/ Language: Русский / Genre:child_det, / Series: Дела и ужасы Жени Осинкиной

Портрет неизвестной в белом

Мариэтта Чудакова

«Портрет неизвестной в белом» – вторая книга остросюжетной эпопеи о приключениях Жени Осинкиной и ее друзей. Автор книги – Мариэтта Омаровна Чудакова, знаменитый историк и исследователь литературы – любит и бережет своих героев, но вынуждена отправлять их на все более опасные дела. Она знает, что добро может победить зло и обязательно победит его – но при одном условии: герои должны совершать смелые и честные поступки, они должны бороться со злом, за них никто этого не сделает. На сей раз новому герою Пете, Тому Мэрфи, Денису-Скину и всем, кто им помогает, приходится вступить в смертельную схватку с сибирскими наркобаронами…

Портрет неизвестной в белом Время Москва 2010 978-5-9691-0542-3

Мариэтта Чудакова

Портрет неизвестной в белом

Евгении Астафьевой с любовью, верой и надеждой

Глава 1

Заржавленный шлагбаум

Въезд в Омск произошел отнюдь не на рассвете и совсем не так, как предполагалось.

Потом, когда Саня и Леша проводили разбор полетов, они пришли к выводу, что все началось с этого моста через Ишим, ремонтируемой дороги и объезда, в который послали их гаишники (или, как теперь следовало говорить, хотя это глупо и язык сломаешь, гибэдэдэшники).

Коротко говоря, часа в два с небольшим ночи, то есть в самую, хоть и недолгую, летнюю темень, вместо того чтобы выбраться на федеральную трассу и двигаться по ней к Омску, путешественники оказались на узком проселке, петлявшем в немыслимой глухомани.

Попетляв минут двадцать, они вдруг почти уперлись в опущенный шлагбаум. С двух сторон от него виднелись ряды колючей проволоки.

– Это чего, Калуга? – ошарашенно спросил Саня. – Мы куда запоролись-то?

Леша, пригнувшись к рулю, всматривался в сто лет не крашенный металлический шлагбаум. И увидел то, чего ожидал, – высунулось дуло. И вслед за ним раздался голос – надо сказать, не очень уверенный, а скорее даже растерянный, – во всяком случае, не такой, какой подобает часовому:

– Стой, кто идет?

– Тут что, воинская часть, что ли? – спросил Саня Лешу и сам ответил: – Не-а. Не похоже.

Слегка развернувшись, Леша осветил фарами большой стенд слева от шлагбаума.

На нем они увидели следующее: ярко-красными буквами была выведена отнюдь не выцветшая, а явно заботливо подновляемая надпись: «Совхоз “Победа социализма”», пониже – портрет Леонида Ильича Брежнева с молодыми густыми бровями, им обоим, в отличие от их пассажиров, до боли знакомый. Еще ниже – плакат: «Слава доблестным советским воинам-интернационалистам, сражающимся за свободу и независимость Афганистана! Смерть американским захватчикам!».

А к нижней рейке прикреплен разворот свежей газеты, по формату – бывшей, советского времени, заводской малотиражки. Бросался в глаза крупный заголовок – «Правда».

– Ну все, Калуга, концы – у меня крыша едет, – пробормотал Саня и прибавил шепотом несколько неразборчивых слов.

– Стой, стрелять буду! – крикнул голос, обретя некоторую уверенность.

Леша высунулся слегка из окна и сказал миролюбиво:

– Погоди стрелять, братишка, у нас дети в машине. Ты лучше покажись нам и объясни – куда мы попали-то? Мы вообще-то в Омск едем.

Вдруг он ловко выскочил из машины и пошел прямо к стенду.

– Газетку хочу почитать, – объяснил он голосу, оторопевшему Сане и темному лесу, обступавшему их. И начал читать вслух: – «Продолжаются жестокие бои советских воинов-интернационалистов, сражающихся за освобождение Афганистана…»

– Чего? – крикнул Саня. – Какие бои в Афгане! Калуга, ты чего?!

– Санек, гляди, наши, оказывается, еще Пандшерское ущелье берут!

– Ты че, Леха, – жалобно сказал Саня, видя, что друг на глазах повредился в уме. – Мы еще при Горбачеве оттуда ушли…

– Выходит, не ушли! – хохотнул Леша, не отрываясь от газеты. – Вон и Брежнев жив-здоров, его с 96-летием трудящиеся поздравляют. А газетка-то, между прочим, сегодняшняя.

Почитав еще минут пять про себя, он резко повернулся к шлагбауму, где, невидимый Сане, замер обладатель голоса.

– Выходи, сержант, поздоровайся с однополчанами! Заодно расскажешь, что у вас тут творится, что ты такое охраняешь.

И невысокий мужчина в камуфляже, того же примерно возраста, что Саня и Леша, выступил из тени, понурив голову.

Тут выскочил из машины и Саня, успев сказать пассажирам, чтоб они до его команды оставались на месте:

– Человек с ружьем, понятно? Мы с Лехой сначала разберемся.

Трое «афганцев» молча обменялись рукопожатиями.

– Курить будешь, браток? – коротко спросил Леша часового, доставая сигареты.

– Обкурился уже… – невнятно пробормотал тот, явно еще не придя в себя. Он узнал обоих однополчан. Помнил их с тех давних лет не только в лицо, но и по имени.

Саня и Леша молча закурили. Взял сигарету и часовой, прикурив от любимой Лешиной зажигалки в виде пингвина.

Женя, – как, впрочем, и Том, – не отрывала глаз от всех троих. Прошло, по ее наблюдениям, не меньше полутора минут в молчании. (У Жени в голове всегда отстукивал время невидимый секундомер – часов она не носила, довольствуясь будильником, противно верещавшим по утрам).

Когда Леха и часовой докурили и почти одновременно бросили окурки, первым снова заговорил Саня.

– Мать-то твоя жива, сержант?

– Пять лет как умерла, – выдавил из себя часовой.

– А чего? Не старая ж была, наверно?

– Болела…

– Семьей-то обзавелся?

– Нет.

– А кто у тебя есть?

– Сестра только…

Докурил сигарету и Саня, затушил желтыми от этого самого многолетнего тушения пальцами окурок, швырнул и тщательно втер в землю своей огромной кроссовкой.

– Ну ладно, – сказал он решительно. – Открывай шлагбаум. Сами увидим, что тут у вас.

И Леша с Саней, резко, как по команде, повернувшись, пошли к машине.

Двигаясь как во сне, часовой пошел открывать. Заржавленный шлагбаум со скрипом поднялся, и «Волга» медленно въехала под него.

Глава 2

Как победил социализм

Уже слегка светало, и неверный предутренний свет давал рассмотреть уличку с покосившимися домишками. Ехали медленно, хрустя по гравию.

Скрипнула калитка, висевшая на одном гвозде, и показалась маленькая старушка с пустым ведерком.

– Ой, матушки!.. – и она выпялилась на машину так, будто жила в дебрях Амазонки и четырехколесное чудовище увидела впервые.

Но тут же память поколений взяла верх над испугом, и старушка залопотала:

– Ох, уж не серчайте, что с пустым-то вам навстречу!..

Том, внимательный, как было уже отмечено, к языку, принял во внимание необычное для городских жителей, но чем-то очень симпатичное ударение на первом слоге – «с пустым».

– Ничего, мамаша, мы не пугливые, – отозвался Леша. – Доброе утро!

– Доброго утречка вам! – и старушка торопливо закланялась в пояс.

Саня и Леша вышли из машины к ней навстречу. А бывший сержант одного из четырех полков 103-й десантной дивизии 40-й армии – того самого, в котором полтора года провоевали в Афганистане и Саня с Лешей, – следовавший за машиной, механически переставляя ноги, теперь застыл как истукан.

– Что, мамаша, не спится? – спросил Леша.

– А я позжее четырех никогда не встаю, – хвастливо ответствовала старушка. – Кто рано встает, тому Бог подает.

– Как вы поживаете-то тут, мамаша? – осторожно начал расспросы Саня. Леша в это время взглядом разведчика озирал местность.

А Женя и Том молча во все глаза смотрели в окно машины, не решаясь покинуть ее без приказа. Мячик же продолжал сладко спать, уткнувшись носом в щель между спинкой сиденья и правой дверцей.

– Хорошо поживаю, сыночки, лучше и взыскивать не надо!

– А что хорошего-то? – еще более осторожно, чтобы не спугнуть ценного информанта, продолжил Саня.

– А все! Все-все у нас хорошо! А все Леонид наш Ильич, дай Бог ему ждоровья! – умильно прошамкала она, и Саню, побывавшего в разных переделках и неспособного, кажется, ничем смутиться, прошиб холодный пот.

– Кому, мать, здоровья? – весело осведомился Леша, оказавшийся более прочным на излом.

– Дак Брежневу, родному нашему, кому же ишшо? Девяносто шесть годков отметили! – похвасталась она. – Живем при нем как у Христа за пазушкой, – надо бы лучше, да некуда!..

Саня повернулся к заднему окну машины.

– Жень, водичка есть там у тебя?.. – охрипшим голосом спросил он.

Женя испуганно протянула ему бутылку. Она не все понимала, но чувствовала, что происходит что-то странное. Брежнев – это имя явно было из истории, вроде одного из первых русских авиаторов Уточкина.

Саня, булькая, выхлебал полбутылки и обратился к бабусе почти свежим голосом:

– Какой же Брежнев, мамаша, – он ведь умер давно?..

– Что ты, что ты, сынок, окстись! – старушка перекрестила Саню широким крестом. – Что ж ты, газет, что ли, не читаешь? А может, ты, сынок, из заключения? Там, говорят, ничего не сообщают, что на воле-то деется…

– Нет, мать, – продолжая веселиться, ответил за него Леша. – Он с воли.

– Ну дак знать должон. Это ж все вороги наши придумали.

– Так похороны-то по телевизору показывали. Я сам видел. Еще гроб-то не удержали, стукнули одним углом!..

– Дак это ж не его, – старушка взмахнула на них обеими руками, как на несмышленышей, болтающих невесть что, – подмененного хоронили! Дерьмократы ж придумали!

– Чего-чего? – тут и Леша стал потихоньку терять равновесие.

– Ну враги-то народа! Что ж вы, неученые, что ли? Сталин-то истреблял их, истреблял, да не всех успел – самого его, родимого нашего, супостаты извели. Ну вот…

Старушка явно входила во вкус, напоминая уже сказительницу. Такую привозили однажды в Лешину школу. В темном сарафане и подпояске, она, подпершись рукой, так здорово рассказывала сказки, что ей кричали: «Еще! Еще!» – и никак не хотели отпускать.

– Секретарь-то поселкома все нам рассказал. Да и в газетах описывают как есть, вы ж жнать должны, – опять упрекнула собеседница.

– Да у нас газеты, наверно, другие. Расскажите нам, мамаша, – попросил Леша.

– Каки-таки другие? У нас газеты одни – совецкие! По всему Совецкому Союзу одно пишут! Одна газета – «Правда»! Рази кому позволят свою неправду писать? За это ж посодют сразу! Сра-азу! – с видимым удовольствием протянула старушка.

– Ну, расскажи, мать, про Брежнева-то! – подключился Саня.

– Чего с ним дерьмократы-то ваши сделали? – весело подхватил Леша.

– Каки-таки – «наши»? Таки ж наши, как ваши!.. Вот подхватили они яво, голубчика, под белы рученьки…

– У-у-у, – завыл Саня, давясь. Он живо представил себе белы рученьки генерального секретаря компартии.

– …и запрятали от народа. И объявили народу, что – умер, мол. А вместо яво в гроб уложили настояшшего покойника…

– А как же, мамаша, политбюро-то промолчало? И на мавзолее стояли, и гроб несли под стену…

– Дык не знали! А кто знал – того подкупили!

– А кто подкупал-то?

– Дык дерьмократы, говорено ж вам!

– Кого подкупили – политбюро?

Старушка несколько опешила. Верховный орган партии, под которой прошла жизнь, подкупленным в ее сознание как-то не вписывался.

– Ково надо было, того и подкупили! – сказала она сварливо.

– А потом-то что было?

– Потом, – снова сладко заулыбалась говорливая собеседница, – потом сумел Леонид Ильич выйтить из свово полона, дерьмократов всех разогнал, Горбачева, – ну, кто задумал-то все это! – под расстрел подвел… И снова власть взял – на благо, значит, народа.

Стало понятно, что Андропов и Черненко, каждый понемножку поцарствовавшие в промежутке между Брежневым и Горбачевым, выпали в осадок старушкиного курса новейшей истории России.

– И не жалко было? – спросил Леша, давно вошедший во вкус разговора.

– Кого?

– Да Горбачева-то. У него ж жена была любимая, дочка, внучки… А расстреливают-то когда – это ж, мать, живой человек превращается в холодный труп. И учти – насовсем. Это тебе не на учениях.

– Его жалеть? Супостата окаянного? Да я б его, кабы силы, своими руками разорвала!

– А Ельцина – тоже? – весело спросил Леша.

– Какого еще Ельцина?

Прояснилось что старушкины часы встали до 1990–1991 годов. Это уже становилось интересным.

– А за что ты, мать, разорвать-то его хотела? – поинтересовался Саня.

– Дак все у нас отнять вздумал было!

– Что – все-то?

– Да все! Фабрики, заводы… И энти… недра!

– Мать, – не выдержал Леша, пока теперь уже Саня крутил головой и хохотал, – а у тебя что было-то?

– Чего? – не поняла старушка.

– Ну что у тебя-то лично Горбачев отымал? Ты чем владела-то? Фабрикой какой? Кондитерской, что ли?

– Чего – фабрикой?.. Что я – фабрикантша, что ли?

– Так он у тебя вот эту твою развалюху, что ли, отнять хотел? А она кому нужна-то?

Старушка стояла, вытаращив глаза, явно сбитая с толку.

Саня потянул увлекшегося Лешу за рукав.

– Да ладно тебе, Калуга… Ты лучше у коммунистов наших, мужиков молодых, спроси про фабрики. Чего ты к бабушке пристал? Расскажите лучше, мамаша, как вы сейчас-то живете?

– Дак говорила ж вам, – снова вошла старушка в распевный сказительский ритм, – живем – лучше не надо. Картошечка своя, морковка своя, соль и спички в лавке всегда есть. Вот – пальтишечко по ордеру мне выдали – двенадцать годков уже ношу. Сносу нет! – старуха выставила обтерханный край рукава. – Только бы войны не было!

Саня взял Лешу за плечо и повел по улице дальше. Но Леша успел все же крикнуть:

– С кем войны-то, мать?

– Как с кем? – удивилась старушка. – С мериканцами, с кем же еще-то? Только и думают, как нас унистожить!

– Да мы сами себя лучше всех унистожим, – уже себе под нос пробормотал Леша, удаляясь от словоохотливой собеседницы скорыми шагами.

– А мы? – жалобно крикнула из машины Женя. – Нам выйти можно?

– Вам? – переспросил Саня и повернулся к часовому, давно покинувшему свой пост. – Ты как, служивый, в себе? Ну-ка дай мне от греха Калашникова.

Саня ловко выхватил у однополчанина, так и не проронившего за время этой содержательной беседы ни слова, автомат, вмиг проделал что нужно, вернул часовому уже в безопасном виде и обернулся к машине.

– Теперь, Женя, выходи! И ты, Том! Только за нами идите, без нас – никуда. Я тут еще не разобрался, на этой местности.

Женя и Том в мгновенье ока выкатились из машины и пристроились за водителями. Сплоченная группа интуристов начала медленный путь по поселку.

Глава 3

Цветочки

Уже заметно светало, в листве деревьев, стеной обступавших поселок, слышался шорох, возня, неясное воркование – просыпались птицы. Пробирал утренний холодок.

Из соседнего со старушкиным дома, такой же развалюхи, выбежал босиком мальчик лет восьми с льняными, до белизны выгоревшими за лето, спутанными со сна волосами – видно, по неотложному маленькому делу. Завидя чужих, он так и застыл, ухватясь рукой за резинку трусов.

– Чего встал, генерал? – крикнул Леша. – Давай-давай, делай свое дело – да не тут, за домом! – и выходи к нам, разговор есть.

Мальчик резво забежал за дом и быстро вернулся. Но близко к калитке не подошел, смотрел испуганно.

– Вы оттуда? – спросил он наконец и неопределенно махнул рукой в сторону дороги. – А как вас пропустили-то – без комбинезонов?

– Каких еще комбинезонов?

– Ну… засситных…

– От чего защищаться-то, генерал? – серьезно спросил Леша, вглядываясь в мальчика.

– Дак там жа СПИДом все заражоно!

– Где – там?

– Дак везде! Только Москву засси… защи… засситили… Там чисто… Потому выходить отседа никуда нельзя. В Москву только можно – на самолете…

Он вздохнул. И слушавшим его стало ясно, что вздыхает мальчик о своей давней и несбыточной мечте – билете на самолет в Москву.

Том отметил про себя, что мальчик, как и старушка, говорил «дак» (она, правда, еще говорила «дык») вместо «так». Еще ему почему-то понравилось, как мальчишка сказал «заражоно» вместо «заражено». В смысл же сказанного Том вдуматься еще не успел.

– Так, – сказал Леша и посмотрел на часового. У того лицо давно приобрело окаменелый вид – точь-в-точь как у тех, кто стоит на посту у Могилы Неизвестного солдата.

– Ой! – вскрикнула вдруг Женя, впервые за все время подавшая голос. – Цветочки какие красивые!

И показала рукой – за огородами мальчикова домишки виднелось алое поле.

– Так, – повторил Леша, глянув на поле, – почему-то уже грозным тоном. – Веди, служивый, показывай цветочки.

Часовой двинулся вперед, по-прежнему, как робот, переставляя негнущиеся ноги, и все потянулись за ним. Мальчик, забыв про СПИД, вышел за калитку к пришельцам и пошлепал за ними босыми ногами, завороженно таращась то на одного, то на другого.

Пришельцам было еще невдомек, что он впервые в жизни увидел не местных.

Вскоре их взгляду открылось большое маковое поле. Покачивая крупными головками, маки нежно алели сплошным ковром. Однако, приглядевшись, легко было различить рядки.

Мак не был дикорастущим. Кто-то посадил его правильными рядами, полол и поливал.

Леша шагнул к ближайшему рядку и увидел то, что ожидал. Стебли были надрезаны, по ним стекал белый сок.

Глава 4

Ягодки

Медленно, как в кино, Леша повернулся всем туловом к часовому и заговорил очень тихим голосом. Но почему-то от звука его голоса у ни в чем не повинного и не робкого Тома душа ушла куда-то в пятки. И ему вдруг захотелось в тот же миг убежать и спрятаться подальше.

– И кто же тут сбытом наркоты занимается? Ты, что ли?

– Не я, – впервые за долгое время заговорил часовой. И голос его странно выдавливался из горла, будто часового душил кто-то во время разговора. – Не я, а сам…

Голос осип и совсем пропал.

– И где этот сам? – грозно, уже возвысив голос, спросил Леша.

Женя, ничего совершенно не понимая, переводила взгляд с одного на другого. Саня же весь подобрался, и показалось на миг, что на плече его повис невидимый Калашников.

– Скоро подъехать должен из города…

– Когда – скоро?

– Через сорок минут подъедет точно.

– Охрана у него большая? – отрывисто продолжал допрос Леша.

– Не-а. Один только. Но… как сказать? Многих стоит.

– Чего? Ты толком говори! – Леша повысил голос.

– Здесь тебе тоже не учащиеся музыкальной школы собрались, – ввернул свое слово Саня. – Ты, сержант, нас не пугай, а то у меня уже штаны… – тут Саня взглянул на Женю и осекся. – Кто такой, охранник-то этот гребаный?

Саня опять покосился на Женю, но посчитал, что слово он выбрал цензурное (хотя охранник заслуживал совсем другого), и этого достаточно.

– Чего пугать, – бормотал часовой, а сам был бледен и затравленно озирался. – Уходить вам надо, братцы, вот что. И вас, и меня положат. Отморозок он… Два раза сидел. Говорят, в 95-м под вышку шел – она еще была тогда, – да другого подставил. К нам сюда недавно пришел. Хвасталя, что зимой девушку какую-то убил – по заказу, за большие деньги. Где-то под Курганом, что-ли.

Тут Женя широко открыла свои круглые глаза, а Том рот приоткрыл от внимания.

– А хозяин, – продолжал часовой, с трудом ворочая будто присыхающим к гортани языком, – тоже не хужее. Ему сам черт не брат… И в городе у него все схвачено. Он такими объемами наркоты ворочает, что его никто не тронет – ни милиция, ни прокурор. Он всех прикормил, весь город. Ничего с ним никто не сделает. Говорю – уходить вам надо. Вон дети с вами, – он кивнул на вылезшего из машины и протирающего глаза Мячика, который после непомерно долгого сна вообще мог сойти за дошкольника, – они и их не пожалеют…

– А что, сержант, – сурово заговорил Леша, – ты им поможешь, что ли, однополчан кончать?

– Да что – «поможешь»! – выкрикнул вдруг часовой. – У нас с вами один Калашников на троих!

– «У нас с вами» – это другой разговор, – удовлетворенно подытожил Леша. – А у них что – много оружия с собой?

– Ну наркоту же возят – сами понимаете! – неизвестно почему оживившись и даже размахивая руками, повествовал часовой. – Два Калашникова у них с собой и Макаровых штуки три. И боекомплектов полмашины.

– А какая машина-то?

– Джип бронированный – как у инкассаторов. «Форд».

– За рулем у них кто?

– Сам же и за рулем. Никому не доверяет. А этот справа сидит…

– Как его зовут-то, который справа?

– Имя-фамилию не знаю, а так – Харон.

– Харон? – удивился Саня. – Что это за кликуха такая? Никогда не слышал. На блатную не похожа.

– Оружие на коленях? – отрывисто осведомился Леша.

– Ну да. Калаш всегда при нем. На въезде-то он его в ноги кладет, тут они опасности не ждут никакой – старики, женщины да дети… Три парня были, начали рыпаться, так Харон их в лес увел – и с концами…

– Как это – увел? А чего они пошли-то – их же трое, говоришь, было?

– Так по одному уводил, – неохотно ответил Часовой.

– Понятно… Другие думали – их не тронет, верно?

– Верно… У двоих дети были. За детей боялись.

– А где дети-то их?

– Здесь и живут.

– Так что они тут – рабство, что ли, ввели?

– Можно и так назвать…

– И сколько ж здесь рабов этих проживает?

– Да человек сорок. И детей штук десять. Не учатся – только на грядках. И всем еще велят мак жевать. Они и ходят вполпьяна, только лыбятся. Собирают сок этот, тут же и обрабатывают… Хозяин с Хароном в город наркоту везут, а из города – продукты, одежду… Ну, пасту зубную, мыло стиральное…

– Жвачку?.. – добавил почему-то Саня.

– Не, это не привозят. Только то, что при советской власти было… Ребята тутошние и не знают про жвачку-то…

Женя и Том уже оба стояли с приоткрытым ртом, как на иллюстрациях в книжке для малышей.

А Мячик в этот разговор не встревал и даже скорей всего его не слышал, потому что тем временем нашел общий язык с мальчишкой. У того не сходил с физиономии жгучий интерес к невиданным гостям. Но Мячика он особо выделил, потащил обратно к своему дому, вынес к калитке крынку парного молока утренней дойки, и теперь тот пил, запрокинув голову и явно наслаждаясь. Городского «нормализованного» молока Мячик не признавал: считал его обратом – тем полностью обезжиренным молоком из-под сепаратора, которым поят телят.

– Так что – тут никто не знает, что ли, что советская власть лет десять как спеклась? Или только старушка эта чумная? – спросил Леша.

– А откуда? Телевизоры они все поразбивали, приемники отняли. Про мобильники тут и не слышал никто…

– А газетку-то эту кто выпускает? Что Брежнев жив-здоров и в Афгане с американцами воюем?

– В городе журналюги нашлись. Он им платит как следует, они и пишут чего ему надо. Дома у одного и делают – теперь ведь типографии не нужны, на компьютере все сделать можно, – проявил часовой понимание новой реальности. – Газета в одном экземпляре выходит – больше-то ему не надо, только на стенд повесить.

Все трое помолчали. Леша с Саней переваривали информацию.

– А как хозяина-то зовут? Фамилия есть у него?

– Есть, наверно. Только я не знаю. Ни к чему мне. Хозяин и Хозяин. Он у них секретарем поселкома считается. А раньше секретарем райкома здесь был. Коммуняка.

– А с каких пор тут связь-то с внешним миром порвали?

– Да с 1988-го или 1989-го… Про Ельцина уже не слышали. Знают только, что дерьмократы всё хотели у народа отнять, а Брежнев не дал…

– И ты эту дурь с оружием в руках поддерживаешь? – Саня взглянул на бывшего однополчанина с нескрываемым отвращением.

– У меня на то причина есть, – с неожиданной твердостью ответил часовой.

– Ну что, Калуга? – спросил Саня. – Брать будем?

– Другой вариант не просматривается, – медленно и задумчиво произнес Леша.

– Вы что, мужики? Положат они вас, – жалобно сказал часовой. – Уезжайте, говорю. Мне и так плохо придется – след-то вы оставили… Уезжайте! Они в Англию наркоту посылают. Тут такие деньги крутятся – они за них глотку вырвут.

– Ничего, у нас глотки крепкие, – хохотнул Саня. – Небось не вырвут.

– Вперед мы у них когти вырвем, – так же медленно сказал Леша. – И вместе с лапками. Ты вот что, сержант, – ты все-таки введи нас в курс дела напоследок, перед боем…

При этих словах часовой вздрогнул, будто его ударило током, а у Тома сладко защемило в груди – тем более что смысл кликухи Харон образованный Том, в отличие от Сани, Леши и часового, хорошо понял.

– Что у тебя за причина? Ты ж боец был стоющий, – (Том механически отметил это Лешино отчетливое стоющий, через ю), – мы с Саней тебя помним. Почему с такой мразью связался? Что тебя сюда кинуло-то?

– А то, мужики, – неожиданно твердо заговорил часовой, – что у меня сестра на руках – церебральный паралич с рождения. Руки-ноги, считай, не действуют. Родители умерли. Куда я с ней? А он ее в больницу хорошую поместил, в санаторий министерства обороны Украины в Евпаторию каждый год посылает – это с условием, чтоб я у него работал и язык за зубами держал.

Часовой помолчал.

– А когда я на первых еще порах рыпнулся, хотел вырваться от них – сказал, что меня не тронет, а ее – прикончит. Понятно? Ему это – семечки. А Харону – тем более.

Теперь молчали его однополчане.

– Причина серьезная, – сказал наконец Саня. – Но это дело порешать можно. Правда, Калуга?

Леша мотнул головой утвердительно.

– Как вы его порешаете? – вздохнул часовой.

– Разведка зря не болтает – забыл, что ли?

И лицо часового впервые просветлело.

Видно стало, что в этот решительный миг он вдруг поверил своим давним однополчанам (сколько лет минуло? Пятнадцать, не меньше). И показалось ему, что его безрадостную жизнь еще можно переменить.

– Значит, говоришь, в городе все схвачено?

– Все, – убежденно сказал часовой и даже руки прижал к груди. – Все, братишки, честно вам говорю! Они и двух часов в милиции не пробудут – выпустят их. А там у них кодла – нагонят вас и пришьют…

– Ну что ж, – с непонятным облегчением сказал Леша. – Обстановка ясна. Тут выбора тем более нет. Кроме нас эту наркокартель-канитель кончать некому. Так, что ли, Санек?

– Похоже, так, – готовно отозвался тот.

– Вы что, мужики, убивать их будете? А потом за них же сядем? – испуганно спросил часовой.

– Утри слезы, сержант. Мы не расстрельная команда. Хотя пустить этих двоих в расход я вообще-то не отказался бы. Но так и быть, возьмем живыми. Используя фактор неожиданности.

– А денем-то куда? Я ж вам нарисовал картинку!

– Найдем куда деть. Ты, Сань, помнишь ведь, кто в Омске на округе? – непонятно спросил Леша.

– А то!..

– Ну, в общем, хватит лясы точить. Готовим операцию. – Леша взглянул на командирские часы на руке. На них было четыре двадцать. – По твоему раскладу, сержант, полчаса осталось?

Часовой мотнул головой.

– Они всегда точно подъезжают. Пока все спят еще.

– Как раз хватит, – Леша повернулся к Жене и Тому. – Все – в машину. Сейчас вас Саня оттянет в тыл – в тот вон переулок. Из машины – ни шагу! Услышите стрельбу – тут же падайте на пол, под сиденья. Уместитесь как-нибудь. Головы не подымать! Мячику своему голову пригинайте.

Литературным языком Леша владел хуже, чем рулем и Калашниковым.

И тут же пообещал:

– Вообще-то стрельбы не ожидается. Это я так, к слову – мало ли…

Вслед за Саней Том с Женей побежали к «Волге». Мячика еле оторвали от огромного лохматого черного пса. Тот в блаженстве лежал перед ним на спине, болтая всеми четырьмя полусогнутыми лапами, а Мячик чесал ему фиолетовое голое брюхо, что-то приговаривая. Он мог приворожить любого пса, от маленькой шавки до кавказской овчарки-волкодава.

Глава 5

Ближний бой

Саня отрулил машину далеко вглубь заросшего травой переулка – приняв во внимание не только соображения безопасности, но и дальность полета звуков нецензурной речи. Неизвестно, как насчет стрельбы, но в том, что в предстоящей схватке такая речь прозвучит, причем на самой высокой ноте, он не сомневался.

Леша тихо переговаривался с часовым, резал воздух ребрами больших ладоней, показывая предполагаемое направление движения своих немногих боевых единиц. И тот согласно кивал головой. В памяти обоих одновременно всплывали давние навыки ближнего боя. Потом часовой сбегал куда-то и принес моток крепкой веревки. Леша и Саня еще помахали друг перед другом руками, репетируя предстоящую сцену.

Вскоре все трое бесшумно исчезли в кустарнике.

Поселок продолжал спать. Словоохотливая бабка давно скрылась в доме и, скорее всего, тоже досыпала, утомленная своей политической лекцией. Только мальчик тихо играл в глубине двора с псом.

Вскоре в чаще послышался неясный шум. Через несколько минут к опущенному шлагбауму подплыл, покачиваясь, черный «форд», мрачно поблескивая тонированными стеклами. Погудел, подождал и еще погудел. Часового не оказалось на месте, и подымать шлагбаум никто не думал. Правая дверца открылась, из нее вышел (на это, заметим, и рассчитан был Лешин план операции) плечистый, очень коротко стриженный мужчина в черной футболке с длинными рукавами. Поверх футболки надета была черная же кожаная безрукавка со множеством молний, казавшаяся надутой. Под ней даже неопытным глазом угадывался бронежилет. Экипировку довершала расстегнутая кобура на поясе. Оттуда торчала ручка большого пистолета.

Плечистый сделал несколько осторожных шагов к шлагбауму.

– Эй! – крикнул он. – Ты где, козел?

Тут левая дверца машины слегка приоткрылась.

Если бы впоследствии нашлись очевидцы, наблюдавшие всю сцену с начала до конца (а таковых, мы вам ручаемся, не было), они поклялись бы на любом суде, что оказавшийся в тот же момент у левой дверцы Леша вырос из-под земли. Поскольку не имелось никакого другого варианта его внезапного появления у машины, отделенной от густого кустарника довольно обширной лужайкой.

Леша рванул дверцу, а левой рукой сдавил горло сидевшему за рулем человеку – и так, за горло, выдернул его из машины. (Своевременным будет пояснить, что Леша был левшой. Но и правая рука работала у него не хуже, чем у нас с вами.)

В тот же миг плечистый выхватил Макарова из кобуры и направил на два тесно сплетшихся и молча ломавших друг друга тела. Однако целиться в них в данный момент, как всякому ясно, было совершенно бессмысленно. И тут же из кустарника – из того самого места, что и несколько часов назад, – высунулось черное дуло Калашникова и голос часового крикнул:

– Не дергайся, Харон, – ты у меня на мушке!

Не успели эти слова отзвучать, как плечистый упал на землю и открыл огонь по кустарнику. И сразу же автоматная очередь взрыла фонтанчики земли перед его носом. В следующий миг, тоже неизвестно откуда, с диким криком выпрыгнул Саня и ногой выбил Макарова из рук плечистого.

Кувырнувшись через голову, плечистый пружинисто вскочил и присел на полусогнутых, широко расставив руки. Лицо его с ощерившимся ртом было страшно и очень мало напоминало лицо человека.

– Пор-рву! – прохрипел он.

В такой же точно позе напротив него оказался Саня.

В следующую секунду он кинулся на Харона с хриплым, тоже мало напоминавшим человеческий голос воем вперемежку с короткими выкриками.

Занятые друг другом, они не видели, что по ту сторону джипа Леша с часовым уже вязали Хозяина.

Саня справился с Хароном один.

Через пять минут оба негодяя были упакованы.

Все произошло даже немного быстрее, чем по расчету Леши.

А минут через двадцать, перекидав все продукты из джипа (это был, напомним, «форд» – с кабиной, отделенной от вместительного кузова) в будку часового, на дно кузова положили обоих связанных веревками пленников. Харон молчал, а Хозяин, не переставая, изрыгал страшные проклятия, поэтому пришлось залепить ему рот пластырем. И, расспросив Часового про дорогу, Саня с Лехой выехали на «форде» на тот самый проселок, по которому миновавшей ночью въезжали на «Волге» на территорию победившего социализма.

Часовой же вместе с «Волгой» (и наскоро написанной доверенностью на нее) и тремя путешественниками остался в поселке – до особого распоряжения. В Омске пока ему делать было нечего и, сказать честно, вообще появляться не стоило. Сначала Саня и Леша должны были, если употребить их любимое слово, порешать его судьбу. Ведь так или иначе – он на много лет оказался связанным с наркобизнесом, хотя и не по своей воле.

Мячик радостно побежал к уже заскучавшему без него псу. Женя с разрешения Часового пошла в лес, верней, на опушку – вернуться наконец к давно забытым тренировкам. А у Тома имелись свои очень важные планы.

Глава 6

У военкома

Военком Омской области генерал-майор Анатолий Аверьянович Пономарев в восемь утра находился, как всегда, на рабочем месте.

Светлый кабинет был уже залит солнцем. Генерал-майор, входя, обычно первым делом раздергивал белые шторы, которые поздно вечером всегда аккуратно задергивала уборщица. Он считал, что солнечный свет никому, кроме людей с больными глазами и преступников, ищущих темноты, мешать не может. У нормальных, здоровых людей он только вызывает приток энергии, которая с утра каждому нужна.

Конец вчерашнего дня оставил в душе у генерал-майора гадкий осадок, и осадок этот тотчас поднялся со дна, как только Пономарев сел за стол и механически переставил маленький бюстик Лавра Корнилова – выпускника Сибирского кадетского корпуса.

Пришедший вчера в последний рабочий час на прием «афганец» рассказывал, что проделали в райвоенкомате с его единственным сыном. У того с малых лет медленно, но верно развивалась конечностно-поясная атрофия мышц (военком давно уже освоил все названия болезней «белобилетников»). Мать, способный физик, бросила работу, чтобы помогать учиться сыну, оказавшемуся еще более способным. На костылях, с неработающей правой рукой, парень окончил школу с медалью. Чтобы сдавать экзамены в Омский университет, он должен был получить соответствующую справку в военкомате – этот самый «белый билет». Отец мог пойти на медкомиссию сам, один, просто со справкой о слишком очевидной и неизлечимой инвалидности, но повез сына с собой – на всякий случай. Там их стали посылать в инстанции в разных концах города, откровенно вымогая взятку у инвалида на костылях.

Тогда «афганец» сказал так: «Вы – врачи. Вот я привел к вам сына, вы его видите. Если он годен для прохождения службы – скажите. Я пожму ему руку, поздравлю, скажу: “Сын, служи родине, как я ей служил”. Если не годен – дайте соответствующий документ. Но никуда больше через весь город я его не повезу».

Разгорелся конфликт. Отца чуть не вытолкали из кабинета – вместе с сыном на костылях. Он чуть не заехал в самоуверенную физиономию мужчине-врачу. Дело было не единичное, все это военком знал, – как мог, противостоял и, встречаясь снова и снова с беззастенчивыми вымогателями, каждый раз испытывал тошнотворное чувство.

…Через пять минут после того, как генерал расположился за своим столом, дежурный лейтенант доложил, что к нему на прием просится какой-то штатский.

– Не могу сказать точно, кто такой, товарищ генерал-майор. Вижу только, что грузин. Но паспорт российский. Кутателадзе Георгий.

– А что надо-то?

– Не могу знать, товарищ генерал-майор. Говорит, что по личному делу. И что вы его знаете.

– Кутателадзе… Кутателадзе… Не припомню что-то. Ну, зови – пока еще дела с утра за горло не взяли.

Лейтенант впустил высокого и полного широко улыбающегося человека, черноглазого и не по возрасту лысоватого.

– Простите, товарищ генерал-майор! Рядовой срочной службы Георгий Кутателадзе прибыл в ваше распоряжение. Помните меня, товарищ генерал? Под Тюменью, во вверенном вам полку?.. Ребята меня Жорой звали.

И медленно выплыл из тумана памяти худощавый, изящный юноша-грузин с тонкими, будто наклеенными над губой усиками.

…Лет двадцать назад генерал, а тогда еще подполковник, командовал полком в огромном, разметнувшемся по бескрайним снегам Западно-Сибирской низменности Тюменском военном округе. Воинские части, затерянные в лесах, куда не ступала нога штатского человека… Березы со стволами, которые с трудом обхватишь, – в европейской России таких ему не встречалось. И земля под ними все лето и осень усыпана благородно-серого цвета шляпками подберезовиков, которых некому собирать, – так и уходили под снег.

Как же, как же… Память выдернула из тьмы и заместителя комполка, любителя выпить, который все решал и не мог решить вопрос оптимальной периодичности выпивки: «Каждый день – тяжело. А через день – долго ждать».

Проверяя одну роту, остановился комполка однажды перед черноволосым бойцом, невольно залюбовавшись складной, сильной, гибкой фигурой и девичьим румянцем на смуглых щеках.

– Хорошо служится, генацвале?

– Так точно, товарищ подполковник! Маме в Тибилиси написал: «Мама, все, что напаминаит лижи, – жьжигай!»

Рота грохнула смехом в строю; пришлось дать команду «Вольно!» На срочной службе грузин встал на лыжи впервые в жизни (дома он занимался – и успешно – спортивной гимнастикой). А подполковник требовал, чтобы в день солдаты пробегали не менее пятнадцати километров.

– Работаю в Москве, прилетел в Омск на один день по делам, товарищ генерал, – жизнерадостно докладывал грузин. – Узнал, что вы здесь теперь, не мог не зайти. Примите, товарищ генерал, – появилась небольшая, но объемистая корзина, которую вошедший незаметно держал за широкой спиной, – коньяк дагестанский. Сейчас лучший считается; бочкового, конечно, разлива, и Саперави для жены.

Корзина с тремя бутылками уже стояла на столе, и генерал, засмеявшись, взял и спрятал ее под стол – отказываться означало только зря терять время, это он знал.

– Ну как, Жора, под Москвой на лыжах ходишь?

– Хожу, товарищ генерал! – еще более жизнерадостно воскликнул грузин. – На даче всю зиму бегаю! Вы не поверите – полюбил! Сына выучил!

В дверь стремительно вошел лейтенант.

– Товарищ генерал-майор, разрешите доложить! Там два десантника…

– Какие еще десантники? Десант, что ли, высадился?

– Виноват, товарищ генерал-майор! Бывшие десантники, «афганцы». Срочное дело. У них задержанные в машине…

– Какие еще задержанные, японский бог?!

Жора с кавказской деликатностью тут же заторопился:

– Простите, товарищ генерал, не буду мешать вашей службе. Большое спасибо, что выбрали минуту повидаться. Жене вашей мои сердечные пожелания…

И с неожиданной для его плотного тела ловкостью и пластичностью исчез за дверью, из-за которой тут же появились Саня и Леша. Лица их расплывались в улыбке.

– Разрешите доложить, товарищ генерал-майор, – Леша сделал шаг вперед, со стуком приставив пятку. – Бойцы 2-го отделения разведроты N-ского полка прибыли в ваше распоряжение.

И разодралась еще одна завеса – над следующим уже пластом памяти. 1984 год… Раскаленный песок, жгучее, ни на миг не дающее отдыха солнце. Взрывы, столбы земли до неба, крики, кровавые бинты… И груз 200, груз 200 в АН-12, берущем курс на север.

– Ну вы даете… – Пономарев покрутил головой. Он узнал обоих отчаянных разведчиков. – Живые, значит?

– Живые, товарищ генерал-майор! Врастаем-врастаем в мирную жизнь – никак не врастем!

– Чего привезли-то? Лейтенант чего-то чудное мне сказал.

– Так что, товарищ генерал-майор, в рукопашном бою захвачены в плен преступники. Наркобароны! Находятся внизу, в машине, в обездвиженном состоянии. Просим принять и позволить следовать далее – выполнять задание товарища генерал-лейтенанта Шуста Георгия Ивановича.

– Что?..

Военком Омской области медленно поднимался из-за стола, уже не слушая и не слыша следующей фразы – про задание четверть века знакомого ему Шуста.

– Что?!

