/ Language: Русский / Genre:detective / Series: Детектив глазами женщины

Черная вдова

Марина Островская

Судьба не балует Наташу Мазурову. После трагической гибели родителей ее отдают на воспитание к тетке-извращенке. Но та, дождавшись, когда девчушка превратилась в очаровательную девушку, стала к ней приставать. Вынужденная бродяжничать, Наташа сменяет грязные подвалы на пьяные вечеринки с витающим запахом марихуаны. Ей удается вырваться из этого капкана, правда, слишком дорогой ценой… Проходят годы. Красавица-шатенка по-прежнему ненавидит подлецов всех калибров и мастей. Правда, месть ее безобидна: она лишь трясет кошельки своих многочисленных поклонников. Неожиданно горькое прошлое настигает ее в лице негодяя, который обманом и шантажом заставляет ее поставить прибыльный бизнес на поток…

Марина ОСТРОВСКАЯ

ЧЕРНАЯ ВДОВА

Пролог

Визг тормозов вспорол безмятежную тишину лесных окрестностей, нарушаемую лишь урчанием двигателей проносящихся по шоссе автомобилей. Затем раздался удар, одновременно взорвалась сотня новогодних хлопушек, и во все стороны со звоном брызнуло битое стекло.

Захлопали дверцы, послышались возбужденные голоса. На несколько секунд все затихло, а потом кто-то разразился громогласной матерной руганью. Снова последовала заминка, потом короткий приказ, хлопки дверок, нарастающий рев мотора стал быстро удаляться и резко затих, когда машина скатилась с пологой вершины холма.

И снова наступила тишина.

Лишь монотонный шум прибоя успокаивал теперь очумевших от техногенных звуков горожан.

Узкая полоска песчаного пляжа тянулась до самого мыса на горизонте вдоль высокого, поросшего сосняком обрыва.

Волны, брызгая и пенясь, беспрерывно набегали на берег и, исчерпав свою энергию, тут же откатывались назад, оставляя после себя зеркальную поверхность, на которой почти мгновенно исчезали всякие следы. Граница прибоя была обозначена проплешинами вымытой из песка гальки, поблескивавшей в лучах изредка проглядывавшего из-за туч солнца.

Девочка лет семи, худенькая, с двумя косичками чуть ниже плеч, не поднимая головы, медленно брела вдоль самой кромки пляжа и внимательно всматривалась в песок под ногами. То и дело она приседала и принималась собирать в плотно зажатый кулачок выброшенные волной кусочки янтаря. Когда они больше не вмещались в ее маленькую руку, она высыпала сокровище в карман короткой летней куртки.

«Скорей бы мамочка с папой приехали, — с подавленным глубоко в груди вздохом грустно подумала она. — Я уже целый карман янтаря набрала. Из самого большого осколка попросим кого-нибудь сделать маме кулон. Будет носить на своей золотой цепочке. А этот, — малышка зажала между двумя пальцами светящийся, словно капля застывшего меда, камушек и посмотрела сквозь него на дымчатое солнце, — этот надо приклеить чем-нибудь к ее кольцу, и получится перстень».

— Наташа! — позвала ее тетя Таня, молодая женщина с грудным ребенком на руках. — Не уходи далеко! Скоро домой пойдем. Родители твои должны приехать…

Бойцы разведгруппы спецназа, замаскировавшиеся среди диких яблоневых зарослей вдоль обочины узкого шоссе, ведущего вдоль побережья из Балтийска в Зеленоградск, оказались невольными и немыми свидетелями происшествия. Они до мельчайших подробностей видели, что и как произошло.

Новенькие «Жигули» шестой модели, темно-синего цвета разогнались на спуске, чтобы не снижать скорость перед очередным подъемом, когда из-за поворота на вершине холма выскочила белоснежная «Волга». На огромной — километров сто двадцать — скорости машина вылетела на встречную полосу и понеслась в лобовую.

Раздался визг тормозов.

«Волга» пошла юзом, ее стало медленно разворачивать, и ее корпус полностью перегородил шоссе.

Избегая неминуемого столкновения, водитель «Жигулей» резко крутанул руль.

«Шестерка» соскочила на обочину и врезалась в мощный ствол слегка наклоненного дерева с аккуратно побеленным комлем.

Раздался громкий удар. Капот «шестерки» вздыбился и изогнулся пополам, высыпались фары, вылетело лобовое стекло, передок смялся. Расколотый двигатель сорвало с креплений и утянуло под днище, а изогнувшиеся крылья и передние колеса оказались по обе стороны дерева.

Все длилось не более трех секунд.

Потом стало тихо, и лишь визг все еще тормозившей «Волги» на мгновение отразился эхом от склона холма. Наконец «бугровоз» остановился и замер, словно в нерешительности.

Несколько секунд «Волга» стояла без движения, затем щелкнули дверцы, и из машины вышел «хозяин». Это было видно невооруженным глазом — по наглому, хоть и растерянному, взгляду. Одутловатое лицо, двойной подбородок, кругленький живот, который выкатывался из расстегнутого пиджака дорогого импортного костюма, дополняли портрет босса. Он сам сидел за рулем. Вслед за ним с правого переднего сиденья выскочил на полусогнутых шофер в белой льняной кепке, а сзади показался зам — маленький щупленький человечек с остреньким крысиным носом — из породы тех, кто всегда при власти, но главным никогда не станет.

Из раскрытой «Волги» доносился бесшабашный голос Аллы Пугачевой: «Все могут короли, все могут короли!..» На заднем сиденье остались две испуганные женщины.

Нетрезвой походкой мужчины нерешительно подошли к разбитым «Жигулям» и с робостью заглянули в салон.

На передних сиденьях, безжизненно свесив на грудь головы с изуродованными выбитым стеклом лицами, сидели два пристегнутых ремнями безопасности окровавленных человека.

Зам отпрянул в ужасе и, чтобы не закричать, прикрыл рот ладонями.

— Виктор Петрович, Виктор Петрович! — громким шепотом взмолился он. — Давайте делать ноги, и побыстрее! Пока на шоссе машин нет. Мы им уже ничем не поможем. Не хватало, чтобы нас тут кто-нибудь застукал да за задницу взял!

Шофер шефа Василий с недоверием, но без осуждения, посмотрел на зама.

Он единственный был трезвым и прекрасно понимал, что на дороге так не поступают. Даже если тебе грозит решетка. Но окончательное решение все-таки должен был принять хозяин.

Оба — и шофер, и зам — перевели взгляды на шефа.

Тот сквозь хмель в голове понял, что на этот раз ему не отвертеться от принятия непростого решения, не перевесить ответственность на чужие плечи. С досады он разразился громогласным матом.

— Так, Василий, — повернулся шеф к водителю, — садись за руль! Мы уже опаздываем. У меня с утра — совещание.

— Надо бы «Скорую» вызвать, Виктор Петрович, — нерешительно подсказал шофер.

— Найдутся и без нас благодетели. Все, рвем когти! Все в машину! — рявкнул вдруг протрезвевший шеф. — Василий — за руль! Я кому сказал?! Быстро!

Минуту спустя «Волга» уже неслась по дороге прочь от места аварии.

Бойцы спецназа повернулись к своему командиру. Теперь непростое решение должен был принять он.

— Борисович, Горохов, — тихо позвал офицер и отдал приказ:

— Посмотрите, что там…

Бойцы, словно два пятнисто-зеленых привидения, бесшумно скользнули на обочину и, придерживая автоматы, заглянули в искореженную машину.

— Морской офицер! — присвистнул сержант Борисович. — Капитан второго ранга. А это скорее всего его жена…

Они осмотрели тела. Пульс не прощупывался ни у мужчины, ни у женщины.

— Оба — насмерть, — вернувшись, доложили они командиру. — Капитан второго ранга и женщина, наверняка его жена…

— Ублюдки! — выругался офицер.

Никто из подчиненных не стал уточнять, кого именно тот имел в виду.

Ночью его разведгруппа была доставлена подводной лодкой и высадилась на берег возле поселка Янтарный, след в след перешла контрольно-следовую полосу пляжа, перепаханного с вечера пограничниками.

Теперь, рыская вдоль всего побережья Калининградской области, их искали спецподразделения войск госбезопасности, пограничники и милиция. Разведгруппе оставалось ровно трое суток, чтобы добраться до окрестностей Черняховска и совершить «диверсию» — «заминировать» мост через Преголю…

— Медведь, — по кличке обратился офицер к связисту, — настройся на милицейскую волну.

Затем он подсел поближе, взял микрофон в руку и негромко произнес в эфир, предварительно назвав свои позывные:

— Мужики, только что стал свидетелем аварии. Белая «Волга», — он продиктовал госномер, — выскочила на встречную полосу шоссе в двенадцати километрах от поселка Донское в сторону Светлогорска. За рулем сидел пьяный «бугор». Повторяю: не водитель, а сам начальник. В результате «Жигули» — «шестерка» синего цвета врезались в дерево. Водитель, моряк, капитан второго ранга, и женщина-пассажир погибли. «Волга» скрылась с места происшествия. Конец связи…

Офицер окинул бойцов пристальным взглядом и, не встретив осуждения, криво усмехнулся.

— Ну что, парни, теперь — ноги в руки…

Начальник райотдела милиции нервно затягивался сигаретой, прислонившись к крылу желтых «Жигулей» с синей полосой вдоль борта, на крыше которых безмолвно мигал проблесковый маячок.

Тела погибших, накрытые простынями с красно-бурыми пятнами впитавшейся в ткань крови, лежали на носилках.

Покореженную машину не без труда оторвали от ствола дерева. Для этого пришлось просунуть в дверцы с опущенными стеклами толстое бревно и подцепить к его концам крючья подъемного крана. Заурчала лебедка, стальные тросы натянулись, и стрела поднялась вверх.

«Шестерка» оторвалась от земли, и, мерно покачиваясь, остатки машины опустились в кузов специально вызванного грузовика-эвакуатора.

Подъехала перевозка — зеленый фургон «уазик» с красными крестами, а за ней — еще одна милицейская машина, из которой вышел майор и направился к начальнику.

— Уточнил? — затоптав носком ботинка окурок, поинтересовался начальник райотдела.

— Так точно, товарищ подполковник, — козырнул подчиненный. — «Волга» первого секретаря райкома партии Старостина. Двигатель был еще теплый, но машина, естественно, уже двое суток из гаража не выходила. У самого Виктора Петровича и у его шофера Васи — железное алиби. Как полагается…

Подполковник поморщился и перевел разговор на другую тему:

— Что насчет пострадавших? Майор заглянул в папку с бумагами.

— Капитан второго ранга Мазуров Александр Тимофеевич. Большой сторожевой корабль «Стремительный», второй помощник капитана. Его супруга, Мазурова Елена Николаевна. Проживают… Проживали в Балтийске… Вчера вечером вернулись из Воронежа, с похорон ее матери. Ехали в Донское. Там у друзей, в семье офицера-пограничника, они дочку на время оставили. Девчушка семи лет.

— Откуда такая подробная информация?

— С капитаном корабля разговаривал. Он обещал своих людей прислать. Так что мариманы скоро здесь будут. Ну и военная прокуратура, особый отдел — все как полагается…

Подполковник стал чернее тучи. Он понимал, что злой рок втягивает его в пренеприятнейшую историю, и чем она закончится, он сейчас судить не брался.

— Товарищ подполковник, — майор вывел его из задумчивого состояния, — а что с теми будем делать? Ну, кто сообщил…

Полковник оттянул пальцем рукав кителя и посмотрел на наручные часы.

— Мы и так дали им три часа форы. Свяжись с ГБ! Немедленно!

* * *

Уже смеркалось, когда прозвенел дверной звонок, и Наташа, с утра ожидавшая приезда родителей, бросилась в коридор.

Но вместо папы с мамой в квартиру вошли сразу несколько сослуживцев ее отца. Наташа с удивлением посмотрела на мужчин, которые, несмотря на то что их было много, вели себя настолько тихо, что не создавали никакого шума.

— Здравствуйте, — вежливо, но настороженно поздоровалась девочка.

Вместо ответа один из моряков подхватил ее сильными, пропахшими табаком руками и прижал к своему плечу. Наташа попыталась отстраниться — больно колол в щеку погон. Но у нее ничего не вышло — офицер продолжал крепко прижимать ее к себе. Она слышала его прерывистое дыхание, и девочке показалось, что мужчина чуть слышно всхлипывает.

Наташа даже слегка удивилась.

— Ребята, в чем дело? — сорвавшимся от страшного предчувствия голосом спросила вышедшая в коридор Таня.

Ее муж, вошедший в дом последним, взял ее за плечи, увел на кухню и плотно закрыл за собой дверь. Послышался шепот, а потом раздались приглушенные рыдания хозяйки квартиры.

Они не выходили несколько минут, а затем Татьяна показалась на пороге с мгновенно появившимися черными разводами вокруг глаз и пригласила пройти в комнату гостей, принесших страшную весть.

— Ну что ж вы стоите? Заходите, пожалуйста… Не в силах сдержать себя, она вновь захлебнулась плачем и, схватив Наташу, убежала с ней в комнату к своему заплакавшему грудному ребенку.

Татьяна допоздна сидела у дивана, на котором постелила Наташе, и поглаживала девочку по волосам. Она не включала свет, а на все вопросы девочки давала лишь короткие и односложные ответы.

— А когда приедут мама с папой?

— Скоро приедут, скоро…

— А где они сейчас?

— Я не знаю… Они еще не приехали… Должны позвонить…

— Когда?

— Завтра.

— Тетя Таня, а почему вы плачете?

— Я не плачу, Наташенька.

— Но у вас слезы на глазах.

— Ты не можешь видеть, тут темно…

— Не правда, сквозь дверное стекло свет проходит.

— Ну да, слезы. Это так… просто… Я — слабая женщина, вот и все.

— А почему тогда плакал тот дядя в коридоре? Он тоже слабый?

— Нет, конечно, он сильный…

— Тогда почему?

— Спи, Наташенька, уже поздно. Тебе надо поспать.

Они надолго замолчали, и Татьяне показалось, что девочка наконец заснула. Стараясь не скрипнуть рассохшимися половицами — стройбат дом зимой строил, — она осторожно поднялась и вышла.

Но Наташа не спала. Она еще очень долго прислушивалась к разговору мужчин — их голоса отчетливо доносились в ночной тишине из кухни.

— Чинуша паршивый! Квасил армянский коньяк где-нибудь всю ночь, жирный боров, а потом убил двух человек, девчонку сиротой оставил! А сам — в кусты.

Алиби у него, паскуды, видите ли!

— Может, разберутся, докажут все же?..

— Да не будет никто ничего доказывать!

— А наша флотская прокуратура?

— Позвонят сверху и прикажут замять дело. А если что — накажут этого секретаря райкома, отправят секретарем обкома куда-нибудь в глубинку на понижение. Ничего, не потонет это дерьмо. Рука руку моет. У партийцев это дело хорошо налажено.

— А может, докажет милиция?

— Милиция?! Смотри, чтобы там не «доказали», будто это Сашка сам пьяный за рулем ехал!

— А КГБ?

— КГБ — это передовой отряд партии… Послышалось негромкое позвякивание стекла — мужчины пили водку, но никто даже не захмелел. Не брала той ночью горькая.

— А все эти проклятые деревья, — в сердцах воскликнул один из моряков.

— И почему их до сих пор не повырубают?!.

— Так как же их вырубишь? Немцы специально сажали.

— Зачем?

— Все очень просто. Мне один инженер объяснил. Дело в том, что в Калининградской области грунтовые воды залегают очень близко к поверхности, постоянно размывают почву. А деревья своими корнями ее сушат, выпивают всю лишнюю воду. Вот потому у нас здесь дороги такие классные — не разбитые, не проваленные хотя им — вон сколько лет уже. Немцы — они не дураки.

— Да когда эти недураки деревья сажали, они только на повозках и ездили!

— Ну, положим, не только на повозках, но в общем ты прав…

— Вот только для Сашки нашего эта дорога последнею стала…

Наташа была уже разумная девочка. Поняла, что ее родители погибли. Всю ночь девчушка тихо проплакала в подушку.

К утру в квартире все стихло: кто ушел, кто лег спать на расстеленных прямо на полу одеялах, укрывшись шинелями.

Когда встало солнце, Наташе стало легче. Она даже удивилась этому. Как всякий маленький ребенок, она не представляла, что может потерять родителей. А когда это случилось, в душе осталось лишь оцепенение, словно она сжалась в маленький комок. И ни одной мысли в голове.

Нет, одна мысль оставалась, не давала покоя…

Девочка тихо поднялась, оделась и, никого не разбудив, вышла из дома.

Она направилась к морю и спустилась на пляж прямо вниз по обрыву, там, где спускаться ей никогда не разрешали. Ее всегда водили далеко в обход, где из старых автомобильных покрышек было выложено что-то наподобие пологих ступеней.

Подойдя к самой воде, девочка принялась доставать из кармана кусочки янтаря и пригоршнями швырять их в набегавшие волны, так далеко, как только могла.

Через два часа ее, жутко продрогшую и наглухо замкнувшуюся в себе, отыскали перепуганные взрослые, успевшие к тому времени поднять на ноги весь поселок.

На похороны Наташу не взяли.

Так и провела она все эти дни у тети Тани. Потом, повзрослев, когда бывала на могиле родителей, Наташа могла только представлять их похороны.

Не было леденящей душу тоски. У военных ее никогда не бывает. Было много людей в форме, духовой оркестр. Распоряжался всем морской офицер из военкомата — и это выходило у него исправно и тактично. В его распоряжении были матросы, которые мигом исполняли приказы. Звучали речи представителей командования и друзей — одни официально-помпезные, а другие теплые и проникновенные. Был салют холостых выстрелов.

А потом осталось два холмика свежей земли, покрытых венками и живыми цветами, два красных столбика, увенчанных жестяными звездами, да две фотографии в рамках, заботливо укутанные в прозрачные полиэтиленовые пакеты.

* * *

Тетя Ляля работала в Калининграде в драмтеатре. Не актрисой, а в постановочной части. То ли костюмером, то ли художником-декоратором.

Наташа толком не знала. Потому что, хотя тетя Ляля и была родной сестрой ее мамы, общались они очень мало. Мама недолюбливала ее. Наташа тоже.

Между сестрами было мало общего. Наташина мама — тихая, скромная женщина, педагог по образованию. Одевалась всегда неброско, косметикой почти не пользовалась. Преподавала в музыкальной школе сольфеджио и игру на фортепиано.

Ляля же была пергидрольная блондинка, с накладными ресницами, губы — постоянно в ярко-красной помаде. Несмотря на более чем округлые формы бедер — всегда в короткой юбке и на шпильках. И с неизменной дымящейся сигаретой в пальцах с ногтями пожарного цвета.

Когда Ляля приехала забирать Наташу у Тани, девочка долго билась в истерике и не давалась в руки родственнице. И при этом не издавала ни звука.

Плакала беззвучно. Как нашли ее на берегу, так с тех пор почти она не разговаривала. Слова клещами не вытянешь.

У Татьяны душа кровью обливалась.

Но что поделаешь? Ляля — официальная опекунша, по закону. Да и растить чужого ребенка — ответственность неимоверная. Свое дитятко растет, время забирает практически все, без остатка…

Ляля работала вечерами, когда в театре шли спектакли. Наташа оставалась одна в пустой квартире. Сидела с любимой куклой в руках, уставившись в экран телевизора, пока тетя не возвращалась. Уроки делать часто отказывалась, а потому училась довольно плохо. Да и ела плохо — рот не заставишь открыть.

Вообще контакт с опекуншей у нее долго не налаживался. Пока та не догадалась взять девочку с собой в театр.

Очутившись первый раз в жизни за кулисами, Наташа словно ожила. Здесь все было покрыто мраком тайны и поэтому необычайно интересно.

Она почувствовала себя Алисой, по какому-то волшебству очутившейся в сказке. Кругом — рисованные декорации, сотни разноцветных прожекторов, прекрасные актрисы в нарядах принцесс и актеры в костюмах благородных рыцарей…

Девочка оглядывалась по сторонам и не переставала удивляться.

Однажды с открытым ртом она медленно брела по сцене и вдруг наткнулась на высоченного мужчину во фраке, с подведенными черными стрелками глазами и остренькой мефистофельской бородкой. Наташа даже присела от испуга.

— Так это та самая девочка?! — не поясняя, какая «та», провозгласил «Мефистофель» голосом, как у священника в соборе, и тут же присел перед Наташей на корточки. — Хочешь быть актрисой? — пристально взглянув ей в глаза, спросил он тоном, не терпящим возражений. — Да не просто актрисой, а актрисой замечательной?

— Хочу! — вмиг позабыв про свою немоту, выдохнула Наташа и часто-часто заморгала.

— Вот и чудесно! Так тому и быть! — тоном всемогущего чародея воскликнул «Мефистофель». А воскликнул он это в далеком 1979 году…

* * *

Последний раз с тетей Таней Наташа встретилась, когда готовилась к сдаче выпускных школьных экзаменов и мечтала поступить в театральное училище.

Ее пригласили в гости на, выходные, чтобы распрощаться — Татьяна с мужем и подросшей дочкой переезжали в Подмосковье.

Хозяйка дома была возбуждена и расстроена. Это можно было объяснить чемоданным настроением, тревожным ожиданием перемен. Но главная причина заключалась в другом, Татьяна и не собиралась скрывать это от подросшей сироты.

Она не хотела уезжать. Правда, перспектива провести остаток жизни в захолустном городке, пусть даже на берегу моря, ей не улыбалась. Совсем недавно семья планировала перебраться после, увольнения мужа со службы в Калининград, получить там приличную квартиру, найти хорошую работу, а по выходным — выезжать на отдых в какое-нибудь курортное местечко. Но последние события в мире заставили их поменять планы.

Германия практически открыто готовилась к объединению. Советские лидеры, казалось, ничего не имели против этого. Военные прекрасно понимали, что такой поворот событий мог означать только одно — основательный пересмотр результатов Второй мировой войны. Муж Татьяны отдавал себе отчет, что Калининградская область совсем недавно была Восточной Пруссией, и решил перестраховаться. Его жена в гораздо меньшей степени интересовалась политикой, и уезжать отсюда ей совсем не хотелось. Во всех своих бедах она винила партийных боссов всех уровней и рангов и, не стесняясь, поносила их на чем свет стоит.

Для Наташи такие разговоры были в диковинку. Ляля политикой не интересовалась, даже программу «Время» и «Прожектор перестройки» по телевизору никогда не смотрела. А поэтому девочка почти испугалась.

— Тетя Таня, не говорите так, — с опаской попросила она. — Ведь все-таки они руководители нашей страны.

— Эх, дочка…

Женщина, упаковывавшая в картонную коробку немецкий сервиз, отложила в сторону перламутровую фаянсовую чашку и присела на краешек кресла.

— Не знаешь ты всего, Танечка, ой не знаешь. Руководители страны должны следить за соблюдением законов и сами в первую очередь обязаны их соблюдать. А они… Они лишь о своем благосостоянии и благополучии пекутся. Только такие наверх и взбираются. Потому у них круговая порука и существует. Взять, например, того, что убил твоих родителей…

— Убил моих родителей?!

Женщина поняла, что проговорилась. Но отступать было поздно, и ей пришлось рассказать всю правду об автокатастрофе, которая произошла десять лет назад. Обняв Наташу, она прижимала ее голову к подрагивающей груди и поглаживала по волосам мокрыми от слез пальцами.

— …Он думал, что никто не видел. Но все это произошло на глазах у военных, у которых как раз тогда учения проводились. Они замаскировались, а поэтому он их не заметил. Они-то и вызвали милицию по рации, сообщили, что к чему.

Девочка слушала молча, не перебивая. Слез у нее не было, лишь дыхание заметно участилось.

— Наши мужчины сразу тогда сказали, что ничего первому секретарю райкома не будет. Так и произошло. Замяли в партийных органах все дело, списали на несчастный случай. А начальничка этого, Виктора Петровича, перевели от греха подальше. Говорили, что куда-то на Смоленщину, Нечерноземье поднимать… — Женщина не скрывала сарказма. — Первым секретарем вновь созданного райкома партии…

Девочка поверила. Никому в том не признаваясь, она всю жизнь помнила ночной разговор офицеров-моряков в день гибели родителей. Теперь все стало на свои места, и она поняла, о чем именно говорили тогда скорбящие мужчины.

В тот день в ней впервые зародилась граничащая с ненавистью стойкая неприязнь к солидным чинушам в солидных авто…

Глава 1

Жара окутала Москву ватным одеялом. Счастливых обладателей автомобильных кондиционеров можно было вычислить по наглухо задраенным стеклам их машин. Остальные, млея от духоты, вяло поглядывали по сторонам. Любимая фраза, с которой начинались все разговоры: когда только кончится эта проклятая жара?

Москвичи вспоминали, что в последний раз такая погода была в 1972 году, когда горели торфяники вокруг столицы. Нынче все повторялось. Деловая жизнь города резко пошла на спад. Лихорадочную активность проявляли только сотрудники компаний, торгующих прохладительными напитками. При всем изобилии открытых летних кафе и ресторанчиков в них трудно было найти свободное место.

Швейцар ресторана «Севрюга», крепкий молодой парень в красной рубахе с петухами и черных сатиновых шароварах, заправленных в хромовые сапоги, с тоской поглядывал на праздную публику, прячущуюся от палящих солнечных лучей под фирменными зонтиками. Наконец его внимание зафиксировалось на весьма привлекательном объекте.

Эффектная платиновая блондинка в темных солнцезащитных очках, с минимумом одежды на сочном молодом теле сидела за ближним столиком, томно беседуя с распаренным немолодым мужчиной при полном, несмотря на зной, чиновничьем облачении. Капельки пота поблескивали на его едва прикрытой редкими волосами лысине, крылья носа нервно подрагивали, глаза похотливо поблескивали.

— Послушай, Оксана, так больше продолжаться не может. Мужчина я, в конце концов, или нет? — Он буквально облизывал ее взглядом.

Она, сознавая свою власть над ним, с напускным равнодушием потягивала через соломинку безалкогольный коктейль из высокого запотевшего бокала.

— Ну почему ты молчишь, Оксана? Не томи…

— А что говорить? — хмыкнула она, чуть-чуть сдвинув на нос темные очки, за стеклами которых угадывался слегка насмешливый взгляд. — Что вы хотите от меня услышать, Рэм Степанович? Что я буду преданна вам навеки?

Мужчина смутился и принялся порывистыми, неуверенными движениями расслаблять удавку галстука.

— Вы — человек семейный, — продолжала она все тем же холодным тоном, — у вас положение, статус… А я — просто слабая женщина с весьма неопределенным будущим, которая нуждается в надежной опоре…

— Но… Но я же могу быть такой опорой, — горячо заговорил он.

— Неужели?

— Ну конечно, у меня статус, твердый заработок…

— Какой заработок у чиновника на окладе? — На сей раз она не скрывала насмешки.

— Зря вы так думаете, Оксана. Я — человек состоятельный, с положением.

Мы — люди государственные, не какие-нибудь скороспелые миллионеры в красных пиджаках, которые сегодня хапнули, а завтра могут оказаться на нарах следственного изолятора. И это еще не худший вариант. За нами стабильность, мощь государства, а это намного важнее, чем сиюминутный успех.

— Стабильность… Это, конечно, очень важно, Рэм Степанович, особенно для вашего семейства. У вас ведь, кажется, две дочери?

И без того красное, лицо чиновника пошло багровыми пятнами. Он принялся помахивать полами пиджака как будто это сулило возможность хоть немного охладиться.

— Не надо так нервничать, Рэм Степанович. Закажите себе еще водички.

Рекомендую «Перье» с лимоном.

Он с радостью ухватился за это предложение, оно позволяло на время уйти от неприятного разговора. Залпом осушив стакан французской минеральной воды, чиновный поклонник женской красоты и свежести бросил себе в рот дольку лимона.

Слегка охладившись и успокоившись, он снова перешел в атаку:

— Оксана, я могу обеспечить твое будущее. Деньги у меня есть…

— А как же чувства? — Она глянула на него поверх очков.

— Ты не уверена в моих чувствах? Да я… Да я все, что хочешь!

— Так уж и все? — Чем тебе это доказать? Нужны деньги? Я могу…

— Я вам не содержанка, — резко оборвала она любвеобильного папика.

Он почувствовал, что переборщил, и, заерзав на пластиковом стуле, достал изо рта кусочек застрявшей между зубами лимонной кожуры. В руках у него появились пачка сигарет и зажигалка.

— Этот твой легендарный… поклонник… — затягиваясь ароматным дымом и вытирая со лба капельки пота, начал чиновник. — Как его, кстати, зовут?

— Не важно.

— Ну, не важно так не важно. Что он может тебе предложить? Какую стабильность? Тоже небось женат.

Она выразительно посмотрела в сторону парковки, где стояла новенькая, редкого бирюзового цвета спортивная «Тойота».

— Намек понял, — с вызовом горделиво сказал он. — Женщины вообще любят все блестящее и дорогое. Так мы тоже не лыком шиты.

— Рэм Степанович, у вас в роду купцов не было?

— Нет, — насторожился он. — А что?

— Ведете себя временами, как купчина — громких слов много…

— Почему только слов? Ты мне не веришь? — Он достал из заднего кармана брюк толстый бумажник, выдернул пачку «зелени» и возбужденно произнес:

— Вот, возьми. Это тебе.

— Низко же вы меня цените, Рэм Степанович. Как будто на Охотном подцепили.

