теперь стало понятно, отчего он двигается так осторожно. В обеих ладонях человек держал широкую глиняную чашку где-то около литра вместимостью. Не посмотрев на сидящих, он торжественно прошествовал дальше.

— И это всё?! Это вся вода?! — в ужасе спросил Вилли. — Они каждый день ходят в такую даль за чашкой?

Идея профессора обратиться к жителям городка за водой теперь предстала перед ним совсем с другой стороны.

— Ещё реже, — успокоил его Маркус. — Раз в два, а то и в три дня. Они научились обходиться очень малым количеством воды. Вот по этой тропе они и ходят уже не одно тысячелетие. Правда, говорят, что раньше воды было побольше. Даже колодцы были. Но, всё ветшает и приходит в негодность. Скоро Стамуэн совсем рассыпется.

— Но почему же они не уйдут в другие места? — изумился Вилли. — Ведь существуют правительственные программы по спасению населения таких вот гиблых мест!

— Им это не втолкуешь. Они цепляются за свои обычаи. И скорее все умрут, чем нарушат хоть малейший пункт. Некоторые, правда, сбегают отсюда. Ты помнишь того мальчишку, которого откопали при обвале?

— Да. У него довольно смышлёная мордашка.

— Вот как раз такие и сбегают. Только их очень, очень мало.

Вилли захотел пить и достал пластиковую бутылочку в четверть литра ёмкостью. Профессор сегодня каждому налил его дозу. Маркусу тоже досталась вода, как члену экспедиции. Хотя он и родственник аборигенам, но никто в городке не подаст ему и капли. Он — отверженный.

— Плохо, — поморщился Маркус. — Вода скоро начнёт портиться.

До того, как произошли все недавние события, Берелли часто ездил за водой и провизией к далёким горам Ахаггара. Там множество селений и холодные горные озёра. Экспедитор привозил десятки канистр, пластиковых баков и десятки упаковок с питьевой водой — этого хватало на всё. Никому и в голову не приходило, что вода может испортиться.

— А мы пойдём, посмотрим, как они добывают воду? — Вилли очень хотелось взглянуть на это место.

— Ты всё думаешь, что я вас дурачу? Думаешь, у жителей Стамуэна нет чашек побольше той, что ты видел? Я тебе расскажу, как выглядит источник воды. Это большая сталактитовая пещера в глубине горы. С вершин капает вода — примерно одна капля минут в десять. Каждый сталактит — собственность семьи. Это наследственное имущество. Именно имущество! Здесь есть понятие о частной собственности. Раз в два, а то и в три дня приходит владелец, забирает наполненную чашку и подставляет пустую. Всё. Никто не ворует чужое. Ни капли. Иначе придёт шаария, скажет «таха», и вор умрёт. А иногда и со всем семейством. Его труп выкинут падальщикам. Но, вода его никому не достанется — на следующий же день сталактит по непонятной причине высыхает и более не даёт ни капли. Ты бы взял без спросу такую воду? Вот почему я так стараюсь удержать Кондора от посещения пещеры воды.

— Может, нам лучше попытаться дойти до селений? — спросил потрясённый Вилли.

— А я что говорю?! — горячо воскликнул Маркус. — Я объяснял Кондору! Но он мне не поверил. Он считает меня проходимцем! Да пусть считает, но чем дольше мы тут просидим, тем ближе будем к гибели. В конце концов додоны погребут в пустыне наши трупы и забудут про всё. Такое на их глазах происходило много-много раз!

— Но ведь ты сам предложил пойти и поискать воду! — поразился Вилли.

Маркус вздохнул и потупился.

— Прости, Вилли. Я всё-таки обманщик. Я с самого начала не за кольями пошёл. И воду предложил искать совсем по другой причине. Просто не хотел говорить, что отправился узнать судьбу. Поэтому и хотел пойти один. Ну, раз уж ты со мной, наверно, это не без смысла. Я тоже всё-таки додон. И тоже подвержен суевериям. Прости.

— Ну, что ж, пойдём искать судьбу. — легко согласился Вилли.

Глава 7. Источник судьбы

Предельно раздражённые друг на друга, на Маргарет, на профессора, на группу, на Маркуса и на всё прочее, Фарид и Калвин явились в лагерь.

— Ой, не могу! — с воплем отчаяния свалился на стульчик под навесом Калвин.

Всю воду он давно выпил, и теперь жажда донимала его. Фарид чувствовал себя не лучше. Эдна, сидящая, как верный страж, возле драгоценных канистр, с беспокойством посмотрела на них.

— Я пить хочу! — с обидой заявил Фарид.

— Я тоже! — поспешил не отстать Калвин. А то вдруг Эдна даст Гесеру воды, а Рушера забудет!

— Я не распоряжаюсь водой, — сухо заявила врачиха. — Скоро все вернутся и профессор выдаст каждому его норму.

— Интересно, — пробурчал Гесер, ни к кому конкретно не обращаясь, — некоторые сидят тут в тени, никакой тяжёлой работой не заняты. Вода у них под рукой, никто им не мешает пить вволю. А мы страдать должны!

— Не пытайся меня оскорбить, — бросила ему Эдна. — Я твои фокусы давно все знаю.

Калвин демонстративно достал пустую бутылку и попытался вытрясти из неё хоть каплю.

— Я хочу пить! — со злостью заявил он.

Фарид воспрял и с надеждой переводил взгляд с приятеля на врачиху. Калвин искоса посмотрел на него и притих. Оба тайком бросали взгляды на ближайшую канистру. Эдна заметила это и стала их допрашивать:

— Скажите-ка, пожалуйста, а что это вы так рано возвратились? Нашли, что искали? И почему не в полном составе?

Ответить им особенно было нечего, и это подхлестнуло обоих к наглой выходке.

— А тебе не кажется, Фарид, не пробегал ли тут варан? — загадочно осведомился Рушер.

— Нет, не кажется! — склочно отозвался тот. И тут же до него дошло: — А ведь кажется! Точно пробегал! Воды-то явно убыло!

— Где?! — всполошилась Эдна и принялась оглядываться.

Дружки переглянулись, посмеиваясь.

— Ох, зря я воду на на столе оставила. — озабоченно забормотала Эдна. — Надо бы лучше в машину отнести.

— Дай-ка сюда, — заступил ей дорогу Рушер.

Тогда врачиха молча подняла и сунула ему под нос тяжёлую монтировку. Подоспевший Фарид ловко схватился за палку и попытался выкрутить врачихе руку.

— Одну канистру мы берём себе, — сузив небольшие чёрные глаза, нагло сообщил Рушер.

— А в клюв не хочешь? — лениво осведомился кто-то за его спиной, и Эдна, засмеявшись, отпустила монтировку. Фарид брякнулся в песок.

Могучий Боб Мелкович в повязке явился, как рыцарь-спаситель. Он и сам намеревался поклянчить у Эдны немного воды сверх нормы. Но, теперь это было просто неудобно.

Фарид с Калвином, как испуганные кролики, тихо убрались к себе в палатку.

«А ведь дело плохо, — думала про себя врачиха, — воды осталось в лучшем случае на пару дней. А дальше что?»

Постепенно под навесом стали собираться студенты. Они приносили свои находки — тонкие, неумело обтёсанные стволы. Все хотели пить, но терпеливо ждали, когда явится профессор. Никто не спешил пойти в палатку отдохнуть, и это очень огорчало Эдну. Она понимала, что вскоре сцены, подобные недавней, будут возникать раз за разом. И едва ли ей удастся так легко удерживать ребят. Пока они просто ещё не понимают, что ждёт их в скором времени. Но, она верила в Мариуша, в его энтузиазм, находчивость, удачу. Они и раньше попадали в переделки, однако всегда умели выбраться из них.

* * *

Два человека уже больше часа плутали в скалах. Они искали какую-то пещеру, в которой Маркус вообще ни разу не был. Вилли понял, что проводник с самого начала не шутил. Его предупреждения имели под собой основания. Вот только какую часть правды он говорил?

— Думаешь, разумно тратить силы и время на раскопки? — спросил Вилли спутника.

— Думаю, совсем не разумно. Но, во-первых, Кондора не переубедить. А, во-вторых, альтернатива не лучше. Работа всё-таки отвлекает от тяжёлых мыслей. Эй, смотри вон туда!

Вилли всмотрелся. Солнце слепило, и пот щипал глаза.

«Эдак мы за два дня высохнем», — подумал он. Наверху, на скалах, наблюдалось что-то тёмное. Но, получше разглядеть это мешала какая-то сияющая точка.

Неугомонный и неустающий Маркус тут же принялся искать, где взобраться на горку. Обдирая пальцы и колени, Вилли тоже упорно лез наверх. Проводник вообще с лёгкостью подтягивался на руках и помогал своему спутнику взбираться следом. Худой, как все додоны, внешне нескладный, Маркус Джок, тем не менее, ловко перебирался по камням. Он явно был сильнее, чем могло показаться на первый взгляд.

— Дыра, вроде… — неуверенно предположил Вилли, едва взобравшись на широкую площадку.

— Да не «вроде», а точно дыра, — подтвердил Маркус.

В боку горы зияло высокое, овальное отверстие, куда вполне можно было войти не сгибаясь. Прямо над этим входом поблёскивал вкрапленный в породу камень. Под ногами скрипела антрацитовая пыль. Узкий коридор углублялся внутрь горы, и Маркус уверенно пошёл по нему. Странное дело, но в горе не было совершенно темно. Слабый свет отражался от кристалликов, вплавленных в камень. Казалось, что в пещере мигают миллионы слабых светлячков. Коридор не был прямым. И потолок временами уходил вверх, а временами нависал над головой.

Маркус шёл впереди, и вот дорога вывела путников в глухую пещеру. Судя по всему, она находилась ниже уровня входа, потому что извилистый путь вёл вниз. Вилли всё время пытался пощупать стены, нет ли на них влаги — он ещё надеялся, что можно наткнуться на сталактитовую пещеру. Но, это зря. Такие пещеры находятся глубоко под землёй, в них сыро и холодно. А тут камень тёпл.

— Что ты ищешь, Маркус? — нарушил он молчание.

— Я ищу источник Варсуйя, — ответил тот, оглядываясь по сторонам. — Только я не знаю, как он выглядит.

«Источник! значит, это вода!» — обрадовался Вилли.

— Источник Варсуйя иначе называется Источником Судьбы, — продолжал рассказывать проводник, обходя между разговором стены по периметру, — Варсуйя, по преданию, одна из трёх старух, сидящих перед Камнем, откуда вышло всё живое. Кроме додонов, конечно, и богов. — закончил он, усмехаясь.

— Значит, эта пещера и есть место зарождения жизни? — с лёгкой иронией осведомился Вилли.

— Ну что ты! Сначала додоны летали среди звёзд, — шутливо отозвался Маркус.

— А что за старухи? — совсем уже развеселясь, продолжал спрашивать Вилли.

— Одну из них ты видел. Она могла бы там сидеть, если бы не расхотела. Первую из старух зовут Лгуннат. Но, кандидатка на должность отказалась от почётной миссии и стала просто шаарией. Ещё одна куда-то подевалась, только источник Судьбы остался от неё. Кстати. Её зовут Варсуйя, как источник. А ещё её считают Матерью додонов. Про третью я вообще молчу: подумать только — даже не удосужилась родиться, а всё-таки сидит в этой странной компании! Зовут эту старую леди очень просто: Джамуэнтх, что по-додонски как раз и означает: Неродившаяся. И вообще, у моих предков такая впечатляющая космогония! Я сам-то запутался во всех этих старухах, а ты тут спрашиваешь!

Вилли посмеялся про себя. Он брёл вдоль стен, ощупывая их в почти кромешной тьме и спотыкаясь о каждый камешек, а Джок передвигался легко, словно видел в темноте.

— Как ты не натыкаешься ни на что? — удивился Вилли.

— А у меня есть третий глаз во лбу, — гулкий смех Маркуса прокатился эхом по пещере. — У всех додонов есть третий глаз. Вот и источник!

Вилли ощупью обошёл спутника и наткнулся на нечто, вроде невысокой каменной чаши на ножке. Её бока были шершавы, словно время источило этот странный сосуд.

— Ну-ка, не лапай тут ничего! — сердито отстранил его от чаши Маркус. — Это всё-таки источник Судьбы, нечего тыкать в него пальцами.

— А как ты увидишь, что там, в этом источнике? Здесь же темнота!

— Стой, где стоишь, — сосредоточенно ответил Джок. — Я не на прогулку сюда шёл.

До Валентая вдруг дошло, что всё это время Маркус не шутил. Он в самом деле верит в Судьбу. Все разговоры о додонских сказках показались Вилли пустяками, но что, если в чаше в самом деле вода?! Судьба это или не судьба, а пить хотелось.

Проводник стоял перед чашей на коленях, прислонясь лбом к её краю, поэтому Вилли не стал делать никаких ехидных замечаний. Шут с ним, с Маркусом, пусть немного развлечётся ритуалом — додон всё-таки!

Тот поднялся с колен и благоговейно зачерпнул ладонями что-то со дна чаши. Поднёс к лицу, и невольно затаивший дыхание Вилли уже думал услышать звук падающих капель. Но, ничего не услышал, кроме звука глотания — словно Маркус выпил воздух.

— Горечь, — прошептал Джок.

— Вода горькая? — не утерпел Вилли и полез посмотреть. Он уже освоился с темнотой и начал кое-что различать.

Джок скользнул в сторону, как тень. Валентай поспешно кинулся к чаше. Она была пуста. Ни следа влаги. Джок обманул его.

— Я знаю, что ты думаешь, — раздался сзади голос. — Ты думаешь, что я тебя дурачу. Ты угадал. Я притащился в такую даль, чтобы над тобой поиздеваться.

Но тон его и изменившийся голос говорили обратное. Странное это место словно добавило Маркусу печали.

Делать тут больше было нечего, и они молча отправились обратно на выход.

— Третий час, — сказал проводник, взглянув на солнце. — Пора идти обратно.

Оба допили тёплую и невкусную воду из своих бутылок.

— Что же ты узнал из источника Судьбы? — поинтересовался Вилли.

— Знаешь, мне кажется, всё это предрассудки, — признался Маркус.

Они быстро спустились вниз и торопливо зашагали по направлению к лагерю. По дороге легко обогнали ещё одного туземца с чашей воды. Это была вполне реальная, прозрачная вода в щербатой каменной плошке. Додоны жили среди старых камней и сухого песка, и вся их жизнь похожа на бархан, медленно переносимый ветром.

В лагере их встретила паника, которой так боялся Мариуш Кондор. Студенты жались вокруг столика и испуганно смотрели на проводника.

— Наконец-то! Где вы так долго шатались?! — воскликнул профессор при виде Джока. И расстроенно добавил:

— Маргарет пропала!

* * *

Маргарет Мэллори быстрым шагом всё дальше уходила от свои спутников. Она была рада остаться одна. Начала движение на север, как было велено, но потом свернула на запад. Её привлекал невысокий, сильно порушенный временем горный массив. Оттуда можно далеко осмотреть окрестности. К тому же ей надоел постоянный мелочный контроль со стороны профессора. И занудное общество сокурсников. Ещё она мечтала найти воду, чтобы все перестали вздыхать и жаловаться. Так надоело видеть вокруг все эти испуганные, как у кроликов, взгляды!

Гора по форме немного походила на Синай, отчего воображение девушки расшалилось и рисовало ей обольстительные картины. Представлялся небольшой, но сильный поток воды, вырывающейся прямо из скалы. Посох, то есть топорик, она при себе имеет. Найдёт стену и ударит. Моисей, можно сказать!

Маргарет развеселилась. Их, кажется, двенадцать студентов? Прямо как колен Израилевых. Вот она спускается с горы, а внизу бесчинствуют Фарид с Калвином: сделали себе идола и занимаются мракобесием. Вот самое бы время прописать им скрижалями по мордам! Так, забавляясь, Мэллори и двигалась вперёд. Ей было легко.

Забраться на гору оказалось не так сложно. Обломки скал выстраивались лесенкой, а через провалы она перепрыгивала. И вот забралась на вершину плоской горы. Вдалеке виднелся Стамуэн, полузасыпанный песками. Такой скучной практики, наверно, не было ни у кого. Да и не будет. Кругом пески, пески, да изредка тощие кустарники. Небо хранит цвет вылинявшего ситца — словно кто-то натянул пыльный полог над всей пустыней.

Ах, если бы удалось найти воду! Маргарет слышала споры Кондора и проводника — всё происходило на виду. Если бы не эти два надоедливых скорпиона, — Фарид и Калвин — она бы и не подумала залезать в горы. Но, раз уж залезла, надо исследовать место.

Половина плато была ровной, словно срезанной гигантским ножом. Оно походило на высокий подиум. А на второй половине словно вырастал лес из странных, иглоподобных скал. Девушка заинтересовалась и решила поглядеть, что там, меж этих каменных игл. Сняла с плеч маленький рюкзачок и положила у того места, где взобралась — чтобы заметить спуск.

Она обходила эти странные высокие каменные иглы, стараясь не повредить ноги среди обильной россыпи осколков. Некоторые столбы возвышались над головой метров на пять, от других остались лишь пеньки. Иные обломились у основания и упали на своих соседей, да так и остались, как поваленные бурей деревья в марсианском каменном лесу.

Ничего тут интересного нет, решила девушка, пора возвращаться. Маргарет вышла на маленькую площадку, сплошь заваленную битым камнем, встала посередине и достала из-за пояса бутылочку с водой. Неторопливо сделала пару маленьких глотков, прокатывая воду языком, плотно закрутила крышку, затем сняла бейсболку и вытерла мелкий пот со лба.

— Ну всё, хватит. Пора возвращаться.

И тут под ногами дрогнули и стали быстро осыпаться вниз камни. Голени моментально затянуло и сжало жёсткими тисками. Девушка вскрикнула и попыталась рвануться. От этого движения камешки посыпались ещё быстрее и Маргарет сообразила, что проваливается в какую-то дыру. Каменная крошка увлекала её, не давая уцепиться за стены. И вот она уже висит, упираясь ногами и плечами, в какой-то щели. Сверху ещё катятся мелкие камешки, ударяя по ладоням, коленям, голове.

Взгляд, брошенный наверх, показал, что она углубилась в дыру метра на два, а под ней так и нет опоры. Маргарет понимала, что долго не протянет. С огромным усилием она начала поднимать себя наверх, цепляясь пальцами за мелкие выступы. Но, силы убывали слишком быстро. Если бы она могла посмотреть, что там — под ней. Может, метра два до дна. А, может, пропасть!

Впервые в жизни отчаяние овладело ею. Маргарет всхлипнула. Рука её дрогнула. Девушка съехала вниз на несколько сантиметров и снова судорожно упёрлась в стены. Едва хватало сил держать себя. Сильно болела ободранная спина. Ноги онемели. Она смотрела на свои окровавленные колени и умоляла их не дрожать, хотя измученное сознание говорило ей, что всё безнадёжно. Как же так?! Она, такая молодая, должна погибнуть здесь, в какой-то щели, как крыса!

Маргарет посмотрела наверх, на бледно-голубое небо. Слёзы прорвались и потекли по внезапно осунувшимся щекам. Эта бутылка воды, которую она так берегла… И теперь не может дотянуться до неё, чтобы сделать последний, может быть, глоток в своей жизни. Ещё несколько минут она побуждала онемевшие руки держать вес. Скрюченные пальцы соскользнули с опоры, и девушка с криком полетела вниз.

Сознание возвращалось медленно. И вдруг дошло, что она жива. Боясь пошевелиться и обнаружить переломы, Маргарет повела вокруг себя глазами. Какой-то каменный мешок. Она не разбилась потому, что упала на кучу сухого растительного мусора. Высоко над головой, метрах в трёх, узкая щель, в которую она провалилась.

Девушка сразу поняла, что наверх ей не взобраться. Ни за что.

От пережитого ужаса боль её оставила. Маргарет стала оглядываться. Глазам представилась неровной формы пещерка, колодец. Но, не глухой: в стене имелся проход, из которого тянуло лёгким ветерком. И это преисполнило девушку надежды. Если она не разбилась при падении, значит, не должна пропасть! Этот проход должен её куда-нибудь вывести! И Маргарет решительно вступила во тьму.

Пальцы сильно саднило, но Маргарет старательно ощупывала стены справа и слева, страшась наткнуться на тупик. Сознание ей говорило, что этого не может быть: из тупиков ветерком не тянет. А он всё дул — так ровно, так прохладно, так обнадёживающе. И она шла, лелея в себе надежду, что всё обойдётся. Ещё выйдет она к товарищам, ещё посмеётся над своими страхами.

Коридор стал шире, и ей приходилось ковылять от стены к стене, чтобы знать, что вокруг неё. Ах, дура! Спички всегда надо иметь с собой!

Наконец, усталость стала невыносимой: всё сильнее болели ободранные колени и начинали распухать ладони. Временное возбуждение утомило Маргарет, и она сдалась. Прилегла на местечко, которое показалось достаточно ровным. Поначалу никак не могла закрыть глаза. Всё ловила себя на том, что лежит и без толку смотрит в кромешную тьму. Потом снова с усилием закрывала глаза. А через некоторое время обнаруживала, что глазные яблоки снова пощипывает. И снова закрывала глаза.

Спустя некоторое время неимоверная усталость одолела её. Маргарет впала в забытье. Она задремала и последовательно, шаг за шагом, переживала своё падение в щель. Потом и это оставило её. Зыбкий, но всё же облегчающий сон накрыл её милосердно своим прохладным покрывалом. Напряжение оставило девушку. Упрямые губы разжались. И она задышала ровнее.

Глава 8. Пленники горы

Маркус быстро добился от Рушера и Гесера признания. Они с внезапным испугом поведали, как именно и где именно потеряли Маргарет. И при этом всё время пытались объяснить, как мало они в этом виноваты. Никто их, правда, и не винил. Своевольный характер Мэллори был всем известен.

— Я идиот, — тихо сказал профессор сам себе.

Был уже шестой час, на поиски оставалось не так уж много времени. А в темноте бродить нельзя. Оставив всех студентов под бдительным оком Эдны, Кондор с Маркусом торопливо направились на север — туда, где пропала студентка.

Слабо дующий ветер быстро заносил следы. Где-то среди этих бесконечных песчаных волн бродит испуганная девушка. Хоть у неё есть с собой компас, но она могла убрести далеко в сторону и обойти Стамуэн с запада. Теперь, возможно, она угубляется всё дальше на юг. Всё возможно. Но, она так же могла в отчаянии упасть где-то среди этих бесчисленных и однообразных сыпучих возвышенностей или лежать на сухой растресканной поверхности безводной проплешины.

Мужчины взбирались на верхушки барханов и кричали в надежде, что усталая Маргарет сидит где-нибудь за очередной горкой. Звук разносился далеко, но, кроме суетливых песчаных мышек и ящерок, вокруг не было никого живого. Кондор словно ещё больше усох.

— Плохая была эта идея с кольями, — промолвил, наконец, профессор, определённо испытывая склонность к самобичеванию.

— Не сказал бы, — ответил, словно в утешение ему, Маркус. Он мог бы торжествовать, но не торжествовал, за что профессор был ему немного благодарен.

— Что вы можете сказать о Маргарет? — задал вопрос проводник. — Каков её характер? Насколько она целеустремлённа? Каковы её отношения с окружающими? Обладает ли она твёрдостью, независимостью? Или, наоборот, хнычет и пытается переложить на других ответственность?

— Зачем вам это? — недоумённо вопросил профессор. — Это поможет делу?

— Как же? — удивился Маркус. — Вы же руководитель! Я пытаюсь просчитать её вероятные поступки. Взгляните на эту местность её глазами. Представьте себе задачу, что стояла перед ней. Как она сама к ней могла относиться? Какие действия для неё характерны?

Профессор вздохнул и вынужден был себе признаться, что весьма плохо знает своих студентов. Какая она, Маргарет Мэллори? Несомненно, у неё явное стремление к победе. Она немногословна и довольно замкнута. Одно теперь стало несомненно ясно: те двое, с которыми он её послал, сущие олухи! Они даже не заметили, куда она пошла. Вечно грызутся между собой. А Маргарет слишком независима и не станет, подобно Аманде, оспаривать навязанное ей общество. Она просто оторвалась от своих спутников и ушла, надеясь всё сделать сама. И теперь бродит где-то в песках одна-одинёшенька.

Идея с раскопками этого камня показалась теперь Кондору вопиюще нелепой. Он думал чем-то занять студентов, чтобы не было паники, а получилось ещё хуже.

— Ах, я старый идиот! — тихо шептал он себе под нос. — Черепковая крыса!

Через час темнота упадёт на пустыню. Раскалённая за день земля начнёт стремительно отдавать тепло. Сначала наступит облегчающая прохлада. В это самое время студенты оживляются и затевают свои нехитрые развлечения. Включают кассетник, у которого, к счастью, ещё не сели батарейки, и принимаются топтаться на маленьком пятачке растрескавшейся земли под музыку, которую профессор затруднился бы назвать музыкой. Только теперь он осознал важность этого для молодёжи. Это же ритуал! Так они устанавливают каналы общения.

Потом подует ветер из пустыни. Сухой, холодный ветер. Земля будет быстро остывать, и все поспешат натянуть свитера и куртки. От холода спасают только спальные мешки. А Маргарет Мэллори встретит эту ночь на холодном песке. Без тёплого одеяла. До утра она будет дрожать. И только быстро наступающий рассвет разгонит застывшую за ночь кровь. Две ночи в пустыне — и воспаление лёгких обеспечено.

— Пора возвращаться, — проговорил Маркус, глядя на тёмную полосу на востоке.

Солнце неумолимо клонилось к закату. Утомлённый его круг приобрёл угрожающий багровый цвет. Оно выглядело распухшим и больным. Все привыкли каждый вечер наблюдать эту картину, но сегодня она подействовала на Кондора угнетающе. Мужчины вернулись в притихший лагерь усталые и молчаливые.

— Воды осталось на два дня — максимум, — такими словами встретила Кондора Эдна.

Профессор остановился. Подумал, кивнул головой, не зная, что можно сказать на это. Никто ничего не стал спрашивать. Даже Фарид с Калвином притихли. Все разошлись по палаткам, получив совсем скудную вечернюю порцию воды. Только Кондор и Маркус остались сидеть под навесом. Профессор зябко поёжился, но не отправился за курткой. А Маркус обычно не испытывал никаких неудобств от перемены температуры.

— Что вы будете делать, когда у нас кончится вода? — внезапно нарушил молчание профессор.

Маркус заколебался.

— У нас есть касса, — продолжал Кондор. — Почему бы не предложить доллары? Мы можем также заплатить за помощь в поиске.

— Не хотел бы вас разочаровывать, — осторожно начал Джок. — Но в городе нет магазинов. Сюда не приезжают торговцы. Ценностью обладают только вещи, жизненно важные. А деньги тут просто игрушки.

— Так давайте предложим старухе сигареты! — оживился профессор. — У меня ещё остался целый блок!

Ну как ему объяснить, что происходит! Если Маркус откажется от визита к шаарии, профессор может и сам пойти. И одним богам известно, какие глупости он сделает по дороге, какие табу, какие запреты нарушит! Он не догадывается, что из Стамуэна можно попросту не выйти. Он думает, что все аборигены падки на безделушки: Кондор так и не усвоил, что додоны не желают ничего чужого! Им ничего не нужно от приезжих!

— Хорошо, — нехотя согласился Джок. — Завтра на рассвете я пойду и поговорю со старухой.

— Она здесь главная, она колдунья? — догадался Кондор.

— Д-да, — решил не спорить проводник. Всё равно ничего не объяснишь.

Профессор замолчал. Он ожидал, что Маркус по обыкновению будет спорить и препираться. Но, видимо, переводчик тоже подавлен исчезновением Маргарет. Кондор был уверен, что всё можно решить переговорами. Просто проводник, как это принято у населения слаборазвитых стран, ищет возможности выжать побольше прибыли из туристов. То, что он имеет на старуху влияние, для Кондора неоспоримо. Скорее всего, это некоторый коммерческий тандем, в котором Маркус играет роль толмача, в старуха исполняет арию агрессивной и непредсказуемо капризной туземки. Так что, надо очень предусмотрительно расходовать оплату их услуг. Это же надо! — ритуальное побиение! Явились статисты, небрежно изобразили закидание камнями, без особого, впрочем, энтузиазма. А потом, словно конферансье, явился Маркус и развёл руками — ритуальное, мол, побиение!

Профессор поднял голову и взглянул на проводника. Нет, что-то не выглядел он хитрым пронырой. Лицо его осунулось и стало печальным. Он смотрел в пустыню и не видел её. С ушедшим в себя взглядом Джок о чём-то размышлял. Рука его, сжатая в кулак, лежала на столе.

— Я пойду спать, — утомлённо проговорил Кондор.

Маркус, не отрываясь от своих внутренних переживаний, кивнул головой.

Кондор поворочался в своей палатке на одного человека. Сон не шёл, и глаза сами собой смотрели в потолок. Видение мёрзнущей на земле Маргарет не покидало его. Утомлённый мозг отказывался думать.

«Утро вечера мудренее», — оцепенело подумал Мариуш и утонул в качающихся, словно палуба корабля, тёмных глубинах сна.

Ему снился рассвет. Взошло солнце, но не было жары. Он шёл по пустыне один. Ноги увязали в песке и плохо слушались. Профессор напрягал все силы, вытаскивая ступни из засасывающего их песка. Песок чмокал, не желая отдавать добычу. Кондор давно уже ощущал беду. Предчувствие чего-то ужасного наполняло его душу томительным страхом. Он оглядывался и пытался увидеть опасность. Но, кругом только безжизненные серые пески и никаких теней.

Вот вдали показалась неясная чёрточка. Мариуш с надеждой ускорил шаги. Но, песок всё тянул его к себе.

Человек приближался.

«Кто это?»

Человек подходил ближе. Удивлённый, но обрадованный Кондор узнал Берелли.

— Это ты, Франко?! — воскликнул он, боясь себе поверить.

Ну вот! А Маркус говорил, что всё так плохо!

— Я, — с улыбкой подтвердил Берелли.

— Франко! А Маркус сказал, что ты умер!

— Да врёт он, — равнодушно отозвался Берелли.

Он был небрит. Лицо его было тёмным и худым. Одежда — мятой. Но, это, несомненно, он!

Кондор посмотрел на свои ноги, увязающие в песке.

— Как тебе, Франко? Что ты чувствуешь?

— Мне? — вяло удивился Берелли. И успокоил старого друга: — Всё нормально, Мариуш.

«Как же нормально?» — подумал Кондор, глядя на свои колени, уходящие в песок.

— Я нашёл вам воду, — смиренно проговорил Берелли.

— Воду?! — несказанно обрадовался профессор. — Где же она?!

— Иди за мной, — уклонился от ответа старый товарищ. И направился в сумрачную пустыню.

— Постой, Франко! Где же вода?!

Но тот уходил. Кондор дёрнулся следом. Песок крепко держал его.

— Не отставай, Мариуш, — бросил ему Берелли, не оборачиваясь.

— Подожди, Франко, подожди!!

Кондор задёргался, пытаясь освободиться. Он загребал песок ладонями, пытаясь за что-то уцепиться. Он метался, но уходил в пучину всё глубже.

— Франко! — в последний раз придушенно крикнул он. И тьма поглотила его.

— Я вижу свет! — удивился он. Посмотрел на свои руки и не узнал их. Это были не его руки. Он провёл не своими руками по одежде. Это была не его одежда. Он огляделся и не понял, где находится.

— Эдна! — пытался позвать он.