Глава 7

В Сибирском округе

Через полчаса в голове военкома уложился и рукопашный бой, и наркобароны, оказавшиеся в обездвиженном состоянии почему-то у его именно подъезда. И схема собственных действий стала ему совершенно ясна.

Когда Леша быстро и толково доложил ситуацию, и главное – осветил то, что военкому, давно служившему в Омске, было очевидно и без дополнительного освещения, перед генералом встал главный вопрос – правовой. Какая б ни была ситуация в Омске, нарушать законы человеку в погонах было, по его мнению, не к лицу.

– Бойцы, а что я-то с ними делать буду? Я вам что – прокурор, судья? Где я санкцию-то на арест возьму?

Все эти вопросы были риторическими. И Леша, и Саня, и генерал понимали одно – в городе и области эту санкцию, то есть разрешение, пытаться получать не надо. Наоборот, надо по возможности скрыть случившееся от местных органов дознания и прокуратуры – до тех пор, пока дело не попадет в другие, не замаранные преступными деньгами руки.

И пока генерал задавал вопросы, он уже понял, где будет искать эти руки.

Но куда девать преступников хотя бы на сутки, которые понадобятся для оргдействий?

– А губа-то, товарищ генерал? Губа-то ведь у вас есть! – не вопросительно, а скорее утвердительно сказал Саня. В свое время он со своим задиристым характером неплохо освоил это военное учреждение.

– А ведь точно, боец! – генерал оживился. Как же это он про гауптвахту-то забыл? – На губу и посадим. Вообще-то она уже отменена – слышали, наверно, Дума наша недавно постаралась; видно, срочную никто из депутатов не служил. Но ведь так или иначе ночью-то задержанных в пьяном виде все равно ж до утра где-то оставлять приходится, ежу понятно. Так что как-нибудь оформим – патруль задержал при хулиганском поведении или еще чего…

Он взялся за телефон и быстро отдал необходимые распоряжения. Саня и Леша распрощались с генералом и пошли передавать живой груз. Напоследок они твердо договорились, что генерал защитит Часового – не даст усадить его на скамью подсудимых вместе с Хозяином и Хароном.

– Мы подтвердим, что он давно хотел их кому-нибудь сдать, – твердо сказал Леша. – Только не мог здесь у вас таких людей найти. – пока мы не набежали. Если б не он – этих никто бы не взял. Или наколотили бы народу. А тут почти бесшумно взяли – как языка в тылу противника…

Генерал записал и больницу, где находилась сестра Часового. И твердо обещал взять это дело под свой патронаж.

– С главврачом рыбалим иногда. Хороший мужик. Поймет ситуацию.

Как только кабинет военкома опустел, он стал набирать хорошо знакомый новосибирский номер.

* * *

Фрол Кузьмич Заровнятных, недавно назначенный прокурор недавно созданного Сибирского округа, и сам не заметил, как в самые последние годы перестал смущаться своего имени и резкой фамилии.

Конечно, он, лет с десяти приобретя солидность и степенность, и раньше ничем не выдавал своего смущения. Но в молодые годы некоторое неудобство при знакомстве ощущал: ну кого, в самом деле, из его ровесников могли назвать Фролом? Да и на самом-то деле был он даже не Фрол, а – Флор. По латыни flos, родительный floris – это цветок. Хорошо еще, что в школе латынь не проходили. А во флоте, где отслужил он после школы, прежде чем попал на давно облюбованный юрфак, ее и вовсе не знали. Зато на юрфаке сокурсники оттянулись – довольно быстро он стал Цветочком, хотя страшно протестовал. Девушки сократили имя до Цвет. Это было еще ничего, постепенно привык. Теперь, когда на каком-нибудь региональном или всероссийском совещании в толчее перерыва слышал вдруг за плечом «Цвет!» – знал не оборачиваясь, что окликает однокурсник.

А назвали его в честь, а вернее – в память деда, материного отца, в конце июля 1941-го ушедшего на фронт добровольцем, хотя до Сибири от заглатываемых Гитлером российских пространств было далеко, и многие сельчане не то что знали, а чувствовали, что сюда к ним, в Сыропятское, немец навряд ли дойдет. Мать Фрола Кузьмича, тогда двадцатилетняя молодуха, воспитательница в детском саду, после того как и отец ее, и муж, и два брата оказались на фронте, зачастила в церковь. В начале лета 1942-го муж на две недели попал домой – после госпиталя дали отпуск. Осенью и он, и его тесть оказались под Сталинградом. В конце декабря, когда немцы там уже были в плотном кольце, на деда пришла похоронка. Дочь его была на сносях, роды начались на две недели раньше ожидаемого, и ребенок появился на свет непосредственно 1 января, через пять минут после полуночи, выкроив себе лишний год и так и не дав акушеркам и пышноусому (мать не раз вспоминала эти усы) врачу чокнуться в Новый год. Ну что б ему было родиться минут хоть за десять до боя кремлевских курантов? Таким поперечным, как в сердцах ругала его бабушка, оказался будущий прокурор и впоследствии. А день этот, по старому стилю 18 декабря, был днем святого Флора. И хотя к этому дню относились и Симеон, и Михаил, но Фролом (а по церковной записи, правильно – Флором) звали его погибшего деда. И молодой матери имя ее первенца сразу же было хорошо известно, и без вариантов. И неделю спустя понесла она младенца крестить, не побоявшись рождественских морозов и нареканий от своей заведующей. А в те времена могли и вовсе лишить права работать с детьми. Религия официально считалась мракобесием, поэтому верить в Бога учителям и воспитательницам в детских садах можно было только тайком. А посещение церкви, да еще с такой целью, как крестины, оценивалось властью, то есть всякими чиновниками, как поступок аморальный. Как же человек, который своего ребенка крестит, может чужих детей воспитывать? Научит их плохому!

Обычно с утра Заровнятных знал, а вернее – чувствовал, как пойдет день. Для этого ему требовалось только одно – минуты две покоя, спокойной сосредоточенности. И тогда, поглядывая на знакомый, но в каждом месяце все-таки новый рисунок и цвет деревьев за окном, он вдруг ясно чувствовал – сегодня все будет гладко, спокойно. Или – будет так штормить, что только держись ногами за палубу.

Сегодня этих спокойных двух минут не выпало.

Едва вошел в кабинет – зазвонил телефон: омский военком.

Фрол Кузьмич слушал сначала улыбаясь (с военкомом они нашли общий язык с первого дня знакомства), потом удивленно-озабоченно, но постепенно вникая. А когда, договорившись о порядке действий, положил трубку и занялся делами, минут через десять-пятнадцать секретарша сообщила, что на проводе снова военком.

И вот теперь, слушая, прокурор резко потемнел лицом, будто туча враз набежала. Он полностью представил себе, как пойдет у него не только этот, но, скорее всего, и последующие дни.

Пообещав военкому перезвонить через четверть часа, Фрол Кузьмич провел еще несколько разговоров по новосибирским номерам. Потом его еще раз соединили с Омском.

– Через час вылетаю. Тебе повезло – я ж сказал, завтра-послезавтра все равно нацелился. Думал ехать, теперь полечу – военным бортом. Собраться? А что мне, холостому-неженатому, собираться? Ветром подпоясался да в путь. Группу следователей везу. Тут один сыскарь знакомый есть – может, его прихватить с собой удастся. Об одном прошу – сам не высовывайся, у тебя внучки. Это тебе не на войне – противник не виден. Артиллерийское прикрытие не развернешь. Пришьют – ахнуть не успеешь. Не пугаю, а предупреждаю – и очень серьезно. Я все же эту публику получше тебя знаю. У них – конвейер. Пацаны мрут от передоза, они новых на иглу сажают. Деньги – немеренные и бесперебойно. Они за них половину человечества положат – не дрогнут.

Глава 8

В самолете. Два Ивана

Сосед справа все время таращился – через них обоих – в окно. Так как за окном ничего решительно, кроме тумана, турбины и крыла, не было видно, Иван Грязнов в конце концов перепугался. Ему показалось, что этот дядька учуял что-то неладное в работе моторов. И стало уже мерещиться, что самолет вибрирует, а мотор как-то неестественно тарахтит.

Его тезка мирно спал у окна, привалившись к стенке. А Ване-оперу стенки самолета вдруг показались совсем-совсем непрочными…

Он летел к материной сестре. Тетка всегда его жалела. Правда, сейчас она еще не знала, что племянник ушел из дому. И ее отношение к этому поступку прогнозировать было трудно.

На авиабилет Ваня потратил ровно треть заработанных за лето денег и теперь летел, можно сказать, в пустоту. Ну, правда, еще вторая тетка, к которой забежал в Златоусте, перед тем как отправился в Оглухино, поохав, поахав и поругав его отца и мачеху, выгребла все, что у нее было, оставив до пенсии 30 рублей – на хлеб. Но было-то у нее всего 480 рубликов.

Конечно, московская тетка с голоду помереть не даст, но лишних денег у нее тоже не было. У отца он решил не брать.

Как все сложится у него дальше, Иван не знал и, сурово наморщив лоб, размышлял над своим будущим.

Ване же Бессонову было проще – он летел к отцу, о чем заранее договорился и с ним, и с матерью, вдвоем с которой жил в Петербурге. В подтверждение договоренности отец прислал ему в Оглухино эсэмэску: «Приезжай, сынок, ждем». Множественное число означало присутствие и участие мачехи. Собственно, называть так Аллу было неправильно. Мачеха – замена матери, если матери нет. У Вани мать была, и Аллу правильно было бы называть «жена отца». Еще правильней – «отцова жена». В Оглухине так, пожалуй, и сказали бы. Но в Петербурге и Москве почему-то так не говорили.

Когда Ваня приезжал к отцу, у него с Аллой, совсем молодой женщиной, все было нормально. Ему нравилось больше всего, что она веселая и остроумная. Они даже состязались в придумывании каламбуров:

вынуть из ножек шашни,

Паваротти рек,

без стыда и следствия,

Иванов и Петров вкупé – с ударением на последнем слоге.

Особенно у них ценились шутки литературные – Алла была филолог, «филологиня», как немного насмешливо говорил отец, «черный» металлург.

Первое место в этих состязаниях пока было за фразой: «А эта грудь не слишком ли нога?» – переиначенная пушкинская строка. Ваня с Аллой хохотали, а отец говорил с нарочитой строгостью: «Кощунство! Это же Пушкин!» Алла задорно отвечала: «Пушкин сам бы смеялся громче нас!»

Мы, конечно, не будем напоминать читателям стихотворение Пушкина «Сапожник» – они и без нас помнят, как «Картину раз высматривал сапожник И в обуви ошибку указал». И как художник тут же взял кисть и поправил. А сапожнику это так понравилось, что, «подбочась, сапожник продолжал: “Мне кажется, лицо немножко криво… А эта грудь не слишком ли нага?..”»

Ваня восхищался тем, как дальше художник этого зарвавшегося ценителя «прервал нетерпеливо: “Суди, дружок, не свыше сапога!”»

Это было круто еще и потому, что лицо-то и грудь находятся как раз выше сапога. И получается, что слово «свыше» будто переливается разными своими значениями. Ваня подозревал, что именно поэтому строка и стала поговоркой. Правда, в неточном уже виде. Не «свыше», как у Пушкина, а попроще – «выше». Тем, кто у нас в России любит с важным видом судить обо всем на свете, в том числе о том, о чем понятие имеет самое туманное, время от времени кто-нибудь да и скажет: «Знаешь, что? Суди, дружок, не выше сапога!» Ваня, любитель и ревнитель точности, об этом искажении пушкинской строки горевал, но поделать ничего не мог.

Еще ему нравилось – «высматривал» вместо «разглядывал». Полазив по «Словарю языка Пушкина», который был у Аллы, он увидел, что поэт любил этот именно глагол, а «разглядывать» вообще не употребил ни разу (только «разглядеть»). И Ивану самому захотелось как-нибудь ввернуть в разговор это слово именно в том самом уже забытом значении. Ему нередко этого хотелось при чтении Пушкина – когда речь, звучавшая вокруг, казалась особенно пресной или бессмысленно-грубой.

В общем, в Москве у отца было весело. Но когда Иван возвращался в Петербург, и мама, стараясь удержаться, все-таки расспрашивала об отце, он видел, что она отца не забыла и даже, ему казалось, продолжает любить. Ване становилось ее очень жалко и про Аллу хотелось думать плохо.

Женя перед своим отъездом с Томом и Мячиком отдала Ване конфетную коробку со старыми письмами – их нашел Витёк на чердаке опустевшего дома тети Груши и Анжелики. Он наткнулся на эту перевязанную ленточкой ветхую коробку, когда через чердак проникал в дом и искал куртку Олега. Куртку он отыскал. И в ней-то и нашла Женя записку, предназначавшуюся Лике. Вот это и было самое важное – с Олега теперь снималось главное, что было ему предъявлено на суде, – что запиской он будто бы Анжелику вызывал туда, где ее убили. А записка-то вообще осталась в его кармане. Анжелика прочла – себе на беду – не замеченный им случайно получившийся отпечаток записки…

А коробку Витек тогда тоже решил на всякий случай захватить: он уже знал, что иногда на чердаках находят важные бумаги – например, письма с фронта.

Женя увидела только одно – что письма с ятями и с ерами, то есть твердыми знаками. И поняла, что написаны они еще до советской власти. Папа ей давно объяснил, что букву «ять» и твердый знак в конце слова после согласной отменили в 1918 году. А вдруг их писал какой-нибудь знаменитый человек? И вручая письма Ване Бессонову, Женя сказала коротко:

– Ты лучше всех разберешься.

И Ваня, если честно, надеялся здесь на помощь Аллы. У него, как и у Жени, было предчувствие, что конфетная коробка таит в себе нечто необычное.

Глава 9

В самолете. О чем думал Ваня Грязнов

А у Вани Грязнова было свое задание. Друг детства его отца, полковник милиции, работал в Москве. Отношения их в последнее время охладились. Но Ваню он, своего сына не имевший, любил, в последний раз, уезжая из Златоуста, звал в Москву и вообще предлагал обращаться за любой помощью. Как чувствовал, что скоро она понадобится.

Дело в было в таинственной записке, находившейся в конверте, который какой-то незнакомец оставил еще в марте жителю Оглухина Горошине – с тем, чтобы тот передал конверт другому незнакомцу.

Вручение конверта Горошине происходило как раз в тот день, когда утром откопали в снегу тело бедной Анжелики. Но за пять месяцев так и не появился в Оглухине ни один, ни другой. И в августе, когда все члены Братства туда съехались и Горошина принес в дом Мячика конверт, было принято решение – конверт вскрыть.

В записке было всего две строки. Одна – Дуга 1982 БрИ. Вторая – Дать 50. Со второй было ясно – пятьдесят долларов было обещано Горошине, если он вручит конверт тому, кто за ним обратится. А первая была расшифрована соединенными мозговыми усилиями Кутика и Вани-опера. Они пришли к решению (или гипотезе), что это – номер ячейки (23) и шифра (1982) в камере хранения Курского вокзала. Туда один человек вез что-то важное – и сообщал шифр другому, чтобы тот это важное забрал. А взято было это важное в Оглухине. Где – неизвестно. А оба человека, повторим, – и тот, кто вез это в Москву, и тот, кто должен был получить шифр и, видимо, поехать за этим туда же, – исчезли.

Сейчас Ваня Грязнов надеялся, что знакомый полковник поможет вскрыть ячейку на Курском вокзале и проверить их предположение. Без милиции вскрывать чужую ячейку Ваня никогда бы не стал. Но картинка, как они с Бессоновым приходят в вокзальное отделение милиции, начинают размахивать конвертом Горошины и объяснять Кутиковы слова про сборные Бразилии и Италии (а именно через футбол – представьте себе! – расшифровал Кутик записку; об этом рассказано было в первом томе нашего правдивого повествования), тоже как-то плохо рисовалась. Вот почему надежда его была на полковника Пуговошникова, дядю Толю.

Да, в Москву лететь было надо, как ни крути, – и по шифровке в конверте, который нельзя же было взять да и утопить в Миассе, и по личным делам. Тут тоже без совета дяди Толи было ему не обойтись.

Но прекрасно знал Ваня, что и за Уралом остался ворох дел, с которыми Жене без него не справиться, – она все же москвичка, в Сибири впервые. Ваня знал, что дела их только начаты, что освобождение невинного у них совсем не в кармане. Что такое в России милиция, суд и прокуратура, он знал лучше всех своих друзей. И потому, летя в Москву, не больно-то радовался. Сидел в самолете пригорюнившись, сон к нему не шел.

Билет он взял туда и обратно. А куда – обратно? Ну прилетит он обратно в Курган, откуда они сегодня утром вылетали, – а дальше что? В Оглухино ехать опять? Первое сентября надвигается. А учиться он где будет?.. Совсем темным было его будущее. Потому и сидел Ваня пригорюнившись.

Тезка же его Бессонов крепко спал, что и понятно было. Минувшую ночь, как и прошлые, они опять почти не спали. А когда спать-то? Самолет из Кургана в Москву вылетал в 8 утра. Приехать надо было не просто заранее, а здорово заранее – чтоб попытаться купить билет на сегодняшний рейс. Правда, люди уверяли, что это сейчас – без проблем, на полный самолет людей из-за дороговизны билетов не набирается. Хорошо хоть паспорта у обоих были в порядке – новенькие! Еще недавно, когда паспорта выдавали только в шестнадцать лет, фиг бы они улетели.

От Щучьего до Кургана километров двести, а еще от Оглухина до Щучьего больше сорока. А автобус уже два дня почему-то не ходит. И если бы не Шамиль – вообще неизвестно как бы добрались. В общем, выезжать пришлось, чтоб с запасом, чуть не в час ночи. У Мячика в доме никто еще и не собирался ложиться, и местные по домам не расходились. Всё говорили о том, как убийц искать.

Ну, по дороге покемарили немного в машине. Но в Сибири из солидарности с водителем ночью в машине на переднем сидении, где Грязнов сел, спать не принято. А потом уж и не до сна было – под рассказы Шамиля.

Глава 10

Рассказ Шамиля и еще всякое

Шамилем звали того парня, который двумя днями раньше подвозил Ваню-опера вместе с Мячиком в Оглухино. Ему ведь тогда не до самого Оглухина надо было ехать, а в сторону от Шумихи. А он их подвез и денег не взял. Ваня успел рассказать ему, что у них беда – ни за что дали пожизненное их старшо му, и они хотят его выручать. Это Шамилю явно понравилось. Прощаясь, он дал Ивану и Тому (с ним он познакомился уже у дома Мячика) номер своего мобильного, сказав неопределенно:

– Звоните, если что.

Вот Ваня-опер и позвонил. И Шамиль приехал ночью и вез их до утра на скорости 120–130. Они с ним, конечно, в этот раз уже нормально расплатились, нахалами быть тоже нельзя.

А имя было единственным, что оставил сыну отец. Фамилию Шамиль носил материну. Правда, на этот раз он, разговорившись, сказал, что считает – отец жив и когда-нибудь объявится.

Со слов матери Шамиль знал о судьбе отцовской родни – деда и бабки. В феврале 1944-го их в родном горном селе в одну ночь погрузили на грузовики. Больных и состарившихся до беспомощности пристрелили на месте.

…Под шум мотора все, рассказанное Шамилем, теперь само собой лезло в Ванину голову. Про эти дела он услышал впервые. Нет, он знал, конечно, что чеченцев при Сталине куда-то переселяли и что они этот день – 23 февраля, между прочим, «мужской» всероссийский праздник! – даже отмечают как траурный. Но как это все реально было, он ни от кого не слышал. Негромкие слова водителя, смотревшего прямо перед собой в ночную тьму, раздвинутую впереди на несколько метров только фарами его машины, снова звучали в Ваниных ушах и постепенно стали превращаться в картины, будто виденные им самим.

– Как это?

– Да вот так, – сказал Шамиль, – мать все точно рассказывала. Она бабушку мою знала. Та знакомиться приезжала – ковер привезла, он у нас до сих пор висит, – и много чего ей насказала. Я-то не видел ее никогда. Не знаю даже, жива ли. Она еще матери говорила: «Ты мне нравишься, но не получится у вас с моим сыном жизнь. Русская женщина с горцем жить не может». Так по ее и вышло.

Ну вот, она и говорила матери про это все. В тот год – 1944-й – они с дедом моим только поженились – ему двадцать было, ей шестнадцать. Ну, наверно, только недели две прошло после свадьбы. Их за сутки всех из домов повыгоняли. Конечно, там в горах бандиты тоже были, их на Кавказе, по-моему, всегда хватало. Ну вот их и надо было ловить. А тут по-другому порешали – взять да весь народ выслать. А с гор зимой трудно было вывозить. Так в одном селении – у них не села, а селения называются, – всех в сараи согнали и сожгли… Хайбах – селение, я запомнил. В общем, бабку мою вместе со всеми погрузили в поезд и повезли сюда, в Сибирь, в чем кто был. Февраль, пурга. Их вывалили среди поля – копайте, говорят, себе землянки. И даже лопат не дали. Не знаю уж, чем мужчины копали. Ну, дети сразу стали умирать – замерзали просто. Кладбище быстрей, говорила, росло, чем поселок. Ну а потом бабка моя рожала чуть не каждый год. Четверо умерло. Как в землянке зимой грудные дети могут жить – я вообще не врубаюсь. Мой отец пятый был, в 1952-м родился, бабка говорила матери, мать запомнила – «За год до смерти людоеда».

Самолет ровно гудел, страхи прошли, и Ване-оперу лезли и лезли в голову непрошенные мысли. Верней, даже не мысли, а воспоминания. Причем не свои, и не Шамиля, и не его бабушки, а Ваниной. Вместо сна лезли ему на ум почему-то ее рассказы о прошлом их семьи.

Октябрьская революция 1917 года на Урал пришла не сразу, но все же пришла. У Ваниного прадеда был в Златоусте дом. Его занял отряд красноармейцев во главе, конечно, с большевиками – командиром и комиссаром; хозяев выгнали, они где-то у родных жили. И когда месяц спустя прадед, бабушкин отец, вошел в свой дом, где побывали большевики, и увидел нечистоты в комнате и выломанные дверные ручки, он тут же свихнулся.

Да, вот так взял и сошел с ума. «В одночасье», как говорила бабушка. Оказывается, так бывает. А до этого был нормальный, и в роду ничего такого не было.

А потом полезла в Ванину голову еще одна история, слышанная в совсем уж раннем детстве. С чего, спрашивается? Ваня и не думал, что он ее помнит.

Это было уже с отцовской родней, и позже гораздо, при Брежневе. Отцов дядька был директором совхоза. Оказался очень хорошим хозяином, и в его совхозе людей работало втрое меньше, чем в соседних, а зарплата и продукция были в шесть раз больше. В общем, этот дядька, видно, своим умом, не учась в американских университетах, а просто имея хорошую башку на плечах, допер до рыночной экономики.

В полудремоте Иван увидел явственно, как отец сидит за столом с гостями, разливает водку по стаканам и зло говорит: «И что? Соседи-то – в дураках! У них-то – плановое хозяйство, – больше пьют, чем работают! Стукнули в обком, те – куда надо. Засудили – и сгноили в лагере! Здесь же, в наших краях! Сорока лет мужику не было! Работник – сейчас такого днем с огнем не сыщешь!» И пятилетний Ваня, у которого как раз недавно было нагноение на пальце, и он плакал от боли, представляет, сидя на своем коврике, как у папиного дяди все тело покрылось гнойными пузырями, и он от этого умер.

Одна история – еще ничего. Мало чего на свете бывает. Но когда три такие истории сошлись в полусонной Ваниной голове, поплыли в ней непривычные для него вопросы: «И чего это за страна такая наша Россия? Почему своих хороших людей-то столько извели?..» И, не найдя ответа, Ваня наконец заснул – за полчаса до того, как объявили, что «наш самолет приступил к снижению».

Глава 11

В Москве. Фурсикова семья

Нет лучше времени в Москве, чем середина августа.

Жара, если она была, спадает, а летнее тепло еще хранится в стенах домов, в стволах деревьев, и ты идешь по знакомым улицам, чувствуя, как обвевают тебя легкие волны этого тепла. Листва уже довольно пыльная, но почти вся зеленая, только на асфальте шуршат под ногой откуда-то нападавшие пожухлые листья.

Фурсик уверенно и неторопливо шагал по своему двору, размышляя о предстоящем в недалеком будущем важном бое его любимца – Кости Цзю.

В песочнице, на которую он по привычке скосил глаза (сам вылез из нее всего-то лет пять назад), сосредоточенно копал траншею парень лет шести, в кожаных, не по погоде, брючках. К нему направлялся сопровождаемый отцом белоголовый паренек помладше, годков не больше трех с половиной, в шортах небесной голубизны и такой же рубашонке.

– Меня зовут Степа, – сказал он кожаному для начала разговора, глядя на него открыто и приветливо.

Тот чуть повел головой, не переставая копать, и произнес отчетливо:

– Пошел на х…!

Фурсик, хоть и рос не в оранжерее, вздрогнул и замедлил шаг.

Белоголовый поднял на отца свои глазки – тоже, как оказалось, небесной голубизны, – и спросил ангельским голосом:

– Папа, он м…к?

Продолжения разговора Фурсик слушать не пожелал и, ускорив шаг, покинул родной двор.

«Да, – горестно думал он, выворачивая с Колодезной на Короленко, – вот они, новые поколения!.. В наше время разве можно было такое услышать из младенческих почти уст?..»

Отец Фурсика не был ангелом. Фурсик полагал втайне, что сама его работа – отец был прозектором и рабочий день проводил в морге, – толкала к тому, чтобы после работы выпить, и отца не осуждал. Да, не будем скрывать – Тимофея Семибратова можно было увидеть навеселе отнюдь не только в субботний вечер. И тогда, соответственно, дома можно было услышать весь набор нехороших слов и еще что-нибудь сверх обычного набора, с привлечением специфического профессионального опыта. Но ни в три года, ни в шесть лет, ни в двенадцать Фурсик при отце этих слов не повторял.

Вообще пора уже сказать, что главным лицом в большой и разветвленной семье Фурсика была его прабабка, Феодора Феодоровна Семибратова.

Она и назвала Ферапонта. Этим же именем и крестила, и хранила у себя в комоде, сохранившемся с незапамятных пор, его крестильную рубашечку. Родился он 27 мая по старому стилю (по нормальному же, как он однажды при ней неудачно выразился, за что тут же пострадал, – 9 июня). И тут уж деваться было некуда – это день сразу двух святых Ферапонтов. К тому же родился правнук в один с прабабкой день (9-го день и мученицы девы Феодоры тоже), что как бы давало ей на него дополнительные права. А он как звал ее с двух лет – «плабаба!» – так и осталось. Будем и мы называть ее дальше так же.

Феодора родилась за два месяца до начала Мировой войны – в 1914 году. Шестнадцати годов, как положено по деревенской жизни, вышла замуж – в конце лета, в начале осеннего мясоеда.

«До Покрова месяца не дотерпели – спешили больно, – рассказывала улыбчиво прабаба Фурсиковой матери и прибавляла непонятное: – После Усекновения и обкрутили нас».

А на исходе зимы с раскулаченной семьей свекра она уже ехала в теплушке в Сибирь. Теплушка – это так только называлось, никакого тепла там не было. Холод, рассказывала прабаба, был страшенный, волосы примерзали за ночь к изголовью. Конец марта в Сибири – это вам не шутки шутить. Первенец родился в теплушке шестимесячным и, как ни кутали, «помер, сердешный», рассказывала прабаба, всякий раз утирая беленьким платочком набегавшую в уголке глаза слезу. «Бывало, тоненько так плачет, будто смертыньку свою чует». За столько прошедших лет не забыла прабаба своего первенького, загубленного ни за что ни про что. А в сибирской ссылке скидывала от тяжелой работы трижды – не чинясь, рассказывала она об этом при Фурсике, по-деревенски считая, что нечего от детей прятаться, все равно всё узнают.

Только в 1934-м родила того, кто стал потом Фурсиковым дедом, – и до сих пор, казалось, насмотреться на него не могла, по-другому как «cыночка» не звала. Свекра и свекровь похоронила в ссылке еще молодыми, но изработавшимися на непосильном, из-под палки и винтовки, труде.

И когда силился Фурсик, стремящийся к справедливости, понять, как же это, почему и кто во всем этом мучительном и страшном виноват, она отвечала всегда одним словом: «Душегуб, кто ж еще». Иногда добавляла: «А партейные».

При этом добавлении отец Фурсика едва заметно ежился.

Фурсик, как смышленый мальчик, чувствовал, хоть и вряд ли мог бы это обстоятельно выразить, что отец чего-то стесняется. Так и было – стеснялся он того, что тоже много лет был «партейным». Как раз в год рождения Фурсика отец пошел в райком «и шваркнул им билет», как сам выражался. Понять, почему он не сделал этого раньше, если всегда не любил свою партию (а какой-нибудь другой, как объяснил Фурсику кто-то взрослый, тогда не было), сын не мог. А спросить отца стеснялся. Один раз он слышал, как отец говорил с матерью именно про это. И когда он сказал: «Помнишь же небось: вход – рупь, а выход – пять», – мать понимающе засмеялась, а Фурсик, конечно, ничего не понял. Но постепенно ему стало казаться, что прабаба прохладней относится к его отцу – своему внуку, чем к сыну и правнуку. И, похоже было, потому именно, что эти двое никогда партейными не были и, стало быть, к гибели ее родных и близких не причастны.

Впрочем, у прабабы столько было внуков и правнуков, что она могла себе позволить быть к кому-то и попрохладнее.

У Фурсика было три старших сестры.

Отец, заканчивая 1-й мед (поясним для немедиков – Первый Медицинский институт, что на Пироговке), присмотрел себе первокурсницу с ямочками на пухлых щечках. Обаял, уговорил – и в процессе обучения родила она ему трех девчонок, сдавая при этом сессии на неизменные пятерки (вот где прабаба проявила лучшие свои качества, поселившись на время учения с молодыми) и лишь однажды взяв академический отпуск. Почему пошел такой конвейер, любой мужчина понять способен – Тимофея взял азарт: неужто не добьется желанного парня? Но не ложилась карта. После третьей девицы пришлось взять тайм-аут: на другой день после получения многодетной матерью диплома прабаба забастовала. Сказав: «Вот вам хомут и дуга, а я вам больше не слуга», уехала к себе на квартиру и появлялась только в особых случаях.

Пришлось подымать девчонок самим.

Когда старшей исполнилось десять, средней – восемь, а младшей – шесть, супруги Семибратовы решили, что нянек в доме достаточно. И Фурсик соизволил появиться на свет.

Прабаба звала его Фоня, мама и сестры – Понечка, папа вообще – Пузырь, на что сын давно уже обижался, но помалкивал. А во дворе и в школе дружно звали Фурсиком. Кто придумал это имя первым – неведомо.

Сестры, хоть и пришлось им с братиком понянчиться (а может быть, именно поэтому – кто до конца распознает женскую душу?), не чаяли в нем души. Про родителей и говорить не приходится. Последышек, как говорила прабаба, был у них на особом счету. Взять хотя бы отдельную комнату, которую он получил в семь лет и про которую стоит, возможно, рассказать особо.

Глава 12

Комната Фурсика

Да, дома у Фурсика была девятиметровая, но своя комната, куда никто к нему просто так, зря не лез – верили, что он и без надзирателей всегда занят делом.

Мы не обманываем уважаемого читателя, а говорим чистую правду – с семи лет, то есть с момента, когда отец сказал Фурсику: «Ну, вселяйся!» – никто из членов семьи не входил к Фурсику, не постучавшись. Никто не мог переставить его книжки на полках по своему усмотрению. И никто, само собой, не выдвигал без спросу ящики письменного стола и не рылся в их пестром содержимом, не листал его блокнотик, где записаны были разные нужные телефоны – например, телефон экологической милиции: 254-75-56 или того места в Москве, где можно полазить по скалам: 263-62-65, Спорткомплекс МГТУ им. Баумана.

Фурсика даже не ругали (только вообразите себе!) за беспорядок в комнате! Впрочем, может быть, потому, что знали по опыту: это у него – сугубо временно: как только покончено будет со срочными делами, в его каморке вновь воцарится порядок. «Как на корабле», – говорил отец, до института послуживший на флоте.

Комнату Фурсик оборудовал и украшал по своему вкусу. (Мама-врач неукоснительно требовала лишь одного – чтобы стол стоял у окна и чтоб свет падал на него слева.) Например, над письменным столом (с одной тумбой, но в ней – пять ящиков) висел у него портрет Масиха из Лахора. Этого мальчика продали в рабство. Он был ковроделом. Ткал, ткал эти ковры, накопил денег – и в девять лет сам выкупил себя из рабства. Создал детский профсоюз – и призывал весь мир не покупать лахорские ковры, потому что они сделаны руками детей-рабов. В двенадцать лет его убили.

Фурсик пока не выяснил, продолжал ли мир покупать лахорские ковры или их производство после этого заглохло. Он часто рассматривал карту Пакистана, как будто надеялся вокруг городов со странными, казавшимися ему зловещими названиями – Лаялпур, Гуджранвала, Джхангмагхияна, – различить следы отважного мальчика.

Трудно было себе представить, что в стране, которая в двадцать раз меньше России, народу почти столько же, сколько у нас. Как они там все помещаются? Это наводило его на разные странные мысли. Ну ладно, в Москве народу полно, наверно, как в этом самом Лахоре. Если в два раза увеличить – в метро вообще не проедешь. Но сравнение с Пакистаном поневоле заставляло вспомнить, что у нас сколько хочешь таких мест, где людей вообще почти нет! Это Фурсик хорошо знал по разговорам взрослых. А раз так – чего же тогда мы так цепляемся за эти Курильские острова?.. Почему не отдать их японцам, которым жить уже совсем стало тесно? Они бы нас за это озолотили, как сказал однажды Фурсиков папа, выпивая с друзьями-медиками…

Но на этот сложный вопрос мы сейчас отвлекаться не будем. Важно одно – дома Фурсику было и вольготно, и уютно.

Уют создавался среди прочего прабабиным лоскутным ковриком у кровати. Этот коврик сшит был из 126 лоскутков (Фурсик еще в первом классе, когда выучился счету до тысячи, специально подсчитал). Лоскутки были всех решительно цветов и оттенков. Но Фурсику особенно нравились алые, ярко-зеленые и еще какого-то особенного лимонного, чуть-чуть зеленоватого цвета. Когда утром в воскресенье неохота было вставать, он лежал и, свесив голову, рассматривал эти лоскутки. И никогда ему это не надоедало. У коврика была еще одна волшебная особенность – зимой от него босым ногам было тепло, а летом – прохладно! Когда в далеком детстве Фурсик пробовал узнать у прабабы причину такого свойства любимого коврика, она отвечала, улыбаясь:

– С любовью делала, Фонечка!

Заметим кстати, что кровать для Фурсика выбиралась родителями вместе с ним, семилетним, и ему разрешено было, предварительно разувшись, проверить ее на важнейшее для кровати качество – прыгучесть. Продавцы, как ни странно, не протестовали.

Повторим еще раз – дома Фурсику было хорошо. Его не тянуло неудержимой силой за дверь, на улицу, как всех его дружков. Но не было у него в жизни с трех лет и до сего времени большего удовольствия, чем ездить в гости к прабабе.

Сама прабаба приезжала к ним обычно с утра, в один из выходных или праздничных дней. И в каждый из этих приездов он с замиранием сердца ждал, чем кончатся ее переговоры вполголоса с Фурсиковой мамой (это было всегда под конец прабабкиного визита – после церемонного чаепития). Наконец он слышал вожделенное: «Ну, поедем ко мне!» Но оставалось не менее важное решение.

– С ночевкой или обороткой? – спрашивала прабаба, обращаясь к невестке.

Тут нервы Фурсика не выдерживали. Он кричал:

– С ночевкой! С ночевкой!

Но решение принималось в зависимости от многих факторов. Одно дело, если это были каникулы или суббота. Если же, наоборот, прабаба приезжала утром в воскресенье – тогда, ясное дело, карта ложилась обороткой: в школу через всю Москву утром в понедельник даже и в нынешние взрослые годы Фурсику было ехать ни к чему. Но и в каникулярные дни у мамы могли быть на Фурсика свои планы. Решение прабаба всегда и неизменно оставляла за невесткой. В случае отказа позволяла себе только приговаривать, с чуть-чуть нарочитой покорностью разводя руками: «Была бы честь предложена!» А там уж, имелось в виду, – дело ваше.

Заметим также, что прабаба – единственная в семье – входила в комнату правнука без стука.

Глава 13

В метро. Фурсик

На трамвай до метро Фурсик никогда не садился. Расстояние и время были промеряны – от угла Короленко и Стромынки до «Сокольников» километр с хвостиком, пятнадцать – семнадцать минут быстрого шага. «А то и ходить разучишься!» – отвечал Фурсик на недоуменный вопрос одноклассников: «Ты че – пешком, что ли?!» Они все как один, кроме закадычного друга Коляна, предпочитали трамвай.

А чего тогда, спрашивается, качать мышцы?

Впрочем, таких вопросов к окружающим у Фурсика за его жизнь – еще недолгую, но осмысленную, – накопилось немало. Если все их задавать, вообще сдвинутым прослывешь.

В вагонах метро Фурсик давно уже не садился. Давно – то есть уже года полтора. Отец ему как-то сказал: «Ты чего это так торопишься место занять? Чтобы женщина, что ли, раньше тебя не села?» Повторять отцу не пришлось. Фурсику стало стыдно бросаться вперед и хлопаться на сиденье, как делали это перед носом у пожилых и не очень, но все равно усталых женщин множество его сверстников.

Вот и сейчас Фурсик стоял на своем любимом месте в торце и смотрел на человека, сидевшего в середине вагона. Даже если не видеть издали его отрепьев, можно было догадаться, что это – бомж: слишком много пустого места образовалось вокруг него. Хоть и издалека, но Фурсик узнал этого человека. Он не раз появлялся в их дворе, и прабаба раза два выносила ему на пенопластовой «подложке», как пишут на ценниках в магазинах, кое-что из еды. Бомж с усилием разлепил глаза, посмотрел в сторону Фурсика. Кажется, узнал его. И снова задремал.

…Месяц назад Фурсик вот так ехал себе в метро как обычно. Сделал пересадку на «Китай-городе», ничего особенного не заметив. Это потом уже, когда вспоминал этот день, понял, что нечто необычное было, что на его как раз линии стояла на платформе группа взволнованных людей, показывали руками то в тоннель, то в сторону выхода. А тогда он сел в вагон и поехал. Проехали четыре станции – и вдруг поезд резко затормозил и встал в тоннеле. Очень нескоро они двинулись. А на другой день пришел приятель отца, работавший в метро, и рассказал: как раз незадолго до того, как в поезд сел Фурсик, под этот самый поезд бросилась женщина. А машинист, сумевший нечеловеческим усилием ее не переехать, скоро повел этот же состав дальше. И через двадцать минут скончался от инфаркта, снова успев затормозить.

Вот почему тогда долго стояли в тоннеле…

Фурсик шел по «Театральной». Как он ни торопился к эскалатору, чтобы поскорей выйти на Театральную площадь, – пришлось остановиться около старушки с палкой. Очень уж затравленно озиралась она по сторонам.

– Помочь вам чем-нибудь? – солидно спросил Фурсик.

– Да вот, к «Библиотеке Ленина» мне надо – никак не пойму, как доехать-то.

Фурсик посоветовал ей перейти в середине зала на «Охотный ряд» и побежал дальше. За ним увязался какой-то долговязый дядька.

– Неправильно! – сказал дядька убежденно. – Ей вот сюда надо было идти.

– Почему? Там перейти короче.

– Так там в горку! А здесь – под горку.

Фурсик напрягся и представил себе длинный переход, на который послал бабку.

– Да, наверно… Маху дал. Ей вообще, наверно, лучше было на эскалаторе ехать.

На эскалаторе Фурсик попробовал было идти, но ступенек через сорок пришлось остановиться: левый проход был забит. И что интересно – опять двадцать пять! Четыре парня (он посчитал) один за другим поднимались перед ним. Натолкнулись на затор – и все один за другим остались стоять слева, а не справа!

Фурсик-то, конечно, встал справа, найдя свободную ступеньку. Стоял и смотрел на этих парней.

Они точно так забили сейчас проход, как те, что только что помешали пройти им… Дураки, что ли? Фурсик в который раз не мог понять – ну чего тут не ясно-то, а? Ведь вот именно так и забивается путь. А как еще-то? Ну раскиньте мозгами-то чуток, как прабаба говорит. Вот мы шли-шли, и нам помешали пройти. Так? Теперь мы встали слева – и затор удлинился! Кто-то торопится – а пройти опять не может. Так или нет, я вас спрашиваю?

Выход один – справа вставать! «Стойте справа – проходите слева!» – слышали в метро такие слова?

Почему не встают справа – он в толк взять не мог: его голова по-другому была устроена. «Может, думают – ага, мы не смогли пройти, ну и вы не пройдете! Да вроде не похожи с виду эти четверо на таких…»

Так и не решив задачки, сошел Фурсик с эскалатора. А тот дядька, оказывается, не отстал, а все шел и шел рядом с ним. Все объяснял, насколько выгодней для бабки была бы эта дорога. Ну что теперь делать-то? Догонять бабку? Так она уже села, наверно, в вагон и уехала к «Библиотеке». Фурсик не мог понять, чего дядька не отцепляется от него – дел, что ли, своих нет? Уже бубнит что-то не очень понятное.