Он с готовностью убрал деньги назад в бумажник и пожал плечами.

— Ты сама знаешь, чего хочешь? — Он фамильярно махнул рукой. — Ох уж эта мне женская логика…

— Да, знаю, — с неожиданной твердостью сказала она, — я люблю камни.

Помните сакраментальную фразу — бриллианты вечны? Камни лучше всего другого подтверждают подлинность настоящих чувств, дорогой Рэм Степанович.

— Не вопрос, — кивнул тот, обрадовавшись хоть какой-то определенности.

— Завтра будут тебе драгоценные камни.

— Не завтра, а сейчас. Мы знакомы уже месяц, и ничего, кроме горячих уверений и пылких слов… Ну, Рэм Степанович… — Она аккуратно убрала его руку со своего колена, с укоризненным добродушием глянув ему в глаза.

— Эх, черт побери! — нервно вскинулся он. — Официантка, коньяку!

Блондинка повернула голову и, заметив обращенный на нее взгляд молодого швейцара, чуть-чуть растянула губы в улыбке. Парень понимающе хмыкнул. За недолгое время работы в ресторане он уже успел насмотреться на подобные сцены.

Небольшой пузатый графинчик опустел в считанные минуты. Дожевывая овощной салат, Рэм Степанович Сердюков, ответственный работник Минтопэнерго, резко встал из-за стола.

— Поехали! — ухарски махнул он рукой. — Поехали куда скажешь, весь мир будет у твоих ног!

Спустя еще несколько минут черная министерская «Волга» пристроилась в хвост юркой, резвой «Тойоте». Машины направились в сторону центра.

Влажные, поблескивающие глазки Рэма Сердюкова шарили по гладкой загорелой коже Оксаны. Она вела машину спокойно и уверенно, держа одну руку на руле, другую — на рычаге переключения передач. На одном из поворотов, который Оксана проходила на высокой скорости, как заправский, автогонщик, Сердюков припал к ее плечу и стал покрывать жадными поцелуями нежную, тонкую шею девушки.

Она почувствовала отвращение, когда слюнявые губы чиновника оставили на ее коже холодящее влажное пятно.

— Рэм Степанович, держите себя в руках. Не отвлекайте водителя во время движения, — произнесла она, не поворачивая головы.

— Оксана… — не в силах прервать очередную серию поцелуев, прорычал Сердюков.

Наконец машина, провизжав покрышками по асфальту, остановилась у ювелирного салона «Поле чудес».

— Приехали, — широко улыбаясь, сообщила блондинка.

Вежливый, галантный администратор в белой рубашке с короткими рукавами, при галстуке встретил их у прилавка.

— Вы желаете приобрести для дамы эксклюзивный товар? — уверенно обратился он к Сердюкову. — Могу предложить…

— Я думаю, мы предоставим право выбора ей самой, — хамовато оборвал его Сердюков, удачно избавляясь от необходимости демонстрировать свои весьма скромные познания в ювелирном деле.

Администратор спокойно повернулся к Оксане:

— Что вас интересует? Колье, броши, серьги?

— Меня бы вполне устроило маленькое колечко с камнем.

— Я так понимаю, вас интересуют только натуральные камни, — полуутвердительно сказал администратор.

— Естественно, — встрял в разговор Сердюков.

— Что ж, вы не ошиблись, обратившись именно к нам. Мы располагаем прекрасной коллекцией колец с бриллиантами всемирно известной фирмы «Ван Клифф и Арпельс».

Сердюков согласно закивал.

В свете неоновых ламп умопомрачительно полыхали бриллианты.

— Как вы понимаете, цена изделия зависит от каратности, — напомнил администратор. — На чем остановимся? «Ван Клифф и Арпельс» предлагают на ваш выбор разнообразные камни. Самый маленький, конечно, в одну десятую карата, вот две десятых, четверть, половина…

— Да не пудри нам мозги своими десятыми! — снова прервал администратора Сердюков. — Я люблю ровный счет.

— Прекрасно, — бодро ответил администратор. — Вот кольца с бриллиантами в один карат. Но учтите, цена…

— Что ты все долдонишь про эту цену. Цена меня не волнует, — вальяжно произнес Сердюков.

Едва заметная улыбка тронула лицо администратора.

— Попрошу ручку дамы. У вас восемнадцатый, — навскидку определил он.

— Семнадцать с половиной, — уточнила она.

— Вот прекрасное колечко из белого золота с платиновой вставкой, с бриллиантом чистоты ай-эф.

— Чего-чего? — насупил брови Сердюков.

— Чистота камня безупречная, — терпеливо объяснил администратор. — Даже при десятикратном увеличении под лупой вы не увидите ни единого изъяна.

После этих слов он надел кольцо Оксане на палец.

— Тебе нравится? — спросил чиновник. Вместо ответа девушка блаженно закатила глаза.

— Мне тоже нравится, — уверенно кивнул Сердюков. — Сколько стоит эта побрякушка?

— Извините, я должен заглянуть в каталог.

— А где ценники? — недовольно поинтересовался Сердюков.

Администратор стал еще более многословен:

— Вы понимаете, в салонах нашего класса своя политика работы с клиентами. Дешевыми вещами мы не торгуем, наши покупатели…

— Короче!

— Двести тысяч, — сказал администратор, полистав каталог.

— «Зеленых»? — округлил глаза Сердюков.

— Нет, что вы, — поспешно произнес администратор. — Мы указываем цены в российских рублях.

— А сколько это в американских «рублях»? — наморщил лоб Сердюков. После коньяка его мыслительная деятельность была сильно затруднена.

— Ровно восемь тысяч условных единиц. Берете?

Оксана испытующе посмотрела на Сердюкова. На его лице появились признаки сомнений, но, встретившись со взглядом блондинки, он махнул рукой и смело заявил:

— А! Однова живем… Заворачивай.

— Как будете платить? Мы принимаем кредитные карточки «Виза», «Мастер кард», «Америкэн экспресс».

Сердюков почесал затылок и, понизив голос, заговорщицки обратился к администратору:

— А налом берете? В «зеленых».

Администратор опустил глаза.

— Вы меня ставите в неудобное положение. Может быть, вы воспользуетесь услугами обменного пункта? Здесь недалеко. К сожалению, свой мы еще не открыли.

— Да успокойся, парень, здесь все свои. Не бросать же мне даму.

— Ну хорошо, — не без колебаний согласился администратор. — Желание клиента для нас — закон. Я потом сам поменяю.

— Отлично! — обрадовался Сердюков и полез за бумажником…

Выходя из магазина, девушка рассматривала при дневном свете сверкающий бриллиант. Она сладко улыбнулась и чмокнула Сердюкова в щеку.

— Спасибо, Рэмушка. Это — царский подарок. Ты не пожалеешь.

Его лицо расплылось в самодовольной улыбке.

— Ну так… Оксана, это дело надо отметить.

— Непременно, — с готовностью согласилась она. — Вечером идем в ресторан.

— А потом?

— По полной программе, Рэмушка, — заверила его блондинка. — Ты это заслужил, но не забывай: ты — занятой человек.

— Да-да, мне еще надо показаться на работе.

— Вот и прекрасно, заезжай за мной вечером. Надеюсь, адрес помнишь?

— А как же…

— Тогда до вечера, дорогой.

Она обвила его шею длинными тонкими руками и теперь уже страстно поцеловала в губы.

Оставив обалдевшего от счастья, помеченного яркой помадой и окутанного облаком французских духов чиновника стоять на тротуаре, блондинка легко порхнула к своей машине, села за руль и, сделав на прощание ручкой, рванула с места.

Не успевший опомниться Сердюков проводил круглыми глазами бирюзовую «Тойоту» и на негнущихся ногах потащился к поджидавшей его служебной «Волге».

Шофер, высунувшись из открытого окна, подмигнул начальнику:

— Ну, Рэм Степанович, ты даешь! Теперь эта телка вся твоя, с потрохами.

— А ты поменьше языком молоти, Василий, а то еще жене проболтаешься.

— Ты чего, Степанович? За кого ты меня принимаешь? Я же — могила.

Полчаса спустя бирюзовая спортивная «Тойота» припарковалась во дворе трехэтажного особняка. Хозяйка этого миленького сооружения сидела за столиком посреди аккуратно подстриженной лужайки — что-то читала.

Блондинка вышла из машины и, прихватив сумочку, направилась в ее сторону.

— Ключи — в замке зажигания, спасибо, Леночка. Ты меня очень выручила.

— Выпьешь чего-нибудь, Наташка? У меня есть классный ирландский джин.

— Извини, Леночка, не могу, тороплюсь. Увидимся в театре.

Через несколько минут, уже сидя на заднем сиденье в такси, она сняла платиновый парик и, подмигнув озадаченному водителю в зеркале заднего вида, принялась стирать с лица остатки грима.

Таксист высадил ее возле высотки на Котельнической набережной. Кивком поздоровавшись с вахтершей в вестибюле, она прошла к лифту, поднялась на десятый этаж, достала из сумочки ключи и открыла дверь.

Из ванной доносился шум льющейся воды.

— Валерка, ты дома? — крикнула она из прихожей. Дверь ванной приоткрылась, из нее высунулась мокрая голова.

— Натали! — радостно вскричал он. — Серебро!

— Поздравляю! Молодец!

— Ты бы видела, как мы их сделали!

— Кого сделали?

— Китаезов, конечно. До немцев мы пока не допрыгиваем, но всех остальных делаем — на три пятнадцать.

— Ты еще долго? От этой жары приходится принимать душ по пять раз в день.

— Выхожу.

Парень, обернутый чуть ниже пояса махровым полотенцем, появился в прихожей, демонстрируя мощный торс.

— Ты уже собираешься? — расстроенно спросил он, заметив, что она складывает вещи в большую кожаную сумку. — А может, не будешь слишком торопиться?

Парень подрулил к Наталье, фамильярно обнял ее за бедра и недвусмысленно подмигнул, кивнув в сторону спальни. Она несколько секунд смотрела на него в упор, затем цепкими пальцами взяла за запястья, оторвала его руки от себя и вытянула их вдоль его туловища.

— Стоять смирно! Ты меня понял? Приказываю руки не распускать.

— Есть руки не распускать, — после недолгой паузы расстроенно пробормотал Валера.

— Вот и чудненько. Я всегда знала, что ты умница. Тетка может тобой гордиться. Так ей и передай. А теперь — смена караула. Продукты в холодильнике, коту дай «Вискас» и поменяй туалет, он у нас чистюля. Хозяйка — в Израиле, вернется через пару недель. Ключи оставляю под зеркалом. И еще, пока не забыла, — она остановилась на пороге ванной, — личная просьба… Будут тревожить мои поклонники — спускай их с лестницы.

— На этот счет можешь не беспокоиться. Я — твой главный и единственный поклонник! — мужественно пробасил молодой человек. Он вскинул мускулистые руки и поиграл бицепсами. — Пусть только сунутся.

Распахнув стеклянную дверь «Макдональдса», девушка выпустила шумную стайку девочек-подростков с красными бумажными флажками в руках и прошла к столику, за которым сидел скромный молодой человек, в котором без труда можно было узнать администратора ювелирного салона. При ее появлении он демонстративно посмотрел на циферблат наручных часов.

— Опаздываешь, Натали.

— Извини, Сережа.

— Лед растаял.

— Ничего страшного, — сказала она, вставляя соломинку в крышку большого бумажного стакана.

Сделав несколько глотков, девушка достала из сумочки маленькую бархатную коробочку.

— Деньги товар — деньги, — по-деловому произнесла она.

Молодой человек передал ей в руки длинный узкий конверт.

— Здесь ровно половина, как договаривались. Не мешало бы вспрыснуть удачную сделку.

— А чем мы, по-твоему, занимаемся? — Она демонстративно подняла картонный стакан. — Ты же знаешь, я спиртное не люблю. А тебе надо поторапливаться, чтобы вернуть колечко на место.

— Само собой, — кивнул он. — Это же «Ван Клифф и Арпельс»… производства смоленского завода ювелирных изделий.

Они дружно рассмеялись.

— Ну, Натали, смотрю я на тебя и не перестаю восхищаться. Честно говоря, я немного струхнул, когда предлагал ему расплатиться кредитной карточкой. Не приведи господь согласился бы…

— Исключено, — отрезала она. — Жена держит его в ежовых рукавицах. Он мне сам признался, что она постоянно интересуется состоянием его банковского счета. Сердюков, конечно, сексуально озабоченный чинуша, но не такой дурак, чтобы засвечивать свои взятки.

— Тогда выпьем за продолжение сотрудничества.

— Какого еще сотрудничества? — вскинула брови Наталья.

— Какого пожелаешь. Можно делового, а можно и…

Девушка даже не удивилась. Лишь вздохнула почти обреченно: и этот, мол, туда же.

— Послушай, Сережа, — начала она тоном школьной учительницы, — ни о каком деловом сотрудничестве не может быть и речи. В том, что сегодня произошло с Сердюковым, виноват только он один, и никто больше. Поэтому мне его нисколько не жаль. Сам напросился. Сам, слышишь? На дураках воду возят. Но это не значит, что я — рыболов-спортсмен по поимке «карасей». Напросится еще кто-нибудь на неприятность, снова обращусь к тебе за помощью. Но это будет просьба об услуге, а не деловое, как ты выражаешься, сотрудничество.

— Ладно-ладно, — зашептал поспешно продавец. — Это я так… А может, как-нибудь поужинаем вместе?

— В каком?

— Что в каком?

— В каком месте? — улыбнулась она.

— А… ты про это…

— «Про это» по НТВ показывают, Сережа. И ужинать нам с тобой не стоит.

— Почему?

— Еще влюбишься в меня, и тогда — прощай, спокойная жизнь женатого человека. Или тебя интересуют серьезные отношения на стороне?

— В общем, нет, — сконфуженно признался молодой человек. — Я просто подумал…

— Старайся меньше думать, Сережа. Это очень обременительно и вообще — занятие неблагодарное.

Наталья схватила сумочку, резко поднялась и, не попрощавшись, с независимым видом направилась в сторону стеклянной двери, постукивая по отполированному до блеска полу тонкими каблучками.

«Вовсе не обязательно тебе, Сережа, знать, почему я так обхожусь с этими слизняками, — мысленно продолжала она разговор. — Мой отец носил гордое имя Александр, был сильный, мужественный и обветренный ветрами военный моряк».

Она почти не помнила своего отца. Время стерло детали, и теперь он представлялся ей именно таким, мужественным, благородным мужчиной.

«Но он погиб из-за такого вот слизняка! Однако я не мщу… Нет, это не месть. Да и какое отношение ко всему этому имеют Сердюков и ему подобные? Я просто восстанавливаю высшую справедливость. Указываю им то место, которое они заслуживают. И пусть у меня нет силы и отваги отца, чтобы сражаться с ними на равных. Я уничтожаю их морально, что гораздо эффективнее. И не им тягаться со мной. В этом мне нет равных!»

Глава 2

У служебного входа в театр оперы и балета, как всегда, было многолюдно.

Несколько музыкантов из оркестра бурно обсуждали подробности вчерашнего банкета, устроенного по поводу юбилея главного дирижера.

— Она заходит в подсобку репетиционного зала, а он там Нинку из корды шарит.

— Какую Нинку? У которой муж — инвалид?

— Нет, ту, что в прошлом году из Испании привезла норковую шубу. Ну, помнишь, еще в аэропорту скандал был? Она хотела четырнадцатипроцентную пошлину вернуть, а в банковском отделении аэропорта были одни песеты. На хрена ей эти песеты, ей баксы были нужны.

— Ага, вспомнил. Она тогда на уши весь оркестр поставила. Так что, он ее поимел?

— Да он вчера мог поиметь весь театр. Юбиляр как-никак…

Несколько угрюмых грузчиков тащили через служебный вход тяжелые металлические кофры с проржавевшими уголками. Стайка студенток хореографического училища задержалась у входа после репетиции в классе известного балетмейстера, обмениваясь впечатлениями:

— Вы видели, как он на меня смотрел? Видели?

— Ну и что, ему просто понравились твои ноги.

— Ой, не просто понравились!

— Брось, Танька, они же все голубые.

— Так уж и все?

— Ну, может быть, два-три старикашки старорежимных только и осталось.

— А он немолод.

— Ладно тебе задаваться.

— Вот посмотрим, что вы запоете, когда будет экзамен…

За свою не слишком долгую жизнь Наталья Мазурова вдосталь наслушалась подобных разговоров, чтобы пропускать их мимо ушей. В свои двадцать семь она считала себя старожилом театрального мира. Тем более что даже ее первые детские воспоминания были связаны с богемным закулисьем.

От станции метро ей пришлось идти спорым шагом, почти бежать. Проскочив мимо завсегдатаев театрального подъезда, она с усилием рванула на себя ручку тяжелой дубовой двери. Вахтерша приветствовала ее ласковой и одновременно ироничной улыбкой.

— Здравствуй, Наташенька. Опять опаздываешь?

— Вас это еще удивляет, Фаина Яковлевна? — улыбнулась Наталья, поправляя бретель джинсового комбинезона.

На ее простом, открытом, без малейших следов макияжа лице благожелательно лучились большие зеленые глаза. Разве что взгляд был слишком глубоким и цепким для простой театральной гримерши.

— Валя на месте?

— Не только. И Леночка уже приехала.

— Да-да, я видела ее «Тойоту» на стоянке.

— «Тойоту», или как там ее, не знаю, — пожала плечами седая полнотелая вахтерша. — Я в этих ваших иномарках не разбираюсь. Знаю только, что зеленого цвета.

— Не зеленого, а бирюзового, — машинально поправила ее Наталья и быстро растворилась в полумраке длинного коридора.

Влетев в гримерку, она швырнула сумочку на потертый, с засаленной обивкой диван.

— Всем привет!

Солистка балета Елена Добржанская, скучавшая в кресле у зеркала, укоризненно посмотрела на нее. Наталья виновато вскинула руки:

— Сдаюсь. Ты, Леночка, главное, не волнуйся. Я тебя когда-нибудь подводила?

— Наташка у нас всегда появляется и исчезает, как ураган, — прокомментировала ее напарница по гримерке Валентина, пухлая перезрелая дама неопределенного возраста. На первый взгляд ей можно было дать все шестьдесят, однако Валентина лишь месяц назад разменяла пятый десяток.

Наталья, не размениваясь на пустой обмен репликами, тут же приступила к работе. Ловкими, изящными движениями пальцев она стала наносить театральный грим на лицо Добржанской.

Спустя четверть часа лицо молодой солистки превратилось в холодный, бледный лик злой колдуньи. Глядя на творение своих рук, Наталья отступила на шаг.

— Ну как? — чуть улыбаясь, спросила она.

— Настоящая ведьма, — прокомментировала солистка. — Если бы я не знала тебя так близко, Наташка подумала бы, что ты меня ненавидишь.

— Отделала, как бог черепаху, — глянув на ее отражение в зеркале, заметила Валентина. — Видел бы тебя сейчас твой муж.

— Он меня видел и не в таком обличье.

— Это как? — не поняла Валентина.

— Да вот на днях он имел наглость притащиться в четыре утра и заявить, что у них был коллоквиум. Я ему варфоломеевское утро устроила.

— Ты что, на метле летала? — поинтересовалась Наталья.

— На метле летал он. Стервецу еще повезло, что мне каминная кочерга под руку не попалась.

Напарница Натальи с изумленным восторгом смотрела на балерину. Наталья, пряча усмешку, отвернулась. Она-то прекрасно знала, что муж Елены души в ней не чает, чуть ли не ежедневно встречает охапками цветов и ни о каких коллоквиумах, затягивающихся до утра, даже не помышляет. Впрочем, что правда, то правда: характер у Елены Добржанской был тяжелый. Перед свадьбой она поставила будущему мужу жесткие условия, нарушение которых грозило ему непредсказуемыми последствиями.

Раздался первый звонок. Балерина встала с кресла, стащила с бедер теплые гетры и, постукивая пуантами по дощатому полу, пошла к выходу.

— Погоди-погоди! — воскликнула Наталья, быстро наклонилась к столу и схватила черный косметический карандаш.

Нагнав солистку, она нарисовала на ее правой щеке аккуратную черную «мушку».

— Ну, ты вообще хочешь из меня стерву сделать, — придерживая пачку, рассмеялась балерина.

— Ничего, так гораздо эффектнее.

Едва та вышла, Наталья поспешно сложила под зеркалом гримерные принадлежности, облачилась в шикарное театральное платье средневековой дворянки и тоже направилась к двери.

— Что, опять к своему художнику? — язвительно спросила Валентина.

— Он не мой, он театральный.

— Знаем мы ваши театральные шуры-муры. Лучше бы мужа себе нашла хорошего.

— Вот ты мне и подскажи, где хорошего мужа найти, — без всякой задней мысли бросила Наталья.

Валентина, семейная жизнь которой ежедневно подвергалась тяжким испытаниям из-за безудержного пьянства мужа, умолкла на полуслове и бросила на напарницу испепеляющий взгляд.

Декораторская располагалась за сценой, этажом выше костюмерной и осветительного цеха. Это был огромный зал, в котором тем не менее едва умещался полуготовый задник для нового спектакля.

Художник-декоратор Олег Сретенский с кистью в руках стоял на четвереньках, перенося с эскиза на полотно некую деталь сумрачного полуфантастического пейзажа. Его длинные русые волосы были собраны сзади в пучок. Рабочая одежда декоратора состояла из заляпанных краской джинсов и когда-то имевшей вороной цвет, а ныне отчаянно застиранной майки с полустертым портретом Курта Кобейна на груди. Студент художественного училища имени Шишкина, Олег подрабатывав в театре декоратором. Здесь его в шутку называли Пикассо, хотя гораздо охотнее он откликался на имя Лелик.

Наталья сбросила легкие летние туфли и, пройдя босиком по загрунтованному участку холста, присела рядом с Леликом.

— Привет, — сказала она, чмокнув его в щеку. При ярком освещении она заметила, как на лице Сретенского вспыхнул румянец смущения.

— Здравствуй, моя Лаура, — полуиронично произнес он.

— Какие у тебя планы? Будешь добивать декорацию?

— Когда ты рядом, декорация отдыхает. Погоди минутку, я вымою кисти.

Стены приткнувшейся рядом с декораторской подсобки были увешаны почерневшими от времени багетными рамами, эскизами костюмов, проектами декораций и набросками театральных афиш. В центре этой импровизированной мастерской на станке был установлен подрамник с холстом, аккуратно накрытым куском белой материи.

Наталья с проказливым видом подошла к подрамнику и притронулась двумя пальцами к уголку ткани.

— А ну-ка посмотрим, что ты тут изобразил?

Она не собиралась нарушать табу, но ей доставляло удовольствие каждый раз подшучивать над молодым художником. Он же, испытывая священный трепет перед раскрытием тайны незаконченного полотна, предсказуемо бледнел и пугался.

— Наталья, перестань!

— Хорошо, не буду. Но, я надеюсь, ты когда-нибудь покажешь мой портрет.

Она опустилась на стул в дальнем углу комнаты в смиренной позе.

— Это уж как мне захочется, — буркнул Лелик.

— Ты уже три раза загрунтовывал холст. Лелик, я понимаю, ты ищешь образ, но раз у тебя ничего не получается, может быть, я не твоя Лаура?

— Ты бы лучше помалкивала, а то получишь кистью по лбу, — беззлобно пробормотал он, растирая краску на палитре.

— Запачкаешь брызгами от кисти реквизит, придется платить из собственного жалованья, — заметила она, расправляя складки пышного платья. — А оно у тебя…

— Ничего, из гонораров отдам.

— Мечтаешь о славе Шагала?

— Об этом мечтает каждый художник. Зато, представь, когда я стану таким же великим, как Шагал, за испачканное моей кистью платье из театральной костюмерной на аукционах будут драться богатенькие япошки.

— Ты меня просто пугаешь. Может, мне надо посерьезнее относиться к твоим чувствам?

— Конечно, — подыграл ей он. — Через пару лет это может оказаться поздно. Я буду окружен частоколом длинноногих моделей, за которыми ты просто затеряешься. Хотя нет, вру, ты ни в одной толпе не затеряешься.

— Не стоит льстить мне так грубо, господин оформитель.

— Разве это лесть? — Лелик пожал плечами.

— Я не могу понять, когда ты шутишь, а когда говоришь серьезно.

— Ты для меня тоже загадка.

Он прищурился, внимательно посмотрев на нее, и сделал на холсте несколько мелких мазков.

— И все-таки ты меня удивляешь своим суеверием, — продолжала подзадоривать художника Наталья.

— Помолчи! — довольно резко оборвал ее Лелик, боясь, что разрушится только-только появившееся хрупкое ощущение творческого порыва. И тут же заговорил негромким монотонным голосом, словно гипнотизируя ее:

— В последнее время жанр портрета опошлили, он ценится уже не выше натюрморта. А на самом деле нет ничего сложное в искусстве, чем портрет. Гораздо легче уловить характер человека в динамике, в движении. А когда он вот так спокойно сидит перед тобой, то показать все, что творится у него внутри, — невероятно тяжело.

Конечно, если у него не одна извилина и не одна, подавляющая все остальные, черта характера — страсть к алкоголю, например, или тупая гордость.

Он своего добился — Наталья стала серьезной.

— Но откуда ты можешь знать, что у меня внутри? — не шевелясь, поинтересовалась она.

— Пытаюсь уловить, — отозвался Лелик. — Если у меня получится, то каждый, взглянув на портрет, скажет, что это — ты.

— А пока не получается?

— Пока нет… — признался он.

Губы Натальи тронула едва заметная улыбка.

— Ты не можешь знать, что у меня внутри. Я и сама этого не знаю.

— Знать не обязательно. Достаточно уловить.

— Чтобы уловить, ты должен испытывать особенные чувства ко мне. Чем они сильней — тем больше уловишь. Но ведь ты меня не любишь, правда? С такими амбициями, как у тебя, объекты любви должны быть соответствующего масштаба.

Наталья в упор посмотрела на парня. Лелик смутился и слегка покраснел.

— Достаточно полюбить твое изображение, — нашелся он, — в королевском наряде. Это — прямая обратная связь.

— Так вот почему ты называешь свою картину «Портретом Лауры»…

В динамиках раздались последние такты музыки из второго отделения спектакля.

— Все, мне надо бежать, — вскочила Наталья, придерживая обеими руками подол платья. Сретенский огорченно взглянул на нее:

— Я только-только почувствовал фактуру…

— Мне нужно гримировать Лену перед третьим отделением.

— На сегодня — все?

— Все, Лелик, пока. — Она подскочила к художнику, чмокнула его в щеку, стараясь не смотреть в сторону холста. — Не бойся, не вижу. Я так понимаю, изображение мое ты пока тоже не слишком любишь.

Лелик потупил взгляд.

— Мой самовлюбленный Нарцисс! — Наталья взъерошила его волосы и выбежала из комнаты.

Группа солидных мужчин, явно бизнесменов, медленно двигалась по театральному коридору в сопровождении коммерческого директора театра. Михаил Львович Фридман — пухлый вальяжный мужчина лет сорока пяти, в элегантном деловом костюме, застегнутом на одну пуговицу, — на минуту отвлекся, чтобы ответить на звонок по сотовому телефону.

На время предоставленные самим себе, мужчины с интересом созерцали скрытую от посторонних глаз жизнь театра.

Солистка балета в ярко-розовой пачке, не обращая внимания на посторонних, разогревалась — совершала ногой махи перед огромным зеркалом.

Монтировщики сцены, звеня закрепленными на поясе инструментами, нетрезво подтягивали детали декораций. Утомленно вышли в коридор сказочные богатыри, которые только из зала казались могучими витязями. Яркий грим на их морщинистых лицах выглядел неестественно и чужеродно.

Придерживая подол платья, Наталья спешила в гримерную. От группы гостей, оставшихся без присмотра внезапно отделился высокий, молодцеватый, но уже начинающий полнеть мужчина с восточными чертами лица.

— Принцесса!.. — с восхищением произнес он, преграждая ей путь. — Встречая за кулисами таких женщин, поневоле полюбишь театр.

У Натальи не было ни времени, ни желания отвечать на столь неуклюжие комплименты. Со снисходительной улыбкой она проскользнула мимо новоиспеченного поклонника. Гость попытался ее остановить, но неожиданно на помощь Наталье пришел коммерческий директор. Он закончил разговор по телефону и, словно курица, сзывающая цыплят, принялся размахивать руками и квохтать:

— Господа, господа… Не отвлекайтесь. Нурали Гумирович, у нас есть более важные дела. Сейчас вас ждет самое интересное.

— А что может быть интереснее красивой женщины? — возразил бизнесмен, заинтересовавшийся Натальей.

— Разумеется, сцена! — с радостным воодушевлением воскликнул Фридман. — Вот-вот закончится второе отделение. Слышите? Звучат последние аккорды…

Под стук пуантов в коридор выбежала группа танцовщиц кордебалета, и гости ступили за кулисы. В этот же момент монтировщики сцены занялись сменой декораций, приглушенно поругиваясь и постукивая инструментами.

Первым на сцену вышел Фридман и зазывно замахал руками:

.

— Проходите, прошу вас, господа!

Оглядываясь с любопытством по сторонам, гости ступили под свет софитов.

Огромный занавес скрывал их от зрительного зала.

— Вот она — наша гордость! — высокопарно произнес коммерческий директор. — На этой сцене танцевали все звезды мирового балета. Здесь исполняли свои партии величайшие певцы, начиная с Шаляпина и заканчивая Хворостовским.