Нет ответа.

— Маркус!

Опять никто не отозвался. Тогда Мариуш пошёл под тяжёлыми каменными сводами. Откуда свет? Да и свет ли это? Он попытался ощупать руками своё лицо, но руки его попали в пустоту.

— Не может быть! — закричал Кондор. И проснулся.

Занимался рассвет.

* * *

Утром все сосредоточенно собирались на поиски Маргарет. Профессор давал чёткие и подробные указания. Только проводник присоединится к поисковой группе позже. Он должен идти в город, уговаривать старуху помочь им. А потом тоже отправится на поиски пропавшей девушки. В помощь ему дали двоих. Один из них опять оказался Вилли. А второй — Фальконе. Профессор настоял, чтобы Маркус не терял эту пару из вида, поэтому они сначала идут с ним в город, а потом уже на поиски.

Против обыкновения, Джок не стал спорить. Предупредив Фальконе о том, что нельзя ступать на землю в городке, он вместе с обоими прошёл под аркой. Запреты в Стамуэне оказались совсем не столь строги, как поначалу говорилось.

Город был тихим, словно весь вымер. Жителей то ли не было, то ли все попрятались. Маркус шёл вперёди, принюхиваясь и оглядываясь. Он нервничал и оборачивался на студентов. А Фальконе только и делал, что зевал по сторонам.

— Не заступай на землю! — шипел проводник. Так они и добрались до хижины шаарии.

— Молчи, Джед, — предупредил Вилли. — А то ляпнешь что-нибудь не то!

— Помалкивайте лучше оба, — посоветовал им Джок.

Перед входом в хижину шаарии располагалась полукруглая каменная площадка, к которой вела мощёная дорожка. А по обеим сторонам — всё те же ровные серые пески.

Студенты остались стоять на дорожке, а сам Маркус направился к дому. Вилли ожидал, что тот начнёт петь «шари-о-шария», но вышло по-другому. Старуха сама вышла навстречу и сделала нечто, чрезвычайно удивившее Вилли и вселившее странный ужас в Маркуса. Она поклонилась пришедшим.

— Кому ты кланяешься, шаария? — едва проговорил внезапно посеревший с лица Джок. В своём неожиданном испуге он даже не заметил, что говорит по-английски.

— Я кланяюсь Избранному, — насмешливо ответила старуха на языке шаари. — Не бойся, Сади, не тебе.

У Маркуса упало сердце. Он обернулся и посмотрел на своих спутников. Всмотрелся в их лица. В глаза сразу бросился слегка отрешённый вид Фальконе. Он стоял в расслабленной позе, едва не заходя ногой на землю мёртвых. Зато Вилли встревожился и только переводил взгляд со старухи на Маркуса. Казалось, он догадывался, что с его другом явно что-то не в порядке. А шаария стояла, сложив сухие морщинистые руки, с весьма довольным видом.

Маркусу сразу вспомнилась та ночь, когда случился морок. Как его тогда удивило возбуждённое состояние обычно флегматичного Фальконе. Теперь всё ясно: именно его тогда имитировал кто-то, только с ролью плохо справился и морок получился немного более оживлённым.

— Зачем ты пришёл? — спросила старуха.

— У них скоро кончится вода, — проговорил Маркус, менее всего думая о воде.

— Пусть потерпят, — равнодушно ответила старуха.

— Он не послушает меня, — Джок вспомнил о Мариуше Кондоре, разногласия с которым день ото дня лишь углублялись.

— Конечно, — подтвердила старая ведьма. — Он думает, что ты обманщик.

— Это не так!

— Это так, Сади, — возразила шаария. — Ты же не скажешь правды.

— Какой смысл?! Они и не поверят!

— Не поверят. Кто же поверит? Этот простак с птичьим именем? Или женщина? Скажу тебе более: толстый тоже не поверил! А сделал всё, как надо!

Она говорила о Франко Берелли!

— Шаария, у них пропала девочка. Она ушла вчера на север и не вернулась.

— Не мучайся так, Сади. Всё идёт свои чередом. Каждый из них пройдёт свой путь. И ты, Сади, тоже. Не зря же ты привёл их к Стамуэну! Будь доволен, Ищущий, ты выполнил своё предназначение. И хватит досаждать мне просьбами.

Старуха, не прощаясь, скользнула в дверной проём и скрылась в темноте своего убогого жилища.

— Ну что? Я вижу, без успеха? — осведомился Вилли. — О чём вы с ней говорили?

— О воде, — вздохнул Маркус. — Пока ничего не удалось добиться.

* * *

Маргарет проснулась и не сразу поняла, где находится. Сон ещё владел ею. Но, почему-то пришло неожиданное успокоение и уверенность, что всё обойдётся. Только тело со сна болело ещё больше. Поэтому Маргарет с усилием поднялась и принялась за разминку. Достигнув приемлемой способности двигаться, она снова побрела вдоль стены. Камень был гладким, словно многие тысячелетия шлифовался этим ровным, тихим ветерком. Кто знает, как древен этот скорбный путь, которым бредёт она в кромешной тьме…

Нескончаемая каменная нора постоянно уходит под уклон. Это объясняет прохладу, которая приносится потоком воздуха. Очевидно, ниже имеется обширный лабиринт. И, если всё время зарываться в гору, то можно просто не выбраться наружу. Сколько времени уже длится этот спуск в неизвестность?

Девушка уже хотела было повернуть обратно, чтобы дождаться в каменной ловушке прихода спасателей. Может, они сообразят, что она полезла в гору. Надо было сидеть под этой щелью и почаще подавать голос. Но, тут до неё дошло, что она всё время слышит какой-то странный звук. Что-то такое очень знакомое… или хорошо забытое? Маргарет остановилась, затаила дыхание и стала вслушиваться во тьму.

И тут же услышала: бульк! Сочный, густой, упоительный звук падающей в воду полновесной капли! И снова: бульк, бульк, бульк! О Боже! Это же вода!

Забыв об осторожности, Маргарет ринулась вперёд и тут же с криком сорвалась с невидимого обрыва. Как кошка, девушка извернулась в воздухе и приземлилась на ноги. Не удержалась и покатилась по сырым камням, каждое мгновение ожидая хруста кости. Но, к счастью, обошлось.

Место было очень необычным. Узкий ход вывел в обширную пещеру, высокий потолок которой светился слабым светом. Местами бледная голубизна неторопливо наливалась перламутром. Пятно росло, края его неровно расширялись, а в центре свечение лениво угасало. И таких пятен по потолку и верхней части стен имелось множество. Они росли, смыкались, гасли, вспыхивали и рождали нечто вроде призрачного калейдоскопа.

Мгновение Маргарет изумлённо смотрела на эту необычную картину. Что это? Светящаяся плесень?

Бульк! Бульк!

Внимание тут же переключилось: обострённый тишиной слух мгновенно уловил источник звука. Едва растаяли круги в глазах, перед изумлённой и ошеломлённой Маргарет предстала дивная картина: немного в стороне стояла на высокой ножке каменная чаша. Над ней нависал крупный сталактит, а по его поверхности блестящей плёнкой собиралась вода. Большая капля зависла на острие, задрожала, вытянулась и сорвалась. Прозрачный, сияющий бриллиант жил лишь мгновение и с объёмным звуком ударил в призрачное зеркало воды — в каменную чашу. И полна была она воды до края! Вода просачивалась через шершавые поры, текла по внешней поверхности, струилась по ножке и уходила в щели каменного пола.

О, это было счастье! Маргарет подошла к чудесному сосуду, ободранная на ладонях кожа ощутила божественное прикосновение холодной влаги. Вода имела запах — ни с чем несравнимый, желанный запах! Маргарет помедлила и благоговейно склонила к чаше лицо. Задохнулась от холода и стала пить. От ледяной воды заломило зубы и лоб. Потом заныла грудь. Девушка наполнила холодной водой бутылку и собралась двигаться обратно. И тут обнаружила, что из пещеры выхода не имелось. Та дыра, откуда она свалилась, была слишком высоко. А все стены вокруг скользкие от влаги: не за что уцепиться.

Напившись досыта, Маргарет почувствовала дрёму. И решила немного поспать, а там видно будет.

* * *

Кондор со студентами дошёл до сухих колючих зарослей.

— Вот, — сказал он, втыкая в землю шест от палатки с привязанной к нему яркой футболкой. — Отсюда мы разойдёмся. Умоляю вас, не будьте беспечны, не повторяйте ошибки Маргарет: не расходитесь далеко. Не уходите за пределы видимости сигнала.

У Аарона давно созрел план, только он не хотел делиться подробностями с профессором — опасался возражений. Он подумал, что рисковой Маргарет запросто могло придти в голову забраться в гору, а не бродить по пескам. Поэтому он первый поспешил выбрать направление. И вот теперь быстро приближался к каменной россыпи, которая предваряла вход на срезанную, как ножом, вершину. В кармане у него была спрятана заветная пластиковая бутылка. Он ни за что не притронулся бы к ней. Это вода для Маргарет.

Аарон принялся обходить нагромождения камней в поисках какого-нибудь прохода. Он всё более углублялся в хаос крупных скал, множества мелких обломков, уступами возвышавшихся огромных каменных лестниц. Идти было трудно и к тому же плохо видно, что там впереди. Тогда он забрался повыше, чтобы осмотреться и заметил неподалеку какую-то тёмную дыру в скале. Может, это тень. А, может, пещера. Кто знает, вдруг Маргарет сломала ногу и теперь лежит, беспомощная, среди этих серых валунов.

Он прикинул: времени должно хватить. И уже решительно направился к незаметной со стороны пещерке. Это было нечто вроде узкого разлома в массивном теле горы. Аарон без колебаний протиснулся внутрь и стал пробираться среди множества обломков. Поначалу хватало света. А потом он достал припасённый для такого случая фонарик.

Длинная нора вывела в небольшую пещеру. Она расширилась, дно её представляло собой глубокую и узкую щель, забитую осколками камней. Для прохода оставался только неровный каменный бордюр у стены, где нависающий потолок заставил Аарона балансировать на самом краю. Трудности выбили из его сознания память о том, что его могут хватиться. Он шёл, перехватываясь руками за малейшие выступы. И тут произошла досадная неприятность: фонарик выскользнул из пальцев и завалился в такую узенькую щель под каменным карнизом, что Аарон с огорчением понял: достать его просто невозможно. Но, решимость найти Маргарет была так велика, что он рискнул двигаться дальше, тем более, что пол вдруг выровнялся и стало идти не в пример легче.

Фонарик остался позади, а Коэн с внезапным удивлением обнаружил, что в пещере вовсе не темно! Ближе к потолку гнездилась какая-то светящаяся плесень. Он сумел дотянуться до нижнего края и потёр стену пальцами. На подушечках осталась скользкая зеленоватая слизь, пахнущая ацетоном. К тому же, не ощущалось дневной жары.

Так прошло ещё порядком времени. Возможно, его уже зовут. Аарон остановился и потянул носом воздух. Иссушенные пустыней ноздри уловили запах влаги. И тут откуда-то издалека донёсся голос. Неужели, она?!

— Маргарет! — крикнул он наудачу. Ответный крик прозвучал так близко!

— Маргарет! я иду!

— Кто это? — голос словно дробился множественным эхом.

— Маргарет, это я! — Аарон почти задохнулся от радости.

— Ари, осторожнее! — крикнула она. И опоздала.

Он бросился вперёд. Ноги внезапно поскользнулись на гладком мокром камне, и Аарон с воплем полетел вниз.

Коэн не потерял сознания, но сразу понял, что повредил ногу.

— Маргарет, я принёс тебе воду, — прошептал он.

Глава 9. Избранный

Они ждали долго. Очень долго. День клонился к вечеру, но Коэн так и не вернулся. К тому времени Кондор уже был уверен, что Маргарет, скорее всего, уже мертва — слишком мало у неё воды. Уже в холодных сумерках он повёл студентов в лагерь. На профессора жалко было смотреть.

— Учтите, — упавшим голосом предупредил он Маркуса. — завтра я выхожу на поиски этой пещеры с водой — где там берут её местные жители. Не хотите — можете мне не помогать. Но, и мешать не смейте. Мы возьмём всё, что добудем, и уйдём отсюда. Я буду драться за воду. И мне безразлично, что из этого выйдет.

Маркус более не возражал. Он ждал утра и старался не думать о том, что ждёт экспедицию. Может, это всё старые байки, враки, суеверие! Но до завтрашнего утра надо кое-что проверить.

Студенты не танцевали в тот вечер — да и кто стал бы танцевать! Они разбрелись по своим палаткам и даже не разговаривали. Всё мысли занимала жажда и страх завтрашнего дня.

Ночь принесла прохладу, а с ней и немного облегчения. Даже Эдна и Кондор, измучанные мыслями о судьбе экспедиции, сумели заснуть. Один только Маркус остался сидеть под навесом, поблёскивая в темноте своими большими, слегка навыкате, глазами. Он и не собирался спать. Кто знает, что за мысли одолевали проводника.

* * *

«Недвижно лежал Пространственник и слушал неотрывно, как откровение, которое искал, те речи, что проистекали ниоткуда.

— Что ты взял от Бытия, Герой? Назови мне то, чем ты гордишься. Чем дорожишь. Что жаждешь удержать. Что любишь, что бережёшь. Что есть смысл твоего движения. Что побуждает тебя жить.

Пространственник смолчал. Что гонит его в поиск? Жажда славы? Да разве мало воздавали ему хвалений?! Жажда истины? А что есть истина? Жажда поиска? А что есть цель?

— Что я ищу?…

— Герой, ты вечен. И поиск твой тоже вечен. А в вечности достижима любая цель. Ты будешь ставить цель за целью. И достигать её. И так до бесконечности. В конце концов иссякнут цели. Что будешь ты искать? Конечных целей конечное число. Как ни было бы много их, не хватит и на малый отрезок бесконечности. С чем коротать ты будешь оставшуюся вечность? Неважно, что ты ищешь. Всё — труха. Вот почему из бесконечности пространства ты выбрал кусочек лужайки и комочек света. Конечность — вот твоя цель. Конечность всего. Признание бессмысленности поиска есть обретение всех целей разом.

— Что же делать?

— Вопрос есть поиск. Открою тебе Тайну Тайн: ответа нет. Всё относительно. То, что истина сегодня, завтра — ложь. Значит, истина не существует. Значит, ты ищешь ничто. Так возьми его. Ничто не бесконечно. И не конечно. Оно — отсутствие всего. Иди сюда. Протяни лишь руку. Я рядом. Вне времени. Я — само отсутствие его, Изнанка Бытия. Ты — мой. Я жду.

Приблизил Пространственник своё лицо к тончайшей плёнке, что так надёжно охраняла привычный ему мир от Ничто. Дыхание поколебало преграду. И заиграла та бесконечностью несуществующих цветов.

Так соблазнительно. Так привлекательно. Так нежно, так призывно. Так утешающе, так сладко!

Ах, зачем был этот бег безумный?! Что за бессмысленное истязание себя? Зачем так рвалось сердце? Как сладостен покой. Как чудно небытие! Лишь руку протяни. Так просто…

Он прикоснулся к плёнке. Никаких «зачем?», никаких «куда?» никаких «что дальше?»…

И разошлась она. И в щель проник он.

— Кто ты? Где ты?

— Никто. Нигде. Я — это ты. Ты говорил с собой. Ты — в безвременье. Ты — в Никогда.

— Теперь и я — Ничто?!

— Нет!!! — захохотало Ничто. — Ты — Никто! Теперь я не один! У меня есть обитатель. Я назову тебя Император.

— Как ты поймал меня?! Где ошибка в рассуждении?!

— Вот и найди её.

И через прореху в пределы бытия проникла смерть. Не просто конец живого, а отказ от жизни. Не просто гибель, а, скорее, непоявление. Мир вещества начал испарять себя. Мысль сомкнулась в кольцо, стараясь уберечь себя от усыхания.

Император обманулся. Он лишился Сущности, но не желаний. И страшный, страшный, бесконечнократный голод затерзал его. Но, пищи не было ему: в Ничто нет ничего. Смерть кидала ему мусор, останки Бытия. И только одно его могло насытить: добровольное, сознательное, спокойное сошествие в Ничто живой души. Без принуждения, без обмана.

А что додоны? Не сразу поняли, не сразу увидали, что мир прекращает сам себя. Мудрейшие решили, что встретили ещё одну загадку из бесчисленных чудес вещественных начал. Решили, что видят перетекание Вселенных. Преобразование материй. И не подумали, что утекание души ужаснее, чем схлопывание чёрных дыр.

И стали играть с явлением, как дети играют с мячиком. И соблазнялись игрою в абстрактные понятия. И увлекались. И с любопытством играли в смерть. И пропадали в Ничто.

Тех, что остались, ты видел, Избранный….»

«Ты видел, Избранный, тех, что остались. Такая точно участь, какую посчастливилось тебе увидеть, ожидает весь твой мир. Вселенная сожмётся до размеров крохотной деревни в песках разрухи, уныния и безнадёжности. Вы отгородитесь стеною от видимых потерь и будете исправно, прилежно и послушно волочить свой краткий век.

Вы не заметите, что ваши мертвецы всё более лишают вас пространства, хотя им безразлично, где догнивать. Но, вы в своей привычной, мелочной манере всё будете стремиться удерживать в ограниченных своих пределах мёртвые клочки пространства, материи и времени. Вам будет мало жизненных соков, и вы урежете себя настолько, что сами уже не различите, где граница смерти и жизни.

Вы давно мои. Вы сами разрушаете свой дом. Вы сами рвёте жизненные узы. Вам тесна любовь. Вы ищете лишь развлечений. Ваши привязанности вам не ценны. Вы ищете свободы от самих себя. Вам не нужна реальность — вы жаждете забвения. И, если я не сгрёб одним движением всё ваше нищенское бытиё, лишь только потому, что мусора и у меня в избытке.

Ты, Избранный, лишь ты есть истинная ценность. Лишь ты мне нужен. Всё остальное — просто мусор. Ты сам не знаешь, что ты есть. Когда поймёшь, не поколеблешься и с радостью придёшь, и примешь дар.»

* * *

Земля была темна, а звёзды неистово мигали в вышине. И странно тихо в ожидании рассвета. Вокруг всё словно впало в забытье. В унылых стенах Стамуэна не было ни звука. Один холодный ветер царил над спящею равниной. Он молча колыхал полог навеса. Под парусиной, тоже молча, ждал утра неспящий человек. Лишь он да ветер стерегли безмолвную пустыню.

* * *

В темноте раздался стон.

— Тебе плохо, Ари?

— Нет, Маргарет, вполне терпимо.

Два измученных и до смерти уставших человека скорчились у каменной стены своей ловушки. Места было много — пещера велика.

Аарон при падении разбил пальцы правой ноги. Теперь они распухли и болезненно пульсировали. Сначала он не понял этого и, упав на дно каменной залы в глубине горы, вскочил и заметался. Очень, очень не сразу до него дошло, что это бесполезно.

Он не хотел верить. Пытался взобраться на стену. Целую вечность обходил пещеру по периметру, ощупывая стены. Выход был весь на виду — вот он, на высоте всего лишь метров двух. Пещера-ловушка едва освещалась слабым, призрачным светом и этого было вполне достаточно, чтобы видеть, как безнадёжны их попытки выбраться отсюда. Но, Аарон всё не верил. И всё перебирался, хромая, с камня на камень, пытался даже оторвать их от пола, чтобы взгромоздить друг на друга.

Маргарет, лихорадочно блестя глазами, наблюдала за ним. Это всё она уже проделывала ранее. Её сотрясал кашель, она хрипло дышала. Только приложенная к горячечному лбу бутылка с холодной водой давала немного облегчения.

Теперь у них вдоволь воды, но они не могут выбраться отсюда, чтобы позвать остальных, принести им воду.

— Была бы верёвка, — тяжело дыша, проговорил Аарон, усаживаясь рядом с Маргарет. Он выглядел измождённым.

— Верёвка не поможет, Арии, — тихо ответила она, стараясь не стучать зубами от озноба. Он и сам это понимал, но собственная беспомощность раздражала его.

Аарон шёл в поиск с такой надеждой. Он рисовал в своём воображении, как он найдёт потерявшуюся Маргарет и с триумфом доставит её в лагерь. Тогда даже грубый Боб Мелкович посмотрит на него с уважением. Было приятно пофантазировать на эту тему, это очень скрашивало трудности дороги.

Он всегда стремился быть первым. Не так, конечно, глупо, как Фарид. И не так беспардонно, как Мелкович. Успех должен иметь под собой реальную основу. Аарон всё время оценивал себя как бы со стороны. Выходило не очень. Он был таким нескладным.

«Мой Ари, — говорила мама, — не штангу будет дёргать. Он пойдёт в науку и сделает великое открытие!»

Она всегда так откровенно любовалась им, что Аарону даже было неловко, когда их видели вместе. Ну как ей объяснить, что кроме неё, никто более им не любуется. Что ему жить в мире, где несколько иные ценности. Что научному триумфу предшествуют долгие годы неизвестности, непопулярности, не вполне научных споров, подсиживания со стороны коллег, прислуживания перед руководством. И даже до этого тоже надо дорасти.

Придя домой, он словно попадал в пыточную камеру, до такой степени мама доставала его настойчивыми расспросами. Она хотела быть в курсе всего. Кто и что ему сказал, со всеми мелкими подробностями. Все ли заметили, что на нём новый свитер? Какой её Ари умный! Они заметили, как он интересно подал мысль? А что куратор, что он сказал? А вот что она сегодня говорила в синагоге своим подругам! Как они ахали и завидовали ей! А кантор ей сказал, что её Ари непременно сделает себе в науке имя!

Она так сильно любила его. Она ещё хотела успеть насладиться его победой, пока жива. Аарон был поздний и единственный ребёнок немолодой еврейской четы, названный по имени первого израильского первосвященника — до такой степени Ираида Коэн желала видеть своего сына избранником славы. А его как раз нисколько не прельщал этот библейский образ!

Мать верила в него так страстно, что он ощущал себя преступником, задерживая хоть на миг день своего успеха. Он всецело погружался в книги, чтобы мама видела, как её сын старается. Только тогда она отходила на цыпочках и он получал немного спокойствия. Внешне Ари был спокоен, но внутри весь бурлил, как вулкан.

Он старался понравиться своим трудолюбием и услужливостью профессору — тот отметил его и всегда звал в помощники. Это очень не нравилось многим — над Аароном зубоскалили. Тогда Коэн строил независимую и небрежную мину и с вызовом проходил мимо недовольных. Едва Мелкович или Фарид с Калвином начинали задевать его, как он тут же останавливался перед ними так близко, чтобы они могли ударить его, если бы захотели. Фарида и Калвина он не боялся, но Боб — существо слишком неразвитое и мог неправильно истолковать дерзкое выражение глаз Аарона.

Мама всего этого не знала и знать не должна. Он не разобьёт её сердце малодушными жалобами.

Аарон был счастлив, что попал в экспедицию. Ему здесь было хорошо — и команда подобралась неплохая, и дело было интересным. Он со страстью копался в песке и всё ждал, что вот-вот обнаружит в сухой земле нечто такое, что потом выставят в музее. Вот тогда он сможет сказать маме, что это его находка.

Для него пребывание в экспедиции было неожиданным подарком, желанной свободой. Он даже совестился, представляя, как мама каждый день тоскует о нём, остро сожалея, что отпустила от себя. Аарон знал с каким с напряжением она ждёт дня его возвращения и непременно с удачей. И вот теперь он сидит в этой каменной яме вместе с девушкой, которая ему нравится и которую он мечтал спасти. И ничего не может сделать для их освобождения. Надо ждать прибытия помощи.

Горячее воображение Аарона рисовало, как в этой тёмной дыре наверху появится ненавистная рожа Мелковича и как тот скажет с кретинской ухмылкой: ну ты и дурак, Коэн, навёл всем шухер, спасатель недоделанный!

Он во всех отношениях просчитался. Понадеялся на удачу. Был небрежен и плохо продумал свои действия. Импульсивность подвела его.

Маргарет мутило. Голова кружилась. Совестно сказать, но она даже радовалась, что Ари тоже попался. Несказанно тяжело находиться в этой ловушке больной и в одиночестве. И ей ещё повезло, что сюда попал не Фарид или Калвин, чтобы сейчас изводить её жалобами и нытьём. И не бездушный Красавчик, который взялся бы потешать её анекдотами. И не Боб Мелкович, который только и знает, что надувать бицепсы.

От Аарона она узнала, что её пытались отыскать. Только он не предупредил никого о том, что самовольно решил углубиться в горы. Аарон попался на ту же удочку, что и Маргарет — точно так же переоценил свои силы.

Впервые она оказалась в ситуации, когда ничего нельзя решить напором, усилием. Приходится просто ждать. Надеяться на помощь.

Ари лежал в напряжённой позе, с закрытыми глазами — она слышала его учащённое дыхание и понимала, что ему очень больно. Маргарет с усилием поднялась, чтобы намочить ледяной водой рукав рубашки, которым были обмотаны пальцы на ноге Аарона. Это должно немного сдержать опухание травмированных тканей.

— Не надо, — отрывисто сказал тот. — Я сам.

Он отказывался от помощи, ему было стыдно своей слабости. И не желал, чтобы Маргарет — сама больная — ухаживала за ним. Не так он хотел предстать перед ней. Жалкий спаситель! Принёс воду, которой тут и так завались! Свалился ей на руки со своей ногой! Без мамочки — никуда!

— Не стоит, Ари, — примирительно произнесла Маргарет. — Не надо быть таким безжалостным к себе.

Коэн промолчал и только смотрел, как она неверной походкой идёт к воде. Зачем он позволил ей это делать? Почему разрешил себе быть слабым?!

Девушка возвратилась с холодным компрессом. Опустилась рядом на колени. Аарон робко радовался её участию к себе. Температура окрашивала лицо Маргарет горячечным румянцем. Чёрные длинные волосы растрепались. Тёмно-серые глаза неспокойно блестели — во тьме пещеры они казались глубоко чёрными. Она такая красивая, что Аарон с новым приливом досады ощутил своё убожество.

— Они будут нас искать, — с убеждённостью сказал он, чтобы поддержать в ней надежду.

* * *

Небо на востоке — узкая полоса над предрассветно тёмной землёй — заалело ожиданием скорого пришествия светила. Маркус спохватился. Он подобрался к палатке, где спали Вилли и Фальконе, и принялся искать замочек молнии, мысленно ругая себя, что не позаботился сделать это ранее.

Джок встревоженно взглянул на восток. В любое мгновение может появиться солнце. Будет только краткий миг, ради которого он не спал всю ночь.

Вот молния с сухим шуршанием разошлась, и проводник бесшумно просунулся внутрь. Его не заботило, что он скажет, если его так обнаружат — это совершенно неважно!

Переводчик буквально впился глазами в лицо спящего. Он всё ещё надеялся, что ничего не увидит. Это просто не может быть правдой, старуха всё наврала! Додонам просто нравится придумывать истории про своё величественное прошлое, и все их дурацкие мистерии не имеют ничего общего с реальностью.

Маркус ждал.

Зелёный брезент крыши просветлел от упавших на него пологих солнечных лучей. И тут Маркус увидел. Но, совсем не там, где ожидал! Ровное кровавое свечение зажглось на лбу спящего. Сияющий ромб без определённого края. И это не Фальконе!!!

Проводник вывалился из палатки на землю. Старуха не соврала! Всё правда! Это Маркус ошибся! Маранатас не был даром благодарности! Он был приманкой! И Джок сам посоветовал Вилли носить его на шее!

Теперь глаза его открылись, и всё стало предельно ясно. Сцена у края раскопок была ловкой режиссурой. Шаария заставила Берелли убрать верёвку, чтобы жители могли подойти к краю. Якобы потому, что ограждения — чисто символического барьера — не было. Они и подошли, такие простые, незамысловатые дети природы. Тупые, немного любопытные туземцы. Земля не выдержала их веса и обвалилась. Всё гениально просто и совершенно естественно. Кто же заподозрит обман? Наверняка заранее позаботились подкопать, где надо!

В лагере всё было совсем как всегда — его обитатели и знать не могли, что уже мертвы. Что их недавний товарищ теперь им враг, что Берелли стал первым мертвецом в этом караване смерти! Маркус сам общался с ним, но не понимал, что Франко стал мууру — это значит, что старуха заманила экспедитора в Стамуэн и положила лицом в песок! Душа оставила Берелли, он стал послушным исполнителем воли шаарии — он лишил экспедицию возможности бегства. Так было много-много раз ещё до рождения Сади — много-много тысяч лет!

Приезжие лишались всего, и пустыня убивала их. Они сами раскапывали себе могилу, думая, что ищут несметные сокровища! Вот и Кондор — просвещённый человек, учёный, бескорыстный исследователь — попался в те же силки! Всё шло по плану, которого невозможно избежать — так много раз разыгрывались здесь такие драмы! Он слышал в детстве, ему рассказывали шаари — отверженные искатели додонов — невозможно предотвратить мистерию Избрания. Всё будет идти своим чередом, и каждый будет слепым актёром в этой таинственной пьесе. Всё предопределено, все человеческие слабости просчитаны.

Мальчишка уже торчал у самого края, чтобы вовремя упасть вниз. Вот он и оказался пострадавшим. Они его так заботливо отрыли. Профессор был вне себя: кто не уследил за порядком?! подать сюда Берелли!

И тут на сцену выходит сам режиссёр — шаария. Она так естественно ругалась, а Маркус с некоторым даже юмором переводил! Ах, идиот! Дурак! Он думал, что это всё случайность!

У такого добропорядочного, человечного Кондора случился приступ гуманизма. Пароксизм совестливости. Судорога требовательности к себе, представителю европейской цивилизации. Он пожелал немедленно возместить обиженным нанесённый ущерб. Он в своей нелепой педантичности пожелал непременного присутствия своего представителя на переговорах.

Одно непонятно, как она могла знать, что это будет именно Вилли. Маркус точно знает, что годятся далеко, ох как далеко не все! Он вообще думал, что это Фальконе. Ведь когда случился морок, и Кондор с Эдной бегали считать студентов, Вилли находился под навесом. Вот его и не сосчитали.

— Ох, дурачок ты, Ищущий! — прошептал сам себе Маркус.

Он едва ли имеет представление о могуществе шарии. Это был не такой простой морок. Кто-то из студентов был невольным имитатором, возможно, даже Фальконе. То-то он выглядел так неестественно и говорил туманно. А настоящий Вилли в это время был в Стамуэне и стоял перед шаарией!

Проводник побрёл в пустыню и лёг в холодный песок. Уставился в бледное утреннее небо и продолжал размышлять.

Что ему так дался Вилли? Он знает этого парня совсем недолго. Тот симпатичен ему, верно. Но, не более. Чем он лучше Фальконе? Ведь Маркус, хоть и не без внутренней дрожи, согласился с выбором шаарии, когда подумал, что Избранный — это Джед. Он никому не хотел несчастья. Он даже пытался сопротивляться шаарии. Он точно знает, что Избранный не войдёт в долю Императора, если сам не согласится. Уж насколько естественнее им мог стать Джед, весь вид которого красноречиво говорит о глубоком внутреннем конфликте. Его деланная невозмутимость — лишь маска, за которой скрыто загнанное внутрь неблагополучие. Вот лёгкая добыча Императору! Но в сети попался Вилли с его гармоничным, лёгким, непротиворечивым характером! Чем зацепил его Император?!