Вдруг дядька сказал:

– А Дума сегодня не работает.

Сказал с грустью. И Фурсик сразу с каким-то даже облегчением понял, что это просто ненормальный. Он, наверно, и шел-то от Думы – хотел туда, видно, попасть… (Для не москвичей поясним: Государственная Дума России расположена в двух шагах от Театральной площади.) Фурсик ускорил шаг и быстро оторвался от дядьки. Дел – невпроворот. Он знал, что Женя уже подъезжает к Омску и тянуть резину не приходится.

Глава 14

В метро. Руслан

Качало, как в лодке, и кто-то тряс его за плечо. Но не хотелось просыпаться. Во сне подходила мама, склонялась над кроваткой, улыбалась, подтыкая одеяло. Он наконец сел, покачиваясь и поеживаясь со сна. И сразу стало холодно. Правда его кто-то тряс или это приснилось – он так и не понял. С трудом ворочая затекшей шеей, стал осматриваться. Рядом с ним на дерматиновом сиденье было влажное пятно. Он напряг голову. Вялая голова ему подсказала, что это как-то связано с холодом, разливавшимся по телу. Тогда он понял, что он в мокрых брюках. От них-то и шел холод. Но в то же время в брюках сохранялись остатки мокрого тепла. Главное было – не вставать. Тогда последнее тепло исчезнет.

Он все зябко поводил шеей, сам того не замечая, а пассажиры напротив замечали каждое его движение и сурово смотрели на этого грязного и мокрого человека, от которого по всему вагону шел плохой запах.

Никто из них не знал, как мама любила своего Русланчика и, гладя крупные белокурые кудри, приговаривала, бывало: «Ах ты, мой Русик!» Да, вот тоже вопрос – почему волосы-то так потемнели? Как-то, минувшим летом, он увидел себя случайно в зеркале – удивился. И куда делись крупные кольца, которыми в детстве прямо усыпана была его голова, так что женщины останавливались на улице, любуясь, когда мама вела его за ручку в синей матросочке? Вопросы, одни вопросы!

Тем более люди, сидевшие напротив, не знали, что мама и сейчас живет в далеком городе Кержаче и года четыре – а может, все шесть? – ждет от него письма.

Сколько раз собирался до нее доехать, да все время что-то мешало. Вот в прошлом году перед Новым годом уже и билет купил. И поехал на метро к Ярославскому вокзалу. А очнулся почему-то на одной из московских помоек, в снегу. Его разбудила старушка, приговаривавшая: «Замерзнешь, дурак ты эдакой!» Добрая такая была старушенция. Он потом две ночи ночевал в ее теплом подъезде. Она ему лапшу с мясом выносила. И один раз – кофе с молоком.

…Две девочки вбежали в вагон на «Комсомольской» и с размаху сели недалеко от мокрого человека. Но тут же, взглянув на него острым детским взглядом, старшая что-то пошептала младшей, и обе сразу вспорхнули и встали у дверей.

Бывший Руслан понюхал свои руки и тыльной стороной ладони потер глаза. Ему становилось все холоднее. Но вставать с насиженного места и тем более выходить из вагона не хотелось. Тут все же были свои. Его никто не трогал. А на платформе мог появиться милиционер и приказать идти с ним.

Вот парнишка у дальних дверей. Знакомое лицо. Двор в Колодезном переулке. Это его бабка, кажется, выносила еду, и не раз.

Мысли текли трудно и как-то ни к чему не приводили. Впрочем, к этому мокрый человек давно привык.

Глава 15

В Омске. Харон

Топоча по лестнице, Саня и Леша бодро сбежали вниз. Распахнули тяжелые двери, вылетели на улицу. Открыли заднюю дверь джипа, чтобы поднять с пола и вывести связанных. И услышали хриплый, с какими-то совсем особыми, скорее собачьими, чем человечьими завываниями, смех.

Оба одновременно различили в полутьме кузова, что на полу – не два связанных, а один.

Саня направил на него фонарик. Во рту, широко раззявленном, сверкали два полных ряда металлических зубов. Хозяин (а это был он) страшно хохотал, извиваясь на полу, как огромный дождевой червь. В перерывах между взрывами смеха раздавалась чудовищная брань такого состава, какого «афганцам» не приходилось слышать и в рукопашном.

Саня ошарашенно спросил:

– Калуга, ты что-нибудь секешь вобще, а?

– Не понял… – медленно протянул Калуга. Но в следующий же миг соскочил на землю и, не говоря ни слова, кинулся в военкомат. Саня и без слов его понял. Сам же рванул к часовому у военкомата.

– Браток, ты видел – из джипа куда человек побежал?

Тот уже кое-что сообразил и виновато развел руками:

– Да понимаешь – задняя-то дверца мне не видна, а тут еще кореш подошел, закурить попросил – отвлек немного…

А Леша уже сбегал по ступенькам от парадной двери, и за ним топали тяжеленными бутсами двое бойцов. Генерал-майор Пономарев не утратил в своем уютном солнечном кабинете навыка быстрых и решительных действий.

Перемолвившись двумя-тремя словами с растерянным часовым, бойцы, еще громче топоча, разбежались в противоположные стороны.

А Леша снова полез в джип.

Хозяин снова захохотал, лежа на полу связанный. Леша же озирал кузов, пытаясь понять, чем и как смог Харон перерезать веревки.

И Хозяин прекрасно понимал, что ищет захвативший его человек, и от этого хохотал еще громче. Он знал, что песенка этих двух недоумков спета, потому что Харон уже вот-вот добежит до нужного дома по важному адресу. После этого Хозяина очень быстро освободят. А в наручниках по поводу похищения человека окажутся как раз эти двое недоделанных. И в свое время получат здесь, в омском суде, по месту совершения преступления, а совсем не в Москве, откуда они, похоже, прибыли по его душу (кто стукнул – вот вопрос!), от пяти до десяти (есть кому постараться, чтобы было именно десять) лет – поскольку преступление совершено группой лиц по предварительному сговору. Уголовный кодекс Российской Федерации Хозяин знал, хотя и путал иногда с советским. Тот у него было время выучить назубок – в тех самых местах, где оставил он свои зубы. Но прежде – это и заставляло Хозяина хохотать еще пуще – в ментовке им отобьют почки и другие жизненно важные органы. Так что мечтать о свободе им даже будет и незачем. Легче на суд выходить.

Неукротимый характер Хозяина заставил его все-таки выкрикнуть то, что сообщать его конвоирам было, казалось бы, ни к чему. Но удержаться было трудно:

– Зубками, зубками!

Леша, мысль которого умела в аховых ситуациях работать с бешеной скоростью, вмиг понял, как именно освободился Харон. Он тут же представил себе, как сначала, подкатившись к Хозяину, Харон пальцами связанных рук сумел сорвать пластырь с его пасти – Леша выругал себя последними словами за то, что не вогнали они в эту пасть кляп («Тоже мне, интеллигенты паскудные!»). А затем Хозяин, бешено работая своими тридцатью двумя металлическими зубами, перетер или перерезал веревку, которой было обвязано Хароново туловище. И тот, быстро крутясь на полу вокруг собственной оси, размотался сам, а потом уж, освободив руки, распутал себе ноги. Правда, трудно было Леше представить, как в течение нескольких минут можно развязать завязанные им морские узлы. Но когда речь заходит о том, чтобы избежать неминуемой тюрьмы, лишения свободы на много лет – все ускоряется во много раз. Люди, а закоренелые преступники тем более, оказываются способными сделать то, что никогда не сумели бы сделать в обычных условиях.

Через полчаса Хозяин сидел под замком и охраной в самом мрачном помещении военкомата.

Настроение у него было превосходное. Он не сомневался, что задержание его – дело временное, и наслаждался, рисуя в своем испорченном воображении картины будущих издевательств над «афганцами», а также и над предавшим его Часовым. Он хорошо знал, что весь Омск в его руках.

Возможно, оттого, что из неполной средней школы Хозяин вынес весьма слабые знания по географии (впрочем, как и почти по всем другим предметам), он не учел одного важного обстоятельства.

А именно – что город Омск находится в Сибири.

А Сибирь – большая.

И значит, помимо убийц, взяточников и всяких других подонков, в ней живут и действуют люди совсем, совсем другого разбора. И еще неизвестно, кого больше. И потому положение захваченного наркобарона, рабовладельца и убийцы – много хуже, чем рисуется оно в его голове.

Он не знал, что через полтора-два часа на военном аэродроме приземлится самолет и из него выйдет человек с хорошей сибирской фамилией, вообще не расположенный шутить, а сейчас – тем более. И выйдет не один, а в сопровождении людей, которых за полгода своего пребывания в должности сумел все-таки перешерстить и отобрать, – людей, неплохо вооруженных и настроенных после краткой его информации очень и очень серьезно.

Хозяин также не знал, что в совхоз «Победа социализма» (теперь уже бывшая) последовал срочный звонок по мобильному. И теперь оттуда несется черная «Волга», за рулем которой Часовой, – человек, который знает в Омске почти все его явки-хатки. И вот-вот эта «Волга» уже въедет в Омск.

Не знал – не ведал он и того, что и город Омск – не без честных людей, а также и того, что у омских кадетов сейчас каникулы и что это для них с Хароном – очень и очень неудачное обстоятельство.

Глава 16

Потьма. Рычков-младший

В этих местах – в далекой не только от Москвы, но казалось иногда, что и вообще от всей цивилизации Мордовии – Рычков работал давно. А до него здесь служил его отец.

Лес да высокие, в два и больше роста заборы вокруг десятков ИК (исправительных колоний), сколоченные из плотно прилегающих одна к другой узких, серых от ветров и дождей досок, сильно заостренных на концах, – только это он и видел вокруг с раннего детства. В Москве или в Питере школьники небось и не знают, откуда это слово взялось – «острог». А у классиков-то оно встречается – и у Достоевского, и у Толстого в «Воскресенье» (Рычков много читал классики – главным образом у кого про тюрьмы; «по специальности», как любил он говорить). К Катюше-то Масловой Нехлюдов в острог приходит. Ну, в Петербурге – это уже просто каменная тюрьма. А здесь, у них в Потьме, очень ясно, от чего это слово пошло – от этих острых (чтоб не перелезть), оструганных верхних концов бревен и отлётов – тех же бревен, но распиленных на две половины продольно. А потом уже и доски так обстругивали.

На памяти Рычкова-младшего расстреляли четырех невинных доказанных (естественно, доказали невиновность, уже когда их землей забросали – там, в лесу, в особом месте за колючей проволокой). Про еще троих, получивших пулю в затылок от имени Российской Федерации (значит, и от его, Рычкова, имени тоже), он имел уверенные подозрения, да только не его ума дело было. Сколько таких на самом деле – не знал никто. Отец говорил, что в его службу зазря вывели в расход десятерых уж точно, а вообще-то человек тридцать.

Раньше расстреливаемый знал – или, скорей, догадывался, что его ведут кончать. И те, кто впоследствии оказались невиновны, и те, кто были, наверно, виновны, рвались из рук конвоиров, кричали: «Я невиновен! Невиновен я!»

Крик человека, прощающегося с жизнью, вообще страшен. Но страшнее этого крика – когда человека убивают не бандиты, а облеченные властью, от имени государства, которое все уже порешало и от решения своего не отступится, – он ничего не слышал. Когда же потом становилось известно, что тащили убивать и взаправду невиновного, и сам-то человек про то знал, только расстрельщики не знали, – крик безвинно убиваемого начинал звучать в голове Рычкова-младшего раза в три громче.

Вот тоже насчет государства.

Рычкову больше нравилось, как было при царях. Ну, во-первых, при них за уголовщину вообще не казнили. Это еще Елизавета Петровна, дочь Петра Великого, так решила.

Милосердная была царица. Хоть четырнадцать человек зарезал – отправляли на каторгу, в Сибирь или на Сахалин. Виселица или расстрел полагались только за покушение на государственный переворот и цареубийство.

Вот Достоевский-то молодой был в революционном кружке, покушались они на все это, ну, похватали их – и приговорили к смертной казни расстрелом. И на Семеновском плацу уже первых трех в саваны одели и к столбам привязали. И крест уже поцеловали – священник давал. И капюшоны белые надвинули на глаза – только главный их сбросил колпак с лица головой: «Не боюсь смотреть смерти прямо в глаза!» А это не для них вовсе делали, а для солдат. Потому что трудно смотреть в лицо тому, в кого стреляешь, это сегодня киллерам все нипочем. Солдатам уже команду отдали – «На прицел!» Уже дула нацелились на троих, а остальные-то смотрят! Последние минуты их жизни текут, и Достоевского тоже. А тут скачет по плацу галопом – не рысью! – посыльный от императора. И уже ружья – дулами вверх. Читают бумагу от его величества: вместо расстрела – каторжные работы…

Это Рычкову очень нравилось. Чтобы именно человек не полностью отчаивался – до последней минуты мог ждать отмены. Рычков жалел, что у нас такого нет. И помилование могло прийти только загодя. А если уж повели – значит, отказано, конец, не жди спасения.

Отец рассказывал ему, как старший их – еще чекист давних времен – вспоминал про расстрелы. Главное, говорил, чтоб руки были крепко связаны – проволокой надежней. «Идешь сзади с заряженным револьвером, командуешь – “Налево!”, “Вниз!” И вот приводишь туда, где уже опилок или песку насыпали, но тот не замечает, не понимает, к чему это. Тут подводишь револьвер к затылку – но не касаешься, чтобы он так до последней секунды и не догадался. Нажимаешь на курок – и тут же даешь ему пинка…»

Вот это отца, помнится, изумило, да и Рычкова-младшего тоже. Зачем же так?.. Оказывается – чтобы кровью гимнастерку не забрызгать. Тогда столько стреляли, что женам надо было бы гимнастерки эти каждый день стирать.

А Достоевский все, что за десять минут пережил, потом описал – в романе «Идиот». Он там объясняет, почему нельзя, чтоб смертная казнь была, – ведь сам все пережил и знает.

Больше-то никто не мог рассказать. Потому что кто это испытал – того через две минуты уж на свете нет. Фотографий и кинокадров таких Рычков немало видел – вот он живой, а в следующую минуту валится мертвый. Правда, это все не наши кадры – гитлеровцы или еще кто. При Сталине вон без счету своих за так перестреляли, а снимков или кадров про это Рычков никогда не видел.

А почему, действительно, не снимали? Вот, мол, ликвидируем (слово такое было – вместо «убиваем») банду «врагов народа» (тоже из сталинского времени слова) – и оставляем фотодокумент в назидание потомству… И казалось Рычкову иногда, что значит – сомневались!.. Чувствовали, что ли, что зазря людей кладут?

Рычков все не мог понять – почему те, кто за смертную казнь, не верят великому-то писателю, что – нельзя? Ведь сами говорят – «Достоевский, Достоевский!» А небось и не читали его.

Сам он не раз открывал заложенную страницу в «Идиоте» и перечитывал – там князю Мышкину один политический рассказывает, что он пережил. Ну ясно, что с себя Достоевский писал. «…Невдалеке была церковь, и вершина собора с позолоченной крышей сверкала на ярком солнце. Он помнил, что ужасно упорно смотрел на эту крышу и на лучи, от нее сверкавшие; оторваться не мог от лучей; ему казалось, что эти лучи его новая природа, что он через три минуты как-нибудь сольется с ними. Неизвестность и отвращение от этого нового, которое будет и сейчас наступит, были ужасны: но он говорит, что ничего не было для него в это время тяжелее, чем беспрерывная мысль: “Что, если бы не умирать! Что, если бы воротить жизнь, – какая бесконечность!”»

Вот потому, наверно, и написал потом, когда с каторги вернулся, так много – цену жизни узнал, каждой ее минуты. А прожил-то всего шестьдесят лет! Рычков уже понимал, что это – немного. А в детстве казалось – у-у, шестьдесят лет!..

…Крик возникал в середине дня, а особенно ближе к ночи, и уже не утихал до того момента, как Рычкова смаривал сон.

Сделать ничего было нельзя.

Он пробовал поговорить с невропатологом. Тот посоветовал пить валерьянку, три раза в день, не меньше двух недель подряд. Он пил. Но разве какие капельки от такого помогут?

Крик не прекратился.

Главное – он помнил их лица. И на свою беду помнил лицо матери одного из них. Сын был у нее единственным.

После его расстрела поймали реального убийцу, тот показал, где спрятал труп и все такое.

Позже за казнимыми приезжал уже автозак, сопровождение – внутренние войска. Обычно он выходил провожать заключенного в последний путь – присутствовать при выводке было положено начальнику тюрьмы. Были случаи, когда не находил для этого сил. Ведь не только он видел тех, кого увозили на смерть, – и они бросали на него взгляд, его лицо было одним из последних человеческих лиц, которые они видели в своей жизни. И они знали это.

Потом смертную казнь отменили. А уже несколько лет спустя он увидел женщин – женщин! – с плакатами: «Вернуть смертную казнь!» Когда он видел это, у него туман поднимался в голове. Как же они не боятся за своих сыновей, мужей, братьев? Не понимают разве, что жертвой судебной ошибки может стать любой – в буквальном смысле любой! – человек?

Что такое ошибка? Это или чей-то навет, или – холодная душа следователя, желающего отделаться, наконец, от «висяка» (когда «висит» на нем нераскрытое убийство) и навешивающего на того, кто попался ему в руки, все, что было – не было. Или – непрофессионализм: копал-копал и уверен, что все сошлось. И судья смотрит материал – все вроде сходится, виновен…

Как эти, с плакатами, не понимают, что смерть – это непоправимо? Вскрылись новые обстоятельства, приговор отменили. Но оживить человека уже нельзя…

Ему все хотелось подойти к ним, сказать: «Что вы, женщины! Что вы делаете? Ведь вы – женщины! Что ж вы руки свои кровью пачкаете – это ж наше, мужское дело…»

А главное, никто не понимал того, что так хорошо знал он, Рычков, – какое ужасное наказание человеку пожизненное заключение, которым заменяют теперь высшую меру. Сколько таких, кто просит расстрелять его, чтоб не мучиться. Это ведь каждый Божий день просыпаться в камере – и знать, что до конца дней ничего, кроме нее да двора, обнесенного забором высоким с колючкой, ты не увидишь.

Все по-разному такую жизнь выносили.

Одному парню Рычков втайне сочувствовал. Хотя тут и ошибки никакой быть не могло, парень убил троих: жену свою, ее мать и двухлетнего своего сына… Вот такое затмение на него нашло. Сам во всем признался, во всех деталях рассказал, как дело было… Мать родная от него после суда отказалась, а это редко бывает. Ну да – он же ее всего сразу лишил: и сына, и внука единственного, и самой возможности других заиметь. А вот когда заступал утром Рычков на службу и видел, как парень этот сидит и смотрит в одну точку…

Он говорил с ним раза два. Парень себя, свою конченую жизнь не жалел нисколько – только мучительно, буквально ежеминутно жалел тех, кого убил, и в первую голову – маленького своего сына. И когда приехали как-то люди из комиссии по помилованию, предлагали – может быть, делать пожизненникам игрушки для детских домов? Чтобы хоть с ума не сойти. Все, кого спрашивали, очень радостно соглашались. А этот заключенный – нет. «Как же я буду делать что-то детям, – сказал он тихо. – У меня такого морального права нет».

Вот потому еще пожизненное правильнее высшей меры – оно для раскаяния дается. Кто может, конечно, раскаяться.

А совсем недавно привезли на отбывание парня – тот будто сам не свой. Сидит, уткнув голову в ладони, и все. По приговору – девушку убил семнадцатилетнюю, в Сибири где-то. А самому – девятнадцать только что исполнилось. И – все. Кончена жизнь.

«Вот что люди со своей жизнью делают», – в который раз подумал Рычков.

Глава 17

В Заманилках. Мобута

Мы начнем эту главу издалека. Иначе кое-что останется неясным.

Была в Африке такая Республика Конго. Это бывшая колония Бельгийское Конго. (Там неподалеку, в бассейне реки Нил, было – и сейчас есть – озеро Мобуту-Сесе-Секо.) В 1960 году она добилась независимости. И тогда первым ее премьером стал борец за эту независимость – некто Лумумба. Но вскоре там началась буча, его отстранили, а в следующем году убили. А главнокомандующий армией Жозеф Дезире Мобуту через несколько лет стал президентом этой страны. Потом страну назвали Заир, а президенту присвоили такое имя (сейчас поймете, почему упомянуто озеро) – Мобуту Сесе Секо Куку Нгбенду Ва За Банга. И правил он там – диктаторствовал – не поверите: до 1996 года!

Те солдаты, которых советская власть в 1980-е годы посылала воевать в неведомый им Афганистан, объяснив наскоро, что они должны быть готовы погибнуть там за высшие интересы своей страны, ничего этого не знали. Только слышали краем уха имя – Мобуту, связанное вроде с чем-то нехорошим. Потому что его подозревали в причастности к убийству Лумумбы, а Лумумбу советская власть очень за что-то полюбила и даже его именем назвали в Москве университет Дружбы народов. Там учили африканских, азиатских, латино-американских и прочих студентов на врачей, геологов, инженеров, а также кое-кого из них (уже не очень о том распространяясь) – на террористов. И некоторых выучили. Это были, так сказать, «наши» террористы. Они устраивали у себя на родине взрывы и всякое такое, свергали своих «не наших» правителей и старались организовать в Африке и на других материках жизнь по-нашему – эфиопский, анголезский и прочий социализм. Наше государство в этом потихоньку помогало. Такая была дружба народов.

Но речь опять не об этом. А о том, что в Афганистане десантники стали называть тех, кто в военных действиях не участвовал, мобутами. Откуда это пошло – никто не помнил. И даже никто не мог уже сказать, что это значит-то. Мобута и мобута.

Вообще-то так часто бывает. Вдруг понравится никому не понятное слово – звучит хорошо! И присобачат его куда-нибудь, куда оно вовсе и не относится, и приклеилось, и пошло, пошло – уже не отлепишь.

Такой мобута шел сейчас по главной улице села Заманилки, что в нескольких километрах от Оглухина – если идти напрямки, по лесу.

Когда-то служил он в Афганистане – заместителем начальника склада. Склад был продуктовый. Начальник – старший сержант – потихоньку приторговывал – тушенкой и сгущенкой. Мобута (будем пока его так называть) сначала только присматривался, потом тоже осмелел.

Перевели его на склад боеприпасов. Но и там, как выяснилось, умный человек не пропадет.

И домой мобута вернулся не только с чеками (особые такие деньги-сертификаты, на которые в специальных магазинах под названием «Березка» можно было купить то, чего в обычных не было, от сервелата до хороших книг), которые всем «афганцам» выдавали, но еще и с кое-каким приварком.

Тут и кончилась война в Афганистане. И вывели оттуда все войска.

Все, кто остались живы, вернулись домой. И оказалось, что жить дома – трудно. Никто из тех, кто жил рядом, не видел разорванных на куски людей, не знал, как это – провожать на борт «Черного Тюльпана» (так прозвали бойцы самолет АН-12) груз 200, который на самом деле – твой приятель, два дня назад весело смеявшийся… И еще – вдруг ты понял, что все, что ты умеешь в свои двадцать с небольшим лет, – это стрелять. Кто-то – лучше, кто-то – хуже. Вернулись и такие, кто стрелял очень хорошо. Но как применить это уменье в мирной жизни, им никто не разъяснял.

К нашему Мобуте все это как раз не относилось. Он даже стрелять не очень-то выучился. И горевал только о том, что не было больше никакого приварка. А когда стал встречаться с однополчанами, по-прежнему называвшими его Мобутой, то уже не горевал, а злобился. Не было ни денег, ни славы, ни друзей.

А потом… Потом образовалась возможность быстро получить большие деньги – правда, с немалым риском. Почему-то, впрочем, риск сначала показался совсем малым – причем всем участникам. Участвовали в этом предприятии два бывших «афганца» и еще двое. Один из этих двоих был человеком, от одного тяжелого взгляда которого у Мобуты начинали дрожать руки. Известно было, что для него убить человека – все равно что орех расколоть. Имени его никто не знал, звали – Харон. Вообще-то он тоже был в Афганистане. Но – не в войсках.

Вместо больших денег получились четыре трупа. В их числе – «афганец». Его убил один из защищавшихся – за минуту до своей гибели. Следствие шло полтора года. Второго «афганца» приговорили к высшей мере. Эта же самая мера грозила Харону – как организатору, а также за тройное убийство. Потому что все три трупа были на нем, а вовсе не на оставшемся в живых «афганце». Но дать на Харона показания мог только Мобута – на которого материала было не больше, чем на пять лет, а за сотрудничество со следствием могли и еще скостить. Но он их не дал и сотрудничать не стал. А почему – скоро станет ясно.

За год до вывода войск Мобута толкнул «той» стороне (настоящим афганцам, или «духам», как называли их почему-то в советских войсках) особо крупную партию взрывчатки. Деньги он получил хорошие, и даже очень. И все было бы шито-крыто, если бы… Через два дня взорвали мотобатальон: 49 «ЗИЛов», то есть грузовиков, шли один за другим, перевозили боеприпасы и продукты. В каждом – два-три человека. У батальона было сопровождение – десять бэтээров. Один – впереди, один – замыкающий, восемь штук распределились по колонне, через каждые четыре-пять «ЗИЛов». На каждом – по десять человек. Фугас рванул под головным бэтээром, потом – под замыкающим. Взорванные бэтээры встали и лишили колонну движения – хоть вперед, хоть назад. После этого ее расстреляли из гранатометов и пулеметов почти в упор. Мобута видел потом все, когда трупы собирали. Около двухсот.

И все бы ничего. Но нашли потом совсем рядом ящики от взрывчатки с советской маркировкой – афганцы взрывчатку вынули, использовали – очень даже эффективно. А ящики бросили прямо тут, неподалеку. А чего им было их прятать? Наоборот – пусть смотрят неверные, как их свои же предают.

От колонны в живых осталось трое.

И все бы ничего. Все должно было быть шито-крыто.

Но уже на родине, два года спустя, встретился Мобуте человек. Тоже был в Афганистане, но не в армии. Мобута даже слышал как-то про него – правда, глухо. А видеть – никогда не видел. Но тот быстро восстановил обстановочку, и сомнений в том, что когда Мобута там служил, этот человек все время работал в советском посольстве в Кабуле, не осталось. Именно про него – не в Афгане, а уже после вывода войск, в России – заговорили вдруг среди «афганцев». То тут, то там стало возникать в разговорах его имя. И говорили все одно – как этот водитель при посольстве, пока они подставлялись под пули и мины, исправно отправлял из Кабула в Россию героин. А как? В цинковых гробах, под видом груза 200.

Вот этот именно человек и приехал к Мобуте в Заманилки и предложил ему то самое выгодное, хоть и мокрое, дело.

Мобута, по правде говоря, не очень-то хотел, отказывался. Но он был нужен специально к нему приехавшему человеку. И тот Мобуте кое-что рассказал и даже показал. Точнее, дал почитать бумажку. Прямо в руки дал, потому что это был не оригинал бумажки, а копия. А бумажка хранилась у какого-то кореша того человека и должна была сразу пойти по нужному адресу – если человек подаст знак.

Оказалось, что у приезжего, которого Мобута до этого и в глаза-то не видел, хранятся ключи от его жизни! Ну, вроде как в русских сказках – Кощеева смерть в яйце.

В бумажке той было четко и ясно написано, кто именно, кому и за сколько продал такого-то числа такого-то года взрывчатку. А также о том, как успешно через два дня эту взрывчатку применили. И разнообразные детали (бумажку с умом составили) у любого не оставили бы сомнений в том, что все написанное – правда.

– Ну и что? – скажет наш юный, но умный читатель. – Ну и что за дела? Не обязательно российская прокуратура посчитает эту афганскую бумажку (на каком языке-то еще написанную?) достаточной для возбуждения уголовного дела. Да и срок давности мог истечь.

Но в том и дело, что бумажка эта предназначалась не для прокуратуры и не для суда.

То есть вообще-то для суда, но необычного. Такого, где приговор произносится безо всякого судебного разбирательства, а исполнение его может быть очень-очень быстрым.

Кстати сказать, и срок давности тогда тоже еще не истек – всего четыре года прошло. Но у того суда, для которого бумажка предназначалась, срока давности вообще не было. Вернее, связан этот срок был только с продолжительностью жизни одного хотя бы из трех людей. А они все еще молодые были.

Вот почему, когда погорели и вместо больших денег в карманах получили наручники на запястьях, Мобута ничего про Харона следователю не сказал. И тот получил не вышку, а пять строгого, как и сам Мобута. А того «афганца», кажется, расстреляли – хотя он вообще был сбоку припека и никого не замочил. Но Харон дал показания на него, и очень убедительные. А Мобута не возразил.

Оба вышли на волю почти одновременно. Мобута надеялся никогда больше про Харона не услышать. И уж где не ожидал его встретить – так это у себя в Заманилках. Но привелось, и очень скоро. Как увидел он в окошко, что человек идет, уверенной ногой проминая пухлый и влажный мартовский снег, прямо к его крыльцу, так что-то ухнуло у Мобуты в груди. Про такое, наверно, и говорят – душа в пятки ушла. И что интересно – ведь сперва Мобута его сквозь замерзшее стекло вовсе и не узнал! Отчего же ухнуло-то? А?

Все дальнейшее произошло в течение нескольких дней. И надо же было, чтобы заказали именно Анжелику!.. Мобута еще в прошлом году положил на нее глаз – и даже заходил ненадолго в хату к тете Груше, как раз когда там отмечали Анжеликино шестнадцатилетие. Веселая такая была тогда Анжелика, голубоглазенькая… Хоть Мобута недавно освободился, но и в Заманилках, и в Оглухине к нему относились неплохо: он был, можно сказать, непьющий, а это качество у местных женщин, как и повсюду в России, ценилось на вес золота.

Но отказать Харону опять оказалось невозможно. Бумажка, которую он показывал семь с лишним лет назад, была у него цела. Харон подтвердил (и даже представил доказательства), что трое уцелевших из всего батальона – те самые, к которым «в случае чего» должна была попасть бумажка с именем Мобуты, – до сих пор живут и здравствуют, ничего не забыли, а наоборот, с годами еще горше помнят. И ездят иногда к родным погибших ребят. Всем не помочь – полег, как помните, батальон, – но кому приходится особенно туго – чем могут, помогают. И страшную клятву, которую они дали тогда над цинковыми гробами, недавно подтвердили: если узнают, кто именно из своих толкнул тогда душманам взрывчатку и помог отправить на тот свет две сотни молодых ребят, – человека этого (хотя человеком они его не считают) найдут, где бы он ни прятался. Достанут из-под земли и порвут на части.

Двух лет, проведенных в Афганистане, вполне хватило Мобуте, чтобы к клятве этой он и столько лет спустя отнесся очень, очень серьезно. И даже с холодком, ощутимо пробежавшим по всему хребту.

…Он только встал было на дыбы, когда узнал, что девчонка-заказчица требует, чтобы Анжелике еще живой испортили лицо! Это додуматься надо… Недаром в зоне говорили, что опытные следователи по почерку определяют: если убийство совершено с особой жестокостью – значит, участвовала женщина.

Харон все это тогда уладил. Для него это были семечки. Никого из людей – старых, молодых, малых детей, больных, инвалидов – он за людей не считал.

Сейчас, идя по своей улице догорающим, но душным августовским днем, – дождь собирался, да все никак не мог собраться, – Мобута почему-то вспоминал и вспоминал все подробности того мартовского дня и нескольких последующих. К чему бы это?

Во всяком случае, мы можем заверить читателя: погрузившись в тяжелые воспоминания, он не знал и даже не подозревал, что Скин, он же Денис Скоробогатов, уже взял его след.

Глава 18

В Оглухине и неподалеку

Нита Плугатырева ходила от окна к окну и поливала цветы.

Из своего дома она все горшки с цветами перенесла на лето в Мячиков дом – чтоб не бегать туда-сюда. Сейчас, когда Мячик уехал, она жила в основном у себя, но бросить их дом совсем все равно было нельзя, так что пока она все оставила как есть. Тем более предполагалось, что Мячик вернется быстро, через неделю. На всю операцию недели должно было хватить – три дня до Горного Алтая, там день-два на розыски Федьки, запихивают его в машину – и обратно. Ну, в Омске остановка на полдня – для разговора с адвокатом. И обратно, в Оглухино. Ну, дней восемь – край. Там уж и школа на носу. Директрисе не скажешь: «А нам не до учебы – мы преступников ловим!» Сама Нита ездила уже в гимназию, в 10-й класс, но директрису Егорьевну не забыла.

В деревне над любовью Ниты к домашним цветам смеялись: «Ей на огороде поливки мало! Тут к ночи спины не разогнешь от огурцов проклятых, а еще ходи от горшка к горшку». Но она к цветам своим относилась как к живым. Когда уезжала – они ее терпеливо ждали. Не сохли, хотя вроде и должны были засохнуть: больше-то они никому не нужны, и поручить некому их поливать. Уезжая, она говорила им: «Потерпите!» И уверена была, что они ее слышат. Многие удивлялись, как это цветы у нее не засыхают и вообще – цветут как бешеные. Она-то знала, в чем секрет, – просто любит их, и они это чувствуют.

Сейчас Нита поливала цветы рассеянно, думая совсем о другом. Скин развил тут такую деятельность, что она теперь боялась за него и особенно – за Славика, которого Скин подбил на участие в своей авантюре. «Только Женька за порог – так и началось!» – думала Нита расстроенно. Ей совладать с парнями не удалось.

Когда оба Ивана собрались улетать в Москву, Женя предлагала лететь с ними и Скину – многое из того, ради чего она собрала их всех, уже было сделано.

– А в Москве ты поможешь Фурсику – надо же как-то понять, почему у этой неизвестной девочки оказался негатив фотографии убитой Анжелики?

Дело в том, что в последний день перед Жениным отъездом до Оглухина докатились новые факты, относящиеся уже не к алиби Олега, а к самому убийству.

Как выяснил координирующий всю операцию в Москве Фурсик, возможно, к преступлению имела отношение одна московская девчонка. Она передала негатив знакомому в фотоателье и попросила отпечатать фотографию. А Фурсик, увидев отпечаток, по фотографии, оставленной ему Женей (она скопила кое-какие документы еще весной, когда мать Олега вместе с адвокатом готовилась к суду), узнал Анжелику.

– Понимаешь, ведь Нита говорит – на похоронах никто не фотографировал.

– А может, следователи? – предположил Денис. – Еще до похорон…

– Возможно, – задумчиво сказала Женя, – возможно… Но как они к девочке-то попали? А вообще – ты не думаешь, что такие снимки могли сделать убийцы?

Теперь и Денис ответил:

– Возможно…

Но ехать в Москву решительно отказался, сказав загадочно: «У меня здесь дела». Был он все-таки новенький. Все остальные очень даже прислушивались к Жениным – ну уж никак не приказам, а, скажем, рекомендациям. Причина проста – аналитические свойства ее ума, прирожденные или развившиеся посредством постоянных тренировок, всем были очевидны. И это еще больше повышало ее авторитет среди друзей.

Услышав такую многозначительную фразу, Женя обеспокоилась. Но виду не подала, не желая задевать самолюбие и стеснять свободу личности. Успев заметить, что Денис о чем-то шептался с Нитой, она тоже потихоньку переговорила с ней. Поручила, как старшей, присматривать за ним, чтоб не наделал глупостей. О том же попросила и Витька, проницательно полагая, что тот глупостей не любит и в случае чего найдет способ их пресечь.

…В то самое время, когда расстроенная Нита поливала цветы, Скин и Славик сидели в березняке в пяти километрах от Оглухина, а точнее – вблизи Заманилок и сосредоточенно рассматривали некий блестящий предмет. Точнее, рассматривал Скин, потому что Славик давно рассмотрел его во всех деталях.

Было безветренно, хотя страшный ураган прошумел по лесу всего неделю назад. Кипенно-белоснежные березы, высоченные и стройные, как на подбор, застыли, будто любуясь своею же красотой. Тишина стояла в сквозном березняке, и гулко раздавался мерный стук в глубине рощи. Это пестрый дятел стучал своим длинным клювом, вцепившись крепкими коготками в ствол и упершись хвостом.

Ветви берез, с едва-едва тронутыми желтизной листочками, свисали сквозной завесой, щедро пропуская солнечные лучи. Августовское солнце разливало мягкое тепло по лужайке, где виднелись из травы не замеченные никем три замшевых головки подберезовиков, и нежно пригревало стриженые затылки Дениса и Славика.

Им сегодня было не до березок и птичек. Даже не до грибов.

Они склонились над маленькой пулей на ладони Славика. Верхняя половина ее необычно блестела не то серебром, не то никелем, а нижняя была медной. Тот самый вещдок, который еще в марте Славка-байкер нашел в снегу. Он тогда специально вернулся утром на то место, где ночью на полном ходу разглядел в свете фар двух мужчин и мертвую девушку. Вернулся, чтобы что-нибудь найти. И нашел.

Поступок был, прямо скажем, рискованный. Если бы кто-нибудь его увидел там или же позже, когда появилась милиция, идентифицировал на рыхлом и влажном снегу отпечатки его обуви – вряд ли удалось бы доказать, что он к убийству Анжелики совсем непричастен. Но Славик поступил с умом – он туда пошел на лыжах. А лыжи у большинства оглухинских одинаковые – в одном месте куплены. И вообще – шел по лесу на лыжах, нормально. Это другое дело, чем неизвестно зачем топтаться на месте убийства по колено в снегу.

Скин рассматривал пулю, а Славик пояснял:

– Это афганский такой сувенир. Мне дядька мой рассказывал. Они там брали патрон и вытаскивали осторожно пулю из гильзы…

– Взорваться ж могло!

– Это если по капсулю бить – он в гильзе, посередке дна. По пуле бить вообще никогда нельзя! А если гильзу с боков пальцами держать и пассатижами пулю тянуть – ничего. Вот, значит, пулю вынимают, высыпают из нее порох. А пустую гильзу, ближе ко дну, высверливают тоненьким сверлом и вдевают проволочку или сразу – кольцо. Потом пулю обратно в гильзу вставляют. Пуля – медная. А гильза – зеленой краской покрашена. И вот они иголкой чистят-чистят – и головку пули, и гильзу – пока она вся вот такая не станет: видишь, как блестит!

– И что с ней делают?

– Да что хочешь! Проволочка если – то с двух концов загибают – кольцо получается. И цепляй на него что хочешь.

– Брелок, что ли?

– Ну да. Дядька говорит – там многие это делали. Такой получался настоящий афганский сувенир. По нему «афганцы» даже друг друга в первые годы узнавали. Ну, потом многие их порастеряли, конечно, – сейчас это уже редкость. Вот у этого мужика, видно, гильза-то разболталась с годами – и пуля выпала. Если он, когда заметил, выбросил гильзу, – тогда ничего не докажешь. А если пожалел брелок – память все-таки, – то это улика серьезная. Я тебе главное забыл сказать – в прошлом еще году я у него этот брелок видел. И уж наверно не я один. Так что вещдок законный.

Оба замолчали, думая об одном.

А вернее – о трех вещах сразу.

Во-первых, как бы узнать, носит ли «афганец» подпорченный брелок. И если носит – как устроить, чтоб он сохранился у него до тех пор, пока на него не наденут наручники, – это во-вторых.

Было и в-третьих. Слава-байкер видел убийцу в лицо и узнал его. Скин после его рассказа полностью поверил в виновность владельца брелока. И теперь оба ломали голову: как произвести всю проверку так, чтобы убийца не почуял опасности и куда-нибудь не свалил: Россия – страна большая.

Им не приходил, видимо, в голову другой вариант возможной реакции на опасность – они не думали, что человек, совершивший одно убийство, может ради спасения своей шкуры совершить второе. И даже третье.

Глава 19

Как социализм потерпел поражение

Что же происходило за двое суток до этого в ста километрах от Омска, в совхозе «Победа социализма»? Там, где эта его победа выразилась в рабстве на маковых плантациях?

После быстрой схватки у ворот и молниеносного отъезда джипа с двумя пленниками (причем Леша сел к ним в кузов, а Саня – за руль) постепенно просыпался поселок.

Вышла заспанная тетка и стала с грохотом снимать засов с заржавленной дверцы киоска, когда-то выкрашенного зеленой краской. На нем было написано «Продукты», причем после утраты двух букв вывеска бурчала нечленораздельно: «Пр д кты». На открывшейся же взорам витрине ничего не обнаружилось, кроме спичек, пачек соли и бутылок с этикеткой «Уксус».

Женя, Том и Мячик уже вышли из «Волги» и двинулись к киоску. Ключи от «Волги» Саня с Лешей, уезжая, оставили Часовому. Он начал осторожно выводить машину из переулка поближе к шлагбауму – туда, где несколько часов назад произошла его встреча с однополчанами, встреча, которая привела к революционному перевороту, совершенному в поселке на его глазах и с его прямым участием. Он не мог еще от этого опомниться.

– Молока у вас можно купить? – спросила Женя у тетки, водрузившейся в глубине киоска за деревянным некрашеным прилавком.

Тетка воззрилась на нее с таким видом, будто Женя сказала: «Алмазов грамм пятьдесят не взвесите?»

– Чего? Молоко не продают! Его на производстве выдают, по талонам.

– По каким талонам?

– По маковым, по каким же еще! Кто сколько маку собрал…

Часовой потянул Женю от киоска.

Том, который уже понял все обстоятельства, сказал озабоченно:

– Наверно, надо людям объяснить все-таки что-то?..