Ваши щедрые пожертвования помогут продолжить эти славные традиции. Я специально привел вас сюда, чтобы вы ощутили истинный дух театра.

Из зала доносился монотонный гул — публика в антракте делилась впечатлениями и последними новостями. Бизнесмены чувствовали себя скованно. Они привыкли решать дела в тиши рабочих кабинетов, и пребывание в столь людном месте, пусть даже отгороженном от публики тяжелым театральным занавесом, явно тяготило их.

Фридман, почувствовав это, засуетился еще больше:

— Я надеюсь, вы поняли, как мы распоряжаемся деньгами спонсоров.

— Поняли-поняли, — откликнулся бизнесмен, которого Фридман отвлек от более интересного занятия.

— Вот и прекрасно, Нурали Гумирович, — обрадовался Фридман и подскочил к нему. — Пройдемте в мой кабинет. Я покажу вам эскизы к декорациям для нового грандиозного спектакля, а заодно обсудим наши коммерческие вопросы.

— Вообще-то я проголодался, — недвусмысленно похлопывая себя по животу, заявил бизнесмен. — К тому же декорации — не моя специфика.

— Что ж, — с явным сожалением произнес Фридман, — у нас очень неплохой буфет. Если вы настаиваете, я провожу вас.

— А спиртное там водится? — поинтересовался один из гостей.

— Разумеется, есть отличный коньяк, вина… — с готовностью подтвердил коммерческий директор.

— Вот там все и обсудим, — с облегчением загудели бизнесмены.

Третье отделение шло уже около четверти часа. Буфет, предназначенный только для работников театра, был почти пуст. Буфетчица в накрахмаленном кружевном чепчике раздраженно перетирала стаканы. Лицо ее выражало недовольство: в другой день она бы уже закрыла заведение, сдала кассу и отправилась восвояси. Но сегодня из-за визита важных гостей ей пришлось задержаться.

К ее счастью, роль официанта добровольно исполнял все тот же Фридман — он услужливо метался с подносом между буфетной стойкой и столиком, на котором уже громоздилась батарея пустых бутылок. Клубился табачный дым — никто не обращал внимания на строгие противопожарные правила, установленные в театре.

Захмелевшие акулы делового мира вразнобой говорили о том о сем. О театре все давно позабыли.

Фридман, присаживаясь за стол в перерывах между челночными рейсами, все еще надеялся направить разговор в конкретное русло, но у него ничего не получалось. Говорили о погоде, девочках, спорте, выпивке, развлечениях, о планах на предстоящие летние отпуска.

— Нет, Средиземное море исключено, — доказывал один, держа в руке рюмку с коньяком. — В Югославии творится черт знает что, НАТО бомбит Косово, в Италии и Греции полно беженцев… Я тут недавно смотрел по «ящику» репортаж из Афин, там вся греческая полиция на ушах стоит.

— А что в Испании?

— Тихо, конечно. Только я там был уже восемь раз, надоело.

— Мне говорили, что в этом сезоне популярны Багамы и Ямайка.

— Дорого, — последовало возражение, — и того не стоит. Вот мой приятель недавно съездил на Кубу. Мужики, это — настоящий рай!

— Какой еще рай? — не поверили ему. — Социализм: продукты по карточкам, кругом разруха.

— Ерунда, туристы там живут в резервациях. Обслуживание не хуже, чем на Багамах. Свой пляж, свой бассейн, свои рестораны… А хочешь выйти в город — пожалуйста. На бакс все молятся. Любые продукты на рынке стоят доллар, проститутка — пятерку, а за десятку можешь всю ночь кувыркаться. Мулаточки… У них огонь промеж ног!

Эту тему подхватили. Наталья вошла в буфет в самый разгар спора о достоинствах и недостатках женщин легкого поведения в масштабах всего мира.

— Вы еще работаете, Зинаида Владимировна? — не без удивления поинтересовалась она у скучающей буфетчицы.

— …Да вот, задержали, — недовольно пробурчала та. — Ты поужинать решила? Так ведь все пожрали. — Женщина зло кивнула в сторону столика, за которым солидные гости все явственнее превращались в обыкновенную компанию подвыпивших нуворишей.

— Мне бы булочку и кофе.

— Это пожалуйста.

Девушка в невыразительном и мешковатом джинсовом комбинезоне не привлекла к себе особого внимания разгоряченных мужчин. Лишь один из компании спонсоров озадаченно посмотрел ей вслед. Чуть помедлив, он встал с початой бутылкой коньяка, прихватил с буфетной стойки пару чистых стаканов и на правился к столику в углу, за которым устроилась Наталья.

— Я вас узнал, — уверенно произнес он, присаживаясь напротив.

В его черных глазах поблескивала искра разгоравшегося интереса.

— Неужели? — не без иронии отозвалась она.

— Меня зовут Нурали, — без особых церемоний представился он.

— Очень приятно, — равнодушно отозвалась девушка. — Красивое имя.

Повисла пауза. Нурали выжидающе смотрел на девушку, а когда понял, что продолжения разговора может и не последовать, слегка подался вперед.

— А вы?..

— А я пью кофе.

— Лучше выпейте со мной коньяку.

Он плеснул в оба стакана. Наталья скептически глянула на него.

— Вы всегда пьете коньяк стаканами?

Нурали смутился.

— Почему бы вам не вернуться к своей компании? Там весьма содержательная беседа.

— Все шлюхи одинаковы! — доносилось из-за столика гостей. — Какая разница — кубинская, таиландская или голландская? Наши даже лучше…

Нурали усмехнулся:

— Об этом в любой день можно поговорить, а вот выпить коньяку с настоящей актрисой не часто случается.

— Кто вам сказал, что я актриса?

— Совсем недавно я видел вас в гриме и королевском наряде. — Это ни о чем не говорит, — неопределенно ответила она.

Наталья мечтала только об одном — поскорее добраться домой и хорошенько отдохнуть. Очередной любитель женских юбок со своим предложением выпить не вызвал у нее ни малейшего энтузиазма.

— Вы меня интригуете.

— А вы меня — нет.

Разговор явно не клеился. Бизнесмену не хватало фантазии и изобретательности для того, чтобы хоть как-то заинтересовать девушку, и тогда он решил идти напролом:

— Вы не подумайте, что я навязываю вам свое общество, но у меня к вам деловое предложение. Без шуток.

«Знаем мы ваши деловые предложения», — подумала Наталья.

— Я представляю одну очень не бедную, скажем так, фирму, которая вкладывает деньги в искусство. Кроме того, что мы собираемся спонсировать постановку нового спектакля в вашем театре, у нас появился интерес и к кинематографу. Есть неплохой сценарий… Скажу по секрету, мы собираемся экранизировать один из детективов Полины Дашковой. Нам нужна неординарная актриса на главную роль. После того, что я видел… У вас настоящий дар перевоплощения.

— Вы мне льстите, — уже не так холодно отозвалась она.

— Нурали Гумирович, — раздался голос Фридмана, — полно заигрывать с нашими гримершами. Компания без вас осиротела.

Наталья почувствовала, как кровь прилила к лицу. Она ничего не могла с этим поделать.

Нурали не скрывал изумления. Его красивое смуглое лицо с чуть раскосыми глазами вытянулось.

— Вы — гример? — потрясение спросил он. Наталья совсем смутилась, и вновь против своей воли. Такое случалось с ней крайне редко. Малознакомый человек, сам того не ведая, задел одну из самых чувствительных струн в ее душе.

Да, она всю жизнь мечтала сниматься в кино и стать кинозвездой. Но до сих пор судьба ей не благоволила…

Теперь она взглянула на нового знакомого иначе. Может, не стоит сразу отвергать его «деловое» предложение?

— Предположим, меня это интересует, — сказала она. — Что дальше?

Нурали довольно долго смотрел на Наталью, затем глотнул из стакана и наконец произнес:

— Уважаю. Решительно и без лишних слов — к конкретике.

Наталья терпеливо ждала.

— Значит, план такой…

— Нурали Гумирович, — плаксиво затянул Фридман. — Требуется ваше присутствие.

На сей раз Фридман решил не отступать. Он встал из-за стола, подошел к Нурали, фамильярно положил руку ему на плечо и сладко запел:

— Нурали Гумирович, мы никак не можем без вас обойтись. Все просят вас вернуться за столик.

— Вы словно жених на свадьбе, — съязвила Наталья.

Фридман смерил ее испепеляющим взглядом. Такой дерзости он не ожидал.

Наталья, входя в роль послушной девочки, скромно потупила глаза.

— Мне от них не отвязаться, — с нескрываемым сожалением произнес бизнесмен. Он пошарил в кармане пиджака и достал прямоугольничек цветного картона. — Вот моя визитка. Я вас очень прошу, позвоните. Лучше не откладывать — завтра утром.

Он поднялся.

— Да, вот еще что… Как вы представитесь по телефону?

Наталья понимающе усмехнулась.

— Натали.

— Вам очень идет.

Глава 3

Офис фирмы «Росвнешимпэкс» располагался в тихом переулке неподалеку от Ленинградского проспекта и занимал целый этаж в здании бывшего научно-исследовательского института с длиннющим труднопроизносимым названием.

Во всех комнатах гудели включенные на полную мощность кондиционеры. Кое-кто из сотрудников, не довольствуясь этим, присовокупил к ним вентиляторы.

Рабочий день был в самом разгаре, и, как в любом другом офисе, здесь царила напряженная суета — трели телефонных звонков, возбужденные голоса и хаотические перемещения сотрудников.

Коммерческий директор «Росвнешимпэкса» Нурали Шалимов занимал просторный кабинет справа по коридору. С самого утра голова у него шла кругом.

Из Уфы, с нефтеперерабатывающего комбината, непрерывно звонили в связи с задержкой крупного банковского перевода, да еще посетители шли косяком.

Секретарша то и дело металась с подносом, уставленным кофейными чашками, автомат по приготовлению кофе раскалился, как пресс в кузнечном цехе, из-под приоткрытой крышки клубами валил пар.

— Нурали Гумирович! — чуть не плача, влетела она в кабинет. — Этот чертов «Филипс» опять сгорел.

Шалимов с недовольным видом оторвался от телефонной трубки, прикрыв микрофон рукой.

— Маша, ну что я, по-твоему, должен делать? Бежать и ремонтировать эту долбаную кофеварку?

— Но там толпа посетителей, они ждут, нервничают…

— Я не могу принять всех сразу, пусть пьют минералку. Все, Машуня, извини. Алло, вы еще слушаете? Я уже послал людей в банк, но вы же понимаете нашу ситуацию, после прошлогоднего кризиса они задерживают проплаты. Ну как почему? У всех кризис ликвидности. Да-да, конечно, я понимаю. Мы делаем все, что можем. Мы же вас никогда не подводили.

На аппарате учрежденческой мини-АТС одновременно моргали вызовом несколько кнопок. Торопливо закончив разговор с поставщиками, Шалимов переключился на другую линию.

— Да, алло, я слушаю. Что? Какая Натали? Ах да! Извините, конечно, помню. Принцесса из сказки… Простите, я с самого утра загружен по уши. Боюсь, что спокойно поговорить по телефону нам не удастся. Не могли бы вы подъехать сюда? Ну, скажем, после обеда. Я разгребу дела, и мы все решим на месте.

Нет-нет, мы, конечно, не проводим пробы в офисе, но вам неплохо было бы встретиться с моим боссом. Как зачем? Он, конечно, не режиссер, но, уверяю вас, последнее слово все равно будет за ним. Да, вы молодец, что позвонили. До встречи. — Не отнимая трубку от уха, он переключился на следующую линию. — Да, я. Слушаю. Что?.. Какой Витек? А, Виктор Иванович!.. Минутку… — Он прикрыл трубку рукой и крикнул:

— Маша! Ко мне никого не пускать.

Наталья расплатилась с водителем такси, проводившим ее облизывающим взглядом, и поднялась по ступенькам, ведущим ко входу в серое конторское здание, половина фасада которого была увешана табличками с указанием располагающихся здесь фирм. На минуту она задержалась перед дверью, скользя взглядом по длинному ряду табличек. Сновавшие туда-сюда сотрудники и посетители дружно поворачивали головы, завидев высокую длинноногую брюнетку в облегающем коротком трикотажном платье телесного цвета, открытых туфлях на высоких каблуках, с миниатюрной сумочкой на плече.

— Вот это бюст! — незатейливо прокомментировал один из клерков, выскочивших из дверей.

— И ноги тоже ничего… — оценил второй. Натали не моргнув глазом вошла в вестибюль и обратилась к пожилому вахтеру:

— Простите, где располагается фирма «Росвнешимпэкс»?

Ее очаровательная улыбка заставила старика широко растянуть в ответ сухие, потрескавшиеся губы.

— Пятый этаж, девушка, — дрожащим голосом произнес он. — Лифт у нас вон там.

Еще через минуту она медленно шагала вдоль распахнутых дверей кабинетов, выискивая глазами хоть какой-нибудь указатель. Вытащив из сумочки визитку, она обратилась к бежавшей по коридору девушке в белой блузке и черной мини-юбке.

— Извините, где я могу найти… Нурали Шалимова?

Та резко затормозила, смерила Наталью оценивающим взглядом и сквозь сжатые зубы процедила:

— Вторая дверь направо.

Перед дверью кабинета коммерческого директора дожидались приема несколько посетителей. Увидев свободное место на широком кожаном диване, Наталья чинно села и закинула ногу на ногу. Из-за плотно закрытой двери доносились возбужденные голоса. Вскоре появилась секретарша, та самая девица, которую Наталья остановила в коридоре. Она, разумеется, сделала вид, что не узнала ее.

Наконец дверь кабинета раскрылась, на пороге показался его хозяин, выпроваживавший расстроенного посетителя.

— Я бы с радостью, но обстоятельства сильнее нас. Надеюсь, вы понимаете… — Увидев Наталью, он осекся и, торопливо похлопав гостя по плечу, заговорил еще быстрее:

— Зайдите ко мне завтра, а еще лучше на следующей неделе, надеюсь, к этому времени все образуется.

Остановившись рядом с Натальей, он перевел дух.

— Уф, ну и денек… Извините, господа, мне надо ненадолго отлучиться.

Лучезарно улыбаясь, он за локоток вывел Наталью в коридор. Посетители и секретарша, как по команде, повернули головы. Только взгляды у мужчин были понимающие, а у секретарши — злобно-холодный.

— Сегодня все как будто сговорились, — оправдываясь, произнес Шалимов.

— Так и прут с самого утра. Да еще кофеварка сгорела, будь она неладна. Но я вас все-таки угощу кофе, не возражаете?

— Почему бы и нет?

— Вы всегда отвечаете вопросом на вопрос?

— Я над этим не задумывалась.

— Ладно. Простите, я не выразил вам своего восхищения. Третий раз мы встречаемся, и вы все время предстаете в ином обличье. Это случайность или у вас такой стиль?

— Это мой стиль жизни. Постоянство на меня нагоняет смертельную тоску.

— Ах, ну да. Театр — это, конечно, не конторский офис.

— Некоторые считают, что театр гораздо хуже, — неопределенно заметила она. — А куда мы, собственно, идем?

Они остановились перед обитой кожей дверью в самом конце коридора.

— Мы идем к моему боссу. Вообще-то мы партнеры. Он не любит, когда его называют боссом, но за глаза…

Он открыл дверь, пропустил Наталью вперед и, коротко кивнув средних лет секретарше, прошел в кабинет.

— Знакомься, Руслан Каримович. Это — Наталья. Я тебе говорил о ней сегодня. А это — Руслан Каримович Гатаулин, генеральный директор нашей фирмы.

За барьером из офисной оргтехники за столом сидел плотный круглолицый мужчина с тщательно маскируемыми проплешинами на приплюснутой голове. Он оторвал взгляд узких черных глаз от разложенных перед ним бумаг и, оценивая, пристально уставился на гостью. Его лицо, вначале бесстрастное, буквально на глазах оттаяло.

Поправляя пиджак, он встал из-за стола и подошел к Наталье. С неуклюжей галантностью наклонился и приложился сухими губами к ее небрежно протянутой руке.

— Очень, очень рад! — Глаза его разгорались все сильнее. — Прошу, — указал Гатаулин на узкий кожаный диван у стены.

Наталья села, без жеманства кивнула в ответ на предложение выпить чашку кофе. Нурали пытался что-то сказать, но Гатаулин опередил его:

— Мне нужны сводки со всех наших заправок.

— Но, Руслан…

— И немедленно!

Наталья заметила, как Шалимов с сожалением посмотрел на нее, когда покидал кабинет, и усмехнулась про себя: «Стареющий шеф отшивает молодого соперника». Она и сама предпочла бы не оставаться наедине с Гатаулиным, который по первому впечатлению не вызвал у нее особых симпатий — так, заурядный, самоуверенный нувориш, вполне предсказуемый и потому скучный. Впрочем, обещанная ей перспектива была столь соблазнительна, что мелкие препятствия вроде похотливого спонсора можно было игнорировать — это не имело решающего значения.

Между тем в глазах генерального директора «Росвнешимпэкса» уже пылал настоящий огонь.

«Ох уж эти восточные мужчины!» — подумала она.

— Так вы, значит, актриса? — спросил он, погружаясь в кресло напротив.

— Начинающая, — уточнила Наталья.

Бесшумно распахнулась дверь, секретарша внесла на подносе две чашки дымящегося свежезаваренного кофе. Гатаулин дождался, пока она удалится, и, лукаво улыбаясь, предложил:

— А может, вы выпили бы чего-нибудь покрепче? У меня для гостей всегда есть коньяк, джин, виски. Хотя… Я думаю, что такая дама, как вы, предпочитает шампанское.

— Кофе вполне достаточно. Вы — человек занятой. Мне не хотелось бы отнимать у вас драгоценное рабочее время. Не поговорить ли нам по существу?

Гатаулин приглушенно кашлянул. Прекрасно отдавая себе отчет в том, что мысли генерального директора в данный момент далеки от искусства, Наталья взяла инициативу на себя:

— Насколько мне известно, у вас есть сценарий, режиссер и деньги.

— А также большое желание внести свой вклад в дело развития отечественного киноискусства, — высокопарно произнес Гатаулин. — Мы понимаем, что в это сложное для нашего кинематографа время, когда повсюду засилье голливудского ширпотреба, наша цель…

Он неожиданно вскочил с кресла и, размахивая руками, принялся расхаживать по кабинету:

— Неужели мы, россияне, высокодуховная нация, прокладывающая путь в будущее, не способны произвести продукт, который сможет на равных конкурировать, а то и превосходить эту американскую чернуху?

«Ну и каша у него в голове. Сам не понимает логических противоречий в собственных речах. С одной стороны — высокодуховная нация, с другой — продукт».

— А чем сейчас увлечены россияне? Все читают женские детективы.

Прекрасно! Почему мы должны оставаться в стороне? Нам предложили добротный сценарий, и мы готовы вложить в это деньги. Даже если наши вложения сразу не окупятся, мы все равно будем чувствовать себя причастными к благородному делу возрождения отечественного кинематографа.

Наталья прервала демагогический понос Гатаулина одной фразой:

— Кинематограф непременно возродится. А кто режиссер?

— Режиссер? — Гатаулин умолк. — Ну, этот… Как же его…

Он подбежал к рабочему столу, раскрыл ежедневник и перелистал несколько страниц.

— Да где же он у меня был записан-то?.. А! Вот, нашел. Сергей Крымов.

Наталья чуть заметно повела плечами.

— Мне это имя ни о чем не говорит.

— Ну, что вы. Прежде чем остановить свой выбор на нем, мы подробно изучили его творческую биографию. — Он запнулся и с гордостью добавил:

— Знаете, я стараюсь быть профессионалом во всем, за что берусь. Даже в продюсерском деле.

— Вы лично — главный продюсер?

— Конечно, — зарделся Гатаулин. — Я веду этот проект с самого начала. Я принимаю решения только после тщательного ознакомления со всеми аспектами проблем.

— Вы — очень ценное приобретение для отечественного кинематографа, — пряча губы за чашкой кофе, чтобы скрыть невольную улыбку, сказала Наталья.

Но ее ирония не ускользнула от генерального директора «Росвнешимпэкса».

— Как вы думаете, что главное для современного кинематографа? — чуть прищурившись, спросил он. — Деньги. А они у меня есть.

— Вот в этом я с вами абсолютно согласна, — серьезно сказала Наталья. — Времена голого энтузиазма давно прошли.

Почувствовав перемену в ее настроении, Гатаулин удовлетворенно кивнул.

— Я счастлив, что вы меня понимаете. Думаю — мы сработаемся. Мне надо показать вас режиссеру. Он — настоящий профессионал и должен оценить вас по достоинству, хотя у него за плечами всего одна полнометражная картина. Но вы прекрасно знаете другие его работы. Помните нашумевшую рекламную компанию банка «Столичный»? Да-да, это именно его продукт.

— Когда я могу с ним встретиться?

— В субботу у нас пробы. Вам очень повезло, что мы не успели выбрать актрису на главную роль.

— Мне нужно что-нибудь готовить?

Он непонимающе взметнул брови.

— Что готовить?

— Вообще-то неплохо было бы ознакомиться со сценарием, — сказала Наталья, в душе посмеиваясь над неопытностью новоиспеченного продюсера. В это время в кабинете запищал интерком:

— Руслан Каримович, — донесся голос секретарши, — к вам Владимир Петрович.

Гатаулин мгновенно насупился.

— Черт, я и забыл. Извините. Как вас зовут?

— Натали.

— Да-да, Натали… Простите, ради бога, еще раз. На чем мы остановились?

— На сценарии.

— Сценарий… — растерянно произнес он. — Сценария, знаете ли, у меня нет. Но, я надеюсь, вы читали Полину Дашкову?

— А кто это?

— Ну как же! — изумленно развел руками Гатаулин. — Одна из популярнейших современных писательниц.

— И о чем она пишет?

— О жизни…

— Не читала, — сказала Наталья, поднимаясь.

— Ну, тогда почитайте что-нибудь, до субботы время еще есть. В субботу к двенадцати ноль-ноль приезжайте, здесь будет общий сбор.

Наталья ждала лифт на пятом этаже, когда из-за спины раздался голос Нурали:

— Как прошла беседа?

— Нормально, — спокойно ответила она. — Проба назначена на субботу.

— Проба?.. — по лицу Шалимова пробежала легкая тень. — Ах, да-да… Но вы же понимаете, что это не более чем формальность? С такими данными, как у вас… И моя поддержка вам обеспечена. В этом можете не сомневаться.

Двери лифта бесшумно открылись. Уже войдя в кабину, Наталья обернулась к Нурали, оставшемуся на площадке:

— Да, кстати, а вы читали Полину Дашкову?

Глава 4

В теплое субботнее утро, просто идеальное для прогулок верхом, по аллее Битцевского лесопарка, пустив лошадей неторопливым шагом, ехали двое молодых людей: он и она. Обоим было по восемнадцать лет, оба наслаждались молодостью и жизнью, которая казалась им прекрасной и бесконечной.

— Дашка, а как ты смотришь на то, чтобы забуриться сегодня вечером ко мне? Предки слиняли на дачу, флэт свободен, можно посидеть, оттянуться…

— Как же, у тебя на флэте оттянешься, — с иронией ответила девушка в тонком жокейском трико, высоких кожаных сапогах и приталенном ярко-красном камзоле. Ее длинные светлые волосы были аккуратно упрятаны под черную жокейскую шапочку, в руке она держала тонкий гибкий стек, которым время от времени похлестывала по крупу свою гнедую. — Знаю я тебя, Санька. У тебя — всегда одно и то же…

— Постоянство — знак хорошего тона, — отшутился щеголеватый молодой человек, одетый так же, как и его спутница.

— Бабник ты, Санька, — смеясь, сказала девушка. — Вечно так: говоришь, будем только мы с тобой, а у тебя всегда толпа каких-то однокурсников… И однокурсниц, между прочим.

— Ты что, ревнуешь?

— Вот еще! Было бы из-за кого. Эта публика интересуются совсем другим.

— Чем же?

— Холодильником и баром твоего папика.

— Сессия закончилась, и они все уже разъехались.

— Не будет этих — притащатся другие. У тебя, между прочим, еще и одноклассников — толпа, — поддела девушка.

— К твоему сведению, Дарья, с большинством одноклассников я прекратил отношения. У меня своя судьба, у них — своя.

— Так уж и прекратил?

— А что, не веришь? Мы уже взрослые люди, у каждого собственные интересы. Ты лучше не увиливай, а скажи прямо: придешь?

Девушка хитро взглянула на него и со смехом выпалила:

— Догонишь — приду! — Резко взмахнув стеком, она вонзила шпоры в лоснящиеся бока кобылы и во весь опор помчалась по дорожке парка.

Немного замешкавшийся молодой человек весело крикнул ей вслед:

— Ну, держись! — И, пустив своего коня галопом, он устремился за нею.

Внезапно гнедая кобыла по кличке Изабелла свернула с дорожки и помчала свою хозяйку по траве среди деревьев.

— Дашка! Сумасшедшая! — воскликнул молодой человек, осаживая разогнавшегося жеребца. — Ты куда?

— Догоняй!

Юноше ничего не оставалось, как поддаться азартному порыву спутницы.

Вскоре она скрылась за густыми зарослями орешника. Потом он снова увидел гнедой круп кобылы и низко прижавшуюся к ее гриве всадницу. Они успели уйти вперед метров на пятьдесят.

— Я же тебя все равно догоню! — пришпорив жеребца, крикнул молодой человек. — Скачи, мой верный Росинант!

Минута-другая, и он стал настигать гнедую кобылу, но наездница и не думала сдаваться. Лошади мчались, не разбирая дороги, ветки хлестали их и наездников, но разгоряченные азартом скачки молодые люди не обращали на это внимания.

Промчавшись мимо одного из многочисленных прудов, они перемахнули через Городню — ручей, разрезавший парк почти пополам. Юноша уже почти нагнал свою соперницу-амазонку, когда гнедая кобыла вдруг захрапела и остановилась как вкопанная. Вслед за этим раздался сдавленный крик девушки.

— Что, сдаешься?! — победно произнес юноша, останавливая рядом своего жеребца.

— Дурак! — громким шепотом отозвалась девушка. — Смотри!..

Под широким, раскидистым кустом виднелось обнаженное тело. По его неестественной позе было видно, что человек отнюдь не принимает воздушные ванны.

— Что это?.. — запоздало проговорил юноша, уже не сомневаясь в достоверности своей страшной догадки.

— Не знаю… По-моему…

— Стой здесь, Дашка! — Он спрыгнул с лошади.

— Санька, не ходи туда! — взвился ее насмерть перепуганный голос.

— Надо посмотреть. — Он передал Дарье повод. — Подержи коня, а то еще испугается, рванет.

Он остановился, не доходя нескольких шагов до тела. Его взору открылась ужасная картина.

На траве, еще покрытой капельками утренней росы, лежал истерзанный труп женщины со множеством ножевых ранений. Вокруг трупа растеклось темное пятно наполовину впитавшейся в землю, наполовину запекшейся крови, над которым уже кружили мухи.

— О черт!.. — пробормотал юноша и отступил на шаг.

Почувствовав неодолимые позывы к рвоте, он отвернулся и прикрыл рот рукой. К счастью, желудок был пуст, все обошлось парой коротких конвульсий.

Придя в себя, он метнулся назад и обхватил руками шею коня. Жеребец захрапел и, прядая ушами, подался в сторону.

— Тихо-тихо… — успокаивал его наездник. Девушка уже все поняла.

— Что будем делать?

— Разворачивайся и скачи к Варшавке, позвони из гостиницы в милицию, — сказал, только теперь побледнев, молодой человек.

— А ты?

— Я побуду здесь.

— Поехали вместе, мне страшно.

— Не выдумывай, скачи.

* * *

Толпы изнуренных жарой москвичей переполнили вагоны ранних электричек.

Автодороги, ведущие за город, были забиты рядами машин. Темно-синий микроавтобус «Форд-Транзит» вынужден был тащиться со скоростью черепахи. Даже черный «шестисотый» «Мерседес» с правительственными номерами и мигалкой, возмущенно завывая сиреной, с трудом пробивал себе дорогу среди ощерившихся стройматериалами, саженцами и шанцевым инструментом скромных легковушек.

Наталья сидела у открытого окошка среди десятка других претенденток на главную роль, которые были так похожи друг на дружку, что казалось, будто целый выводок однояйцевых близнецов выезжал на прогулку за город. Различались они разве что по масти, но это, как говорится, вопрос не природы, а химии. Высокие длинноногие блондинки и брюнетки, не пожалевшие времени и денег на макияж, вели себя, пожалуй, слишком беззаботно для предстоящих им ответственных испытаний.

Лишь одна-две из них упорно помалкивали, бросая ревнивые взгляды на конкуренток.

Наталья листала детектив Полины Дашковой, купленный с лотка в метро.

Главная героиня книги чем-то напоминала ей ее саму: одинокая, самостоятельная, решительная женщина, привыкшая полагаться во всем только на себя, не рассчитывая на помощь окружающих.

Правда, мрачноватая атмосфера романа слегка угнетала. Слишком много вокруг героини было подонков, ублюдков, похотливых жеребцов, слюнявых селадонов, тупых, самоуверенных нуворишей и злодеев самого разного пошиба.