Маркус вспоминал давние события. Всё было как всегда. Он уже несколько раз за многие годы своих странствий приводил в окрестности Стамуэна разные экспедиции и даже туристов. Предполагалось, что тут можно найти следы древнейшей цивилизации, но ничего не находилось. Маркус знал, что и до него Ищущие уходили на поиски людей и тоже приводили их к городку. Так было всегда и ничего особенного из этого не получалось. Старуха выходила за стены, осматривала приезжих и теряла к ним всякий интерес.

Эти тоже должны были уйти, но обнаружились археологические находки прямо неподалеку от входной арки. Это оказалось в самом деле необычно: поразительное множество предметов самых разных эпох и культур. Старуха шаария снизошла до милости: сама указала, где копать. И Кондор с энтузиазмом занялся работой. Шаария выглядела не более довольной, чем всегда.

Маркус накрепко запретил приезжим появляться в черте города, запугал их всяческими табу — так он надеялся уберечь экспедицию от возможных последствий. Но, в земле обнаружилось множество предметов. Какие-то древние вещицы, которые, как знал Маркус, явно не принадлежали прошлому городка. И пугающе много старых, истлевших костей.

А потом Берелли внезапно пробил баки и разломал радиостанцию. Маркус сам видел перекрученные, как резина, детали. И вот экспедиция заперта в пустыне, как в ловушке. Без связи, без транспорта, практически без воды. Всё дальнейшее было абсолютно не во власти Джока. Далее всем заправляла шаария. А он имел лишь самые общие представления о том, что должно из этого выйти. Никто не станет откровенничать с Ищущим. Он, по сути, отверженный, с ним разговаривает лишь шаария. Он сделал своё дело и может убираться, куда ему угодно. Все Ищущие возвращались к Стамуэну, чтобы умереть под его стенами. Маркус должен бы так же закончить свои бесплодные скитания. Но, его Поиск завершился удачей, которой он совсем не рад, потому что не желал зла никому.

Что же возмущается в нём, когда он понимает, что Избранный Императора — Вилли Валентай? Ему-то, Маркусу, что? Он выпил из Источника Судьбы и вода была горькой. Варсуйя обещала ему скорую гибель, поэтому он никуда не уйдёт, а останется здесь, под стенами древнего Стамуэна. Здесь его кости смешаются с костями несчастной экспедиции. Так что же он так переживает за Вилли? Не потому ли, что участь этого парня будет самой ужасной из всех? Избранному не позавидуешь. О, боги! Неужели это правда, что говорил когда-то ему умирающий шаари — Искателей тянет к Избранному, как к родной душе! Найдя Избранного, шаари умирает — вот отчего Варсуйя напророчила ему смерть!

Сколько раз Маркус про себя посмеивался над профессором за его излишнюю самоуверенность, за непререкаемость и непоколебимую уверенность в безупречности собственных решений! Док напоминал ему хохлатого какаду, который в постоянном напряжении бесплодно мечется по жердочке и резко выкрикивает своим надтреснутым голосом один и тот же текст. Кондор максималист и терпеть не может половинчатых решений, а Маркус всегда полагал, что гибкая тактика скорее достигает цели. Вот и доигрался! Пытался со всеми мир иметь! Хотел услужить и тем, и другим! И свою миссию Искателя выполнить, и археологам помочь! Его и тут привечали, и там приглаживали, а он и купился! Думал, что все эти поиски Избранного — всего лишь древняя и бессмысленная традиция, из которой, как правило, ничего не происходит.

Да, он виноват. Это его двуличная политика привела к беде. Ему надо было твёрдо решить, чего он хочет и как намеревается поступать. Либо быть додоном Сади и не заботиться о дальнейшей судьбе пришельцев. Или быть проводником Маркусом Джоком и ничего не скрывать от вверившихся его опытности людей.

Что может сделать Маркус?

Он может. Он вправе оспорить Выбор. Это его право — право Ищущего. Есть такая древняя традиция, хотя ни разу и не востребованная. Но, додоны не нарушают своих священных традиций, поэтому ему не откажут в требовании.

Что он теряет? Всё уже предопределено: что бы Джок ни сделал, он не отвратит своей судьбы, но даже в границах предопределённости есть некоторая свобода. Он может воспользоваться этим и хоть немного спутать шаарии игру. Зря, что ли, он выпил горечь? Он знает свою судьбу и может предпринять усилия, чтобы Император выбрал другого. Он не знает, правда, кто это будет. Кто будет жертвой его мистических манипуляций. Может быть, ему позволят уйти в новый Поиск, чтобы привести замену?

Маркус вскочил с земли и быстрым шагом направился в город. Проводник точно знал, что не все члены экспедиции вернутся обратно в свой привычный мир. А, если и вернутся, то до конца жизни познакомятся с неизречённой тоской. Когда начинается мистерия подготовки ко встрече Избранного с Императором, то никому из сопровождения не удаётся выйти сухими из воды. А то, что сейчас собирается совершить Сади, неизмеримо усугубит ситуацию. Так обречённые бы умерли максимум через три дня, а из-за его решения промучаются дольше. Но, он разбалансирует состав сил, создаст неопределённость и тем кому-то даст возможность выбраться отсюда — кому как повезёт.

Проводник незаметно проскользнул в ворота Стамуэна, священного города — последнего оплота обнищавшей расы додонов, живущей в обнимку со своими мертвецами.

Глава 10. Пропали ещё двое!

Проводник опять куда-то испарился. Именно сейчас, когда он всего нужнее! Кондор ощутил мгновенную холодную ярость, но сумел скрыть эту вспышку. Лишь язвительный голос глубоко внутри продолжал высказываться:

«Ну что? Кто был прав? Наш Двуликий Маркус работает сразу на две стороны! Продаёт одних другим!»

У навеса собирались студенты. Профессор выкладывал на стол запечатанные пайки. Чего-чего, а еды у них в избытке. Наливал каждому его маленькую порцию воды.

Подошла Эдна — она выглядела хуже всех. Тёмные круги под глазами, ввалившиеся щёки. Кондор не догадывался, что женщина не пила воды уже сутки — она отдавала свои порции студентам. И ещё немного приберегла для пропавших. Это был тщательно скрываемый запас. Эдна твёрдо решила, что пропавшие должны найтись.

Сегодня с утра снова предстояли поиски. Только теперь искать надо двоих. Кондор в отсутствие Маркуса решил более не рисковать и не тащить за собой всех студентов — он всё равно не в состоянии уследить за всеми разом. Решено было взять только пятерых. Боба Мелковича, как физически сильного. Нэнси Грэхем, как очень ответственную. Аманду, как очень ловкую скалолазку. Вилли Валентая, который больше всех ходил по окрестностям с Маркусом и хорошо ориентировался. И товарища Валентая — Фальконе. Остальные оставались в лагере под присмотром Эдны. Она не выпустит воду из рук и способна огреть монтировкой любого, кто попытался бы посягнуть на священный запас.

В лагере остались пятеро студентов. Алисия висла на своём Красавчике. Калвин с Фаридом тихо перетявкивались в своей палатке.

Столик под навесом пустовал — Эдна заметно сдала со вчерашнего дня, поэтому унесла запас воды к себе в палатку. Она боялась обнаружить перед студентами свою слабость.

Заннат Ньоро, бесцельно слоняясь по лагерю, давно уже с интересом посматривал в сторону. Ему пришла в голову колоссальная мысль, и следовало подумать, как воплотить её в дело. Он давно уже подсматривал и разнюхивал. А позавчера слышал, как препирались профессор с проводником. Маркус изложил, как именно туземцы добывают воду. Теперь Заннат раздумывал, как бы отыскать эту заветную кладовочку туземцев — сталактитовую пещеру с водой.

Ньоро повертел в руках пустую бутылочку. Воду он выпил сразу, как только получил. У всех были такие бутылочки. Кондор категорически запрещал засорять окрестное пространство, и в коробках скопилось немало пустой тары из-под питьевой воды. Все надеялись, что непременно найдётся возможность пополнить запасы.

Он огляделся — никто на него не смотрел, все были заняты своими делами. Профессор вернётся спустя лишь много часов, а за это время Заннат успеет добежать до того места, куда вчера шатались Валентай с проводником. Маркус Джок вообще во многое посвящает своего дружка. Ну, а Заннат — он тоже не дурак и всё соображает. В отличие от дока Кондора.

Заннат нетерпеливо завертелся на месте. Никто на него не смотрит? Отошёл подальше. Никто не заметил. Тогда Ньоро уверенно пустился быстрым шагом.

* * *

Кондор с пятью студентами уже в который раз за эти дни пришёл на участок сухой, растрескавшейся земли. Было ещё не жарко — утро только впитывало солнечное тепло. Но, вскоре пекло обрушится на них с обычной силой.

— Вот отсюда позавчера ушла Маргарет А вчера — Коэн. И я очень бы хотел надеяться, что никто из вас не будет настолько беспечным, чтобы подвести товарищей своей безответственностью. — назидательно заявил всем Кондор.

— А может, он упёрся в горы? — предположил неделикатный Боб. — Валяется там где-нибудь со сломанной ногой и мамочку зовёт.

Никто не засмеялся в ответ на остроумие Мелковича, а Нэнси даже одарила его негодующим взглядом. Ну никак ей не угодишь! Все старания понравиться этой неприступной красавице были безуспешны, всё, что доставалось ему в ответ на ухаживания — это холодный пренебрежительный взгляд.

— Мне тоже пришла в голову такая мысль. — согласился док, не замечая душевных страданий Мелковича. — Я предлагаю начать поиски в горах. Но, только парами. Прошу вас, будьте все благоразумны!

К тому времени, когда они достигли границы первых камней, солнце уже палило вовсю.

— Учтите, — предупредил всех профессор, — у вас от недостатка воды может начаться слабость. Не залезайте высоко и тщательно следите за своим напарником. Двигайтесь неспешно.

Кондор поставил Нэнси с Амандой, иначе Мелкович с Грэхем забьются куда-нибудь в тень и будут миловаться. Вилли оставил с Фальконе. А с собой забрал Боба — им двоим предстоит пройти самую трудную часть меж двух половин горного массива, в каньоне, заваленном большими обломками.

Боб не посмел канючить при профессоре, хотя и остался страшно недоволен.

Кондор, несмотря на своё предупреждение, двигался быстро и целеустремлённо — он полагал, что у Мелковича достаточно сил, чтобы поспевать за ним.

Боб хотел увиваться за Нэнси. Ну чем не случай, пока Валентая рядом нет! А док скакал по камням, как кузнечик, и углублялся внутрь разлома. Боб начал намеренно отставать. Он думал, как бы ему нечаянно встретиться с Нэнси. Аманду он бы шуганул, чтоб не путалась под ногами.

Чего док полез в такую глубь? Гораздо разумнее будет осмотреть вот эту группу скал справа — среди них свободно можно затеряться. Лежит где-нибудь там Коэн с подбитой ножкой и мамочку зовёт.

— Эй, Коэн! — небрежно позвал Боб.

Никто не отозвался.

— Док, куда вы удалились? — ещё тише позвал Мелкович.

Тот не отозвался.

«Сейчас поищу маленько и пойду обратно, а то девчонки там, наверно, заблудились», — соображал довольный Боб. Хорошо было бы спасти Нэнси. А ещё лучше придти к ней с Коэном под мышкой — хэлло, детка! И вообще, какой козёл пробил все бензобаки?!

Он решительно направился за группу невысоких острых скал. Чем быстрее он сделает своё маленькое дело, тем скорее освободится. И тут же увидал, что не ошибся. На верхушке небольшого камня лежал фонарик Коэна. Это был точно он, поскольку на нём было нацарапано имя — этот еврей всегда метит свои вещи, боится, что украдут! Значит, точно, этот чипс долговязый где-то тут пропал! Ну не дурак ли?! Полез в пещеру без фонаря!

Боб очень скоро отыскал тот вход, в который сутки назад вошёл и не вышел Аарон. Фонарь Аарона ему очень пригодится. Он отыщет этого дурака и кинет ему фонарик со словами: на, держи, следопыт недоделанный!

Мелкович торжествовал. Ему очень хотелось вытащить на свет белый пред все удивлённые очи этого еврея-недотёпу. Он представлял, как сразу поникнет тот своим горбатым носом. Это развеселило Боба и он полез в предприятие, в которое в ином случае не сунулся бы из простой осторожности.

Спустя примерно минут сорок ему стало не до смеха. Путь был труден, а чипса долговязого пока не видно. Ну, раз этот недотёпа прошёл, то и Мелкович пройдёт! Боба одолело обыкновенное упрямство, а ещё очень хотелось выглядеть героем. Здесь не было никого, кто мог бы по достоинству оценить лучшего нападающего команды, а Бобу требовалась признательность, чтобы почувствовать себя крутым.

* * *

Нэнси и Аманда полезли на верх каменного плато, составлявшего половину горной массы. Они тоже нарушили запрет профессора, просто им казалось, что сверху видно лучше. И вообще, Аарон был один, а они подстраховывают друг друга. И тут же были вознаграждены находкой: прямо у края плато аккуратненько лежал рюкзачок Маргарет.

— Она где-то здесь! — обрадовалась Аманда.

— Маргарет! — закричали они, оглядываясь в разные стороны. Некоторое время крики разносились над проской поверхностью горы, но ответа не было.

— Она могла заснуть от усталости или потерять сознание от обезвоживания, — вполне резонно предположила Нэнси.

Обе девушки понимали, что второе, пожалуй, вернее. И тут же разошлись в разные стороны, чтобы как можно скорее найти пропавшую. Аманда отправилась обыскивать пустынную часть плато, а Нэнси направилась к группе странных скал, похожих на иглы.

Она уже обходила второй десяток этих столбов, всё время рискуя сломать ноги о крупные обломки, как вдруг, заглянув за очередной ряд, увидела дивную картину.

На довольно просторном месте, прямо поверх россыпи мелких камешков лежала бейсболка Маргарет. Словно та её нарочно положила, отмечая путь.

— Она здесь была, — сказала себе Нэнси. Подошла и подняла бейсболку. И тут случилось нечто странное. Под ногами раздался треск, как будто ломались сухие ветки, и вся масса камушков обвалилась вниз, а вместе с ними с приглушённым воплем низринулась и Нэнси.

* * *

Вилли с Фальконе послушно выполняли всё, что велел им профессор. Они обошли скалистый массив снаружи. Иногда залезали на места повыше, тщательно подстраховывая друг друга. Иногда заглядывали в щели. Ровно в двенадцать, согласно инструкции, напарники повернули назад, в исходную точку. Ничего они так и не нашли.

* * *

Маркус сидел в доме шаарии. Она неприветливо встретила его.

— С чем пожаловал, Сади? У чужаков кончилась вода? Это хорошо, скоро они все получат воду.

Камень для гостей был глубоко протёрт, его поверхность словно полированная. Сколько Искателей сидели тут до него? Маркус осунулся со вчерашнего дня ещё больше. И без того худое лицо проводника было совсем печальным. Он машинально вертел на среднем пальце старое зелёное нефритовое кольцо.

Некоторое время прошло в молчании. Старуха не торопила его. Она взялась раскуривать трубку. Потом поворошила угли в очаге. Взлетели искры.

Глядя на эти искры, Маркус заговорил:

— Я думал, Избранный — другой.

— Я тоже так думала, — невозмутимо ответила шаария.

Она посмотрела на него острым взглядом своих небольших глаз и спросила:

— Что тебя тревожит, Сади? У тебя неспокойна душа. Стоит ли оплакивать то, что неизбежно свершится?

— Выходит, ты тоже ошиблась? — рассеянно и немного удивлённо спросил Маркус.

Шаария кивнула. И неспешно пояснила:

— Их оказалось двое. Я звала другого. И не знаю, почему выпал светлый. Что-то помешало.

— Но ты же сама послала мальчика, чтобы он отдал маранатас Избранному. — напомнил ей Маркус.

— Да. Я тогда не знала, что их двое, я послала к тёмному. У него в душе беда. Он — лёгкая добыча для Императора. Но, и этот неплох. Император легко с ним справится.

— Я не согласен, — глухо проговорил Маркус.

— Вот как?! — старуха неожиданно звонко расхохоталась — Сади не согласен! Любуйтесь, боги, на него! Ты сам решил пойти в пещеру?

— Император не поглощает таких, как ты, — сурово добавила она, внезапно прекратив свой смех. — Ты такая же рухлядь, как и мои дети. Может, разве, немного поживее.

— Я не о том говорю, шаария, — он равнодушно проигнорировал издёвку. — Я прошу замены. Ты сама признала, что есть ещё один.

Старуха помолчала, внимательно разглядывая Маркуса. И, наконец, проронила:

— Зачем тебе это, Сади? Не он первый, не он последний. Какая разница тебе-то?

— Есть разница.

Он прятал взгляд.

Старуха вдруг заинтересовалась. Она отложила трубку с вонючей травой и подобралась к Маркусу поближе. Не прикасаясь к нему, она приникла к самому полу и заглянула снизу в глаза проводника.

— Сади, Сади. — вкрадчиво заговорила шаария. — Ты хоть знаешь, что за ношу ты берёшь на себя? Ты просишь Замены, а ведь за это надо платить. И немалую цену. И не тебе одному. И всё это только для того, чтобы снять Избрание с одной души и переложить его на другую! В целом-то лучше не будет.

— Я знаю, — упрямо отвечал Сади.

— Ты знаешь, что за цену платишь?

— Знаю.

— Это смерть, Сади.

— Да.

Шаария села на место. Откинулась и некоторое время молча смотрела на гостя.

— Я не понимаю тебя, — скрипучим голосом сказала она.

— Разве ты не пожертвовала бы жизнью, чтобы Призыв удался? — мрачно ответил Маркус. — Разве не пожертвовала бы именем и сущностью?

— Да, но я всего лишь приобщилась бы к песку. А ты станешь падалью в пустыне. Объясни мне, Сади. Я должна это понимать.

— Что тебе сказать?! В твоём языке нет и слов таких! Вы омертвели тут! Вам не знакома обыкновенная человеческая привязанность! Вы не знаете, что можно искать спасения не только для себя! Что существует справедливость! Что жизнь отдельного человека может быть подлинным сокровищем!

— Сади говорит на языке чужаков. Видно, в нашем языке и впрямь нет нужных слов. Но, старая шаария поняла.

Она засмеялась.

— Сади слишком долго пробыл с чужаками. Он насмотрелся их картинок. Он начитался их сказок. Призраки поселились в его голове. Справедливость! Где Сади её видел? Оттого у додонов и нет такого слова, что для него нет сущности. Но, он пришёл просить меня, чтобы я встала на свои старые ноги, полезла на крышу и долго-долго молила о Замене. Все шаарии, какие были, посмеются надо мной в своих могилах. Я буду предлагать богам никчёмную жизнь Сади, бродяги и скитальца, презренного Ищущего! Всё это только затем, чтобы поменять одну жертву на другую!

— У меня есть право. Право Ищущего, — угрюмо настаивал Маркус. — Я не прошу. Я требую. Я готов платить.

— Ну что ж. Раз так, пусть шакалы получат свою пищу.

Старуха встала на ноги.

— Выходи, шаари, — сказала она.

Оба они вышли под яркий свет и встали в каменном полукруге.

— Ты готов?

— …да.

— Возьми свой оберег.

Он снял с шеи талисман.

— Ну, вставай же на землю, Сади.

Маркус сбросил старые армейские ботинки и переступил с камней обеими ногами на песок.

Старуха молчала.

Джок отпустил нитку, и охранный знак шаари упал в песок — тот немедленно поглотил амулет.

— Всё, безымянный, жди. Скоро будет. Не оставляй тут свою обувь — в священном городе додонов не должно быть ничего чужого.

Она повернулась и почти скрылась в доме.

— Я всё равно бы умер, — тихо проронил Джок.

Шаария медленно обернулась.

— Вот оно что, — задумчиво проговорила она. — Шаари выпил из источника Варсуйя, из источника Судьбы. И вода была горькой.

Она покачала головой.

— И он решил принести богам жертву, которую они и так взяли. Хитрый Сади. Он решил обмануть Варсуйя. Поиграть с Матерью додонов в прятки.

Шаария ещё раз покачала головой.

— Бедный, бедный шаари! — молвила она. — Ты даже знать не мог, что твоя смерть как раз и есть плод твоего решения. Ты не догнал свою погибель, ты не обманул её — ты пригласил смерть к себе. Знак не возвращается из песка. Воды не текут вспять. Ты вынул жребий сам, а не Варсуйя. Боги посмеялись над тобой.

Старуха скрылась, а Маркус остался стоять на песке. Теперь он всё равно, что мёртвый.

* * *

Заннат быстро двигался к далёким горам. Он почему-то легче переносил жару, чем прочие.

Ньоро зорко поглядывал по сторонам, чтобы не напороться на туземцев. Следовало отыскать тропу, однако на усыпанной мелким камнем земле невозможно обнаружить ни следа. Кругом росли какие-то неизвестные колючие кусты, шныряли серые ящерки, суетились жуки. Заннат увидел круглый камень в зарослях и решил немного отдохнуть.

Долго он усидеть не мог — всё вертелся, опасаясь змей. И тут услышал, как постукивают камешки под чьими-то ногами. Заннат ящерицей соскользнул с камня и притаился, осторожно выглядывая и пытаясь хоть что-то разглядеть сквозь густые безлистые ветки.

Это был, несомненно, человек, а не какое-то бродячее животное. Абориген шёл один и держал обеими руками плоскую посудину.

«Я молодец!» — похвалил себя Заннат за догадливость. Великий следопыт! Пампасы, трепещите!

И он побежал дальше. Увидел ещё одного аборигена. Всё правильно: путь верен. Тут, тут они где-то воду прячут!

Так Ньоро и добрался до входа. Найти пещеру оказалось делом плёвым. Стоило столько разговоров вокруг неё вести! И Кондор тоже простак! Нечего было у Маркуса выспрашивать, надо было просто пойти и поискать. Вот только то плохо, что туземцы так и шатаются один за другим.

Заннат сидел в засаде почти до сумерек, а к вечеру аборигены успокоились и перестали появляться. Заннат был очень умным и понимал, что лучше переждать всех, а то как бы не побили! И вот он забрался в пещеру. Вход в неё был широким, зато далее пошли такие изгибы. Он всё углублялся внутрь и вниз, но понимал, что так и надо. Поэтому и фонарик догадался взять. Кругом молодец, что ни говори! Жаль только, что никто не замечает этого. Никто не ценит Занната! Ну ничего, вот он принесёт в лагерь воду, так девчонки обрадуются! Сообразят, кто тут самый умный. И смелый.

Уже пахло влагой. Темнота непроглядная. А как же здесь аборигены пробираются со своими чашками? У них ведь нет фонарей. А вот и сама пещера! Луч фонарика теряется в высоте, о размерах можно догадываться лишь по звуку — каждый шаг отзывается многократным эхом. Тревожное шуршание наполняет пространство и тяжко зависает среди гигантской колоннады.

С потолка спускались огромные сталактиты. А с пола навстречу им вырастали сталагмиты. Верхушки у них аккуратно срезаны, а на ровной поверхности стоят чаши. И все пустые!

Капли воды редко срывались с верхушек сталактитов. Заннат сообразил, как же медленно должны наполняться эти примитивные сосуды. В некоторых набралось по ложке воды, поэтому Заннат полазал по ним и полизал языком — вроде напился. А вот если придти сюда в засаду, то до рассвета можно будет собрать не меньше канистры.

Радуясь на себя, хорошего, Ньоро выбрался из пещеры и, подпрыгивая от восторга, помчался обратно в лагерь. С неба вовсю уже светили звёзды и красовался остророгий месяц, а камешки поблёскивали, поэтому дорога оказалась лёгкой. И холод пока ещё не окрепчал.

* * *

Во тьме пещеры тихо беседовали два человека. Они старались заглушить в себе страх, поэтому вспоминали темы, далёкие от нынешних событий — дом, колледж, друзей, книги. До этого некогда особенно было разговаривать — всё время какая-то суета была, всё время на виду у прочих. В семестре, вроде бы, общались, но только поверхностно и неконкретно. А теперь, когда Аарон и Маргарет оказались в вынужденном уединении, оказалось, что им интересно друг с другом. Но, сколько же это может продолжаться?

Как-то их должны найти, если в пещеру ведут целых два входа. Время от времени пленники принимались кричать в надежде, что кто-то из спасателей уже бредёт по каменным коридорам. Наверняка профессор не оставил попыток отыскать пропавших. Но, кто знает, насколько разветвлены тут ходы. Может, каменные недра этой горы источены такими вот коридорами и пещерами. Всё может быть, всё может. Надежда — это последнеё, что остаётся им, потому что мысль о голодной смерти здесь, среди мерцающей плесени и влажных камней, была ужасна. Поэтому двое молодых людей старались поддерживать друг друга беседой и вспоминали разные забавные случаи из жизни.

За разговором они не увидели того, что во мгновение произошло с чашей. Вода беззвучно взбурлила, из неё вырвалось голубоватое мерцающее облачко и мгновенно распалось на гаснущие искры. Вода успокоилась.

Но что-то встревожило обоих. Они замолчали и повернули головы к чаше. И решили, что просто показалось.

— Моя очередь идти за водой, — улыбнулась Маргарет.

— Иди, — улыбнулся в ответ Коэн. Долгая беседа сблизила его с Маргарет, и напряжённость оставила его.

Набрав в бутылочку воды, девушка вернулась к своему собеседнику. Они принялись потихоньку отпивать холодную жидкость. Усталость сморила обоих. Глаза вдруг начали слипаться. И пришёл милосердный сон.

Бутылка выпала из ослабевших пальцев и покатилась, выливая остатки влаги.

«Назови своё имя, о Спящий!»

Испытание началось. Маргарет и Аарон первыми вошли в него.

* * *

Фонарик Аарона принялся мигать — в нём иссякала батарейка. Боб выругался. Надо было давно уже повернуть назад. Нет здесь никакого Коэна. Но, захотелось поломать из себя героя! Приспичило явиться победителем! Здрассьте, вот я и пропавший придурок Коэн! Он заблудился, а я спас его трясущуюся задницу! Фу, дурак! Одно слово — футболист!

Мелкович в досаде бросил бесполезный фонарик и повернул назад. Через некоторое время, пробираясь на ощупь, он вдруг заподозрил, что потерял обратную дорогу.

— Ну, Коэн, ну, скотина! — взвыл он и тут его нога не поймала опоры.

— Спасите! Профессор! Коэн! — раздались громкие вопли во тьме. Потом всё стихло.

* * *

Аманда остановилась у северного края каменного плато. С высоты виделась бесконечная пустыня, а под отвесным обрывом — каменная россыпь. Девушка легла на край и посмотрела вниз — не видно ли где тела Маргарет. Конечно, ничего не обнаружилось. Да и зачем бы той шататься по этой горе, если целью похода была добыча кольев? Но зачем-то она сюда забралась!

— Всё, хватит. Не было её тут.

Скорее уж Мэллори могла заинтересоваться тем каменным лесом на другой стороне плато. Пора им обеим спускаться вниз и докладывать Кондору о результатах. Впрочем, может, Нэнси больше повезло, и она нашла Маргарет?

Добравшись до обломанных каменных столбов, Аманда сначала позвала напарницу. Нэнси не отзывалась. Лезть в это хаотическое нагромождение обломков как-то не хотелось, но пришлось.

Примерно с час она кричала и звала напарницу. Всё безрезультатно: Нэнси словно испарилась.

* * *

В назначенное время в условленном месте явились Вилли с Фальконе. Спустя ещё полчаса пришёл профессор. Один.

— Мелкович не вернулся? — сердито спросил он. И, получив отрицательный ответ, нахмурился.

Потом явилась Аманда с рюкзачком Маргарет и поведала о том, что потеряла Нэнси на сравнительно небольшом пространстве. Грэхем таинственно исчезла с плато, куда они без спросу залезли.

Кондор не поверил. Он сам полез на это плато. Он шатался по нему туда-сюда, звал, кричал. Умолял, угрожал, ругался. В ответ — ни звука.

Потом они долго ждали внизу, но Мелкович так и не вернулся. Кондор потерял ещё двоих. Он был настолько потрясён и подавлен несчастьем, что утратил вид: от щеголеватого профессора осталась просто растрёпанная тень.

— Возвращаемся в лагерь, — сказал он таким голосом, что никто не посмел возразить.

Студенты шли впереди него, как три испуганных овцы. А док шёл за ними, как пастух — словно опасался, что они прямо на глазах у него провалятся в песок, как это привиделось ему во сне.

В лагере всё было тихо. Эдна лежала в своей палатке и, кажется, спала. Фарид с Калвином стервозно переругивались. Алисия была испугана, Красавчик подавлен. А Занната не было нигде.

Кондор сел за столик под навесом. Охватил голову руками. Он не отвечал никому, что бы у него ни спрашивали. И очнулся, лишь услыхав голос Маркуса.

— Где вы были? — горько спросил он проводника. — Я просил вас последить за студентами. А теперь пропал ещё и Заннат.

Мариуш смотрел не столько на Джока, сколько мимо него. Он презирал проводника. Он полагал, что Маркус слишком мало делает для выхода из ситуации. Завтра Кондор раздаст по последней порции воды и можно выкинуть канистры.

— Я разговаривал со старухой, — сообщил Маркус. — Она обещала, что скоро даст воду.

— Пропали Мелкович и Грэхем, — тяжело отозвался профессор. — Я не уследил за ними.

Он поразился отсутствию удивления в глазах проводника. Тот был опечален, но и только, как будто был готов к несчастьям. Впрочем, Маркус только и делал, что ныл и каркал о трагическом исходе — вместо того, чтобы вести переговоры с аборигенами и торговаться. Нет, он предпочитал твердить о неизменности традиций додонов, об их упёртости и равнодушии ко всяким побрякушкам!

Можно подумать, что Кондор новичок в этом деле, будто бы он не имел дел с туземцами! Будто бы не знает, что самый бросовый предмет в экспедиции может в глазах дикарей иметь огромную ценность! Сколько раз он убеждался, что простая пластиковая бутылка, подаренная шаману, вполне может изменить ситуацию. А уж табак или алкоголь! А яркие тряпки! А синтетические верёвки! Но нет — Маркус войдёт в эту старую деревню, громко именуемую Стамуэном, побудет там с полчаса — и скорей назад, с известием, что ничего у него не получилось с переговорами, но-де старуха что-то обещала.

А говорили, что Маркус Джок — опытный человек в делах общения с аборигенами. И что он прямо-таки незаменим в переговорах с этими загадочными додонами — единственный специалист! И вот теперь этот специалист чего-то цедит, выгадывает, мудрит, занимается обходными манёврами!

Кондору хотелось ткнуть проводника носом в его несостоятельность, чтобы тот почувствовал, во что обходится другим его медлительность, скрытность, безответственность. Но, Кондор устал. Трёхдневные поиски и пропажи в результате вымотали его и деморализовали.

— Оставьте меня, — глухо проговорил он, делая усилия, чтобы не сорваться.

Проводник ушёл в свою палатку или ещё куда — профессора это не интересовало — а Мариуш остался сидеть в одиночестве за столом. Кондор не знал, что сказать студентам, если они спросят о своей дальнейшей судьбе. Но, никто так и не спросил.

— Профессор!

Он не поднял голову.

— Профессор, я нашёл воду! — зашептал над ухом чей-то голос.

Кондор рывком поднялся. Перед ним в свете нарождающейся луны стоял Заннат Ньоро, продрогший от ночного холода.

— Ньоро! Ты?!

Кондор схватил его за плечи и потряс.

— Где ты пропадал?! Почему вы все убегаете?!

Заннат смутился и немного обиделся.

— Ну я же воду нашёл!

Тут до профессора дошло.