– Политинформацию хочешь провесть? – ухмыльнулся Часовой.

Том хоть и не знал толком, что это такое, но на знакомую часть слова – «информация» – согласно мотнул головой.

– Давай! – Часовой приходил понемногу в себя. – Сейчас соберем людей. Я и сам не против узнать что к чему. А то все годы больше слухами питаюсь. Только витрины да рекламу вижу, когда в город эти, – он мотнул головой в сторону дороги, по которой джип умчал этих, – меня берут, сеструху навестить. Или когда Харону ехать лень, сторожить поселок остается – тогда я сопровождающим. Вижу, что город весь другой, а только же мимо едем, нигде не останавливаемся, не говорю ни с кем. И все равно непонятно – что за жизнь-то теперь? От сестры тоже много не узнаешь – только о здоровье ее поговорить успеваем. А сюда вернусь – так через неделю уже кажется, что вся Россия так и живет еще при Брежневе…

Часовой все еще говорил про разворачивавшуюся много лет здесь, в поселке, жизнь (если это слово сюда подходит) в настоящем времени. Хотя сегодня утром она совершенно определенно перешла во время навсегда прошедшее.

Через час в доме под выгоревшим красным полотнищем с еле различимыми белыми буквами «Агитпункт» сидели и слушали Тома все жители поселка, включая малых детей. С утра они уже, как обычно, нажевались маку и были под легким кайфом. Никто из здешних жителей не представлял себе, что там, на воле, в любом месте любого города или поселка можно пойти в магазин и купить все, что хочешь, – были бы деньги. В том году, когда их отгородили от мира, купить почти ничего было нельзя – только с большими трудами достать. Человека, идущего с полной авоськой или прозрачным пакетом продуктов, провожали завистливыми взглядами: вот мужик – где-то еды достал! Рассказ Тома они воспринимали как сказку и весело смеялись выдумке симпатичного подростка. Артисты к ним никогда не приезжали, и они были рады неожиданному развлечению, тем более что Часовой сказал: сегодня – выходной, работать никто не будет.

А Женя, хоть ей и интересно было посмотреть, как будут люди, попавшие в доисторический период, реагировать на пришельцев из современной цивилизации, выскользнула из «агитпункта» с ковриком, бутылкой воды и полотенцем в пакете. Она искала какой-нибудь тихий закоулок. Ей казалось – уже все тело ноет без привычных ежедневных тренировок.

Устроившись под тенистым деревом за чьим-то невысоким заборчиком, постелив коврик на мягкую, все еще сочную траву, Женя быстро разулась и, вытянув руки по швам, поклонилась воображаемому гимнастическому залу. Встав в позицию «фудо дачи», она вращала головой, затем – попеременно одной и другой стопой, голенью – горизонтально, голенью – вертикально, на пятках – колени прямые, на носках – колени согнутые, и наклоны, наклоны, касаясь земли всей ладонью и даже локтями. Женя радовалась, что это ее любимое упражнение дается по-прежнему легко. Она улеглась на коврике на живот, оперлась обеими ладонями и стала распрямлять руки, откидываясь спиной назад. И это шло легко, как и пружинистые движения на одной ноге, а другая – на довольно высокой, выше ее пояса, ветке. И самые разные наклоны сидя с вытянутыми ногами, и отжимания от земли кулаками и пальцами. И главное – на растяжку мышц внутренней стороны ног. И вот тут Женя прямо-таки с ужасом почувствовала, что, когда качает на широко расставленных ногах эти мышцы, то они натягиваются с легкой болезненностью! Она мстительно подумала про себя: «Скоро буду, как Ниночка, охать и стонать, будто мне укол делают!» Р-раз – и не на коврике, а прямо по шелковистой траве скользнула Женя на шпагат. Получилось все-таки легко. Не все еще потеряно.

Потом, снова усевшись на коврике и расставив ноги циркулем, она долго колотила себя костяшками пальцев и ребрами ладоней по внутренней стороне ног – расслабляла мышцы. Горячего же душа здесь не было!

Впрочем, и холодного тоже. Но это у Жени было предусмотрено. Оглядевшись по сторонам, она мгновенно разделась до пояса, облилась из бутылки, растерлась полотенцем, натянула так же мгновенно свою любимую темно-зеленую маечку с маленьким дракончиком и побежала в «агитпункт» будто заново родившись, по одному из любимых бабушкиных выражений.

Том как раз в это время рассказывал, как многие российские школьники ездят за границу, живут там в семьях англичан или итальянцев, чтобы лучше изучить язык, а те приезжают потом в Россию, живут тоже в наших семьях. Мячик сидел в первом ряду, приоткрыв рот. Из их Оглухина никто пока к итальянцам не ездил, и из Италии в Оглухино никто не наезжал. Он, конечно, в отличие от жителей поселка, много чего видел по телеку, но все равно слушать Тома ему было жутко интересно.

Женя все, что Том рассказывал, знала не хуже его. Она сидела и думала о своем. А именно – о том, что же будет с детьми, которых в зале насчитала она десять человек. Было им лет по девять – двенадцать.

В школе они не учились. Про жизнь за пределами их поселка ничего не знали и сейчас вряд ли что поняли.

…А неугомонная бабка выкрикивала:

– Зачем это совецким детям к капиталистам-то ездить, а? Чего они там наберутся? Заразы только!

А Том продолжал рассказывать, что открыто множество частных магазинов, других же, государственных, больше нет вообще.

– Частники-то откуда взялися? По-о-осодют их! – пророчила бабка.

…Что за колбасой или детской обувью в Москву ни из Тулы, ни еще откуда никто больше не ездит – все везде есть.

Ну, этому и молодые не верили – махали рукой и отворачивались с видом «Чеши-чеши языком, если тебе делать нечего!»

– Ну правду же вам говорю! Везде и все продается – от сникерсов до компьютеров!

– Какие сникерсы? Юнкерсы, что ли? – выкрикнул старик. Немецкие самолеты «Юнкерсы» еще свежи были в его памяти – с военного детства. А про сникерсы он не слыхивал. Как и про компьютеры.

– Есть такие люди, их челноками называют, – повествовал Том, уже войдя во вкус социально-экономической лекции. – Как челнок в ткацком станке или в швейной машине, значит, снуют туда-сюда. Едут за границу с большими легкими складными сумками – сейчас такие делают. Там набивают их купленными дешевыми товарами – ну там майки, трусы, платья, халаты, свитера разные, ветровки, обувь, конечно, тоже, – кроссовки там всякие, и возвращаются домой. Ну, конечно, на таможне отстегивают сколько надо, чтоб весь товар не отобрали. Коррупция у нас есть, конечно, и очень даже большая… Приезжают – и в России всем этим торгуют.

– Где торгуют-то? – выкрикивали ошарашенные женщины, а мужики только сплевывали, нехорошо улыбаясь. Слово «коррупция» явно никто не знал, но и спрашивать не торопились.

– На огромных вещевых рынках. Подороже, конечно, продают, чем купили, но все-таки довольно дешево – моя мама все там покупает, – повествовал Том.

– Так это ж шпекулянты! За это ж сажают! – опять подала голос шепелявая бабка.

– Нет, теперь это слово – спекуляция – даже и не употребляется. У нас считается, что человек имеет право заработать на том, что он купил, перевез к покупателю поближе – и перепродает. Это ведь всем удобно. Мама моя сама в Китай за кроссовками для меня все равно не поедет. Что ж мне – без обуви оставаться? В магазинах дорого все-таки.

Слушатели уже ошалело молчали.

– Вообще кому заработать надо – те тоже едут за границу. Но и к нам в Москву, в Подмосковье на заработки приезжают из других стран – украинцы, белорусы, узбеки…

– Каки-таки другие страны? – выкрикнула неугомонная бабка. – Узбеки-то у нас живут! А белорусы – в Минске, тоже у нас!

– Да нет, не у нас. Украина с Белоруссией тоже отделились давно.

– Куда отделились? Кто им даст-то? Брешешь ты все!

– А со спортом как? – выкрикнул кто-то.

– Хоккеисты все в Канаде теперь играют. – Том хотел добавть «задрафтованные НХЛ», но вовремя сообразил, что этих слов здесь не знают, – И гонорары свои тоже там получают. Некоторые – по 50 миллионов долларов.

Кто-то оглушительно свистнул. И раздалось восклицание:

– Будет тебе не дело-то говорить!

И еще:

– А как он доллары-то на рубли поменяет? За фарцовку-то – вообще вплоть до высшей меры!

– Никаких фарцовщиков у нас больше нет, и «высшей меры» тоже нет, – продолжал осведомленный Том. Про то, как советская власть поступала с людьми, торговавшими долларами, он знал и от мамы, и от отца. – Доллары меняют официально – в сбербанках или в специальных пунктах обмена, в некоторых вообще круглосуточно.

– Быть того не может, – твердо сказал бородатый старик. – У меня младший брат чемпион по боксу был. Так его из-за десяти долларей сажать собирались, тренер спас.

– Боксеры тоже в других странах тренируются, валюту разных стран привозят, здесь у нас любую поменять можно, – невозмутимо продолжал Том. Его дело было – сообщить информацию. А там уж хочешь – верь, хочешь – не верь.

– Где «здесь»-то? – выкрикнул женский голос.

– Как – где? У нас, в России, где мы с вами живем.

– Не знаю, где ты живешь. Мы в Советском Союзе живем. Чего ты сказки-то нам рассказываешь?

А, например, какие книги сейчас выходят – вообще никто Тома не спросил. Похоже было, что здесь ничего не читают.

Глава 20

Немножко про цензуру

Но Том все-таки не удержался и сказал:

– Цензуры больше нет. Писатели пишут что хотят – и печатают. Солженицын давно вернулся в Россию, выступает по телевизору.

Двое, во всяком случае, из присутствовавших оторопели. Они явно вспомнили, что Солженицын – это такой предатель родины, который при Сталине долго отбывал срок (наверно, за дело!..), а потом его Брежнев «выдворил» (они это слово помнили) – в самолет запихнули, курс на Германию Западную, и дело с концом. И гражданства лишили. Так что вернуться обратно в Советский Союз он ни в коем разе не мог.

А что никакого Советского Союза давно нет, а Германия не поделена уже на «капиталистическую» и «социалистическую», жители поселка не знали и представить себе не могли.

Про цензуру же здешние люди вообще никогда не слышали. Что это за зверь такой – цензура – и с чем ее едят, они не представляли.

И не удивительно. При советской власти предварительная цензура была жесткая. Что значит – предварительная? А вот то: если цензор свой штамп на сверстанную и уже подготовленную к печати книгу или журнал не ставил – то есть не разрешал какое-то стихотворение, статью или роман печатать, – то ни одно издательство, ни одна газета это напечатать в Советском Союзе не могли. Разве только за границей опубликовать тайком – да еще потом за это в лагерь попасть, только не в пионерский…

Этого в ХХ веке ни в одной порядочной стране – ни во Франции, ни в Италии, ни в Швеции и так далее – конечно, давным-давно не было. Там автор и издатель печатали что хотели, и разрешения ни у кого не спрашивали. А если нарушили какой-то закон, готовы были отвечать по суду – точно так, как стало сейчас, уже после советской власти, и в России тоже.

В Советском Союзе не только на книгу – на каждую строчку печатную, на открытку даже, на маленький календарик или большую афишу – нужно было получить цензурное разрешение. А считалось-то, что никакой цензуры нет, даже слово это не произносилось. И в школе учили, что цензура только при царе была. А того, кто решался сказать: «В Советском Союзе есть цензура», сразу объявляли антисоветчиком и могли посадить в тюрьму.

Но если уж про это говорить, то подробно и основательно. И потому мы этот сложный разговор лучше пока вообще отложим.

…И тут снова заговорила вредная бабка, но совсем другим голосом. Будто кто-то вдруг дал ей пыльным мешком по башке – и до нее все сразу дошло.

Теперь она уже просила-молила Тома «отвезть» ее в город – к крестнице.

– Крестница-то моя сама уж штарая. Жива ли – не знаю. Годков пятнадцать уж писем-то нет.

А Часовой в это время на улице говорил по мобильному с Омском, вернее, не говорил, а кричал, поскольку только что узнал от Сани и Леши о побеге Харона.

– Три отделения милиции, Калуга, сразу вырубить надо! – кричал Часовой. – 3-е, 4-е и 8-е! Они в плотной с ним связке! Если не успеете – менты по трупам пойдут! Всех кровью умоют – у них шкура ведь задымилась! Как-как – сами сообразите – как!..Да ты что – я тебе про мочиловку, что ли?! У меня хоть крыша давно съехала с этими делами, но не насовсем ведь, держится краешком. Имею в виду – от дел их как-то отключить, обесточить! Если, говоришь, прокурор Сибирского округа прилетел, так он сам решит – как. Вы ему только ориентировку дайте! Но тут по-быстрому надо, слышишь? Харон спать не будет! Понял, понял – прямо сейчас выдвигаемся! У автовокзала, понял!

Том уже заканчивал свою лекцию, когда Часовой вернулся в «агитпункт», сосредоточенный и энергичный.

– Выезжаем прямо сейчас!

– Бабушка с нами просится, – подала голос Женя.

– Десять минут на сборы!

И бабка, неожиданно показав спортивную реакцию, ловко подобрала подол длинной юбки и проворно кинулась к своей хате.

Глава 21

В Заманилках. Денис Скоробогатов и Слава-байкер

Не устаешь удивляться, как быстро иногда распространяются по поверхности земного шара разные известия.

Нет, про телевидение и Интернет мы сейчас не говорим. То как раз интересно, что безо всякого Интернета до Заманилок меньше чем за сутки докатилась по сибирским просторам весть, что некто Харон (известный в Заманилках, заметим, только одному человеку – Мобуте; и именно к нему одному и подкатилась под ноги эта весть), во-первых, несколько месяцев назад объявился в лесах под Омском. А во-вторых, только что вывезен оттуда в Омск в связанном виде. Для того, надо понимать, чтобы предстать перед правосудием. При этом, заметьте, в «Победе социализма» мобильных телефонов ни у кого не было. А у тех, кто участвовал в самой операции или ее наблюдал, не могла появиться мысль сообщить об этом именно Мобуте. Тем не менее Мобута про это узнал.

И лишь третья, самая свежая новость – что в Омске Харон ухитрился от захвативших его сбежать, – до Заманилок почему-то не докатилась.

А если бы докатилась, Мобута, может быть, и не предпринял бы своих поспешных действий. И не спровоцировал бы тем самым не менее поспешных действий Дениса Скоробогатова и Славки-байкера – утром того самого дня, о котором шла речь в предыдущей главе.

Читатель должен помнить, что Славке показываться Мобуте на глаза было ни в коем случае нельзя – тот скорей всего если и не узнал, то вычислил его в ту злосчастную ночь, когда Славик на мотоцикле засек их с Хароном у мостика над телом Анжелики.

На разведку к дому Мобуты (адрес и местоположение, как и внешность убийцы, Слава тщательно описал) в это утро был заслан Скин.

И ему повезло.

В самый тот момент, когда он с равнодушным видом шел по пыльной Интернациональной, хворостиной расчищая себе путь среди стада жирных гусей, вперевалку двигавшихся впереди, перегородив всю улицу, он и увидел стоявшего у калитки своего дома Мобуту. Тот подносил зажигалку старику с жидковатой желто-седой бороденкой, попыхивавшему большой сигаретиной (которой Мобута, видимо, его и угостил), и говорил громко, наклоняясь к его большому, тоже поросшему седым волосом, уху:

– К сеструхе еду! Давно зовет – картошку выкопать некому.

Рядом с Мобутой стоял большой зеленый рюкзак. Ставни в его доме были закрыты на засовы с замками, дверь плотно прикрыта и явно заперта.

Но главное, главное! К зажигалке был подвешен брелок. Блестящая гильза.

…Важно теперь не ускорить ни с того ни с сего шаг, хотя Скина подмывало припустить что есть силы.

А Мобута вздернул зеленый рюкзак на плечи и, попрощавшись со стариком, двинулся к околице.

Он шел, и мысли тяжело ворочались в его голове. Ни к какой сеструхе он, конечно, ехать не собирался, а сообщал об этом старику-соседу, чтобы замести следы. Мобута понимал одно – если Харона взяли, и именно по этому мартовскому делу, то Харон или его сдаст и все на него повесит (это при том, что вообще-то Мобута до Анжелики и не дотронулся – Харон сам все делал), или – что еще вернее – постарается с ним покончить. Тем самым путем, о котором уже говорилось. А тогда свидетелей вообще нет, и никто ничего не докажет.

Почему же нет? – спросит тот, кто прекрасно помнит про заказчицу убийства. Да потому, что она, как известно было Мобуте со слов Харона, их обоих не знала, ни имен их, ни кличек. А вышла на Харона через посредника. А посредник этот, как только передал Харону деньги (тот Мобуте его долю отдал целиком, тут ничего не скажешь), сразу и ушел контрактником в Чечню. И там в первую же неделю его подорвали.

Славку-байкера Мобута в ту ночь узнал – и в лицо, и по мотоциклу. И взял это дело на заметку. А Харон стоял к мостику спиной и считал, что какой-то мотоциклист просвистел на скорости и ничего не видел.

В общем, так или иначе, путь Мобуты лежал к станции. Он мог бы доехать на автобусе, но автобус проходил через Заманилки только два раза в день. Первый рейс Мобута пропустил, а второго ждать не стал, двинул пехом. До станции семь километров, но Мобута любил повторять: «Бешеному волку семь верст не крюк».

А Скин дул что есть силы по тропинке к Славке. Бегал он хорошо, особенно с тех пор как бросил курить. Вообще-то это был уже бег с препятствиями – после недавнего урагана поперек тропинки довольно высоко, пружиня на ветвях, лежали поваленные березы, и Скин перепрыгивал через них резво, словно конь.

Славка молча выслушал его рассказ, где было для него две новости – как в анекдотах, хорошая и плохая. Хорошая – что вещдок при владельце, и любой следователь сразу увидит, что пуля, найденная Славкой в снегу, от этой гильзы. Плохая – что Мобута рвет когти.

Решение, как именно его задержать, пришло Славке в голову почти мгновенно. Он тут же изложил его Денису и встретил полное понимание. Все-таки Скин был мужественный человек, этого у него не отнять. Может, за это и полюбили его новые друзья.

– Лишь бы сегодня Костыль на дежурстве, – повторял Славка, уже выводя мотоцикл на дорогу. – Без него тоже можем выкрутиться, но с ним верней бы. Он правильный мужик.

Оба нацепили шлемы (без шлема Слава-байкер даже на самую короткую дистанцию не ездил и друзей не возил), оседлали «Харлея» (бывшую, напомним, «Яву») и улетели. Безошибочный расчет Славки был на то, что они скроются за лесом до того, как Мобута выйдет на опушку: в Славкины расчеты не входило, чтоб он засек его мотоцикл.

Глава 22

В Москве. Старший и младший Бессоновы и Гоголь

Бессонов-старший стоял в коридоре и прислушивался. Сквозь дверь слышался смех его сына. Вот умолк – и снова смеется. И сама собой всплыла вдруг в памяти картинка из того времени, когда Бессонов еще жил с семьей, – пятилетний Ванечка смеется, закинув голову, и видны все его маленькие зубки…

А вот уже громко хохочет! Но с кем – вот что интересно. Бессонов был уверен, что Иван в комнате один. Только сегодня ведь прилетел!

Он не выдержал и вошел.

Ваня сидел на тахте, ноги кренделем, по-турецки. На коленях – раскрытая книга.

– Что читаешь-то?

– «Мертвые души»!

– А смеешься чего?

– Так смешно же до чертиков! Тащусь прямо!

Отец неопределенно пожал плечами и собрался уходить.

– Пап, ну ты послушай!

– Да читал я твоего Гоголя… В школе еще читал.

– Ну и что, что читал! Все читали!

Бессонов-старший промолчал. Насчет «все» можно бы поспорить, по крайней мере, насчет их класса, 9-го «Б». Да, пожалуй, и насчет его нынешнего офиса. Да и сам он, если быть честным, читал когда-то «Мертвые души», так сказать, не подряд. Как раз это он помнил очень хорошо.

Ну, правда, их потом всем классом в театр водили. Так что Ноздрева, например, Бессонов действительно помнил: «А я, брат, с ярмарки. Поздравь – продулся в пух!»

Ваня начал громко, «с выражением». Читал он, надо прямо сказать, прекрасно, не хуже артистов. Отец покорно стоял, слушал.

– «…Стали сильно опасаться, чтобы не произошло даже бунта между таким беспокойным народом, каковы крестьяне Чичикова…»

– Какой «беспокойный»? Ведь Чичиков же мертвые души скупал? – вспомнил Бессонов-старший школьные уроки и мхатовский спектакль.

– Па, так в этом и смех! Другие-то помещики, у которых он не покупал, не знают, что мертвые! Они к нему с почтением – много очень купил крестьян, богатый, мол, основательный… И теперь вывозить их будет куда-то в свои поместья… Ты дальше послушай! «…Многие предложили свои мнения насчет того, как искоренить буйный дух, обуревавший крестьян Чичикова…»

– Коля, ты хоть понимаешь? Они уже как про факт говорят про буйный дух его крестьян!.. Сами уже себе поверили!

Алла, оказывается, вошла совершенно неслышно и подавала голос из-за спины мужа, улыбаясь всем своим красивым ртом.

– Бессмертный Гоголь! Давай, давай, Вань, читай дальше!

– «Мнения были всякого рода, – со вкусом продолжал Ваня (появление единомышленницы прибавило ему духу), – были такие, которые уже чересчур отзывались военною жестокостью и строгостию, едва ли не излишнею…»

Ваня старательно произносил эти старинные гоголевские окончания – «строгостию»: он находил в этом особое удовольствие.

– «…Были, однако ж, и такие, которые дышали кротостию. Почтмейстер заметил, что Чичикову предстоит священная обязанность, что он может сделаться среди своих крестьян некоторого рода отцом, по его выражению, ввести даже благодетельное просвещение…» Это все про мертвых, понимаешь, пап? Их просвещать!

Отец выразил на лице нетерпение, и Ваня заторопился.

– Вот тут еще. «…Предлагали даже конвой для безопасного препровожденья крестьян до места жительства. За советы Чичиков благодарил… а от конвоя решительно отказался, говоря, что он совершенно не нужен, что купленные им крестьяне отменно смирного характера…»

Тут уже и Бессонов-старший хохотнул.

– «…чувствуют сами добровольное расположение к переселению…»

– Понимаешь, Коль? – не удержавшись, перебила чтение Алла. Ей хотелось расшевелить мужа. – К переселению – разве что на тот свет. А они там уже давно!

Ваня поднял голову от книги и взглянул на отца.

– Ну что? Скажешь – не смешно, да?

Бессонов-старший пожал плечами.

– Смешно, конечно. Но не так, чтоб уж одному в комнате смеяться. Я подумал даже – кто это к тебе проник, что я не слышал?

Алла схватила у Вани синенький томик – из давнего шеститомника ее родителей, перекочевавшего с ней вместе на квартиру мужа.

– Сейчас, Ваня, я ему кое-что прочту – это его зацепит!

И пролистнув одну страницу назад, стала читать не хуже Вани, пояснив мужу коротко:

– Это про слугу Чичикова Петрушку и про кучера Селифана. «…Они встретились взглядами и чутьем поняли друг друга: барин-де завалился спать, можно и заглянуть кое-куда… Оба пошли вместе, не говоря друг другу ничего о цели путешествия и балагуря дорогою совершенно о постороннем».

Подняв глаза от страниц книги, Алла строго взглянула на мужа. Бессонов засмеялся и уселся на стул.

– Наши люди! – сказал он. – «Не говоря друг другу ничего…» А чего говорить? Все без слов понятно. Читай, читай дальше!

– Ага! – сказала Алла, торжествуя. – «…Прогулку сделали они недалекую: именно, перешли только на другую сторону улицы, к дому, бывшему насупротив гостиницы, и вошли в низенькую стеклянную закоптившуюся дверь, приводившую почти в подвал, где уже сидело за деревянными столами много всяких…»

– У нас за углом такой подвал, – сказал Бессонов-старший. – И столы деревянные.

– Ну, ты-то в курсе, это понятно… «Что делали там Петрушка и Селифан, бог их ведает, – все больше входя во вкус, медленно и веско продолжала Алла, – но вышли они оттуда через час, взявшись за руки, сохраняя совершенное молчание, оказывая друг другу большое внимание и предостерегая взаимно от всяких углов».

– Действительно! – засмеялся Бессонов. – Просто с натуры.

– «Рука в руку, не выпуская друг друга, они целые четверть часа взбирались на лестницу, наконец одолели ее и взошли».

– «Четверть часа…» – медленно повторил Ванин отец. Он уже не смеялся. – Да… Ведь это же крепостные еще, до Реформы… Что же мы, русские, так за полтораста лет и не поумнели?.. И дел других, кроме пьянки, у нас нет?..

И, потемнев лицом, не дожидаясь ответа, вышел из комнаты.

А в комнате Вани раздался звонок. Звонили на его мобильный.

Глава 23

Короткая папка с золотыми уголками

Звонил Фурсик.

– Понимаешь, Иван, тут такое дело. У меня сейчас в руках одна такая вещь… Ну, документ такой. Один знакомый бомж на помойке нашел.

– Знакомый?

– Ну, в общем, прабаба моя кормила его несколько раз, так он на меня глаз положил. Я вчера его в метро видел. Ну нет, я не говорил с ним ничего, видел просто. Сидит весь грязный, как обычно. А сегодня меня встречает во дворе утром – он ночами обычно по помойкам роется, много дворов за ночь обходит – протягивает папку такую кожаную, с золотыми уголками, новую совсем. И говорит: «Может, пригодится кому. Папка, смотри, какая красивая». И правда – папка красивая. Я открыл – а в ней листочек. Даже не листочек… Оторвано от листа, обрывок такой. Зацепился внутри за уголок, случайно, может… На компьютере напечатано.

– Что напечатано-то?

– Да вот то-то, Иван, что по-английски напечатано. Я его только третий год учу. Ничего почти не понял.

– Ну и кому, Фурсик, он нужен, этот листочек? Я тут с русскими листочками не знаю что делать…

– Да понимаю, Иван, – медленно бубнил по телефону рассудительный Фурсик. – Но тут вот что. Два-то слова я разобрал. Они – русские, только английскими буквами напечатаны. Вот поэтому, Иван, я звоню. Тебе хочу этот листочек отдать. С папкой, конечно, – добавил честный Фурсик, чтоб Иван не подумал, что красивую папку он хочет зажилить. – Может, вы с мачехой переведете.

Иван поморщился – как уже говорилось, не любил, когда Аллу называли мачехой.

– Так зачем переводить-то помоечные бумаги, а, Фурсик? Делать совсем уже, что ли, нам нечего?

– Говорю же – два слова я разобрал. Надо бы дальше перевести…

– Да что за слова-то?

Фурсик на том конце провода помолчал. И Ваня почувствовал, что то, что он собирается сказать, самому ему очень не нравится.

– Да вот, – Иван услышал, как Фурсик вздохнул, – в том-то и дело, Иван. Слова-то такие: «Евгения А. Осинкина». «А», потом точка. По-английски так отчество пишут. «Александровна», скорей всего. У Жени отец-то и есть Александр Павлович.

– Ничего себе… – протянул Ваня. – Ну тащи тогда к нам. Жду.

Положил трубку, посидел немножко и понял, что Гоголя надо отложить. А взяться за связку старых писем, которые дала ему с собой Женя. А то август неуклонно движется к концу. И если Фурсик еще что-нибудь с помойки притащит, то до начала учебы вообще ничего не успеть. Алла уже глянула эти письма – «одним глазом», как она сама сказала.

Уж не знаем, одним или двумя глазами она смотрела, а только уже через полчаса сказала Ивану уверенно, что письма – последней трети ХIХ века и что автор их – художник. И посоветовала вчитаться в них повнимательней. Может быть, мелькнет в них какое-нибудь известное имя – и тогда легче будет их атрибутировать.

Атрибуция, если кто не знает, – это установление автора документа. А также – времени и места его создания. Иван и сам узнал значение этого важного для него слова только в седьмом классе. И сейчас отдался этому занятию с огромным увлечением.

Действительно, разница огромная – то рассматриваешь бумажки, неизвестно кем, когда, кому и зачем написанные. А то вдруг узнаешь, что у тебя в руках – письма какого-то очень талантливого, всем известного писателя, художника или композитора. И до сих пор они никому не были известны. Ты читаешь их первым!..

Конечно, не считая того, кому были они когда-то посланы.

Звонок Фурсика Ваню тоже озадачил. Каким-таким англичанам-американцам понадобилась их Женя? Для каких целей? Ведь если сама она об этом ничего не знает (а похоже, что так), то цели людей, пишущих о ней по-английски (Ваня прекрасно понимал – не обязательно англичане или американцы, сейчас кто хочешь и о чем хочешь может писать по-английски), могут быть злые?..

Глава 24

Кто такие журналюги

Черная «Волга» вновь неслась по омской земле. Только сейчас за рулем были не Саня и не Леша, а их однополчанин Сергей Вяткин; но мы и дальше, с позволения читателя, будем называть его Часовым.

Теперь Женя выговорила себе право устроиться наконец на переднем сиденье (чего Леша с Саней не позволяли – из соображений ее безопасности) и наслаждалась видом, открывавшимся за ветровым стеклом, не загороженным ничьей широкой спиной. Иногда она бросала искоса взгляд на водителя и видела нахмуренное, озабоченное лицо. Ему действительно было о чем подумать и чем озаботиться.

Но и Женя, не отрывая взгляда от простирающихся и влево, и вправо и далеко впереди слегка желтеющих степей, тоже была озабочена. Мысли прямо-таки толпились, налезая одна на другую.

Наконец она все-таки решилась завести с Часовым разговор: очень многое нужно было прояснить.

– Скажите, пожалуйста, а вот дети там в поселке – они вообще откуда?

– Откуда? Да тут и родились! Другого ничего и не видели.

О детях-то главным образом и думала Женя.

Уже поднаторевшая в течение последнего года в вопросах юриспруденции, Женя поняла вдруг, что, когда будут судить главарей страшного бизнеса, то многие жители поселка могут тоже оказаться под судом – как соучастники. И что же тогда будет с их детьми?.. И еще одно, едва ли не страшнее – ведь Часовой говорил, что всех приучили жевать мак. Она видела сама – дети жуют его, как жвачку ее одноклассники. И лица у них какие-то сонные…

Обо всем этом она и думала сейчас. Кое-что уже вырисовывалось в ее хорошо устроенной головке. И Женя твердо решила на обратном пути через Омск попытаться что-то сделать.

А Часовой помолчал, будто размышляя – говорить девочке или не говорить. И все-таки сказал:

– Трое ребят умерли. От мака этого. В двенадцать уже наркоманами со стажем были. В лесу и зарыли.

Женя слушала с ужасом. И с заднего сиденья напряженно вслушивался в эти речи Том, с раскрытым, как всегда, крохотным блокнотиком в руках, покусывая авторучку, по своему обыкновению не вмешиваясь в разговор без приглашения.

А Мячик сладко спал – ему, как грудным детям, явно не хватало ночного сна. Русая челка прилипла к вспотевшему лбу. Безмятежное выражение сонной физиономии и правда заставляло вспомнить малышей в колясках.

– У троих Харон отцов убил, – безжалостно добавлял Часовой. – А у матерей их вообще, по-моему, крыша давно поехала. Если бы на воле дело было – их, может, и прав материнства лишили бы, а детей в детдом бы сдали. Их бабка вон эта подкармливала, – Часовой мотнул головой в сторону заднего сиденья, где и бабка, сомлев от обилия впечатлений, задремала рядом с Мячиком, крепко вцепившись узловатыми, темными, натруженными руками в кошёлку на коленях. – Без нее вообще бы с голодухи померли.

– А как же сейчас они будут?.. – растерянно спросила Женя.

– Как-как!.. То-то и оно. Ты, я вижу, сообразительная, вот и думай. Ты сама-то из Москвы как сюда попала?

Вот и пришло время рассказать наконец Часовому страшную историю гибели Анжелики и осуждения за нее невиновного. Теперь настал его черед слушать ошеломленно, только присвистывая время от времени и почти беззвучно произнося междометия. Женя рассказывала, заново волнуясь, как по несчастному стечению обстоятельств главным подозреваемым оказался Олег, как под пытками милицейских следователей он признался в том, чего не совершал, и как, хотя на суде он от этих показаний отказался, присяжные сочли его виновным в убийстве, совершенном с особой жестокостью. Приговор – пожизненное заключение; в кассационной жалобе ему было отказано, и мать позвонила Жене в Москву из Тюкалинска, чтобы сообщить, что Олега отправили отбывать наказание в известное с советских лет место – Потьму, в Мордовии. И Женя, в этот момент неожиданно оставшаяся в Москве одна, решила кинуться Олегу на помощь.

Она рассказывала, как еще в Москве сумела убедить свидетельницу алиби Олега Лику дать письменные показания. И, добравшись на машине (которую предоставил ей для такого неотложного дела – вместе с водителями – отец ее друга Димы, генерал-лейтенант Шуст) через пол-России до Оглухина, Женя по указаниям Лики нашла в куртке Олега важнейшее вещественное доказательство, которое должно теперь помочь оправданию Олега, – записку…

С изумлением слушал Часовой, как подростки из разных мест России съехались в Оглухино не на тусовку какую-нибудь с наркотой, а ради доброго дела – чтобы общими силами искать то, что могло помочь освободить Олега. Часовой узнал, что сидящий молчком сзади подросток – Том Мэрфи, родившийся в Вязьме от русской мамы и американца-папы. И легко сообразил, что парнишка-то мог колесить сейчас совсем даже не по Сибири, а по Америке, и не как турист, а как полноправный американский гражданин…

Не так потрясла Часового история несправедливого осуждения хорошего человека (в справедливость он давно перестал верить), как рассказ Жени о том, сколько доказательств в пользу Олега удалось за короткое время собрать этим ребятам, трое из которых сидели сейчас у него в машине. Тут-то и связались у Часового концы с концами – он уверенно сообщил Жене неопровержимые доказательства того, что Харон был прямым участником убийства девушки в Оглухине. Женя, похоже, в этом и не сомневалась.

«Ну и ну! – думал Часовой. – Во дела! Взрослые парня засадили зазря, а дети стараются правды добиться! И добьются, глядишь. А девчонка эта у них, значит, заводилой. Не слабо!»

– Так как же все-таки дети вот сейчас там будут жить? – настойчиво вернулась Женя к судьбе поселка «Победа социализма».

– Ну, сейчас-то продуктов там полный склад – Хозяин сегодня утром на месяц завез. Ключ я оставил. Там одна бабенка есть головастая, она, по-моему, вообще от мака этого уклонялась, не жевала совсем – тайком, конечно. Она и за детьми присмотрит. Несколько дней проживут, а там надо будет что-то решать. На обратном пути из Омска и будешь решать. Уж если ты парня из тюряги собираешься вытаскивать, то тут тебе и флаг в руки. А кое-кого из них, конечно, заметут – если за Хозяина сумеют всерьез взяться. Хотя, если честно, я не очень в это верю – откупится он.

Помолчали. «Волга» неслась и, едва касаясь руля, Часовой уныло думал о том, как бы, несмотря на обещание однополчан, не замели и его. И что тогда будет с Лидкой, с сеструхой?

Погрузившись в свои мысли, Женя оцепенело смотрела вперед, видя только серую широкую ленту шоссе, стремительно бегущую под черный нос «Волги». А колеса знай шуршали по ровной дороге – шур-шур-шур…

…За год до описываемых событий восемнадцатилетний петербургский студент Олег Сумароков и двенадцатилетняя москвичка Женя Осинкина задумали соединить группу подростков, отдыхавших в то лето вместе в молодежном лагере на черноморском побережье, в Братство, – для осуществления Главной Идеи. Сейчас Женя знала, что до освобождения Олега говорить и даже думать о ней – бессмысленно. Но увиденное ею в поселке незримыми нитями оказалось связано с тем, о чем так горячо говорил в то лето Олег, увлекая за собой их всех…

Идея прямо касалась и тех, о ком только что шла речь у них с Часовым. И жизнь незнакомых ей троих ребят – как она поняла, сирот при живых матерях, – представала в ее воображении во всей своей грустной безнадежности. Ясно было, что впереди скорей всего маячит детский дом.

…Сотни тысяч сирот в Домах ребенка и детских домах России будто взирали на нее в этот утренний час серыми, голубыми, карими глазами – и ждали помощи. Какой же? Одной и главной. Той, что для ребенка, живущего в этом доме, гораздо важней еды, сладостей, игрушек, новой одежды, – хотя все перечисленное ему, конечно, необходимо.

Про это – одно и главное – знал каждый, кто когда-либо заходил в такой дом. Потому что всегда ему навстречу бежал впервые увиденный им ребенок, обнимал за ногу и говорил, задрав головку:

– Возьми меня к себе!

Все эти дети – и там, где с ними обращались плохо, и там, где обращались хорошо, – мечтали об одном: оказаться в один самый прекрасный на свете день в семье.

В своем доме.

Там, где есть те, кого можно назвать мама, папа.

Так на глазах Жени кинулась к Олегу двухлетняя девочка, голубоглазая, в льняных локонах, с огромным голубым бантом, повязанным ради гостей. Тянула к нему ручки и лепетала:

– Папа… папа…

Девочка еще не умела говорить. Откуда узнала она слово «папа», которое так редко слышалось в этом доме? Воспитательницы не сумели этого объяснить. Когда вышли из Дома ребенка (дело происходило прошлым летом близ Туапсе, где был их молодежный лагерь), Женя старалась на Олега не смотреть – такое у него было лицо.

…Когда Олег рассказал ей, что во многих странах детских домов вообще не существует, что там каждому ребенку, оставшемуся без родителей, непременно находят семью, что в этих же странах люди готовы усыновить ребенка из любой другой страны, любого цвета кожи (там даже бездомных собак и кошек нет), – с Женей что-то произошло. Она будто повзрослела на несколько лет. И почувствовала, что в ее жизни возникла Цель, которой она готова посвятить силы и время.

Но сейчас она не имела права об этом думать – пока. Нельзя заниматься всем сразу – тогда не сделаешь ничего. Любые новые начинания надо уметь отложить – чтобы доделать уже начатое.

Однако кое-что ей хотелось успеть сделать сейчас, в Омске, прежде чем двинуться в сторону Горного Алтая.

– А вы знаете, где живет этот человек, который газету вашу выпускает? Про выдуманную жизнь.

– Журналюга-то? Знаю. Он ее дома и выпускает – прямо на компьютере делает. У него там программа, что ли, такая. Красивый такой парень, веселый. Одет всегда хорошо очень. Хозяин ему за каждый номер по три штуки откидывал.

– Три тысячи долларов?

– Ну да. Для Хозяина это – пустяки. Он такими суммами ворочает…

– А знал этот парень, что там у вас – наркотики? И что ими торгуют?

– Конечно, знал! Он вообще-то в молодежной газете работает. Мне одна его статья случайно попалась – завернуто что-то было в газетку. Так куда там! Прям весь кипит. «Мы должны, – пишет, – объявить наркотикам решительную войну! Не дадим травить молодое поколение России!» И чего-то еще про разных иностранцев – как, мол, они к нам везут наркоту, чтоб нас, русских, извести…

– Я хочу к нему заехать, – решительно сказала Женя.

Часовой покосился на нее и прибавил скорость.

Глава 25

Что такое ад в груди

Игорь Заводилов по-прежнему каждый день, как и все последние годы, вставал в семь утра, механически работал ногами в течение десяти минут на степпере, механически в течение трех минут отжимался, шел в душ, тщательно, как всегда, но теперь совершенно механически, без малейшего интереса к цвету галстука, одевался – и, не в силах сварить себе, как раньше, кофе (жена, естественно, спала), уезжал в офис. Кофе он пил уже там, из автомата.

Потом смотрел документы, подписывал или не подписывал, вел переговоры по телефону и даже принимал людей. Никто не замечал, что решительно все обычные действия стали ему мучительно трудны.

В далекие школьные годы Заводилов увлекался Лермонтовым, которого вовремя – а именно, в 12 лет – подсунул ему отец. Как волновал его тогда лермонтовский «Маскарад»! Он воплощался в мрачного Арбенина, готового за мнимую измену жены мстить и Князю, и особенно – самой Нине. Один в своей комнате читал вслух сцену отравления. Арбенин уже подсыпал Нине яд в мороженое (Игоря особенно ужасало, что именно – в мороженое), но она еще не знает этого, только все хуже и хуже себя чувствует, а муж отказывается вызвать доктора.

Нина (в испуге). Но я молю:
Пошли за доктором скорее.
Арбенин (встает, холодно).
Не пошлю.

Игорь очень переживал тогда за бедную Нину. Но еще он представлял на ее месте одну вероломную одноклассницу. Разыгрывал мысленно всю сцену, стоял, выпрямившись, гордо откинув голову, и старался говорить холодно. Но под конец все-таки, в отличие от Арбенина, прощал неверную (в порыве великодушия Игорь постоянно забывал, что Нина-то не была на самом деле виновата) и отпускал на все четыре стороны.

Но прежде чем простить и отпустить, он громко, «с выражением», как говорили в школе, читал в своей комнате:

– Плачь! Плачь – но что такое, Нина,
Что слезы женские? вода!
Я ж плакал! я, мужчина!
От злобы, ревности, мученья и стыда
Я плакал – да!
А ты не знаешь, что такое значит,
Когда мужчина – плачет!
О! в этот миг к нему не подходи:
Смерть у него в руках – и ад в его груди.