Не без помощи следовавшего сначала за ним почти впритирку, а потом вырвавшегося вперед громадного джипа, который расталкивал нерасторопных частников своим «кенгурятником», черному «Мерседесу» удалось прорваться по средней полосе трассы. Наталья с иронической усмешкой проводила взглядом «членовоз» новорусского образца и мысленно дала происходящему собственное определение, которое звучало примерно так: брюхатый чиновник транспортирует свое семейство на дачу, конечно, с уверенностью в том, что совершает действо государственной важности.

«Где ты сейчас, незабвенный Рэм Степанович Сердюков? — по ассоциации подумала она. — Наверное, паришься в какой-нибудь пробке на заднем сиденье своей скромненькой „Волги“. До джипа сопровождения ты еще не дослужился».

— Что читаем? — вторгся в ее мысли голос соседки.

Наталья слегка поморщилась. Оставаясь наедине с героиней книги, она чувствовала себя вполне комфортно, а теперь, похоже, будет этого лишена.

— Читаю то же, что и все. — Она показала обложку. В пустом взгляде блондинки не отразилось ровным счетом ничего: ни удивления, ни понимания, ни иронии.

— И как, нравится?

Наталья пожала плечами:

— Какая разница? Иногда приходится играть и не такие роли.

— Да-да-да… — защебетала блондинка и тут же бесцеремонно перешла на «ты»:

— Это ты точно заметила. Иногда приходится изображать такое дерево!

«Тебе и изображать особо не надо», — критично оценила ее Наталья.

— Но ведь секрет профессионализма как раз в том и состоит, чтобы изображать кого угодно и где угодно. Ой, я в детстве смотрела передачу «Вокруг смеха», так хохотала, так хохотала, когда Ярмольник показывал цыпленка табака или лампочку. А особенно мне нравилось, когда он изображал воздушный шарик. — Девушка принялась неумело пародировать известного артиста, надувая щеки и размахивая руками у Натальи перед лицом. Та улыбнулась.

— Мужчины это очень любят, — объяснила блондинка. — Особенно когда выпьют.

* * *

Следователь Московского уголовного розыска Владимир Старостин проснулся от необычайно громкого гомона птиц.

— Чертово воронье, — простонал он, не открывая глаз. — Вот уж не повезло с квартирой. Мало того, что вид на кладбище, так еще эта жара…

Чем дольше он жил на Госпитальном валу, тем больше не нравился ему этот район возле Введенского кладбища с его несметными стаями крикливых птиц. А ведь семь лет назад, получив заветный ордер после нескольких лет работы в МУРе, он радовался, как ребенок. Еще бы: сменить комнатку в Бескудникове, где они ютились с двумя маленькими детьми, на квартиру почти в центре города, да еще вдвое большей площади!

Если бы не жара, можно было бы хоть окна закрыть. Но прочно державшееся на протяжении последнего месяца «ясно» не позволяло этого сделать. Вороны продолжали орать, и Старостин волей-неволей открыл глаза. Первым делом он посмотрел на будильник. Было начало восьмого.

«Поспать еще бы хоть часок», — подумал он, переворачиваясь на другой бок.

День предстоял не из легких. После напряженной трудовой недели он решил выходные полностью посвятить семье. Ему повезло: накануне вечером удалось забрать наконец из ремонта старенькие «Жигули», и теперь Старостин мог, не обращаясь к друзьям, отвезти супругу к теще на дачу, прихватить там детей — двенадцатилетнюю Олю и семилетнего Игоря, — свозить их на аттракционы в парк Горького, а вечером, вернувшись, помочь тестю в строительстве баньки.

Супруга Старостина, Светлана, работала гинекологом в районной женской консультации и за неделю уставала не меньше мужа. Хотя пребывание на даче в субботу не обещало безмятежного отдыха в шезлонге, а всегда оборачивалось работой на участке, смена обстановки уже сама по себе обещала восстановление сил.

По недовольному сопению супруги Старостин понял, что она тоже не спит.

— Да чего они разорались? — недовольно пробурчала Светлана, натягивая одеяло на голову. — Хоронят кого, что ли?

— Да какие похороны в такую рань? — безнадежно промычал Старостин, понимая, что с мечтой о субботнем продолжительном сне можно распрощаться.

— Ненавижу ворон, от них смертью веет.

— Еще бы, возле кладбища живем…

— Это все потому, что ты не умеешь ждать. Всегда соглашаешься на первое предложение. Твои сослуживцы не дураки, все, как один, отказались от этой квартиры, только ты обрадовался.

— А про себя забыла? Сама же уговаривала: давай переедем, давай переедем, не могу больше в этой клетушке…

— А ты бы еще десять лет торчал в той дыре на окраине!

— Ну вот, опять начинается! — Старостин сел и стал растирать обеими руками слипающиеся глаза. — Ты можешь хоть раз не портить мне выходные с самого утра?

— А ты мне уже тринадцать лет портишь, и не только выходные, но и всю жизнь, — не шевельнувшись, ответила она. — Вышла бы за Колю — горя бы не знала.

Он теперь в собственном особняке живет на Рублевке.

Старостину все труднее было бороться с раздражением.

— Вот бы и выходила за своего Колю! Кто тебя за уши тащил?

— Да ты же и тащил, — обыденно буркнула Светлана. — Забыл, как уговаривал?

— Ну, уговаривал… А кто был твой Колька пятнадцать лет назад? Еле-еле институт закончил, чуть ли не всем курсом ему дипломную писали.

— Ну и что? Зато ты у нас был отличником! А теперь кто? Шерлок Холмс с майорским окладом.

— Для тебя еще не все потеряно. Твой Колька с очередной женой развелся, сейчас свободен. Ступай к нему, может, примет по старой памяти, — полушутя-полусерьезно сказал Старостин.

— Ха! — откликнулась жена. — Очень я ему теперь нужна — с двумя детьми и расшатанными нервами.

— А при чем тут дети? О детях речь и не идет.

— Ты хочешь сказать, что отпустишь меня одну? Но я же все-таки мать, я должна о них заботиться. И потом, им отец нужен, а не богатый дядя.

— Ну и не морочь мне голову с самого утра, — утомленно сказал Старостин, откидывая одеяло и вставая с постели.

Сунув ноги в растоптанные шлепанцы, он направился в ванную. Ополоснув лицо холодной водой и выпрямившись, взглянул на свое отражение в зеркале.

Перед глазами было измученное, помятое, невыразительное лицо с бесцветными бровями и такими же ресницами. Старостин родился почти стопроцентным альбиносом, и за глаза сослуживцы в «убойном отделе» МУРа называли его либо Кроликом, либо Белой вороной.

Сквозь шум льющейся воды донеслась трель телефонного звонка. «Ну что там опять стряслось в такую рань? — поморщился он. — С самого утра достают».

Он вышел в коридор и снял трубку.

— Володя? — Старостин узнал голос своего шефа — начальника отдела полковника Арсеньева.

— Я, Виктор Васильевич.

— Слушай, такое дело… Я, конечно, понимаю, что лишаю тебя заслуженного отдыха, но мне только что позвонили из Чертанова. Это по твоей части.

«Ясно, семейный уикенд накрылся», — обреченно подумал Старостин, живо представив себе грядущую сцену объяснения с женой.

— Что случилось?

— В Битцевском парке обнаружили труп женщины. Множество ножевых ранений…

— Они там что, сами не могут разобраться? — пытаясь ухватиться за соломинку, спросил Старостин.

— На бытовуху не тянет. Ясно, что все равно к нам попадет. Так что поезжай, разберись на месте. Машину за тобой я уже выслал.

— Час от часу не легче, — простонал Старостин, кладя трубку.

Ничего не сказав жене, он вернулся к прерванному утреннему туалету.

Сквозь жужжание электрической бритвы не сразу услышал, как в ванную комнату заглянула супруга.

— Только не говори мне, что тебя опять срочно вызывают на работу.

— А я ничего и не говорю, — ответил он, не оборачиваясь и продолжая водить электробритвой по щеке.

— Кто звонил? — мрачно спросила жена.

— Арсеньев. — Значит, я не ошиблась. Почему ты молчишь?

— А что говорить? Ты за меня все сказала.

— Ну вот, приехали. — Поджав губы, Светлана развернулась и ушла.

«Послать бы все к едрене фене! Надоело до смерти!.. Всем что-то от меня нужно: жене — одно, начальству — другое, детям — третье. Уехать бы в деревню, к черту на рога, забыть про всех, ковыряться в земле, бычкам хвосты крутить, а по вечерам с мужиками хлебать самогонку… Вот была бы жизнь! А надоест животноводством заниматься — садись и пиши детективы. Материала накопилось — выше крыши. Писателем бы стал не хуже Корецкого».

Едва закончив приводить себя в порядок, Старостин услышал звонок в дверь.

«Карета подана», — подумал майор, на ходу затягивая узел галстука.

— Свет, я поехал. Ты там извинись за меня перед детьми.

Жена, которой совсем не хотелось ехать на дачу в душной, переполненной электричке, ничего не ответила.

* * *

Пансионат «Лесные дали» обосновался в сосновом бору на берегу Яузы.

Широкий песчаный пляж манил к себе любителей активного отдыха, которых собралось уже не меньше двух десятков. В небо взлетал волейбольный мяч, доносился плеск воды и громкий смех.

Микроавтобус остановился возле главного корпуса пансионата — мрачноватого трехэтажного здания с длинными рядами балконов на каждом этаже.

Претенденток на роль в новом фильме встретила мужеподобная дама неопределенного возраста в широком клетчатом пиджаке и измятых, чуть расклешенных брюках.

Рыжими, прокуренными зубами она грызла дымящуюся «беломорину», руки были заняты широким блокнотом, а на отвороте пиджака красовался запечатанный в пластик бейдж с надписью «Администратор».

— Так, девочки, — сказала она сиплым, прокуренным голосом, поправляя рукой непослушно торчащие в разные стороны волосы. — Прошу не разбегаться!

Сначала проведем перекличку.

Она раскрыла блокнот, зачитала фамилии и рассортировала участниц проб по парам.

— Все остаются до завтрашнего вечера. Двухместные номера заказаны, обед, ужин и завтрак — тоже.

— А я не предупредила мужа, что сегодня меня не будет дома, — сказала одна из претенденток.

— Здесь есть телефон — позвоните, — властно распорядилась администратор.

Перекличка закончилась, но фамилии Мазуровой в списке не оказалось.

«Ну конечно, — подумала Наталья, — я же никому не представлялась».

Недоразумение уладилось легко. После того как ее данные были аккуратно переписаны в блокнот, администратор повела девушек за собой.

Наталья была единственной, кто не взял с собой никаких вещей, кроме купальника. Остальные тащили сумки и большие полиэтиленовые пакеты с одеждой.

«Зачем? — недоумевала Наталья. — Об этом должны заботиться организаторы проб. Их дело решать, какие костюмы должны быть на героине».

Вручив девушкам ключи от номеров, администратор назначила общий сбор через полчаса.

— И не вздумайте опаздывать, — громогласно предупредила она. — У нас строгие правила.

Площадка для проб была оборудована в полукилометре от пансионата: на лужайке среди соснового бора стояли несколько пластиковых столиков под солнцезащитными зонтами и пара переносных декораций, имитирующих некий интерьер.

Отдельное место отводилось для костюмеров и гримеров — с раздвижными ширмами и столиками. На одном штативе была установлена потертая кинокамера «Аррифлекс», на другом, пониже, — видеокамера «Бетакам».

Осветители тянули от распределительного электрощита пансионата кабели для установки «юпитеров». По периметру лужайка была обнесена широкой красно-белой лентой, призванной предотвратить появление на съемочной площадке посторонних. Вдоль импровизированной ограды прохаживались несколько дюжих охранников в майках-безрукавках, камуфляжных мешковатых шароварах и кроссовках на босу ногу.

Режиссер уже занял свое место на раскладном брезентовом стуле, спинку которого украшала лаконичная надпись «С. Крымов». Это был высокий плечистый молодой мужчина со слегка карикатурной, но аккуратной мефистофельской бородкой клинышком. На его коротко стриженной голове красовалась перевернутая козырьком назад ярко-красная бейсболка с надписью «Голливуд» на английском языке. С кисло-надменным выражением лица он потягивал из высокого стакана холодную кока-колу. Прокуренная дама-администратор поставила на небольшой пластиковый столик перед режиссером термос с дробленым льдом.

Крымов негромко переговаривался с оператором, обрюзгшим немолодым мужчиной с длинными седыми волосами и неухоженной бородой. Его свисающее над кожаным ремнем пивное брюшко было обтянуто черной майкой, купленной, по его словам, на последнем концерте «Роллинг стоунз».

До недавних пор о режиссерских талантах Сергея Крымова никто даже не подозревал. Во ВГИКе, который он закончил десять лет назад по специальности «Режиссура игрового кино», его считали студентом весьма посредственным. Большую часть времени он проводил среди «золотой» молодежи, которая к любому роду деятельности, будь то работа или учеба, относилась с врожденным презрением.

Откровенно говоря, Крымова не столько привлекала кинематографическая карьера, сколько сама богемная жизнь, открывавшая широкие возможности для разнообразных наслаждений и излишеств. Первым в этом ряду стояло знакомство с наркотиками.

В перестроенные годы в Москву потоком хлынули настоящие тяжелые наркотики с Запада: кокаин, героин, ЛСД, амфетамины, барбитураты. Крымов перепробовал, наверное, все виды «дури», какие только были известны в кругах московских наркоманов.

Но, к своему счастью и на радость российскому кинематографу, он сумел вовремя остановиться. Увлечение женщинами, которых во все времена вокруг киношников увивалось великое множество, прошло вместе с увлечением наркотиками.

Нарождающийся российский капитализм открывал новые возможности для молодых, энергичных, талантливых людей.

А талант Сергея Крымова раскрылся именно в тот момент, когда на нем все уже поставили крест. С появлением первых бирж, финансовых пирамид и банков возник спрос на агрессивную телевизионную рекламу. Сергей Крымов оказался именно тем человеком, природный талант которого вкупе с приобретенным цинизмом и ярким воображением бывшего наркомана наиболее полно соответствовал требованиям нового времени.

Под всеми самыми знаменитыми роликами начала и середины девяностых годов мог бы поставить, а под некоторыми и ставил свою подпись Сергей Крымов.

После того как финансовые пирамиды, построенные на песке, рухнули, придавив пол-России под своими развалинами, после того как с громким треском полопались мыльные пузыри финансовых компаний и банков, возникла потребность в создании мира грез, способного отвлечь приунывший народ от мрачной действительности.

Главная роль в этом мучительном процессе отводилась сладкой, как патока, эстрадной попсе. Вместо рекламы всяких там «хопров», «тибетов» и «эмэмэмов» телевизионные экраны запестрели смазливыми физиономиями певцов и певичек. Снимая музыкальные видеоклипы, Крымов утвердил свое реноме незаурядного режиссера, который тонко чувствует потребности публики.

Но время шло, и узкие рамки эстрадно-клипового жанра стали тяжелыми веригами сковывать его раскрепощенную творческую натуру. Когда в России появились люди, готовые вкладывать деньги не только в сулящую сиюминутную выгоду телевизионную жвачку, Крымов вовремя сориентировался и снова оказался в авангарде новых веяний. Он был переполнен замыслами и видел перед собой самые радужные перспективы. Скудные эстетические представления денежных мешков, заказывающих музыку, до некоторых пор не подрезали ему крылья — это еще было впереди.

А пока…

— Галя, — недовольно посмотрел Крымов на администраторшу, — они, в конце концов, когда-нибудь закончат гримироваться? Будем мы сегодня работать или нет?

Галина Федорова, двадцать лет проработавшая на киностудии имени Горького, твердо усвоила главное правило поведения администратора на съемочной площадке: беспрекословно выполнять все указания главного режиссера.

— Девочки! — проорала она иерихонской трубой. — Быстро на площадку!

Здесь вам не салон красоты.

Затем она выкрикнула первую фамилию из своего списка, и из-за ширмы появилась загримированная претендентка на главную роль.

— Свет, оператор, готовы? Начинаем пробы.

Перед камерой, к которой прильнул оператор, неизвестно откуда возникла размалеванная девица с хлопушкой в руках:

— Пробы на фильм «Тень врага». Дубль первый.

Девушка в легком летнем платье и туфлях на высоких каблуках, оставшись под светом «юпитеров» наедине с пожирающим ее оком объектива, тут же споткнулась и виновато развела руками.

— Так! Что застряла? Работаем-работаем! — раздался недовольный голос режиссера. — Иди прямо. Так, остановилась. Подошла к столику, остановилась, присела, взяла стакан, налила себе кока-колы, выпила…

Девушка, сначала послушно выполнявшая команды режиссера, в недоумении замерла, посмотрев на пустой столик и стакан.

— А что пить-то? — растерянно вопросила она. — Тут же нет никакой кока-колы.

— Стоп! — взбешенно заорал Крымов. — Ты же актриса! Какая тебе разница, есть там бутылка или нет! Твое дело — команды выполнять. Следущая.

Наталья по списку шла последней. Пока Крымов бесновался на площадке, гоняя претенденток взад-вперед, она сидела перед зеркалом в импровизированной гримуборной и с настороженным вниманием следила за работой визажистки. Наконец ее терпение лопнуло.

— Нет, это никуда не годится, — едва сдерживая раздражение, сказала она. — Вместо того чтобы подчеркнуть мои пусть и скромные, но достоинства, вы выпячиваете недостатки. Вот зачем здесь эта тень?

Молоденькая гримерша, пожалуй, ровесница Натальи, обиженно фыркнула:

— Это всего лишь пробы.

Наталья, понимая, что от этих проб зависит ее будущее, рассвирепела:

— Если вам это безразлично, то мне — нет. Идите-ка, любезная, прогуляйтесь. Я сама.

Визажистка, демонстративно сложив руки на груди, удалилась с видом оскорбленного достоинства.

Легкими профессиональными движениями пальцев Наталья сняла ее грим и быстро создала новый образ.

Когда она появилась в кадре, Крымов облегченно вздохнул. Пробы всех предыдущих девушек привели его в глубокое уныние.

— Так-так, — заерзал он на своем раскладном стульчике. — Так. Иди.

Хорошо… Достаточно. Присела. Есть-есть, годится. Так, камеру не останавливать. Милочка, как вас там?.. Вы когда-нибудь держали в руках оружие?

Нет? Ну, не важно. Вы наверняка много раз видели это в кино. Быстренько дали ей пистолет!

Администраторша подскочила к столику, за которым сидела Наталья, сунула ей в руку увесистый револьвер. В принципе Наталье приходилось видеть вблизи газовое оружие — в свое время кое-кто из актеров их театра, опасаясь излишне ретивых поклонников, обзавелся такими игрушками. Она открыла барабан, одним движением откинула его в сторону и, убедившись, что револьвер не заряжен, вернула барабан на место. Затем взвела курок и, небрежно прицелившись в объектив, нажала на спусковой крючок.

— Стоп! — раздался радостный возглас Крымова. — Снято! Очень хорошо.

Всем — спасибо! — Он повернулся к оператору и удовлетворенно произнес:

— Единственная, кто не похожа на куклу.

Глава 5

Трупы на жаре разлагаются быстро. Поэтому к приезду Старостина оперативно-следственная бригада уже заканчивала работу. Кроме сотрудников МУРа здесь находились оперативники местного отделения милиции и несколько старших офицеров из Управления внутренних дел Южного административного округа. Чуть поодаль стояла парочка, обнаружившая труп, и несколько старичков-бодрячков, прогуливавшихся в это утро по лесопарку.

Старостин направился к высокому грузному офицеру с полковничьими погонами, предъявил служебное удостоверение и представился:

— Старший следователь Московского уголовного розыска майор Старостин.

— Здравия желаю, майор. — Полковник протянул ему руку. — Заместитель начальника УВД округа полковник Журавлев. Я смотрю, МУР не дремлет.

— Так точно, товарищ полковник. Разрешите приступить к работе?

— Давай, майор, действуй. Хотя, я думаю, для вас это не будет представлять интереса.

— Почему? — осторожно спросил Старостин.

— Сам увидишь. На ней клейма ставить негде — бомжатина привокзальная.

Старостин хмыкнул и, незаметно покачав головой, зашагал к месту происшествия.

Оперативники стояли в стороне, покуривая и негромко переговариваясь.

Возле трупа оставался лишь судмедэксперт — женщина лет сорока в строгом темном костюме. Во всем ее облике чувствовалась спокойная уверенность опытного работника.

— Здравствуйте, Анна Ивановна, — поздоровался с ней Старостин. — Что мы имеем?

— Имеем мы… Доброе утро, Владимир Викторович… Имеем мы вот что.

Возраст жертвы примерно двадцать пять лет. Точнее — только после вскрытия.

— Без определенного места жительства? — поинтересовался Старостин.

— Судя по внешнему облику, да. Вот, взгляните. — Медэксперт протянула к трупу руку в хирургической перчатке и, осторожно взявшись за волосы, повернула голову.

Старостин увидел распухшее то ли от жары, то ли от непомерного употребления алкоголя лицо с большими фиолетовыми разводами вокруг глаз, с крупными, густо намазанными помадой губами и густым слоем тональной пудры. Он поморщился.

— А что это у нее на щеках?

Скулы жертвы были крест-накрест иссечены глубокими порезами.

— Вот это и должно интересовать нас больше всего, — заметила судмедэксперт. — Хотите взглянуть на тело? Там тоже есть кое-что интересное.

— Не стоит. — Нахмурившись, Старостин посмотрел на испятнанную запекшейся кровью траву вокруг трупа. — Я полностью вам доверяю.

— Я насчитала двадцать восемь ножевых ранений. По большей части в области груди.

— На бытовуху, значит, не тянет.

— Всякое, конечно, бывает. Но думаю, здесь дело рук маньяка.

— Так уж сразу — маньяка? — с сомнением спросил Старостин.

— Крестообразные порезы на лице указывают на то, что это скорее хладнокровное преступление, нежели дело рук вечно пьяного бомжа, который что-то не поделил со своей подружкой.

— А где одежда? — покосившись на дряблую обнаженную ягодицу жертвы, спросил Старостин.

— Была разбросана по окрестным кустам, но я уже все собрала и сложила в пакет для вещдоков.

— Орудие убийства?

— Не обнаружено, однако, судя по характеру ранений, нож покруче кухонного.

Старостин подозвал к себе криминалиста, который неподалеку делал снимки фотоаппаратом с широкоугольным объективом:

— Серега, удалось обнаружить что-нибудь еще, кроме одежды? Следы пьянки, например.

— Нет, ничего такого: ни бутылок, ни стаканов, ни следов закуси. По крайней мере, в радиусе пятидесяти-семидесяти метров я все осмотрел.

— Давай-ка, Серега, сделаем вот что. Бери людей, и еще раз пройдитесь по окрестностям. Захватите хотя бы метров двести. Может, повезет. Обращайте внимание на все, тащи сюда любую пробку, бутылку, любую бумажку.

Криминалист шумно вздохнул, демонстрируя явное нежелание рыскать по кустам и перелопачивать всякий мусор.

Вновь обернувшись к судмедэксперту, Старостин спросил:

— Когда произошло убийство?

— Судя по температуре тела, между тремя и четырьмя часами утра.

Старостин помолчал, прикидывая что-то в уме, вытащил из кармана пачку сигарет и закурил.

— М-да, — протянул он, затягиваясь. — Время выбрано почти идеально, да и место, надо признать, тоже. Судя по тому, что я вижу, убийство произошло именно здесь.

— Несомненно.

— Следы изнасилования?

— Пока не могу сказать с уверенностью… Под ногтями столько грязи и крови, что сразу не разобраться. После экспертизы скажу точнее, но, возможно, незадолго до убийства она вступала в половой акт. Кое-какие признаки этого имеются. Еще раз повторяю, Владимир Викторович, более точные сведения — только после вскрытия и лабораторной экспертизы.

— Убийца, значит, мужчина… — задумчиво проговорил Старостин.

— Вовсе не обязательно, — откликнулась судмедэксперт.

— Что значит «не обязательно»? — удивился майор.

— А то и значит, — невозмутимо продолжала Анна Ивановна. — Я припоминаю случай из своей практики, когда вот так же зверски расправились с проституткой.

Убийцей оказалась сутенерша.

Старостин пожал плечами:

— Впрочем, это ничего не меняет. В любом случае придется попотеть. До чего надоели эти маргиналы! Не оставляют времени на действительно серьезные дела. А с другой стороны… Кто знает, что серьезно, а что несерьезно? Если это — дело рук маньяка, то куда уж серьезнее…

* * *

Перед ужином, когда все участницы отбора собрались в фойе, появилась администратор.

— Девочки, не расслабляйтесь, — просипела она, сминая в толстых пожелтевших пальцах мундштук очередной «беломорины». — После ужина вас ждет еще один этап отборочного турнира. — Она в первый раз за весь день засмеялась, но ее шутка не вызвала отклика у претенденток. — Намечаются съемки в интерьере.

С улицы донесся гул подъезжающих машин, скрип тормозов, хлопанье дверей. Раздавались мужские голоса.

«А это еще что?» — удивилась Наталья, подойдя к окну.

На стоянке возле пансионата припарковались два близнеца-"Мерседеса" и джип — этакий пухлый гамбургер на толстенных шинах. Около десятка мужчин в легких летних рубашках и светлых брюках направились к небольшому зданию, расположенному метрах в двухстах от главного корпуса. Мужчины были ей незнакомы — кроме двоих, шагавших впереди.

Это были Нурали Шалимов и Руслан Гатаулин. Почти у самого домика, в глубине соснового бора, к ним присоединился Сергей Крымов. Он что-то рассказывал бизнесменам, активно жестикулируя и, видимо, пытаясь в чем-то их убедить. Наталья, конечно же, не слышала слов, но догадывалась, о чем идет речь.

После первого этапа отбора ее соперницы выглядели подавленными и расстроенными. Поведение режиссера служило однозначным доказательством того, что их радужные планы относительно кинематографического будущего — не более чем беспочвенные фантазии:

Крымов смотрел на них как на пустое место.

Некоторые еще надеялись на второй этап: возможно, им удастся взять себя в руки и показать хоть что-нибудь стоящее. Наталью удивило, что все они выглядели так беспомощно. Она ожидала встретить среди претенденток профессиональных актрис, выпускниц театральных училищ, уже имеющих некоторый опыт.

Однако, на взгляд Натальи, все это гораздо больше напоминало отбор на любительский конкурс красоты, чем серьезную, с прицелом на киноэкран, работу.

Ей было неудобно — она слишком явно чувствовала собственное превосходство.

Немного поразмыслив, она решила, что рефлексировать нет никакого повода. В этот раз ей повезло: она оказалась среди непрофессионалок, каковой, в сущности, была и сама. Неизвестно, сколько актрис прошли пробы до нее и скольким это еще предстоит.

Ее немного насторожило появление большой компании, возглавляемой хозяевами «Росвнешимпэкса». Гатаулин и Шалимов — это вроде бы понятно. Они продюсеры, им нужно оценить, во что они вкладывают деньги. А остальные тут зачем? В качестве зрителей?

Ужинать не хотелось, и, выпив полстакана какого-то безвкусного сока, она пошла к себе.

Сиплая администраторша, попыхивая неизменной «беломориной», придирчиво оглядывала строй девушек в купальниках. Из-за полуоткрытой двери доносился шум падающей воды. Их привели в то самое особняком стоящее среди сосен строение, куда по приезде направились гости во главе с Гатаулиным.

Здесь, как оказалось, была сауна с бассейном. Судя по новенькой итальянской плитке на полу раздевалки и пластиковым панелям на стенах, сауна недавно претерпела недешевый ремонт.

Надев ярко-красный полуоткрытый купальник, Наталья прошла в душевую.

Оттуда застекленная дверь вела в ярко освещенное софитами помещение, которое оказалось на удивление просторным бассейном с водопадом и небольшим зимним садом.

Между экзотическими пальмами в больших деревянных кадках были установлены пластиковые столы с выпивкой и закусками. За столиками с хозяйским видом расположились одетые, как на съемку в Африке, спонсоры во главе с главным продюсером. Лениво потягивая некую влагу из высоких стаканов, они явно пребывали в ожидании захватывающего (или пикантного?) зрелища.

У бортика бассейна на своем неизменном брезентовом стуле восседал режиссер, рядом с ним расположился оператор, настраивающий камеру.

Наталья ощутила во всем этом нечто фальшивое, неестественное и нездоровое. «Это не пробы, а самый настоящий стриптиз», — подумала она. Но отступать было поздно.

Администратор хлопнула в ладоши.

— Так, девочки, рассаживаемся. Можете пить напитки, понырять, искупаться. И больше естественности в движениях… Не будьте скованными, это — что-то вроде разминки. И еще: зовите меня, пожалуйста, Галиной. — Таким образом она явно взывала к доверительности.

Претендентки дружно плюхнулись в бассейн, и лишь Наталья медленно прошла к незанятому столику и села под сенью раскидистой пальмы. Она обратила внимание на то, как Крымов, негромко переговариваясь с оператором, указывал ему снять то один план, то другой. Объектив камеры скользнул и по ней, и Наталья попыталась изобразить на лице непринужденную улыбку. Получилось вымученно.

Соискательницы в это время шумно плескались в бассейне и карабкались на гладкие скользкие камни под тяжелый поток водопада. Немногим удавалось удержаться на ногах, и девушки с визгом летели в воду. Эффектные позы и падения вызывали у спонсоров всплески радости и бурные аплодисменты.