— Что?! Т-ты нашёл ВОДУ?!

Заннат понял, что его больше не будут ругать за самовольную отлучку. Он поведал изумлённому профессору про свою одиссею. Главное то, что пещера найдена и утром в ней будет вода!

Кондор вспомнил недавнюю свою угрозу, в запальчивости произнесённую перед Маркусом: что он пойдёт и отнимет воду. Если нужно, даже будет драться.

Вот случай исполнить обещание. Заннат, конечно, не думает о том, насколько бесчеловечным будет такой акт. Он нашёл воду и простодушно радуется. Но, разве сам Кондор не был решительно настроен ещё совсем недавно? И вот теперь перед ним в открытую встал вопрос, нравственная проблема. Кто он: цивилизованный человек или неандерталец? И какой пример он подаст студентам, что за мораль вложит в их головы?

Заннат ждал, а профессор медлил отвечать.

Кондор вдруг представил, как он со студентами собирает из неглубоких чаш скудный дневной рацион туземцев, лишая их всех воды, включая женщин и детей. А с другой стороны, что он ответит, когда всё кончится и его спросят, почему он не предпринял попытки спасти их, даже если для этого требовалось драться за воду. И тут же представил, как его студенты сами устраивают побоище, сражаясь за последние крохи воды. Здесь звериные законы и выживает тот, кто точно знает, когда вооружаться моралью, а когда — кулаками.

Лукавое рассуждение, усмехнулся про себя профессор, но уж лучше он возьмёт на себя этот грех, который сможет пережить, чем ребята озвереют и начнут убивать друг друга.

— Можно я с вами? — горячо попросил Заннат. — Я готов драться!

Эта просьба окончательно всё решила. Кондор отказался от помощи.

— Иди в палатку, — строго сказал он Заннату. — Перед рассветом я уйду. И ничего не говори Маркусу. Понял? Молчок.

До рассвета оставалось ещё часа два, когда профессор взял пластиковую канистру и быстрым шагом направился на юг. Едва он покинул сонный лагерь, из одной палатки показались два носа. Переглядываясь и прислушиваясь, Фарид и Калвин выбрались наружу. Они тайком наблюдали за профессором и не понимали, отчего тот всё никак не отправляется спать.

Калвин Рушер и Фарид Гесер давно уже шушукались. Их перебранка закончилась полной консолидацией. Необходимость выжить заставила их все свои небогатые душевные силы обратить на мысль о личном спасении.

Всем не выбраться, это ясно. Приятели не верили, что Эдна не припасла себе воды, поэтому, оглядываясь и приседая, полезли в палатку к спящей врачихе. Обыскали её и точно нашли литровую бутылку с водой. Со своей находкой два приятеля тихонько отошли за лагерь и там, шёпотом переругиваясь, тщательно разделили воду по своим бутылочкам.

Калвин и Фарид обладали достаточной наблюдательностью во всём, что касалось их личного выживания и уже некоторое время подслушивали разговоры. Так и пришли к выводу, что дело нечисто. Профессор и проводник что-то скрывают друг от друга. Речь всё время шла о каких-то скалах и о воде. Всё это было очень подозрительно. Недаром же док с проводником то и дело шатались на север.

Скорее всего, четверо пропавших обнаружили воду и зажались с ней, чтобы с другими не делиться. А тут ещё Заннат куда-то убегал, вернулся обратно и давай шушукаться с доком.

Вывод из всего из этого был один: надо самим идти в горы и отыскать воду. Вот Фарид с Калвином и приступили к исполнению хорошо продуманного плана. В сонном предрассветном мраке, предусмотрительно одевшись потеплее, они отправились на север.

Когда приятели достигли гор, было уже совсем светло, и следовало поторопиться, пока все не припёрлись. Хорошо ещё, что они вышли до рассвета и у них есть несколько часов фору.

Солнце уже поднялось над южной половиной гор. К тому времени Фарид и Калвин порядком углубились в хаотичные скопления громадных скал.

— Эх, мы и дураки! — выругался Калвин. — Фонарь-то не взяли!

— Зачем тебе фонарь? — удивился Фарид. — Уже светло.

— Соображай головкой! Если бы вода была где-то на поверхности, её давно бы уже нашли! Значит, она в горе!

Тут и до Гесера дошло, как они сплоховали. Он в растерянности посмотрел на хаотическое нагромождение мелких скал.

— А это что? — с подозрением спросил он.

Солнце отражалось от чего-то на северной стороне. И было это что-то совсем близко.

— Фонарик Аарона! Всё точно! Они нашли воду!

На небольшом камне, прямо под боком у отвесной стены аккуратно лежал фонарь Коэна. Это был точно его фонарь, поскольку этот паршивый жид метит все свои вещи. Боится, чтобы не украли!

— Не работает! — разочарованно протянули приятели ещё минуту спустя. Теперь понятно, почему Коэн бросил свой фонарь — батарейки сдохли.

— Жид паршивый! — со злостью процедил сквозь зубы Калвин. — Нашёл воду и никому не сказал!

Но делать нечего, и Фарид с Калвином вошли в пещеру, около которой и нашли фонарь.

Пещера была низенькой и длинной, но пол довольно ровный. Сначала было темно и страшно. А потом откуда-то появился слабый свет, и приятели повеселели. Они и не ожидали, что путь будет таким лёгким.

Глава 11. Царица Савская

Странный сон охватил Маргарет — словно она спала и в тоже время ощущала своё состояние как призрачное. Как будто в пещере пересеклись границами два пространства, доселе изолированные друг от друга и даже не подозревающие о существовании друг друга.

Она удивлялась и смотрела, как стены их темницы изменяются, становясь то высокими резными куполами, то чернильно-чёрным небом с мягко сияющими звёздочками. Едва застынув, стена снова принималась переливаться и перетекать в новое состояние. Плескались нежно-лазурные волны, по которым медленно плыли караваны верблюдов. Вместо солнца в бездонном небе пульсировала голубая медуза. Возникал, пропадал, чередовался, перемежался сам в себе сложный и тонкий геометрический узор.

Маргарет услышала голос. Даже не голос — у него не было звука, не было слов. Но, тем не менее, к ней обращались. Она даже определила, что говорящий — женщина. Мысль зажурчала в голове спящей девушки так ненавязчиво, что она почти приняла её за свою.

Она должна выслушать и понять.

Да, Маргарет согласна.

От этого зависит её дальнейшая судьба.

Вот как? Спящая почувствовала лёгкий укол удивления. Ну, хорошо, пусть будет так.

Она должна вникнуть в себя. Спросить себя о самом сокровенном своём желании. Нет, не о спасении из этого места — это всё преходяще. То, что составляет её самую дерзкую мечту. То, что недостижимо никакими средствами, что не купить за всё золото мира. Кем она пожелала бы стать, если бы всё мыслимое могущество было в её власти. Нет, нет, не сделать, а стать. Воплотиться. Самый соблазнительный образ. Нарисуй его, облеки его в видимые черты. Окружи его тем, что достойно. Вдохни в него жизнь. Стань им. Сейчас, только сейчас она имеет возможность, за которую все короли готовы отдать короны. Отпусти себя по волнам своей фантазии. Своей мечты. Своего каприза. Ведь сегодня она отпила из Источника Преображения. Сегодня можно всё. Можно одеть небо в алмазы. Можно встать на горе, и все народы мира соберутся у подножия и крикнут «алилуйя!»…

Решайся, Маргарет. Загляни вглубь своей души. Проживи целую жизнь или краткий миг — как пожелаешь.

Возьми счастье, любовь, поэзию. Возьми карающий меч, огненные стрелы. Возьми крылья и купайся в небе.

Выбери образ. Выбери образ, Маргарет…

— Царица Савская! — ответила Маргарет. Тело её не шевельнулось, и губы её не приоткрылись.

Вспыхнули и угасли звёзды.

Пробуждение походило на медленное всплытие из морских глубин. Упоительная прохлада нежно текущего, сладкого, восхитительно благоухающего дуновения ветра. Струя его, словно нескончаемый шёлковый поток, проплывала над ложем, едва ли достойном той, что почивала на нём.

Царица разомкнула веки, и трепетное сияние нежного утра преклонилось пред нею, словно преданная служанка. Длинный луч раннего светила неторопливо скользил по убранству царской опочивальни, по драгоценным драпировкам, по тончайшей инкрустации причудливой, лёгкой, грациозной мебели, по фантастической мозаике полов.

Безмолвный гость добрался до туалетного столика драгоценного ливанского кедра и принялся неторопливо перебирать солнечными своими пальчиками бесценные сандаловые шкатулочки, сплошь заполненные топазовыми, яхонтовыми, опаловыми коробочками с притираниями, кремами, румянами, сурьмой. Бесчисленные кисточки, медные зеркальца в оправе из золота и драгоценных камней. Отдельно стоял столик, на котором небрежно были брошены редчайшие розовые жемчужины ожерелья, множество тонких браслетов, заколок, гребней, золотых сеток, перстней.

Словно испугавшись блеска, затмевающего его, лучик покинул столик и поплыл к высокому, за тонкой кисеей, ложу. Там, среди множества подушек и прекрасных покрывал, на роскошных, привезённых из невообразимой дали, сотканных только для неё и хранящих её имя, возлежала царица Савская.

Солнечный зайчик скользнул по множеству бесценных покрывал и подкрался к её лицу. И восхищённо замер, очарованный изумрудным сиянием длинных глаз царицы, окружённых, словно два лесных озера, сумрачной теменью ресниц.

Утренний ветерок потрепал невидимыми руками кроны пальм и листья роз в саду. Тронул и покачал головки прекраснейших цветов. И сад, проснувшись, запел множеством нежных голосов, сложной полифонией птичьих трелей, журчания фонтанов, ветряных рулад и синих-синих, упоительно бездонных, ликующих небес!

«Придите, придите и взгляните! Придите и возрадуйтесь!

Удивитесь и воздайте хвалу и почести, благословение и восхищение,

любовь и преданность прекраснейшей из всех земных владык!

Невозможной, немеркнущей, блистательной красе царицы Савской!»

Она отвела рукою невесомую кисею полога и встала прекрасной, тонкою ступнёю на самоцветные мозаичные полы своей опочивальни. Сквозь высокие арочные окна, ликуя и веселясь, пробивался яркий свет утра. Колыхалась, вздувалась, опадала, как живая, золотая плёнка занавесей.

Царица смотрела вдаль, на юг. Туда, где до линии разграничения земли и неба простиралась её земля, благословенная Сабея. Прекрасная, как сон счастливца. Роскошная, как райские холмы, богата плодородием своим. Тучные стада пасутся на сочных пастбищах. Колосятся, зреют и плодоносят трижды в год пшеницы лучшие сорта, что славу и богатство несут Сабее.

Сады диковинных деревьев с плодами невиданными привлекают в этот край купцов из всех далёких стран. Произрастают лучшие плоды в земле, осиянной лучами благодати и милости с небес.

Рудники, в которых добывают золото и серебро, копи изумрудов, самоцветы в горах. Богатое купечество, искусные ремёсла приносят несметные богатства, летящую быстрее ветра славу земле Сабейской.

Здесь нет несчастных, нет бедных, нет недовольных и больных. Все счастливы, и век короткий человека здесь протекает, как три жизни, как поток глубокий спокойной, величавой и щедрой реки. Здесь даже старость благородна и прекрасна.

Такой дивной негой и чувственностью наполнен до избытка каждый день. И кажется, что от рассвета до заката проходит год, каждый миг в котором — радость, наслаждение, покой.

Кто бы не польстился, не пожелал овладеть сим благодатным краем, в котором властвует не муж, мечом и войском хранящий мир, а женщина? Прекрасная, но слабая. И сама царица, словно венец, венчает эту дивную страну. Словно солнце днём, словно ночью — круглая луна. Кто из владык не пожелает украсить ею свой дворец?

Разогреты сплетнями и байками в пути, своей фантазией и невоздержанностью плоти, думают увидеть одалиску, которой лишь ленивый не говорит слов лукавых, льстивых и неверных.

И вот при виде ослепительной красы немеют и теряются. Пугаются, стыдясь, своих нечистых мыслей. Но, более, чем лик небесный, покоряет их проникновенный ум в сочетании с великолепием достоинства и простоты. Приветливости и недоступности. Света и глубины.

И отъезжают, с благоговением храня прекрасный образ, воспевая в песнях и стихах ум и красоту царицы Савской.

«… воспойте и прославьте, восхититесь и удивитесь уму, заботе,

милости, защите своего счастливого народа, мирно живущих сабейцев — великой и могущественной царице Савской!»

Царица улыбнулась и отошла вглубь опочивальни. Рукою в драгоценных перстнях она коснулась тонкой тарелки гонга. На мелодичный звон к ней поспешила любимая служанка, старая Сатора. Только ей могла доверить царица свои ночного цвета кудри. С ней вместе вошла толпа служанок, и тихая дотоле спальня огласилась весёлым щебетом и смехом. Царица любила видеть вокруг себя довольство, радость, приветливость.

Освежась в своей купальне, что выложена яхонтовой мозаикой и целиком полна пахучей розовой воды, царица села к зеркалам и отдала себя в заботы чутких рук Саторы.

Девицы, расположившись на коврах и подушках с цитарами и лютнями в руках, нежно пели песни, стараясь усладить слух своей царицы.

— Послы из аравийской, персидской и египетской земель собрались сегодня в залах твоего дворца, чтобы приветствовать тебя, прекраснейшая из цариц, — сказала ей Сатора.

— Я прибуду скоро, — велела передать через прислугу царица. — Пусть подадут гостям из лучших фруктов земли Сабейской, напоят вином из виноградников моих. Пусть песни их услаждают слух, а взоры — искусный танец множества танцовщиц эфиопских.

* * *

Давно толпились у тронного подножия послы далёких стран, сверкая драгоценными одеждами и украшениями. Молчаливо стояли рабы с тяжёлым грузом даров богатых. Сновали слуги, разнося причудливые яства. А в центре залы бил фонтан холодной и ароматной воды, притекшей прямо с гор, из ледников, по каменному ходу, пробитому в массиве камня искусными каменотёсами Сабеи. Диковина, которую немногие владыки стран полуденных могли себе позволить.

Приезжие все озирали в изумлении превосходящее рассудок убранство залы драгоценной, от пола и до потолка отделанной самоцветным камнем и миниатюрой выложенный пол. И беспокоились: не беден ли их дар, не скромно ли их подношенье?

Из-за тонкой занавеси, невидимая в зале, царица смотрит на приезжих.

— Что медлишь ты, прекраснейшая, что не идёшь к гостям? Что не наполнишь божественным присутствием своим взоры, томящиеся жаждой красоты? Её лишь ради и прибыли послы, оставив свои страны, приняв лишения пути.

— Не знаю, няня, что томит меня. Что тревожит душу, что приводит меня в смущение, доселе неведомое мне.

— Скажи, дитя. Скажи всё своей старой няне. Может, знает Сатора, чем утешить свою прекраснейшую госпожу. Как озарить улыбкой, словно солнечным лучом, твой чудный лик. Как веселье вызвать в изумруднейших глазах, по которым плачут во дворцах своих владыки, презревшие все радости гаремов, утратившие сон в погоне за мечтой — небесной красотой царицы Савской.

— Нет, няня, слов твоих соблазн искусный не затмит во мне моей печали. Ты права — владыки грезят обо мне. Но, я о них не вижу снов. И ни один из тех, что присылали послов и прибывали сами, оставив меня ради свои страны, никто не вызвал во мне ни трепета сердечного, ни слабейшего волнения в крови. Румяные ланиты прекрасных юношей, орлиный взор царей-завоевателей, достойные почтенья мудрые седины — всё это проходило предо мной. Никто не тронул моей души, ни по кому не вздохнуло моё сердце. Неужели гордая царица Савская унизит себя союзом с нелюбимым мужем?!

— Что сказать тебе, дитя? Останется лишь ждать и надеяться. Неужто небеса не расщедрятся на чудо, если отпустили в мир жемчужину из сокровищниц Всевышнего, звезду с хрустальных куполов своих?

— Я иду, — молвила царица.

И встали с нею девушки, из которых каждая достойна стать украшением царского гарема.

Раскрылись, разлетелись ветром занавеси драгоценных тканей, чтобы солнце со звёздами впустить в мерцающее всеми красками собрание царей, послов и множество придворной знати земли Сабейской.

Смолкли шёпоты, утихли разговоры, склонились головы, хоры запели славу владычице. Полетели взоры восхищения, послания любви и преданности, пожелания всех благ, какие лишь доступны на земле. Взволнованные взгляды, прерывистые вздохи, мечты, увидевшие наяву свой сон — царицу Савскую!

* * *

Заканчивалось утро. Пропеты все хвалы, подарены дары, утомились все вельможи, хоры замолкли. Полуденный лишь зной себя сам распалял.

Царица зовёт гостей своих и знать сабейскую к столам и кушаньям. Накрыты золотой парчой столы тяжёлые под сенью вековых деревьев в саду дворцовом. Меж изобилия невиданных цветов, благоухания медвяных трав, пенья птиц, фонтанов, звучанья арф и танцев. Все очарованы, во всём довольство. Всех удивляет причудливость, изысканность, невероятность дворцовой кухни.

Тысячи неведомых приправ и пряностей. Изумительные вина из виноградников сабейских, от самых сладких виноградных лоз, что дремали на вершинах холмов, вынашивая в себе свой волшебный сок — нектар, богов достойный.

Преизобилие, богатство фруктов, ягод, прохладного щербета и невиданных, невероятных диковин — мороженого ягодного сока!

Шло пиршество к концу. Устали танцовщицы, сменяя друг друга. Утихли шутки, сказки, смех весёлый, застольные слова. Пирующие жаждут места для послеполуденного сна.

Улыбаясь всем, поднялась царица, чтобы отдать распоряжение прислуге позаботиться об именитых гостях своих. Но, не успела слов сказать. Не опустила руку, как застыла.

Влетели в собрание пирующих, расслабленных гостей три горных ветра, три грозы, три всадника на лошадях храпящих и косящих бешеными взорами на мирно сидящих за столами.

— Кто эти люди? — нахмурилась царица. — Как посмели ворваться в моё собрание без зова, без приглашения, с дерзостью неслыханной, с грубой непочтительностью?

Поднялись гости, ища вокруг своё оружие. Но, за столами мирными без мечей и сабель, и булав сидели все они.

Бешено гарцуя, веретеном вертясь в кругу столов парчовых, сбивая конскими копытам цветы, пугая слуг, крикнул всадник:

— Тебе, прекрасная царица, шлёт послание своё великий из великих всех владык земных, осиянный бессмертной славой повелитель птиц небесных, тварей земли, рыб морских, всех пресмыкающихся и бесов преисподней, и оборотней, и дьяволиц, и ветров и дождей, и гроз! Рукою останавливающий воды, преграждающий пескам пустынь, величайший из великих, премудрый израильский царь Соломон, Давидов сын — звезда престола, гордость неба, соль земли! И повелевает он тебе, царица, оставить свой престольный Китор-град, что в земле сабейской, и явиться пред очи мудрейшего владыки в пресветлый град Йерушалайм!

Знай же, о царица, что все цари со всех сторон земли, с востока, с запада, из южный стран, и с тёмных северных земель с почтением приходят, чтобы поклониться и припасть к стопам мудрейшего из мудрых, помазанника неба, избранника Господня, всесветлого владыки Соломона, Давида сына! Придёшь с поклоном ты — и будешь принята с почтеньем. С почётом, милостью, благоволеньем. Нет же — войдут с войною в твой предел легионы тебе неведомых царей. На бешено летящих колесницах с мечами, стрелами, огнём. Пойдут полымем по земле Сабейской и навеки сгинет в преисподней довольство, слава и почёт прекраснейшей царицы Савской!

Взмахнул посол плащом, ударил плетью резвого коня и, взвив его на задние копыта, скрылся с глаз долой вместе со своею свитой молчаливой.

— Что за дерзость?! — цари вскричали. — Как нечестивец смел своей безумной речью смущать покой и негу сладостных чертогов и омрачать столь неучтивой речью прекрасное чело царицы Савской?!

На день другой собрала царедворцев встревоженная владычица Сабеи. Пригласила мудрецов, советников, всех книгочиев, собирателей сказаний и легенд.

— Кто скажет мне, о многомудрое собрание, сколь страшен Соломон, Давидов сын? Сколь истины в послании, что дерзко прозвучало перед царственными гостями? Где расположен на лике земном великий священный град Йерушалайм?

Разделились во мнениях своих советники. Одни твердят, что нет такого города. Что Соломон, Давидов сын лишь выдумка бродячих сказочников, миф, фантазия.

Другие отвечали: всё, что сказал посланник, истинная правда. Что слышали о городе таком. Что видели людей, которые глазами своими созерцали город тот волшебный. Про множество чудес его, про колдуна-царя. Про слуг его, которые отнюдь не люди, а звери полевые, львы пустыни — скимены, лесные хищники. Что повинуется ему всякая пернатая тварь. Что прозревает он в глубинах моря. Что видит укрытое в глубоких пазухах земли скопленье самородков золотых. Что серебром в его стране мостят лишь дороги между городами. Что жемчугами полны реки, что молоком и мёдом сочатся ручьи лесные. Но, труден путь в страну ту — окружена безводными пустынями страна и с юга, и с востока.

— Что делать мне? — спросила собрание царица. — Как спасти Сабею от гибели в огне? Кто пойдёт послами от меня в далёкую, неведомую страну, навстречу опасностям пути, минуя земли диких племён пустынных?

Смолчали все. Потом поднялся один почтенный слепой старец, утративший глаза в походах под слепящим солнцем.

— Много лет назад, когда был строен я, и молодым глазам моим доступно было попасть стрелой в зрачок парящего высоко над землёй орла, дошёл я до солёных вод лежащего в глубокой впадине земной таинственного моря. И встретил там я пастуха по имени Давид. Он мне поведал странные сказания, пророчества о той земле и о её народе. Царём в стране той был тогда жестокий царь Саул. И пастушок укрывался от него в солёной пустоши близ мертвенных вод. Провёл три года я в скитаниях по той стране и видел я падение Саула и возвышение Давида, о красе и мудрости которого слагали песни. Был Давид любим в народе. Не его ли сын премудрый Соломон? И если это так, возьми, царица, сколько можно взять, даров бесценных, юношей и девушек прекрасных и сама с поклоном иди навстречу Соломону и милости проси. Ибо вся Сабея уместится во дворе, что перед храмом, построенном царём на той горе, где некогда по зову Небесного Владыки явился Авраам с пророческою жертвою своей. Я сам пойду с тобою и стану для тебя советчиком в пути, толмачом, проводником и ходатаем перед царём.

— Сколько ж лет пути туда? — спросила царица у Зандара.

— Семь лет по суше, прекрасная царица, — с поклоном отвечал ей старец.

Ужаснулася царица. Семь лет туда, семь лет обратно! Что же будет за это время со страной её, оставленной на милость жадно глядящих на земли, дышащие изобилием, царей соседних стран?! Что будет с нею в пути нелёгком? И если всё пробудет хорошо, то вернётся в Сабею царица Савская старухой!

— Но по морю, владычица, в котором не бушуют в это время штормы, пройдём мы за три месяца на вёслах или парусах до северного края. А далее пустынею на север. И весь наш путь туда-обратно займёт не более двух лет.

Собирались сокровища Сабеи, слагались в сундуки с оковами, грузились на весельные судна запасы пищи, тканей, вин, изделий ремесленных. Прощались с семьями навеки прекрасные девицы и юноши, чтобы остаться в земле чужой у неведомого страшного владыки неведомой земли.

И вот настал тот день, когда отплыли от Китор-града корабли сабейцев и направили свой путь на север, вдоль побережья аравийского, по морю, называемому Красным. Сияющий лик Северной Звезды указывал им ночью путь. А днём — полуденные тени.

— Скажи, чем мудр так царь Соломон? Мало ли на свете много знающих людей! — так вопрошала старого Зандара, слепого мудреца, царица Савская, сидя на подушках шёлковых под парчой полога.

— Много на свете чудес, дитя моё, — ответил ей словами старой няньки сухой старик, чьи глаза видали столько чудес, что не хватило бы всех путешествий, чтобы рассказать о малой доле их. И от обилия всех тайн усохли.

— Есть тайны, что открыты сынам Адама, и всем принадлежат. А есть такое нечто, что будет вечно уделом избранных. Мне ведомы лишь смертных тайны — не смею в высшее вторгаться. Во время помазания на царство просил, как слышал я, Соломон Всевышнего о мудрости небесной, ибо юн он был и слаб. Не вечной молодости, не богатства — мудрости. И получил сполна — так много, что записал он в свои книги и в притчи, и в премудрость лишь немногие слова. И обо всём составил он сужденье. Нет загадок, на которые не знает он ответа. Но, не только это. Не видел я — глаза мои завяли — но слышал от путешествующих, как занятно земная сущность, простое вещество — металлы, камень, вода и дерево — острой мыслью и чуткими руками соединяется и рождает чудо движения.

Не могу сказать словами — нет их у меня — но слышал о чудесном троне, на котором встречает Соломон гостей. Будто бы всё двигается в нём и кружится. Светильники над ним светлее солнца. Фигуры дивные зверей и птиц, и невиданных существ. Все из золота таинственной страны Офир.

Едва ступает Соломон на первую ступень, расцветает светом утро. И запевают золотые птицы, вздымая крылья.

Ступень вторая — день расправляет полог от востока на запад, с севера — на юг! И оживают золотые львы, пантеры, тигры и кланяются низко Соломону.

На третьей ступени сияет полдень и трубят слоны. На четвёртой — извергаются, как водопады, многоцветные струи огня и света, искр и блеска. И поют наяды.

На пятой — выступают из ступеней виноградные лозы и тут же вьются, выбрасывают цвет и плодоносят. И тут же образуется прекрасное, искристое вино.

На шестой — начинают куриться благовония и запах их таков, что забывает усталый путник тяжесть бытия и отрывается ступнями от пола и парит, как пёрышко.

И вот ступень седьмая. И кажется, что нет чудес на свете, её достойных, что не придумает низменная мысль земная, чем удивить себя ещё! Но нет, садится Соломон, и венчают его главу все звери и все птицы, и наяды, и множество других зверей невещественной короной, сотканной из света звёзд. И выступает тогда из слепящего света Ковчег завета. И золотые серафимы о шести крыльях ангельских достают и подают царю волшебный свиток мудрости, преподанной с небес.

Так и плыли они по морю много дней, пока не прибыли на север в местечко, что называлось Ецион-Гавер.

— Вот южная оконечность того царства, что приобрёл себе Давид, простой пастух, победивший великана Голиафа, — сказал Зандар. — Отсюда и далее на север некогда лежали земли едомлян, потомков праведного Авраама. Наш путь через пустыню Негев, что значит Юг.

И двинулись в дорогу. Шли дни многие по голой местности, покрытой словно коркой соли. Чахлые деревца, асфальтовые озерца, безлюдные, бесплодные, безжизненные земли.

— Неужели это та страна, о которой столько ты рассказывал историй?

— Я не вижу, но знаю, что вон там, — указал на восток мудрец, — были города. Вот о них шла слава, как они богаты. Как изобильны и плодородны земли их. Ты стоишь на них. То, что под копытами верблюдов — золотая пыль Содома и Гоморры. Нет, не в пышности дворцов, не в плодородии земель Всевышний утвердил престол Давида. Наш путь в Хеврон, оттуда торговыми путями, минуя Иудейскую пустыню, мы попадём в Йерушалайм, что значит «священный мир».

Вот прибыли в Хеврон. Как пылен, грязен и шумлив показался царице Савской городок! Насколько ж лучше её Сабея, где нищих нет на улицах, где не слышен плач.

— Мир вам всем! — провозгласил Зандар.

— И вам всем мир! — ответили в Хевроне.

Неловко тут везде царице. Никто не знает о её Сабее. Никто не прославляет её красу. Так, минуя все трудности пути, благополучно прибыл караван к стенам Йерушалайма. Вот тут-то слава и обогнала её.

Глава 12. Царь Соломон

— Я говорю тебе, неверящий! Что волосатые, как у козла у моего, обе её ноги! И вместо человеческих ступней она имеет два копыта!

— А я слыхал, что в ночи умеет оборачиваться царица Савская совою! И что она волшебница и чародейка!

Это спорят меж собою медник и ковровщик на оживлённом базаре в Йерушалайме. Пока так спорили, у одного украли чашу, а второго — моток пряжи.

— Да что ж такое! Ну не иначе колдовство царицы козлоногой!

— Соседка, ты слыхала, что за невидаль к нам прибыла сегодня?! Царица Савская! Все говорят, что мудростью своею она как будто превосходит Соломона и Давида, вместе взятых!

— Враки, соседка! Сама я видела царицу! У меня на рынке нынче покупала она шали. Не хватает у неё передних двух зубов, так что кусочком воска залепляет она дыру и избегает улыбаться!

— Жена, ты слышала?! Такое дело! Ведь у царицы Савской кривые и волосьём поросшие копыта!

— Поменьше б обсуждал ты, муженёк, чужие ноги! А то, глядишь, не ровен час — свои протянешь! Да и мы с тобою вместе, когда ты вместо дела своего, как баба, языком полощешь на базаре!

Такие слухи поплыли о царице Савской по улицам, базарам, площадям, домам, дворам, опочивальням. Горшечники, ткачи, продавцы сикеры, левиты, пастухи, гадалки, торговцы пряностями, кормилицы, блудницы на все лады полощут языками. Всем не терпится узнать, какие ноги у царицы Савской.

* * *

Чудесами давно пресыщен израильский царь Соломон. Что под небесами есть такого, во что не проникал его испытывающий ум? Давно познал он связи тайные веществ. Для восхищения придворных, для летящей за пределы царства молвы создал он движущийся престол. Настоящую же славу ему принесло строительство величественного храма. Однако, всё преувеличивает молва. Не стенами высокими, не двором огромным, не множеством золота велик тот храм.

Слагали легенды люди о тайном, ему свыше данном каменотёсном инструменте — черве Шамире. О том, что глыбы камня сами поднимались и ложились в стены. Неправда это. В молчании благоговейном работали строители. Без криков, без суеты, в молитве. Не оттого ли и молва возникла о лёгкости и быстроте, с которой возводился храм? Разве от высоты и ширины постройки зависит слава храма? Любой владыка способен угодить богам своим тем, что строит гигантские святилища, влагая в них сокровища, добытые мечом и кровью.

Давид, его отец, молил Всевышнего, но не было ему дано построить храм — слишком много крови. Давид жил в деревянном, а не каменном жилище — в то время как все прочие цари предавались пирам и веселью в огромных, роскошных, пышно убранных покоях. И вот, теперь к царю израильскому Соломону приходят все они на поклонение, хотя любое из тех царств древнее царства иудеев.

Так думал Соломон, находясь на башне своего дворца. Он видел издали прибытие царицы Савской с богатым караваном. Но, не вышел навстречу, чтобы надменная красавица, если молва не врёт, прочувствовала, как мало значит здесь преходящая краса лица. Как мало ценит царь все те подарки, которыми издревле дарят друг друга все цари.

Но Соломон был любопытен — царям ведь тоже не чужды человеческие свойства.

Однажды был он в кругу своих придворных за столами пиршественными, за чашей виноградного вина. И вот, один из путешественников, что за столом владыки всегда были желанными гостями, давай рассказывать о процветании, богатстве, благоденствии неведомой царю страны — полуденной Сабеи. Возревновал царь о дарах Господних. Странно ему слышать, что где-то язычники бывают более счастливы, более богаты, более благословенны, чем Соломон, помазанник небес.