«Смерть в руках» – это было понятно и мальчику: только что Арбенин своими руками дал жене мороженое с ядом. Но про «ад в груди» Игорь читал машинально, ничего при этом себе не представляя.

…Теперь строка Лермонтова не выходила из головы Игоря Петровича. Вертелась и вертелась на уме, не пропадая из памяти и поражая своей точностью.

«…И ад в его груди» – Заводилову казалось, что вот единственные слова, которыми можно в какой-то мере передать то, что он чувствовал беспрерывно, ежесекундно, – это и было особенно ужасно и не поддавалось какому-либо описанию. Чувствовал с того самого момента, как увидел на руке дочери кольцо, подаренное им другой его дочери. Теперь убитой.

Да, иными какими-нибудь словами передать его чувства было невозможно. Он, по крайней мере, найти таких слов не мог. Печет в груди? Наверное, да (типа, как сказала бы Виктория), но этого недостаточно. Физическая боль? Несомненно, он ощущал ее. Но и это опять-таки не главное. Ведь дело было не в боли, а в том беспрерывном невыносимом душевном страдании, которое он не моргнув глазом променял бы на самую острую и постоянную физическую боль. Ему казалось, что он вытерпел бы такую замену и даже принял бы ее с благодарностью.

Игоря Петровича все чаще удивляло, как это он выходит из машины, потом идет к своему офису по небольшому, с клумбами, дворику… Почему он переступает ногами, а не падает на землю, хотя именно этого хотелось ему теперь чаще всего – кататься по земле и громко выть?

…Когда он решился сутки спустя после страшного момента войти к дочери в комнату и молча встать перед ней, она уже давно пришла в себя – после двухчасового примерно замешательства и даже непривычного чувства отчаяния: оно охватывало Викторию временами в первые часы после того, как отец застукал ее с этим кольцом. «Не послушала, дура, Анатолия!» – повторяла она себе.

Теперь дочь спокойно объясняла отцу, смотревшему на нее с мукой в глазах и не говорившему ни слова, что если он сам не начнет вдруг выступать, то ничего страшного не будет.

Слушая ее, Игорь Заводилов вроде бы понимал все слова, которые она произносила. Но все не мог уловить их смысла. Будто какой-то туман его застилал.

Дело было в том, что Виктория явно не понимала, что самое страшное для него, ее отца, уже произошло.

Кольцо погибшей Анжелики на ее руке ясно и недвусмысленно сообщило ему, что одна его дочь каким-то неизвестным ему образом – он в свою очередь не понимал, а вернее, не отдавал себе полного отчета в том, что смертельно боится узнать, каким именно, – участвовала в убийстве другой его дочери. Это самое сообщение, казалось тогда Игорю Петровичу, физически заполняет всю его черепную коробку. Уже целые сутки оно не давало ему думать о чем-либо другом.

– А если человек женат, так не надо заводить детей на стороне, – сказала вдруг Виктория нравоучительно.

Игорь Петрович повернулся и, так и не проронив ни слова, вышел из ее комнаты.

В дни, следовавшие после тех страшных суток, он продолжал жить, как мы уже говорили, механически и чего-то ждать. Прямо сказать себе, чего именно он ждет, Заводилов боялся, хотя до сих пор считал себя человеком мужественным, даже, пожалуй, храбрым.

Жена его по-прежнему ничего не знала и ничего не замечала.

Два дня назад она улетела на Сицилию – неделю отдохнуть. Правда, от чего ей надо отдыхать, известно было, видимо, только ей самой.

Преуспевающий предприниматель Игорь Заводилов еще не знал, что его пятнадцатилетняя дочь не только имеет отношение к убийству, но была прямой его «заказчицей». Такая мысль возникла у нее после того, как Виктории стало известно, что у ее отца, единственной дочерью которого она всегда себя считала, далеко в Сибири есть еще одна дочь – Анжелика. В случае смерти Игоря Заводилова: по составленному им недавно завещанию (о нем рассказал Виктории юрист отца, а ее приятель Анатолий, и это была очень и очень большая ошибка с его стороны). Анжелике должна была достаться треть наследства… Именно этому захотела помешать Виктория таким ужасным способом – и, что самое страшное, намерение свое выполнила.

И ее отец неожиданно увидел на пальце Виктории кольцо, подаренное им Анжелике. Это кольцо, а также замешательство на лице дочери – когда она перехватила его взгляд, остановившийся на кольце, – заставило Заводилова испытать самый настоящий холодный ужас…

С того времени он и понял, какие точные слова сумел найти давным-давно погибший на дуэли Михаил Юрьевич Лермонтов, – ад в груди.

Глава 26

Как справляться с паникой

Младший лейтенант Костыль поглядывал в окошко отделения и видел картину, знакомую ему до последнего сантиметра.

Рельсы, слегка изгибающиеся на подходе к полустанку Катыши. Воздух над ними чуть струится, показывая, что металл с утра уже разогрелся на все еще жарком августовском солнцепеке. Шпалы с черными пятнами мазута и мусор между ними, берущийся неизвестно откуда, хотя Ахмет выходит с метлой каждый день и шаркает ею по шпалам. Народу-то вроде нет в их глухомани. И все равно пластиковые прозрачные бутылки и помятые жестяные банки из-под пива появляются каждый день с неуклонностью восхода и заката.

«Учиться, что ли, пойти?» – тоскливо думал Костыль. Эти мысли, впрочем, приходили ему в голову с той же неотвратимостью, как появлялись банки на черных шпалах. Но так никуда и не вели.

Страшно даже представить, сколько его ровесников по России в этот самый момент вяло думают точь-в-точь то же самое. Но дальше почесывания в затылке и пивка вечером дело – в точности, как у Костыля – годами не движется. А правда, сколько таких? Да уж миллиончика полтора точно. А то и все пять. Хотят изменить свою жизнь – а волю-то, волю для этого где взять?.. А мечтать можно сколько влезет. Если воли к действиям нет – кранты, пустышка.

Конечно, нельзя сказать, что в Катышах вовсе не было происшествий. Вот полтора месяца назад парень из Куртамыша (и какая нелегкая его в наши края занесла?) в нетрезвом состоянии заснул на путях – и не проснулся даже когда над ним – над ним, понятно? – товарняк остановился. Машинист поздно заметил, экстренно тормознул, но все равно над ним проехал. Ну, тут съехались все – железнодорожники, транспортная милиция. Пробовали вытаскивать – не выходит: низкая посадка локомотива…

Приняли такое решение – медленно протянуть над ним состав до последнего вагона.

Думаете, проснулся? Да нисколько! Со всех пот течет, а ему хоть бы хны. Старый железнодорожник дядя Вася Хрипунов не выдержал – дал ему пинка от души. Тогда только заворочался. Глазами хлопает – не поймет, чего столько людей собралось.

Но с тех пор вот уж полтора месяца – мухи дохнут от тоски.

Судьба сжалилась над изнывающим от безделья Костылем, и он проворно выбежал из отделения, услышав тонкий мальчишеский крик и мужскую матерную брань.

Метрах в пятидесяти, у самого края жидкой рощицы, которою заканчивался лес, лежал на земле подросток, скорчившись и обхватив руками голову. А над ним возвышался мужчина в камуфляже и пинал его огромными бутсами, именно в голову норовя попасть.

– Порсков, отставить! – кричал Костыль на бегу, придерживая рукой кобуру. Но Мобута будто не слышал голоса стража правопорядка. В эти минуты вся его непутёвая, мягко говоря, жизнь, будто сошлась в одну точку и мутила голову. И когда Костыль схватил его за локоть, он милицейскую руку отбросил. Вот этого, как знает каждый, делать было не надо. Власть руками не трогают.

Костыль, невысокий ростом, был жилистый и довольно сильный: держал форму, отжимался каждый день не меньше семидесяти раз. Через минуту он, железной хваткой заломив Мобуте руку за спину, вел его в отделение. Скином же (а это именно он валялся на земле) занялась выбежавшая наконец из своего миниатюрного медпункта медсестра Зойка. Перед этим она делала перед круглым зеркальцем сложную прическу из темных косичек и светлых прядей и теперь была недовольна, что это увлекательное занятие пришлось прервать.

– Ты чего к парню пристал? – Костыль, усевшись за свой стол, начал заполнять протокол задержания.

– Да это он ко мне пристал, товарищ младший лейтенант! На кой он мне нужен, я на электричку шел.

В этот самый момент электричка свистнула и отправилась с полустанка после минутной остановки.

– Ты дурочку не лепи, Порсков. На рожу свою посмотри сначала – вон у Зойки зеркало висит. Пацан к тебе пристал!.. К тебе бандит-то три раза подумает, прежде чем пристать.

Костыль повернулся к открытой двери.

– Зоя Иванна, как у вас там? С пациентом твоим можно поговорить?

На пороге появился Скин с забинтованной до бровей головой.

– Ну и как дело было?

– Он, – Скин мотнул головой в сторону Мобуты, – сказал, чтоб я ему деньги отдал. А как я отдам? У меня на обратную дорогу только…

– Что?! Какие деньги? – Мобута задохнулся от возмущения.

– Ты молчи! – прикрикнул Костыль, все больше чувствуя себя наконец при деле. – Малый театр тут не устраивай! Ты за сопротивление задержан, учти!

И снова обернулся к Скину, одновременно быстро строча протокол:

– А куда у тебя дорога-то обратная?

– В Москву…

– В Москву?! А чего тебя к нам-то занесло?

– К ребятам приехал. У меня друзья тут.

– Где – тут?

– В Оглухине…

– А на станции что делал?

– Шел друга встречать – из Мишкина должен был приехать (Славкин урок региональной географии Скин выучил четко). Да вот не приехал, видно… Может, правда, он прошел, пока меня тут бинтовали?

– Ну и что дальше было? После того, как он тебя про деньги спросил?

– Ну, я ему сказал – нету у меня, только на проезд. А он меня – р-раз! – подсек, и я упал сразу…

– Что?! – опять заорал Мобута. – Я у него денег просил?! Вонючка! Он меня спросил, где станция! Вон, говорю, перед носом твоим. А он прием применил – развернулся, да как даст мне ребром ладони в подбородок! Еле на ногах удержался – я ж не ожидал!

– Слушай, Порсков, ты ври, да не завирайся! – строго прервал Костыль. – Мы тут не в театре, я тебе сказал уже. Когда меня на театр потянет, я телевизор включаю. А то в город съезжу.

У Скина хоть и гудела голова, но слова Порскова он выслушал с огромным удовольствием и гордостью. Пригодились все-таки приемчики! Не зря, не зря он их отрабатывал в далекой скинхедской юности… А еще он радовался, что за последние два месяца волосы успели отрасти. А то сейчас в скинхеды записал бы мент – и вся комбинация накрылась.

Если честно, то перед тем, как ударить здорового Мобуту, тринадцатилетний Скин почувствовал как раз то самое, что в книжке «Спецназ. Курс индивидуальной подготовки» называется паникой. Память у него вообще была хорошая (правда, не на всё – по истории он не мог запомнить практически ни одной даты; про ботанику и всякие семядоли-тычинки-пестики вообще молчим). А эту страницу, несколько раз перечитанную, помнил наизусть: «Паника – самое разрушительное из всех наших чувств. Перетерпеть ее невозможно, это не чувство голода. Последнее можно подавить, первое – нет. Панику нужно только побеждать. Справиться с паникой, нейтрализовать эффект поступления в кровь этого ужасного адреналина помогают дыхательные упражнения. Вот что японские психиатры предлагают делать человеку, который чувствует, что его охватывает паника…»

Вот он это и проделал: встал – на тропе, за спиной Мобуты, выпрямился, глубоко вдохнул через рот, потом выдохнул через нос – медленно, представляя, что прямо перед носом находится перо… «Выдыхайте так медленно, – учили японские психиатры, – чтобы оно не шелохнулось».

И правда – паника вроде прошла. Тогда Денис быстрыми шагами нагнал Мобуту, окликнул. Тот остановился, повернулся.

Прежде чем развернутся события, поспешим пояснить – Дениса подбадривало, что Славка успел ему рассказать: Мобута – не настоящий «афганец». Не десантник. Не спецназовец, а скорее снабженец. Конечно, вес у Дениса был для схватки с тридцатипятилетним Мобутой неподходящий. Но он всегда помнил, что зато у него есть важное свойство – резкость. Когда он еще ходил на самооборону, тренер всегда его за это хвалил. Ну и потом предметом постоянного внимания Скина были тафгаи (если кто не знает, от tough guy – крутой парень) в хоккее. Без верного напарника Марти еще неизвестно – установил ли бы Гретцки знаменитые в хоккейной истории бомбардирские рекорды. А то вот недавно Симпсон схватился со Срюбко – и натянул свитер ему на голову… Это было круто! Как украинец вывернулся – Денис тогда даже не понял.

…И вот, если вернуться на ту тропу, где пересеклись две судьбы, Денис, сконцентрировавшись, завел руку назад, по всем правилам перенес вес тела на ту ногу, что была сзади, затем резко развернулся и плоской ладонью со сжатыми пальцами – не кулаком – молниеносно врезал Мобуте снизу в подбородок. А сам тут же отпрыгнул.

Расчет был на неожиданность. Мобута и правда чуть не упал. А дальнейшее уже в основном известно.

…Ведь убежать-то после удара Денис запросто мог, да не имел права! В том и фишка была, чтобы вовлечь Мобуту в драку. Славка показываться ему не должен был. Нужен именно незнакомый пацан, чтоб Мобута ничего не понял – где, что… Расчет у Славки был на добросовестность Костыля. Вот если бы он сильно замешкался или другой кто дежурил, и Мобута молотил бы Скина по-крупному – вот тогда Славка въехал бы прямо в него на скорости своим «Харлеем», бывшей «Явой». Так у них было задумано.

В общем, Денис не раздумывая согласился пожертвовать своей шкурой – сыграть роль приманки. Или как на войне – «Вызываю огонь на себя». Сейчас он сидел спокойненько – можно сказать, отдыхал. Башка болела, но не очень. Он прекрасно понимал, что вышло лучше, чем они со Славкой рассчитывали, – этот дурак стал менту сопротивляться. Теперь его быстро не выпустят, что и требовалось доказать.

Слава же все происходящее слышал, пользуясь летним временем, из открытого окна, прижавшись спиной к стене отделения. А потом пошел к своему мотоциклу, не садясь – на всякий случай! – увел его по-тихому подальше и стал звонить в Омск адвокату Сретенскому. Но у того телефон не отвечал. А так как во всем организованный Слава адресом его запасся, то долго размышлять над дальнейшими своими действиями не стал.

Скина поставить в известность о принятом только что решении Слава возможности не имел. Но правильно расчел, что когда Костыль Дениса отпустит и тот доберется в Оглухино, то сообразительная Нитка, выслушав его рассказ, Славкины действия быстро вычислит и все Скину объяснит. А потом и созвониться, может, удастся. Пока после звонка в Омск батарейка у его сотового разрядилась, а на зарядку времени не было. Да и негде было подзаряжаться.

А Скин сидел смирно на скамейке (Костыль велел ему подождать – его показания тоже надо записать) и вспоминал отдельные страницы из «Спецназа». Писал книжку американец, и над некоторыми местами можно было наржаться. Например, в главе «Как ставить себе цели»: «Постарайтесь найти способ вознаграждения себя за сделанный успех. Например, я недавно травмировал колено и пообещал купить себе новый автомобиль, если вернусь к тому уровню подготовки, который у меня был до травмы. Такой перспективный подарок стимулировал мою работу, и восстановился я достаточно быстро».

«Да, – думал Денис, – не иначе как придется обещать себе новый автомобиль. А то по-быстрому не восстановиться».

…В это время «Харлей-Ява» уже летел по федеральной трассе со скоростью около 150 километров. Конечно, всю дорогу на такой скорости не пройдешь, но на сотню рассчитывать можно. Предстояло пройти 780 километров – и желательно до ночи. Времени на часах было 11 часов 40 минут.

Глава 27

Омский кадет

В отличие от обычных школ, где с конца мая и до 1 сентября учащиеся убывают на летние каникулы (почему герои нашего повествования и путешествуют вот уже несколько дней по своей стране), в суворовских училищах и кадетских корпусах России воспитанники на полтора месяца выходят в полевые лагеря.

И только в разгар лета возвращаются на зимние квартиры.

Жалко, что Ваня Бессонов сейчас в Москве. А то он тем, кто с изумлением уставился сейчас на эти слова, сразу бы процитировал лермонтовское «Бородино», где рассказано, что многие русские солдаты хотели поскорей сразиться с Наполеоном и удивлялись, что Кутузов медлит: «Что ж мы – на зимние квартиры?..» То есть с полей, не сразившись, в казармы, что ли?..

Так вот, в середине лета и не раньше наступает момент, когда они могут разойтись или разъехаться на летние каникулы.

Петр Волховецкий шел по улице Ленина и думал о Париже.

В этом году он занял второе место в областной олимпиаде по географии, чем очень гордился, и про Париж, как и про другие столицы мира, скажем прямо, кое-что знал. Но Париж в его мыслях потому, собственно, возник, что в это лето у Омского кадетского корпуса был первый выпуск. Эти слова прозвучат странно для тех, кто знает, что корпус вообще-то, под разными названиями, но с одними целями, существует в Омске не больше и не меньше как с 1813 года.

Но тут долгая песня – объяснять. В общем, заново корпус открылся только три года назад, и то, говорят, после больших стараний губернатора. И золотые медалисты первого выпуска поехали в Париж! И Дима Тарабукин, давний приятель Петра (три года уже дружат в корпусе – мало, что ли?), вернувшись, так зажигательно рассказал ему про Париж, что теперь Петр только об этом городе и думал, как фанат какой.

Он мечтал, как на будущий год тоже получит золотую медаль. И все им восхитятся и тоже пошлют в Париж. Хотя вообще-то глупо было думать, что каждый выпуск посылать станут. А потом – с чего это Волховецким восхищаться, когда уже сейчас ясно, что на медаль не менее двадцати человек идут? Но, правда, возражал Волховецкому-пессимисту Волховецкий-оптимист, кроме пятерок по общим предметам, есть еще другие достижения. Все-таки, помимо успеха в олимпиаде по географии, он в сборной корпуса. И в кубке России по рукопашному бою выступил лучше всех.

И тут же мысли его неизвестно почему скользнули к новогоднему балу. И еще о том подумалось, что тают, как снег в апреле, старые его дружбы. Уж какими друзьями были они с Филькой! Целый год, пока тот корпус не бросил. А сейчас, когда встречаются, – через десять минут и говорить не о чем. Филька всю неделю только и ждет субботней дискотеки. А Петр как-то зашел – в штатском, конечно, в увольнительной был, – так чуть не оглох и от дыма едва не задохнулся. Ну, он курит иногда, но не так же, чтоб одним дымом целый вечер дышать. Прыгают в этом дыму, извиваются, голые, как черти в аду, по бабкиной поговорке.

В общем, дискотека – или губернаторский новогодний бал, когда все девочки в воздушных таких длинных бальных платьях, – есть разница? Только ребятам ее уже не объяснишь. Они, как услышали про бальные танцы, со смеху подохли.

Ну вообще все другое. Другая жизнь. Даже вот салфетки на столах – не бумажные! – как норма, понятно? Да сейчас-то что. А вот раньше, ну, в конце еще ХIХ века, так тогда полагалось на каждого кадета – он сам читал в их библиотеке «Табель вещам обмундирования, белья, постелей и снаряжения в кадетских корпусах…» – салфеток ручных на каждого – 6, носовых платков – 8, утиральников (это полотенец значит) – 6.

Кадету надо уметь вести себя везде – и за столом, и в транспорте, и на улице, и на балу… А его дружки сейчас только матом, и при девчонках. А те хихикают!

Кадет так себя вести не может. Кто-то должен лицо России поддерживать, как их старший вице-сержант говорит. А то и правда в других странах будут думать, что у нас не лицо, а пьяная харя. И где, скажут, ваш хваленый русский язык, «великий и могучий», как ваш Тургенев писал? Что от него осталось-то? Пятнадцать-двадцать слов, вам больше и не надо, хватает. Наезд, крыша, разборка, гонишь, не грузи меня, отстегнуть, короче, типа, крутой, конкретные пацаны… Ну еще, скажем, примочки и прибамбасы (это слово, правда, Петр сам тоже употребляет). И мат. Все.

Но прежним его дружкам этого уже не объяснишь – вообще не поймут, о чем это он. Для них Россия – одно, а банка пива всегда в руке – другое. На Россию пусть кто-то там пашет, это все не про них.

Петр Волховецкий шел, погруженный в эти размышления, но не забывая поглядывать по сторонам, чтобы не пропустить офицера, поскольку был он – так получилось – в форме, хотя уже и числился на каникулах.

А в это же самое время в город Омск въезжала небезызвестная черная «Волга» под номером 802, только за рулем ее, как уже говорилось, были не Саня и не Леша, а Часовой. Рядом с водителем по-прежнему сидела Женя. На заднем сиденье у левого окна – проснувшийся Мячик, посередке – Том Мэрфи, у правого же окна во все глаза таращилась на улицы Омска опять-таки небезызвестная бабка, тоже проснувшаяся и без умолку комментировавшая увиденное.

По тротуару шел парень в синих атласных штанах, широких, как у сыновей гоголевского Тараса Бульбы (то есть – «шириною в Черное море», тютелька в тютельку). Штанины ниспадали на кеды волнами. А кеды были на пятнадцатисантиметровой подошве.

– Батюшки-шветы! – вскрикивала бабка. Видно, от нервной перегрузки говорила она сейчас не так, как в поселке, а каким-то уже сверхдеревенским слогом и по-особенному шамкая, будто у нее по дороге повыпадали все до одного зуба. – А энтот-то кто? Из шамашедшего дома убег, верно вам говорю! Яво ж ишшут уже! Вы в милицию пожвоните пошкореича!

А по другой стороне улицы в это самое время шла не замеченная бабкой беременная девушка в узких джинсах, туго обтягивающих ее круглый, как арбузик, живот. Женя смотрела-смотрела на нее и вдруг решительно подумала: «Ни за что так не буду!» Хотя вообще-то до выбора, в чем именно – в джинсах или просторных платьях – ходить, будучи в «интересном положении» (как называли это в минувшие века), ей было еще далеко.

…Часовой сказал, что только потому подъезжает к дому журналюги, что это по дороге. И что дает Жене на весь разговор пять минут – не больше, а то Саня с Лешей его съедят без хлеба. И правы будут.

– Мне хватит, – лаконично сказала Женя.

После разговора по дороге Часовой смотрел на Женю новыми глазами. Но, конечно, к журналюге пошел с ней вместе – одну ее к таким людям сейчас пускать было нельзя. Операция «Цветочки» (так назвал ее Часовой про себя) уже шла по городу полным ходом. Только ее детали оставались им неизвестны.

Они поднялись на третий этаж, позвонили. Довольно быстро им открыли. На пороге стоял красивый, черноволосый, улыбчивый молодой человек. Часового он, похоже, узнал, но виду не подал и обратился прямо к Жене. По сегодняшним нормам мужского, да и женского роста он был маловат и смотрел на высокую девочку чуть-чуть снизу:

– Чем могу быть полезен, мадемуазель?

– Это вы выпускали газету «Правда» для совхоза «Победа социализма»? – твердо спросила Женя.

Улыбка мгновенно сползла с лица черноволосого симпатяги. В выражении лица обнаружилось что-то хищное, и Жене даже показалось, что молодой человек оскалился – как волк в мультяшках. Впрочем, скорей всего ей это почудилось.

– В чем дело? Какую газету?

– Вы должны в ближайшие два дня выпустить новую газету. Не лживую, а правдивую. Рассказать людям, что на самом деле происходит. Сергей, – она показала на Часового, – отвезет и повесит.

Часовой удивился, но промолчал. Логика в этом была. Возвращаться в поселок все равно пришлось бы.

Она помолчала, подумала и добавила:

– Это будет для вас как явка с повинной.

Красавчик ошеломленно перевел взгляд с незнакомой девчонки на Часового. И тот внес в разговор необходимую ясность:

– Короче, Хозяин арестован. Харон тоже.

Часовой верно рассчитал, что сообщать о побеге Харона этому человеку не надо.

Красавчик изменился в лице, причем сильно. Часовой добавил с нарочитой небрежностью:

– Вообще-то она, – мотнул головой в Женину сторону, – правильно тебе сказала. Явка с повинной. Чего дожидаться-то, когда придут?

Красавчик оперся рукой на косяк, явно с трудом держась на ногах. Часовой поглядывал на него с нескрываемым удивлением. «Вот интересно, – думал он, – такие не знают, что ли, поговорку? Сколько веревочка ни вейся, а конец будет!» Часовой удивлялся потому, что сам-то он думал о конце нередко – только не мог предположить, что придет он со стороны двух его однополчан и высокой золотоволосой девчушки.

– Из-за вас погибли дети, – сказала Женя, не отрывая пристального взгляда своих зеленых глаз от глаз журналиста. И добавила, не сдержавшись: – Из-за ваших вонючих денег!

Пока Женя и Часовой быстро сбегали по лестнице вниз, дверь наверху еще не хлопнула: журналист не вышел из ступора.

Действовать надо было стремительно, по-военному. Встреча троих «афганцев» у автовокзала и обмен машинами произошли точно в расчетное время. Женя, Мячик, Саня и Леша пересели в «Волгу». Но прежде, чем «Волга» взяла курс на восток, Леша сообщил Часовому, что группа прокурора Сибирского округа Фрола Кузьмича Заровнятных взяла город Омск под контроль.

– Отделения милиции, которые ты указал, обесточили, – неторопливо, но четко и лаконично описывал обстановку Леша. – Там уже и в наручники кое-кого взяли. Так что теперь главное – Харону не дать уйти.

Женя в это время передавала Тому для адвоката важнейший документ – записку Олега – и еще раз обговаривала с ним детали дальнейших действий.

Всем хорошо известно, что тщательно подготовленные операции проваливаются оттого, что в самый важный момент на кого-то вдруг нападет расслабуха или так называемая усталость. Женя пока такого не чувствовала.

В тот момент она еще не знала, что Скин не дурака валял в Оглухине. Она считала, что задействованы, как сейчас говорят, только они с Томом.

– Понимаешь, Том, прежде чем будут найдены убийцы и над ними состоится суд, Олега все равно не выпустят. Я, знаешь, – призналась Женя, – стараюсь не представлять себе, как он там. А то невозможно прям…

Том понимающе кивнул.

– И вот, мне кажется, мы должны довести дело до того, чтобы Артем Ильич мог поехать к нему в Потьму и сказать лично, что надежда есть! И не просто надежда, а что все уже готово для пересмотра дела.

– Слушай, Женя, я так понял, что Харон-то прямо замешан?

– Точно! Теперь уж точно. Мне по дороге Сергей подтвердил!

– Вот видишь! А второго – Слава-байкер тоже точно видел. И он живет там, близко от Оглухина. Так что вообще-то у нас много чего на руках.

– Да… Всего чуточку осталось – Харона снова поймать. Пока он еще кого не убил.

Вдруг Женя переменилась в лице.

– Том, я тебя оставляю здесь, а сама боюсь ужасно. Ты не суйся никуда, ладно? Он же действительно страшный человек.

– Харон, одно слово, – меланхолично заметил Том. – Перевозчик мертвых.

Женя помнила насчет Харона приблизительно – то, что папа ей в детстве, то есть лет в пять, рассказывал из античной мифологии. Но уточнить у Тома почему-то постеснялась. Хотя уточнение-то было бы небольшое – ну, из греческой мифологии; старик такой, перевозит мертвых через подземную реку Стикс в царство мертвых Аид; и еще берет с них плату – эту монету для Харона в древнем мире клали мертвым за щеку… А еще они должны были выпить воды из реки Леты, чтобы забыть навеки свою жизнь на земле…

Про Лету (как и про Харона) раньше все знали с детства и потому прекрасно понимали такие, например, стихи Пушкина – «Быть может, в Лете не потонет/Строка, слагаемая мной…»

– Том, ты Артему Ильичу все в десять раз лучше, чем я, расскажешь, – в пятый раз повторила Женя. Имея твердый характер, она так же твердо придерживалась антифеминистских взглядов, легко отдавая умным мальчикам должное, но при этом дураков презирая больше, чем дурочек.

– Фурсик, между прочим, в Москве такую деятельность развил… Очень печальная получается картина. Не печальная, а ужасная прямо. Ну, в общем, эта девочка, Виктория, скорее всего, все и устроила.

– Да если даже правда – кто докажет-то?

– Ну, понимаешь, если она не сумеет объяснить, как к ней попали фотографии убитой Анжелики, то уже это против нее говорить будет.

Леша открыл дверцу и с непривычной суровостью сказал:

– Если не хотите, чтоб нас опередили и всех тут пришили, – разбегаться надо. Нам ехать, а ему, – он мотнул головой в сторону Часового, – Харона ловить. Или нейтрализовать хотя бы.

Распрощались, и машины двинулись в разные стороны.

И в одной и в другой настроение у пассажиров и у водителей было более тревожным, чем сутки назад. После побега Харона тревога, казалось, сгущалась в самом воздухе. К тому же становилось все сумрачней, хотя было утро.

Часовой довез Тома и бабку до нужной улицы, договорился с ним о связи, а сам рванул прятать слишком заметный джип в известный ему глухой двор – в любой момент могла состояться нежелательная встреча с Хароном или с любым, кто знал этот джип «в лицо». Необходимо было подготовиться к таким встречам, полностью исключив элемент неожиданности.

С бабкой Том натерпелся. Дом своей крестницы она найти никак не могла – за 14-то лет на захолустной улице многое могло перемениться! – и теперь плакала и просилась назад, в свою хатку. Бросить бабку посреди улицы Том никак не мог, а возиться с ней тоже не было времени. Время поджимало, поскольку Часовой ясно указал ему направление, по которому выслеживать Харона – начиная, по расчетам, с трех часов – должен был именно Том: его Харон не знал в лицо. (Жене они об этом не сказали – она и так очень за Тома волновалась и боялась.) Часовой вручил Тому бумажку с названием двух улиц, на которых можно было ожидать в это время появления Харона. Напомним, что явки-хатки, на которые сплавляли ханку – зелье, приготовленное из мака, – Часовой знал и уже сообщил их Леше с Саней, а они передали его сведения по цепочке сибирскому прокурору. Это означало, что вход Харону туда уже перекрыли, как и ход к продажным милиционерам.

И срочно надо было еще до этого встретиться с адвокатом Сретенским, который Тома сегодня ждал.

Но правду говорят – свет не без добрых людей. И показалось в одном из окошек миловидное девичье личико в голубой косыночке, завязанной на затылке, и спросило нежным голоском:

– Бабушка, что вы расстраиваетесь?

А узнав ситуацию, девушка Варя пригласила бабушку в дом. Она пояснила, что скоро придет из поликлиники ее мама, бывшая участковая медсестра, а уж она на своем участке всех до сих пор помнит и найти крестницу обязательно поможет.

– А мы с вами пока чаю с брусничным вареньем попьем.

От Вариного голоса бабка сразу очухалась, разомлела, церемонно попрощалась с Томом и даже сказала:

– Помогай тебе Господи!

Том же расстался с ней с превеликим удовольствием и поспешил на улицу Ленина.

И тут же увидел высокого кадета, печатавшего шаг ему навстречу.

Глава 28

«Трактир “Подворье”»

– Петушок, ты, что ли?..

– Простите… Томик?..

Они на несколько секунд остолбенели, всматриваясь. Потом стали хлопать друг друга по плечу. А потом все-таки обнялись.

…В Вязьме Петр прожил самые счастливые, возможно, шесть лет своей жизни – с семи до тринадцати. И дружба с Томиком была, может быть, самым главным слагаемым этого постоянного чувства счастья.

Они подружились, живя в Вязьме не только в одном дворе, но и в одном доме, когда Тому было пять лет, а Петру – семь (в тот год отца его перевели служить в Вязьму). И сразу стали закадычными друзьями. То, что называют «неразлейвода». Редко бывает, чтобы в таком именно возрасте разница в несколько лет не препятствовала дружбе – ведь в детстве это два совсем разных мира. А у них – не препятствовала.

Первоклассник Петя, учившийся на пятерки, быстро делал уроки и бежал играть с Томом. Встреча происходила либо во дворе, где Том предоставлял в его распоряжение одно из нескольких роскошных американских транспортных средств, и некрупный Петя делал круг на трехколесном, но с большими колесами велосипеде, или у Томика дома, где по ковру в изобилии ездили, умело обходя друг друга, изобретения американского автомобильно-игрушечного гения.

Но не подумайте, что со стороны Петра это были чисто корыстные отношения. Конечно, дома у него такого изобилия не было – капитан Волховецкий, прямо скажем, нелегко сводил концы с концами, – но Петя искренне привязался к маленькому Томику, который в дружеском общении отличался отменной вежливостью и выдержкой, разумностью не по годам и в то же время редким добросердечием. Видно, гены двух сильных наций слились в его крови, одарив его лучшим, что в них было.

Из Вязьмы сначала уехал Том – семи лет, учиться в Москву (отец его хотел, чтоб он получал среднее образование в российской столице). А Петя уехал в 13 – тоже учиться, но далеко – в Омск, в новооткрытый Кадетский корпус. Капитан Волховецкий был счастлив, что его сына приняли туда. А через год и сам перевелся в Омск.

Но как они узнали друг друга, расставшись детьми, а встретившись почти на пороге юности, вот в чем вопрос!.. Крутили головами и смеялись, разглядывая друг друга, и тут же, по-деловому, как взрослые молодые люди, договорились встретиться через полтора часа на этом же месте – как предложил Петр, в «Трактире “Подворье”», известном своей кухней, – и показал его Тому на другой стороне улицы.

– Я приглашаю, – твердо сказал Петр. Что подкопленные деньги надо истратить именно на встречу с другом детства – сомнений у него не возникло.

А пока, узнав, куда именно торопился Том в незнакомом ему городе, Петр быстро остановил машину, быстро договорился с водителем, заплатил вперед, усадил Тома, отдал ему честь и двинулся дальше.

Полтора часа спустя он, уже в штатском, сидел в «Трактире» за широким столом, сбитым из деревянных досок, изучая меню.

Единственное, пожалуй, что Петру не нравилось в «Трактире», где он по разным случаям побывал несколько раз, – это что в меню каждая страница наверху была украшена хорошо знакомым мужчинам России восклицанием: «Ё-моё!» Без этого, твердо уверен был кадет Волховецкий, следовало обойтись. Трактир – не подворотня.

Меню предлагало отведать блюда, приготовленные «на живом огне».

Глаза, прямо скажем, разбегались, и слюнки текли от одних названий. Петр решил для себя выбрать стейк из семги Царь Гвидон. А Тому предложить Купеческое разгулье – «ассорти из нежной телятины, сочные шашлыки из свиной шейки, колбаски домашние, чиненные собственноручно нашим шеф-поваром, приготовленные на углях со свежими овощами, ароматными соусами и зеленью». Или наоборот. Смотря что ему понравится.

Вошел, озираясь, Том, и Петр помахал ему рукой от стола.

Вчитавшись в меню, гость Петин выбор одобрил – разгулье так разгулье, хотя Тому и пекло голову то, что разгуливал еще на свободе Харон. И молодые люди (Том и всегда чувствовал себя старше своего возраста, а с Петей и вовсе приосанился) тут же сделали заказ, присовокупив к нему кувшин квасу.

Квас друзьям детства принесли сразу. Был он, конечно, совсем иного толку, чем в Москве. Попивая из большой кружки, Том стал рассказывать про самое главное. А именно – про то, что где-то совсем рядом рыщет опаснейший, никого не жалеющий преступник, настоящий отморозок. Все его явки взяты под контроль. Но именно в районе длинной улицы Ленина есть у него никому не известный схрон. И именно туда он сейчас, несомненно, пробирается, потому что ему нужно оружие. И если доберется – вот тогда он будет по-настоящему опасен. Когда он появится в этом районе – днем или ночью – неизвестно. Но появится непременно.

Пока Том рассказывал, у Петра неуловимо изменился вид. В какой-то момент Тому показалось вдруг, что Петр – в форме, каким он его встретил несколько часов назад. Перед ним был уже не приятель-подросток, а человек военный. Извинившись, он встал из-за стола, пошел к стойке и тихо задал какой-то вопрос бармену. Получив ответ, вернулся.

– Спросил, есть ли у них выход во двор, – пояснил он, не дожидаясь вопроса.

– А не напрасно? Я теперь тут всех у вас подозреваю. Столько лет наркобанда орудовала, весь город, говорят, куплен…

– Не обязательно весь. Это знакомый мой, хороший парень. Поможет в случае чего…

Принесли горячее. Купеческое разгулье потрясло Тома уже тем, как оно выглядело. Про дух, поднимавшийся над ним, в котором смешались разные запахи – слегка обжаренной телятины, зелени и просто дымка, – мы и не говорим. И оба отрока (или, если угодно, юноши), одинаково ловко орудуя ножом и вилкой (ножом для рыбы Петр пользовался особенно умело), стали уплетать за обе щеки, потому что, как и положено в их возрасте, при одном виде хорошей еды оба мгновенно ощутили волчий голод.

Поскольку нельзя ежеминутно быть настороже, особенно когда не знаешь, какая именно минута будет роковой, приятели расслабились. Разговор их стал перескакивать с темы на тему и быстро доскакал до Америки, точнее – до ее Соединенных Штатов. Петр там не бывал и хотел, как человек любознательный, обратиться, так сказать, к первоисточнику.

А Тому говорить с Петром было интересно и в немалой степени непривычно – потому что большинство его собеседников-ровесников, задав какой-нибудь вопрос про Америку, ответа обычно не дожидались, а тут же начинали отвечать сами. А то и вообще обходились без вопросов, а просто, узнав, что отец у Тома – американец, тут же вываливали ему все, что думают об этой стране. Почему-то думали больше плохое, что Тома немало удивляло. Ну хоть бы поровну поделили плохое и хорошее. Уж неужели самая плохая страна на свете?..

Дениса Скоробогатова, например, нисколько не смущало, что он ни разу не был в Америке, а Том побывал дважды, достаточно подолгу, мог там задавать людям вопросы на их родном языке и, наконец, мог о многом расспросить своего отца. Для Дениса это был скорее минус: в его глазах это лишало суждения Тома объективности.

А объективен ли в таком случае он сам, Денис, по отношению к России, будучи сыном русского отца? Этот вопрос ему почему-то и в голову не приходил. Денис свято верил, что сам он решительно все понимает правильно – и про Россию, и про Америку. А Том, имеющий американца-отца и русскую маму и, как и Денис, живущий в России, – по Денисову разумению, не имел права судить ни об Америке, ни о России. То есть из-за своего отца был как бы неполноценным; вся прежняя компания Скина этот его взгляд полностью бы разделила.

А вот почему он так рассудил – этого Денис объяснить бы не смог.

С Петром Тому сразу оказалось легко и просто говорить на разные темы, и об Америке тоже. Он, во-первых, умел слушать, а во-вторых, стремился понять то, что ему говорят. А не хватался, как почти все, за первое же слово, чтобы начать возражать, да еще на высокой ноте. Ну что можно выяснить на крике, скажите честно? Да ничего вообще.

Глава 29, серьезная

Разговоры в «Трактире “Подворье”» про Америку, Россию, войну и победу

Том особенно страдал, когда сталкивался в России не только с плохим вообще, а с таким, чего в Америке никак не могло быть, и даже наоборот – именно на этом месте там было хорошее.

Ну вот возьмем простые скамейки. Такие, которые стоят где угодно – на бульварах, например, или вдоль высокой набережной – в России же много высоких берегов. Он не успел, правда, еще заметить, стоят ли скамейки в Омске на высоком берегу Оми.

Все знают, что эти скамейки часто зачем-то ломают. А еще на деревянных вырезают матерные слова, а на чугунных пишут их же какой-нибудь несмываемой краской. Или фашистскую свастику зачем-то нарисуют. Кому-то, конечно, это по барабану. А кому-то неприятно на такой скамейке сидеть. Какой тут отдых. Том не понимал – совсем, что ли, дебилы?

А вот в Америке – там со скамейками дело обстоит совсем по-другому.

Там, рассказывал Том Пете, люди ставят скамейки за свои деньги – в память о своих близких или друзьях. На спинке скамейки надпись: «In memoriam…» – «В память» то есть, и дальше имена умерших родителей, скажем. И – их детей, которые поставили эту скамейку. Ну, и понимай – для того, мол, поставили, чтобы те, кто сядут на нее отдохнуть, прежде чем сесть, прочли имена их родителей. Вот уже и память, а в то же время – скамейка, вещь удобная и полезная для всех.

Вот эта разница в отношении к скамейкам, если честно, томила Тома и не давала ему покоя. Почему те же самые, кто ломают в своих же парках скамейки, поносят американцев? Может, сначала хотя бы ломать перестали?

А может – еще лучше – сразу начали бы сами их ставить?

Например, в память дедушки и бабушки. Они столько с тобой возились – так пусть их имена, выгравированные на спинках скамеек, останутся в родном городе! Пусть читают их иногда юные оболтусы, усаживаясь вечерком на скамейке. И может быть, тогда и ломать перестанут? И вот тогда-то нас все сами собой начнут уважать – безо всяких криков и подначек с нашей стороны?..