«Кретины, — подумала Наталья. — Интересно, почему они не приехали днем, а пожаловали прямо ко второму туру?» Слово «тур» в мыслях она произнесла с явным сарказмом.

Чтобы не чувствовать себя белой вороной, она встала из-за столика и, слегка разбежавшись, прямо с бортика прыгнула в теплую, как парное молоко, изумрудную воду. Ее эффектный прыжок вызвал бурное одобрение публики.

Крымов тут же метнулся к Гатаулину и стал что-то нашептывать ему, кивая в сторону Натальи. Спустя несколько минут под сводами бассейна неожиданно зазвучала музыка.

— Так, девочки, хватит плескаться! — воскликнула мужеподобная Галина. — Выходите из воды. Приступаем к самому главному.

Девушки послушно образовали круг возле поблескивающей холодным металлом лестницы и со смехом стали выбираться из бассейна на холодный кафельный пол.

— Раздевайтесь, — скомандовала Галина, — купальники вам больше не нужны.

— Это как? — робко поинтересовалась одна из девушек.

— А вот так! — выдохнула дым Галина. — Где вы видели современный фильм без обнаженной натуры? Что нужно зрителю? Больше секса и насилия…

«Похоже, этим не закончится, — подумала Наталья. — Если уж заговорили о сексе… Они что, и это собираются снимать? Интересно, а кому отведена роль партнеров?»

Она оглянулась и пересчитала зрителей. Мужчин было на одного меньше, чем претенденток на роль. «Одну они жертвуют режиссеру, а оператор и всякие там осветители — не в счет. Что ж, ребята, кажется, с вами все ясно».

Девочки принялись нехотя снимать лифчики и стаскивать плавки. Все это выглядело довольно противоестественно и уж совсем не эстетично. Но зрители явно остались довольны происходящим.

Понимая, что чего-чего, а стриптиза ей не избежать, Наталья прикрыла глаза, чтобы не видеть ничего, кроме яркого света софитов.

«Ну что, Мазурова, снимай купальник, соблазняй их своей задницей, — саркастически подумала она. — Раз уж тебя сюда занесло, то играй по их правилам…»

Двигая бедрами в такт музыке, она медленно сняла с плеч бретельки, сдвинула лиф к талии, обнажив свою эффектную грудь. За столиками воцарилось напряженное молчание. "Ничего, пусть смотрят, — с решимостью подумала Наталья.

— В конце концов, мне краснеть не за что". Мокрый купальник упал на кафельную плитку, и Наталья переступила через него.

— Снято! — громко крикнул режиссер. Наталья облегченно вздохнула и, подхватив с пола купальник, направилась в сторону душевой.

— Эй, девочки! Вы куда? — закричал Гатаулин. — Давайте-ка все к нам!

Вечер только начинается…

Софиты внезапно погасли, и в помещении воцарился полумрак. Технический персонал куда-то исчез, нигде не было видно и администратора, от нее остался лишь тяжелый запах дешевого табака.

Музыка заиграла громче, девушки, смущенно хихикая, не двигались с места. Мужчины поскакали с мест и устремились к ним. На Наталью с лихорадочным блеском в глазах надвигался Гатаулин. Ниже пояса он был запеленут в простыню, которая несколько оттопыривалась между ног.

«Ах ты, свинья! — гневно подумала Наталья. — Так вот какие пробы ты тут устраиваешь? Ну нет, жирный боров! Я тебе не шлюха дешевая, которой можно заморочить голову киношной лабудой! Жаль только, что все это оказалось грязным фарсом, а я, дура, размечталась…»

Разгоряченный выпитым и увиденным, Гатаулин, широко разведя волосатые лапы, норовил сгрести ее в охапку, но Наталья резко развернулась и влепила ему звонкую пощечину. Прикрываясь купальником, она бросилась в раздевалку.

— Ты куда? — заревел ей вслед отвергнутый любовник.

— Пошел ты к черту! — огрызнулась Натали. Ее попыталась остановить непонятно откуда возникшая Галина, возмущенная Наталья с силой оттолкнула ее, выхватила из шкафчика свое платье и туфли и, как была голышом, бросилась бежать по коридору. Задержавшись у выхода, она натянула платье прямо на обнаженное тело, обулась и выскочила под своды сосен.

Глава 6

Очухавшись после почти бессонной ночи, Наталья поняла, что наступивший день можно списать в брак. Из зеркала в ванной на нее смотрело смертельно уставшее лицо женщины на пороге четвертого десятка с опухшими, покрасневшими веками, несвежей кожей, сухими, обветрившимися губами.

— Ну что, кинозвезда? — сказала она, сумрачно улыбаясь своему усталому двойнику. — В который раз ты наступаешь на грабли, оказываешься перед захлопнувшейся дверью и терзаешь себя упреками? Годы-то идут, детка. Пора бы уже понять, кто в этом мире пользуется успехом. Господь наградил тебя внешностью. Ну и что? Кого это интересует? Вон их сколько, смазливых девчонок с ногами от шей, свежей, чистой кожей, ясными глазками, без обременительных признаков ума и таланта. Чем ты выделяешься среди них? А что? — тут же возразила она себе. — Еще как выделяюсь! Они могут заработать деньги только в постели, а я до постели дела не довожу. Неужели все, на что я могу рассчитывать в жизни, — это глупость похотливых самцов, готовых броситься на любую самку, которая поманит их пальцем? Да, этим можно прожить, и довольно сносно. Но как долго? Сколько лет у тебя в запасе? Пять? Семь?.. Каждое утро ты будешь отворачиваться от своего отражения в зеркале. Сначала увидишь морщины вокруг глаз. Нет, что значит — увидишь? Они уже есть. Не много, но они будут проявляться, как на фотографии. А эта сохнущая кожа, гаснущий взгляд? Черт! А это что такое?

Приблизившись почти вплотную к зеркалу, она провела пальцем по виску и убедилась, что ошибки нет. Это был седой волос.

— Ну, приехали, — вырвалось у нее. — Ты, милочка, уже начинаешь седеть!

Она вцепилась в волос с такой яростью, что даже не почувствовала боли, вырывая его. Выйдя из ванной и глянув на настенные часы, она поняла, что провела больше часа, приводя себя в относительный порядок. Все иллюзии были смыты под струями контрастного душа. Придется умерить свой аппетит, отложить в сторону дурацкие мечты и снова заняться тем, чему она неплохо научилась за последние годы.

Пройдя мокрыми ногами по ворсистому ковру, она остановилась перед большим, в рост, зеркалом рядом со шкафом-гардеробом. Медленно поворачиваясь и взыскательно оглядывая свою, в общем-то, стройную фигуру, она через некоторое время пришла к выводу, что все еще не так плохо. Наполнив легкие воздухом, резко выдохнула, затем повторила это упражнение несколько раз. Плечи распрямились, Наталья придала спине надлежащую осанку, кокетливо подвигала бедрами.

— Нет, Натали, тебя еще рано списывать со счетов. Только вот эта чертова татуировка…

Она прикрыла двумя пальцами небольшое изображение паука с вытравленным фоном, в котором угадывалась сеть паутины. Она укоряла себя за то, что ей не хватило характера вывести всю татуировку разом, как она сделала это со своим лицом — когда-то на щеке, под левым глазом, у нее синел маленький крестик, от которого теперь остался едва заметный на фоне более темной кожи крестообразный шрам. Обычно на это место она накладывала чуть больше макияжа.

— Господи, какой же я была потерянной дурой…

Мутной волной нахлынули воспоминания юности: подвалы, пьяные вечеринки, психоделическая музыка, соломенный запах марихуаны… Боже, сколько всего было!

Неужели она смогла из этого вырваться? А ведь смогла же, нашла в себе силы…

Наталья не испытывала никакого желания вспоминать тот кошмар, который ей пришлось пережить десять лет назад. Чтобы отвлечься, она подошла к небольшой аккуратной финской горке, заставленной аппаратурой, включила стереокомплекс. Из колонок донесся хриплый голос Сэм Браун, певицы, прославившейся единственным хитом под символическим названием «Стоп». Наслаждаясь музыкой, она раскинула руки в стороны, поплыла над ворсистой поверхностью ковра в раскованном танце.

И вдруг почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Застыв на мгновение, медленно обернулась и увидела в окне дома напротив, ярко освещенном солнечными лучами, лицо пожилого мужчины, прильнувшего к стеклу.

— Черт, опять этот старый маньяк! Нос себе раздавишь, кретин! .

Она подошла к окну и резким движением опустила жалюзи.

«Боже, как я хочу жить в собственном доме. Ненавижу эти многоэтажные пещеры!»

И все-таки, как она ни старалась, до позднего вечера ей не удалось избавиться от тяжелого груза на сердце. В театре она была необычайно молчалива, холодна и сосредоточенна. В гримерке резко оборвала Валентину, которая пыталась поделиться с нею очередной порцией сплетен, без обычного блеска сбыла с рук свою работу и, избегая встречи с Олегом Сретенским, раньше обычного покинула театр.

У выхода ее пыталась остановить вахтерша с какой-то своей заботой, но Наталья отделалась односложным «я спешу» и прошла мимо. Сбегая по ступенькам театрального подъезда, не поднимала глаз. В другое время и в другом настроении она бы взяла такси и через полчаса была бы дома, но сегодня ей хотелось пройтись пешком.

Она успела пройти лишь несколько метров, как густой, протяжный звук автомобильного сигнала заставил ее отпрянуть к возведенному недавно строителями забору. Краем глаза увидела позади себя хищный, приземистый силуэт черного «Мерседеса».

«Очередной поклонник одной из наших примадонн», — подумала она равнодушно, не сбавляя шага.

Спустя несколько секунд, мягко шурша шинами, «Мерседес» поравнялся с ней, и за опущенным стеклом заднего окна показалось лицо Руслана Гатаулина.

— Наташенька, — елейным голоском окликнул он. Наталья, не оборачиваясь, прибавила шагу.

— Куда вы так торопитесь? Я вас подвезу.

«Мерседес» обогнал ее, проехал еще несколько метров и затормозил.

Дверца распахнулась, Гатаулин, улыбаясь и простирая вперед руки, выскочил на тротуар.

— Вы меня не узнаете? И я вас тоже не сразу узнал. Вы так переменчивы…

— Как род человеческий, — бросила она на ходу, пытаясь обойти его.

Но Гатаулина это не смутило, он безо всяких церемоний подхватил ее под локоть и стал торопливо, сбивчиво объясняться:

— Наташенька, мне очень жаль, что так произошло. Но, уверяю вас, вы меня не так поняли, я совсем не то имел в виду.

— Вы о чем? — холодно спросила Наталья.

— Ну, это… — смутился он. — Я понимаю, что вы чувствуете…

«Понимаешь? Как же!..»

— Вы, наверно, решили, что имеете дело с разнузданным типом, который устраивает оргии в загородных саунах и ищет лишь физических наслаждений? Смею вас заверить: это не так!

«Неужели?»

— Да что мы стоим на тротуаре, как два тополя на Плющихе? Садитесь в машину, там поговорим.

— Поедем на очередные пробы?

Почувствовав, что Наталья собственноручно бросила ему спасательный круг, Гатаулин уцепился за ее слова:

— Можете надо мной посмеяться, но вы бы слышали, какую истерику Сергей Михайлович мне закатил. Он от вас в полном восторге. Да и я тоже. Кстати, за последние несколько лет никто не повышал на меня голос.

«Кроме жены», — подумала Наталья, глядя на обручальное кольцо, украшавшее безымянный палец его правой руки.

— Он считает, что у вас прирожденный талант. Вы абсолютно естественно ведете себя перед камерой, вам даже не нужно играть. Вы и есть та героиня, которой посвящен наш фильм. Надеюсь, тот инцидент не отбил у вас желания сниматься?

«Сниматься или снимать?» — Какая-то смутная мысль мелькнула в голове у Натальи, и, поддавшись ее гипнотическому влиянию, она с неожиданной решимостью сказала:

— Вам этого очень хочется?

— Разумеется! — восторженно всплеснул руками Гатаулин. — Мы можем обсудить это прямо сейчас. Садитесь в машину, прошу вас.

Мягкое кожаное сиденье музыкально скрипнуло под ее весом.

— Обсудим это в ресторане? — с энтузиазмом предложил Гатаулин.

— Нет, я сыта по горло, — отрезала Наталья. — Отвезите меня домой.

Глаза Гатаулина затуманились, его богатая фантазия услужливо нарисовала картину милого, уютного, надежно укрытого от любопытных глаз гнездышка, где можно предаваться любовным утехам. Не может быть, чтобы эта недотрога устояла под напором его мужского обаяния!

— Хорошо. Куда ехать?

— Прямо, — сказала Наталья, отворачиваясь.

— Давай, Федя, прямо, — скомандовал шоферу Руслан и придвинулся ближе к девушке.

— Вы, Руслан…

— Для вас — просто Руслан.

— Вы, Руслан, слишком нетерпеливы.

— Нет, я — настойчив, — гордо заявил Гатаулин.

— И все же слишком торопливы, — осадила его Наталья. «Женушка-то у тебя, наверное, ревнивая? Раз ты кольцо с пальца снять боишься. Ну да ладно, не я это начала…»

— Ради киноискусства я готов на все.

Пафос Гатаулина рассмешил Наталью, которая уже четко знала, как ей поступить. Но она мужественно выдержала необходимую паузу, после чего подвела черту:

— Насчет киноискусства — очень мило, но мы уже приехали. Я выйду здесь.

Благодарю вас, Руслан.

Машина прижалась к бровке, Наталья открыла дверцу.

— Когда мы снова увидимся? — нетерпеливо спросил Гатаулин. Он выглядел расстроенным и обескураженным — вечер пропал.

— У меня есть ваша визитка. Я позвоню.

— На работу, — подсказал Гатаулин.

«Еще бы, — подумала Наталья, — все звонки на домашний телефон наверняка фиксируются твоей благоверной».

Выходя из машины, она не заметила, что ее провожает цепкий взгляд человека, сидящего за рулем «Мерседеса».

* * *

Плановое совещание сотрудников «убойного отдела» подошло к концу.

Начальник отдела полковник Арсеньев снял очки в тяжелой роговой оправе и, близоруко щуря глаза, сказал:

— Давайте, мужики, за работу.

«Мужики» зашелестели бумагами, укладывая их в рабочие папки, и стали расходиться, обмениваясь на ходу короткими репликами.

— А вас, майор Старостин, — по-мюллеровски бросил полковник, — попрошу остаться. Насчет того убийства в Битцевском лесопарке… — Снова надев очки, Арсеньев поднял глаза на майора:

— На планерке мы этого обсудить не успели, а вопрос, как мне кажется, заслуживает внимания.

— Я получил результаты медицинской экспертизы и данные из криминалистического отдела. Боюсь, что тут действительно не так все просто, как показалось на первый взгляд. Личность погибшей пока установить не удалось.

После осмотра места преступления я пришел к выводу, что эта особа из числа вокзальных проституток. Дело в том, что она измазана этой ихней штукатуркой — помадой там, тенями и прочей лабудой — слоем в палец толщиной. Но экспертиза предварительные выводы не подтвердила. В крови остатки употребления легких алкогольных напитков и больше — ничего. Никакой «чернушки». Внутренние органы, в том числе печень, в нормальном состоянии. К тому же убийство совершено с невероятной жестокостью и одновременно с хладнокровием, не характерным для пьяных разборок между бомжами. Но дело, в общем, не в личности потерпевшей. Нас заинтересовал убийца.

— Есть что-нибудь конкретное?

— Пока только догадки. Но главное: штукатурку, или как там, макияж, он нанес на жертву уже после смерти. Так что мы уже окрестили убийцу Гримером.

Арсеньев тяжело вздохнул:

— Значит, я не ошибся…

— Думаете — маньяк, Виктор Васильевич? Я бы не спешил делать таких выводов. Похоже, что предварительные данные за это, но с полной уверенностью можно будет утверждать лишь…

— После очередного трупа?

Старостин молча развел руками.

— Черт бы их всех побрал, идиотов! — выругался Арсеньев. — Развели в стране бардак, психи по улицам разгуливают…

— Да их и раньше хватало, Виктор Васильевич. Один Чикатило чего стоит.

— Раньше это были экстраординарные случаи, да и сил у нас было поболе.

А сейчас с одними заказухами сколько головной боли. Ладно, ты вот что, Владимир Викторович, постарайся установить личность убитой, а там видно будет. Все силы кинь на это. Не хватало, чтоб она оказалась дочкой какой-нибудь шишки. Такой шум подымется!.. Если обнаружишь явный след разрабатывай, но сильно не отвлекайся, не забывай, что на тебе еще семь дел висят.

«Семь, — усмехнулся Старостин. — Если бы! Это только те, по которым удалось продвинуться. А сколько „глухарей“? Сейф от папок пухнет».

* * *

В понедельник в театре был выходной. Проснувшись, Наталья с недоверием посмотрела на стрелки настенных часов, показывающие полдень. Ну и пусть! Зато сон вернул ей силы, бодрость и желание действовать.

Постояв минут пять под контрастным душем, она накинула халат, вышла из ванной, сбила в шейкере молочный коктейль с половинкой банана и целым киви и устроила себе легкий завтрак. Порывшись в сумочке, нашла визитку Шалимова и набрала его номер.

Собеседник был несказанно удивлен, услышав ее голос.

— Это вы? — И после короткой паузы виноватый голос:

— Мне очень жаль, что так произошло.

— Не стоит извиняться, мне нужно с вами поговорить. — Ну, как бы то ни было, — продолжая думать о своем, сказал Шалимов, — вы оказались великолепны.

Хотя ее мысль работала в другом направлении, Наталья отметила про себя, что слова Шалимова доставили ей удовольствие.

— Благодарю. Мне бы хотелось повидаться с вами.

— Сегодня?

— Да. — Она была лаконична.

— Понедельник — день тяжелый, — протянул Шалимов. — Это терпит до вечера?

— Нет.

— Хорошо… В три вас устроит? Я должен хотя бы немного разгрести дела.

Кафе «Венеция» на Ленинградском проспекте подойдет?

— Вполне.

«Венеция» располагалась на первом этаже большого жилого дома, в помещении бывшего гастронома. Оформленная в претенциозном колониальном стиле, она совершенно не отвечала своему названию.

Это было некое подобие гостиничного ресторанчика в провинциальном английском городке. Для полноты сходства не хватало разве что мисс Марпл и ее товарок, мирно попивающих чай с кексом и обсуждающих предосудительное появление некой дамы на вчерашнем заседании благотворительного общества.

Стены были драпированы бледно-зеленым шелком, по углам стояли искусственные пальмы в широких кадках с латунными обручами, многочисленные посетители восседали на тяжелых дубовых стульях с высокими резными спинками.

Интерьер дополняли писанные маслом приморские пейзажи с парусниками на горизонте, обрамленные в золоченый багет.

Когда Наталья вошла в кафе, Нурали уже ожидал ее за угловым столиком.

Для этого случая она выбрала строгое, почти закрытое платье. Макияж, легкий и незаметный, также соответствовал деловой цели встречи.

— Извините, что задержалась.

Нурали глянул на часы.

— Вообще-то, Наташа, вы пришли вовремя.

— Я понимаю, что отрываю вас от дел, но мне необходимо с вами поговорить.

Бесшумно появившемуся у столика холеному официанту она заказала чашку капуччино. Нурали достал из кармана пачку «Мальборо»:

— Сигарету?

— Благодарю, — вежливо отказалась она.

— Странно, — пожал тот плечами. — Мне казалось, что вы курите. Сигарета могла бы добавить шарма такой очаровательной женщине.

— Вы мне льстите. — Она растянула губы в едва заметной улыбке.

— Нисколько. Да вы и сами прекрасно знаете себе цену.

— А мне показалось, что меня ценят слишком дешево, — с сарказмом сказала она. — Во всяком случае, ненамного дороже тех глупых, восторженных девиц, в компании которых я имела счастье оказаться некоторое время назад.

— По этому поводу я уже принес вам свои извинения.

За столиком воцарилась тягостная пауза, которую отчасти заполнил появившийся на столике кофе.

— К вам у меня претензий нет, — наконец сказала Наталья. — И вообще я была уверена, что на этом наше знакомство закончится. Но вчера вечером ваш шеф в достаточно назойливой форме предложил вернуться к тому, с чего мы начали.

— То есть? — Нурали сдвинул брови.

— Он подкараулил меня возле театра и рассыпался в извинениях.

— Его можно понять, — широко улыбнулся Нурали. — Дальнейшая судьба фильма под угрозой, и все из-за вас.

— Что вы говорите? — хмыкнула она.

— Это — абсолютная правда. Крымов закатил Руслану Каримовичу жуткий скандал. В роли главной героини он видит только вас. У Гатаулина нет иного выхода. Если он не примет условий режиссера, то контракт будет расторгнут.

— Ах вот оно что… — понимающе кивнула Наталья. — Мне-то показалось, что все эти так называемые пробы затеяны лишь для того, чтобы ваш шеф мог утолить некоторые свои желания.

Шалимов густо покраснел.

«Это хорошо, — отметила про себя Наталья. — Очко в твою пользу».

— Гатаулина не стоит за это осуждать. То есть, вы понимаете… Я хотел сказать, что в его ситуации любой мужчина мог бы поступить так же.

— Что же это за ситуация такая?

Нурали нагнулся над столиком и заговорщицки прошептал:

— Да при такой жене любой волком взвоет.

«Так я и думала».

— А какое отношение его жена имеет к съемкам фильма?

— В том-то и дело, что никакого. Но она очень известный в мире бизнеса человек, что, между нами, не мешает ей быть страшно ревнивой.

Наталья пожала плечами.

— Это — его проблемы. Пусть разводится, если ему так недостает свободы.

— Да она никогда в жизни не даст ему развода, не тот характер. Знаете, есть такая категория женщин: ничего в этой жизни из рук не упускают. Тем более — преуспевающего мужа. Словом, она не позволяет ему расслабиться. А тут подвернулся такой случай…

«Еще бы не воспользоваться — при такой-то супруге».

— Вот Гатаулин и не удержался. Знаете, какая забавная вещь произошла? В субботу, после того как вы стремительно исчезли, она Руслану Каримовичу на мобильный позвонила. Он ей говорит: «Фатима, дорогая, я сейчас занят, у нас важное совещание…» А вокруг шум, девчонки плещутся, режиссер на них орать начал — в роль вошел, репетицию устроил. Фатима, видно, жутко взбеленилась, услышав все это в трубке. Гатаулин тут же все бросил, в машину и домой. Даже не знаю, как он с ней объяснялся. Но, видимо, обошлось. А то, бывало, с синяками и царапинами на службу приходил. На фирме все, конечно, знают, а секретарша Гатаулина — та и вовсе ее платный агент. Руслан Каримович не часто может позволить себе оттянуться, разве что за границей.

— Значит, кино для него — не более чем способ совместить приятное с полезным? — как бы между прочим поинтересовалась Наталья.

Нурали едва заметно шевельнул плечами и откинулся на спинку стула.

— А я отношусь к этому иначе, — сказала она, вставая. — Благодарю за то, что уделили мне внимание.

Глава 7

— Опять опаздываешь, — добродушно проворчала вахтерша, провожая взглядом стремительно влетевшую в вестибюль Наталью. — Кстати, тут тебя один мужчина спрашивал. Интересный такой…

Наталья едва не споткнулась, представив себе круглое лицо Гатаулина и его пухлые волосатые руки.

— Небольшого роста, полный, с лысиной? — спросила она, резко обернувшись.

— Как раз наоборот, Наташенька. Молодой, высокий, красивый, на мушкетера похож на этого… Боярского. Только в молодости.

Стремительно перебрав в уме знакомых, Наталья так и не смогла вычислить таинственного посетителя. Поэтому в восторг от сообщения не пришла — она относилась к тому редкому типу женщин, которые не любят сюрпризов. Пожав плечами, она развернулась и зашагала по вестибюлю.

— Надо будет — найдет, — бросила через плечо. В гримерке в кресле перед зеркалом недовольно ерзала Елена Добржанская.

— Ну сколько тебя можно ждать? Вечно одна и та же песня.

Ничего не говоря, Наталья тут же взялась за работу. Ее напарница, отпустив своего клиента, присела на краешек стола и, сложив руки на груди, загадочно смотрела на Наталью. Та спиной почувствовала пристальный взгляд.

— У меня что, лифчик из-под комбинезона торчит? — поинтересовалась она не оборачиваясь.

— Вообще-то тут тобой интересуются.

— Мушкетер?

— А ты откуда знаешь? — выкатила глаза Валентина.

— Мы же в театре работаем, здесь даже стены говорят.

Валентина насмешливо фыркнула.

— Все-то ты знаешь, везде-то ты побывала, — намекнула она на непристойный анекдот. Наталья оставила колкость без ответа.

— Сказал, что позже зайдет, после беседы с главрежем.

Наталья уже заканчивала гримировать Елену, когда дверь гримерки открылась и на пороге возник Крымов. На нем были потертые синие джинсы от «Труссарди», джинсовая рубашка из той же коллекции и ботинки от «Доктора Мартина». Из нагрудного кармана рубашки торчала короткая антенна сотового телефона.

— Извините за вторжение, — с достоинством произнес он. — Натали, мне хотелось бы с вами поговорить. Однако, здравствуйте…

— Здравствуйте, — не поворачивая головы, бросила Наталья. — Я занята.

— Время терпит. Хотя вообще-то и я человек занятой.

Наталья поймала в зеркале слегка удивленный взгляд Добржанской: дерзай, Наташка.

Наталья напоследок поправила ей прическу и, по обыкновению глядя на творение своих рук, отступила в сторону. Елена встала, профессионально игнорируя присутствующего в гримерке мужчину, сняла гетры, несколько раз приподнялась на пуантах и вышла.

Крымов проводил ее восхищенным взглядом.

— Люблю балет. А к балеринам с детства испытываю почти благоговение, — полушутливо сказал он.

— Присаживайтесь, — предложила ему Наталья, указывая на потертый диван.

Крымов воспользовался предложением, сел, нога на ногу, и повернулся к Валентине.

— Вы не могли бы оставить нас наедине? Нам надо поговорить с Натальей тет-а-тет.

Валентина непонимающе захлопала глазами: видимо, французское «тет-а-тет» означало для нее нечто непристойное. Она состроила презрительную гримасу и вышла из комнаты, демонстративно хлопнув дверью.

Чувствуя на себе пристальный взгляд Крымова, Наталья заметила:

— Ваша фактурная бородка вызывает у театральных дам ассоциации с героями Александра Дюма.

— Я к этому привык, — небрежно бросил Крымов. — Так вот, я человек действительно занятой, поэтому мне хотелось бы сразу перейти к делу. Вы должны сниматься в моем фильме.

— А вас не смущает то, что у меня нет никакого кинематографического опыта, а на жизнь я зарабатываю штукатурными работами? — Она бросила выразительный взгляд на гримерный столик.

— Меня совершенно не интересует, чем вы в данный момент зарабатываете себе на жизнь. Я вас видел перед камерой, для меня этого вполне достаточно. Я не считаю себя кинематографическим зубром, но, поверьте, такой естественности и такого точного попадания в тему мне еще видеть не приходилось. Случалось, что даже опытные актрисы на пробах выглядели гораздо примитивнее. — Он неожиданно вскочил с дивана и, выбросив вперед руки, воскликнул:

— В вас есть искренность!

Я сделаю из вас русскую Никиту!

Сравнение с героиней одноименного сериала, бывшей наркоманкой, приговоренной к смерти за убийство полицейского, а затем превратившейся стараниями опытного «педагога» в первоклассного агента, Наталью покоробило.

Всплыли некоторые слишком явственные ассоциации с ее прошлым.

— Мне не нравится то, во что превратили талантливый фильм Люка Бессона телевизионные ремесленники.

Крымов едва не захлопал в ладоши:

— Вдобавок ко всему у нас с вами одинаковые вкусы. Я в этом не сомневался! Я ведь и не собираюсь снимать сериал. Мы с вами сделаем шедевр.

— В последние несколько лет со всех сторон только и слышишь громогласные заявления о том, что снимаются шедевры, а смотреть нечего.

— Все это было только отрыжкой совкового соцреализма. Я сниму фильм, который не стыдно будет показать в Каннах и Венеции.

— Откуда такая уверенность?

— Теперь у меня для этого есть все — деньги, профессиональная съемочная группа и актриса, не скованная узкими рамками отечественного театрального, образования.

— А вы смелый человек, — вынуждена была признать Наталья.

— Мы отряхнем прах прошлого со своих ног! — высокопарно воскликнул Крымов.

«Совсем в духе Гатаулина. Или наоборот?..»

— Надо внедрять в нашем кино новую эстетику. Никакой затянутости, никаких длинных планов, никакого занудства — только динамика и яркая, эффектная выразительность. Я собираюсь делать кино не для старых пердунов, а для современной молодежи.

— Новое поколение выбирает пепси? — скептически протянула Наталья.

— Да! — абсолютно серьезно заявил Крымов. — Вы совершенно напрасно иронизируете. Именно новое, молодое поколение будет нашим зрителем. Мы погрузим его в водоворот страстей и действий. Фильм будет смотреться на одном дыхании.

Никаких пауз, никакой тошнотворной мелодраматической чернушной пошлятины.

— В этом случае ваш фильм действительно будет мало похож на реализм. — А нам и не нужно никакого реализма!

— А как же искренность?

— Искренность и реализм — это разные вещи. Мы изобретаем собственную виртуальную реальность и погружаем в нее зрителя с головой.