И так увлёкся тот купец, так в красках живописал то неведомое царство сабейское, а более всего — его прекрасную царицу. Нет-де в мире её краше, что-де цветы стыдятся своей невзрачности, когда проходит мимо них по саду царица Савская. Что звёзды-де с небес завидуют её сиянью. Что к ней прибывают из всех полуденных земель цари на поклонение. И сколько им ни уделит от своих богатств царица Савская, сторицей сокровищ к ней вернётся.

И что загадывает всем красавица загадки, а кто-де отгадает, то с ней в постель её он может смело лечь и и до утра с царицей утешаться. Да только вот, ещё никто не отгадал загадок от царицы Савской! И сколь ни тужились цари, никто ещё не превзошёл умом царицу. Оттого пустует ложе сабейской чаровницы. А ещё он слышал (ну уж тут не знает — враки или правда!), что обещал ей один оракул: до тех, мол, пор сабейская царица пробудет молодою и пригожей, пока к себе на ложе не допустит мужа. Так вот, пока что никого не допустила. И оттого краса её не меркнет.

Возревновал владыка о царице. Неужто есть под небом кто ещё, чтобы презошёл его в мудрости и славе?! Не верил Соломон в разумность женщин, тем более — в мудрость их. И пожелал он проучить зазнайку, осрамить её перед собраньем знатным. Чтобы знала, луноликая, в чём разница меж красой недолговечной и мудростью, крепчающей с годами.

Вот утром следующего дня послал царь Соломон трёх всадников в Сабею, чтобы дерзкое послание передать царице Савской. Ни золота, ни серебра, ни тканей драгоценных не предложил он в дар ей, чтобы не быть пред ней, как прочие, что тают и млеют перед красою женской.

Прибыла в неведении о замысле его царица в стольный град. Вот к пиршеству вечернему готовится прислуга в соломоновом дворце. Все бегают и суетятся, в проходах сталкиваются, роняют посуду, баранов режут, кур и голубей. Открыты запасы особенного, царского вина. Пекут богатые хлебы, несут корзинами плоды.

В тронной зале тоже приготовления идут. Замыслил хитрый Соломон со своим советником Берайей забаву учинить над гостьей. Давно гуляют байки, что царица лишь наполовину так пригожа, как говорят о ней. И эта половина — верхняя! А ниже пояса царица похожа на козлицу. И ноги у неё кривые, волосатые и гнусно пахнут! Вот оттого она, бедняжка, в саду своём гостей всех угощает. И вынуждена тешиться загадками, поскольку утешения иного не имеет. Вот почему царь ни один похвастаться не может, что он провёл с царицей Савской ночь.

А весельчак Берайя уж придумал, как именно увидеть ноги волосатые царицы. И Соломону приглянулась шутка эта.

Вот вечер наступает, и собрались в присутствие царя все царедворцы и множество гостей — послов из дальних стран. Вот воссел он на своём престоле сияющем, который в самом деле удивителен и восхищенье неизменно вызывал у всех гостей столицы.

Вот к царице Савской спешат в покои с приглашением посыльные. В ожидании её все убраны с полов ковры в престольной зале. И гости, удивлённые немало всеми чудесами Соломона, лишь улыбаются и ждут: что сделает царица Савская, когда приблизится. Все разошлись по краю зала, встали все у стен. Нет никого на середине — так почтительно встречают знатную красавицу.

Вошла она, не спавшая всю ночь, в волнении и страхе предвкушая, как великий старец встретит её. Не будет ли немилостив его ответ, когда с поклоном она приблизится к его сверкающему трону, пред крылья серафимов.

И увидала, и удивилась и замерла вдруг в замешательстве царица. Ибо пред ней простирается не пол каменный, а широко раскинулось морское дно. Меж ней и троном лежит вода, а в ней — и камни, и песок, и водоросли колышутся. Плавают большие и маленькие рыбы.

В изумлении она глядит по сторонам и видит усмешки гостей, стоящих по краю водоёма.

— Что ж медлишь ты, царица? — шепнул Берайя ей, приблизясь сзади. — Не гневи мудрейшего царя. Никто не ждёт, что ты пойдёшь, ему подобно, по воде, как посуху. Ступай ногою в воду смело, здесь неглубоко. Лишь юбки подбери повыше, чтоб не явиться пред взоры великого царя вымокшей, как рыночная торговка в дождь.

Не стала она спорить, приподняла подол немного и ступила белейшею ногою в сандалии несметно драгоценной в воду. И подивилась лишь тому, как все нескромно гости кинулись смотреть на её ноги.

Однако, не намокли ноги, не попали в воду! То была уловка царя, наученного своим советником Берайей, чтобы увидеть ноги царицы Савской. Весь пол богатой тронной залы был сделан из прозрачного стекла. И гости все вздохнули в разочаровании, что не насладились зрелищем копыт козлиных.

Догадалась царственная гостья, что за испытание ей тут устроил царь. И прикрылы ресницами глаза, чтобы не выдать гнев свой. Ибо никто ещё не смел унизить царицы Савской безнаказанно. Так дико ей, так странно среди столь неучтивой и излишне любопытной толпы.

Соломон смотрел со своего престола и дивился — так тронула его краса приезжей гостьи. А Берайя уж тут как тут, уж вертится вблизи престола и шепчет на ухо царю, какую новую придумал шутку он. И нынче вечером, когда все гости соберутся в трапезной, он непременно учудит её.

Взглянула на верх престола гостья и не увидала никого — лишь сияние разноцветного вертящегося света.

«И верно, — думала она. — Говорил Зандар мне правду. Удивителен трон Соломона. Великое умение присуще мудрецу.»

Вот все приглашены к столам богатым. Подошёл учтиво к ней Берайя и ведёт царицу к месту, рассыпаясь перед ней в хвалах. Но, не царице, а царю — владыке Соломону. Какой-де у него гарем — три тысячи прекраснейших наложниц, что прислали ему в дар цари из лучшей своей знати. Какие чудеса в его дворце. Как полна сокровищница Соломона.

За столы уселись, ждут появления царя. Вошёл он с пышной свитой, с музыкой, сверканием огней. Славословят его гости. И удивилась царица Савская, когда увидела как молод и красив царь Соломон. Она ошиблась: он не старец. Она же надеялась, что будет он снисходителен к юности её и по-отечески великодушен.

Нет за столами жён, лишь одалиски кружат и склоняются над бородатыми гостями, подавая с песнями и танцами диковинные блюда. Одна из жён всех царица Савская сидит с гостями за столами.

Приносят юные отроки огромные блюда снеди, что еле поднимают вдесятером. Полны тарелки перед царицей, но стоит пустая её чаша. Сколько ни зовёт она прислугу, никто не слышит и не понимает. Дивится царица Савская.

— Что ж ты пренебрегаешь, царица, нашим угощением? Или скудны столы? Или невкусна пища? Или тоскливы песни? — спросил её царь Соломон.

— Не обессудь, владыка, не стану лгать. Прекрасны блюда в твоём дворце, искусны повара. Печаль моя лишь оттого, что я тоскую по моей Сабее и вспоминаю те пиры, где я была хозяйка и следила, чтоб никто из самых бедных даже гостей не оставался перед пустою чашей.

— Не думай, прекрасная царица, — поспешил ответить ей Берайя. — будто бы не знает царь Соломон всего, что происходит во дворце его. Он даже знает, когда ничтожнейший из слуг его тайком таскает фиги из корзины на кухне. Не хочешь видеть ты как он узнает, ешь ли, пьёшь ли ты чего тайком?

— Моя прислуга не таскает фиг, — усмехнулась царица Савская. — И я достаточно их привела с собою, чтобы на пиру хватало подносящих.

— Соглашайся на спор, Соломон, — шепнул царю Берайя, — что в спальне своей поспешит нынче прекрасная царица вином упиться. И согласится разделить с тобою ложе, как одалиска.

Разгорячён был возлияниями царь и согласился на забаву, на которые был великий выдумщик Берайя.

Вот приходит в свои покои царица. Что же видит? Нет никого — ни человека из прислуги, чтобы подать ей воду для питья и омовения. Однако, жажда её мучит. И вот находит у ложа своего кувшин вина. Не успела она налить вина в чашу, как выскочили из-за занавески царь Соломон и его верный советник Берайя.

— Царица, ты пила! — воскликнул царедворец. — Я говорил тебе, как мудр царь Соломон! Ничто не скроется от его проникновенных взоров! Теперь должна ты выполнить любое пожелание царя!

— Ты ошибся, сановник. — спокойно, но с усмешкой ответила царица. — Я не успела. Надо было вам с царём подольше посидеть за занавеской. Прошу простить меня, так небрежно ваши слуги исполняют свою работу. Вместо того, чтобы угощение подавать гостям, они тайком на кухне воруют фиги. А ты, Берайя, караулишь в спальнях, чтоб гости ненасытные не унесли чего с собою в рукавах. Что же за провинность на мне? Что за наказание придумает мне мудрый Соломон? Не пойду ли я с плачем в свою страну оттого, что обесчестит меня за глоток вина хозяин всевидящий и придворный щедрый?

Смутился Соломон и скрылся поспешно из покоев своенравной царицы Савской.

На день другой встречает Соломон царицу и ради примирения ей предлагает у него теперь просить всего, что только пожелает.

— Я слышала, мне говорил мой верный и мудрый старец Зандар, что провёл три года с отцом твоим, Давидом, в пустыне Иудейской, когда гоним был Давид царём Саулом, что невелик тобою возведённый храм. Но, есть в нём нечто, что превыше делает его всего, что в поклонение богам создали люди. И у меня есть храмы по городам — они богаты и велики. Но, я хочу молиться Богу твоему, чтоб он моё испонил прошение. Ибо велик тот Бог, что смёл с лица земли города богатые Гоморру и Содом.

Слегка пристыжен, ведёт царицу Савскую в храм царь Соломон. Там, во дворе язычников, остановился он. И указал рукою на высокую постройку, блистающую в утренних лучах белейшим мрамором. И светом солнечным сияла золотая крыша.

— Невелик сей храм. Ибо сама земля не может вместить Создателя. Но, славен сей храм не золотом, хотя его преизобильно потрачено, ни ценным кипарисом, ни кедрами ливанскими, ни множеством всех жертв. Но, славен он присутствием в сем месте Шхины Господней — Присутствием иначе. Вот на этом месте, на горе на этой, был некогда заклан праотцем Авраамом овен — заместительная жертва за грех людской. Это обещание. Из потомков моих взойдёт земле Спаситель.

Уединилась царица Савская, чтоб помолиться, прежде обильные жертвы принеся. И просила Всевышнего и Всемогущего о сыне, который мог взять на себя все бремена её правления. Ибо кто защитит её Сабею, если нет у неё царя-воителя?

— Всё исполнит Господь, что ни попросишь ты, — сказал ей Соломон.

— Отчего же, царица, будучи столь прекрасной, ты не нашла себе по сердцу мужа? — вопрошал гостью царь Соломон.

— Прихотливы мои желания, о царь, — ответила она. — Решила я, что моей небесной красоты достои лишь небесный возлюбленный. Да вот, ошиблась я — нет для меня на свете пары. Многих я видала, но ни одного не избрала душа моя.

Так прошла неделя. В прогулках по садам дворцовым. В пирах, в охотах, танцах. В беседах, воздыханиях. Казалось Соломону, что облако в руках его. Схвати его, сожми его — и просочится оно меж пальцев, и со вздохом улетит. Ни с одной девицей, ни с одалисками, ни с наложницами не разговаривал он и полслова, но с царицей Савской не мог наговориться — насыщал и не мог насытить жажды видеть каждый день её прекрасное лицо и слушать нежный голос. Всё, что ни говорит она, всё восхищает разум и услаждает слух!

Но вот пресветлым утром явился к царице Савской Зандар и поведал с тревогою большой, что прибыл в Йерушалайм посланник из Сабеи. Сообщал гонец, что через два месяца по удалении царицы началися беды. Напали на страну враги, горят селения, бежит народ, разграблена столица.

— Я возвращаюсь, — она решила. Утром следующего дня собиралась выступить царица в путь.

Умолкли бубны. Застыли арфы. Кимвалы звучные не радовали слух. Прекратились танцы. Царь Соломон не принимал посланников в дворце.

Наутро он просил царицу:

— Будь моей женою. Со мною вместе будешь править ты на троне. И твои желания все будут исполняться в стране моей быстрее, чем мои. Не будет над тобою господина, кроме Бога.

— Прости, пресветлый царь, — ответила со вздохом глубоким царица Савская. — Не могу я быть женой царя, у которого три тысячи наложниц. Но, не только это. Моя страна, моя Сабея. Она нуждается во мне. Я просила у Бога твоего защиты для неё. Я не оставлю свою Сабею.

Они простились с плачем. С рыданием горьким закрылась в своей палатке на верблюде царица. Остался Соломон смотреть с высокой башни как навеки уходит от него его мечта, его птица счастья, его прекрасная царица.

— И к лучшему, — сказал Берайя. — Мне, право, стыдно смотреть на мудрого царя, что слёзы льёт по женщине, хоть и красивой.

* * *

— Соседка, слышишь? Вот уехала блудница Сабейская. Прогнал её с позором Соломон, наш мудрый царь!

— Да нет, соседка! Всё неправильно ты поняла! Он устроил ей испытание и увидал как волосаты её ноги. Как такую себе в наложницы возьмёт он! Чтоб смеялись над ним цари?!

— Хлебодар! Скажи нам, что за загадки загадала Соломону царица Савская, чтоб убедиться в мудрости его?

— Ох, ничего не знаю! Пойдите и спросите виночерпия.

— Жена! Сказал виночерпий царский, что брат ковровщика, соседа нашего сосед, что не дали на пиру царице Савской вина. И обещала она царю, что не узнает он, когда она напьётся. Если ж всё-таки узнает, то может спать в её постели!

— Тебе она того не обещала. А если б и пообещала, то вот бы удивилась, когда б не отличила, где у тебя ноги, а где рыло!

* * *

Уже на корабле, плывя в Сабею, родила царица сына, как обещал ей Всевышний на её молитву.

Войдя в разрушенный дворец, взошла она на балкон, что над дворцовой площадью высоко возвышался. И пред народом сказала громко, всем на глаза поднявши сына:

— Вот сын мне, вымоленный перед Богом. Он — потомок Соломона. Обещано мне, что будет он защитником Сабеи. И если завоеватели жестокие не верят тому, что говорю, то вот — идут сюда войска от Соломона, чтобы защитить его жену, наследника и царство. Кто не знает, что вдесятеро расширил отец его, Давид, своё царство? Так пусть увидит, как Соломон стократ расширит могущество отца. Вот сын его. И он достоин своего отца. Защитой ему Сам Господь. И кто решится пойти против сего младенца, погибнет от мора, язвы со своим народом вместе. И на царствие его придут пески. Никто не вспомнит, где его зароют кости, разве шелудивые шакалы разыщут их, чтоб честь ему воздать.

Так хитростью и твёрдостью, и обещаниями, и угрозами проводила царица Савская врагов из царства своего.

* * *

— Царица, к тебе послы от Соломона, царя Израильского, с поклоном несут дары его.

С почтительностью передали послы из Йерушалайма подарки щедрые от Соломона. Не прикасается царица. Молчит и ждёт.

— Из всех даров, что подарил тебе, царица, царь Соломон, есть самый ценный, непреходящий, вечный дар его любви.

И подают футляр из драгоценной слоновой кости. В футляре том в парче и шёлке завёрнут свиток искусно выделанной телячьей кожи. Открыла его царица Савская. И затуманила слеза изумруднейшие глаза, в которые не насмотрелся Соломон.

«О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна…»

* * *

— Всё получила ты от жизни, дитя моё, всего достигла. Нет женщины счастливее на свете, превознесённой так же, как царица Савская. Есть ли ещё, о чём тебе мечтать?

— Нет, няня. Всего достигла, но не счастлива. Но, пусть о том никто не знает, лишь ты одна.

— Ты на вершине богатства, славы, довольства и почёта.

— И я сижу на ней, как сова в пустыне, как филин на развалинах.

— Опасные то речи, дитя моё! Прогневаются боги, что ты так презреваешь их дары.

— Ах, няня! Ничто не может соединить меня с любимым, время — враг мой. Ибо прав он: краса истлеет, а мудрость вечна.

— Не лучше ли спешить и брать от жизни пусть мимолётную, но радость?

— Лучше, няня, лучше! Я имя вспомнила своё! Я — Маргарет!

— Что же обнаружит Маргарет, когда проснётся? Распухшие и оцарапанные руки? Жестокую горячку, бред? Тёмную пещеру? Безысходность и безнадёжность?

— Надежду, няня! Я не останусь во сне!

— А младенец?

— Я помню. Он станет царём. Он завоюет Эфиопию. Он станет родоначальником великой династии Соломонидов. А я сейчас проснусь.

— Ты оставляешь свою мечту. Есть ли что на свете соблазнительнее того, что ты во сне имеёшь этом? Почему бы не остаться и не прожить остаток жизни здесь? Увидеть как возмужает сын, счастливо и справедливо править своим народом? Что заставляет тебя избрать пещеру тёмную и неизвестность?

— Права ты, няня. Здесь я прожила столь яркую, столь возвышенную жизнь, что не найдётся женщины счастливее меня. Но, прожила! Всё позади — любовь, мечты. И даже царица Савская. А в жизни меня встретит жизнь!

— Твой выбор, царица. Помни, я тебя любила.

— Я знаю, няня. Что сделать я должна?

— Захотеть, голубка. И не пожалеть.

* * *

— Разве мало тебе гарема твоего? Три с половиной тысячи наложниц, жён, служанок изнывают от желания хоть раз тебя увидеть в своих покоях. Что ж ты мечешься, царь Соломон?

— Нет, Берайя! Я узнал её! Не сразу, но увидел за изумрудным цветом очей царицы сумеречный свет глаз Маргарет. Зачем гарем мне?!

— Послушай, царь. Послушай верного своего Берайю. Да, ты ошибся. Ты принял за игру любовь. Да, ты был счастлив мало — только ночь. Но, эта ночь тебя подвигла на Песнь Песней. Не горячка ночи прославит Соломона, а мудрость. Оставайся с нами, Аарон! Поверь мне, не будет у тебя нигде и никогда ни власти и ни славы, подобной этой. Здесь всё к твоим услугам. Любой твой жест спешит исполнить послушная челядь. Цари приходят к тебе на поклонение. Что же, лучше разве неверная надежда увидеть искру внимания в глазах избалованной девчонки?

— Не соблазняй меня, Берайя. Мне трудно оторваться от выбранного образа. Но, даже избрав его и согласившись быть царём, я никогда не позабуду, что всё здесь не моё. Не я построил храм. Не я мудрец. Я не останусь тут паяцем.

— Мне жаль с тобою расставаться.

— Последняя уловка, Берайя. Или ты реален?!

— И да, и нет. Не в этом дело. Ты решил? Тогда желай скорее!

— Прощай, мой друг!

— Смотри, она тебя не узнаёт.

— Вот и хорошо, Берайя. Прошу тебя, шепчи потише! Я рад, что она не помнит всех глупостей, что мы с тобою натворили! У меня надежда появилась.

— Я ухожу… я буду помнить… Ты был мне дорог, Аарон.

Глава 13. Нападение на лагерь

Рано утром студенты собрались под навесом. Это были Алисия, Красавчик, Вилли с Фальконе, Аманда и Ньоро. Только Фарид с Калвином что-то не спешили вылезать из палатки. Никто, правда, особенно и не печалился. Эта парочка в последнеё время всем успела надоесть своим нытьём и руганью. Заннат по секрету уже успел растрепать, что он сумел найти воду и что профессор вот-вот явился и принесёт целую канистру.

Все пятеро в нетерпении слонялись по лагерю. Эдна что-то не показывалась, зато откуда-то явился хмурый Маркус.

— Где профессор? — тут же спросил он.

— Не знаю, — стойко держал конспирацию Заннат.

— Скоро что ли? — с заговорщицким видом припёрся Красавчик.

— Отвали, — тихо, но выразительно ответил Заннат, показывая глазами на проводника.

Но у Маркуса слух, как у кошки.

— Что такое? — насторожился он.

Тут, как назло, тащится Алисия и тоже с вопросом: скоро док вернётся. Заннат занервничал.

— Говори, где профессор! — наехал проводник на него, а у самого глаза злые, как у чёрта.

— Не знаю я ничего. — упёрся Заннат.

— А вам-то что? — нахально заухмылялся Красавчик. — Мы и без вас справились.

— Говорите, идиоты: что натворили?! — чуть не застонал Маркус.

К навесу прибежала Аманда.

— Вы только посмотрите, что происходит! — испуганно воскликнула она.

Из ворот Стамуэна вышла толпа. Аборигены — одни мужчины — скорым шагом двигались на лагерь. Они выстроились в линию и явно брали студентов в клещи.

— Говори сейчас же: где профессор. — прошептал Маркус.

— Он за водой пошёл в сталактитовую пещеру. — быстро ответил Заннат, чувствуя, что шалость не прошла даром. Кажется, сейчас их будут бить.

— Бегите, — сказал проводник одними губами. — Прячьтесь в горах. Я отвлеку их.

И он быстро помчался в сторону юга. Толпа яростно взревела. Часть туземцев погналась за Маркусом, а другие двинулись прямо к навесу. Впереди шёл высокий бельмастый мужик. Он взялся жилистой чёрной рукой за подпорку навеса и легко вырвал её вместе с брезентом и колышками.

— Ишшхафассаа! — прошипел он.

Тогда Заннат, Красавчик, Алисия и Аманда вышли, наконец, из ступора. Они с воплями кинулись наутёк. Вслед им полетели камни.

Все четверо бежали на север, а за ними растянулась сеть загонщиков. Стоило кому-то из студентов отстать, как его тут же настигал камень. Бежали они уже из последних сил. Надежда была лишь одна — успеть добраться до гор, как велел Маркус, и скрыться в них.

— Нам конец! — застонал Красавчик, ощутимо получив камнем меж лопаток.

Алисия упала.

— Я больше не могу! — заплакала она.

— Вставай, идиотка! — заорала Аманда, уворачиваясь от камня.

— Я не могу! — рыдала Алисия.

Заннат вернулся и вздёрнул её на ноги. Красавчик уже успел удрать вперёд.

— Ещё немного, — уговаривал Алисию Заннат, — до камней.

— Залезем… наверх… — пыхтела Аманда. — Там камней полно… будем отбиваться.

— Ага. — Ньоро тоже был почти без сил.

Тут он споткнулся и повалился на камни, потянув девушек за собой. Буквально на четвереньках все трое заползли в укрытие. Почему-то беглецам дали передышку, и они стали отходить от бешеной гонки.

— Эти черти нас не отпустят, — сказала Аманда.

— А где Габриэл? — стала оглядываться Алисия в поисках своего Красавчика.

— Значит, док попался, — устало проговорил Заннат. — Наверняка его убили.

— Мы тоже погибнем, если не двинемся сейчас, — ответила Аманда.

— А может они ушли? — несмело вознадеялась Алисия.

Она привстала и едва высунула нос из-за камня. Тут же раздался дружный вопль. Алисия моментально упала обратно. Почему-то преследователи не пошли за ними в горы — они только слонялись вокруг скал. Наверно, Маркус знал, что говорил, когда велел им бежать сюда.

Так прошло ещё часа два. Солнце припекало и жажда была нечеловеческой. Заннат решился выглянуть.

— А — ааааа! — раздался дружный вопль.

— Они идут сюда! — в ужасе закричал Ньоро.

Все трое вскочили и без разбору кинулись бежать вглубь каменных завалов, переваливаясь через крупные глыбы.

— Лезем наверх! — крикнула Аманда, которая уже побывала на вершине плато.

И принялась карабкаться по уступам.

— Давай, Алисия, не мешкай!

Она не видела, что за ней никто не лезет.

Преследователи вошли в скалы и двигались за беглецами, время от времени кидаясь камнями. Хорошо ещё, что скалы мешали им и большинство снарядов пролетало мимо.

Заннат тяжело дышал, но тащил Алисию за собой. Её ноги заплетались, силы иссякли, и Алисия Морешо простонала:

— Всё бесполезно, они нас убъют.

С этими словами она тяжело рухнула на валун, но не удержалась и со слабым воплем свалилась за него. Заннат не заметил этого и помчался дальше, а за ним — преследователи.

Алисия вдруг сообразила, что погоню пронесло мимо, и её не заметили за камнем. Она приткнулась среди мелких обломков и принялась оглядываться — куда можно утечь от этих гадов. Нет сомнения — как они догонят Ньоро, так вернутся и обязательно прикончат её.

Морешо со стоном поднялась и поковыляла вглубь разлома — к тем остро торчащим скалам и хаотическому нагромождению обломков. Может быть, удастся найти какое-то убежище?

Ей попалась довольно широкая неровная щель, и девушка немедленно воспользовалась этой удачей — она торопливо забилась туда. Дыра оказалась довольно глубокой — можно залезть подальше. Алисии всё казалось, что она плохо спряталась, что преследователи, как разделаются с Заннатом, так вернутся и непременно добьют её. Она со слабым плачем заползала всё глубже и глубже.

Почему — билась в мозгу мысль, — почему с ними так поступили?! Что они сделали этим дикарям? За что их начали убивать? Ведь это же профессор пошёл в ту пещеру, а не они! Они все вообще очень тихо сидели в лагере, ничего не трогали, никуда не лезли. Если кто-то ошибся, значит теперь всех наказывать?! Так что ли?! Это же несправедливо! Зачем, зачем она только поехала в эту идиотскую экспедицию?! Надо же было ей увязаться за этой скотиной, Красавчиком! Подлец, он бросил всех и убежал, просто прикрывшись их спинами!

Алисия прислушалась. Ничего не слышно, кроме её собственных всхлипов. Ей повезло — она попала в какую-то пещерку. Похоже, больше никто не спасся. Долгое время она ещё сидела в темноте, потирая ноющие голени и вытирая слёзы. Немного ранее, на рассвете, этим путём спокойненько прошли Фарид и Калвин.

* * *

Ньоро гнали, не давая остановиться. Оставалась лишь слабая надежда, что девочки сумели забиться в какую-нибудь щель. Нечто подобное попалось и Заннату. Он неожиданно заметил дыру и юркнул туда, как загнанный лис. И замер, стараясь не выдавать себя запальным звуком дыхания. Где-то снаружи раздавались крики преследователей, и Заннат постарался забиться подальше в темноту.

Всю свою сознательную жизнь Заннат был тихоней. Старался никогда не вмешиваться ни во что. Излишне глубокомысленным быть тоже вредно. Особо близких друзей у него тоже никогда не было. Ну, так — потусоваться с банкой пива, потравить анекдоты, потрепаться о том, о сём. Он старательно маскировался под всеобщее легкомыслие. Не думай о проблемах, и их у тебя не будет. Учился ни худо, ни хорошо, в отличники не лез. И в эту экспедицию он поехал в основном затем, чтобы быть подальше от папаши и его бизнеса. Тот всё надеялся, что сын пойдёт по его стопам и будет сначала партнёром, а потом со временем и сам возглавит строительное дело. Поэтому Заннат и выбрал такое далёкое от строительства занятие. Уж больно ответственность велика. А с черепками всё проще.

«Надо спрятаться поглубже. Отсижусь до ночи, а там видно будет.»

Он потащился вдоль узкого карниза — по тому пути, где недавно прошёл Коэн, потом — Боб Мелкович.

* * *

Аманда сидела на горе и видела преследователей, как они ловко и с неожиданной силой перескакивали через камни. От обычной флегматичности аборигенов не осталось и следа. Так, видимо, их разозлила кража воды. Она уже поняла, что никто из товарищей за ней не полез. Алисия сгинула где-то внизу, а крик Ньоро донёсся издалека.

— Ну гады! — крикнула Аманда и запустила сверху камнем. — Сейчас я вам все бошки посшибаю!

Гады тут же вернулись и стали карабкаться на гору. Аманда вступила в неравный бой.

— Мать вашу! — грубо орала она, бросая камни.

— Придурки, козлы! — вспомнила она немудрящую терминологию бедного района, в котором родилась и выросла прежде, чем её папочка выбился в приличный достаток.

— …! — невнятно проорал бельмастый вожак, указывая наверх, где бесновалась рыжей молнией неистовая Фанта.

— Ва-аааа! — с азартом ответила его чёрная гвардия.

— Получи, наполеон обкуренный! — выдала Аманда и прицельным огнём впарила ему по физиономии. — Ага?! Словил примочку?! Свали в нирвану, подонок!

С краёв площадки показались сразу три замотанные в тряпки головы.

— Фашисты! — ожесточённо взревела воительница. — За Занната! За Алисию! За Красавчика, чтоб вам всем перелопаться!

Под таким напором двое тут же выпали с криками обратно, но враги уже лезли отовсюду.

Она озверела от отчаяния и принялась выражаться совершенно непристойно — жаль только, понять было некому.

— Не сдамся! Уроды! — вопила Аманда, убегая в высокие игловидные скалы.

Она бросалась от одного шершавого столба к другому, падала и больно ушибалась о камни. Среди этого странного каменного леса метались крики — это её нарочно пугали туземцы. Они словно издевались над своей жертвой. Вопли отражались многократно и сливались в сплошную какофонию, которая драла по нервам, как тёрка. Аманда вертелась, словно загнанная рысь, и пыталась увидеть, откуда на неё нападут.

На плато опять взобрался предводитель. Теперь одно бельмо у него скрывалось под опухшим веком. Он побежал к игловидным скалам, легко выбрасывая вперёд свои длинные худые ноги. Едва приблизившись, он что-то рявкнул гортанным голосом, отчего все разом угомонились.

— А-аааааа!!! — вдруг раздалось из глубины скал.

— …. - удовлетворённо пробормотал одноглазый вожак. Вся группа загонщиков направилась к спуску.

— …! — удивлялся он, вертя головой, пока они двигались по направлению к Стамуэну.

* * *

Услышав пронзительные вопли, Вилли с Джедом выскочили из своей палатки. Они вылетели на открытое место, пытаясь понять, что происходит. И тут увидели бегущего на них Маркуса. Он двигался большими прыжками.

— Удирайте! — крикнул проводник.

Джед растерянно заколебался, а до Валентая вдруг отчётливо дошло, что шутки кончились. Не зря утром, после разговора с Заннатом у него появилось дурное предчувствие. Конечно, док изо всех сил старался спасти своих, но Вилли был склонен верить Маркусу. Тот обещал, что вода будет, только надо подождать. Не нужно было, ох не нужно злить аборигенов! Бедный Мариуш Кондор — подумать страшно, как с ним поступили.

— Что случилось?… — залепетал было Фальконе, но проводник на бегу развернул его и потащил прочь из лагеря. Из-за палаток уже широкой цепью надвигались молчаливые фигуры. Оба приятеля, уже больше ни о чём не спрашивая, ринулись вместе с Маркусом на юг, как раз в ту сторону, куда ещё засветло ушёл профессор.

Они мчались, что было сил, едва успевая за длинноногим проводником. В голове Вилли билась паническая мысль: «Нам некуда бежать!»

И вдруг ему показалось, что нечто такое с ним уже было. Он увидел самого себя: как он бежит от чёрных фигур к своему другу — Френку Макконнэхи. Только было это совсем не здесь, а очень далеко отсюда — на другой стороне планеты, среди пышной зелени, в другое время, в другой жизни. А здесь пески, бесконечные пески. Как он устал! Когда кончится этот кошмар?