Том много думал обо всем этом. И сейчас все свои мысли про Россию и Америку, торопясь, выкладывал Петру – радовался, что нашел такого слушателя.

Как раз этой весной, незадолго до дня Победы, Том наткнулся в Интернете на статью одного американца, журналиста, стажирующегося в России (http://www.globalus.ru/satire/141018/). Ему понравилось ее начало – неожиданно хорошим русским языком и чем-то еще. Стал читать дальше – статья оказалась интересной, заставляла раскинуть мозгами.

«…Когда последние остатки зимнего снега исчезают и Москву ежедневно поливают непродолжительные весенние дожди, мне, в отличие от прилетевших птиц, хочется убраться куда-нибудь. Это, конечно, капризное желание: я люблю Россию, и я люблю Россию весной, так что, нет, уехать хочется не из-за превратностей московской весны, не потому, что я скучаю по родине, и вовсе не потому, что мне не нравятся жаворонки. Но, пожалуй, если прямо сейчас объявить почему – подозреваю, что 99 % читателей перестанут от оскорбленных национальных чувств читать. Или – хуже – пойдут на форум и станут осыпать меня бранью».

И американец – с редкой, так сказать (шутка), фамилией Смит, – объяснял, что именно он хочет сказать. Очень старательно и честно объяснял, безо всяких прибамбасов.

«Девятое мая – мой самый любимый праздник, – писал он. – Да, за исключением Дня сурка, он, наверное, вообще мой самый любимый праздник. Это трогательное воспоминание о том, что реально случилось в этой стране всего около 60 лет назад и насколько это было страшно, печально и бесчеловечно. Но вместе с тем – это праздник великой и человечной победы, это и поминки по погибшим, и воспевание подвигов тех, кто прошел эту войну… Такой праздник, наверное, уникальный в мире. Такого праздника на моей родине точно нет. Но что меня смущает?..»

Том всю статью распечатал и иногда даже перечитывал. Наблюдательный американец со стороны увидел что-то, что, все время живя в России, в самих себе и не увидишь.

И вот этот Смит прямо говорил, что его смущают «две любимые многими русскими темы разговора с американцами». Первое – это попытка «сделать так, чтобы я сказал, что я не люблю негров. Понятное дело, я, дескать, политкорректный и поэтому не могу сказать это открыто, но все же, если по-честному, между нами, ты можешь нам признаться, ты их не любишь?..» Американец объясняет, что с этим разговором он как раз выучился справляться. Он отвечает: «Нет, я не только политкорректный. Я на самом деле ничего не имею против негров. Точка».

Особенно понравилась Тому краткость этой формулировки американского журналиста. Не стал размазывать кашу по тарелке! Сказал – и точка. Молодец. Но второй разговор, писал Смит, «я выношу намного хуже первого: это разговор о Великой Отечественной войне. И конец апреля, и начало мая, по понятным причинам, горячая пора для этого разговора». Вот, казалось бы, – он же сказал, что очень любит наш именно праздник Победы. Так почему тяжелый разговор-то?

Ну, прежде всего надоело, наверно, что ведется он, как пишет Смит, стандартно – то есть всегда по одной схеме. Тут кому хочешь надоест, если каждый год по весне к тебе разные незнакомые люди лезут с одним и тем же. «Начинается с заявления, что Советский Союз победил Германию (я всегда соглашаюсь), что Америка вообще не помогала Советскому Союзу (я напоминаю о 120 миллиардах – в сегодняшних долларах – ленд-лиза, но потом молчу)…»

«…Что Америка не имеет права гордиться войной, так как русских погибло гораздо больше (как будто для того, чтобы гордиться, надо прежде всего страдать)…» Многие русские уверены, что именно Советский Союз победил Японию. Но американец, зная, как дело было, этому как раз не удивляется – потому что знает: некоторые американцы затруднились бы даже ответить на вопрос, воевал Советский Союз за или против Германии. Смысл его слов простой – дураков во всех странах навалом.

А чего, собственно, американцу на своих удивляться, если Том, например, стоя в столице России Москве около памятника маршалу Жукову (у его лошади там еще тонкие такие ножки) вблизи Красной площади, слышал своими ушами опрос социологов. И его ровесники, и старше не могли вообще ответить – кто такой Жуков? Кому памятник-то? Старшие прохожие их поносить стали, а они только смеются. Так что этого и у них, и у нас хватает, хвалиться особенно тоже нечем. Вот был весной Том в одном профессорском доме. Знакомая девочка позвала. Так ее отец, профессор-историк, рассказывал, что на экзамене по истории России на первом курсе юрфака МГУ двоек понаставил: предупредил, что кто не ответит на один определенный вопрос – независимо от всего остального ответа ставит двойку.

А вопрос был такой: «В каком году началась и в каком году закончилась Великая Отечественная война?» В одной группе пять двоек поставил, а в другой – шесть. Не в Нью-Йорке и не в штате Алабама. А в Москве, в МГУ.

Но если опять вернуться к Смиту, то сам он, и, как ему кажется, большинство американцев, знают – победил фашистскую Германию Советский Союз. И он, Смит, лично в этом нисколько не сомневается. Просто, как уже было сказано, надоело. Надоело то, с какой, как он пишет, почти патологической частотой «люди поднимают эту тему разговора почти вдруг, ни с того ни с сего».

Он, американец, прекрасно понимает, что «Россия, в отличие от Америки, воевала за свое существование: ставки и, соответственно, потери были намного выше. Именно из-за огромного урона, который война нанесла России, все здесь чувствуют, что День победы – не обыкновенный праздник. Тем не менее мне не понять, почему я должен столько раз слышать о том, как Советский Союз спас весь мир, а не о том, что огромные людские потери в Советском Союзе могли быть меньшими, если б Советским Союзом не правил деспотический безумец».

Это насчет Сталина.

Особенно нравилась Тому одна простая мысль, которая, увы, была почему-то непонятна его приятелям, кому бы он ее ни пересказывал. Мистер Смит писал, что даже если бы застрявшая в некоторых головах со сталинских времен – или переданная по наследству – трактовка войны «была верна и Америка только и думала, как причинить вред Советскому Союзу, я все равно не понимаю, как люди, тем более столько практически незнакомых мне людей, могут предлагать иностранцу этот разговор».

Вот чего не мог понять американец: как можно задирать своими вопросами незнакомых людей. А у нас этого вообще не понимают. Что хочу, то и спрашиваю! Как будто иностранец только затем сюда едет, чтобы к нему все кому не лень приставали с дурацкими разговорами.

Том понимал, но не мог объяснить другим вот это самое, что он даже подчеркнул маркерами в распечатке с этого сайта, – что не надо лезть и бесцеремонно спрашивать иностранца обо всем, что тебе вдруг в голову взбрело спросить. Бесцеремонность – это вообще, «по-любому», как любит говорить водитель-«афганец» Леша, – плохо. А у нас многие и слова-то этого не понимают, даже дожив до седых волос. Как любит говорить мама Тома: «На всякое хотенье надо иметь терпенье». А у нас, конечно, – нет, ты вынь да положь ответ на вопрос, который пришел в мою дурную голову!

Американец признавал даже, что в русской бесхитростности и откровенности «есть что-то обаятельное и освежающе-приятное». И дома ему, столько прожившему в России, уже начинает ее недоставать. Но когда речь идет об истории и об отношениях государств, это дела слишком сложные. И здесь бесхитростность, как он вежливо замечает, «не так уже приятна и обаятельна». Мог вообще-то и покруче сказать. Имел все основания.

Конец статьи Тому нравился больше всего. Мистер Смит писал, что вполне готов со всем этим примириться – «если такой разговор будет сопровождаться хотя бы кивком в знак признания вклада США в общую победу хотя бы от одного человека, чей дедушка воевал на фронтах Великой Отечественной».

Вот Том и был человеком, который делал этот кивок. Потому что один его дедушка – со стороны матери, которая была поздним ребенком, – как раз воевал. И под Вязьмой погиб родной брат дедушки, а также дедушкин дядя и еще восемь одноклассников. А другой – американский – дедушка Тома воевал в эту войну против фашистов в Европе. И два деда встретились на Эльбе. (Там сошлись, как известно, весною 1945 года советские и американские войска: они наступали на немцев навстречу друг другу, одни – с востока, другие – с запада.) Жаль только, что не знали, что через много лет после войны у них будет общий внук. А то бы обязательно познакомились.

В тот самый момент, когда Том, торопясь и от этого несколько сумбурно, пересказывал Петру и статью американца, и свои мысли об этом, и споры со сверстниками, встречая полное понимание собеседника, в «Трактире» громко хлопнула входная дверь.

Ведь двери в России, как известно, почти повсюду громко хлопают. И можно только диву даваться, как выдерживают барабанные перепонки у тех, кто весь день слушает эти гулкие удары. И почему они не хотят с этим как-то справиться? Что – национальная черта, что ли, такая, и мы не имеем права ее потерять?..

Итак, хлопнула дверь. И Том, увидев вошедшего, переменился в лице.

Глава 30

В Москве. Художник

…Николай сидел на расстеленной, как обычно, постели (хотя солнце давно перевалило за полдень) и ругал последними словами вчерашнего городового.

Он вспоминал, как тот, держа руку под козырек, выговаривал им: «Вскорости тезоименитство государя-императора, Александра Александровича, а вы, господа хорошие, не блюдете себя, простому люду дурной пример подаете…»

Какой дурной пример?! Они шли с приятелями из ресторации, ну, может быть, чуть громче, чем обычно, разговаривали, ну пели… Я еще чуть цилиндр не потерял… Где тут дурной пример, каналья ты этакая? А знаешь ли ты, что такое художник? Что я рожу твою мерзкую могу срисовать так точно, как никто бы не смог? Срисую – и помещу в «Осколках» в таком сюжетце, что на тебя вся Москва будет пальцами показывать!.. Тьфу на вас, господин городовой!

Художник действительно плюнул на пол, и без того не сказать чтобы чистый, и бросил думать про городового.

Он предался своим любимым мыслям – стал мечтать о том времени, когда станет знаменитостью. Представлял он не сюжеты картин, которые сделают его знаменитым, а то, как про него пишут во всех газетах, в магазинах продают открытки с его физией, а приятели с завистью смотрят вслед, когда он идет по Кузнецкому в своем любимом цилиндре, помахивая тросточкой. Модный, известный художник! Он попытался представить богатую гостиную, где он сидит в кресле, окруженный хорошенькими поклонницами. Но этого не получилось. Ни одной богатой гостиной он до сих пор изнутри не видел. И ни одной девушки из тех, кого называют «барышнями» и «порядочными». Все, кого он знает и у кого пользуется расположением, – это девушки из номеров. (Исключением была одна… Но о ней – ни слова!) Они прислуживают вот в таких убогих гостиницах, в которых он всегда обретается в Москве. Николай с отвращением оглядел свой запакощенный вчера вечером во время веселой встречи с приятелями номер и будто впервые увидел, как отличается это его обиталище от воображаемой богатой гостиной в приличном доме, куда в скором времени неминуемо должна его доставить неминуемая слава.

Впрочем, что такое слава?.. Николай потянулся за старой газетой на столе. Он берег этот августовский номер «Нового времени» – за текущий, 1886 год. Там был рассказ его брата – как раз про славу и известность. Правда, прочесть его с начала до конца он за два месяца так и не удосужился.

Вот и сейчас, открыв страницу с рассказом, Николай стал читать не с начала и не подряд, а выхватывая, по своему обыкновению, куски из разных мест. Один пассажир 1-го класса рассказывал другому случаи из своей жизни – обычный для братца поворот. «…Мост получился у меня великолепный! Не мост, а картина, один восторг! Каждая балка у меня дышала, каждое перило в глаза лезло! Художественнее, кажется, сам черт бы не сделал, особливо за те крохотные деньги, которые мне были ассигнованы на мост. И извольте-ка не волноваться, когда на открытии весь город». А инженер этот на открытие прибыл, конечно, не один. «…Сошелся я там, скуки ради, с одной певичкой. Черт ее знает, все приходили в восторг от этой певички, по-моему же, – как вам сказать? – это была обыкновенная, дюжинная натуришка, каких много. Девчонка пустая, капризная, жадная, притом еще и дура. Она много ела, много пила, спала до пяти часов вечера – и больше, кажется, ничего».

Ну а в результате его никто не замечает, а все пялятся на певичку.

На другой день газеты рассказывают, как происходило освящение нового моста. В конце же их сообщения вот что: «На освящении, блистая красотой, присутствовала, между прочим, любимица публики, наша талантливая артистка такая-то. Само собой разумеется, что появление ее произвело сенсацию. Звезда была одета, и т. д.» Обо мне же хоть бы одно слово! Хоть полсловечка! Как это ни мелко, но, верите ли, я даже заплакал тогда от злости!

Герой рассказа заплакал, а Николай саркастически захохотал. Газета с недочитанным рассказом полетела в угол, а сам он предался тяжким размышлениям и даже продекламировал вслух пушкинские строки:

Что слава? – Яркая заплата
На ветхом рубище певца.

И посмотрел на обшлага своего сюртучка.

Николай тяжко вздохнул и посмотрел за окно. Хмурый сентябрь глянул на него своими последними деньками. Кончилось лето! Теперь на целый год – прощайте, этюды! Краски можно забросить – только рисунки пером в «Осколки» да «Будильник».

Тут совершенно некстати в память ему сами собой полезли строки из полученного несколько месяцев назад письма брата.

Брат Антон – вот этот самый, чей рассказ, – на два года моложе Николая, но смело берется его поучать. Да еще так, что, как ни злится Николай, но время от времени перечитывает письмо. И многие строки из него сами собой запомнились ему наизусть. Конечно, Николай больше любит вспоминать те строки, где говорится о нем хорошее. Но в том-то и дело, что за ними из памяти обязательно полезет плохое!..

«…Все твои хорошие качества я знаю, как свои пять пальцев, ценю их и отношусь к ним с самым глубоким уважением. Я, если хочешь, в доказательство того, что понимаю тебя, могу даже перечислить эти качества. По-моему, ты добр до тряпичности, великодушен, не эгоист, поделишься последней копейкой, искренен; ты чужд зависти и ненависти, простодушен, жалеешь людей и животных, не ехиден, незлопамятен, доверчив… Ты одарен свыше тем, чего нет у других: у тебя талант».

Николай гордо погладил себя по груди. Да! Этого у него никто не отнимет! Что дано – то дано…

«…Этот талант ставит тебя выше миллионов людей, ибо на земле один художник приходится только на 2 000 000…»

Николай остановился на этой фразе и любовно разгладил листок – он давно уже достал письмо и не вспоминал, а читал его – Бог знает в который раз. Глубоко вздохнув, он двинулся к неприятному.

«Недостаток же у тебя только один. Это – твоя крайняя невоспитанность…»

Николай опустил руку с письмом и уныло уставился в грязный пол. Потом со вздохом продолжил чтение. Почему его тянуло перечитывать это малоприятное письмо – он и сам толком не понимал.

«Дело в том, что жизнь имеет свои условия… Чтобы быть в своей тарелке в интеллигентной среде, чтобы не быть среди нее чужим и самому не тяготиться ею, нужно быть известным образом воспитанным…» Далее брат объясняет, что он, Николай, мечется между интеллигентной средой с ее правилами приличного поведения и прежней его средой, где вести себя можно по-всякому – свободно, как говорят они о себе сами. Ведь недаром все они свободные художники.

«Воспитанные люди, по моему мнению, должны удовлетворять следующим условиям…»

Николай опять тяжело вздохнул, прежде чем приступить к перечитыванию условий. Его старший брат, Александр (всего их было пять братьев, да еще сестра Маша, добрая душа), литератор, тоже не отличавшийся правильным распорядком жизни, хоть и имел, в отличие от художника, жену и ребенка, говорил: «Нам с тобой, Косой (братья так называли порой Николая за некоторую несимметричность глаз; правда, лет после пятнадцати косоглазие прошло, но кличка осталась), по чести говоря, надо бы Антошино письмо переписать да под стекло, и повесить на видном месте. И каждый день после “Отче наш” перечитывать – прежде чем кусок хлеба в рот положить». Но, как «Отче наш» оба брата читали далеко не каждое утро, так и письмо перечитывалось нечасто. Даже переписать его для Александра Николай так и не собрался.

Еще раз вздохнув, он обратился к условиям:

«1) Они уважают человеческую личность, а потому всегда снисходительны, мягки, вежливы, уступчивы… Они не бунтуют из-за молотка или пропавшей резинки…

2) Они сострадательны не к одним только нищим и кошкам… Так, например, если Петр знает, что отец и мать седеют от тоски и ночей не спят благодаря тому, что они редко видят Петра (а если видят, то пьяным), то он поспешит к ним и наплюет на водку».

Николай (а именно он подразумевался братом под неведомым Петром – вроде как в учебнике арифметики «Один купец купил товару…») тяжко вздохнул и повесил голову. Это сколько ж он не был у родителей? Стал считать – и сбился. После Пасхи не был уж точно. Да, кажется, и на Пасху. С Масляной?.. Или с Рождества?.. И Николай уныло повесил голову. Прав братец, тысячу раз прав!

«Впрочем, пора и пообедать», – вдруг совершенно невпопад думает Николай, ощутив неожиданно острый голод.

После гадкого обеда, который обычно подают в номерах, и мыслей о роскошных обедах, которые будут задавать в его честь, когда он станет знаменитым, Николай заваливается «отдохнуть», как сам он это называет. Обычно он спит до вечерних потемок. Но сегодня разоспаться как следует ему не удается. Его товарищ по Училищу живописи и ваяния явился с этюдов во Владимирской губернии, где провел все лето, и, хохоча, тянет его за ногу. Тянет и кричит:

– Николай, просыпайся же – славу проспишь!

Николай, открыв кое-как глаза, рад приятелю. Они обнимаются, бьют друг друга по плечам.

– Ну, показывай скорей, что привез! Чай, сотню этюдов за лето накатал?

Приятель мнется.

– Н-да… Кое-что сделал. А ты-то, ты-то? Давай, показывай!

Николай лезет под кровать и достает холст, натянутый на подрамник.

– Вот…

Девушка лет восемнадцати в белом платье с глубоким овальным вырезом, открывающим загорелую шею, сидит, бросив загорелые руки на колени, и смотрит, но не на зрителя. Она у окна. Туда, за окно, в лиловую даль и смотрит, слегка отвернувшись от нас… Не красавица. Но как мила! Автору картины удалось передать ее завораживающее обаяние, мягкость, женственность всего облика. Белые пятна света играют на розовой щеке, на развившихся прядях русых волос. И эти белые блики – самое свежее и смелое в живописи Николая. Его друзья-художники сразу видят это и немного завидуют ему.

– Это что – в Бабкине, что ли?

– Да, там…

– Это кто ж такая?.. Хе-хе… Свежая крестьяночка…

Николай хмурится. Он явно не хочет поощрять ухмылок приятеля.

Но приятель тут же начинает оценивать саму картину. Она ему не нравится.

– Гм… Воздуху много… но этот куст за окном кричит…

Тут же заходит еще один художник, длинноволосый, как все художники, в широкой блузе – и тоже начинает оценивать. Но так и нельзя понять, правда ли им не понравилась картина, или просто они не сумели совладать со своей завистью.

Вскоре, однако же, внимание их сосредоточивается на графине с водкой, который стоит посреди стола. И чем больше они пьют, тем больше верят, что слава – вот она, что они идут к ней прямиком! Николай никому не говорит главного – что она – она, которая изображена на его картине, так верит в него! Она говорит, что он непременно будет великим человеком!

И ему не приходит в голову, что он уже ничего не успеет сделать для этого…

Глава 31

В Потьме. Олег Сумароков

Почему-то второй день вспоминалась ему библиотекарша Дина Борисовна.

Читать Олег выучился в четыре с половиной года. Выучил сосед, добрый дядя Петя, старый учитель. И Олег сразу стал читать все подряд, что попадало под руку. А с первого класса искал уже книжки по собственному плану. Скудный домашний запас был прочитан за несколько месяцев. Телевизор ему, в отличие от всех почти Олеговых приятелей, чтения не заменял. Книжный голод – когда нечего читать – был несравним с просто голодом: тот можно было перетерпеть, зная, что рано или поздно придет мама и принесет что-нибудь поесть. А книжек не приносил никто.

В районную детскую библиотеку он записался во втором классе. Ему было восемь лет. Выбранную книжку он проглатывал мгновенно, едва принеся домой. И сейчас еще помнил, как торопливо разматывал длинный шарф, скидывал грязные ботинки – скорей, скорей читать! И с замиранием сердца шел на другой день в библиотеку, боясь, что выгонят: «Ты только вчера брал!»

Но Дина Борисовна его не выгоняла. Наоборот – встречала улыбкой, говорила, как взрослому: «Здравствуй, Олег!» И главное, главное – тут же шла с ним туда, куда не проходил никто из теснившихся у прилавка, еле доставая до него подбородком, – те, кто приходили нередко с мамами или бабушками и брали обычно книжки-игрушки. Дина Борисовна шла с Олегом в глубину большой комнаты, останавливалась между стеллажами и говорила: «Советую тебе посмотреть вот на этих трех полках. А потом я подойду, мы обсудим твой выбор».

«Советую… Обсудим твой выбор»!..

Никто, никогда и нигде так с ним не разговаривал, ни в восемь лет, ни в двенадцать, ни в пятнадцать.

С замиранием сердца осторожно перебирал Олег книги на полке. Интересную узнавал по необъяснимым признакам – потрепанность, толщина – и, конечно, первая же наугад открытая страница! И картинки – они тоже говорили очень-очень много.

И лицо Дины Борисовны освещалось, когда она видела, что Олег выбрал правильно.

– Да, это прекрасная книга. Тебя она увлечет. Она соответствует, мне кажется, твоим вкусам.

«…Твоим вкусам»! Никто и нигде больше не думал о вкусах Олега, не считался с ними. Мама и рада, наверное, была бы считаться, но для этого у нее не хватало денег. Потому, кажется, она предпочитала вовсе не знать о вкусах сына – чтоб не огорчаться зря. А книжки, которые он приносил из библиотеки, смотрела – и всегда смеялась: «Это ж ты мои книжки берешь! Которые я читала в детстве! Мне они все от соседки доставались – а она старше моей матери была». И действительно – это были старые, потрепанные и заботливо подклеенные библиотекарями книжки, и на многих стояли очень давние годы, когда они были изданы (Олег всегда смотрел имя автора и год издания) – не только 1955, но даже и 1941…

Он стал вспоминать их.

Конечно, можно было попросить какие-то книги в тюремной библиотеке. Но детских, да еще этих, давних, там наверняка не было. И главное – Олег не хотел теперь читать. Он хотел вспоминать.

Наметил себе перебирать в памяти по две книги в день.

Память у Олега была прекрасная. А время – бесконечным. Впереди жизнь, которая вся, без остатка, пройдет в этих стенах.

Первым вспомнился почему-то мальчик Кирилка из любимой книжки «Марка страны Гонделупы». Главным героем был там, конечно, Петрик. Он собирал марки. Как уютно усаживались они с мамой вечерами на тахту, зажигали настольную лампу и раскладывали (Олег помнил это описание наизусть) большущую карту всего мира… И путешествовали в те страны, откуда родом была купленная ими новенькая марка.

Но сейчас Олег вспомнил именно рыженького Кирилку. И про него он помнил наизусть – как отец его где-то далеко, а он пока живет у тетки, а у нее шестилетний сын Генечка. Олег помнил, каким противным казалось ему в детстве это имя. «Новые ботинки, которые ему отец перед отъездом купил, носит Генечка. И шапку-ушанку тетка тоже велела отдать Генечке…» И Кирилка этот все вздыхает и вздыхает. «Плохо жить на свете, когда совсем один, когда тетка на каждом шагу кричит, а дядя, хоть добрый, да слова не смеет сказать за Кирилку. Только иногда даст три копейки на ириску. А отец далеко на севере и писем не шлет. А главное, плохо, когда нет товарища, плохо, плохо…»

Нет, так не пойдет. Надо вспоминать что-нибудь повеселее.

Ну хотя бы «Вождь краснокожих» О. Генри. Олег засмеялся сразу, как только в памяти всплыло это название. Теперь можно было и посмаковать, вспоминая звено за звеном сюжет, – как двум американцам с Юга, из штата Алабама, не хватало двух тысяч долларов на проведение, как сами же они простодушно назвали, «жульнической спекуляции земельными участками…» И они похитили единственного сына «самого видного из горожан», десятилетнего рыжего мальца. Поселили его в пещере и стали ждать выкупа. А ему там страшно понравилось, он оказался совершенно отчаянным парнишкой, стал всерьез играть в индейцев и показал похитителям где раки зимуют – не успевая уворачиваться от палки-ружья, самодельной пращи и так далее, они ходили в синяках и ссадинах. А отец не подает признаков родительской любви и отчаяния! А они совершенно не могут совладать с мальчишкой. Тогда они снижают сумму выкупа и передают новое письмо. И получают в ответ письмо отца – за 250 долларов наличными (то есть – они должны дать ему «выкуп»!) он, так и быть, готов взять сына обратно, но только ночью. «А то соседи думают, что он пропал без вести, и я не отвечаю за то, что они сделают с человеком, который приведет Джонни домой». Они приводят, а мальчишка поднял вой и вцепился в ногу Билла – ему понравилось жить в пещере! Олег особенно любил последний обмен репликами. Неудачливые похитители спрашивают у отца: «Сколько времени вы его сможете держать?» – «Силы у меня уже не те, что прежде, – говорит старик Дорсет, – но думаю, что за десять минут могу вам ручаться…»

Олег еще помнил, как он удивлялся – почему это у десятилетнего отец – старик?..

Самую последнюю фразу он помнил лучше всего. «Хотя ночь была темная, Билл очень толст, а я умел очень быстро бегать, я нагнал его только в полутора милях от города».

Олег приказал себе после этой фразы не думать больше ни о чем, главное – не вспоминать о матери, повернулся к стене и натянул одеяло на голову.

Глава 32

В Евпатории

Анна Сергеевна вошла в церковь, когда Божественная литургия уже шла. Стоя посредине, она слушала привычный речитатив священника, крестилась, поглядывая на старушек, которые лучше ее знали, в какой момент службы надо осенять себя крестным знамением.

Старушки были все те же, что полвека и более назад. В те далекие годы ее няня и крестная мать, односельчанка родной ее матери (мама выписала няню из деревни Вишенки в Москву, когда дело пошло к четвертому ребенку), тайком от родителей (как и крестила – тайком) водила Асю в церковь – в Москве, в Сокольниках.

Маленькие, меньше любой нынешней старшеклассницы, старушки чинно стояли, согнув спины в полупоклоне, в своих темных юбках в светлый горошек (у одних – покрупнее, у других – помельче, вся разница), в простых белых летних кофточках (теперь, кажется, слово это уже исчезло). И их отглаженные платочки были, казалось Анне Сергеевне, с теми же самыми темно-синими и бежевыми крупными цветами посередке белого или кремового поля, что привыкла она видеть в детстве на голове няни. Ей казалось даже, что запах чистоты, которым всегда пахло от вещей няни, долетал до нее.

Лилось из-за царских врат церковное пение, и поверх него священник возглашал слова литургии.

Анна Сергеевна в церкви бывала редко (в Москве – реже, чем где-нибудь на отдыхе, как сейчас, например). Она знала лишь несколько молитв, не всегда, увы, успевая проговорить их дома в утренней суете. Прежде всего, конечно, «Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли…» и краткую, но такую, казалось ей всегда, полновесную Молитву Иисусову: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешную». Важно было произнести ее с чувством – то есть правда просить о милости и верить в нее.

Анна Сергеевна не знала службы – так, как знают ее люди, бывающие в церкви постоянно. Но звуки, несущиеся от алтаря, казались ей давно известными, она легко и радостно отдавалась им. Слова, которые она произносила про себя, стоя в церкви или проходя в Москве и любом российском городе мимо храма, были самые простые: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, прости мои прегрешения, помилуй мя, грешную, спаси и сохрани моих близких!»

В церкви она перечисляла про себя имена близких, и первым всегда было имя Евгения. Женя, внучка и крестница.

Из церкви Анна Сергеевна заторопилась к морю.

Солнце жарило не по-московски, но смягчающее зной дыхание моря чувствовалось – не было в воздухе московской духоты. По набережной уже двигался неспешным потоком полуголый и почти вовсе голый загорелый курортный народ.

Анна Сергеевна, спохватившись, включила мобильный, выключенный в церкви. И буквально тут же раздался звонок.

– Мама, ты здорова? Папа здоров?

Звонил сын – из Мексики. Она сразу услышала, как он взволнован.

– Здоровы, здоровы. У тебя-то, Саша, все в порядке?

– Мама, где Женя? – не реагируя на вопрос, спрашивал сын. – В квартире нашей никто не отвечает, ее мобильный – тоже! Маша мне звонила перед байдарками – говорила, что оставляет Женю с Верой. Ты что-нибудь знаешь?..

Анна Сергеевна знала все – правда, только с сегодняшнего утра.

Она только одного не знала – как начать свой отчет об этом сыну. Как сказать ему, что его тринадцатилетняя дочь Женя вовсе не в Москве, как думал ее отец, а также – до сегодняшнего дня – и они, бабушка и дедушка Жени. Что девочка – не с мамой и не с тетей Верой, а, в сущности, одна, с незнакомыми ее отцу людьми, – в Сибири…

У Жени связь с Мексикой из Омска почему-то не получалась. А с Крымом сегодня рано утром легко получилась. И она очень просила бабушку позвонить отцу, что та и пробовала сделать. Но ранним крымским утром в Мексике был непоздний вечер. Видно, шел еще семинар, и мобильник Александра Павловича Осинкина был выключен.

И сейчас Анне Сергеевне предстояло сказать сыну безмятежным по возможности голосом, что в этот самый момент его Женя, которая должна была ожидать возвращения папы и мамы в Москве, движется на «Волге» по дорогам Сибири, уже покинула Омск и держит курс на Горный Алтай…

Глава 33, короткая

Что можно найти на московских помойках

Сначала давайте определимся, как любят говорить наши депутаты и президенты: найти что угодно можно на помойке в любой стране мира, не только в столице России.

Вон в Швейцарии, например, один человек на помойке нашел пачку банковских счетов. Принес домой, рассмотрел – и возник серьезнейший мировой скандал. Потому что выяснилось, что это были счета клиентов-евреев, погибших во время Второй мировой войны в нацистских газовых камерах. Они, как многие европейцы, держали деньги в швейцарских банках, славившихся своей надежностью. И вот оказалось, что после войны эти банки полвека спокойно, что называется, втихаря, пользовались деньгами погибших.

А ведь после войны все в мире уже знали про Холокост (что буквально означает – «сожженный целиком») – чудовищное уничтожение немецкими нацистами миллионов евреев, от стариков до грудных детей. Вот только представьте себе: травить газом в специальной камере совсем маленького ребеночка за то, что у него мама – еврейка!..

А те банкиры и не думали искать наследников своих погибших вкладчиков. И в результате этой помоечной находки сильно опозорились перед всем миром – много лет «крутили», как сейчас выражаются, деньги погибших. А вот как счета эти оказались на помойке – так никто, кажется, и не смог выяснить. Кого-то, конечно, уволили. Но дело от того нисколько ясней не стало.

Так что красивая кожаная, кофейного цвета, папка с золотыми уголками запросто могла попасть на помойку. И попала.

Никто не знает и никогда не узнает, как именно это происходит. Но происходит и будет происходить – как бы ни старались люди бережно хранить свои документы, в том числе очень важные и секретные.

А на листке, оказавшемся в папке, было всего несколько строк на английском языке. Когда Ваня вместе с Аллой их перевели – это оказался конец какого-то не то официального документа, не то письма. Копия. Только если письма – уж точно тоже официального. И в нем сообщалось (неизвестно кому, потому что начала не было), что – да, разыскиваемое лицо действительно существует. Имя имеет такое – Евгения А. Осинкина. Проживает это очень нужное кому-то лицо по такому-то адресу. И дальше следовал точный адрес Жени!

Под документом стояла дата – 5 июля этого самого года. То есть – за месяц с лишним до того, как развернулись все описываемые на этих страницах события.

Прочитав все это с должным вниманием, Ваня и Алла молча, в полном недоумении и даже некотором неясном страхе уставились друг на друга. И вполне можно понять их замешательство и их испуг.

Наконец Алла сказала:

– Я совершенно не знаю, что это такое. Но я чувствую – понимаешь, просто чувствую, – что твоей знакомой Жене угрожает какая-то опасность.

Алла решительно встряхнула своей темно-рыжей гривкой и сказала, что будет думать и советоваться с умными людьми. А Иван чтоб пока занимался старыми письмами и еще – пресловутой камерой хранения на Курском вокзале. Потому что заковыристые дела не должны накапливаться – их надо по мере сил сбрасывать.

Глава 34

Дальнейшие воспоминания узника в Потьме о прочитанном, а также монолог полковника дяди Толи Пуговошникова в Москве

Этот вечер в камере Олег Сумароков решил посвятить Сетону-Томпсону.

Как же любил он в детстве его «Рассказы о животных»! Конечно, все они кончались трагически. Но какие сильные дикие звери, красивые и трогательные животные действовали в них! Какие, если можно так сказать не про людей, яркие личности!

Он стал перебирать в памяти эти истории. «Домино. История одного черно-бурого лиса». Сразу всплыло, как однажды лис возвращался домой с добычей, и навстречу ему из норы высунулись пять черных носиков, и пять пар глазенок, блестящих как бисер, уставились на него. И вот лис, их отец, слышит лай собаки – и отважно устремляется ей навстречу, чтобы увести от норы…

И сейчас Олегу все это казалось таким же трогательным, как в детстве.

Он не стал вспоминать, даже отогнал усилием воли, страшный конец истории Вулли – пса, которого хозяйка разоблачила в преступлении. Он выбрал на этот вечер историю громадного оленя Песчаных холмов.

Охотнику на оленей все тяжелей становится убивать их – так прекрасны эти животные. И вот наконец он нагнал большого оленя. Надо стрелять. «Олень стоял как изваяние. Он стоял и смотрел прямо в глаза Яну своими большими правдивыми глазами. Ружье дрогнуло в руке Яна. Он поднял его и снова опустил…» И вот они стоят и смотрят в глаза друг другу. Потрясающий момент! И опять Олег дословно мог повторить самые последние фразы – голос, заговоривший внутри охотника: «…Ступай, без страха броди по лесистым холмам – никогда более я не стану преследовать тебя. Чем больше я узнаю жизнь – тем ближе становишься ты мне, и я не могу смотреть на тебя как на добычу, как на лакомый кусок мяса.

Ступай спокойно, без страха.

Мы никогда с тобой не встретимся. Прощай!»

Когда эта последняя фраза прозвучала в его памяти, у Олега стиснуло сердце. Он закусил подушку зубами. Он не хотел думать о тех, с кем он никогда больше не встретится. На глазах его выступили слезы, но он их не чувствовал.

* * *

В тот же вечер далеко от Потьмы, в Москве, Ваня Грязнов сидел напротив полковника Пуговошникова за столом, накрытым белоснежной скатертью и уставленным всякой снедью, и впервые за последние двое суток чувствовал себя счастливым.

– Ты ешь, ешь, – говорил дядя Толя особенным своим хрипловатым баском. – Ешь, а сам слушай. Так вот, сынок, ты и думать не смей, что в милиции все такие. Тебе еще пяти не было – ты уже хотел в милицию идти. И не отступай! И не смотри ни на кого! Это твоего отца мачеха охомутала. Бабы – они не таких скручивали, узнаешь еще. Нам в милиции сейчас честные ребята очень нужны. И продержаться честно они там могут, не слушай никого. Это те плачут, у кого кишка тонка.

Вот ГИБДД возьми – ведь с ДТП у нас в России – караул. Больше всех в мире жертв на дорогах – пойми! В Афгане за десять лет войны 15 тысяч погибло. Много, считаем, – неужели мало? А в прошлом году на дорогах 39 тысяч погибло! Сколько инвалидами осталось – не говорю. Скоро все друг друга передавим, народу в России не останется.

Нам порядочный инспектор на дорогах до зарезу нужен! Такой, кто пьяного водителя за деньги не отпустит – кати, мол, дальше, куролесь! Это ведь все равно что головорезу нож в руку дать и послать на большую дорогу – иди, братец, зарежь кого-нибудь…

Вот месяц назад у Подольска отпустили так одного – откупился. И через полчаса целая семья в две минуты на тот свет ушла. Скорой и делать было нечего. Пятеро душ! Пара молодая еще и трое детишек…Рассказывали потом – за бабкой ходят по пятам: ищет минуту руки на себя наложить.

А покупные-то права?.. Они сейчас – через одного! Вот такой продажный инспектор ему их устроил, на дорогу выпустил. А какой он водила? Он ездить не умеет! У него деньги есть, а уменья-то нет!.. Ведь вот так человеку, который водить не умеет, права давать – это ж одно и то же, что в банде участвовать! И там, и там людей губят.

…Ты что, Иван? Даже и не думай. Пойдешь в училище, наденешь погоны милицейские… Кто в России порядок-то наводить будет? Или фюрера будем ждать? А то вон многие Сталина нового ждут, а по мне – один хрен! Гитлер чужие народы клал, а Сталин – своих. Вот и вся разница…И еще раз тебе говорю, Ваня, – дядя Толя уже начинал немного хмелеть; сильно пьяным, как отцовы дружки, он никогда не бывал, – только в милицию! Да, ты там всякое встретишь. И воров встретишь, да. И таких, кто за деньги дела и прекращает, и заводит. Всякие там сейчас есть. И давить на тебя будут – обязательно: «Будь как мы!» Но не поддаться – можно! Можно! Не верь никому, что нельзя!

Если такие честные ребята, как ты, в милицию не пойдут, – что будет-то у нас, а?.. Россию-то матушку не жалко разве? Мы что же – самый воровской народ в мире, что ли? Давайте тогда и объявим это! И не будем больше обижаться: «Нас не уважа-а-ют!..» А чего нас тогда уважать-то, а?.. Чего, я тебя спрашиваю, Ваня, отвечай мне!..

Уже немного осталось и до пьяных слез, и жена дяди Толи, добрая тетя Катя, увела его спать, уговаривая по дороге не принимать все так близко к сердцу, а то если принимать – это никакое сердце не выдержит.

А Ваня Грязнов в эту ночь впервые, пожалуй, в своей юной жизни, не мог заснуть до рассвета.

Он был взволнован разговором с дядей Толей. Картины будущей его жизни наползали одна на другую. В них мешались известные ему события и воображаемые. То он представлял, что едет в милицейской уже форме в автобусе, – и вдруг автобус круто выруливает к обрыву. Ваня мгновенно кидается вперед, перехватывает руль у потерявшего сознание водителя и в последнюю секунду отворачивает автобус, полный людей, от обрыва. То ему представлялось, что другой уже автобус упал в реку, а он разбивает два окна и помогает выбраться людям, а двух детей, ухватив под мышки, успевает вытащить живыми… И матери обливают Ваню благодарными слезами. (Про обе такие истории Ваня читал.)

Потом он видел трех бандитов, напавших на девушку и парня в темном парке. И Ваня сначала стрелял в воздух, а потом открывал огонь на поражение, и двое бандитов падали, а третий убегал как заяц. Но Ваня преследовал его – по снежной дороге, залитой голубоватым лунным сиянием. Он бежал – и шаги его становились все длиннее, а сам он – все выше и выше.

Ваня спал, и за окном луны уже не было – занимался рассвет.

Глава 35

Старые письма

В это время тезка Ивана Грязнова сидел над связкой старых писем, которые дала ему с собой в Москву Женя.

«Бесценная моя! Не успела отъехать моя пролетка, как я стал вспоминать о тебе и горевать, что опять так и не дописал твой портрет. Ах, верно брат мой Антон вечно попрекает меня ленью! Сам он встает в пять утра, пока весь наш бедлам еще спит, и пишет, пишет в тишине свои рассказы, пока я сплю еще сном праведника, каковым, увы, не являюсь… Горюя, стал обдумывать, как бы мне снова появиться в ваших палестинах и дописать. Только не вздумай задевать куда-нибудь твое белое платье с широкою оборкою! Знаю я вас, молодых девиц! Только в нем ты должна снова мне позировать, помни это…Смотри же, чтоб этот портрет не съели крысы»

«…Ненаглядная моя! Вспоминаешь ли ты своего Николашу? Или ветром с бабкинских полей вовсе выдуло из твоей головки всякую память обо мне? Что до меня, то я без конца тебя вспоминаю…»

Письма были адресованы в село Бабкино Воскресенского уезда. Несколько из них датированы были 1887 годом, а одно – серединой мая 1889-го и послано из города Сумы. В нем Николай с юмором писал о своей болезни и с радостью – о будущей работе:

«Я так громко и противно кашляю, что тебе бы это не понравилось, душа моя. Но здесь мне становится все лучше и лучше. Мечтаю о том, как следующим летом приеду в вашу деревню и буду писать маслом пруд, березы и тебя, моя прелесть».