— Тогда получится компьютерная игра.

— Вот именно! — пылко поддержал ее Крымов. — Этого я и хочу добиться.

Мы сделаем фильм для интеллектуальной молодежи, которая давно привыкла к экрану компьютерного монитора и к общению через Интернет.

Он говорил так уверенно и экзальтированно, что Наталья не сразу уловила противоречие в его словах. Фильм Люка Бессона о девушке-суперагенте по кличке Никита нравился ей именно тем, что отвергал компьютерный схематизм.

Тем не менее ей импонировала уверенность Крымова в своих силах и его эмоциональная энергетика. Он и впрямь обладал талантом заражать людей своим энтузиазмом. Если до этой встречи к предполагаемой роли в кино Наталья относилась с известной долей иронии, то сейчас в ней стала зарождаться уверенность, что скоро она сможет изменить свою жизнь.

Легко, словно на крыльях, Наталья сбежала по ступенькам театрального подъезда. Все еще будучи под впечатлением от разговора с Крымовым, она не замечала ничего вокруг. Даже Олег Сретенский, с которым она столкнулась у выхода, был удивлен произошедшей в ней переменой.

— Куда ты так торопишься? У меня есть пара часов свободного времени, мы могли бы поработать над картиной.

— Извини, Лелик, сегодня не могу, — с легкостью отмахнулась она.

Сретенский был явно опечален.

— Жаль, у тебя сегодня такие глаза…

— Какие?

В ответ он пробормотал что-то нечленораздельное и начал водить перед собой руками.

— Это… Это — настоящая астральность. Я вижу в них глубину космоса…

— Ты что, ЛСД наглотался?

— Вовсе нет. Ты действительно классно выглядишь сегодня. И ты знаешь, что я не наркоман.

— Извини, Лелик, не хотела тебя обидеть. И все-таки сегодня я не смогу усидеть на месте больше минуты. Ты уж как-нибудь постарайся, пиши, что ли, по памяти. — Она умоляюще посмотрела на художника.

— Что-то у меня по-настоящему голова кружится, — нерешительно произнес он.

— Ты устал. — Она ласково обняла его за плечи и прикоснулась губами к щеке. — Пойди выпей чего-нибудь, отдохни сегодня от меня…

Летящей походкой она скользила вдоль серых громад домов, не замечая разморенных, уставших от жары и повседневной рутины лиц прохожих. Не услышала и скрипа тормозов остановившейся рядом машины. Только увидев внезапно выросшего перед ней, как черт из табакерки, Руслана Гатаулина, она вернулась к реальности.

— А вы откуда? — выдохнула она.

— Из «Мерседеса», — хихикнул он. Рядом, неслышно шурша шинами, катился громадина автомобиль.

— Вы сегодня явно в хорошем настроении, — как кот промурлыкал Гатаулин.

— А вам хочется его испортить?

— Ни в коем случае! — Бизнесмен замахал коротенькими ручками. — Я хону порадоваться вместе с вами. Давайте порадуемся в ресторане. Я знаю одно очень неплохое местечко. По дороге вы мне расскажете, что явилось причиной столь разительной перемены в вашем отношении к миру. Когда я видел вас в последний раз, вы заставили меня страдать.

Наталья мгновенно оценила ситуацию. Похоже, Гатаулин еще не знает о ее разговоре с Сергеем Крымовым, но, поскольку вопрос с картиной вроде как решен, ей еще не раз придется встретиться с продюсером. Упрямо держать его на расстоянии в сложившейся ситуации вряд ли разумно. К тому же она сама, похоже, проголодалась, так что предложение посетить ресторан упало на благодатную почву. Да и Гатаулин в эти минуты вовсе не казался ей похотливым толстяком, каким она его видела в прошлый раз. Кажется, он тоже кое-что начал понимать.

Что ж, игра в поддавки — это даже забавляло ее.

— В вашем уютном местечке угощают нектаром? — начиная запланированное отступление, спросила она. Гатаулин радостно потер руки.

— Шампанское «Дом Периньон» сойдет?

— Поехали. Сначала ко мне домой. Не пойду же я в джинсах…

Ресторан «Цезарь» относился к той категории питейных заведений, которые мало известны в широких кругах московской тусовки. По причине неумеренной дороговизны. На стоянке перед рестораном сверкали лаком и хромом с полдюжины дорогих «Мерседесов» и пара «Лексусов». У входа, выполненного в псевдоантичном стиле, с колоннами и портиком, посетителей встречали два ливрейных швейцара.

Они приветствовали Руслана Гатаулина почтительными поклонами (завсегдатай!) и распахнули перед ним дверь:

— Добро пожаловать, Руслан Каримович. В шикарном вестибюле, стены которого были украшены росписью под античные фрески, эстафету у швейцаров приняли двое плечистых молодых людей в двубортных пиджаках с бейджами секьюрити. Один из них проводил Гатаулина и его спутницу в зал.

Внутреннее оформление, видимо, должно было напомнить посетителю о безумной роскоши императорского Рима: мраморные столики, дорические колонны, гипсовые копии статуй давно забытых римских цезарей и полководцев, вызывающе огромные вазы и амфоры на постаментах. Над полупустым залом витал звук одинокой флейты.

— Милое местечко, — покачала головой Наталья, оглядывая зал.

На ней было длинное черное вечернее платье с глубоким декольте и открытой спиной, к которому так и просилось бриллиантовое колье. Но поскольку Наталья не могла похвастаться наличием такой эффектной вещицы среди своих украшений, то решила обойтись вовсе без них.

Если бы в этом заведении до конца следовали требованиям стиля, метрдотелю полагалось бы облачиться в длинную белоснежную тогу и сандалии с перепонками, тем более что царившая в городе жара вполне позволяла вспомнить о климате Средиземноморья. Однако, вопреки ожиданиям, на столь ответственном лице оказался банальный черный смокинг с бабочкой. А вот флейтистка, одиноко стоявшая на невысоком подиуме, была в почти прозрачной тунике и действительно походила на древнегреческую богиню.

Гатаулин и Наталья заняли места за мраморным столиком, рядом с которым на постаменте в форме невысокой колонны был водружен бюст некоего бородача с увесистой фибулой на пл'ече.

— Я вижу, вам здесь нравится, — расплылся в улыбке Гатаулин.

— Нравится, — честно призналась Наталья. — Такого в Москве я еще не видела.

— Сейчас в Москве, как в Греции, все есть, — в своей манере пошутил бизнесмен.

— Правда, я не вижу кратеров с разбавленным вином и юношей-виночерпиев.

— Вы так хорошо знакомы с древней историей… — подвигал бровями Гатаулин.

— Когда-то это было мне интересно.

Метрдотель предложил меню в тисненой кожаной обложке и карту вин. Из всего разнообразия напитков Гатаулин заказал себе самый дорогой греческий коньяк «Метакса», а Наталье — шампанское «Дом Периньон».

— Как и было обещано, — не преминул заметить он. Изучив меню, Наталья разочарованно отложила его в сторону.

— Вам не нравятся здешние блюда? — удивился Гатаулин.

— Здесь нет моего любимого заливного из языков жаворонков.

— О! — вытянулось лицо ее спутника. — А птичек вам не жалко? Может, лучше заказать жаркое из седла барашка?

— А вам не жалко того барашка, чье седло вы будете поедать?

— Вы рассуждаете как вегетарианка, — хмыкнул Гатаулин, догадавшись, что его разыгрывают.

— Когда-нибудь обязательно буду таковой, а пока не стала, меня вполне устраивает седло барашка.

В такой непринужденной пикировке прошли несколько минут, прежде чем им подали напитки.

— Выпьем за ваш кинодебют! — Гатаулин поднял рюмку с коньяком.

Звон хрусталя возвестил: заключено деловое соглашение между кинопродюсером и начинающей актрисой…

Глава 8

В салоне автомобиля было прохладно — на полную мощность работал кондиционер. Гатаулин вальяжно развалился на кожаном сиденье и, размахивая дымящейся сигаретой, разглагольствовал без умолку:

— Россия — богатейшая страна. У нас есть все: золото, изумруды, нефть, газ. Что нам какие-то америкашки или япошки? У них же шаром покати, нам ничего не стоит поставить их на колени. Перестанем продавать им сырье, и куда они денутся?

— Да? — насмешливо спросила Наталья. — Откуда же возьмутся деньги, если мы перестанем продавать им сырье?

— Да у нас этих денег — навалом! — Гатаулина понесло. — Главное, с умом ими распорядиться. Вот, Наташка, как ты думаешь, зачем я вкладываю деньги в кино и вообще в искусство? Американцы думают, что у них есть Бродвей и Голливуд. Ну, есть у них Бродвей и Голливуд. Ну и что? У нас таких бродвеев по России — в каждом городе навалом. Вот я своим компаньонам объясняю, а они — дубы дубами. Ни во что не врубаются. Дай людям деньжат, дай хоть немного, чтоб они могли семьи прокормить, они же такое навернут! Куда там какому-нибудь сраному Шварценеггеру. Помнишь, у Высоцкого: «Им платят деньжищи — огромные тыщи»? А наши за зарплату горбатятся. Плати им чуть побольше, и весь мир будет смотреть не это голливудское дерьмо, а наше кино. Да ты возьми любого русского актера. Вот Юрий Никулин, например. Какой талантище! Куда там Сильвестру накачанному?

Бутылка греческого коньяка, которую Гатаулин влил в себя в ресторане, вселила в него неиссякаемую веру в грядущее русского искусства. Наталья слушала его с едва заметной улыбкой.

«Ну вот, — думала она, — еще один купчина, набив карманы, задумался о высоком и вечном. Хотя… Может, так и должно быть? В конце концов, в этом ничего плохого нет. Совсем неплохо, если он поделится своим достатком с людьми творческими. Все-таки вкладывает не в попсовых певичек, а в кино и театр».

— А какой у нас театр, какой у нас балет! — распаляясь, восклицал Гатаулин. — Наш большой гремит во всем мире. Эти имена знают все: Галина Уланова, Майя Плисецкая, э… Ну вот…

— Никогда не думала, что вам нравится балет.

— Честно говоря, — осклабился Гатаулин, — я в нем ничего не понимаю, но мне нравится. Знаешь, эти костюмы, эти декорации, эта атмосфера… Просто феерия какая-то!

Машина свернула с шоссе Энтузиастов на проспект Маршала Буденного.

Заметив это, Наталья вынуждена была оборвать нетрезвые излияния Гатаулина.

— Мне нужно чуть дальше и направо, на Плеханова, — сказала она шоферу.

Тот промолчал, но Наталья заметила в зеркале заднего вида его быстрый взгляд.

— Нет-нет, Наташа, не беспокойся. Федор правильно едет. — Гатаулин как бы невзначай положил ладонь ей на плечо.

— Правильно — это куда? — насторожилась Наталья.

— Едем подписывать контракт, — с комичной торжественностью заявил Гатаулин. — Мы же деловые люди, верно?

— Может быть, заняться этим завтра? — осторожно спросила Наталья. — Сегодня вроде бы поздновато, да и обстановка не та.

— А что нам обстановка? Какую надо, такую и создадим.

Автомобиль свернул во двор новой кирпичной многоэтажки, стоящей этаким Монбланом среди приземистых пятиэтажек послевоенной постройки.

— О, — выглянув в окно, сказал Гатаулин, — приехали.

«На конторское здание это не очень-то похоже», — отметила про себя Наталья.

Словно прочитав ее мысли, Гатаулин объяснил:

— Мы тут снимаем квартиру для нашего творческого отдела. Эти ребята не любят официоза.

«Я и сама не люблю», — подумала Наталья, выходя из машины.

Хотя дом был новый и в подъезде еще пахло краской, лифт уже являл собой печальное зрелище. Пластмассовые кнопки были изуродованы, на стенках красовались надписи, восславляющие московский «Спартак», группы «Гражданская оборона» и «Коррозия металла».

Они вышли на восьмом этаже, и пошатывающийся Гатаулин направился к одной из квартир. Повозившись немного с замком, он отпер тяжелую металлическую дверь и пригласил Наталью войти.

В темной прихожей ударило в нос застоявшимся запахом табака и дорогой парфюмерии.

"Как в театральных курилках, — подумала Наталья и тут же поправила себя:

— В дамских. Откуда в мужских быть дорогой парфюмерии?"

— И где же сотрудники вашего творческого отдела? — с сарказмом спросила она.

— Поздно, все по домам разъехались, — ответил Гатаулин, включая свет. — Да и зачем они нам?

В прихожей царил художественный беспорядок.

— Прошу в комнату, — пригласил хозяин, — а я займусь посудой.

Пока Гатаулин звенел на кухне фужерами, Наталья присела на диван с велюровой обивкой и с интересом осмотрелась. Мебель в квартире была не слишком дорогой, но вполне приличной. Стойку в дальнем углу комнаты обременяли японский телевизор с широким экраном и два видеомагнитофона, повсюду валялись видеокассеты, проспекты кинофестивалей, фотографии улыбающихся девиц, иностранные киножурналы.

Тут и там — на небольшом журнальном столике, на подоконнике, на горке из черного пластика — стояли чашки с засохшими остатками кофейной гущи. В углу вдоль стены выстроились несколько пустых бутылок из-под коньяка и шампанского.

На пороге с двумя мокрыми фужерами и бутылкой в руках возник Гатаулин.

— Вообще-то мартини пьют со льдом и оливкой, — словно извиняясь, сказал он, — но в холодильнике пустота. Так что предлагаю выпить в неразбавленном виде.

— А как же контракт?

— Вот сразу и обмоем. Между прочим, это дурная примета — не обмыть сделку, — деловито присаживаясь за столик и с треском скручивая пробку, заметил Гатаулин.

Наталье не без основания подумалось, что за всей этой трепотней о любви к русскому искусству, о подписании контракта, за комичным пафосом скрывалась примитивная похотливость самца. Да и квартира сильно напоминала гнездышко для любовных утех, где вешают лапшу на уши простодушным девицам.

Пока Гатаулин разливал мартини, Наталья из любопытства повертела в руках валявшуюся на журнальном столике видеокассету. Фильм под названием «Горячие шведские девушки» вряд ли мог принадлежать к образцам высокого киноискусства. Подобная продукция явно носила утилитарный характер.

«Да, Мазурова, — печально констатировала она, — опять ты купилась на дешевую болтовню. Сколько же можно так прокалываться?»

— Ну, давай выпьем, Наташка! — фамильярно поглаживая ее по руке, сказал Гатаулин и потянулся к ней с фужером.

Легкое опьянение, которое она испытывала после двух-трех бокалов шампанского, выпитых в ресторане, мгновенно улетучилось. Наталья поняла, что она в западне: дверь заперта, ключ — в кармане у ее спутника, а он вряд ли согласится добровольно выпустить ее из этой ловушки. Но, в конце концов, не бить же его бутылкой по голове. Тогда что? Ей необходимо было собраться с мыслями.

Мило улыбнувшись, она взяла свой фужер и чокнулась с Гатаулиным.

— За будущую великую актрису! — торжественно провозгласил он и залпом выпил. Его глаза сверкнули, недвусмысленно заявляя о дальнейших намерениях. — Что-то тут жарко…

Гатаулин, не вставая с дивана, снял пиджак и швырнул его в кресло. Из внутреннего кармана выпал и раскрылся бумажник из крокодиловой кожи.

«Интересно, где у него ключи?» — подумала Мазурова.

Тяжело сопя, бизнесмен вытер тыльной стороной ладони выступивший на лбу пот. Он явно перебрал с мартини. Почти не контролируя себя, он принялся мять колени Натальи и попытался приподнять подол платья. Когда ему это удалось, он разочарованно пробурчал:

— У-у-у, колготки… В такую жару…

— Возьмите себя в руки, Руслан Каримович, — сдерживая возмущение, проговорила Наталья. — Вы, видно, забыли, зачем мы сюда приехали.

Он выпрямился и заплетающимся языком произнес:

— А зачем мы сюда приехали?

— Чтобы заключить контракт, помнится.

— Вот сейчас и заключим.

Он грубо схватил ее за плечи и присосался слюнявыми губами к обнаженной шее. Густое облако перегара вызвало у Натальи приступ тошноты. Почувствовав острую потребность освободить желудок от содержимого, она бросилась в ванную.

— Наташка! Ты куда? — взревел Гатаулин.

Он попытался вскочить с дивана и броситься за ней, но, зацепившись за угол столика, под звон разбитой посуды растянулся посреди комнаты.

Наталья едва успела закрыться на защелку и тут же склонилась над раковиной. Несколько минут ее буквально выворачивало наизнанку. Наконец, обессиленная и измученная, она медленно выпрямилась и посмотрела на себя в зеркало.

«Ну и хороша же ты, дура. Глаза как у кролика, косметика размазана, рот — словно у циркового клоуна».

Она заметила в нижней части зеркала надпись губной помадой: «Русланчик, позвони мне». Здесь же был и номер телефона.

«Ах ты, скотина! Сколько дурочек вроде меня ты затащил сюда на „подписание контракта“? Ладно, я тебе устрою возрождение отечественного кинематографа».

Лихорадочно соображая, что бы такое отмочить, она принялась плескать себе в лицо холодной водой и полоскать рот. Несмотря на духоту, Наталью бил озноб. Сняв висевшее на дверном крючке полотенце, она заметила под ним кружевной лифчик.

— Творческий отдел! Мать-перемать… — не сдержалась она. — Скотина!

Только попробуй еще раз сунуться ко мне, я тебе глаза выцарапаю.

Она решительно распахнула дверь и вышла из ванной. В квартире было подозрительно тихо.

Наталья насторожилась. Бесшумно ступая по паркету, подошла к распахнутой двери и заглянула в комнату.

Гатаулин лежал на полу возле журнального столика с неестественно заломленной за спину рукой и запрокинутой головой. Глаза были широко открыты, остекленевшие белки делали его похожим на сломанную механическую куклу.

Наталья почувствовала, как страх холодной змеей вползает в душу.

«Господи, а вдруг он окочурился? Только этого мне не хватало!» Она стала лихорадочно шарить глазами по комнате, не зная, что предпринять. «Кукла» не издавала ни единого звука.

Она вдруг представила, что делает Гатаулину искусственное дыхание «изо рта в рот», и новый приступ тошноты подступил к горлу. Подрагивающими пальцами она схватила с журнального столика пачку сигарет, зажигалку и закурила.

«Что делать? Вызвать „Скорую“? Но ведь я даже адреса не знаю. Сбегать вниз, позвать шофера? Он скорее всего уехал. Откачивать этого кретина или позвать кого-нибудь из соседей? Нет-нет, все это не то. Боже, как я влипла!»

Внезапно ей показалось, что Гатаулин шевельнулся. По крайней мере, веки его слегка дрогнули. Она осторожно опустилась на колени рядом и, отведя руку с дымящейся сигаретой за спину, наклонилась над ним.

— Руслан Каримович, — позвала она тихо.

Ответом ей был громкий икающий звук. От неожиданности Наталья отпрянула, а Гатаулин, еще раз зычно рыгнув, зачмокал губами, промычал что-то невнятное, повернулся на бок и, подложив кулак под ухо, раз и другой всхрапнул.

Но что-то, видно, его не устраивало. Булькая надувшимися губами, причмокивая, он улегся на полу поудобнее и погрузился в глубокий сон.

«Вот скотина! Я уже хоронить его собралась, а он тут дрыхнет! Ну и храпи себе, животное!»

Она метнулась к креслу и стала обшаривать карманы пиджака в поисках ключей. На пол посыпались пачки презервативов, скомканные зеленые банкноты, золотистая металлическая визитница с дарственной гравировкой на крышке.

.

Упав на пол, коробочка раскрылась, и визитки веером рассыпались по ковру. Следом из кармана выпали ключи. Наклонившись за ними, Наталья подобрала одну из карточек: "Фатима Мусаевна Гатаулина, президент фирмы «Заря», чуть ниже — номера телефонов.

— Сейчас я тебе устрою контракт! — мгновенно созрело решение.

Наталья взяла телефонный аппарат и набрала первый из указанных в визитной карточке номеров.

В трубке раздался недовольный женский голос.

— Ну, кто еще?

— Фатима Мусаевна?

— Да, а кто спрашивает?

— Не важно.

— Что значит «не важно»? — Собеседница явно не была настроена продолжать анонимный разговор.

— Подождите, не кладите, пожалуйста, трубку. Уверена, то, что я скажу, вас заинтересует. Речь идет о Руслане Каримовиче.

— Что с ним?

Наталья будто ощутила в трубке жаркое дыхание супруги Гатаулина.

— С ним, кажется, все в порядке. Но вам бы следовало забрать его.

— Откуда? — В голосе Фатимы Гатаулиной был ледяной холод.

Наталья постаралась более или менее вразумительно объяснить, как добраться до любовного гнездышка Гатаулина. Но это ей не очень удалось: в округе — одни жилые дома и никаких зацепок — ни кинотеатра рядом она не заметила, ни ресторана, ни известного магазина. Было слышно, что Фатима начинает нервничать все больше. И тут Наталья нашлась — склонилась над телефоном и продиктовала его номер. «Теперь, если захочет, адрес быстро узнает, — подумала она. — Думаю, что захочет…»

— Это у них называется «творческим отделом». — Она не отказала себе в удовольствии пустить шпильку.

— Хорошо, я поняла. Восьмой этаж, направо… Одно только неясно. — Голос Фатимы внезапно сорвался на крик:

— Зачем ты звонишь мне, шлюха?!!

— Меня еще никто не называл шлюхой, — твердым голосом сказала Наталья.

— А звоню потому, что меня с кем-то перепутали.

— Кто перепутал?

— Ваш супруг.

И положила трубку. Выйдя в прихожую, она подобрала нужный ключ, открыла дверной замок и оказалась на лестничной площадке. Лифта не было, казалось, целую вечность. В кабине она стояла, безотрывно глядя в одну точку.

«Крымову придется искать новую исполнительницу, — со злостью думала она. — Что за чертова невезуха? Все из-за этих гнусных самцов… Где же благородные принцы, о которых так любят писать в книгах и снимать кино? Чушь собачья! Никому нельзя верить, все только и норовят затащить тебя в постель, попользоваться и вышвырнуть на улицу, как паршивую собачонку. Со мною этот номер больше не пройдет».

Наконец двери лифта, двигавшегося с черепашьей скоростью, открылись.

Миновав парадное, Наталья выскочила из полутемного подъезда и, придерживая подол вечернего платья, быстро зашагала по двору.

Но тут в вечернем мраке перед ней выросла фигура плечистого мужчины.

Лица она разглядеть не смогла.

— Куда торопишься, подруга?

Что-то в его голосе показалось Наталье знакомым. Не утруждая себя ответом, она шагнула в сторону, чтобы обойти неожиданное припятстйие. Но незнакомец схватил ее за руку.

— Пошел к черту! — прошипела она. — Мне больно.

— Насрать! — грубо рявкнул мужчина и потащил ее куда-то за собой.

— Я сейчас заору на весь двор, и ты…

Огромная, пропахшая табаком ладонь легла ей на лицо. Наталья хотела было закричать, но тщетно — вместо крика раздалось какое-то жалкое мычание.

Одним профессиональным движением незнакомец заломил ей руку за спину и теперь уже толкал перед собой. Она еще пыталась сопротивляться, но вскоре поняла, что это бесполезно.

«Ну, все. Завтра твой труп, Мазурова, со всеми признаками насильственной смерти найдут на какой-нибудь помойке. Допрыгалась…»

Нет, вскоре они остановились возле припаркованной под деревьями машины.

Открыв заднюю дверцу, мужчина грубо втолкнул туда Наташу и втиснулся рядом, заблокировав дверцы.

Автомобиль оказался «Мерседесом» Гатаулина, а предполагаемый маньяк — его личным шофером. Наталья успела это рассмотреть, когда в салоне на короткое время загорелась подсветка.

— Ты что, спятил, идиот? — сквозь зубы прошипела она.

— Где хозяин?

— Дрыхнет твой хозяин.

— Что значит «дрыхнет»?

— То и значит! — нервно выкрикнула она. — Храпит, как бегемот.

— Ты что, клофелином его уделала, сучка? Небось все карманы обчистила?

— Он сорвал с ее плеча сумочку и принялся рыться в ней.

Наталья задохнулась от возмущения:

— Ты за кого, гад, меня принимаешь?

— Сейчас мы узнаем, кто ты такая. — В голосе шофера слышалась плохо скрываемая ненависть.

Он включил в салоне свет и высыпал содержимое сумочки на кожаное сиденье. Среди тюбиков с губной помадой, пудрениц и прочих дамских мелочей увидел ее служебный пропуск.

— Мазурова Наталья Александровна, — прочел он вслух. — Так я и думал.

— Что ты думал, козлина? — грубо спросила Наталья, отворачиваясь.

— Заткни пасть, — прорычал он в ответ. — Я тебя сразу вычислил, только сомневался.

— А я тебя в первый раз вижу, — парировала она.

— Нет, не в первый. — Шофер бросил удостоверение под ноги, резко наклонился к Наталье, обхватил ее голову своими громадными ручищами и повернул к себе.

Она, изловчившись, со звоном влепила ему пощечину.

— Пусти, скотина! Мент поганый…

Самодовольная улыбка расплылась на лице шофера.

— Узнала…

Наталья промолчала.

«Ну и денек! Я-то надеялась, что с прошлым покончено. Но, видно, мы все живем в одной большой деревне. Мир действительно оказался тесен».

Шофер наконец отпустил ее и, осклабившись, потянулся за сигаретой.

Салон машины заполнили клубы табачного дыма. Наталья закашлялась.

— Что, вижу, не куришь и не пьешь? — засмеялся шофер. — Ладно, воспоминаниями займемся потом. А теперь докладывай, что ты сделала с моим боссом.

— Раньше ты его называл бы товарищем начальником.

— Не твое потаскушье дело. Колись, сучка.

— Я не сучка, это во-первых, а во-вторых, я уже давно не колюсь, как ты правильно успел заметить.

— Что, скучаешь по наркотикам?

— Нет, не скучаю. — Отвернувшись, она демонстративно уставилась в окно.

— Сейчас я докурю, и пойдем к Гатаулину, выясним, что там между вами было.

— Я уже сказала, он спит, — подавленно ответила Наталья.

— Мой, как ты выразилась, товарищ начальник спокойно засыпает только в постели у жены, а с девочками забавляется до утра. Он даже в машине по дороге домой не отрубается. А ты как-то слишком лихо от него сбежала. — Он приоткрыл дверцу, выбросил горящий окурок и схватил Наталью за запястье. — Пошли на место преступления.

— Я никакого преступления не совершала.

— Вот и посмотрим.

В это время ослепительный свет галогенных ламп залил сонный двор, раздался рев мощного двигателя, перешедший в резкий визг тормозов. Возле подъезда остановилась приземистая спортивная машина. Сидевшая за рулем женщина выскочила из салона и, хлопнув дверцей, метнулась в подъезд.

Шофер, вовремя успевший выключить свет в салоне, тут же скомандовал:

— Сидеть!

— Что, благоверная твоего товарища начальника за муженьком примчалась?

— язвительно спросила Наталья.

Шофер был явно растерян.

— Откуда ты знаешь Фатиму?

— Я ее никогда в жизни не видела, — честно призналась Наталья.

Нажатием кнопки шофер открыл стекло до половины и, вытянув шею, посмотрел вверх. Как раз вовремя: сквозь раскрытую форточку квартиры на восьмом этаже донеслись возмущенные женские крики и звон бьющейся посуды.

— Черт знает что… — пробормотал шофер, отворачиваясь и закрывая окно.

— Как она узнала? И тут Наталья рассмеялась.

— Так это ты, сучка, ей позвонила? — догадался шофер. — Ладно, можешь ничего не говорить, я и так все понял. А ты ушлая, стерва. Лихо мужика развела.

Только в одно не могу въехать — почему не поживилась?

— Потому что не я его разводила, а он меня. За это и поплатился. Вот пусть ему жена остатки волос на голове вырвет.

Скандал на восьмом этаже постепенно затихал. Шофер о чем-то задумался.

— Выпусти меня! — не выдержав напряженного молчания, потребовала Наталья.

— Ну уж нет, подруга, погоди. Мы с тобой еще не закончили.

Свет в окнах на восьмом этаже погас, и через минуту-другую на крыльце показалась Фатима Гатаулина, тащившая за шиворот пьяного вдрызг мужа.

Кинопродюсер был весь мокрый и выглядел жалким, как побитая собака. Он поскуливал и бормотал что-то невнятное, оправдываясь перед женой. Фатима, не слушая, грубо затолкала его в машину, уселась за руль и тут же уехала.

— Все в порядке? — поинтересовалась Наталья. — Твой босс жив-здоров, сам в этом убедился. Теперь отпусти меня, я пойду.

— Э нет, Мазурова, не гони лошадей, — сказал шофер. — Теперь, девочка, так просто от меня не отделаешься.

— Хочешь изнасиловать? Довершить то, что не удалось твоему товарищу начальнику?

— С этим успеется, — загадочно усмехнулся шофер. — А пока мы вот что с тобой обсудим… — Он уселся поудобнее.

— Не собираюсь я с тобой ничего обсуждать.

— Не артачься, девочка, — самоуверенно произнес он. — Я тебя вот как держу, — сунул он под нос Наталье плотно сжатый кулак.

Та, хотя это не было заметно в темноте, покраснела до корней волос.