Он прямо на бегу попытался посчитать, сколько времени они уже находятся здесь. И не смог. Все дни словно слились в одну бесконечную пыльную ленту. Тот мир, в котором он некогда жил, вдруг потерял для него реальные очертания и стал похож на нечёткие чёрно-белые картинки в старой, пожелтевшей книге. И почудилось, что и не было у него никакой прошлой жизни — ему приснился его родной городок, приснился колледж, приснились и сокурсники. Нет ничего, кроме бесконечной, унылой пустыни. Кроме песка и осыпающихся стен древнего города. Это просто сон в послеполуденной жаре.

Вилли механически перебирал ногами. Он даже не заметил, что бег более не доставлял ему трудностей. Действительность скрылась за какой-то дымкой. Удивительно, как мало его касалось всё происходящее. Он вслушивался в свои новые ощущения и понял, что даже пить не хочет. Тело словно отделялось от него. Всё окружающее стало представляться иначе.

Вот лёгкий ветерок — как он хорош. И Вилли стал впитывать губами его неожиданную свежесть. Вот солнце — оно словно гладит его лицо руками. Пространство — словно продолжение множества откуда-то возникших ощущений.

— Чиатоннаа, чиатоннаа — ра! — неожиданно запел он, радуясь своему бегу.

— Что?! — Маркус от неожиданности даже начал спотыкаться.

Фальконе тоже остановился и зашатался — бег совершенно вымотал его.

— Что это с ним? — всё же сумел спросить Джед, хватая воздух пересохшим ртом.

Маркус предпочёл бы не отвечать на этот вопрос. Ему-то всё ясно: это Глаз поёт. Глаз Императора. Вилли послушно повторяет слова древнего скитальца, почуявшего скорую поживу. Он говорит: здравствуй, здравствуй, солнце!

Вилли очнулся.

— Где они?! — спросил он, испуганно оборачиваясь. — Почему мы встали?!

Враги прекратили преследование — они стояли цепью у насыпи, на которой возвышался город. Туземцы были неподвижны и только наблюдали за тремя беглецами.

— Что с нами будет? — Фальконе всё ещё задыхался, он без сил опустился на камни.

— Нас убьют? — Валентай последовал его примеру. Хоть немного передохнуть перед тем, как их погонят дальше в пустыню.

— Мне кажется, нас не убьют… — начал было Маркус и вдруг слабо вскрикнул.

Непонятно откуда прилетевший дротик пробил его гортань и вышел сзади. Проводник захрипел и начал медленно падать. Он царапал ослабевшими пальцами горло и пытался что-то проговорить губами, на которых запузырилась кровь.

Спутники его закричали и бросились к нему. Глаза Джока закатились. Тело дрогнуло, выгнулось дугой и тут же упало на землю. Маркус умер.

* * *

Кондор уже налил водой две трети канистры всё время порываясь закончить это дело и отправиться обратно, пока его не поймали на краже. Однако, дело шло уж больно медленно. Профессор нервничал, старательно собирая драгоценную воду из каждой чашки, но края их были слишком широки и оттого переливать приходилось очень осторожно. Кондор посматривал на вход, понимая, что именно оттуда должны появиться туземцы.

Слабый луч фонаря метался среди высоких конических колонн. Темнота подземелья угнетала, к тому же Кондор боялся упасть и уронить бесценную канистру. Но, хуже всех трудностей были мысли, что одолевали его. Он словно жарился сам в себе.

К чёрту мораль! К чёрту гуманность! Он должен достать достать воду для своих подопечных, и он её достал. Что будет дальше, думать не хотелось. Ну должны же в конце концов приехать за ними! Сколько можно тянуть?! О чём только думают в консульстве?!

— Вот дайте только выбраться, я вам такой разгон устрою! — бормотал он. — Неслыханно! Да за это под суд надо! Да, под суд!

То-то Маркус вытаращит глаза, когда он вернётся с водой. Это вам не с полоумной старухой лясы точить. Маркус сам виноват, что вынудил его к такому шагу.

Кондор заторопился — пора уходить. Глянул на часы: уже рассвет. Он разогнулся и вздохнул, оборачиваясь вокруг себя и светя фонариком по сторонам.

Профессор не сразу понял, что увидел. На мгновение ему показалось, что это два чёрных изваяния — идолы, поставленные беречь воду от пустынных духов. Только глаза у них двигались. Они сидели в нише, как куклы в коробке. Тьма совершенно скрывала их, пока рассеянный круг света не попал на это место.

Мариуш застыл от неожиданности. В мозгу словно сверкнула молния. Его застукали на месте, как обыкновенного вора.

«Надо что-нибудь им сказать, объяснить», — мелькнула растерянная мысль. Но, он не мог ничего сказать этим дикарям, он и не знает ни слова на языке туземцев.

Ярость вдруг вскипела в его душе. Кондор ещё никогда не оказывался в такой дрянной ситуации и не понимал: на кого он больше злится — на себя или на этих истуканов.

«Ну, ублюдки, чего вы хотите?» — его поразила собственная агрессивность.

Мариуш крепко завернул на канистре пробку. Не должно пропасть ни капли воды. Прав он или не прав — это к делу не относится. Хотя бы оставшиеся студенты должны дожить до приезда спасателей. Не стоит обманывать себя — так просто его не выпустят.

Профессор внимательно окинул обоих аборигенов взглядом. Ему в самом деле придётся драться, как первобытному человеку. Он вдруг ощутил, как же мешает ему собственная цивилизованность. Когда за жизнь дерутся, о принципах гуманности не рассуждают.

В молодости Кондор увлекался борьбой, и сейчас всё ещё был в неплохой форме.

— А ну, выходите! — рявкнул он, стараясь разозлиться посильнее. Обыкновенный вор, нападающий на хозяев квартиры, когда те вдруг некстати вернулись домой.

Один оскалил зубы, словно засмеялся.

— Ну, ну! — подбадривал их профессор, пританцовывая во внезапном возбуждении.

Другой абориген достал из-за спины дротик.

— Нечестно, друзья мои! — обрадовался Мариуш. — Двое на одного, с оружием!

Он сделал обманное движение и, быстро подскочив к нише, рванул этого, с дротиком, за одежду. И хорошенько поддал ему ногой, когда тот падал. Надо помнить, что оба противника выше него примерно на полторы головы.

Упавший перекатился и вскочил на ноги. А второй вышел из убежища и принялся обходить Мариуша сзади, двигаясь по-кошачьи грациозно, чего было трудно ожидать от такого нескладного тела.

— Ухх! — крикнул первый и ринулся вперёд.

— Ага, голос имеем! — прямо-таки возликовал Кондор. И коронным своим ударом свалил его. Высокий рост не дал туземцу преимущества.

Кондор радовался развязке. Он слишком долго был стиснут в сумасшедших обстоятельствах, слишком долго бездействовал.

Мариуша ударили, он не почувствовал боли. Зато легко избегнул подножки и сам свалил врага. Противники и понятия не имели о том, что такое хорошая драка. Зато второй абориген достал камень на ремешке.

Вот, мерзавец, всё-таки предпочитает нечестные приёмы! Медлить было нельзя и уж тем более нельзя позволить этим людоедам разбрызгать по стенам учёные мозги Мариуша Кондора.

Профессору снова повезло: поднявшийся с пола абориген замешкался и попался профессору в его цепкие руки. Мариуш отлично воспользовался этим: он резко швырнул человека прямо на его приятеля, отчего оба не удержались на своих худых ногах и повалились, запутавшись в ремнях.

— Ну, хватит тут с вами забавляться! — весело воскликнул Кондор, подхватил канистру и резво побежал наверх. Да пусть их догоняют, как-нибудь да справимся!

Едва он заскочил за поворот, как тут же и остановился, закрыв глаза рукой от неожиданно яркого света. На стенах в каменных плошках горел огонь, а в проходе плечом к плечу стояли четыре рослых воина с мощными луками в руках. Против обыкновения, додоны были обнажены по пояс, и неровный свет факелов метался по их сухощавым, но крепким мышцам. Все четверо напоминали неподвижные фигуры из эбенового дерева, и только свирепые чёрные глаза сверкали над застывшими в смертельной готовности стрелами.

Как ни был ошарашен Кондор, он заметил всё же, насколько безупречны были каменные острия из обсидиана — ни разу в жизни он не видел подобного совершенства.

В туземцах не сохранилось и следа их обычной флегматичности — сам воздух, казалось, насыщен бешеной энергией и готов взорваться.

«Конец», — подумалось профессору. Четыре смерти, глядящие ему в глаза — нет никакой надежды на спасение. Уничтожение — немедленное и беспощадное. Мелькнула мысль о студентах, острой иглой кольнуло в сердце — всё.

Одновременно взвизгнули все четыре тетивы, и стрелы засвистели вокруг профессора, едва не обрывая ему уши. Совершенство каменного века — они ударяли в стены, высекали искры и разлетались обломками. Непонятно, по какой причине туземцы взяли в сторону от цели.

Профессору некогда было рассуждать — он опрометью кинулся назад. Выскочил обратно — в высокую сталактитовую пещеру — и уже ожидал стычки с теми двумя. Они уже должны придти в себя. Сейчас все шестеро зажмут его в клещи и доконают. Но, никто не вышел навстречу.

Мариуш метался среди гигантских сталактитов и слышал погоню отовсюду — мелькал свет факелов и раздавались гортанные вопли аборигенов. Каждое мгновение он думал, что сейчас налетит на стену — тогда больше некуда будет удирать. Но, всё же драгоценную канистру из рук не выпускал. Была, была ещё безумная надежда, что найдётся такой маленький боковой коридорчик, и выскочит от отсюда и понесётся, что хватит сил, обратно к лагерю. А там они организуют оборону.

«Безумец ты, профессор», — говорил рассудок.

«Ну нет, — упрямо отвечал он, — мы ещё посмотрим, кто кого!» И тут запнулся ногой о выступ и полетел в обнимку со своей канистрой.

«Вот теперь точно конец», — сказал внутренний голос.

Они стояли полукругом — надменные чёрные дьяволы — и мрачно смотрели на Мариуша, как на загнанную в угол крысу. Их было не четверо, не шестеро, а где-то десять-двенадцать человек. Совершенно очевидно, что они хладнокровно выслеживали гостя и ждали его тут.

— Ну хорошо, — заговорил Кондор, поднявшись на ноги, — дискуссия и в самом деле была жаркой. Все ваши доводы очень убедительны. Но, господа, будьте справедливы! Нельзя же налетать на оппонента кучей! Я предлагаю поединок.

Он смеялся. Это первобытная битва за жизнь, интеллектуальные примочки здесь не помогают. Профессор вдруг почувствовал себя молодым, задиристым и драчливым Мариушем Кондором, неизменным участником сначала акций зелёных, а потом — антиглобалистов.

Противник медлил и только в свете факелов скалились чёрные, как ночь, физиономии. Они предпочитали сначала позабавиться, а уж потом добить врага.

— Ну не злите меня! — рассердился загнанный в угол враг и кинулся в бой. Однако, не успел никому врезать, потому что воины расступились и вперёд вышла старуха.

Кондор забеспокоился: не хотелось драться с женщиной. Эх, сейчас и ругаться начнёт!

— Оомм баса, — сказала ему старуха.

— Не понял.

Она снова заговорила, указывая своей птичьей лапой в сторону. Но, профессор не поддался на уловку и не повернул головы. Его дело плохо, но он не желал перед смертью выглядеть таким простаком.

Старуха явно напряглась, и Кондор услышал в своей голове сказанное не словами: «Тебе туда.» И так же передался образ ведущего вниз извилистого пути. Тут уж он не выдержал и посмотрел. Да, правда, слева от него зияло чёрное отверстие прохода.

«Ты можешь уходить только вниз. Выход будут стеречь псы шаарии», — явственно услышал Мариуш.

Старуха повернулась и вознамерилась пройти среди почтительно расступившихся воинов.

— Прошу тебя! — воскликнул Кондор. — Передай моим детям воду!

«Нет, — услышал он снова не словами, — Она понадобится тебе.»

— Я готов умереть! — гневно воскликнул он.

«Этого не требуется. У них есть вода. Разве Маркус тебе не передал?»

Да, было такое — всплыло в измученном загадками мозгу Мариуша. Но, откуда могла взяться вода, если всё, что только было в этой местности, находится сейчас в этой канистре?! При раскопках даже на солидной глубине земля не содержала ни капли влаги.

«Я ухожу, — снова заговорила старуха. — Если хочешь видеть — отправляйся вниз. Хочешь — умирай здесь. Наверх тебя не выпустят.»

Шеренга воинов разомкнулась, пропустила старую ведьму и снова плотно сошлась, ощетинясь стрелами. И на этот раз, понял профессор, они уже не выстрелят мимо.

— Хо! — сказал один из чёрных демонов и бросил в руки Кондору оброненный им при бегстве электрический фонарик.

Его хладнокровно гоняли по подземелью, как крысу по лабиринту. Его настолько презирали, что даже не отобрали украденную воду. Он непоправимо ошибся и неверно оценил ситуацию, хотя ему говорили, насколько опасно играть с этим вырождающимся племенем. Здесь действуют совсем иные законы, иные ценности и совсем иная логика. То, что он принял за дебильную безучастность, на самом деле была дьявольская гордость. Он даже не способен разозлить их. Как поздно пришло понимание своего заблуждения: всё это время экспедицию водили за нос — додоны далеко не так просты, и Кондору непонятен их сложный и многоходовый план.

Что делать? Попереть грудью на каменные острия? Ухватиться за последнюю возможность продлить жизнь хотя бы на лишнюю пару дней? Вымаливать помилование? Они ждут от него малодушия. Чёрта — с-два вам! Не дождётесь!

Кондор демонстративно повернулся спиной к аборигенам, поднял злополучную канистру и независимой походкой двинул в тёмный зёв прохода. Навстречу неизбежной смерти.

Глава 14. Ланселот, рыцарь Озёрный

Нэнси пришла в себя, лёжа в темноте на куче какой-то растительной трухи. Она тут же посмотрела вверх, откуда выпала. Ничего не помнит!

Высота была значительной, а стены каменной дыры — гладкими. Наверх не взобраться. Ей повезло, что тут скопилось такое множество мусора, иначе бы костей не собрать.

— Аманда! — позвала она в надежде, что та начнёт её искать.

Стоя под узкой щелью, зияющей в безнадёжной высоте, она надрывалась ещё примерно час. Всё бесполезно.

«Неужели я столько времени пролежала без сознания?!»

Глаза постепенно привыкли к полумраку, и обнаружилось, что в стене есть вполне приличная щель. Не теряя самообладания, Нэнси пробралась в неё. Тьма тьмущая. Однако, ничего лучшего не имелось — только попробовать выбраться через этот ход.

Нэнси всегда была особой самостоятельной и высокого мнения о себе. И было отчего: отличная успеваемость, явные способности — всё это вкупе с эффектной внешностью. Около неё всегда крутилась масса поклонников. Так и тут, в экспедиции, все рослые представители сильного пола, обладающие хоть каплей интеллекта, стремились ей понравиться. Среди них особенно старался Боб Мелкович — он полагал, что бицепсы примерно то же самое, что мозги, только растут на руках, а не в голове. Нэнси Грехэм могла острить на его счёт сколько угодно — этот недоразвитый представитель гомо сапиенс не обладал тонким чувством юмора. Но, всё это были пустяки, на самом деле ни один из однокурсников не привлекал её — не тот уровень. Нэнси был нужен парень по имени Успех.

В толще горы был солидный ход и вёл он под укос. К счастью, Нэнси сохранила при падении фонарик и он давал возможность видеть. Как ни была Нэнси измучена испытаниями, интерес все жё не покидал её.

Дорога была всё время с ровным уклоном, что было довольно скверно, поскольку шансы выбраться наверх всё уменьшались. Нэнси начала испытывать лёгкий приступ клаустрофобии. Паника овладевала ею. Казалось, что стены смыкаются и давят на неё.

— Спасите! — неожиданно для себя закричала она. И тут же испугалась, настолько странное здесь было эхо. Словно со всех сторон на неё накинулись призраки и все шептали в уши: спаси, спаси!

— Караул! — вдруг донеслось откуда-то. И эхо точно так же заметалось по стенам.

— Кто там?! — истерично закричала Нэнси.

— Спасите!! — заорали в ответ, вызвав дикую какофонию.

— Ты где?! — пыталась понять Нэнси, уже избавясь от страха и понимая, что кто-то из их группы тоже провалился в гору.

— Кто ты?! — спросили в ответ. Голос был неузнаваемо искажён. Словно кто-то трубил, сидя в глубоком железном баке.

— А ты кто?!

— Я Боб Мелкович! — взвыл невидимый страдалец. — Я из экспедиции! Вы местный?

Она едва не расхохоталась. Ну повезло! Из всех ей попался именно этот недотёпа!

— Боб, где ты застрял?

— Я упал в яму. — пожаловался тот. — Нэнси, это ты?!

Ну конечно! Неуклюжий Боб Мелкович!

Вот он, перемазанный, как гном, и испуганный, как перепёлка.

— Как ты сюда попал? Свалился в щель с горы?

— Нет. Просто вошёл. А? Сюда-то? Сюда свалился.

— Так вошёл или свалился? — сосредоточенно спросила она. Значит, есть отсюда выход.

— Я шёл, шёл, а потом фонарик Коэна подох и я не заметил этой дыры. Слушай, а у тебя верёвки нет?

— Нет у меня верёвки, — насмешливо ответила Нэнси. Зачем этому дуралею верёвка? Ему ничего не стоит подтянуться на руках. Не так уж тут и высоко.

— Давай, цепляйся за руку, я вытащу тебя, недотёпа.

Она встала на гладком краю и протянула ему руку. Боб уцепился и тут неожиданно ноги Нэнси поехали. Камни оказались скользкими.

— Ты нарочно меня сдёрнул! — рассердилась она, тоже оказавшись внизу. — Подставляй спину сейчас же! Наверху остался мой фонарь!

— Не дрейфь, детка, — самодовольно ответил Мелкович, — я тебя спасу!

При виде Нэнси к нему вернулось обычное состояние самоуверенности и хвастовства.

— Ну как же, очень надо! А что это? — заинтересовалась Нэнси. — Ещё какой-то ход. Давай посмотрим.

— Давай, — охотно согласился Боб, довольный, что остался с ней наедине. Он даже не особенно спешил выбраться отсюда. Такие приключения вполне его устраивали. Пещеры оказались совсем не страшные.

Без фонарей двигаться было не просто. Боб щупал стены и иногда хватался за Нэнси. Она отмахивалась, стараясь попасть ему по глупой физиономии. Дуралей Боб Мелкович: он думает, что она с ним заигрывает.

— Нет. Так не пойдёт. — решительно произнесла Нэнси. — Надо вернуться обратно и найти фонарь. Я не хочу шататься в темноте.

— А что это за свет там впереди? — удивился Боб.

— Где? — небрежно спросила Нэнси, понимая, что он её просто обманывает. Ей уже надоела эта игра. Мелкович собой хорош, но в голове — дурак.

Но дальше в самом деле светилось что-то очень слабо. Может, выход?! Не теряя времени на поиски фонарика, они осторожно двинулись на свет. Был он каким-то странным, совсем не похожим на дневной.

— Я что-то слышу, — удивлённо проговорил Боб.

Они замолкли и даже постарались сдержать дыхание.

Бульк! Бульк!

Нэнси ринулась вперёд. Свет слегка усилился и стал виден край обрыва. Перед глазами предстало свободное пространство. В неверном свете покрытых плесенью высоких стен угадывалась обширная пещера. Но, тут сзади налетел неуклюжий Боб и неловко столкнул её с высокого края. Не удержавшись, он тоже повалился следом и оба покатились по камням.

Едва вскочив, Нэнси тут же отыскала глазами источник звука. Это была чаша на высокой ножке, полная воды!

— Вода! — воскликнул Мелкович и они одновременно кинулись к ней.

Ох, какое счастье! Они отыскали воду! Теперь все будут живы!

Девушка едва оторвалась от упоительно холодной и сладкой влаги. И тут её взгляд упал на два неподвижных тела, лежащих неподалёку.

«Да это же Маргарет и Аарон!» — мелькнуло в голове.

Боб отвалился от воды, вздыхая, как корова. Нэнси сделала несколько шагов к лежащим. Ноги подгибались. Оцепенение овладевало мозгом.

— Что это? — сонно проговорил Боб.

Нэнси не ответила, она мягко опустилась на камни и закрыла глаза. Боб не успел удивиться, как тоже безвольно повалился наземь и прикорнул у ног девушки.

Боба укачивала волна. Было так приятно. Он открыл глаза и увидел самого себя лежащим на зелёной лужайке, освещённой ласковым солнышком.

«Как хорошо…» — подумал он. И решил не сопротивляться. Запрокинул голову и подумал о своей тайне.

На десятилетие бабушка подарила ему одну интересную книжку. Эта книжка стала его тайным спутником по жизни. Он любил помечтать о приключених, когда никто не мешал спокойно думать. Потом ещё читал книги про это. И даже фильмы видел. Но, ничто не было столь привлекательно как эта подаренная бабушкой книжка. Боб рисовал рисунки и вешал их на стену.

Потом он подрос и уже стал скрывать от других свою мечту. И рисунки тоже прятал, чтобы друзья не увидали и не посмеялись, как над маленьким.

Боб с детства был толстым и смешным. Но, в старших классах принялся усиленно заниматься тренировкой, чтобы хоть немного приблизиться к своей мечте. Так выяснилось, что он довольно сильный. Только всё равно его все воспринимали очень забавным. Он невольно начал подыгрывать этой роли — так впечатляет, когда кто-то вдруг обнаружит, что у неповоротливого Боба быстрый, как молния, кулак! А мечту он упрятал так глубоко, что даже мама не догадывалась, кем он себя видел.

Его позвали. Он сделал вид, что ничего не слышит. Так приятно помечтать. Боб закрыл глаза и представил, что лежит под высоким и могучим дубом. Этот дуб частенько присутствовал в его мечтах.

Что-то зашелестело над головой. Боб открыл глаза и тихо засмеялся. Дуб уже был тут. Его необъятная, высоко вознесённая крона, шумела листьями над головой. Солнечный свет едва пробивался сквозь массу зелени.

Его опять окликнули.

— Ну что? — нехотя отозвался Боб. Кому он опять нужен?

«Мелкович, выбери образ. Позови мечту к себе.»

— Кто это?

Дуб засмеялся, шелестя ветвями. Посыпались мелкие веточки, древесный мусор.

«Мелкович, сегодня день, о котором ты даже мечтать не смел. Ты спишь, Боб, а во сне многое возможно. Кем ты мечтал быть, Боб? Нет, не стать, а быть. Сегодня это достижимо. Нет, нет, не профессия. И не состояние. Мечта, Боб, мечта! Самая невероятная. Самая дерзкая. Ты боишься себе позволить? А кто увидит? Ты же спишь, Боб. Ну, назови!»

— Рыцарь Круглого Стола!

С шуршанием разлетелась сухая шелуха. Всё стихло.

Солнце скрылось за синими верхушками сосен. В отяжелевшем от вечерней влаги воздухе разлился тот необыкновенный предсумеречный свет, что называют сиреневой минутой. Тёмный изгиб реки и сочные луга. Холмы, похожие на высокие хлеба. Всё, что видел он, словно пропиталось этим светом. В эту чудную минуту земля застывала на мгновение, прежде чем накрыться прохладным ночным туманом.

Волшебство исчезло. Он вздохнул и откинулся, прислонясь спиною к шершавой коре дуба. Стреноженный каурый конь легко потряхивал давно нестриженной гривой и, отгоняя хвостом комаров, щипал траву.

Сидящий у костра не спеша пошевелил сучком почти угасшие угли. Оруженосец спит давно. И ему пора. Он завернулся в плащ и лёг на землю, положив голову на седло, пропахшее лошадиным потом. Этот запах так привычен, что перестал и ощущаться.

Но сон не шёл. Ночной пар, восходящий от земли, от медоносов, дразнил воспоминания. Нет, не заснуть. Он поднялся и сошёл к реке.

Ронсар шумно потянул ноздрями воздух, прислушиваясь, и снова принялся похрустывать травой. Зря тревожится хозяин, всё спокойно.

«Что тебе не спится, путник?» — спросил он сам себя. Ответа не было. Что может беспокоить в эту тёплую июльскую ночь, когда сонно играет рыба в реке, не колышет ветер кроны, не рыщут волки?

Присутствие врага. Оно везде. В обманчивой тиши. В ночной прохладе. В безмятежно спящем поле и лесу.

Он молод и неопытен. У него твёрдая рука и сильный удар. Но, ни разу не был он в большом сражении. Разве можно считать серьёзной стычку на лесной дороге, когда сойдутся трое на трое врагов?

Отец вручил ему свои старые доспехи, повесил ладанку на шею и благословил в дорогу. Каждый шрам на старом панцире — свидетель отцовской славы боевой. Но, если честно, он предпочёл бы новые доспехи. И так же стара кольчуга, в паре мест заштопанная медной проволокой. В оруженосцах у него мальчишка деревенский. Если б был он рыцарем, в боях обретшим славу, то и оруженосец был бы у него сильный и опытный воин.

Рыцарь не спал. Ночь была чудна. Совсем недавно в такие ночи собирались молодые юноши и девушки на лесных полянах. Пели песни, водили хороводы, веселились у костров. Позади осталась деревенская подруга, весёлая, смешливая и нестрогая.

Сплошной, неразличимый массив островерхих сосен осветился вдалеке высоким всполохом огня. Тот расцветал багровым цветом и безмолвно опадал среди лесной чащобы. Как дальний крик, как призыв о помощи.

Враг веселится! Скрипнул зубами рыцарь, неотрывно глядя на мятущееся пламя, на далёкое зарево, на горе родной земли. Ночью не добраться. Через реку, через лес, через…

Солнце полоснуло в глаза. Рыцарь вскочил и озирался удивлённо. Ему казалось, что ещё немного — и встретит он рассвет.

Оруженосец расстреноживал коня, чтобы повести на водопой. Весело булькал над костерком закопчённый котелок с мелкокрошенной мясной похлёбкой. Остро пахли лесные травы и душистые корешки, которые мастак был собирать оруженосец. Видно, ловкий парень лишь притворялся спящим, если столько дел успел с утра наделать — за дикими лесными голубями поохотиться с луком тисовым, набрать кореньев, ощипать и покрошить в котёл нежное, лесом пахнущее мясо.

Рыцарь вспомнил о ночном видении и посмотрел через реку. Вдалеке чуть вился дымок. Среди высоких сосен едва заметно угадывалась проплешина, в которой ночью бушевал пожар.

Они уселись в сторонке от костра, вооружились самодельными деревянными ложками, и принялись хлебать горячее варево с лепёшками, что Джек испёк на горячих камнях.

Отец не зря послал с ним юного Джека. Толковый парень и воспитан хорошо. Никогда не обратится к господину первым.

— Сегодня едем через реку, — дуя на ложку, сообщил оруженосцу господин.

— Я сейчас запакую вещи! — оживился Джек, прозванный при дворе отцовском Бегунком.

— Будь проще, Джек! — засмеялся рыцарь. — Мы с тобой одни. Я знаю твоё усердие. Сядь и поешь.

Но, тем не менее Джек поспешил. И вышли в путь они, когда солнце достало лишь до кромки леса.

Вот отыскали переправу через реку. В глубоких водах неширокой весьма реки мог скрыться вооружённый всадник. А на переправе воды лишь по колено. Оруженосца пришлось втащить на круп коня — Бегунок, хоть и быстрый парень, но невысокий.

Далее они в насторожённом молчании одолевали путь — враг где-то близко. Лесною чащею, минуя неглубокие овраги, поляны и ручьи, приближались к месту ночного пожара.

— Что за диво? — молвит рыцарь. — Где же тропы? Неужели от деревни к реке нет троп?

Ещё прошло немало времени. Где-то часам к трём пополудни прибыли они на место, где думал рыцарь найти сожжённую деревню.

— Что скажешь, Бегунок? Давно пора учуять запах гари, услышать вопли пострадавших.

Но тихо всё в лесу. Нет песен птичьих, не скользит лисица, не прыгают зайчата. Словно вымершим казался лес. И, если б не весёлый солнца свет, решил бы путник, что забрёл он в очарованные чащи.

— Смотри, мой господин! — нарушил молчание Джек Бегунок и указал на лежащий у сломанной берёзы помятый шлем. Без нарядного плюмажа, без забрала. Сплющен так, словно по нему прошлись тяжёлой волокушей. Трава кругом примята, деревья сломаны.

Стараясь не шуметь, путники пробираются по просеке, меж поваленных могучих сосен. И вот выходит на поляну рыцарь.

Нет следов огня. Но, рассечена земля жестоко, словно великан с головой до неба кромсал тут землю, нанося ей раны тройным клинком.

— Смотри, мой господин! — воскликнул снова Бегунок и указал рукою.

За обломанной сосной виднелся богатый плащ, изодранный нещадно. Рыцарь спешился и бросился туда.

Ствол скрывал от взоров лежащего недвижно человека в латах. Светлым серебром покрыты изящные, хоть и помятые надплечья. Украшен золотыми листьями не здешней работы панцырь. Всё прекрасно — наколенники, кольчуга, рукавицы.

Рыцарь осторожно снимает серебряные полы плаща, что прикрывает голову героя. Боится увидать там мертвеца. Так жаль красы, поникшей слишком рано!

Плащ открывает молодое лицо и светлые, как лён белёный, кудри. Старательно и осторожно раздели рыцарь и его оруженосец неведомого храбреца. Видно, был тут бой! Только непонятно, кто враг — с кем сражался Белый Рыцарь.

Водой из фляги омыли лицо и перевязали раны. Открыл глаза прекрасный незнакомец.

— Можешь не называться, если не желаешь, Белый Рыцарь. Я тоже путешествую инкогнито.

— Благодарю за помощь, — молвил тот. — Оруженосец мой погиб. Конь убежал.

— С кем же сражался ты, если не почтёшь за неучтивость мой вопрос?

— С драконом.

Поведал изумлённым путникам Белый Рыцарь о драконе Грильмгарде. Из всех драконов древности, которых перебили рыцари давным-давно, Грильмгард был самым хитрым. Невеликий рост и змеиное коварство сохраняли ему жизнь в чащобах дремучих довольно долго. Но, вот настало время, хоть раз в сто лет должен он нажраться мяса.

Как водится, вынюхивает он поглуше деревушку и огнём выжигает её дочиста. Потом раскидывает головёшки и достаёт жаркое. После чего летит безлунной ночью искать приюта в скалах меловых, в лесах, в ущельях.

Но у Грильмгарда есть волшебный рог на голове. Тот, кто добудет этот рог, кто первым прикоснётся — найдёт великую судьбу. Не больше и не меньше. Нужно только придти и бросить рог тот в озеро, где живёт озёрная колдунья Нимуё. И она судьбу предскажет.

Огляделся рыцарь в штопанной кольчужке и оценил размеры небольшого дракона Грильмгарда, чьи когти распахали землю, словно великанская соха.

— Я спешу к королю Артуру, чтобы принять участие в той битве, что он готовит в защиту родины, — сказал он. — Но я останусь с тобою на день, пока ты не соберёшься с силами. Постараюсь отыскать и твоего коня.

— Благодарю, — ответил Белый Рыцарь, — что не пытаешься перехватить мою удачу. Конным или пешим, я сражусь с драконом. И рог сорву. И найду судьбу героя. Да будет так.

До ночи они расчищали от поваленных стволов поляну и сооружали ограждения, чтобы спрятаться за ними от когтей дракона и от хвоста его с шипами.