Было и еще одно, другим почерком и без начала – от исписанного листа была оторвана неизвестно кем и когда верхняя и нижняя треть, осталось несколько строк, и то часть слов стерлась: «…умер 17 июня. Болел он всего несколько месяцев – с апреля сего года. За месяц до смерти стал кроток, ласков и все мечтал, как выздоровеет и начнет писать красками… Крышку несли девушки, а гроб мы. В церкви, пока несли, звонили…Деревенское кладбище, над могилой поют птицы…»

Алла долго рассматривала этот обрывок, с чем-то сличала, листала разные книги и наконец сказала уверенно, что это скорей всего – письмо Чехова, а значит, другие письма – его рано умершего от чахотки брата-художника. Ваня обомлел.

…На другой день он уже читал письма Антона Павловича Чехова братьям – по полному собранию сочинений, которое стояло у Аллы в комнате (его-то она вчера и листала усердно).

Не просто читал – а зачитался: так это было умно, ясно и благородно. И вообще – Ваню очень интересовало, как жили люди в позапрошлом, ХIХ веке, как они решали свои простые бытовые дела, как складывались, например, отношения родственников. И все это можно было узнать и понять из писем именно Чехова, обремененного многочисленными родными.

Ваня читал – и представлял знакомый ему, немосквичу, не хуже, чем москвичам, не безразличным к Москве, двухэтажный маленький домик на Садово-Кудринской, где до сих пор на двери табличка «Докторъ А. П. Чеховъ». Домик, снятый Чеховым для всей своей разветвленной семьи (у самого – ни жены, ни детей, он заботится о братьях, сестре и родителях).

Вот он пишет из Москвы в Петербург брату Александру, который хочет прислать на попечение родных своих маленьких детей, потерявших мать. Чехов вполне готов этому способствовать. Но: «под непременным условием, – объясняет он брату – и, видно, есть основания для таких объяснений, – что ты поручишься перед кем или перед чем хочешь, что ни трус (Ваня-то Бессонов знает, что «трус» – это на древнем русском «землетрясение», и, читая, с удовольствием вспоминает это свое знание), ни потоп, ни огонь, ни мор, ниже моровая язва («ниже» значит «а также и», а моровая язва – мор, эпидемия какая-нибудь, вроде чумы; все это тоже Ване известно с детства) не могут помешать тебе быть аккуратным, т. е. в определенное число месяца высылать определенное количество рублей. В деньгах вся суть. Ни благочестие дедушки, ни доброта бабушек, ни нежные чувства папеньки, ни великодушие дяденек – ничто не может заменить их (а эти слова уже сам Чехов подчеркнул). Сие помни, как я ежеминутно помню».

Ваня, вообще любивший, как уже давно поняли все наши читатели, слово, восхищался тем, как точно выражает Чехов свою мысль. И не в рассказах даже (это-то само собой), а просто в письмах к брату. Он знал, что родственникам люди пишут обычно кое-как – сойдет!

А тут – меткость, обдуманная точность кратчайших – в одном слове – характеристик. «Благочестие» – это про их отца, который в Таганроге темными зимними утрами, в пять часов, посылал сыновей детьми еще в церковь – они пели вместе с певчими; «доброта» – про мать и тетку, «нежные чувства» к своим детям – самого Александра, «великодушие» (всем в семье известное) дяденьки Антона… Для самого Антона Павловича деньги – совсем не главное, он только и делает, что тратит заработанное на родных. Но хочет внушить Александру, чтоб не надеялся, что его детей по благочестию, доброте и великодушию родных в Москве и без денег прокормят. То есть прокормить-то, может, и прокормят, но нехорошо было бы со стороны Александра на это рассчитывать!

И все это Антон дает ему понять – прямо, а при этом не грубо. Вот в чем секрет его языка!

Понятно и не обидно объясняет он брату (да еще по ходу объяснения снова так талантливо характеризует близких им обоим людей), почему именно нельзя его детей подсовывать под бочок главной бабушки, их с Антоном матери! Тема-то щекотливая. Почему это, может возмутиться брат, я к своей матери не могу ее внуков родных отправить?.. Потому, пишет Чехов, что жить им у нее – «значит, жить у меня… У меня же тесно и для детей положительно нет места…Ты знаешь, что у меня скопление взрослых людей, живущих под одной крышей только потому, что в силу каких-то непонятных обстоятельств нельзя разойтись… У меня живут мать, сестра, студент Мишка (который не уйдет и по окончании курса), Николай, ничего не делающий и брошенный своею обже («обже», понимает, читая, Иван Бессонов, – это французское objet, объект. То есть – объект очередной любви Николая…), пьющий и раздетый… К этому прибавь, что от 3 часов до ночи и во все праздники у меня толчется Иван, по вечерам приходит батька… Все это народ милый, веселый, но самолюбивый, с претензиями, необычайно разговорчивый, стучащий ногами, безденежный… У меня голова кружится. Если же прибавить еще две детские кроватки и няньку, то я должен буду залить воском уши и надеть черные очки… Будь у меня жена и дети, я охотно взял бы к себе хоть дюжину детей, но в мою теперешнюю семью, угнетаемую ненормальностью совместного жития, шумную, денежно беспорядочную… я не решусь взять нового человека, да еще такого, которого надо воспитать и поставить на ноги… Жить детям можно у бабушки Федосьи Яковлевны. Я с ней уже говорил об этом, сообщил твои и мои мотивы, и она охотно согласилась… У меня ломит голову («Еще бы тут не ломило!» – думал Ваня); вероятно, письмо написано нескладно. Жаль, если так. Вообще в голове скверно. Я думаю, что ты поймешь меня. Т. е. меня и мое нутро можешь не понимать, но пойми доводы и соображения».

Ване жаль было Чехова. Такое письмо составить – чтобы брат все понял, но не обиделся… Да за это время Чехов целый рассказ бы написал! Понятно, что «в голове скверно». Мучился, наверно, – как объяснить брату, что для того чтоб писать и тем самым не только читателей радовать, но на всю семью зарабатывать, надо хоть какой-то покой у себя дома иметь?..

Ваня в своей недлинной еще жизни не раз был свидетелем разных родственных разговоров, связанных с деньгами и жильем, – сестер матери, обеих бабушек, обижавшихся на детей и внуков… Он знал уже (и не раз, не вступая в разговоры старших, молча недоумевал), что ничего путного из таких разговоров обычно не получается. Все только друг на друга разобидятся, а то и вообще рассорятся. И в письмах Чехова видел он прямо-таки учебное пособие по поиску таких решений – разумных и ни для кого не обидных.

И еще поразила Ваню эта фраза: «меня и мое нутро можешь не понимать». Ваня столько раз слышал, как и взрослые, и невзрослые восклицают с обидой: «Нет, ты меня не понимаешь!..» Иногда – прямо как в кино, иногда – просто, но все равно – все требуют, именно требуют, чтоб их понимали. А Чехов не требовал. Ему достаточно было, чтоб его доводы понимали – ну просто смысл его слов.

Чем больше листал Ваня тома чеховских писем, въедаясь то в одно, то в другое, особенно же в письма братьям, и в первую очередь Александру, который жил в Петербурге, и Чехов писал ему часто, – тем больше удивлялся тому, почему не вывешивают отрывки из них, крупно напечатанные, – в рамочках, в коридорах старших классов школ и гимназий?

И вдруг Ваня вспомнил, что вывешивать в школах в рамочках – это не он придумал. Как-то минувшей зимой, когда он приехал в Москву на каникулы, собрались они всей компанией у Тома. И Ваня заговорил с ним о любимых книжках. Том (как уже знает читатель первой книги этого повествования) очень любил Михаила Булгакова, а «Мастера и Маргариту» знал чуть ли не наизусть. Но тут он стал рассуждать как раз о повести «Собачье сердце». Ее он тоже очень любил, и телефильм ему нравился, особенно актер Евстигнеев в роли профессора Преображенского. И вот тогда-то, вспомнил Ваня, Том процитировал профессора наизусть: «На преступление не идите никогда, против кого бы оно ни было направлено. Доживите до старости с чистыми руками».

И сказал:

– Вообще-то эти слова надо сегодня вывешивать в рамочках везде, где учатся. В школах, в университетах. А то не все, по-моему, просекают, что к чему.

…Хотя речь в письмах Чехова шла о семейной жизни взрослых людей, а Ване было еще только четырнадцать, – читая, он, как во сне, становился на это время взрослым и все-все понимал. Так казалось, по крайней мере, ему самому.

Александр Чехов обижался на отца: «Отец написал мне, что я не оправдал себя». А Антон, как будто он был не моложе брата на 6 лет, а на 20 лет старше, сурово возражал на эту его обиду. А самому в момент писания этого письма всего 23 года!.. Вон у Вани с матерью в Петербурге на одной площадке живет парень 23 лет, все к матери Ваниной звонит в дверь – то одно попросит, то другое. Так мама говорит про него: «Оболтус оболтусом».

…Он читал, и, к примеру, ситуация, которую во все времена любят называть проблемой отцов и детей, вдруг открывалась умному Ване с необычной стороны. Он начинал понимать то, что до сих пор ни от кого – ни в жизни, ни по телевизору, – не слышал. То именно, что надо уметь взглянуть на жизненные события не только своими глазами, но и глазами других людей. Уметь понять того, другого, который смотрит на твои поступки – и видит совсем не то, что видишь ты сам!

И только тогда потихоньку начнешь жалеть не только себя, любимого, а – других людей, у которых тоже свои переживания, и не меньше, между прочим, твоих.

Он читал, и собственный небольшой, но по-своему тяжелый жизненный опыт, в первую очередь история отца с матерью, становились в его душе на какие-то свои правильные места.

И хотя жалость к матери все равно не проходила – и он чувствовал, что и не надо вовсе ей проходить, – но все равно что-то упорядочивалось в светлой Ваниной голове. Мир переставал казаться (как казался он Ване иногда) жестоким и бессмысленным.

…Пять братьев, считая самого Антона, – и сестра. Александр жаловался Антону, что единственная их сестра «не успела еще составить» о нем настоящего понятия, «а заглядывать в душу она еще не умеет». Антон жестко отвечал ему: «Ты прав… Сестра любит тебя, но понятий никаких о тебе не имеет… Вспомни, поговорил ли ты с нею хоть раз по-человечески? Она уже большая девка, на курсах… а сказал, написал ли ты ей хоть одно серьезное слово?.. Ты молчишь, и немудрено, что она с тобой незнакома…Она многое могла бы почерпнуть от тебя, но ты скуп. (Любовью ее не удивишь, ибо любовь без добрых дел мертва есть)… Я, каюсь, слишком нервен с семьей. Я вообще нервен. Груб часто, несправедлив, но отчего сестра говорит мне о том, о чем не скажет ни одному из вас? А, вероятно, потому, что я в ней видел не только “горячо любимую сестру”, как в Мишке не отрицал человека, с которым следует обязательно говорить. За нее на том свете не родители отвечать будут. Не их это дело…»

Какое же серьезное, уверенное сознание личной – именно личной – ответственности за саму душу, за личность младших!..

Ваня читал и ужасно жалел, что у него нет младшего брата или сестры. Он обязательно относился бы к ним так, как наставлял Чехов. Обязательно!.. Слова Чехова заражали его так, что чуть ли не слезы закипали на глазах. Хотелось жить правильно и поступать благородно.

Глава 36

Неизвестная в белом

Если бы раньше Ване Бессонову кто-то сказал, что футбольное боленье может помочь найти спрятанное ворами – да ни в жизнь бы он не поверил!

Но все произошло как по-писаному.

Они вчетвером – он, Ваня-опер, его знакомый полковник милиции Пуговошников и еще белесый, как моль, и лысоватый следователь, которого полковник прихватил с собой, – приехали на Курский вокзал («Дуга» в письме, принесенном Горошиной, расшифрованная Ваней-опером как «Курская дуга»!) и прошли в камеру хранения. При этом следователь недоверчиво крутил головой всю дорогу от машины полковника. Еще и показывал мордой лица, что все это – бред сивой кобылы, по любимой поговорке отца Вани Бессонова, а он, следователь со стажем, здесь только потому, что не может отказать полковнику, на которого нашло затмение, и он слушает болтовню пацанов, насмотревшихся теледетективов. Полковник же, Анатолий Васильевич Пуговошников, напротив, был невозмутимо серьезен.

Нашли ячейку № 23 и набрали шифр – «1982» (а как все это было определено Кутиком, он же Сеня-нефанат, рассказано в главах 27 и 28 первого тома).

Ячейка открылась. Следователь щелкнул фотоаппаратом. Потом стал производить выемку, и этот момент снимал тем же фотоаппаратом уже полковник.

– Писать умеешь? – спросил следователь Ваню Бессонова. Тот молча кивнул головой. Писал Ваня без единой ошибки.

Следователь сунул ему в руки планшет с листом бумаги и ручку.

– Пиши, я потом на бланк перепишу.

И начал диктовать:

– «В ячейке № 23 под шифром 1982 обнаружен плоский сверток длиной 50, шириной 60 сантиметров. Обернутая в несколько слоев материи картина маслом, изображающая молодую женщину в белом платье…»

…Уже потом, когда Ваня рассматривал немногие картины Николая Чехова в доме-комоде (он не помнил, кто именно назвал так Дом-музей Чехова в Москве), то даже он увидел, как близка манера автора найденного портрета к этим картинам – блики солнца, любовь к белому цвету… Искусствовед, приятель Аллы, уверенно атрибутировал портрет: кисть Николая Чехова, портрет до сих пор был неизвестен.

Ваня поражался – сколько же оттенков может вместить белый цвет! Тут были и зеленоватые пятна – в тенях, залегших в мягких складках платья, – не отсвет ли травы за окном? Ведь художники умеют видеть то, что они называют то рефлексами, то валёрами, то еще как, а другие люди вообще не видят. На белом платье видна была еще и не то розоватая, не то лиловая краска, еле-еле брошенная на холст. Полные пунцовые губы девушки, взгляд ее карих глаз – и твердый, и задумчивый. Она смотрит в окно – и розовые ее щеки горят от не видного зрителям солнца. Ваня не уставал любоваться портретом.

Постепенно выяснилось, что в Москве жил коллекционер, собиравший все работы Николая Чехова. А потом куда-то пропал. Найти его милиции пока не удалось.

Когда-то собрать работы Николая хотел брат, Антон Павлович Чехов. Он ставил его художественный талант выше своего писательского… Антон Павлович писал сестре Маше: «В “Сверчке” за 1883 г. много превосходных рисунков Николая. Вот если бы поискать у букинистов под Сухаревой и купить!»

Ваня прекрасно понимал, о чем речь. Он знал, что на Сухаревской площади стояла знаменитая Сухарева башня – ее в 1930-е годы распорядился снести Сталин. А прадед Вани, рассказывала мама, был одним из тех искусствоведов, которые написали Сталину письмо, чтобы он этого не делал. Он им ответил, – «цинично», как сказала мама, – что пролетариат построит еще лучшие башни. Так вот под этой башней когда-то были знаменитые книжные развалы – там какие хочешь книги и старые журналы можно было купить.

А Чехов писал дальше сестре: «Я решил собрать все рисунки Николая, сделать альбом и послать в Таганрогскую библиотеку с приказом хранить. Есть такие рисунки, что даже не верится, как это мы до сих пор не позаботились собрать их».

…А письма будущий филолог Ваня Бессонов атрибутировал сам, сравнив в архиве почерк с известными письмами Николая Чехова. И даже под научным руководством Аллы написал об этом статью в специальный журнал. Но было это уже позже, во время учебного года.

Глава 37

Омск. Полная перемена декораций в «Трактире “Подворье”»

…И тут Петр увидел, как именно бледнеют меловой бледностью.

Том, сидевший лицом к дверям, оцепенев, смотрел на вошедшего. В детстве они с Петей учились говорить, не двигая губами, и у них это здорово получалось. И сейчас Том именно так и сказал:

– Не поворачивайся. Это он.

Харон мигнул бармену и прошел направо в конец зала, за маленький столик на двоих в темном углу.

– Если будет уходить – задержать надо минут на десять. Я позвоню. Оперативники приедут, – шептал Том.

К Харону мгновенно подошел бармен – не тот, с которым недавно разговаривал Петр (тот невозмутимо протирал полотенцем кружки), а другой, невысокий, с ранней лысиной, – и угодливо перед ним склонился. Харон сказал два слова, тот кивнул, Харон встал и двинулся за ним.

Каким-то шестым чувством, которое в первые же годы развивается у того, кого каждый день готовят для военной службы, Петр почувствовал, что оружие, спрятанное Хароном, где-то здесь, что за ним он сюда и пришел. А зачем еще идти в трактир, на люди, человеку, которого ищут?

– Оставайся здесь, звони своим, я на задний двор, – прошелестел неподвижными губами Петр, встал и пошел к выходу нарочито расхлябанной, не кадетской походкой.

Харон, затылком уловив движение по залу, остановился, повернул голову, зыркнул в его сторону глазами. Но, видимо, ничего опасного не увидел – долговязый подросток посидел в трактире и пошел по своим делам.

Как только Петр вышел, а Харон скрылся где-то в служебных помещениях, Том набрал номер оперативника. Ему пришлось назвать свое имя, и он почувствовал, как на том конце провода оперативник слегка опешил. «Том Мэрфи» – только американцев нам в этих делах не хватало! Интерпол, что ли, включился?.. Но потом врубился (видно, был уже предупрежден о возможной информации со стороны), повторил, запоминая, адрес, бросил: «Едем!» – и отключился.

…Если схрон внутри – сделать уже ничего нельзя, если во дворе – что-то сделать еще можно. Главное – чтоб убийца не успел вооружиться. Его оружие где-то здесь, это ясно. Что ж, работаем вариант «Двор».

И Петр легко перемахнул через метровую ограду и очутился внутри, в замкнутом пространстве. Небольшой дворик был пуст – если не считать трех высоких мусорных баков и двух ящиков, сколоченных из неструганых досок, набитых каким-то тряпьем. Мятный холодок где-то возле желудка ясно подсказал Петру прямую и безусловную опасность для жизни. И тут же кто-то внутри него, но, пожалуй, теперь ближе к голове, чем к желудку, произнес то ли отцовским голосом, то ли голосом самого Петра: «Ну что ж, Петушок, – дело военное!»

А в это самое время в трактире еще более сильный страх, только не за себя, а за Петра сковал Тома, но тоже не лишил его воли к действиям. Поэтому второй его звонок был Часовому. Тот ответил коротко:

– Я рядом. Сейчас буду.

У него, Том знал, при себе оружие. А это уже совсем другое дело. (Том в течение одного дня будто повзрослел на несколько лет и мыслил непривычными для себя категориями.) Получалось, Петру надо будет продержаться всего несколько минут. Но хорошо известно, что лишить человека жизни можно и за секунды.

Двинуться на помощь другу детства Том не мог. Во-первых, он мало чем помог бы Петру – скорей уж был риск помешать, лишить свободы действий. А во-вторых, именно сюда с минуты на минуту должны ворваться те, кого он вызвал, и нужно будет сразу указать им направление.

Потекли минуты. Бармен за стойкой продолжал сосредоточенно протирать кружки. Второй, лысоватый, не появлялся.

…Харону, вышедшему во двор, сразу бросился в глаза стоящий у ограды тот самый подросток, который только что вышел из трактира. Он сделал два шага к нему.

– Тебе чего тут надо, а? Вали отсюда!

И вдруг, к своему удивлению, Петр услышал свой голос – прежде чем успел сообразить, что сказать:

– А вы что мне тыкаете? Что-то не припомню, когда мы с вами на брудершафт пили!

К этому моменту Петр уже интуитивно понял – или почувствовал, что у Харона оружия еще нет. И что это, несмотря на мощную мускулатуру Харона, очевидную в любой одежде, все-таки несколько уравнивает их шансы – у обоих по две руки и по две ноги, не больше и не меньше. И Петр приготовился защищаться, потому что понял – Харон не может при нем достать оружие из тайника: по-видимому, для этого надо повернуться к нему спиной, а Харон этого делать не хочет. Автоматически Петр принял стойку, повернулся к противнику левым боком, правую ногу чуть отставил назад, прикрыл локтями ребра.

Харон, конечно, первый удар нацелил в голову, но Петр молниеносно присел. Харон не потерял равновесия, но второго удара нанести не успел – Петя отпрыгнул, крутанулся и ребром ступни ударил Харона по голени. Тот взвыл, точнее – взревел и присел. И тут лысый бармен, до этого стоявший неподвижно в дверях, ловко ногой подкатил к нему отрезок трубы.

– Ну, падаль, конец тебе! – хрипло крикнул Харон. Но, видимо, слишком понадеявшись на железо, секунду промедлил – и Петя применил свой коронный прием. Все-таки он был выше, ноги длиннее, и, успев развернуться на 360°, он, высоко подпрыгнув, издал боевой крик и выпрямленной правой ногой дотянулся-таки до виска Харона.

Удар был сильным. Тот упал. Но тут же сел, сразу оказался на корточках и размахнулся трубой, чтобы подсечь его. Петр подпрыгнул, а Харон в это время, не выпуская трубы из рук, уже вскочил. Злая энергия, исходившая от него, окутывала Петра. Он еще не потерял сил, но как будто предчувствовал опасный перелом поединка.

И тут за оградой раздался выстрел и крик: «Ложись!»

Никогда еще на учениях Петя не падал ничком с таким удовольствием.

В тот момент, когда Харон глянул в сторону ограды, откуда Часовой второй раз выстрелил уже не в воздух, а непосредственно над его головой, из двери трактира высыпали четверо в бронежилетах.

Через три минуты Харона в наручниках волокли к машине – через зал трактира. Бледный Том стоял у своего стола. Петр, вошедший вслед за всеми с черного хода, присаживаясь на свое место, сказал ему:

– Может, выпьем еще кваску?

Глава 38

Каталонцы, Рональдинью и снова неизвестная в белом

Вечером того самого дня, утром которого Скин отважно действовал у полустанка Катыши, а Том читал лекцию рабам маковой плантации, Кутик сидел на крылечке родительского дома в Оглухине, горестно подперев голову рукой, как делала его бабка. Родители его как раз к ней и поехали в соседнее село – с ночевкой. Но дело было не в этом. От одиночества Кутик страдать еще не научился.

Кутик страдал, потому что находился в смятении.

Противостояние «Реала» и «Барселоны» («Барсы», как ее все называли) приобретало все более жесткий характер. За соперничеством «королевского» клуба и каталонцев следил весь мир, в том числе Оглухино – в лице Кутика. Вот последняя, например, игра – что это за дела, когда спортивный комментатор пишет: Рональдинью поражал ворота мадридцев так легко и непринужденно, словно ему противостояла не одна из лучших команд мира, а деревянные манекены!..

Конечно, для Кутика очень важно было, что и Рональдинью – такой же бразилец, как Роналдо. И, само собой, будет в чемпионате играть в сборной Бразилии. Но вместе с тем сегодня футбол – ничего не попишешь – в основном клубный. И тут надо что-то выбирать…

Вообще это был иной, особый мир – со своей особой речью, очень понятной Кутику. Но он знал, что вряд ли ее поняли бы его новые друзья Женя или Том, если б уселись рядом с ним смотреть игру: «Ну и запара в штрафной площадке!», «Кавенаги не вписался», «очень грамотно поставил корпус», «один из вариантов устаканивания полузащиты», «забивной игрок»…

Ну, Кутик не имеет в виду, конечно, смешные и общепонятные вещи, когда, например, тренер кричит Мовсесяну: «Мося, давай!»

Вообще свой особый разговор, конечно, не только в футболе – скажем, и в боксе, который Кутик смотрел иногда вполглаза и слушал комментаторов вполуха: «Главное – не дать попасть в себя…»

Нельзя сказать, чтобы Кутика, влюбленного в бразильцев, вовсе не волновал российский футбол. Нет, он очень даже следил, например, за сложными поворотами судьбы иностранных легионеров на российских просторах, а точнее – пустырях. А как скажешь иначе, если одного из лучших игроков Португалии «Динамо» покупает за 16 миллионов евро, а потом он тренируется на стройке?.. Не говоря о том, что стадион во время игр больше чем наполовину пустой (португалец к этому не привык!), а российские соперники «Динамо», которых трясет от числа нулей в цифре гонорара легионера, общаются с несчастным португальцем (полное имя у него длинное-длинное, но попросту его зовут Манише) исключительно путем жестоких подкатов?.. А если прибавить сюда отвратительные гостиницы, нашу осенне-весеннюю вечную городскую грязь, то чего удивляться, если он будет дотягивать свой пятилетний контракт, сцепив зубы, и уедет из России без особенно теплых к ней чувств?

И вообще, по наблюдениям Кутика, игроки к нам все с большей неохотой возвращаются после отпусков и все с большей охотой при первой же возможности возвращаются в свои клубы. Да, не очень-то дают у нас играть за такие деньги – или бьют по ногам, или держат на скамейке запасных. Кутик очень даже заметил, как уругваец Сосу только отъехал от «Спартака» – и стал одним из лучших игроков мадридского «Атлетико».

Но не будем о грустном, лучше – о смешном. Отец Кутика завел себе околоспортивное хобби – стал собирать фамилии, соответствующие виду спорта их владельца: фехтовальщик Кровопусков, прыгун в воду Доброскок… Сюда же попал почему-то и пловец Коротышкин, и чемпион мира по ходьбе на 50 км Кирдяпкин, и даже бегунов Борзова и Борзаковского Кутиков отец не без остроумия сюда же подверстал. Вообще он сильно увлекся этим делом и свои находки торжественно нес Кутику. Любимцами его были не так давно отбывшие в Америку баскетболисты Моня и Хряпа (не имена или клички, как, может, кто-то подумал, а фамилии). А недавно возник большой спор. Отец уверял, что футболист – Кошкодеря, а Кутик считал – Гожгодеря.

Стукнула калитка. Аккуратно ее прикрыв, к дому вперевалочку шла баба Шура.

– Нет матери-то?

– Нет. К бабушке уехала.

– А-а… Ну-ну.

Но уходить баба Шура не думала, а, кряхтя, уселась на крылечко рядом с Кутиком.

– Жалко мне подружку мою, Грушу, – объявила она, и Кутик понял, что говорит она об умершей в марте «с горя», как говорили, тете Груше, тетке понапрасну осужденного Олега Сумарокова и погибшей Анжелики.

Баба Шура вздохнула.

– Дом заколочен, и наследство некому принять, – поделилась она с Кутиком мыслями, от него, скажем правду, очень и очень далекими. – Сестра ее, Олегова мать, – главная, конечно, наследница. Да, видно, ехать ей сюда больно трудно. А документы подать до шести месяцев надо! Уж и времени-то, почитай, не остается… А дом неплохой еще. Хотя кому в нем жить-то? Некому!

Баба Шура замолчала, а Кутик вообще все время молчал: во-первых, повторим, по наследственным делам сказать ему было нечего, а во-вторых, он надеялся, что непрошеная визитерша так скорее уйдет.

– Сеня-то, муж Грушин… Когда он помер-то? Годков 25 уж прошло… Ну да, младшей его сестре, Анжеликиной матери, тогда 20 с лишним было. Она с Грушей так и осталась жить. Потом вот Анжелику нагуляла…

Баба Шура повествовала ровным голосом, без тени осуждения.

– Вот… Сеня мне как-то портрет один показывал… Говорил – прабабка его. Ну писаная красавица! Из простых, видно, была, но больно уж хороша. В белом платье, как невеста! Давно видела, а так перед глазами и стоит. Я потом Грушу спрашивала: а портрет-то где? Да, говорит, на чердаке где-то лежит, сама не долезу, а молодым все некогда… Ну ладно, пошла я.

Баба Шура с трудом поднялась со ступеней крыльца и двинулась к калитке.

…Неясности, которые клубились в хорошо организованном Кутиковом мозгу с того дня, когда в доме Мячика обсуждалось все сразу, начинали понемногу оседать, располагаться в каком-то порядке – хотя он ничего пока еще не знал ни о работе Вани Бессонова над старыми письмами, ни о находке в камере хранения Курского вокзала в Москве.

Недалек уже был тот день, когда всем оглухинцам, и не только им, станет ясно, что портрет лежал на чердаке вместе с письмами Николая Чехова. И в свое время был оставлен художником – возможно, на время, да болезнь и скорая смерть помешали забрать. А возможно, и был им подарен – той, которая послужила художнику натурой.

И эта неизвестная в белом скорее всего приходится прапрабабкой погибшей Анжелике.

Глава 39

Омск. Адвокат Сретенский начинает действовать

Артем Сретенский сидел за своим письменным столом. При уютном свете настольной лампы под круглым стеклянным зеленым абажуром, напоминавшим половинку арбуза, только без белых полосок (отцовская лампа довоенной выделки переехала с ним из Москвы), он переваривал полученную за день информацию.

На вкус Артема новой информации было даже слишком много.

Появившийся около полудня в его квартире Том Мэрфи изложил ее так четко и ясно, будто закончил юридический с красным дипломом. Чтобы не пострадала связность этого рассказа, Артем даже отключал на целый час телефон.

Главное – невиновность Олега, для его адвоката очевидная, получила доказательства. Они уже должны были иметь силу и для тех, кому захотелось бы – по разным мотивам – продолжать считать его виновным. Все становилось на твердую почву.

Возникли два свидетеля алиби Олега. Правда, один – несовершеннолетний. И он, конечно, вправе отказаться давать показания – по совету, скажем, родителей. Но Артем предпочитал надеяться на лучшее.

Важнейшее значение имел оригинал записки Олега – и то, что он остался в куртке Олега, а вовсе не был передан им Анжелике. Помимо этого, новонайденный вещдок уличал и следователей, и экспертов в недобросовестности. Сретенский видел их провалы и раньше, только не мог понять происхождения странной записки, оказавшейся у следователей: ведь и его подзащитный не мог ничего объяснить и вызвал издевательские реплики обвинителя.

Та записка оказалась невольной копией. Все встало на свои места. Важнейший вещдок Артем тут же убрал в сейф.

Слушая Тома, он все больше понимал: Хотя искать настоящих убийц – не его дело, но – придется.

Артем еще не знал про вылет группы следователей из Новосибирска. Леша и Саня давно уже двигались от Омска на восток и держать все в голове не могли. Они знали, что военком связался с Сибирским округом, знали, что сибирский прокурор со своей группой не только прилетел в Омск, но уже провел важнейшие действия и даже начал задержания в отделениях милиции. Они обменялись на эту тему короткими репликами с Часовым и теперь были уверены, что Харона все-таки схватят. Но телефона Артема Сретенского они, в отличие от Жени, не знали и военкому его, соответственно, дать не могли. А Женя, озабоченная многим сразу, про сибирского прокурора узнала в подробностях, когда они из Омска давно уже выехали.

Любопытно, что хотя Артем Сретенский не знал этих деталей операции, мысли его о деле Олега Сумарокова легли именно в сторону прокурора Сибирского округа и его сотрудников. И он думал, что надо бы с ними связаться.

Среди следователей тамошней прокуратуры были двое учившихся по книжкам отца Артема и помнивших его. Кое-что уже было, что он мог им предъявить – для возбуждения нового уголовного дела. Фотография убитой Анжелики, оказавшаяся у московской девчонки… Очень важное обстоятельство. Одно пока неясно – как его понимать и куда пристегнуть. Оно наводило Артема на смутную мысль, что убийство – не спонтанное, а заказное и что нити от него ведут в Москву. А тут обстоятельный Том перешел к рассказу о Хароне. И главное – сообщение Часового, что появился Харон в их славном поселке в конце марта и сам похвастал однажды, что убил девушку – в сибирских краях, но от этих мест далеко. Да, все это очень и очень по делу. Вот только где теперь его взять, этого Харона?

Том заканчивал рассказ, и Артем включил телефон. И только Том сказал: «Ну вот, кажется, и все», – так сразу же, как часто бывает в старых романах и иногда – в жизни, зазвонил телефон. И на том конце провода обозначился новосибирский следователь – «следак», как любил он себя называть сам. Как раз один из тех двух, которых только что вспоминал Артем. И сообщил, что он – в Омске, только что прилетел, ищет очень серьезного преступника и знает (откуда бы?), что этот человек, а точнее отморозок, имеет отношение к сравнительно недавнему, сляпанному кое-как в курганском суде делу, в котором Сретенский выступал защитником. Просит номер его мобильника, дает свой и хочет быть с Артемом на экстренной связи. Они прибыли с окружным прокурором, целой группой. Им способствует омский военком. От его порога, собственно, и сбежал сегодня этот самый опасный преступник по кличке Харон – правда, еще прежде, чем военком его вообще увидел.

– В общем, тут в вашем городе детектив завязался – Маринина позавидует вместе с Устиновой. Видимо, всю ночь работать будем. Тут тебе и трупы, и наркотики, и чуть ли не рабовладельчество.

Следователь продиктовал номер своего мобильного, и Артем сказал:

– Здесь у меня молодой человек, – Артем подмигнул Тому, – москвич, который при задержании присутствовал. Причем он бандита видел, а тот его – нет. Может вам полезным оказаться.

Следователь задал какие-то проверочные вопросы, на которые Артем ответил положительно, удивленно отреагировал на имя-фамилию «молодого человека», но быстро переварил объяснения, которые дал ему Сретенский.

И действительно – не в сталинской же России происходят описываемые нами события, а совсем в другой. Вот в те далекие времена такое иностранное имя обычно вело к малоприятным последствиям для его носителя, друзей носителя, а также случайных знакомых. 15 лет сталинских лагерей запросто получили бы. А то и пулю в затылок.

Итак, «следак» информацию переварил и, немного поколебавшись, позволил дать Тому номер мобильника одного оперативника из его группы – «для экстренных случаев».

Отпуская Тома, Сретенский строго наказывал ему жизнью не рисковать, ни в какой контакт с преступником не входить, при появлении его в зоне видимости и тем более при опасности звонить оперативнику. Ясно было, что город уже стягивают невидимые, но прочные сети. Начиналась настоящая охота. И если охотникам попадется матерый зверь, то много зверей и зверюшек посыплется вслед за ним в охотничьи ловушки.

Отправив Тома и еще раз подивившись взрослости нынешних подростков (тут же, впрочем, посмеявшись над собой, потому что немало слышал в свое время от старших о не меньшей их взрослости в совсем другие времена), Артем Сретенский первым делом наладил связь с Тюкалинском, что было, заметим, не так просто, потому что у матери Олега не было ни домашнего, ни мобильного телефона. Завтра к вечеру Артем уже надеялся получить от нее доверенность на ведение дел.

А тогда можно, дождавшись, когда Женя привезет с Алтая Федю Репина, ехать с ним в Оглухино и там вызывать его как свидетеля через родителей или педагога – по-другому нельзя, – и показания у него брать тоже в присутствии педагога. И, наверно, придется записать их на видеокамеру, но это не проблема. А потом ехать в Потьму к Олегу и сообщать парню, что он, его адвокат, подает надзорную жалобу и требует отмены приговора. Артем уже начал обдумывать поездку и даже встретил в одном из телефонных разговоров недоуменный вопрос коллеги:

– А разве в Потьме пожизненники есть?

А там, между прочим, пять лет уже – с 1997 года – участок пожизненного отбывания… И опять – в который раз! – подумал Артем: «Никто у нас ничего не знает, да и знать не хочет. Как в чужой стране живем, в гостях! А Чехов через всю Россию два месяца на Сахалин ехал – посмотреть, как в его стране каторжники живут».

Он не выдержал, поднялся от стола, взял том писем Чехова с закладкой и перечел давно им отчеркнутое место из письма Чехова перед отъездом его приятелю-журналисту; писал Чехов, как всегда, мешая шутку с полной серьезностью: «…Полагаю, поездка – это непрерывный полугодовой труд, физический и умственный, а для меня это необходимо, так как я хохол и стал уже лениться. Надо себя дрессировать… Вы пишете, что Сахалин никому не нужен и ни для кого не интересен. Будто бы это верно? Сахалин может быть ненужным и неинтересным только для того общества, которое не ссылает на него тысячи людей и не тратит на него миллионов».

Артем, вздохнув обо всем сразу, захлопнул том и поставил на место.

В самый пик его размышлений над новой информацией и заодно над жизнью в России вообще у дверей заверещал домофон. И юношеский басок произнес:

– Мне адвокат Сретенский нужен. Я из Оглухина приехал. По делу Олега Сумарокова.

Через минуту в квартиру адвоката входил, отирая пот и пыль с лица, коренастый юноша с мотоциклетным шлемом в руках. Это был, как уже понял читатель, Славка-байкер.

Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что в ближайший час информации у адвоката сильно прибавится.

Глава 40,

В которой кое-кому светит награда

– Значит, говоришь, задержание произошло примерно в 11 утра?

– Даже раньше. Около пол-одиннадцатого.

Сретенский побарабанил пальцами по столу, сбоку которого сидел усталый от почти восьмисоткилометрового пробега байкер. На лице адвоката была сложная смесь удивления и удовлетворения. Удивление относилось, конечно, к той простой, но рискованной и в то же время очень эффективной хитрости, с которой эти двое – семнадцатилетний и тринадцатилетний – провели задержание здорового, судя по описанию, бугая.

– Ну, пока дежурный протокол написал, задержанный прочитал, подписал – как раз половина двенадцатого получилась. Если ваш лейтенант за сопротивление собирается его привлекать… да, собственно, и 116-я напрашивается – нанесение побоев, арест до трех месяцев… В течение двенадцати часов с момента задержания должен сообщить прокурору о факте задержания в письменном виде. Ну, возьмем даже 11 часов – все равно до 11 ночи он в прокуратуру с полустанка вашего вряд ли сумеет в письменном виде сообщить. До утра он вашего Мобуту все равно подержит, деваться ему некуда. А мальчишку отпустит. Время до утра есть. А тут, может, второго изловят.

– А что – ловят уже? – встрепенулся Славка. Он только что от Сретенского узнал, что виденный им в ту ночь со спины второй убийца был задержан – и сбежал.

– Ловят, ловят… Тут такие профессионалы прибыли, что изловят обязательно. Правда, сами они это слово не любят, – засмеялся адвокат. – Ловят, говорят, бабочек сачками и птичек силками. А мы – задерживаем…

Любопытная вещь – оттого, наверно, что делом его подзащитного занимались сейчас подростки, да еще неожиданно успешно, Артем Сретенский неосознанно сменил самоощущение. Теперь он чувствовал и в какой-то степени мыслил, как в свои 13–14 лет. Нет, ни УК (Уголовный кодекс), ни УПК (Уголовно-процессуальный кодекс) он не забыл. Все законы, равно как и комментарии к ним, были в его голове в стройном порядке. Просто проснулся забытый мальчишеский азарт, живая готовность к авантюрным ходам – будто он действовал не в обыденной жизни, а внутри приключенческого романа.

Конечно, неловко звонить в такой час кому бы то ни было, кроме близких друзей. Но Артем уговорил себя тем, что обстановка создалась близкая к военной, и совершил все нужные звонки. Самое интересное, что все те, кому он позвонил, – а именно трое, – совершенно его поняли, ни удивления, ни раздражения не выразили и явно начали сразу после его звонка действовать.

Очевидно, все трое попадали в тот не очень большой процент живых в полном смысле этого слова людей, благодаря которым и держится еще Россия.

Артем Славку ночью на мотоцикле никуда не отпустил, а оставил ночевать. Батарейка в мобильном уже зарядилась (организованный Славка, прежде чем начать разговор, с позволения Артема включил ее в сеть), Нита была оповещена, а через нее и Скин. Напились на кухне чаю с бутербродами, и адвокат, постелив Славке на диване в кабинете, с чувством выполненного долга улегся спать.

Проснулся он как встрепанный. На часах было восемь утра.

Ему снилось пустынное антенное поле близ улицы Тухачевского, где они жили в Москве с отцом и мамой. И будто бы там разместился полк, который объявил себя автономным государством. Артем во сне никак не мог этого вместить в сознание. И вот он услышал чей-то громкий и отчетливый голос, кого-то – не его ли? – официально характеризующий:

– Часто был суммарен.

И в испуге именно от этого странного слова он проснулся.

И тут же раздался звонок.

Ему сообщали, что наркоделец с большим стажем, очень опасный человек и возможный неоднократный убийца Харон (подлинное имя выясняется) задержан и находится в омском следственном изоляторе. Потерь при задержании нет. А главное – его, адвоката, благодарят за подростка с американской фамилией, который оказался очень и очень полезен. И Фрол Кузьмич Заровнятных подумывает над тем, чтобы за проявленную храбрость и расторопность представить этого Тома, как его… Мэрфи к награде. Как и кадета Петра Волховецкого.

Теперь Артему пора было заниматься ордером на арест второго убийцы. Уже, пожалуй, не возможного, а довольно отчетливо изобличаемого посредством прибереженного байкером вещдока. А именно Порскова, находящегося в восьмистах километрах отсюда.

И тем же самым людям из «аппарата» (Артем не любил всех этих расхожих, даже официальных, но оттого еще более противных словечек и мысленно помещал их в кавычки) Заровнятных он изложил всю ситуацию и попросил содействовать узаконению задержания в Уральском округе, на полустанке Катыши.

Правда, чтобы у этих серьезных людей вовсе крыша не поехала, он не стал им пояснять, что и здесь ключевую роль сыграл человек тринадцати лет от роду – сотоварищ и неизменный оппонент вышеупомянутого Тома Мэрфи Денис Скоробогатов (о том, что он бывший скинхед, Сретенский, конечно, не знал).

Глава 41

Всемирный прыжок

Федя Репин сидел, удобно устроившись на толстом стволе ивы, прогнувшемся к самой воде, и болтал в воде босыми ногами. Сияло солнце, и на душе у Феди было легко и хорошо.