— Короче, так, — принялся выкладывать шофер, — если ты не хочешь сотрудничать с моим боссом, — «сотрудничать» он произнес с таким же сарказмом, как и «босс», — будешь сотрудничать со мной. Только я — реалист и никакого «кина» снимать не собираюсь. Но не волнуйся, твой талант мы используем на всю катушку. Вообще-то, — голос его слегка смягчился, — мне понравилось, как ты лихо обходишься с крутыми мужиками. Классно работаешь.

— Тебе показалось, — процедила сквозь зубы Наталья.

— Ничего мне не показалось. Нельзя такой талант в землю зарывать. Так что, девочка, будешь теперь работать со мной.

— Ты на что намекаешь?

— Я не намекаю, я тебе прямо говорю: будешь разводить богатых мужиков.

А я их мно-ого знаю с тех пор, как стал баранку крутить у Гатаулина. И все они падки на смазливых девчонок. Правда, есть такие, которым мальчиков подавай, но эти особняком держатся и осторожные шибко, у них свои тусовки, закрытые. С этими нам не по пути, как говаривали в прежние времена.

— А почему ты так уверен, что я соглашусь заниматься всем этим дерьмом?

Шофер неожиданно взвился и зарычал:

— Почему?! Сказать тебе?! Напомнить, как ты десять лет назад тетушку свою угрохала в родном Калининграде, а потом сбежала и тебя найти нигде не могли? Вот, оказывается, где ты всплыла!.. В столицу подалась, киноактрисой, — чуть ли не с отвращением выдавил он, — стать решила? Думаешь, прошлое можно зачеркнуть? Ничего не получится, детка! Ты преступницей была и останешься ею навсегда. Кстати, ты объявлена в розыск. Думала, за давностью спишется? Э нет!

Всего десять лет прошло с тех пор, как ты свою опекуншу замочила.

— Моя, как ты выразился, опекунша была… Всем известно было, кто она такая… Она… Она хотела меня изнасиловать! А убивать я ее не собиралась, она сама ударилась головой об угол ванны. И ты это знаешь, Федор. — Голос у Натальи задрожал, она едва сдержалась, чтобы не разрыдаться.

Снова нахлынули страшные воспоминания — из той, другой жизни. Наталья закрыла лицо руками.

— Не без твоей помощи, дорогуша, не без твоей. Думаешь меня разжалобить? Не удастся. Все это будешь рассказывать своим адвокатам, на судью это вряд ли подействует — закон есть закон.

— И это ты мне говоришь? Ты же был следователем в милиции!

— Это было давно, — ухмыльнулся Федор. — И не правда.

— Значит, произошла удивительная метаморфоза: бывший мой сосед-милиционер сделался преступником?

— Это все эмоции, Мазурова, простая истерика. Между прочим, милиционеру легче легкого переквалифицироваться в преступника — и мы, и они мыслим в одном направлении…

— Так ты мыслитель, — фыркнула Наталья. — А я и не знала… Тоже мне Кант.

— Заткнись! — оборвал ее Федор. — Оправдываться перед тобой я не собираюсь. Будешь делать то, что скажу. Вздумаешь дергаться, Мазурова, — не забывай, что на тебе мокруха числится. По таким делам срок давности не действует. Стоит мне сделать один звоночек в бывшую контору — и отвесят тебе по полной программе. Так что не советую.

— Значит, выбора ты мне не оставляешь?

— А что плохого я тебе предлагаю? Дурочка, ты еще выгоды своей не понимаешь. Всех-то дедов — раз-два и в дамки! Я вывожу тебя на клиента, ты его обрабатываешь, ну, так, чисто по-женски… Мы его разуваем, а бабки распиливаем по-честному. Или, может, боишься, что я тебе нищих командированных собираюсь подсовывать? Так ты не кипишуй зря. Я тебе вообще предлагаю стать… ну, этаким Робин Гудом в юбке. Знаешь, сколько по рукам черного нала гуляет? Вижу, что знаешь. Козлы всякие кругом с бабками — чем мы с тобой, Мазурова, хуже?

— Мы?

— А что? Не зря нас судьба после стольких лет снова вместе свела.

Значит, так надо.

— Кому надо?

— Ладно, хватит сопли распускать. Давно уже не девочка. Небось пару-другую ухажеров развела? Знаю я таких, как ты, динамисток. Да это и хорошо — ориентируешься, что делать и как себя вести, чтобы клиент сам в мышеловку шел, добровольно, так сказать. Как Руслан Каримыч. А хорошо ты его разделала! У меня теперь времени свободного будет навалом — пару месяцев Фатима его круто пасти станет. Нам ведь с тобой это на руку, Мазурова, правда?

Глава 9

Пресс-центр Государственной думы гудел, как разворошенный улей, несмотря на то что выступал не лидер оппозиционной фракции, не знаменитый своими скандальными «разоблачениями» экс-прокурор и даже не перспективный молодой политик из отставных премьеров. На сей раз журналисты и просто любопытные по долгу службы набились в большой зал пресс-центра, чтобы послушать независимого депутата Баранова, который собрался во всеуслышание заявить о порочных нравах, царящих в Госдуме, диктаторских замашках лидеров фракций и своих попытках борьбы за права избирателей.

Сергей Тимофеевич Баранов относился к той славной когорте депутатов-провинциалов, которые тихо просочились в Государственную думу по партийным спискам аграриев, а затем, получив заветные корочки, громогласно объявили о своем выходе из аграрной фракции, став независимыми и благополучными заднескамеечниками.

Прежде Баранов был совершенно не известен средствам массовой информации, несмотря на то что пленарные заседания посещал с вынужденной регулярностью, как когда-то комсомольские собрания. Его невыразительная внешность соответствовала скорее образу районного чиновника, чем политика федерального масштаба: среднего роста, довольно хлипкого телосложения, с непропорционально длинными руками, которые он обычно держал за спиной.

Баранов никогда не был объектом внимания околополитической публики.

Юные журналистки, заполнявшие кулуары Думы, просто не замечали этого невзрачного человечка. Единственной деталью, достойной внимания на его пресном, с мелковатыми чертами лице, были дорогие очки в тонкой золотой оправе. Чуть ссутуливаясь, он проскальзывал мимо галдящих служительниц пера и микрофона, окружавших Владимира Жириновского или Григория Явлинского, в курилку, где торопливо выкуривал сигарету, и возвращался в зал заседаний.

Но в преддверии намечавшихся через полгода парламентских выборов депутат Баранов стал проявлять активность подобно весеннему головастику. За прошедшие три с половиной года он успел искренне привязаться к своему хоть и жестковатому, но обладавшему несомненными достоинствами депутатскому креслу. И тогда Баранов вполне трезво рассудил, что, не обратив на себя внимания пишущей братии и тележурналистов, избраться на второй срок ему будет весьма затруднительно. Возвращение же в провинцию означало не просто политическую смерть, но и почти физическое небытие. Ему вовсе не хотелось расставаться с московской квартирой, многочисленными льготами и неучтенными доходами, которые он получал за одно только обладание вожделенным статусом депутата законодательного органа. Требовались решительные действия. И вот неожиданно для всех, и для себя в том числе, за последние несколько недель Сергей Тимофеевич сумел заручиться поддержкой двух десятков подобных себе заднескамеечников, обработать нескольких банкиров и бизнесменов, пообещавших финансовую подпитку за лоббирование их интересов в будущем, и прорвался на первые полосы центральных газет и в новостные передачи общероссийских телевизионных каналов.

Падкие до сенсаций журналисты немедленно окрестили его ньюсмейкером, что льстило его самолюбию, хотя он не совсем понимал смысл этого слова — с иностранными языками у Сергея Тимофеевича, как и у большинства провинциальных чиновников, было туго.

Хотя новая и непривычная роль объекта внимания журналистов стоила Баранову нервов, радужные перспективы, которые он рисовал в своем воображении, заставляли его подавлять собственные комплексы. В этом ему помогали предоставленные спонсорами и хорошо оплачиваемые имиджмейкер, психолог, пара политических советников и визажист. Одно из авторитетнейших пиаровских агентств — «Фонд политических исследований» — взяло его под свою опеку.

На пресс-конференцию, анонсированную неделей ранее с помпезностью, достойной лидеров предвыборной гонки, Баранов прибыл в сопровождении одного из политических советников — молодого человека с внешностью университетского отличника и апломбом прожженного дельца.

Зажглись софиты, ярко осветив синий, как и полагается, задник с желто-золотистой надписью «Независимые депутаты» и двуглавым российским орлом над нею. Баранов, щуря чуть близорукие глаза под стеклами очков, занял место за столом, уставленным микрофонами телевизионщиков и диктофонами пишущих журналистов. Не успел он как следует освоиться с непривычной обстановкой, а кто-то из журналистов уже выкрикнул:

— Вы собираетесь баллотироваться в следующем году на пост Президента России?

В зале раздался смех. Баранов густо покраснел. На помощь ему тут же подоспел политический советник:

— Господа, вопросы вы будете задавать позднее, а сейчас депутат Государственной думы Сергей Тимофеевич Баранов сделает программное заявление.

Баранов принялся нервно шарить по карманам пиджака. Снова ему на помощь пришел молодой пиаровец — достал из дорогущей папки в кожаной тисненой обложке свой экземпляр текста и положил перед депутатом.

— Уважаемые дамы и господа, товарищи… — начал Баранов, теряясь еще больше.

Пошарив пальцами под кадыком, он слегка распустил узел нового, непривычно яркого и дорогого галстука, после чего, отклоняясь от текста речи, неожиданно пробормотал:

— Ну и жара в Москве!

Получив едва заметный толчок, он уставился в бумажку и принялся монотонно читать:

— Высокое звание депутата Государственной думы России накладывает на народного избранника особые обязательства. В первую очередь он должен защищать интересы граждан, доверивших ему право…

Ровный гул в зале свидетельствовал о том, что программное заявление никого не интересует, а скандальными разоблачениями пока и не пахнет.

Прожженным думским корреспондентам было ясно, что самое интересное — впереди.

— В Думе сложилась нетерпимая обстановка диктата крупных фракций, которые защищают свои собственные, зачастую узкопартийные интересы, принося в жертву запросы и чаяния…

Одно из мест в первом ряду занимала симпатичная девушка в строгом костюме с чуть более короткой юбкой, чем принято в чопорном политическом мире.

Ее ярко-песочные волосы с аккуратной челкой были стянуты на затылке двумя тугими хвостиками, а на аккуратно припудренном носике громоздились большие круглые очки.

— …депутаты, которые стремятся исполнить наказы граждан, остались в меньшинстве. Могу проиллюстрировать это на собственном примере. Когда я, выйдя из рядов аграрной депутатской группы…

Закинув ногу на ногу, девушка, почти единственная из присутствовавших в зале, внимательно слушала выступавшего и даже что-то прилежно помечала в блокноте. Депутат Баранов не преминул обратить на нее внимание. Ее облик напомнил ему давно ушедшую молодость, когда, будучи инструктором обкома комсомола, он проводил немало времени в командировках по райцентрам в обществе очень похожих на эту корреспондентку юных комсомольских секретарей.

У «комсомолки» из нагрудного кармана строгого делового костюма торчала аккредитационная карточка корреспондента московской областной газеты. Эту «ксиву» и еще пару вполне убедительных с виду документов за пару дней до пресс-конференции Наталье организовал Федор Михайлюк — ее бывший сосед по дому, некогда — капитан милиции, сотрудник отдела уголовного розыска Калининграда, а ныне личный водитель одного из спонсоров депутата Баранова — преуспевающего бизнесмена Руслана Гатаулина.

Актерских способностей Натальи вполне хватало, чтобы убедительно изобразить политическую неофитку, всерьез интересующуюся расстановкой сил в Государственной думе. Это было вовсе не трудно: пару раз глубокомысленно наморщить лоб, поправить очки, сделать несколько записей в блокноте и, косвенно осуждая циничную болтовню окружающих, смотреть прямо в рот оратору, будто-то бы принимая его слова за чистую монету. При этом она не забывала и о другой стороне своей роли: время от времени изящно закидывала ногу на ногу, томно проводила ладонью по вспотевшей шее — в зале действительно стояла невыносимая жара, — изредка кокетливо поправляла и без того аккуратную прическу.

Депутат Баранов закончил истязать слух собравшихся малоосмысленной политической шелухой и завершил выступление выспренними словами:

— С помощью независимых депутатов Россия сможет стать культурным и духовным центром всего мира!

— Эк, куда его занесло!.. — воскликнул сидевший рядом с Натальей бородач в потертых джинсах. — Начал за упокой, а кончил…

Словно подтверждая его слова, Баранов экзальтированно добавил:

— Русские умеют побеждать!

В зале раздались вялые аплодисменты. Одной из немногих аплодирующих была и Наталья Мазурова. «Коллеги» покосились на нее с недоумением.

— Ну что ж, господа, — оживился политический советник Баранова, — попрошу задавать вопросы.

— Так вы все-таки собираетесь баллотироваться в следующем году на пост Президента России? — повторил вопрос сидевший рядом с Натальей бородач.

Баранов закашлялся и изобразил на лице вымученную улыбку.

— Мне нравится ваше чувство юмора. Ну а если серьезно, то таких далеко идущих политических целей я перед собой пока не ставлю, придерживаясь в своей деятельности тактики «мелких шагов».

— Поподробнее, пожалуйста. Какой смысл вы вкладываете в это понятие?

— Я стараюсь реально смотреть на вещи. Как вы уже могли понять из моего заявления, главное я вижу в заботе о нуждах рядового российского гражданина, того, кто каждый день ходит на работу, содержит семью… — Услышав трель телефонного звонка, Баранов осекся и покосился на советника.

Молодой человек с извиняющимся видом достал из кармана сотовый телефон и приложил его к уху. Сказав в трубку несколько слов, он что-то шепнул на ухо Баранову, поднялся и быстро покинул зал.

Оказавшись в одиночестве перед хищно нацеленными на него объективами телекамер и микрофонами, Баранов нервно заерзал на стуле. Ушлые журналисты немедленно ринулись в атаку.

— Скажите, нынешний состав Думы полностью коррумпирован или там еще остались честные депутаты?

Баранов растерянно развел руками:

— Ну… нельзя же всех депутатов скопом зачислять в коррупционеры…

От нарастающего гула он сбился окончательно и смолк.

— Вы можете назвать фамилии коррумпированных депутатов? Хотя бы одного… — наперебой загалдели журналисты.

Молчание Баранова было красноречивее любых слов. Наталья догадалась, что наступило время бросить ему спасательный круг.

— Назвать человека коррупционером имеет право только суд, — перекрикивая голоса «коллег», звонким голосом заявила она. — Скажите, Сергей Тимофеевич, а каково лично ваше отношение к проблеме коррупции?

* * *

Баранов вздохнул с облегчением:

— Это — позорное явление, которое не дает России вырваться в ряды процветающих государств. Это — бич нашего общества, — радостно возвестил он. — Мы, независимые депутаты, решительно выступаем против коррупции, которая, подобно спруту…

Разочарованные журналисты поняли, что никаких скандальных заявлений и разоблачений не дождутся. Не обращая внимания на вдохновенную речь депутата, журналисты, свернув видеоаппаратуру, захлопнув блокноты и выключив диктофоны, демонстративно покидали зал.

Лишь несколько наиболее упорных остались до конца пресс-конференции, а затем, лелея робкую надежду услышать хоть что-нибудь интересное, потянулись к столику, за которым сидел Баранов. Наталья терпеливо ждала.

Отвечая на вопросы, депутат время от времени посматривал в ее сторону.

Когда зал опустел, Наталья подошла к нему.

— Сергей Тимофеевич, — поправляя кончиком указательного пальца очки, начала она слегка подрагивавшим от волнения голосом. — Не могу похвастаться тем, что я — известная журналистка. Моя карьера на этом поприще только начинается. Работаю в областной газете, тираж у нас небольшой, но я являюсь еще и корреспондентом информационного агентства «Интер ньюс». Думаю, мировой общественности будет интересно узнать о процессах, которые происходят в высшем законодательном органе России. Осмелюсь попросить вас уделить мне часок-другой, ибо в моих планах — подготовить основательный материал. Ведь публику интересует не только сама политика, но и люди, которые ее творят. Я бы хотела подробнее узнать о вас как о человеке.

Баранов с трудом скрывал удовольствие, когда поинтересовался:

— Речь идет об интервью?

— Именно об этом я хотела вас попросить.

— Ну что ж, я не возражаю. И лучше не откладывать это в долгий ящик.

— Буду признательна.

— Так… Посмотрим, что у меня со временем… — Баранов раскрыл ежедневник и, слегка покраснев от смущения, пролистал практически пустые страницы. — Меня тут нагрузили советники, — пробормотал он. — Прямо не знаю, куда вклиниться… Так, прием… встреча… еще встреча, пресс-конференция… А что, если ближе к вечеру? Это возможно?

— У меня ненормированный рабочий день. — Наталья широко улыбнулась.

— Вот и отлично! Давайте завтра в восемь. Идет?

— Вполне.

— И где же мы встретимся? Кажется, для такой беседы лучше всего подойдет неофициальная обстановка.

— Я согласна.

— Рядом с гостиницей «Россия», на Варварке, есть хороший ресторанчик, там можно посидеть и спокойно обсудить все интересующие вас вопросы.

* * *

Умопомрачительно длинный белый «Линкольн» остановился у парадного входа в театр; из подъехавшего следом черного джипа выскочили несколько бритоголовых молодцов. С мало соответствующими случаю мрачно-сосредоточенными физиономиями они застыли у дверец лимузина, охраняя заезжую оперную звезду от не в меру ретивых поклонников.

— Это она! — резанул ухо восторженный женский голос, и толпа оперных фанатов, топтавшихся на ступеньках парадного, хлынула к «Линкольну».

Грузная певица в ярко-красном шелковом платье, переливающемся блеском бриллиантовых украшений, расточая ослепительные улыбки, выбралась из машины с помощью элегантного толстячка импресарио. Сдерживая толпу, парни из секьюрити помогли знаменитости взойти на ступени, где у входа ее ожидали сам директор театра и его жена — некогда балетные звезды мировой величины.

Супруга директора преподнесла знаменитой оперной диве букет шикарных орхидей, и в сопровождении руководства певица проследовала в холл. Меломаны хлынули было следом, но путь им преградили бритоголовые.

Владимир Старостин с женой наблюдали за этой картиной из скверика напротив парадного входа в театр. Для сегодняшнего похода на единственный концерт оперной примадонны Монтсеррат Кабалье супруги надели лучшее, что имелось в их гардеробах.

Взглянув на часы, Старостин взял жену под локоть:

— Пойдем, нам пора. Митя просил подойти пораньше.

— Ну вот, — недовольно протянула жена, — для всех театр начинается с вешалки, а для нас — с черного хода и поста пожарной охраны.

Конечно, никакой зарплаты Старостину не хватило бы для того, чтобы купить билеты на столь престижное мероприятие. Но начальником пожарной охраны театра работал его старый знакомый, который и помог организовать этот «культпоход». Кресел в партере он не обещал, разве что мог пристроить своих друзей у осветительных «пушек» под самым потолком зрительного зала.

* * *

Вариант был не из лучших, но выбирать не приходилось: послушать голос великой певицы и посмотреть на нее «живьем» для простых смертных — удача из тех, которые выпадают раз в жизни. I Со служебного телефона Старостин позвонил приятелю. Через несколько минут тот спустился вниз и провел их через посты усиленной по такому случаю охраны. Они долго шли по сумрачным закоулкам и служебным лестницам, прежде чем поднялись на отведенную им высоту.

— Ты знаешь, Митя, а изнутри театр гораздо больше, чем кажется снаружи, — поразился следователь.

— Я этому давно перестал удивляться, — согласился с ним начальник пожарной службы.

Он усадил гостей на два расшатанных стула рядом с осветителями, которые в ожидании начала концерта настраивали прожектора. Уходя, пожарник попросил их вести себя как можно тише:

— Здесь такая акустика, что даже кашель в кулак разносится по всему залу, как пушечный выстрел.

Жена Старостина при этих словах скривилась так, что он на секунду пожалел о своей затее. Однако при первых же аккордах оркестра и звуках божественного голоса певицы все недовольство Светланы улетучилось. Жадно вслушиваясь в каждую ноту, она просидела весь концерт, даже не шелохнувшись.

Еще не отгремели аплодисменты, как пожарный начальник поднялся к ним и предложил гостям взглянуть на закулисную жизнь своей «вотчины»:

— Пойдем, Володя, покажу вам наше хозяйство.

Первым делом они вышли на сцену, еще усыпанную лепестками цветов, которыми забрасывали примадонну. Возле опущенных осветительных штанг трудились уже знакомые им парни, снимая с фонарей цветные фильтры, монтажники сцены свертывали гигантский задник и спускали его в глубокий карман под сцену, музыканты складывали инструменты. Все вокруг еще дышало атмосферой только что закончившегося праздника.

— Из зала все это смотрится совершенно иначе, — сказала Светлана, не скрывая изумления. — Как что-то сказочное, феерическое. А за сценой театр мало чем отличается от производства.

— Фабрика грез, — засмеялся пожарник.

— Точно, фабрика грез, — согласилась Светлана, разглядывая громоздящиеся в кармане сцены декорации.

— Хотите взглянуть еще на что-нибудь?

— А что тут еще есть интересного?

— В театре все интересно. Правда, по гримеркам я, конечно, вас не поведу. Может, хотите выпить? Буфет открыт.

— Разве что кофе, — промямлил Старостин. Приятель подмигнул ему:

— А может, чего-нибудь покрепче? Давно не виделись…

— Да, в общем… — неопределенно протянул Старостин и покосился на жену.

Светлана демонстративно поджала губы и отвернулась:

— Как знаешь…

— Да ладно, Светка, чего уж тут. Тебе тоже нальем, — засмеялся Митя. — Шампанское будешь? У нас в буфете хорошее, крымское.

— Какая женщина устоит перед таким предложением? — Она сбросила с себя маску недовольства и последовала за мужчинами.

В коридорах повсюду толпился народ: все сотрудники театра, не считаясь со сменами, явились на работу, чтобы послушать концерт прославленной испанской певицы.

Дмитрий со Светланой шли впереди, Старостин чуть задержался, пропуская стройных девушек, осанка и походка которых выдавали в них юных балерин.

Засмотревшись на них, он чуть было не столкнулся лицом к лицу с очаровательной темноволосой молодой особой в потертом джинсовом комбинезоне.

— Пардон, — пробормотал Старостин и тут же впился взглядом в лицо незнакомки: его наметанный глаз отметил у нее на щеке небольшой шрам в виде креста.

— Ничего страшного, — сказала молодая особа и поспешила дальше по коридору.

Старостин обернулся и долго смотрел ей вслед. Затем быстро нагнал товарища и, схватив его за плечо, спросил:

— Слушай, Митя, ты всех в театре знаешь?

Тот неопределенно покачал головой:

— Из постоянных работников, можно сказать, всех. У нас, конечно, есть временные сотрудники, но это в основном творческие единицы — заезжие режиссеры, художники, солисты… Да еще массовка, стажеры, учащиеся хореографических училищ. С ними, сам понимаешь, мне общаться не приходится. А так…

— Посмотри туда. Видишь ту вертихвостку в джинсовом комбинезоне? Она кто?

Пожарник вытянул шею, высматривая втолчее незнакомку, с которой волей случая столкнулся Старостин.

— Вон та, высокая?

Из-за плеча начальника пожарной охраны вынырнула супруга Старостина.

— А что это тебя так интересуют театральные дамочки? — настороженно поинтересовалась она.

— Да погоди ты! — отмахнулся майор. — Я по делу. Вон та, видишь?

— Ничего деваха… — усмехнулся пожарник. — Она хоть и простая гримерша, но за нею даже кое-кто из начальства пытался ухлестывать.

Неприступная, как крепость Измаил.

— Ну, допустим, Измаил в конце концов оказался не таким уж неприступным — Суворов его после шести дней подготовки взял штурмом.

— Ты наш эрудит! — усмехнулся Дмитрий.

— У меня по истории всегда была пятерка. Но мы от темы отклоняемся. Как ее зовут?

— Наташка Мазурова.

— Давно в театре работает?.

— Давно. Не помню точно.

— А кто она, откуда? Москвичка?

— Понятия не имею. Судя по поведению, москвичка — в ж… спичка. К ней просто так не подкатишь, всех отшивает. Хотя… Есть тут у нее в театре один дружок, художник-оформитель. Молодой парнишка, Леликом зовут.

— Как фамилия? — с профессиональным интересом спросил Старостин.

— Ну ты, Вовка, загнул… Требуешь от меня невозможного. У нас тут сотни людей работают. Я каждого по фамилии знать не обязан. И вообще, ты на концерт пришел или следствие проводить?

Старостин смутился.

— А он всегда следствие проводит, — вставила Светлана. — У него ни выходных, ни праздников. Даже на дачу выехать не можем. Вечно его на осмотр каких-то покойников вызывают.

— Что поделаешь, — вступился за друга Дмитрий, — надо же кому-то и этим заниматься. «Убойный отдел», одним словом… А тебе, Светка, пора бы и привыкнуть.

— К этому привыкнуть невозможно, — парировала та.

— Ладно, хватит дуться, — постарался замять неловкость пожарник. — Пошли в буфет, а то без нас шампанское выдохнется.

Старостин еще раз-другой оглянулся и задумчиво пробормотал себе под нос, почти беззвучно шевеля губами: «Гримерша!»

* * *

Ресторан «Русский стиль», обосновавшийся в полуподвальном этаже внушительного здания дореволюционной постройки, интерьером напоминал трактир, хотя цены в меню больше соответствовали дорогому французскому заведению. В связи с этим посетителей было немного, что Баранова и Наталью вполне устраивало.

Они заняли места у стены, которая была завешана рыболовными сетями и предметами крестьянского быта — лаптями, плетенными из лозы корзинами и кузовами, деревянными граблями и посконными домоткаными рубахами. С потолка свисала люстра в виде колеса от телеги. В меню были окрошка, несколько разновидностей пельменей, стерляжья уха, осетрина, икра, зайчатина. К немалому удивлению Натальи, Баранов вместо спиртного заказал себе квас, и она, подыграв ему, тоже ограничилась этим традиционным русским прохладительным напитком.

Поначалу депутат держался скованно и почти сразу же объяснил причину этого:

— Понимаете, Наташа, дело в том, что я не совсем свободен в своих поступках. Другими словами, я не имею права, скажем, общаться с журналистами иначе как в присутствии кого-нибудь из моих советников. Чтобы встретиться с вами, мне пришлось пойти на хитрость и избавиться от них.

Наталья поспешила его успокоить:

— Не волнуйтесь, Сергей Тимофеевич. Я не собираюсь ничего предпринимать без вашего на то согласия. Текст интервью, когда он будет подготовлен, вы получите на утверждение и сможете показать своим советникам. Если им что-то не понравится, они смогут внести свои коррективы.

Баранова отпустило, он вздохнул с облегчением и заметно расслабился.

— Ну, тогда можно и водочки заказать. Приятно иметь дело с профессионалами.

Наталья в знак согласия улыбнулась. Она была все в том же строгом костюме со слегка укороченной юбкой.

— Итак, я включаю диктофон; — напомнила она, слегка поправив очки, после того, как депутат выпил первую рюмку.

— Валяйте, — махнул рукой Баранов, — выпытывайте у меня все, что угодно. Выложу как на духу. — "Приятно, когда тобой интересуется такая милашка, — подумал он. — Пусть даже в силу служебных, так сказать, обязанностей…

Впрочем, еще не вечер".

— Сергей Тимофеевич, я знаю, что вы родились в Томске. Никогда там не бывала, и вообще дальше правого берега Волги меня судьба не заносила.

Расскажите, что за город ваш Томск. Ведь это — Сибирь, тайга, романтика…

— Ну, насчет романтики… Ее там не много. Томск — обычный большой город, где много учебных заведений, театры и все атрибуты цивилизованной жизни.

О тайге там напоминают только комары, летом от них просто спасу нет.

— А зимой, наверно, знаменитые сибирские морозы?

— Что есть — то есть. Без полушубка и валенок зимой у нас не обойтись.

Да и то: ведь тайга рядом, начинается прямо за окраинами.

— Та самая дикая и непроходимая тайга, о которой рассказывают легенды?

— Именно та, Наташа, и легенд про нее — хоть отбавляй. У нас в округе до сих пор в скитах живут старообрядцы, которые давно порвали с цивилизацией и до сих пор стараются не иметь никаких контактов с внешним миром.

Один-единственный раз решили обратиться за помощью к государству. Это было в восьмидесятых годах. На них тогда стали совершать нападения беглые заключенные.

А наши старообрядцы живут по библейским заповедям — не укради, не убий. Так что сами себя они защитить не могли.

— Беглые заключенные? — почти с испугом переспросила Наталья.

— Вижу, вам страшно, — самодовольно рассмеялся Баранов и налил себе водки. — У нас же это — дело обычное. Томск вообще построен каторжанами. Это один из самых древних городов в Сибири — ему уже почти четыреста лет. Через него когда-то проходил главный сибирский тракт. Тогда Томск был столицей Сибири. Сейчас у нас, конечно, не столичный город — и только потому, что Транссибирскую магистраль провели через Новосибирск, до которого от нас километров шестьсот. Но мы держимся. А когда-то Томск был богатейшим городом…

Баранов, очевидно, сел на своего любимого конька и принялся долго и с азартом рассказывать про свой затерянный среди сибирских просторов родной город. Глаза его горели, он страстно жестикулировал, но Наталье очень скоро стало скучно.