— Огня не выдохнет он, — пояснил так Белый Рыцарь. — Обожравшийся дракон огнём не полыхает. То, что видел ты вчера, то было сияние шкуры сытого дракона.

Вот к вечеру засели они в засаде. Как сообщил прекрасный рыцарь, Грильмгарду ненавистны все герои и он прибудет непременно, чтобы завершить вчерашнее сражение. Днём он не летает, как и лунной ночью, чтобы себя не выдать.

К полуночи, как было сказано, затрепетали сосны. С неба на поляну пред рыцарями, создавая ветер гигантскими крылами, в треске, грохоте и вое опускался величественный и могучий Грильмгард!

Стоял, всё позабывши, рыцарь, в лицо которому летели трава и листья, кора деревьев и земля. Осел дракон и стало видно, что весь покрыт он блистающими перламутром чешуями, каждая с тарелку. Углём горящим мерцали красные глаза, огромные, как головки сыра!

Взревел Грильмгард. И воссияли чешуи его, как пламя в горне, всё осветив вокруг.

— Бей под чешую! — крикнул Белый Рыцарь и выскочил с мечом.

Ужаснулся наш воин молодой, но оставить друга, хоть и безумного, не мог. И тоже бросился с мечом — конь здесь не подмога!

Метался, словно молния, Белый — рубил, колол драконьи чешуи. Искал уязвимые места. И безымянный рыцарь, на отвагу глядя эту, бросился на помощь, чтобы отвлечь внимание дракона.

— Смотри сюда, Грильмгард! — кричал он, размахивая щитом перед страшной мордой.

Дракон отвлёкся и устремил на молодого рыцаря в невзрачных, тусклых латах свои горящие глаза.

— Что вижу я?! — загремел он, как гром. — Молодого свинопаса?! Ах, нет, ошибся! Дровосек принарядился на пирушку!

И так расхохотался, что вспыхнула огнём багровым вся шкура его от кончика хвоста до носа.

Тут Белый Рыцарь изловчился и ткнул Грильмгарда под чешуину за правой лапой. Взревел дракон и обернулся, чтобы смести с лица земли нахала в доспехах, крытых серебром.

— Эх, была — не была! — воскликнул сам себе рыцарь в отцовском панцире помятом, в котором, и вправду — разве что бельё стирать.

Со злости и обиды, спрятав меч в потрёпанные ножны, с ловкостью, достойной обезьяны, вскочил на лапу толщиной со столетний дуб. Дракон рванулся резво, чтоб разодрать обидчика, которого вчера не разодрал. И от взмаха лапы взлетел к нему на спину птицей деревенский рыцарь. И тут же ухватился за гребни. Хоть и сверкали доспехи Грильмгарда, жару не было от них.

— Куда девалась деревенская мартышка? — тот посмотрел вокруг. — Наверно, обратно побежала в свой цирк бродячий.

У драконов, как известно, язык раздвоенный и очень больно жалит насмешками. Но, шкура толстая и нечувствительная. Он и не заметил, что невзрачный свинопас оседлал его и сидит на шее.

Глянул рыцарь деревенский, и кровь в нём забурлила гневно: Белый Рыцарь лежит недвижно в луже крови. Размётаны доспехи.

Он достал свой меч и вонзил по рукоять под мелкие чешуи драконьей шеи.

— Ва-аааа! — взревел Грильмгард. — Откуда блохи у меня?!

— Какие блохи?! — крикнул ему всадник. — Это свинопас! Или дровосек! Как больше нравится?!

И снова вонзил свой старый меч под чешую. Потекла синяя драконовая кровь.

Видит Грильмгард, шутки плохи. Блоха и впрямь развоевалась!

— Держись, навозник, сейчас будет страшно!

— Держусь. — ответил рыцарь и крепко ухватился за рог драконий.

Тут такой раздался визг! Заголосил Грильмгард, запричитал, затрясся.

— Смилуйся, рыцарь, уймись! Что хочешь ты взамен?!

— Твой рог!

И обломил его, как ветку, и пал на землю, думая, что дракон его раздавит лапой, как лягушку. Но, потухли глаза чудовища. Погасла шкура. Застыл он. И окаменел!

Поднялся рыцарь. Нашёл неподалёку раненого друга.

— Вот… прости… так вышло… Твой рог драконий.

Но не слышит его Белый рыцарь. Из раны кровь течёт. Глаза тускнеют.

— Друг мой, — шепчет. — похорони меня по-христиански.

Такая краса и погибает! Такая доблесть и не спасла его! Что же ценно в подлунном мире, если гибнет герой, а блохи выживают?!

Поутру засыпал он могилу. Надгробием — каменный Грильмгард. Распятие на сломанном мече — крестом поставил в изголовье. Земля из ладанки отцовской, «Отче наш».

И дальше — в путь. Ронсар несёт хозяина. В седельной сумке рог драконий. А белый конь, что сам примчался, несёт оруженосца — Джека Бегунка. Но, где же озеро? Где Нимуё?

Едут они неделю, другую едут и выезжают на широкий путь. Собирается народ: простолюдины и знать. Скачут рыцари в одеждах праздничных.

— Что происходит? — спрашивает у прохожих Невзрачный Рыцарь. — Врага разбили? Праздник христианский? Наследник родился?

— Ты из какой глуши, бродяга? — удивляются в ответ. — Рыцарский турнир! Король Артур, благослови его Господь, собирает силы. Сражаются все рыцари за право занять место за почётным Круглым Столом владыки Камелота.

Примчался Джек-оруженосец.

— Господин мой, есть озеро неподалёку, где можешь ты помыться и почистить своего коня, чтобы достойно явиться на турнир.

Поспешил за ним Невзрачный Рыцарь, чтобы и впрямь не выглядеть, как свинопас, посреди такой изысканной толпы.

Небольшое озеро, края в осоке. Нет ни тропы. У бережка — лёгкая лодчонка.

Спешит Невзрачный Рыцарь к воде и видит на пути седого старика в синей мантии и островерхой шляпе.

— Стой, путник! Разве ты не знаешь, что это озеро священно?! Что вздумал ты? Мыть сапоги? Поить коней? Стирать рубашки?

Смущён Невзрачный Рыцарь — он и впрямь всё это собирался делать.

— Прости великодушно, старец! Я не хотел нарушить священной тишины. Я выпью лишь воды и отойду.

— Не пройдёшь, Невзрачный Рыцарь, коли не имеёшь талисмана, — с усмешкой молвит старец.

— У меня есть ладанка отцовская. Не годится? Тогда драконий рог.

Почернел весь старец. Отшатнулся.

— Ты?! Губитель!

— Я никому не сделал зла. Бывало дело, убивал врагов. Дракона вот нечаянно сгубил. Неужели в этом провинился я? Тогда невольно.

— Иди. Делай всё, что предназначен делать. Нет твоей вины. Ты — орудие Судьбы.

Взмахнул плащом и вдруг растаял, как туман. Что за диво?

Спустился к воде Невзрачный Рыцарь, там лодочка вертится у бережка.

— Напрасно, рыцарь, стараешься! — на берегу откуда-то взялась девица. — Не дастся лодочка тебе. Она того лишь ждёт, кто собой украсит собрание прекрасных рыцарей. Кто краше всех будет за Круглым Столом у короля Артура.

— Ну, это точно не я!

Как бы докинуть до середины озера драконий рог?

— Ну ладно, лодка! Попробую с тобою совладать!

Схватил её рукою, хотел сесть, она — под воду! Не вышло. Достал Невзрачный Рыцарь рог драконий. Девица вскрикнула и тотчас же пропала. А лодка приплыла, ластясь к рукам, как кошка. Снова диво!

Вот сел он в лодку. Утлая лодчонка, а плывёт так знатно, словно тяжёлая ладья. Не качаясь, не черпая бортами, не виляя. Без вёсел. И прямо на середину озера.

Зачарован рыцарь. Что дальше будет?

Посередине застыли воды, словно льдом подёрнулись. Накрыл туман всё обозримое пространство. Исчезли в белом мареве заросшие осокой берега. Скрылось небо, словно нет на небе солнца. Засеребрились, заиграли воды, вскипел лёд, запели невидимые струны. Зазвучали во множестве неведомые голоса.

Склонился рыцарь над водами, силится увидеть что-то в глубине. Рог выпал из руки, и осветилась бездна. Вынырнули две белые руки, обняли рыцаря за шею и без всплеска утащили в воду.

Сидит Джек Бегунок на берегу. Не видит господина своего. Страшно. Что за шёпот вокруг него? Что за тени мелькают?

Рассеялся туман. Исчезла стужа над водой, растаял иней. Видит отрок: плывёт обратно лодочка, а в ней в доспехах сияющих, крытых светлым серебром, стоит прекрасный рыцарь. Сошёл на берег, и лодочка исчезла, как не было её.

— Иди, мой рыцарь. И помни, завтра из озера выйдет меч твой. Сегодня оставайся здесь, у меня в гостях. — пропел над чёрными глубокими водами нежный голос сильфиды озёрной.

— Ты ли, господин мой?

— Я, Бегунок.

— Как звать тебя теперь?

— Завтра я узнаю имя.

Лишь зарделось яркою зарёю утро, спешит преображённый Безымянный Рыцарь, всю ночь проведший в мечтах без сна, навстречу феё Нимуё. Кроме Бегунка, нет иных свидетелей того, что будет. Сокрыто тайной появление героя.

Идёт он к зеркалу озёрных вод в блистающих доспехах, с открытой головой. Задули ветры, засияли над озером серебряные искры, зашептали седые травы. Взметнулся плащ, как два серебряных крыла, и к ногам идущего опал покорно, стелясь по травам.

Склонился рыцарь над зеркалом воды и видит отражение своё в спокойной глади озера. И потрясён.

Он и не он. Такого лица не видел он даже у Белого Рыцаря. Таких волос не бывает у людей! Белым серебром сияют густые пряди. Но, более всего изумляют васильковые глаза. Он и не он.

«Разве это я?!»

Зазвенели тысячи литавр незримых, наполнился весь приозёрный воздух пляской искр, взвихрился серебром, взметнули ветры брызги. И смолкло всё, лишь поёт неведомый, далёкий, страстный голос, так, что немеет в восхищении душа. Так, что кажется — вот оставит вечный свой зов земля, отпустит твои ноги от себя, и ты взовьёшься, словно птица, в полёте — к небу!

— Иди по водам, Белый Рыцарь, — позвала Нимуё. — Иди ко мне! Прими свой меч, прими судьбу, прими в дар имя!

Застонал на берегу, осокою поросшем, Безымянный:

— Что я наделал! Не мне стоять здесь! Фея, ты ошиблась! Белый Рыцарь погиб. Я сам насыпал холм могильный меж лап окаменевшего дракона, что погубил его. Я лишь случайно, против воли взял то, что не мне предназначалось! Не для меня твой меч! Не мне твои доспехи! Не могу я носить имя, что предназначено не мне! Всегда в чужом! Всегда второй! Всегда не я!

— Нимуё не ошибается, — возразила фея. — Рог сам избрал достойнейшего. Ты взял свою судьбу, свою награду, свой приз. Иди же, возьми меч и имя! Перед недостойным разойдутся воды. Нога непосвящённого утонет! Смелее!

— Я верю!

Рыцарь ступил на воду, пошёл по ней, как по земле. Туда, где в тумане серебристом скрывалась Нимуё.

— Встань на колено!

Он опустился. Взметнулся в брызгах света, вырвался из вод, блеснул неотражённым светом сияющий клинок в руке озёрной феи.

— Он твой.

И меч покорно переметнулся в руку. Белый Рыцарь встал. Вознёс над головой его и крикнул громовым раскатом:

— Имя, фея!

— Ланселот, Рыцарь Серебряный!

На берег вышел Ланселот. Джек не узнал его. Разве это деревенский рыцарь?! Как может служить теперь ему Джек Бегунок? Ни он и ни Ронсар теперь не могут пригодиться блистательному рыцарю!

— Возьми коня, Джек, и веди на водопой. — велел так господин.

Хотел взять белого коня Джек — не вести же, в самом деле, старого каурого коняку!

— Моего коня, Джек, моего!

Повел Ронсара он на водопой. Едва хлебнул конь воду, как преобразился. Из старого заезженного, тихого коняки он превратился в некое подобие вулкана! Заржал, забил копытами, рванулся и вылетел на берег, воду отряхая с роскошной белой гривы. С мощным крупом, которому едва ли подойдёт то пропотевшее седло, что на берегу осталось. С прекрасной, тонкой мордой, с высокой шеей! Поводит гордо лиловыми очами.

Джек онемел и плюхнулся невольно в озеро и прямо у бережка, где мелко, ушёл под воду с головой! Выскочил, отфыркался, скорее выбрался на берег.

Ланселот уже седлает жеребца. Вот чудо! Старое седло преобразилось! Белой мягкой кожей дорогой оно теперь обтянуто! Серебряные гвоздики, как звёздочки, блестят!

— Садись, Джек Бегунок, садись, красавец, на своего коня! Нам в путь!

* * *

«…никто не знает. Никто не знает, откуда взялся рыцарь Ланселот. Кто мать его и кто отец его. Какая земля родит такую неземную красоту. Какой наставник учил его столь славно владеть мечом. Но, знают лишь одно, что фея Нимуё одарила любимца своего мечом волшебным.

Духи земли и вод, огня и воздуха несут свои дары в сокровищницу короля Артура. Все снаряжают его рать, чтоб защитить страну от злобного врага. Послала дар свой и Нимуё, снарядив в поход облачённого в волшебные серебряные латы Ланселота.

Все дороги, все пути — всё в Камелоте сходится. Там назначен турнир. Там сойдутся и померяются силой лучшие бойцы. Там под балдахином будет восседать прекрасная Джиневра, супруга короля. Её платок получит лучший.»

Трепещут полотнища, вьют флаги, поют фанфары, прибоем бьёт весёлая толпа. Спешат все на турнир, заполнены народом все места. Пусть грянет бой! Пусть бьются лучшие из лучших! Пусть смотрят жители Британии и знают: в Камелоте собирается цвет рыцарства под знамёна короля Артура! Есть у Британии достойные сыны! Есть король, воспетый в сагах. Спешите, рыцари, спешите! Бейтесь на мечах, на булавах, на копьях! Заслужит лучший, победитель, улыбку королевы! Прекрасная Джиневра, супруга короля Артура, рукой своею наградит героя! Сама повяжет ему на латы свой платок! Кто будет первым? Кто завоюет приз?!

— Господин мой! Нет у нас палатки, нет слуг. К кому в шатёр попросимся мы?

— Вперёд, Джек! Не в палатках и не в шатрах добывается победа! Поляна — вместо парчовых кресел! Речные воды вместо вин в чашах золотых! Всё небо вместо сводов шёлковых палатки! Всё — наше!

Приблизясь вскоре к толпе, крикливой и суетящейся, стал озираться Ланселот в поисках пристанища.

Подъехал сенешаль, с ним десять слуг.

— Приветствую с почтением тебя, прекрасный рыцарь. Не скажешь ли ты имя? И где твои палатки? Каков твой флаг? И где наследные владения?

— Я Ланселот Озёрный, рыцарь Серебряный. — успел лишь молвить Ланселот. Хотел добавить, что нет палатки у него и что от всех владений отцовских осталась лишь одна деревня — всё разорили саксы. Но, не успел, поскольку склонился сенешаль — а с ним и вся его прислуга, и воскликнул:

— О, Ланселот! Как долго тебя ждёт твоя палатка! Твой отец, царь Бана, из Бретонии, прислал тебе на помощь слуг и снаряжение. Украсил флагом шест, и лучший свой щит, покрытый серебром, повесил на треногу! Спеши же! Ристалище заждалось!

Сбит с толку Ланселот. Так, недоумевая, идёт, куда указано.

— Что удивляться, господин? — тихонько шепчет Бегунок. — Разве озёрной фее сложно послать шатёр и утварь, и людей после всего того, что видел я недавно?

Перед палаткой белой с серебром стоит прислуга. Все кланяются и бегут, чтоб к стремени припасть. В палатке угощение. И подают с поклоном послание от короля.

«Мой сын! Не удивляйся причудливости происшедшего с тобой. Я сам бы прибыл к тебе, чтоб видеть, как победишь ты. Но, ухожу туда я, откуда не возвращается никто. Тебя я препоручаю в руки своего оруженосца. Он взрастит тебя. И в час назначенный ты встретишься с судьбою. Фея озера тебя одарит дарами волшебными. И от меня в назначенное время придут тебе дары. Знай, сын мой, ты наследник бретонской короны. Послужи Артуру, как я служил его отцу, Утэру Пендрагону. Прославь себя. И будь достоин, Ланселот. Отец твой любящий, король Бретонии Бана.»

Кому ж послание? Ему или погибщему неведомому другу? Не ошибается ли фея? Но некогда раздумывать. Поют фанфары. Ржут кони. Гремит оружие. Взлетают в небо платки простолюдинок. Ревут трибуны, уносят с поля раненых бойцов. По полю скачут победители. Рвётся свежий ветер. Земля ликует! Вперёд, к победе, Ланселот!

Вот, прихвативши щит с треноги, бежит уж к латами закрытому коню, к Ронсару, Бегунок.

«Что же я стою?! Где мой шлем? Моё копьё? Мой меч, тебя прославлю я и владычицу твою, озёрную волшебницу!»

Садится на коня и скачет в ристалище отважный Ланселот, Озёрный Рыцарь, крестник Нимуё.

Был бой, и не один. Устал считать поверженных на землю противников Озёрный Рыцарь. Завешан щит его платками, снятыми с доспехов побеждённых. В бою последнем едва он усидел, когда ударом пики чуть не сбросил великан Гавейн его с коня. Но, руку простёр король и запретил вернуть удар Гавейну. Зато Мордреда крепко извалял в пыли и порубил на нём доспехи Ланселот. Так, что на носилках унесли с ристалища Мордреда. Тем самым посрамил Серебряный дом Уриенса и вызвал улыбку короля Артура.

Кто лучший? Выстроились в ряд непобеждённые перед королевской ложей. Смотрит с гордостью Артур на рыцарей, прославивших его, сражавшихся с рыцарями Лота и Уриенса, Морганы мужа.

Решает королева Джиневра. Она лишь имя назовёт того, кто первым был в сражении. Все отличились, но кто достоин?

— Подойди сюда, рыцарь в серебряных доспехах. Прими от королевы платок. Ты избран лучшим.

Смолк шум людской, утихли споры.

Не тяжёлым шагом уставшего бойца, а лёгкою походкой победителя, не чувствуя ни тяжести доспехов, ни слепящего пота, идёт к награде воин.

Склонилась королева с высокого помоста, чтоб повязать на руку рыцарю свой вышитый платок.

— Сними свой шлем. И имя назови.

Заколебался рыцарь. Ни имя и ни шлем ему, быть может, не принадлежат!

— Что такое?! Как ты смеешь, рыцарь?! Шлем долой!

— Я Ланселот Озёрный! — воскликнул он, когда с него сорвали шлем.

Впились в него глаза двух женщин — Джиневры и Морганы. Но, видел Ланселот Озёрный лишь Джиневру. И понял, что погиб.

— Иди к нам, красавец! — кричали девушки в толпе.

— Ай, да отвяжитесь! — отмахнулся Бегунок и побежал за господином, за рыцарем Озёрным — Ланселотом.

— Господин мой! Ты победитель! Сбылось обещанное феей!

— Да. Знаю. Дай мне отдохнуть.

Как солнце днём, как звёзды в ночи, преследуют его глаза Джиневры. Ни есть, ни спать не может рыцарь.

— Господин мой, ты приглашён. Король Артур и королева Джиневра желают видеть победителя на пире в Камелоте. Сбылась твоя мечта. Что же ты не рад?

— Рубашку чистую мне, Джек.

— Господин, отец твой позаботился прислать в сундуках окованных прекрасное бельё, одежды новые.

Рыцарь оживился и принялся придирчиво искать средь груд одежды ту, в которой достойно встретить королеву.

Вот умыт он, и расчёсаны прекрасные серебряные волосы его. Сияют блеском васильковые глаза. Он весь в полёте, весь горит.

— Господин, вас лихорадят раны.

— Нет, Бегунок! Любовь!

— К кому, мой господин? Кто счастливая избранница победителя турнира?

— Разве ты видел женщин на турнире, кроме королевы? — удивился Ланселот.

Спохватился Бегунок и в ужасе взглянул на господина своего.

Как упоителен был пир у короля! Цвет рыцарства. Сияние и блеск. Доблесть и красота. Молодость и страсть. Любовь и гордость. Слава и надежда.

Был отдан победителю последний танец. Он по обычаю повёл в нём королеву. Любовались парой все. В жемчужном платье и уборе королева Джиневра. Весь в серебре рыцарь Ланселот.

Так сладко пели менестрели! Так дивно играла музыка под сводами высокими дворца! Так молоды и так прекрасны гости!

С отеческой любовью смотрит на рыцарей краснобородый король Артур, с гордостью на них взирает Пендрагон.[Author ID0: at]

[Author ID1: at Mon Jan 8 18:49:00 2007] Сила Британии, слава её! Преданные королю наследники древнейших родов.

Смотрит Ланселот и не видит никого, кроме королевы. Глаза в глаза. В руке рука. Как упоителен полёт! Сияют звёзды! Поёт воздух в ночи! Прекрасная Джиневра! Мечта моя!

Как бал окончился,[Author ID1: at Mon Jan 8 18:51:00 2007] не помнит Ланселот. Как оказался в покое замка Камелот — не знает.

— Как счастлив господин мой.

— Я погиб…

Спасительный сон закружил его. Играет снова музыка. И снова бесконечно кружит в танце с королевой бесконечно счастливый Ланселот. И только две чёрные занозы нейдут из памяти: смотрит мрачный Мерлин, и огненные, бездонные глаза Морганы, глядящие с отчаянием.

Глава 15. Королева Джиневра

— Ланселот, ты будешь мой! — воскликнула Моргана с высокой башни своего дворца.

Вот вскоре по тайным наущениям волшебницы Морганы затеялись в Камелоте споры. Спокойно слишком было, рыцарям хотелось действий. Тянулись руки к мечам, искалось славы, приключений.

Каждый стремился прославить свою избранницу. И вот затеяли соперничество — искать Грааль! Отличный повод! Каждый посвящал свой подвиг своей любимой. И лишь Ланселот упрямо славит королеву, одной лишь ей дарит свою победу. Все добродушно посмеивались и шутили — всем известна была верность Ланселота супруге короля. В народе говорили девушки избранникам своим: будь верен мне, как Ланселот!

Счастливое и лёгкое то было время! Как охотно давали обеты любви! Как радостно спешили их исполнить! Сам воздух был напоён любовью, хотя клонилась к осени природа. Дни были тёплыми, и небывало бархатными ночи. Последние балы, последнее прощанье.

Отбыл Ланселот в путь. Из окна высокой башни Джиневра бросила платок. Все видели и никто не усомнился в невинности любви Серебряного Рыцаря к прекрасной королеве. Так светел был Ланселот Озёрный, так чист!

Вот едет он путём-дорогою. На третий день встречает его рыцарь в чёрном.

— Бросаю тебе вызов, Ланселот! Кого прославишь ты в бою?

— Джиневру, королеву мою! Кто бросает вызов?

— Рыцарь Турквин!

Сошлись тут же на поляне, под дубом трёхсотлетним. Решено на копьях биться. Потом — на мечах. Потом — как выйдет.

Ринулся навстречу Турквину Ланселот. Бились на конях с пиками. Потом сошли с мечами. И тут случилось нечто странное. Провалилась земля под Ланселотом. Целый пласт почвы вместе с травою перевернулся, и полетел во тьму прекрасный рыцарь. Над ним сомкнулись с лязгом потолки темницы.

— Где я?! Кто здесь?!

— Ты в ловушке. Хитрый Турквин так заманивает и губит рыцарей. Нас здесь сорок девять, ты — пятидесятый. Нам до смерти не выбраться отсюда. Забудь своё имя.

— Я — Ланселот Озёрный. И не советую вам, сорок девять рыцарей без имени, забывать об этом!

Он обшарил все стены темницы, но нет нигде ни выхода, ни входа. Смеются над ним сквозь слёзы пленники Турквина. Не унимается Серебряный.

Прошло три дня. Потом — три месяца. Исхудал герой, поблек. И вот раскрылся потолок.

— О, Ланселот! Я королева Торсия с южных островов! Я умолила Турквина, и он даёт тебе свободу, если ты обручишься со мною и будешь мужем мне!

— Прости, о королева. Я не предам любви!

Прошёл ещё месяц. А, может, два.

— О, Ланселот! Тебя умоляет королева Марсилия! Будь мне мужем, и спасёшься!

— Я люблю Джиневру.

Дни потекли, как годы.

Вот снова распахнулся потолок. Почти ослепший, видит Ланселот Моргану. Его достали из зловонной ямы. Поблекли доспехи во тьме. Рыцарь страшен.

Не смеёт подойти Моргана. Кусает губы.

— Рыцарь, что просишь за любовь ты?

— Любви не просят, её дарят.

— Что хочешь за прощение? — она почти унижена.

— Бой с Турквином.

— Ты не можешь биться. Ты ослаб.

— Тогда погибну и смертью воспою Джиневру.

— Позволь мне чарами восстановить твою былую силу.

— Я не верю тебе, Моргана.

— Что ж ты хочешь?!

— Бой!!

Укрыла от стыда Моргана своё лицо и скрылась в Авалон, в последнее прибежище. На остров призрачного счастья и мечты. На берега неутолённой страсти. Во тьму беззвёздной ночи. В день без Солнца. В любовь без ответа. В туманы Авалона.

Бой!!

Обессиленный, почти ослепший, сражается Серебряный с полным сил Турквином. Ведом лишь гневом. Меркнет свет в глазах.

Распухла ненависть в груди, взорвались тайники души! Кипящая, как лава, ярость наливает мощью мышцы! Глаза ослепшие взметнули искры. Нет пощады!

Месть!!!

Удар последний! Дайте мне его! Пронзить врага! Разорвать на части сердце чёрное его! Смерть Турквину!

— Пощады, Ланселот!

— За королеву!

Открыты темницы, Спасены рыцари. Израненный герой отвезен в Камелот. Артур благодарит. Джиневра улыбается ему.

Вот оно, счастье — смотреть в глаза.

И снова безоблачное счастье мира. Снова все в Камелоте. Снова турниры. Снова блистает Ланселот. Снова он посвящает королеве свои победы.

— Король Артур, опасна эта любовь для трона, для страны.

— Мерлин! Истиная любовь благородна. Супруга короля Артура выше подозрений!

* * *

Настали дни зимы. Белым покрывалом укрыты ристалища. Ветер воет, словно предвещает беду.

Собрал король, как водится, в главной зале замка на горе всех рыцарей, весь цвет Британии. Все угощаются, смеются, шутят. Рассказы о подвигах, о приключениях. Песни менестрелей. Дни покоя.

Вдруг двери ударяют. Все замерли. Мордред вбегает, племянник короля Артура. Весь окровавлен. Падает на стол.

— Предательство, король! Независимые кланы идут с войной! Горит Уэльс!

— Позволь, король Артур! Я засиделся в тепле! — поднялся с места Озёрный Рыцарь.

— Отправься, Ланселот! Порази врага! Спаси Уэльс!

Он глянул в любимые глаза. Зажёгся в них огонь.

— Позволь, король, мне посвятить победу прекрасной королеве!

— Как всегда, рыцарь, позволяю!

Мчится Ланселот, ведёт с собой войска. Где враг?! Будет бой! Будет победа! Будет взор горделивый королевы, когда он принесёт победу в дар ей и восславит её красу!

Но, что такое? Нет вилланов, бегущих с семьями, узлами, ведущих коз, коров, овец. Нет нигде огня. Нет покинутых, разграбленных, сожжённых деревень. Пусты дороги и тихи. Где враг?

Всё спокойно. Кого ни спросишь, никто не знает, где горит. Так обошли довольно много поселений. Нет войны, как нет.

Ах, Мордред! Лукавец чёрный! Не может простить он унижения Морганы, матери своей.

Ланселот спешит обратно. Признаться неприятно, но тревога ложная. Рыцарь Серебряный осмеян. Он рвался в бой, чтобы прославить королеву, но не вышло боя. Прости, Джиневра, одураченного героя! Лучше на глаза не попадаться!

Завидев издали королевский флаг на башне Камелота, Ланселот велит послать посыльных. Сказать, что всё в Уэльсе тихо, а сам он отправляется в поход. И повернул на север.

Лишь отошёл на полдня, как летит обратно его гонец и наземь падает с коня. В спине — стрела.

Шепчет:

— В Дувре высадились саксы. Король Артур пошёл врагу навстречу. Но, саксы обманули и высадились частью севернее. Камелот в осаде. Королева Джиневра просит помощь и спасение.

И испустил дыхание.

Несётся обратно Ланселот. Летит, как птица, как ветер. Камелот окружён войсками. Он видит на высокой башне королеву — она ждёт его.

Рванулся в битву Ланселот. Любовь моя! Не умирай!

Никогда он так бешено не бился! Рвались мышцы у коней от дикой скачки! Врубился в гущу схватки Ланселот, швырял врага, сверкал, как молния! Погиб прекрасный конь под ним. Рыцарь не заметил потери и шёл, пробивая мечом дорогу. Сеял смерть и ужас! Разбиты доспехи, потерян шлем. Весь окровавлен, не различит, где свои раны, где — чужие! Сплошное месиво из мёртвых и живых!

В бой! О, королева! Я иду!

Ворота сломаны, по телам размётанным защитников погибших пробирается Озёрный Рыцарь. Плачет сердце! Впервые ужас обуял его. Где королева?! Неужели я не исполню долг?! Что скажу я королю?!

— О, Ланселот!

Она бросилась к нему, лицо белее снега, глаза огромны.

«О, как отомщу я вам за этот страх! За этот ужас на лице любимом!»

— Королева, я умру за тебя!

— Знаю! Бежим! Есть ход подземный. Я не могла уйти, чтоб тебя оставить!

— Мои люди! Они погибнут!

— Время, Ланселот!!

Вбегает окровавленный Джек Бегунок, он ищет господина.

— Господин мой, враги идут!

Джиневра схватила рыцаря за руку и силой потащила за собой. Оруженосец — следом.

В тёмном коридоре потайного хода раздаются звуки битвы.

— Я должен быть там! — рвётся Ланселот.

— Молчи. Ты должен охранять меня.

Шли долго, меняли факелы. Всё тихо.

— Куда идём мы, королева?

— Туда, где нет ещё врагов.

— Я падаю.

— Бегунок, подопри плечом.

Они вдвоём тащили Ланселота, выбиваясь из последних сил.

— Прости, о королева, я не сумел… — в беспамятстве бредил Ланселот, шатаясь на ногах своих.

— Здесь выход, — она во тьме нашла рычаг и отворила двери в королевскую конюшню. Там кони — гладкие и сильные. Истинно королевской стати. Бегунок седлает трёх, гербы срывает с сёдел.

Бешено рванули трое всадников на белый свет и прочь от Камелота.

— Куда мы едем, королева? — Бегунок спросил.

— В Кентерберрийское аббатство. Там моя тётя настоятельницей. Она нас приютит.

Молча летят. Стучат копыта. Холодный снег кружится и тает на крови.

Какое наслаждение — быть вдвоём с любимой. Только почему так сильна печаль?

«…ярче солнца, краше звёзд. Придёшь ли на поляну ко мне в объятия, мой светлый ангел?..»

— Ты бредишь, Ланселот.

— Прости, о королева.

В аббатстве сняли их с коней.