Утром он от пуза надулся парного молока и почти тут же отправился со двора. Тетя Паша была самая добрая из его алтайских теток. В отличие от тети Глаши, она не изобретала Федьке дел по двору или дому, а всегда говорила:

– Иди, иди, касатик мой, отдыхай, намучаешься еще в школе!

Хотя, если честно, никаких особенных мучений Федьке школа не доставляла. Несмотря на некоторую лопоухость и даже определенное сходство с Карлсоном, был Федька способным, почти все предметы давались ему легко. Пятерки в его не очень-то, правду сказать, аккуратном дневнике не переводились. (Верка пробовала ему этот дневник, которым втайне гордилась, оборачивать в красивую бумагу, но любая бумага на его тетрадях и дневниках рвалась и скручивалась какой-то неведомой силой.)

Но, конечно, лето – это вещь. Когда весь день – твой, это вам не хухры-мухры. Федька считал дни, оставшиеся до 30 августа, когда ему строго-настрого было велено вернуться домой. «Я тебя не первого сентября утром жду, ты понял?» – такими словами проводила его мать, когда он уезжал на Алтай, ног под собой не чуя от радости. И ему все хотелось растянуть время. Ну ладно, знает он материны штучки – 30-го ему в Оглухине делать нечего. Но 31-го, конечно, появиться придется – стричься, ногти подстригать, и все такое.

Бедный Федя не знал – не ведал, что черная «Волга» неуклонно приближается к Горному Алтаю, находясь в данный момент недалеко от Бийска. И ее пассажиры тоже не ведали, что Федя Репин не дурака тут валяет, а решает мировую проблему.

Помимо давно идущей подготовки к карьере президента России у него в самое последнее время возникло еще одно важное дело – уже не российского, а мирового масштаба. Только он не решил еще, с кем поделиться проблемой кроме Верки да Кутика, с которым уже было все обговорено. А люди были нужны, потому что в одиночку и даже втроем такое дело не поднять.

Произойти все должно было через четыре года. Кажется, времени полно, да? Но если все четыре года не готовить это событие, а в ладушки играть, то и вообще ничего не будет. А точнее сказать – не ничего, а наоборот: в мире произойдет – не сразу, но в недалеком будущем – очень много плохого.

Но по порядку.

Всем прекрасно известно, что потепление давно охватило всю землю. Если вершина высочайшей африканской горы Килиманджаро уже почти лысая стоит – многометровые ледники и пласты снега, ее покрывавшие, давно уже тю-тю, – то о чем тут, джентльмены, нам гуторить?

Вот-вот начнут таять льды Гренландии – и тогда, мужики, поздно будет по бедрам себя хлопать и шапку оземь кидать.

Такие страны, как Голландия, которая, как любой знает, расположена ниже уровня моря, вовсе исчезнут. Но и другим несладко будет, когда города по берегам морей или близко от них – Копенгаген, Стокгольм, Гамбург там, Марсель, наши Архангельск, Петербург – окажутся под водой. Про Японию же ужас даже помыслить. Разве что деловые японцы плотину по кромке всех своих островов выстроят. А про Венецию – не надо о страшном. Хорошо тем, кто там не был никогда! А кто был и видел эту неземную красоту, тот с ее гибелью просто не сможет смириться.

Но не так все безнадежно, как кажется пессимистам. Федя Репин к ним во всяком случае не принадлежал (пессимистам, заметим в скобках, нечего и готовиться управлять Россией: на таком месте и оптимистам – как бы это сказать – не слишком уютно).

20 сентября 2006 года неотвратимо надвигающееся жуткое должно было пойти вспять. Но только в том случае, если на пути земной катастрофы встанут шестьсот миллионов человек. Причем одновременно.

Недаром много лет работала в городе Мюнхене группа серьезных немцев-геофизиков – изучали влияние внешних воздействий на физику орбитальных процессов Земли. Конечно, кто физику в школе еле тянет и на каждом уроке дрожит: вызовут – не вызовут, для того эти слова – пустой звук. А Репин по физике шел с опережением – ему все это было ясно и понятно. Вывод ученых – надо смещать орбиту Земли. Только так потепление можно остановить.

Причем не сильно смещать, а совсем чуть-чуть. Но как смещать? Вот как – для этого нужно приложить импульс (или нанести удар – одно и то же; что в лоб, что по лбу, по любимой поговорке Федькиного деда) в определенную точку северного полушария планеты в нужный момент времени. И главный мюнхенский геофизик при помощи особо мощного японского компьютера вычислил оптимальную дату для приложения импульса – 20 сентября 2006 года, то есть через четыре года. При хорошей организации подготовиться можно.

А как получить импульс такой силы? Тоже вычислено – при одновременном прыжке шестисот миллионов человек в определенных областях планеты. И тогда не только потепление остановится, но климат по всей планете станет более однородным и вдобавок удлинится световой день.

Если честно – Федя сначала сомневался. Потому и решил посоветоваться с Кутиком. В Оглухине вообще, по Фединому мнению, с интеллектом было не слабо, но Кутикову голову он почему-то особо уважал. И не ошибся. Кутик сразу сказал, что он где-то читал – после чемпионата мира по футболу этого года, когда Роналдо забил решающий гол в ворота Германии и заставил вздрогнуть болельщиков всей планеты, какой-то немецкий профессор (в голове Кутика удерживались имена только футболистов, тренеров и судей) зафиксировал колебания земной коры!

В общем, правила участия в проекте, над которым, как понял Федя из одного, прямо скажем, случайно, но очень даже кстати попавшего в его руки журнала, весь мир давно работает, а Россия, как всегда, спит, были очень просты и даже тупому понятны. Необходимо загодя найти в месте своего проживания плоскую поверхность (лучше всего – заасфальтированную или забетонированную площадку) и ровно в 11 часов 39 минут и 13 секунд по Гринвичу (14:39:13 по московскому времени) 20 сентября 2006 года что есть силы подпрыгнуть.

Уже не физики, а энтузиасты-организаторы этого действия (оно получило название World Jump Day – День Всемирного Прыжка) рассчитали, что воздействия данной разумной биомассы как раз хватит, чтобы чуть-чуть изменить орбиту Земли – самую малость отодвинуть ее от солнца.

Если честно, Федькин дед, когда ему в осторожных выражениях идея была изложена, замахал на него руками:

– И не надумайся, Федя! Беды наделаешь!

– Почему, деда?..

– Да было уже все такое! Тебя еще и в проекте не было – Обскую губу собирались перегораживать!

Тут же раскрыта была карта Сибири (Федя с дедом любили карты и собирали их), и дед показал то место, где – ну не в самой губе, а близ Салехарда, – собирались ставить плотину, делать Обское море и строить сверхгидроэлектростанцию, которая снабжала бы электричеством чуть не всю Сибирь…

– Обь перегораживать, а! – восклицал дед с таким живым негодованием, будто эта мысль пришла умникам прямо сейчас и готовилась к воплощению. – Обь – не Оку тебе, не Угру! – Дед и Европейскую Россию в молодости изъездил всю. – Удумал ведь кто-то! Долго думал, наверно! И зарплату неплохую за это получал! Да я там плыл – в устье Оби! Там берегов не видно! От берега к берегу на пароходе – на парохо-о-де! – 50 минут плывешь!

– Сколько-о? – не верил Федя.

– 50 минут! Я по часам засекал! И такую махину перегораживать задумали! Хорошо кто-то догадался – подсчитал, какая масса воды скопится в таком новом море. И тогда ученые наши четко и ясно доложили кому следовало – последствия этого перемещения тяжести по поверхности Земли для земной оси и ее наклона они предсказать не берутся. Понял? Ну и – хоть небольшого ума советская власть была, – дед никогда не пропускал случая воткнуть нелюбимой им власти куда надо шило, – никто не решился, слава те Господи, на такую авантюру. Остановили проект. Так что как бы и тут не допрыгались, Федька. Кто предсказать-то может? Это Ор-би-та Зем-ли! Не нами с тобой Земля по этой Орбите запущена – не нам ее и менять.

Но Федька на дедов скепсис и полную телеологию вкупе с теологией (кто слов этих пока еще не знает – самое время отыскать в словаре) на сей раз не поддался. В том же журнале писали, что 189 миллионов уже согласились прыгнуть. И остается, собственно, уговорить 411 миллионов. А на долю России приходится вообще каких-то 38 миллионов.

И Федя обдумывал – как именно начать работать с этими людьми, со своим будущим, кстати сказать, электоратом. Во-первых, надо натренировать людей. Сам Федя исправно каждый день тренировался – подпрыгивал как можно выше, чтоб ударить ногами в земную кору как можно сильней. Толчок же нужен! Ну, ребят еще Федька брался подготовить. Их подзавести можно – кто выше прыгнет, сильней ударит. Но с девчонками он ожидал большой мороки. Нет, есть, конечно, спортивные, и прыгучесть не хуже, чем у ребят. Но серьезности у них маловато! Пойдут хиханьки да хаханьки, девчонки без этого не могут… Поработать придется.

Как прирожденный организатор, Федя думал еще и над тем, каким образом всем согласившимся прыгнуть напомнить за сутки, что час «WJ» наступает – завтра, во столько-то. А то дела ведь у всех – за четыре года можно подзабыть и точный день, и тем более час действия, призванного изменить жизнь на Земле к лучшему, – четырнадцать часов тридцать девять минут одиннадцать секунд по московскому времени.

Глава 42

В селе Крещенском

На половине примерно пути от Омска до Алтая Леше и Сане стало ясно, что надо покопаться в коробке передач. А это несколько часов. Пассажиров отпустили погулять по селу.

Мячик сразу пошел искать псов. Специально искать их, конечно, не было необходимости. Через минуту трое разномастных и разновеликих уже шли за Мячиком, как на поводке, виляя хвостами.

А Женя разговорилась с девочкой, вышедшей за калитку посмотреть на приезжих. Ее можно было бы назвать, впрочем, и девушкой, поскольку ей в июле исполнилось 16. Она перешла в 11 класс.

– А что у вас в селе самое интересное?

– Юля Мотина, конечно, – тут же ответила темноглазая и русоволосая Ксеня.

Последовавший далее рассказ про ее одноклассницу и подружку Юлю и правда был впечатляющим.

Жила-была Юля в селе Крещенском, училась в школе в этом же довольно большом селе, возилась на огороде, ходила с мамой на речку полоскать белье. И однажды увидела по телевизору документальный фильм про африканскую страну Кению – ту, которая расположена на востоке Африки, прямо на экваторе: он делит эту Кению ровно пополам.

И Юля узнала на экране место, в котором она родилась и жила в лесной хижине до двенадцати лет с маленьким братиком. Его в три года укусила змея, и он стал неподвижным. Она носила его на руках и играла с ним. Юля плакала, вспоминая о своем братике. Она хорошо рисует и нарисовала его по памяти. Симпатичный такой темнокожий голышок. (А теперь вообразите реакцию Юлиной мамы, которая родила Юлю в районном центре в пятидесяти километрах от Крещенского и ни а каком таком братике знать не знала и ведать не ведала.)

Потом ее в двенадцать лет отдали в другое селение замуж. Она нарисовала и своего жениха в свадебном наряде из перьев, и себя – в бусах из кораллов и так далее…

– А потом?.. – растерянно спросила Женя.

– А потом она ничего не помнит. Она считает, что двенадцати лет от роду уже в доме мужа умерла от укуса тоже какой-то змеи, смертельно ядовитой. И потом через много лет, может, через сто или еще больше, родилась снова – уже у своих теперешних мамы и папы.

Ксеня помолчала и добавила:

– Мама у нее хорошая, добрая, а отец пьет сильно. А когда Юля себя объявила африканкой, стал еще больше пить.

– Ксень, а ты Юле веришь? – спросила Женя.

– А как не верить, если она на суахили свободно говорит? Откуда ж она его узнала? У нас его тут никто не преподает. По английскому – и то одна только преподавательница.

– А что это за суахили?

– А на этом языке в Кении говорят. Трудный ужасно. Ни на какой не похож. Юлю в Новосибирск возили, в университет. Там один преподаватель ее проверял. Сказал – говорит, как на родном.

Потрясенная Женя молчала, усваивая информацию.

– А вообще… она изменилась?.. Другая стала?

– Да не особенно. Вот только дождей теперь ужасно боится. Раньше мы с ней под дождем босиком бегали, по лужам плясали… А теперь как дождь – она прячется куда-нибудь, прямо дрожит. Нам потом географичка рассказала, что в Кении вообще все время жарко, а раз в несколько десятилетий – очень сильные дожди. Такие, что все-все затапливает, скот гибнет и люди – сотни людей гибнут…

– А можно с ней познакомиться? – робко сказала Женя.

– Да пойдем сходим. Она дома должна быть.

…Обычный сельский дом выделялся разве что розовыми наличниками и немыслимой красоты тюльпанами под окнами. Круглолицая симпатичная Юля, гладко причесанная на прямой пробор, с толстой русой косой, закрепленной на конце красивой заколкой и перекинутой (видно, в селе завелась с недавних пор такая мода) на грудь, встретила гостей радушно.

– Что делаешь? – спросила Ксеня подружку.

– Рисую…

На столе лежал большой альбом и набор пастели. На листе взлетали, взмахивая бахромчатыми крыльями, розовые фламинго, тоже немыслимой красоты.

– Как здорово! – воскликнула Женя. – Ты срисовываешь откуда-нибудь?

– Нет, – застенчиво сказала Юля. – Я их помню. У нас их много. Они у озера Накуру живут, людей не боятся…

Тут в дом влетел Мячик.

– Уезжаем! – воскликнул он.

И Женя, с сожалением распрощавшись с Юлей, заторопилась.

Ксеня, провожая ее до машины, успела сказать, что месяц назад к Юле приезжал свататься кенийский принц, но она сказала, что подумает.

– Весь как шоколадка, но симпатичный – ужас! – тараторила Ксеня. – Высокий, стройный такой! Он только просил ее поскорей думать, потому что у них в Кении и так шестнадцать лет – это уже перестарок…

– А что такое перестарок?

– Ну, если в девках засиделась, – засмеялась Ксеня. – Бабушка моя так говорит.

– А как они говорили-то?

– Так на суахили! Я ж тебе сказала! Она язык прекрасно знает, а откуда – неизвестно. Дальше Сибири никуда не выезжала, за границей еще не была…

Женя распрощалась с Ксеней, заняла свое место в машине и в глубокой задумчивости отправилась дальше и дальше по неведомой ей прежде Сибири. Она чувствовала, что увидит и услышит здесь еще и не такое.

Глава 43

На сцене появляется Тося. И очень своевременно

Тосю подобрали ночью, на подходах к Алтаю.

Огромный пес с большой круглой мордой, весь в репьях, мелких сучьях и прочей лесной дребедени, ясно указывающей на то, что он не сутки и не двое провел в лесу, выбежал прямо под свет фар, как только Саня с Лешей остановились, чтобы в очередной раз попинать колеса.

– Но, не балуй! – крикнул Саня, как лошади, на всякий случай загораживая лицо локтем.

Но никто не успел опомниться, как пес прыгнул передними лапищами на грудь Жени, еле удержавшейся на ногах, и мгновенно вылизал ей все лицо.

– Ты что, с ума сошел! – обиженно крикнула Женя и полезла в машину за бутылкой воды. Собак она вообще не боялась – так была приучена папой с раннего детства.

А пес уже лежал перед ней на животе, распластавшись, и умильно глядел снизу вверх в буквальном смысле собачьими глазами. И пока Женя умывалась после выражения его чувств, он от полноты этих же самых чувств перекатился на спину и, согнув лапы, стал кататься из стороны в сторону, только что не говоря: «Вот я еще чего умею! Только не сердись!»

При ближайшем рассмотрении пес оказался псиной – и сразу получил от Жени имя Т о с я .

Леша-Калуга уверенно определил, что это – щенок московской сторожевой.

– У моего братана в Калуге точь-в-точь такой. Сторожит хорошо. Эта-то – щенок еще. Месяца три-четыре.

– Как – щенок?! – воскликнула Женя. – Такая огромная?

– А ты что думала? Московская сторожевая – она и есть московская сторожевая. Говорят, волка может один на один взять. А про бандита и не говорю.

– Возьмем ее с собой? – неуверенно спросила Женя.

– Ну, до Алтая, пожалуй, возьмем. А там пристроим кому-нибудь.

– Нет – насовсем возьмем! В Москву!

Разумная Женя на глазах превратилась в маленькую девочку.

– А мать-то в Москве тебя с ней не выгонит?

– Нет! Папа давно хотел собачку завести.

«Афганцы» захохотали, переглядываясь.

– То – собачку! А этому псу – ему не меньше килограмма – ну не мяса, хоть костей – в день надо.

Саня махнул рукой.

– Ладно, Калуга, возьмем пока – там видно будет.

– Где видно-то будет? По домам, что ли, пристраивать пойдем такую собачку?

– Да пристроим, Калуга, не боись!

Самое замечательное было то, что именно при этих словах Тося, явно удостоверившись, что короткая дискуссия закончилась пока что в ее пользу, прыгнула в машину в открытую заднюю дверь. Там ее – рот до ушей – ждал уже Мячик. Он вопрос о праве на Тосю не поднимал – в Оглухине несколько псов уже считали его своим хозяином, и матери его только Тоси и не хватало в их дворе.

Но Женя помешала встрече – она ловко схватила псину за задние лапы и с трудом выволокла обратно.

– Сначала в порядок себя приведи, – пыхтя, приговаривала она и стала большой влажной тряпкой, которая лежала у нее, будто нарочно заранее для этого именно случая приготовленная, в полиэтиленовом пакете, обтирать Тосе поочередно все четыре лапы и громко удивляться, какие же они огромные. По ходу дела Женя еще старалась выдирать из длинной, основательно свалявшейся шерсти репьи.

– Ну, всех репьев тебе не обобрать, – философски заметил Леша. – Она их по лесу неделю, наверно, собирала. Давай-ка лучше колбасу старую ей отдадим – для человека она уже не больно подходит.

Полкруга чайной колбасы исчезли в огромной пасти. Тося завиляла хвостом, стремясь сказать, что она – не жадная, благодарна и за это, верит, что и дальше такие порядочные люди не оставят ее своими милостями.

– Ну, прыгай! – скомандовала Женя.

И Тося послушно, будто сто раз выполняла эту команду, прыгнула в машину и завозилась всем своим могучим, тяжелым телом, устраиваясь поудобней на полу и преданно поглядывая заодно и в глаза Мячику, в молчаливом восторге вцепившемуся в ее огромные мягкие уши. Как догадался сообразительный читатель, прежде всего она с быстротой молнии вылизала ему все лицо языком, мелькнувшим из пасти, как большая лиловая тряпка, на что Мячик отреагировал гораздо более спокойно, чем Женя. На собачьей физиономии было написано, что попала она именно туда, куда и рассчитывала.

Женя, приговаривая что-то на понятном им с Тосей языке, продолжала выдирать из ее шерсти репьи и мусор. А Леша с Саней вполголоса переговаривались.

– Какая же сволочь такую собаку в лесу бросила? – вопрошал Саня.

– Да, может, несчастье какое было. Хозяина, может, и в живых нет.

– Ну да! А чего ж ошейника нет? Постороннему она снять бы не дала.

– А как к нашей-то кинулась?..

– А чего ж? Собака человека всегда чувствует.

Ночь наступала долго и наступила по-настоящему только после полуночи.

Дорога была пуста, и фары бесшумно мчавшейся «Волги» напрасно шарили по ней, надеясь выловить кого-нибудь из тьмы. Мячик сладко спал в уже обжитом им левом заднем углу машины, утвердив босые ноги на шерстяной и теплой Тосиной спине. А Женя не спала. Сильно высунувшись в открытое окно, она вглядывалась в черное небо, раскинувшееся над неведомой ей алтайской землей, – они въехали уже на равнины Алтайского края.

Ах, как жалко ей было, что никто из ее московских друзей не видит этого неба! Как отличалось оно от ночного неба над Москвой, всегда озаренного розоватым немеркнущим полусветом бессонного мегаполиса. Звезды разбросаны по небу ее родного города крохотными светящимися точками. И только луна, особенно в полнолуние, сияет торжественно и кругло – сначала повиснув над крышами, а затем подымаясь все выше и выше.

Здесь небо было совсем другое. Прежде всего – просто усеяно звездами: их раз в двадцать больше, чем над Москвой. Но главное – она наконец-то увидела Млечный Путь!..

Машина затормозила, и, как только встали, Женя поскорей открыла дверцу, выскочила и задрала голову. Над нею протянулся через весь небосвод величественный Млечный Путь – широкой светлой дорогой, как будто все небо и правда забрызгали молоком, где покрупнее капли, а где помельче. Она вертела головой во все стороны – везде, куда ни глянь, горели как свечи звезды. Каждая была в два-три раза крупнее «московских», а многие просто сияли, как крохотные луны. А некоторые – падали, быстро прочерчивая по черному небу короткий светящийся путь.

– Ну как, в машину? – спросил Леша, разогнувшись от капота.

– Можно, я в лесок на минутку?

– Только с Тосей – одна не ходи!

Ну как, скажите на милость, Тося могла понять, что говорят о ней? Пусть кто-нибудь умный объяснит нам это! Ведь имя свое она получила всего несколько часов назад! А тут, услышав разговор, подняла огромную башку, насторожилась – р-раз! – ловким движением выскользнула из-под ног Мячика и оказалась уже у Жениных, усиленно виляя хвостом.

Женя, хоть и не совсем поняла, зачем ей Тося, спорить со старшими по такому поводу не стала:

– Ну пошли!

И они углубились в чащу.

…Уже позже, обдумывая случившееся – или, точнее, то, что могло бы случиться, – Женя поняла, что она, задумавшись, прошла от дороги метров 40–50, что было совершенно излишним. Ну ушла бы на два метра в тень, зашла на минутку за кустик – и обратно. Так нет, шла зачем-то в эту темень дальше и дальше, пока наконец не догадалась остановиться. Тося, совершенно не видная во тьме, все время дышала где-то рядом.

Когда они двинулись обратно (Женя, обученная отцом, умела не сбиваться с направления и выходить из незнакомого леса в том же месте, откуда в него вошла), она почувствовала, как что-то мгновенно изменилось.

В темноте кто-то издалека двигался прямо на нее, молча, слепя фонариком. Только слышно было, как трещит валежник под быстрым тяжелым шагом. Фонарик стремительно надвигался, оставалось метров пять, не больше, когда Женя почувствовала вдруг настоящий смертельный страх и закричала что было силы. И тут же ее крик был заглушен громовым лаем Тоси, от которого у любого человека закладывало уши. Тося кинулась прямо на плечи человека с фонариком, и фонарик, описав дугу, упал в кусты. В темноте раздалась ругань, треск веток.

– Тося, назад! – крикнула Женя, испугавшись, что псина порвет человека.

Но уже было ясно, что Тося, скорей всего, спасла ей жизнь.

В темноте никто не мог бы разобрать, что она – щенок. Ее оскаленной морды с огромными клыками, засверкавшими в ночном лесу под светом фонарика, мог испугаться любой. А оружие неведомые ночные люди, если и имели, почему-то в ход не пустили.

Так или иначе, получалось, что дело, начавшееся еще в Москве необъяснимой историей с оброненной злоумышленниками Жениной фотографией, продолжавшееся наездами черного джипа на Урале (где водители «Волги» сумели увернуться от него) и проявлявшее себя еще несколько раз, принимало все более и более дурной оборот.

Саня и Леша, во всяком случае, были кругом правы, когда не пустили ее ночью в лес без Тоси.

Они уже бежали на крик и лай. Все произошло в течение двух минут.

…Теперь они внимательно изучали – при свете полной луны – следы колес на полузаросшей проселочной дороге, отходившей от трассы и углублявшейся в лес.

– «Тойота-Лексус», та самая, – мрачно сказал Саня.

– Она. Только что отъехала, – добавил Леша.

Они подобрали фонарик и двинулись к «Волге». Молча, без обсуждений они решили не гнаться за зловещим джипом, имея за спиною двух детей.

Глава 44

В Мексике

В это время, сидя на семинаре в просторном зале, обдуваемом прекрасным кондиционером (если не глядеть в окно, можно вообще забыть о сжигающем зное, ожидающем тебя на улице), Александр Осинкин, ученый с мировым именем (не прибавлявшим, правда, ему в его отечестве денег к зарплате), тихо сходил с ума от мыслей о дочери.

Временами ему удавалось успокоиться, и тогда он думал, как, вернувшись, расскажет жене про Дорогу Смерти, а дочери – поостережется. Слишком ужасной была бы для ее чувствительной души история о том, как древние инки вырывали сердце из груди еще живых девушек. Это происходило на верхней площадке высоких пирамид. И несчастных вели по сотне ступеней к их страшной смерти…

Александра Павловича поместили, как и всех других участников международного семинара, в Кокойоке – в полутора часах от Мехико (самого населенного, кажется, города планеты). Это была так называемая хасиенда – бывшее чье-то роскошное имение, сейчас принадлежащее университету. Удобные двухкомнатные номера с хорошим столом для работы – не крохотный журнальный столик, как в некоторых даже очень дорогих отелях. В обширном дворе – всего лишь пять (!) бассейнов с ярко-голубой водой. По утрам он плавал в каждом из них поочередно. Пальмы, арки, дающие тень, прекрасные лужайки, розовые цветы всех мыслимых видов… А когда выходишь за ворота – третий мир как он есть: грязно-белая дохлая собака лежит на припеке в пяти метрах от ворот уже третий день, никто и не думает ее убрать. Бурная стирка в корытах по дворам, убогое белье, развешанное на кольях…

Вообще везде в небольших мексиканских городах, по которым их провозили по пути к памятникам угасших цивилизаций, – мусор, грязь на улицах, как во всех почти российских городках и поселках. Чего не встретишь никогда в самом маленьком городке любой европейской страны. Дурное обслуживание, бестолковщина… И Осинкина время от времени пробирала настоящая дрожь – неужели это и есть будущее его страны, России? И не выбиться нам из границ третьего мира?..

Около пирамид продавали с рук, прямо совали туристам поразительной красоты поделки, имитировавшие находки эпохи инков и ацтеков, – фигурки с полудрагоценными камнями, голубыми и терракотовыми, вставленными на место глаз и рта. Он представлял, как обрадуется этим фигуркам дочка. Стоимость каждой поделки равна стоимости одной хлебной лепешки. И сразу цена ручного труда местных смуглых умельцев с блестящими черными волосами, просительно заглядывавших в глаза иностранцев, умоляя купить их изделия, становилась ясна. А с ней – и уровень нищеты.

И Александру Осинкину было стыдно покупать эти вещи у людей, труд которых ничего не стоит.

Беспокойство о дочери непрерывно сверлило его мозг. Он не мог вспомнить, когда еще за тринадцать лет ее жизни он так сильно о ней волновался. Но, правда, до сих пор еще и не случалось такого, чтоб его девочка без отца и матери, с незнакомыми людьми, мчалась Бог знает куда на машине по Сибири…

И ни вернуть ее домой, ни сопровождать Александр Осинкин был не в силах.

Глава 45

Звездочет

А «Волга» шла и шла, на скорости не меньше ста, уже без остановок, Леша и Саня сменяли друг друга за рулем, и тот, кто пересаживался вправо, засыпал прежде, чем успевал усесться как следует. Мячик и Тося посапывали, а Женя то надолго задремывала днем, то вдруг просыпалась среди ночи и долго не могла заснуть. Ночь и день в последние двое суток налезали друг на друга – точно так, как налезали одна на другую новости, которые Женя узнавала по мобильному – неожиданно, потому что связь то исчезала, то восстанавливалась.

Ей звонили то из Москвы, то из Оглухина, а то из Омска – там разворачивались сейчас главные события. Будто судьба подгадала, чтобы реальные убийцы оказались поблизости от защитника невиновного – Артема Сретенского. Женя знала, что Артем Ильич оказался в эпицентре событий и теперь обладает гораздо большей информацией, чем та, что сообщил ему Том. Коротко говоря, доказательства невиновности Олега дополнились доказательствами виновности двух реальных убийц. Этого было достаточно для возбуждения нового уголовного дела – и отмены приговора Олегу!

А приказ убийцам пошел из Москвы.

Там сейчас кроме Фурсика находились два Ивана. Но пока она имела от них сведения по совсем другому, хотя и крайне интересному делу, – в камере хранения Курского вокзала действительно нечто обнаружено!..

И когда Иван Бессонов возбужденно, почти крича, рассказал ей про письма, которые оказались письмами рано умершего художника Николая Чехова, брата Антона Чехова, и про портрет девушки в белом, которой и адресовались скорей всего письма художника, Женя воскликнула:

– Ваня! Это же, наверно, прабабушка Анжелики!..

И он замолчал, ошеломленный. Ни Ваня, ни Женя еще ничего не знали о рассказе бабы Шуры Кутику, но чувствовали, что все сходится.

…Время от времени Женю охватывали совсем другие мысли, неотвязные и разъедающие. «Эгоистка! Холодная эгоистка!» – шептала она себе беззвучно. И не знала, как бы еще себя обозвать.

Конечно, связь по дороге была плохая, в одной области – MTС, в другой – только Билайн, а следующие сто километров – вообще ничего, но все равно!.. Все равно ее поведение – отвратительно. Папа, ее папа, души не чаявший в единственной дочке, так до сих пор и не дождался от нее в далекой Мексике ни единого звоночка. А ведь он уже знает, что она путешествует по Сибири с чужими людьми, да еще на машине!.. Мама – та хоть не знает еще, а то бы вообще с ума сошла там, на своих северных реках.

Бабушка, с которой она вчера сумела поговорить, непривычно холодно сказала, что от Жени такого не ожидала.

– Надо уметь думать и о близких тоже, – сказала бабушка. И больше ничего не прибавила.

– Майма! – объявил Саня. – Заправимся.

И тут же рядом с «Волгой» возник парень лет девяти, заинтересовавшийся в первую очередь огромной Тосиной головой у Жениных ног.

– Какая порода? – осведомился он.

– Сама толком не знаю. Вроде московская сторожевая.

И парень тут же переключился на другую тему.

– Ты заметила, сколько ночью звезд попадало? – хвастливо спросил он Женю, будто сам и организовал их падение.

– Заметила! А что – у вас тут всегда так?

– Не у нас, а у всех! Просто август – такой месяц. Комета Свифта – Туттля сыплется.

– Что? – растерянно спросила Женя. – Какого Туттля?

– Обыкновенного. Свифта – Туттля. Она распалась когда-то давно – ну, в поток частиц превратилась. Они падают все время. А Земля через этот поток каждый год проходит – с 20 июля по 29 августа. Ну и осколки кометы врезаются в слои нашей атмосферы, а скорость-то огромная…

– Какая? – спросила любознательная Женя.

– Ну примерно 70 кэмэ в секунду. Ну и раскаляются, конечно – становятся метеорами. Или, по-вашему, метеоритами. Мне лично метеор больше нравится. Точнее же! Вчера ночью, например, до ста метеоров в час падало.

И нехотя прибавил:

– Еще есть метеорный поток Каппа– Цитниц. Но он не такой интересный – три метеора в час всего. После Персеид на него и смотреть не будешь.

Тут Саня и Леша дружно с двух сторон сели в машину, и Женя еле успела помахать юному звездочету рукой.

– А что такое Майма? – спросила она.

– А это то, что давно уж по Горному Алтаю едем. Сейчас в столицу ихнюю въезжать будем.

И действительно – появившийся через двадцать минут указатель это подтвердил.

К тому времени Женя уже знала, что во всей Республике Алтай живет 200 тысяч жителей (но зато немало министров, замминистров, помощников тех и других и разных еще депутатов), а город в ней всего один – он же и столица.

Глава 46

Горно-Алтайск, Чуйский тракт и встреча закадычных друзей

Если бы Женю попросили описать ее впечатления при въезде в город Горно-Алтайск (практически – цель их путешествия), она ни за что не смогла бы этого сделать.

Женя смотрела и видела только – как же некрасиво! С чем она сравнивала? Ну, например, с некоторыми московскими домами, которые ей показывал папа. Эти дома были еще при Пушкине. Но папа говорил, что они много лет стояли облупившиеся и невзрачные: «Глаз не на чем остановить!» Привели их в порядок только в последние годы. И стало видно, какими же красивыми могут быть маленькие двухэтажные дома. Хотя много таких же домов тайком, ночами снесли.

Но даже если ни с чем не сравнивать дома этого впервые ею увиденного города, то все равно тоска брала от одного их вида. И высокие – четырех– и пятиэтажные, почти всегда серые, и двухэтажные желтые (в Москве такие дома, оставшиеся в некоторых старых районах, почему-то называли бараками) – все они были некрасивые. Не дома, а – пристанище, жилище… (Такими именно словами Женя, конечно, не думала, но ощущала нечто близкое к этому.) Она не знала, почему же построили для людей такие некрасивые дома.

Но ее папа, а тем более дедушка, если бы оказались здесь, могли бы много рассказать ей о том, как жила-была советская власть, уверяла всех, что она – власть самих трудящихся, а сама считала трудящихся людьми даже не второго и третьего, а совсем уж завалящего сорта. Власть считала, например, что они, в отличие от нее самой, вполне обойдутся без ванны и душа. Или же будут мыться в такой ванне, куда влезает одна нога большого мужчины… И будут – ничего с ними не сделается! – ходить каждый день домой с работы по улице, где ни один дом не радует взор. Власть не думала о детях, которые рождаются в таких домах. Конечно, всякая мама сумеет помыть своего ребеночка в любых условиях, это даже Женя уже понимала. Но впечатления детства ведь самые важные! И что будут вспоминать эти дети? Гадкие стены, страшенные балконы (там, где есть), жуткие дворы…

Совершенно неизвестно почему Женя вспомнила вдруг, как недавно у них меняли краны в ванной. И когда поменяли, она подошла помыть руки и спросила:

– Ой, а чего это из красненькой холодная идет?

На ручке крана, как известно, пупочка такая цветом обозначает – какая вода.

– А, да я наоборот нечаянно поставил – теперь из синей будет горячая идти, – беззаботно пояснил слесарь.

И еще добавил:

– Да не все ли равно? Привыкнете!

Вот это добавление было большой его ошибкой.

– Нет, не все равно! – неожиданно резко сказал Женин папа, обычно очень вежливо разговаривавший со слесарями. – Не все равно! Если здесь все наоборот, то и в головах все наоборот.

Жене запомнился этот разговор.

Тут она вспомнила о главной их цели и растолкала Мячика. Он таращил заспанные глаза и озирался.

– Мя-ач!! Ты же говорил, что теток у Федьки твоего три! Так куда мы едем сначала?

– Сначала в Акташ.

Леша и Саня переглянулись. Тихо о чем-то переговорили, оба согласно мотнули стрижеными головами и тронулись в путь.

А переговоры их, оставшиеся не расслышанными ни Женей, ни тем более Мячиком, были о том, что никак нельзя покинуть Горно-Алтайск, не повидав их командира сержанта Василия. («Не поймет», – коротко подытожил Леша.) Но оба они не привыкли совать свое впереди общезначимого. И потому решили сначала изловить Федю Репина, погрузить его в машину, а уж потом исхитриться и как-то решить собственные дела.

…Так как ночь упала гораздо быстрей, чем Женя рассчитывала, она мало что увидела на этой изумительно красивой – как и все, что относится к природе в Горном Алтае, – дороге. Успела только увидеть главное – ярко-зеленую воду Катуни, которая теперь все время бурлила внизу, справа от дороги.

Разбудив Федькину тетку ночью, они узнали, что он – в Чемале, и двинули обратно. Саня и Леша только ума не могли приложить, почему сначала-то не заехали в Чемал – по дороге ж было – от Усть-Семы влево, там Чепош, Узнезя и вот тебе Эликманар – 30 с небольшим километров, еще ближе Чемала. Ну не застали бы – так не больше 70 кэмэ общего крюка. А тут 150 туда, 150 обратно!.. На этот их вопрос Мячик вразумительного ответа дать не смог.

«Волга» опять мчалась по ночной дороге. Теперь шумела слева невидимая в темноте Чуя, а не Катунь, а до Катуни – самой красивой, конечно, реки Горного Алтая, а может быть, и вообще Сибири, а может, как полагали сами жители Горного Алтая, и всего мира – было еще ехать и ехать, не меньше трех часов, спасибо Мячику!

Вдруг оглушительно залаяла и вслед за тем заскулила Тося – и в ответ ей хохотнул Саня, сидевший справа.

– Что, почуяла?..

– А что она почуяла?

– Да ты оглянись, Женя!

Леша резко затормозил. И в заднем окошке Женя увидела метрах в тридцати хорошо освещенного луной большого рыжевато-пегого зверя. Волк! Он спокойно сидел у скалы почти на дороге, не боясь ни шума машины, ни света фар, ни Тосиного лая.

– Нам ребята на заправке сказали – их тут сейчас видимо-невидимо развелось. Раньше за убитую волчицу жеребенка давали. А сейчас – деньгами, и немного. Охотники и перестали их стрелять. И волки теперь за лето сотни тонн мяса изводят – на скот нападают. Видишь, у них скот-то как пасется?

И действительно – Женя хоть и была городской девицей, но откуда-то знала, что в России коровы вечером идут с пастбищ домой, в стойла. А тут они паслись всю ночь – безо всякого видимого присмотра.

Какие высокие горы обступали дорогу с обеих сторон! И над их вершинами ярким чуть голубоватым светом сияла луна. Нет, никогда не светит она так ярко, казалось теперь Жене, по ту, европейскую сторону Уральского хребта!

Темные величественные кедры вздымались по склонам гор.

Но возвышенное настроение, в которое погрузилась Женя, было прервано трезвоном – вернее, нежным перезвоном – ее мобильного. И она услышала взволнованный, запинающийся голос Димы.

– Женя… Извини, что беспокою тебя…

– Ой, что ты, Дим? Я так рада тебя слышать, ужасно!

Голос Димы повеселел.

– Я, конечно, в курсе всего происходящего там у вас – через отца. Его ребята звонят ему, рапортуют. По-военному, конечно, кратко, но основное уловить можно.

– Дима! Ты отцу твоему, главное, привет мой передай и благодарность огромную! Все вроде получается – и все благодаря ему только! И тебе конечно, в первую очередь!

– Ну, что я-то… – застеснялся далеко-далеко Дима.

– Ой, Дим, а я перед своим папой такая свинья, ты не представляешь!

Дима был как раз тот человек, кому можно было пожаловаться на саму себя. Как же кстати был сейчас Жене его звонок!

– Я даже не думала, что я такая дрянь! Представляешь – папа знает уже от бабушки, что я по Сибири качу, с ума сходит там в Мексике, а я ему ни разу еще не сумела дозвониться!.. И вот видишь – опять эгоистка: ты мне что-то сказать хотел, а я – о своем!..

– Да, – медленно сказал Дима (он вообще не склонен был к скороговорке), – хотел. Сейчас скажу. А отцу ты дозвонись все-таки. Я могу ему позвонить, но ему, конечно, тебя важно услышать. А сказать я вот что хотел. Тут у нас сейчас по телеку в «Дежурной части» сюжет показали. Задержана несовершеннолетняя. Лицо не показывают и фамилию не называют. Дочь известного предпринимателя, по подозрению в организации убийства семнадцатилетней девушки в Зауралье… Мера пресечения избрана в связи с тяжестью преступления и с тем, что есть опасность, что подозреваемая может скрыться. Но еще будут устанавливать степень умственной отсталости, поскольку… вот, я даже записал… «интеллектуальное развитие не соответствует возрасту». Она вроде на слова о совершении ею такого страшного преступления ответила: «Ну и что?»

– Дима, – сказала Женя еще более медленно, чем он, – Дима! Как все это ужасно, Дима. Подумать только, что чувствуют сейчас ее мама, папа!

– Да, – сказал Дима. – Как говорится, без комментариев.

Ни Женя, ни Дима не знали еще, как именно следствие, начавшее работу усилиями сибирского прокурора, узнало про Викторию Заводилову.

Ведь тот единственный человек, через которого передавались убийцам и ужасный заказ, и деньги, тот, через которого шли все переговоры, кто доставил Виктории и кольца Анжелики, и страшный негатив ее посмертной фотографии, – действительно погиб в Чечне, куда отправился контрактником.

Но недаром при расследовании преступлений юристы нередко говорят: «Ищите женщину!» То есть – как мотив преступления. А здесь – нашлась женщина, которая, сама того не желая, помогла расследованию.

У контрактника была очень ревнивая подруга. И она проследила его контакты с Викторией – не верила, что дело тут только в заработке, подозревала иной интерес. И именно благодаря женской ревности следствие вышло на Викторию, хотя та не по возрасту тщательно обрубила все концы нитей, ведущих от нее в Оглухино и Заманилки.

…Когда Мяч открыл калитку и вошел во дворик, а Федя вышел на крыльцо и увидел сразу всех – его, Женю, огромного пса, входящих вслед за ним двух крепких мужиков и еще черную «Волгу» за калиткой, – он обалдел.

Действительно – стоял остолбенело и не мог понять, как вся эта разношерстная компания могла очутиться в Эликманаре, на краю, можно сказать, света!

Мячик подошел и хлопнул Федю по плечу в виде приветствия. И сказал одно слово:

– Собирайся.

– Куда… собираться?

– Домой. Поедешь сейчас с нами.

Глаза у Феди округлились.

– Мяч! Дома, что ли, что случилось?

– Дома порядок. Собирайся.

– Да зачем ехать-то?

– Надо, Федя, надо.