Сутки приходил в себя Озёрный Рыцарь. Хлопотали монахини, Бегунок не отходил от его ложа. И королева Джиневра неотрывно рядом. Мечтал ли он о счастье о таком?

«…как хорошо. Как хорошо, любимый мой, нам быть вдвоём. Твоя рука в моей, никто нам не помеха. Не мог соединить нас мир — война свела. Как изнывала я, так близко и так далеко от тебя, любимый мой!»

— Что шепчешь ты, Джиневра?

— Молитвы, рыцарь.

— Молись, Джиневра, за победу короля Артура, за мир, за…

— Молчи, мой Ланселот.

— Далеко враги?! Я встану!

— Спи, рыцарь.

«Молчи, молчи, мой рыцарь. Любой из женщин доступно было врачевать тебя, но не мне. Молчи и спи, герой. Молчи и спи. Ещё не время.»

* * *

— Какие вести, Бегунок? Король Артур вернулся? Бритты победили?

— Плохо, господин мой. Король теряет войско. Стянуты все силы со всех подвластных королю краёв. Погибает цвет рыцарства, горят деревни. Все пути забиты беженцами. Бесчинствуют и грабят мародёры.

— Королева моя, я собираюсь в путь.

— Нет, Ланселот, ты остаёшься. Твоё место подле меня.

— Да, знаю, королева. Но, королю нужна подмога.

— Ты не поможешь ему. Неужели ты меня оставишь?! А если и сюда придут враги? Куда я побегу? Как спасаться буду? Неужели затем ты только и пробился в Камелот, чтобы здесь, за невысокими стенами, меня оставить на растерзание врагу?!

— Да, ты права. Но, отчего так тяжко мне?

— Знаю, любовь моя. Мне тоже нелегко. Да, я назвала тебя тем именем, что ты шептал мне всю дорогу — все три дня, пока мчались мы в аббатство.

— Прости…

— Не надо! Не оскорбляй любви своей! Разве ты не видел в глазах моих? Разве не знал весь двор, что мы с тобой друг друга любим?!

Молчит Озёрный Рыцарь.

— Неужели я должна упрашивать тебя?! — вскричала королева. — Артур погиб! Камелот разграблен! Послушай, Ланселот, любимый мой! Наш с тобой союз предопределён! Как можешь ты сопротивляться моей любви, когда лишь за улыбку одну мою ты шёл на бой, на смерть?!

— Но не на бесчестье.

Вскрикнула, как от раны, королева.

— Что? — что можешь ты, несчастный?! Что можешь сделать ты, когда кругом одна погибель?! Ланселот, Серебряный, любимый мой, взгляни в глаза мои! Что видишь ты?! Королева — вдова, и рыцарь без войска! Неужели ты будешь вечно лишь прославлять меня, не припав ни разу к колодцу счастья?! Мы не погибли, перед нами множество путей! Мы можем скрыться в глуши лесов и жить лишь друг для друга! Кто укорил бы нас?

— Поверь, Джиневра, я не с камнем в сердце! Я не любил тебя одними лишь глазами менестреля, что песни прекрасные поют, а в сердце ничего не шелохнётся. Всеми силами души желал я быть твоим! Но ты любила Ланселота — Серебряного Рыцаря. Не сможешь ты любить ту тень, что от него останется, когда решится он нарушить долг перед королём.

— Ты не Джиневру любил! — рыдала королева. — А свою любовь к ней! Я думала, что мне приятно то возвышенное чувство, что ты с таким почтением — как лучший дар на свете! — мне подносил. Я любовалась им, как драгоценностью! Я дорожила! Твоя верность заслужила право в глазах двора, в глазах Артура! Ты отверг Моргану даже при угрозе смерти! Ты виноват, что я забыла мужа моего! Если бы ты так долго не играл с любовью, я не попалась бы в тенета страсти! Я же живая, Ланселот!

Отступил потрясённый рыцарь. Не знает, что сказать. Душа к Джиневре рвётся, долг велит прочь бежать.

— Как же мы…с тобой…тайком, как звери, как воры…

— Кто поверит, что мы были вдвоём и не согрешили?!

— Поверит?! Вот оно! Какое дело мне до слухов?! Я презираю их!

— И я, мой рыцарь!

— Честь! Вот то, что в моей власти уберечь!

— Ты говоришь, как старая нянька. Какая честь? Всё погибает. Ты, как ребёнок, право. Всё кончено: Артура нет, нет Камелота, нет Круглого Стола.

— А Британии?

Она смотрела на него сквозь слёзы и смеялась. Мой бедный Ланселот! Какое дело Британии до мига их любви?! Взгляни, мой рыцарь, мой наивный ангел, куда вскорости пойдёт Джиневра! В плен ко врагу — одна из многих пленниц. А может, ей обольстить завоевателя и на трон вскарабкаться? И будет снова блистать Джиневра при дворе!

Она просила лучшей доли. Она хотела только мига земной любви. Он слишком возвышен. Другой её не разбудил бы. Её мечта недосягаема. Он неземной, хотя живая кровь течёт из ран его.

— Дай я тебе сменю рубашку, рыцарь.

— Не трогай, Джиневра.

— Разве мало тебе меняла я рубашек?

— Теперь нельзя.

— Дай оботру хоть пот с лица.

— Нет.

— Не сопротивляйся — я твоя королева.

— Я запрещаю королеве.

— Что сделаешь ты, рыцарь? — она смеялась. — Ты слаб.

— Я умру.

— Ты говорил это и раньше. Я согласна. Умрём вдвоём.

Он достал кинжал, нацелил себе в сердце.

— Я говорил, что смерти не боюсь?

— Я тебе не верю.

— Зря, королева.

И пронзил себя.

Вспыхнул и померк мрак. Голоса.

— Спящий, ты нарушил граничные условия, самый ход легенды. Ты остаёшься….

— Нет!!! — крикнул Ланселот. — Нет!!! Я не смогу!

Он зарыдал.

Боб очнулся во тьме пещеры, лёжа на камнях. Он сел и обхватил голову руками. Нет, никто и никогда не узнает, кем он был во сне! Никогда!!

Он содрогнулся, едва подавив рыдание.

— Что с тобой, Мелкович? Где я?

— Ты в пещере, Нэнси. Мы упали сюда. И выпили воды…

— Я помню. Что с тобой, Мелкович? Ты тоже видел сон? Кем был ты, Мелкович?

— Они сказали, я останусь…

— Я слышала: с лицом героя. Что за лицо? Дай-ка посмотрю… Что?! Ланселот?!! Я соблазняла Мелковича?!!! Боб, скотина, как ты мог?!!

— Прости, Джиневра, я не знал, я не….

— И кто отверг меня?! Боб Мелкович!

— Я не отверг. Я выбрал верность. Королю, стране. Тебе, Джиневра. Прости, Нэнси, я не твой герой.

— Сон выбросил меня! И всё из-за тебя! Зачем ты умер?!

«Мне кажется, я спас тебя», — печально подумал Ланселот.

Они горестно умолкли.

Маргарет и Аарон вздохнули и отвернулись.

Глава 16. Тарзан из племени обезьян

Они не могли отойти от тела Маркуса ещё долго, боясь прикоснуться к мертвецу. Джоку уже ничем нельзя помочь. Но, что теперь делать с его телом? Надо как-то похоронить его, а у беглецов не было с собой никаких инструментов.

Фальконе тяжело дышал и выглядел измождённым. А вот Вилли на удивление неплох. Пить, конечно, хотелось, но вполне терпимо.

— Кажется, нас оставили, — произнёс он, взглянув в сторону Стамуэна.

Преследователи в самом деле испарились, словно убийство своего собрата — это было всё, чего ради они предприняли погоню.

— Куда нам деться? — угнетённо спросил Фальконе. — Бежать в пустыню? Та же смерть, только медленная. Давай вернёмся в лагерь.

— Он был моим другом, — сказал Вилли.

— И он сказал, что нас не убьют, — продолжил Фальконе. — Выходит, Джок ошибся.

— Я должен похоронить его, — угрюмо ответил Валентай.

Что можно предпринять? Что вообще следует делать в их плачевном положении? Вилли заботится о погребении проводника, а сами они такие же мишени, как и бедный Маркус. Смерть подошла так близко, так иссушающе дышала им в лицо. Всё, что ни сделают они — всё бессмысленно. Но, не стоять же здесь и ждать — возле коченеющего трупа!

И оба медленно побрели в лагерь, со страхом ожидая получить дротиком в спину.

Лагерь был пуст. Пуст и разгромлен. Ветер трепал сорванный брезентовый навес. Содраны со своих каркасов разноцветные палатки, уныло хлопает дверью трейлер-лаборатория. Но, трупов нигде не видно. Может, товарищи сумели убежать в пустыню?

— Давай хоть поищем лопатки, — неуверенно предложил Вилли, понимая, как мало их теперь должна заботить гибель Маркуса.

— Я не могу…

Лицо Фальконе побелело, он тяжело дышал. Джед опустился на песок, весь в холодном поту. Казалось, вместе с дыханием из него утекает жизнь. Конец близок, и всё равно, где умирать — здесь или в пустыне. Она была везде, эта проклятая пустыня.

Вилли сел на землю рядом с другом. Похоже, он продержится дольше и ему придётся хоронить двоих.

Вкрадчивые шаги. Перед глазами двух измученных людей возникла троица: старуха шаария и два аборигена за её спиной. Те держали какие-то примитивные сосуды. Это, кажется, большие выдолбленные тыквы.

Шаария заговорила и — странно! — Вилли понимал её.

— Вода, господин, вода!

Аборигены, не проявляя больше никакой враждебности, протянули Вилли оба сосуда. Всё это было совершенно необъяснимо. В душе Валентая скопилось тяжёлое чувство страха, гнева и безысходности. Он хотел знать, что произошло с Кондором, с пропавшими людьми, с товарищами их, которые только утром были с ними. Ему остро хотелось знать, что ждёт в результате их обоих. Вопросов было много, но вид тяжёлых сосудов с водой приковал к себе всё его внимание. Это отсрочка гибели. Это жизнь. И, если им удастся отыскать всх остальных, то есть надежда на спасение. Может быть, аборигены вправду разгневались лишь на Маркуса? Посчитали, что это он предал их?

Вилли торопливо влил Джеду в рот драгоценную воду под внимательным взглядом шаарии. Потом глотнул и сам хорошую порцию. Надо оставить ещё и остальным. Неужели, туземцы сжалились над ними?! Неужели, им позволят вырваться из страшных тисков пустыни?

Вода была тёплой, но свежей. Она явно была настояна на каких-то травах, что нисколько не портило её вкуса. И уже через минуту Вилли почувствовал прилив сил. Фальконе тоже пришёл в себя, у него даже заблестели глаза. Нормальный цвет лица вернулся к нему.

— Скажите, пожалуйста, — заговорил Вилли, обращаясь к старухе, — где наши товарищи? Где профессор?

— Она же тебя не понимает, — заметил Джед.

— Берите нужные вещи и уходите, — шаария указала на юго-восток. — Эта вода вам.

— Нам нужно похоронить Маркуса, — упрямо ответил Валентай.

— Чего она сказала? — поинтересовался Джед.

— Ты не найдёшь его, — снова заговорила старуха. — Уходите. К большим горам, где много воды и много людей. Только вы двое. Больше нет никого.

— Что произошло с профессором? — упрямо допытывался Вилли.

— Да как она тебе ответит, если она говорит по-туземному? — поразился Фальконе.

Старуха порылась в складках одежды и бережно достала маленькую каменную бутылочку, запечатанную фиолетовым воском. К бутылочке крепилась ременная петля.

— Когда больше не сможете идти, выпейте вот это, — произнесла она, словно не замечая всех вопросов к себе.

Повесила бутылочку на покосившийся шест, повернулась и в сопровождении своих телохранителей ушла обратно в город.

— Ну и что теперь нам делать? — снова заговорил Фальконе.

Они остались с двумя большими тыквенными сосудами в руках, множеством вопросов и полным отсутствием ответов. Воду бережно перелили в пустые пластиковые бутылки — получилось около четырёх литров. Маленькую бутылочку Вилли предусмотрительно повесил себе на шею, где уже висел маранатас. Не эта ли вещица сыграла свою непонятную роль в их спасении? Не потому ли их пощадили, что на шее Вилли висел этот туземный оберег?

Они всё-таки взяли лопатки и отправились, чтобы похоронить Маркуса. Но, к удивлению обоих, тело его исчезло. Лишь осталось немного крови на земле.

— Выходит, они сами хоронят своих мертвецов, — заметил Джед.

Тогда Вилли вспомнил, что говорил ему проводник: что все искатели додонов возвращаются под стены своего древнего города, чтобы их кости упокоились в сем неприютном месте.

Что делать им? Остаться и заняться поисками? Или пойти туда, где есть цивилизация и рассказать всё? Тогда сюда приедут люди и хотя бы отыщут тела погибших.

— Она велела уходить в сторону гор Ахаггара. — словно во сне проговорил Вилли.

— Откуда ты можешь это знать? — удивился Джед. — Разве ты понимаешь наречие туземцев?

— Не знаю. Но, я понял, что сказала старуха.

Как бы там ни было, решение уходить из лагеря было единственным выходом. Как Маркус говорил им, как настаивал, чтобы экспедиция бросила всё и спасалась бегством! И вот Маркус мёртв, и все мертвы — остались только двое. Надо обязательно добраться до людей и выяснить, что же такое тут произошло. Сюда приедут военные или полиция и разберутся в этом.

Два друга собрали самые необходимые вещи, увязали спальные мешки, набили сухими пайками рюкзаки, отыскали компас.

— По два литра на человека — это очень мало для такого пути, — нарушил печальное молчание Вилли.

Джед кивнул головой, соглашаясь с этим несомненным фактом, и они взвалили на плечи свою поклажу.

Более не оглядывась на разорённый лагерь, два человека отправились в пустыню.

* * *

Ранним утром того же дня — когда ещё жив был Маркус и оставшиеся студенты не подверглись преследованию — Фарид Гесер и Калвин Рушер достигли разлома в небольшом горном массиве. Они сумели отыскать маленький, но очень удобный проход в каменной стене и углубились внутрь. Передвигаться в темноте было довольно трудно, но через некоторое время их глаза привыкли ко тьме и даже стали различать кое-что.

— Эй, Гесер, что там за дыра впереди?

— Что за дыра?! — перепугался Гесер.

В самом деле, стены каменного коридора немного светились, а далее явственно зияло чёрное отверстие. Оба лазутчика приблизились и обнаружили, что из дыры тянет свежестью.

Компаньоны подобрались ещё ближе и стали шарить вокруг руками.

— Рушер, тут обрыв какой-то! — испугался Фарид.

И вдруг… бульк, бульк.

— Вода! — завопили оба. От неосторожного движения Гесер с воплем свалился вниз.

— Калвин! Сволочь! Ты столкнул меня!

Гесер ушибся при падении на камни, но не пострадал. Он тут же вскочил и кинулся на звук капели. О чудное видение! Перед ним стояла на высокой ножке чаша, полная воды!

Не обращая более внимания на Калвина, оставшегося наверху, Гесер поспешно припал к воде. Он едва успел отойти в сторону, как сон свалил его. Фарид лишь блаженно успел вздохнуть и встретить руками приближающиеся камни. Молочно-белый туман нежно поглотил его.

О, какое счастье и покой! Он всех и всё забыл. Купался в прохладном тумане, подхватывал ладонями невесомый пух и подбрасывал его. Туман кружился, развеивался, бледнел и снова собирался.

Гесер поворочал головой, чтобы ощутить щеками нежное прикосновение облака. Он посмотрел на свои ноги. Едва уловимыми тенями они скорее угадывались, нежели виднелись в пышно взбитом молочном коктейле.

Сделал широкий, медленный гребок рукой. Потом — другой рукой. И поплыл по облаку, смеясь, как в детском сне. Над ним мягко нависало тёмно-плюшевое небо, а на нём мигали такие маленькие, игрушечные звёздочки.

Он плывёт. Он плывёт!

«Фарид!»

Я плыву.

«Фарид, послушай. Тебе ведь хорошо, Фарид?!»

О!

«Ты во сне, Гесер. Сон может всё.»

— Я могу взлететь?

«Взлетай!»

Он поднялся над белым облаком, раскинул руки и удивился — держит!

— Я лечу! Слышишь, лечу!!

«Летай, Фарид. Хоть раз в жизни воспари! Взгляни вокруг себя. Что видишь ты?»

— Я вижу всё!

«Ты видишь свою мечту, Фарид? Ты мечтал когда-нибудь? Кем ты мечтал быть? Что лелеял в мыслях, засыпая на своей подушке? Самая несбыточная, самая невероятная мечта! Твоя тайна, твои ночные слёзы! Твой самый лучший сон!»

— Да, я помню!

«Не ошибись, Фарид! Только самый любимый образ!»

— Тарзан!

Небо скрылось. Облака свернулись.

— Йо-йо-йо-йо! — Тарзан летел, цепляясь за лианы, от дерева к дереву. Задержав свой полёт на минуту, он остановился на широкой пологой ветви. Встал в полный рост и издал свой знаменитый переливчатый клич.

Он посмотрел на свои руки. Такие мускулистые! Поиграл бицепсами — вот это да! Потом взглянул на ноги, пошевелил пальцами и засмеялся.

— Я Тарза-аа-ан! — крикнул он.

Сорвался с ветки, уцепился за лиану и с хохотом влетел в пышную крону.

— Тарзан — великий воин. — сказала ему сидящая там обезьяна. Её звали Тала.

Тарзан уселся на развилку и поболтал ногами.

— Где племя? — спросил он, вытаскивая ветки и листья из густых светлых волос. У него были широкие прямые плечи, выпуклая грудная мускулатура, высокий рост и лицо Аполлона Бельведерского.

— Ушли на водопой, — недовольно ответила самка.

— А ты что не пошла?

— А вот сейчас пойду!

Она неторопливо полезла вниз.

— А что раньше-то не пошла?! — крикнул ей Тарзан, свесясь с ветки.

— Тарзан глупый! Ничего не понимает! — раздражённо отозвалась Тала.

Тарзан посидел немного, повозился. Потом встал в полный рост и гулко заколотил себя в грудь кулаками. И громко закричал:

— Йо-йо-йо! Я Тарзан из племени обезьян!

Он ловко спрыгнул вниз, сделав в воздухе сальто. И тут же ухватился за лиану. Лианы были везде. Если просто так посмотреть, то их вроде бы совсем немного. Но, стоит прыгнуть с дерева, как одна из них тут же оказывалась под рукой. Вот в этом самый кайф.

Тарзан летел по воздуху, смеясь и горланя. Ему безумно нравилось это занятие. За ним следом прыгали мартышки. Да куда им! Лес был нескончаем.

Он соскочил на землю и пошёл, как человек. Из леса вышел слон Тантор. При виде Тарзана он затрубил. Тарзан влез к нему на спину и так поехал, всё оглядывая с высоты. Видно было плохо, ветки всё время хлестали по голове. Тарзану надоело это и он снова уцепился за лиану. Так и висел на одной руке, вращаясь вокруг себя и оглядываясь. Хотелось всем показать, кто тут хозяин.

На тропу вышла львица Сатор. Она хищно озиралась и вертела хвостом. Тогда Тарзан спрыгнул на землю и оказался прямо перед зверем.

— А, это ты! — кровожадно прорычала львица. — Ты-то мне и нужен! Сейчас я растерзаю тебя когтями!

— Я Тарзан из племени обезьян, — с достоинством ответил ей Тарзан.

— Ну и что? — удивилась львица. — Главное — чтобы вкусно было!

Но тут она крепко просчиталась. Не на того напала! Тарзан схватил свой острый нож и вонзил ей под лопатку. Львица сдохла моментально. Он крикнул на весь лес и гулко заколотил себя в грудь кулаками. Мартышки громко завизжали от восторга и заголосили:

— Тарзан из племени обезьян — великий воин!

Из кустов с сопением выбрался большой самец гориллы. Как его звали, Тарзан забыл, но точно знает, что этот самец ему не друг. Обезьян обошёл со всех сторон львиную тушу, потыкал её лапой в бок, словно опасался, что она сейчас лопнет, как надувная, и деловито вопросил:

— Сам жрать будешь или угостишь?

Тарзан вдруг вспомнил его имя. Тулпар!

— Тулпар, я отдаю добычу стае, — важно заявил он. — Пусть жрут. Накорми детёнышей и самок.

— Тарзан — великий воин! — обрадовался Тулпар и схватил добычу. Но, тут же обернулся и вежливо напомнил:

— Не Тулпар, а Тублат.

Но Тарзан уже не слышал — он уцепился за лиану и полетел.

Навстречу шёл леопард Шита. Он грозно сверкал глазами и вертел хвостом. Тарзан смотрел на него сверху и раздумывал, стоит ли его убивать.

Шита крутился под деревом и не уходил. Он даже начал поглядывать наверх и облизываться. Потом попробовал когтями драть кору. Тарзан точно знал что находится в безопасности, но возмутился наглости хищника. Он свесился с ветки и спросил:

— Жить надоело, Шита?

— Иди сюда, голая обезьяна! — оскорблял его леопард.

Тарзан помнил, как легко сдохла львица, словно он проткнул ножом подушку. Интересного в этом было немного. Хотелось побороться по-настоящему.

Шита бесновался под деревом и упрямо напрашивался на неприятности. Тогда Тарзан решил: время показать, кто тут хозяин. Он ловко соскочил вниз. Ноги были, как тугие пружины. Он пританцовывал от возбуждения. Сила собственных рук несказанно восхищала его. Тарзан потряс своей светлой гривой и гулко заколотил себя в грудь кулаками.

— Я Тарзан из племени обезьян! Я разорву тебя, как тряпку!

— Не трепись впустую, лох! — нагло отвечал зверюга. — Кончай базарить!

Он начал обходить противника, злобно скалясь и рыча басом. Тарзан схватился с ним без всякого оружия. С ножом врага прикончить — плёвое дело! Вот ты попробуй без ножа! И он голыми руками схватил Шиту сзади, чтобы тот не достал когтями, и так сжимал зверя в кольце своих могучих рук. И задушил-таки зверюгу. Тогда одним рывком он содрал с Шиты шкуру и накинул себе на плечи, а лапы завязал сбоку — получилось здорово.

— Йо-йо-йо-йо!

Тарзан опять гулко забил себя в грудь кулаками. Выскочил на край пропасти, откуда открывался прекрасный вид на пейзаж, и, раскинув руки, закричал:

— Я победил!!!

Зазвучала красивая музыка. Со всех сторон слетелись попугаи, они уселись на его широко раскинутые руки. На голову сел павлин.

— Ты Тарзан из племени обезьян! — кричали мартышки. Слон Тантор тоже громко трубил.

Из чащи выбралась Тала. Она уселась неподалёку и принялась чесаться, всякий раз внимательно разглядывая то, что доставала из своей густой шерсти.

— Я победил Шиту! — повернулся к ней Тарзан со всеми своими попугаями и павлином, последний тут же распустил пошире хвост.

— Мне что — тоже тебе на голову залезть? — поинтересовалась Тала.

Тарзан посмотрел на себя как бы со стороны и подумал, что вся эта картина ему что-то напоминает. И опустил руки. Попугаи тут же вспорхнули и отправились по своим делам. Павлин потоптался ещё немного, но тоже передумал и убрался.

— Где все? — спросил он у хмурой самки.

— Нет никого, — сварливо отозвалась она. — Ты всех убил.

С громким криком Тарзан летел на лиане, пугая птиц. Но, вот на очередной ветке он остановился и посмотрел вниз. А там были люди — они шли, озираясь и выставив перед собой ружья. Среди них имелись две женщины. Это были Джейн и негритянка — толстая такая, как бочка, чёрная очень. А четверо были матросами с разбившегося корабля. Они явно боялись: всё оборачивались и ждали нападения.

Тарзан побежал за ними по веткам. Потом улучил момент и вышел из-за дерева, как молодой лесной бог, украшенный зелёными ветками и наряженный в леопардовую шкуру. В руке у него был лук со стрелами. На шее — нож.

— Я Тарзан из племени обезьян! — крикнул он.

И тут же завязалась драка. Эти четверо были невысокие, кривоногие и очень трусливые. Тарзан кидал их всеми приёмами. Джейн восхищалась и хлопала в ладоши. Тарзан гулко заколотил себя в грудь кулаками.

— Ну слушай, это же просто скучно! — поморщилась Тала.

Тарзан не слышал и направился к Джейн.

— Как тебя зовут, прекрасная незнакомка?

— Меня зовут Джейн Портер. — ответила она, с восхищением обозревая его мускулатуру.

— А меня зовут Эсмеральда! — представилась толстая негритянка. — Мы заблудились в джунглях и теперь ищем спасения.

— Да! — счастливо засмеялась Джейн.

Девушка была восхитительна. У неё было лицо Маргарет, но волосы — золотые.

— А я… — он не успел договорить.

— А это обезьян из племени Тарзан, — нахально втёрлась Тала.

— О! Это прелестно, мистер Тарзан! — Джейн деликатно не заметила гориллу.

Он повёл её, словно королеву, в свои лесные владения. Джейн шла и счастливо смеялась, не сводя с него своих голубых глаз.

Позади переваливалась в растоптанных тапках толстая Эсмеральда.

— Это точно Тарзан? — спросила она Талу. — Ошибка исключена?

— Да ладно тебе, — небрежно отвечала та. — Бывают и похуже. Знаю, что говорю — я специалист по Тарзанам.

Дома у Тарзана не было, и вся компания славненько расположилась под большим деревом.

— А что мы будем кушать? — спросила Джейн, счастливо смеясь.

Герой поднялся и, не отрывая от неё восхищённых глаз, протянул свою мускулистую руку, в которую тут же упали разнообразные плоды.

— Не вздумай чего есть, — предупредила Эсмеральду Тала. — Всё — пластик.

Джейн счастливо грызла плоды. Влюблённый Тарзан даже есть не мог. Они не отрывали друг от друга глаз.

Обе няньки любовались на них.

— Твой всегда такой придурок? — спросила Эсмеральда, не забывая улыбаться.

— Послушай, отвали! — вдруг рассердилась Тала. — У меня — что? — Тарзанов целый ящик?!

Вот Тарзан поднялся на свои мускулистые ноги и щедрым жестом пригласил свою возлюбленную к полёту на лианах. Он уцепился могучей рукой за одну такую длинную зелёную кишку, свисающую прямо из середины неба. Второй — не менее могучей! — рукой, обнял Джейн за талию, и они вознеслись. До вечера оба всё скакали по деревьям.

Две толстые чёрные самки сидели под баньяном и со скуки дулись в подкидного.

Наутро пришла беда. Джейн исчезла. Под деревом валялась только пудренница и туфелька на шпильке.

— Куда она убежала босиком-то?! — суетилась толстая негритянка, бегая взад-вперёд по маленькой полянке.

— Да ладно тебе, Эсмеральда! — убеждала её Тала. — Да куда тут вообще можно деться? Сидит где-нибудь за деревом и счастливо смеётся!

— Я всё-таки побегаю туда-сюда, — не соглашалась нянька. — А так, как ты сидишь, это просто неприлично! Могла бы понервничать немного!

— Да мне-то что! — сказала Тала. — Один фиг — что бегай, что не бегай!

От реки явился, словно молодой лесной бог, Тарзан. Он наловил для своей любимой рыбы. Рыба кучей висела на крючке и приятно улыбалась.

— Да выбрось ты это, — посоветовала ему умудрённая опытом Эсмеральда.

Узнав о пропаже своей Джейн, Тарзан впал в горе.

— Кто мог её похитить?! Куда унесли мою подругу?! — гневно вопрошал он окружающее пространство.

— Ай, драматизм какой! — мрачно комментировала Тала. — С чего ты взял, что её похитили?

— А как же! Вот записка от похитителей! — и Тарзан торжественно поднял с земли записку.

— Ну-ка! — протиснулась вперёд Эсмеральда, доставая откуда-то очки.

— Да дай сюда! — Тала отняла у неё очки. — Небось читать-то даже не умеешь.

Она криво надела на нос очёчки в тоненькой оправе, развернула записку, повертела её так и сяк и объявила громким голосом:

— Это иероглифы.

— Я знаю иероглифический алфавит, — с гордостью признался Тарзан. — Вот тут написано, что Джейн похищена жрецами из древнего города Упырь и будет завтра на рассвете принесена в жертву на алтаре.

— Упырь? — насторожилась Эсмеральда.

— Имеется в виду Опар, — успокоила её горилла. — Тарзан всё перепутал.

— А далеко этот Упырь? — всё же поинтересовалась беспокойная негритянка.

— Упырь в трёх месяцах пути отсюда! — трагически воскликнул несчастный любовник, предаваясь скорби и печали.

— Тогда к завтрашнему утру не успеем, — заключила Эсмеральда.

— Конечно, не успеем! Тарзан ведь будет ещё летать на лианах, выражая гнев и горе!

— Ну, что? Пора? — разодрала сонные вежды Эсмеральда.

— Не-а. Вон он. Гулко бьёт себя в грудь кулаками.

К утру они всё же поспели в Упырь.

— Залезем вон на ту разрушенную временем стену и посмотрим всю церемонию, — предложил находчивый Тарзан.

— Не похоже на аншлаг — все места пустые, — заметила Эсмеральда.

— А я вообще галёрку не люблю, — с неудовольствием сказала Тала. — Чего на верхотуру-то тащиться, когда весь партер свободен?

— Да вы что?! Смеётесь что ли обе?! — вознегодовал Тарзан.

— Нет, мы рыдаем! — отвечала Тала. — На помойку надо отправлять такие сны!

— Он всё равно здесь долго не продержится, — доверительно сообщила она Эсмеральде. — Еды-то нет.

Тарзан направился к алтарю, чтобы спасти свою возлюбленную. Гадкие мужчины Упыря готовились к жертвоприношению Джейн солнцу. Вышла прекрасная жрица Лэ, одетая в бикини и обильно украшенная драгоценностями.

Обе зрительницы уписывались на стене от смеха.

— Во! Смотри! Сейчас он подойдёт и скажет!

Он подошёл и сказал.

— «Великая жрица города Упыря…» скажет он! — загадала горилла.

— Великая жрица города Упыря! — сказал он.

— «Я Тарзан из города обезьян!» скажет он, — продолжила Эсмеральда.

— Я Тарзан из племени обезьян! — сказал он.

— Ты проиграла! Тебе щелбан по носу!

— Да ну, Тала, надоело мне всё! Когда только это кончится?!

Действие второе. Вокруг каменного алтаря стоят Тарзан и прекрасная жрица Лэ. Рядом стоит Джейн Портер. На заднем плане слоняются безобразные мужчины Упыря.

— Это моя самка! — напыщенно заявил Тарзан.

— А это мои самцы! — жрица указала на безобразных мужчин Упыря.

— Нет, я серьёзно!

— А я нет, что ли?! У нас есть нечего! По твоей, между прочим, милости!

— А почему жрицы не танцуют танец Солнца? — насторожился он.

— И не проси! Всего твоего тестостерона не хватит, чтобы заставить выйти мой кордебалет! Девочки бастуют!

— Эй, Лэ! — кричали с о стены. — Кончай балаган! Вали девчонку на алтарь!

— Да вы все с ума сошли! — ужасался Тарзан.

Действие третье. Эсмеральда с Талой стоят рядом с алтарём, на котором испускает умеренно жалобные вопли Джейн. Прекрасная жрица Упыря Лэ и Тарзан стоят с другой стороны того же алтаря. Между ними происходит спор.

— У меня нет другого способа прекратить всё это