— Да что вы все про город да про город? — перебила она его. — Расскажите про себя, Сергей Тимофеевич.

Баранов слегка осекся. Ему понадобилось время, чтобы сменить тему.

— Про себя? Ну что ж… Вокруг, знаете ли, тайга. А тайга — это охота.

У нас все мужчины с самого детства — охотники, да и женщины, в общем, тоже. И это неудивительно. Ведь что такое охотник? Это человек с ружьем. А в тайгу без оружия — носа не сунь. Даже школьники в походы с ружьями ходят. Это, конечно, не есть хорошо, — слегка смутился Баранов, — но такова жизнь, таковы наши сибирские реалии. Так что если хотите дать мне самую меткую характеристику одним словом, то вот вам подсказка: я — охотник!

Наталья с почти неподдельным уважением посмотрела на депутата.

— Я думаю, Сергей Тимофеевич, вскоре нашу страну ожидают большие перемены. Наконец-то политику решили взять в свои руки настоящие мужчины, закаленные суровым сибирским климатом, крепкие, выносливые, как медведи.

Баранов расцвел от удовольствия:

— Вы мне льстите, Наташа.

— Ничуть. Ведь о сибиряках ходят легенды. О крепких, мужественных охотниках, способных постоять за себя и за свою страну. В общем, вы в меня вселили уверенность в том, что Россия не только встанет на ноги, но и в скором будущем превратится в одно из самых мощных и сильных государств мира.

— Россия и так одно из самых мощных и сильных государств мира, — поправил ее Баранов.

Глава 10

С обеда майор Старостин крутился в театре. Заглянул в отдел кадров, поговорил с начальником — полковником в отставке, поинтересовался, где можно найти художника Сретенского, и направился к нему. Но, заглянув в декораторскую и увидев молодого «отвяза» с волосами, собранными в хвост, и портретом еще одного волосатика на груди, говорить с ним тут же расхотел.

«Знаем мы этих молодых художников, — подумал майор, сделав саркастическое ударение на последнем слове. — Интеллектуалы, вашу мать! С такими можно говорить только в камере для допросов, кинув предварительно на ночку к „быкам“. А так начнет запрягать про свои философии, со смиренным видом кичиться прочитанными заумными книжками, словно я — полный идиот, а он — Гегель, японский городовой! Нет уж, оставим этого интеллектуала напоследок, а начнем с кого-нибудь попроще…»

В дверь гримерки осторожно постучали. Валентина, читавшая роман из серии «Детектив глазами женщины», с неохотой оторвала взгляд от страницы, на которой главную героиню преследовал жуткий, отвратительный маньяк.

— Открыто!

На пороге нарисовался мужчина среднего роста в сером, невесть когда глаженном, пиджаке, при немодном галстуке с ослабленным узлом, верхняя пуговица светло-голубой рубашки была расстегнута. Его соломенного цвета волосы и красноватые, как у кролика, глаза вызвали у профессиональной гримерши не самые приятные ассоциации.

— Вам кого? — спросила она с легкой неприязнью., — Валентина Рагозина?

— Я. А вам что, собственно, надо?

Мужчина достал из внутреннего кармана пиджака удостоверение и, развернув его, показал гримерше.

— Следователь уголовного розыска майор Старостин, — представился он.

— Ого!.. — удивленно протянула она, откладывая в сторону книгу. — А что я такого учинила, что мной интересуется МУР?

— Не беспокойтесь, — прищурив красноватые глаза, сказал следователь. — Даже если учинили, то мне об этом неизвестно.

— А зачем же я вам тогда понадобилась?

— Просто побеседовать.

— Да?.. — с сомнением покачала головой Валентина. — Знаем мы ваши беседы.

— Напрасно нервничаете, — успокоил ее Старостин. — Присесть можно?

— Пожалуйста, — махнула она рукой. Старостин повернул стул спинкой вперед и, положив на нее руки, сел.

— А закурить?

— Вообще-то в рабочих помещениях у нас не курят. Пожарники за это знаете как гоняют?

— Ну, с пожарниками мы как-нибудь договоримся, — усмехнулся Старостин, достал сигареты и закурил.

Валентина пошарила рукой под столом и поставила перед посетителем банку из-под растворимого кофе, наполовину заполненную окурками:

— Тогда и я закурю.

— Угощайтесь. — Старостин предложил ей «ЛМ», предупредительно щелкнув зажигалкой.

— Так что вас интересует? — затянувшись, спросила Рагозина.

— Расскажите мне о вашей сослуживице.

— Это о ком? О Наташке, что ли?

— О ней, о Мазуровой.

— А что она натворила?

— Это — секрет фирмы. Мне нужны подробности из ее биографии: кто она, откуда?

— У нее самой и спросите.

— Обязательно спрошу. Как только, так сразу. Но я должен к тому времени знать… Вдруг она врать вздумает? Одно дело слушать, как человек сам о себе соловьем заливается, и совсем другое — узнать, что думают о нем коллеги, сослуживцы…

— Ну конечно, — недоверчиво усмехнулась Рагозина, — я вам расскажу все, что о ней думаю, а вы потом ей доложите.

— Разговор у нас с вами, Валентина, сугубо конфиденциальный. Башку даю на отсечение, что даже не заикнусь. Какой мне резон докладывать Мазуровой, что о ней думают?

— Кто вас разберет… Да и что я могу рассказать? Кто она, откуда? В личном деле посмотрите, отдел кадров еще работает.

— Я уже там был. Но прикиньте сами. Валя, — сфамильярничал следователь, — что можно узнать из личного дела? Год, место рождения… Родилась в 1972 году в Риге Латвийской ССР — вот и все данные. Образование — технологический техникум, не замужем, прописана в Москве с 1993 года. Как по такой ерунде можно судить о человеке? .

— А вам психологический, так сказать, портрет нужен?

— Что-то в этом роде, что-то в этом роде. Валентина фыркнула и пожала плечами. Она глубоко затянулась, выпустила дым и неопределенно покачала головой:

— Да мы с ней, в общем, только по работе знакомы. А так — чаи вместе не гоняем. Возраст у нас разный.

— Бывает, люди разных возрастов сходятся.

— Не тот случай. Отношения у нас почти исключительно рабочие. Я — женщина семейная, у меня муж, дети, дом, хозяйство. А она, можно сказать, соплячка, вертихвостка, извините за выражение.

— Вот-вот, — одобрительно кивнул Старостин, — уже ближе к телу.

— К телу? Ха-ха-ха… — рассмеялась Валентина. — Ну, вы тоже дали! Она свое тело очень высоко ценит. Тут к ней и кинорежиссеры захаживают, и бизнесмены богатые на «шестисотых» «мерсах» заезжают, а она их всех, по-моему, очень успешно динамит.

— Так, может, она… того… Мужчин не особо привечает? — позволил себе прозрачный намек Старостин.

— Я бы этого не сказала, — уверенно заявила гримерша. — Вы понимаете, у нас тут театр оперы и балета, всякие «голубые» и «розовые» чувствуют себя здесь как дома, никто ни от кого своих истинных наклонностей особенно не скрывает.

Бывает, конечно, что человек много лет жил в браке, обзавелся детьми, а потом вдруг выяснялось… Но это редко. А так… — Она несколько оживилась. — Могу даже один случай рассказать. Вот был у нас один дирижер… Фамилию называть не буду, сами понимаете почему. Женатый, супруга — кандидат наук, очень приличная женщина, двое детей. А как подросли ребятишки, отправил он их учиться за границу, так и загулял. Жену бросил, поселился на даче с одним нашим солистом балета. Теперь вот счастливо сожительствуют, и весь театр об этом знает.

— Это все, конечно, очень интересно, — кашлянул следователь, — но мы отклонились от темы.

— Почему? — удивилась Валентина. — Нисколько не отклонились. Это я вам к тому рассказываю, что ничего у нас не скроешь. Если бы за Наташкой что-нибудь такое велось, об этом на следующий день последний алкаш, монтировщик сцены знал бы. Чего нет, того нет, врать не буду. А с мужиками она держит себя гордо, вольностей им не позволяет.

— Откуда такая уверенность? Только что заявляли, что отношения у вас чисто рабочие. А вдруг вне работы Мазурова…

— Ерунда! — отмахнулась Валентина. — Я же вам и другое сказала: у нас в театре ничего от коллектива не скроешь. Видели ее много раз в ресторанах с солидными мужчинами, и всегда — с разными. Я думаю, она их просто «стрижет».

Знаете, как всякая молодая девчонка на малооплачиваемой работе. Вы думаете, какие у нас оклады? Скажу — не поверите. Со всеми премиями и надбавками в месяц даже тысячи не получается. Разве на такие деньги проживешь? Хорошо, у меня муж в автосервисе работает. А ей-то, незамужней, каково? Ладно, обычной бы себя считала, а то она же у нас красивая… — не без ехидства протянула Рагозина. — Выглядеть хочется, одеваться, понимаете ли…

— Да, на такую зарплату по ресторанам не разгуляешься, — согласился Старостин. — А что ж она в таком случае на такой работенке делает? Могла бы найти что-нибудь поденежнее.

— А, — отмахнулась Валентина, — блажь все это. Любит она, конечно, театр. Да у нас тут все его любят. Это как болото — один раз попал, уже не выкарабкаешься. А Наташка еще и об актерской карьере мечтает. Вообще-то задатки у нее есть, — сквозь зубы признала Валентина, — только вряд ли из нее что-нибудь дельное получится. Я ей сколько раз советовала: брось дурное, Наташка, выбери себе богатого мужика, выходи за него и живи как за каменной стеной. Так нет же! Она все со своими детскими мечтами носится. Скучно ей с бизнесменами. Вот так и окажется когда-нибудь у разбитого корыта. Годы-то идут, красота — она дело уходящее. Вот я тоже в молодости красавицей была.

— Вы и сейчас, Валюша, ничего, — польстил ей Старостин.

Валентина густо покраснела.

— Будет вам, — махнула она рукой. — Какая из меня красавица?

— Нет-нет, я серьезно. Кстати, Мазурова ничего не рассказывала о своей семье, родителях?

— Если бы мы были близкими подругами, может, и рассказала бы, а так она все больше помалкивает. Знаю только, что вроде сама из Риги, сирота, воспитывала ее, кажется, тетка, которая тоже работала в театре. Так что, можно сказать, она у нас из богемной среды.

(Наталья на всякий случай говорила всем, что родом из Риги.) — А поподробнее?

— Подробностей не знаю. Может, она чего кому и рассказывала, только не мне.

Старостин уцепился за последние слова.

— А кому в театре она могла рассказывать о себе?

— Наташка у нас гордая, водится все больше с примадоннами. Не знаю, в близких подругах или нет, но в гости к ним захаживает. И чего только они ее терпят?

— Кто конкретно?

— Лена Добржанская, балерина, и Инесса Рождественская — певица. Вот, в общем, и все.

— Сергей Тимофеевич, добрый день. Вам звонит журналистка Мазурова Наталья. Вы меня помните?

— Как же я могу вас забыть, Наташенька! — Голос депутата показался ей слегка возбужденным. — Очень рад вас слышать.

— Вы, наверное, заняты? Я вас не отрываю от важных государственных дел?

— Когда звонит такая прелестная дама, государственные дела могут подождать.

— В общем-то, я тоже по делу. Хотела сказать, что моя работа над материалом близится к завершению, но мне нужно уточнить некоторые детали. Не могли бы вы уделить мне еще совсем немного времени?

— Почему же немного? Я могу вам уделить его столько, сколько потребуется. Тем более что это в моих же интересах.

— Тогда как бы нам встретиться? Может быть, я подъеду?

— Погодите, Наташа. У меня есть идея. Вы, наверное, знаете, что в Москву приезжает Патрисия Каас? Вам нравится эта певица?

— Очень, — не колеблясь, сказала Наталья, хотя на самом деле терпеть ее не могла.

— А вы не хотели бы сходить на ее концерт?

— Вообще-то… — Наталья замялась. — Насколько я знаю, билеты в Кремлевский дворец съездов стоят недешево, и для моего скромного бюджета…

— Наташа, вы меня обижаете. Что я, немец какой-нибудь? Неужели вы думаете, что, если я приглашаю даму на концерт, ей придется самой платить за билет? К тому же я как депутат Госдумы имею кое-какие льготы, понимаете ли. И вообще, — в голосе его послышались горделивые нотки, — у меня все схвачено. Так как насчет Патрисии Каас?

— Раз такое дело, отказываться глупо.

— Глупо — не то слово, Наташа. Значит — идем. Это сегодня вечером. Где встречаемся?

* * *

В отделе кадров театра Владимир Старостин узнал домашний адрес певицы Инессы Рождественской и номер ее телефона. Несколько раз подряд на его звонки отвечал некий молодой человек: Рождественская находится на отдыхе в Израиле.

Наконец Старостину повезло — трубку подняла сама хозяйка. Узнав, что с ней хочет пообщаться следователь Московского уголовного розыска, она не знала, что и думать.

— А в чем, собственно, дело? Во время моего отсутствия квартиру, кажется, не грабили.

— Дело в том, что меня интересует одна ваша подруга.

— Подруга? Кто именно?

— Наталья Мазурова.

Некоторое время Рождественская молчала, потом нерешительно сказала:

— Ну, подруга…. Это слишком громко сказано. Скорее приятельница. А почему ею интересуется МУР?

— Я бы не хотел об этом распространяться по телефону.

— Не знаю даже… А это важно?

— Инесса Михайловна, вообще-то у следователей по горло серьезной работы и заниматься ерундой времени нет.

— Вы вызываете меня в свой кабинет?

— Отнюдь. Можете сами предложить место встречи.

— Что ж, тогда заходите ко мне. Я полагаю, мой адрес вам известен?

— Не вопрос.

— Только давайте не откладывать этот разговор. Я на днях улетаю в Милан, у меня спектакль в Ла Скала.

— Прямо сейчас и буду.

Показав вахтерше на первом этаже высотки служебное удостоверение, майор Старостин поднялся на лифте и позвонил. Спустя несколько секунд на пороге возникла мощная фигура молодого человека, который, грозно сдвинув брови, спросил:

— Вам кого?

— Я к Инессе Михайловне.

Из глубины квартиры донесся звонкий голое певицы:

— Валера, это ко мне.

Молодой человек смерил гостя настороженным взглядом и слегка отступил в сторону.

— Проходите, — пробасил он.

— Спасибо. — Старостин по натертому до блеска паркетному полу прошел в просторный холл:

Обстановка поражала воображение. Дорогая антикварная мебель прекрасно сочеталась с огромной хрустальной люстрой и картинами в тяжелых золоченых рамах. Старостин тут же подошел к одной из них — это был пейзаж среднерусской равнины — и принялся разглядывать.

— Интересуетесь живописью? — с едва заметной иронией спросила хозяйка — пышная полногрудая женщина лет сорока пяти в ярко-красном японском кимоно с вышивкой — два журавля у подножия горы Фудзи. На ее крупном, с уже заметными морщинами лице блуждала снисходительная улыбка.

— Да как вам сказать… — неопределенно протянул Старостин. — Это — оригинал?

— У меня копий нет, — с гордостью заявила Рождественская.

— Хм… Коровин, — вполголоса произнес Старостин, разглядев подпись художника в углу картины.

— Это — подарок автора моему деду.

— Интересно. — Старостин перешел к другой картине. — А это Маковский?

— Маковский. Кстати, на картине — наш загородный дом.

— Неплохо предки ваши жили, — как бы между прочим заметил он.

— Все это они заработали своим талантом и трудом. Мой дед был архитектором, а бабушка пела в театре. Ее горячим поклонником был великий князь Николай. Вам говорит о чем-нибудь это имя?

— Главнокомандующий Российской армии в годы Первой мировой войны.

Брови певицы удивленно взметнулись. Как видно, она не ожидала от обычного милицейского работника такого знания истории.

— Валера, свари-ка нам кофе! — красивым поставленным голосом прокричала Рождественская, после чего указала ухоженной рукой на глубокое кожаное кресло.

— Присаживайтесь. Кстати, как вас по имени-отчеству?

— Владимир Викторович.

— А по званию?

— Майор, — опускаясь на мягкую кожаную подушку кресла, сказал Старостин.

— Итак, товарищ майор, что вас интересует? — спросила певица, садясь напротив и скрещивая руки на груди.

— Я бы хотел расспросить вас о Наталии Мазуровой.

— С чем это связано? — В голосе у Рождественской появились озабоченные нотки. — Что-то произошло?

— Да как вам сказать?.. И да, и нет. Сейчас я занимаюсь расследованием одного дела, к которому Мазурова вполне может иметь отношение. Насколько близко вы с ней знакомы?

Певица едва заметно повела плечами.

— Настолько, что я позволяю ей жить в моей квартире, когда уезжаю в отпуск или на гастроли.

— А чем вызвана такая необходимость? — спросил Старостин, выразительно кивнув в сторону двери.

— Вы имеете в виду Валеру? — улыбнулась Инесса. — Он мой племянник.

Спортсмен, учится в институте, но ему постоянно приходится отлучаться для участия в соревнованиях. Валера, между прочим, мастер спорта международного класса. А в квартире, кроме племянника, у меня еще и кошка живет. Очень редкой и древней породы. Я бы ее вам показала, но она сейчас спит в моей постели, не хочу тревожить.

Старостин усмехнулся: с таким чутким отношением к домашним животным ему приходилось сталкиваться впервые.

— И что за порода? — без особого интереса спросил Старостин, предоставляя хозяйке возможность разговориться.

— Чистокровная египетская, таких держали при дворах фараонов.

— Наверно, Нефертити зовут? — брякнул наугад Старостин.

— У вас потрясающая интуиция. Впрочем, как у каждого из моих гостей, кому я рассказываю о своей любимице. — В ее голосе прозвучала плохо скрытая ирония. — А на самом деле ее зовут Изида. Она у меня девица своенравная, настоящая богиня, но уж кого любит, так это Наташу.

— Сходство характеров? — попробовал пошутить майор.

— Возможно, — вполне серьезно ответила Инесса. — Наташа — натура особенная…

— Именно об этом я и хотел поговорить — о ее натуре.

— Вы не смотрите на то, что она работает простым гримером. Эта девочка хороших кровей. Мой дед очень уважал морских офицеров, хотя и был далек от флота.

— Вы хотите сказать, что отец Натальи служил на флоте?

— Именно это я и хочу сказать. Об этом мало кто знает. Наташа не любит рассказывать о своем детстве.

— Почему?

— Она сирота. Ее родители погибли в автокатастрофе, когда Наташе было лет семь-восемь.

— Кто же ее воспитывал?

— Тетка.

— Если не ошибаюсь, она имела какое-то отношение к театру?

Инесса бросила на него проницательный взгляд.

— А вам, я смотрю, уже кое-что известно?

— Чуть-чуть, — майор показал узкий зазор между пальцами, словно просил не наливать ему много водки.

— Да, ее тетя работала в драматическом театре.

— Кем?

— Точно не знаю. Администратор или что-то вроде этого.

— Она, наверное, уже на пенсии?

— Понятия не имею. Откровенно говоря, Наташа очень скупо говорит о своем детстве и юности. Насколько я понимаю, детство у нее в отличие от остальных маленьких граждан Советского Союза было не слишком счастливым.

Кажется, она из Риги.

— Остаться сиротой — тяжелое испытание для любого. Такие вещи, как мне известно, сказываются на характере…

— Наталья — человек абсолютно самостоятельный и независимый. Она привыкла всего добиваться сама. Ее история достаточно банальная, но тем не менее говорит о многом. Москва, как мы знаем, слезам не верит. Приехала девочка без гроша в кармане в абсолютно незнакомый город, где у нее ни родных, ни близких, опереться не на кого, за помощью обратиться — тоже. На жилплощадь можно было рассчитывать, только устроившись работать по лимиту. Она сначала моталась по общагам, вкалывала на стройке. Вообразите себе, в любую погоду — мороз, дождь или жару — эта хрупкая девушка вынуждена была таскать ведрами раствор, ну и все такое прочее. Но, следует признать, это только закалило ее характер.

— Как же она оказалась в вашем театре?

— Вы же знаете, как поступают люди, работающие по лимиту, — получают квартиру и сразу же увольняются. А куда могла пойти девочка, которая с детства впитала в себя дух театра? Сначала устроилась уборщицей, сцену убирала… Потом пошла учиться в техникум на парикмахера-визажиста, или как там это называется.

Днем — на занятиях, вечером — театр. После окончания стала гримером. Хорошим гримером, надо заметить. Конечно, на ее месте хотели оказаться многие, но вот тут-то и пригодился ее закаленный испытаниями характер.

— Да, — согласился Старостин, — к вам в театр даже в качестве зрителя попасть нелегко.

Разговор на минуту прервался: в холл вошел племянник певицы, неся на широком медном подносе явно дореволюционного происхождения две чашки дымящегося ароматного кофе.

Отпив глоток, Старостин спросил:

— А как вы с ней сошлись? Кофе, кстати, очень вкусный.

— Когда я увидела, как она работает, — пропустив мимо ушей замечание относительно кофе, ответила Инесса, — у меня не осталось никаких сомнений в том, что Наташа будет моим личным гримером. Знаете, бывает у человека природный талант к чему-нибудь. Вот она — настоящий мастер макияжа.

— Разве этого достаточно для близкого знакомства? — с сомнением полюбопытствовал следователь. Рождественская пожала плечами:

— Знаете, как это бывает у женщин… Своей манерой поведения она сразу вызвала у меня доверие. Ведь театр — это место, где, будем называть вещи своими именами, процветают интриги, сплетни и наветы за глаза. Так вот, Наташа никогда не позволяла себе злословить по поводу кого бы то ни было. В ней есть врожденное благородство, та самая голубая кровь. Ну и потом, общность интересов… Она ведь влюблена в театр,. Честно говоря, я даже не понимаю, чем она могла привлечь внимание вашей конторы. Уж ответьте откровенностью на откровенность, Владимир…

— Викторович, — подсказал Старостин. — Конечно, в интересах следствия не рекомендуется раскрывать… — Он вздохнул и, пошарив в кармане, с тоской нащупал пачку сигарет. — Все это пока смутные догадки, основанные на одной маленькой детали.

— О какой детали идет речь?

— Будучи не так давно на концерте этой знаменитости, как ее?..

Монтсеррат Кабалье, я совершенно случайно столкнулся — как это говорят — в кулуарах? — с вашей приятельницей. Конечно, женщины стараются скрывать подобные вещи, но я все-таки успел заметить на лице у нее довольно странной формы шрам…

— В наблюдательности вам не откажешь, — покачала головой Инесса. — Это профессиональное?

— Боюсь, прозвучит грубо, но… мент — он и по жизни мент.

Инесса сдержанно засмеялась:

— Я думала, что это словечко употребляют только ваши, так сказать, недоброжелатели.

— Это преувеличение. Мы относимся к себе достаточно самокритично.

— Вот как? Никогда бы не подумала.

— Так вот насчет шрама. Вам ничего не известно о его происхождении?

— Это наверняка какая-нибудь очень неприятная история, о которой мне известно не много. Из деликатности я напрямую об этом не спрашивала, а сама Наташа особенно не распространялась. Так, упомянула однажды что-то про грехи молодости, дурную компанию… — Инесса умолкла на полуслове и стала сосредоточенно изучать пятно кофейной гущи на стенках чашки.

Старостин понял, что на эту тему его собеседницей наложено табу. Но услышанного хватило, чтобы пробудить в нем новые подозрения.

Та ли Мазурова, за кого себя выдает? Не скрывается ли за весьма приятной внешностью и благородными манерами нечто темное и зловещее? Пока его смутные и интуитивные догадки еще не находили конкретных подтверждений, но разные мелочи наталкивали на дальнейшие размышления.

Глава 11

Тяжелый, бухающий звук бас-гитары, многократно усиленный мощной аппаратурой, вырывался из-под пальцев негра-музыканта и вызывал у Натальи тревожное ощущение надвигающегося апокалипсиса, словно всадники с косами в руках, на вороных конях и в черных, накинутых на голые черепа балахонах, надвигались на разогретую публику.

Наконец под возбужденный рев зала на сцену выбежала худощавая, небольшого роста певица на высоченных шпильках и в легком блестящем платье, лишь слегка прикрывавшем ее стройную фигуру. Окинув зал игривым взглядом, она приветствовала публику на ломаном русском языке:

— Здраствьюй, Москва!

Раздался гром аплодисментов. Не обращая на них внимания, певица подбежала к рослому бас-гитаристу и что-то прокричала ему на ухо, вызвав в ответ приступ смеха. Затем, похлопав себя левой ладонью по правому предплечью, она спровоцировала толпу на продолжение аплодисментов и с явно выраженным немецким акцентом затянула свою знаменитую «Мадемуазель шансон блюз».

Сибирский депутат чуть не подпрыгнул от восторга.

Наталья вовсе не разделяла энтузиазма своего спутника, так как французская дива ей совершенно не нравилась. Вела она себя на сцене высокомерно и слегка развязно, демонстрируя зрителям из передних рядов свое нижнее белье.

Справедливости ради Наталья отметила, что белье было дорогим и эффектным. Но зато песни отдавали нафталином — давно набившие оскомину старые хиты и ничего нового.

Наталья выглядела не намного скромнее певицы — на ней было трикотажное платье, которое кричаще подчеркивало несомненные достоинства ее фигуры. Депутат Баранов, увидев девушку у входа в Манеж, где они договорились встретиться перед концертом, не поверил своим глазам.

— У вас, Наташа, просто дар перевоплощения, — не скрывая восхищения, заметил он.

— А вы ожидали, что я приду на концерт в скучном деловом костюме, с блокнотом и диктофоном в руках? — пошутила она. — Посмотрите, сколько вокруг роскошных дам.

— Нет, Наташа, равных вам здесь нет. Вы — особенная. Я вас едва узнал… Где ваши очки? Наталья смущенно улыбнулась.

— Сегодня я решила прибегнуть к контактным линзам.

— Очки вам тоже к лицу…

Патрисию Каас долго не отпускали со сцены. Ей пришлось дважды повторять на бис старинный цыганский романс «Очи черные», который певица исполняла на русском, забавно коверкая слова, что вызывало умиление публики.

Но вот концерт закончился. В зале загорелся свет, и Наталья со спутником направилась к выходу. Люди шумно переговаривались, выплескивая по большей части восторг и восхищение французской певицей. Баранов тоже пребывал в возбужденном состоянии.

— В прошлом году Патрисия приезжала к нам в Томск. Я был на ее выступлении в ночном клубе. Какая женщина! А какие манеры, как она держится на сцене… Я уже не говорю про голос.

«В ночном клубе в Томске? — с удивлением отметила Наталья. — Ее сибирские бандиты приглашали, что ли?»

— А после концерта был банкет, — продолжал Баранов. — Мы сидели с ней за одним столом. Она пила только шампанское, но потом мы с ребятами уговорили ее отведать нашей сибирской водки. Как ее развезло!..

«Интересно, кто это — „мы“?» — подумала Наталья.

И вдруг она увидела Рэма Сердюкова. Ее обманутый воздыхатель продвигался между рядами кресел с полненькой невысокого роста женщиной с дурацкой химзавивкой на голове. Нетрудно было догадаться, что чиновник пришел на концерт вместе с законной супругой.

Толпа неумолимо несла Наталью вперед, и она почти с ужасом осознала, что через пару десятков шагов должна неминуемо столкнуться с Сердюковым лицом к лицу. Надо было срочно что-то предпринимать.

— Как здорово! — Наталья закатила глаза в наигранном восхищении и недолго думая бросилась на шею своему спутнику:

— Большое спасибо, Сергей Тимофеевич! Я так рада, так рада?

Еще бы не радоваться: она оказалась спиной к Сердюкову.

— Большое спасибо!

Наталья чмокнула обалдевшего Баранова в щеку и этим вынудила его остановиться. Недовольно ворча, люди стали обходить неожиданно возникшее на пути препятствие. Баранов же обхватил Наталью чуть пониже талии и привлек к себе.

— Наташенька, — горячо зашептал он, — поедемте, умоляю, ко мне! У меня совершенно пустая квартира. В холодильнике шампанское, икра… Мы прекрасно проведем вечер, там и обсудим все наши дела.

«Чертов Сердюков со своей Сердючкой, чтоб ты Провалился!» — выругалась про себя Наталья.

Выждав еще какое-то время, она вежливо высвободилась из объятий Баранова и, смущенно опустив глаза, стала извиняться, одергивая платье:

— Вы знаете, Сергей Тимофеевич, я сегодня не в форме.

— Что значит «не в форме»? — удивился Баранов. Наталья усилием воли заставила себя покраснеть.

— Понимаете, у женщин бывают…

— Я понял, — расстроился Баранов, — критические дни.

— Вот именно. — Наталья вздохнула с облегчением. — Я бы рада, но вы понимаете…

— Ну что ж — Баранову очень не хотелось спускаться с неба на землю. — Но тогда мы можем просто где-нибудь посидеть, пообщаться, — произнес он без особого энтузиазма.

— А вот это — отличная идея! — обрадовалась Наталья.

Баранов с такой гордостью расписывал приспособления, которыми был оснащен костюм терминатора, установленный за стеклом в ресторане «Планета Голливуд», как будто он и есть Шварценеггер и снимался в знаменитом блокбастере. В эту дорогую забегаловку депутат привел Наталью сам — она предоставила ему право выбирать.

Наталья не была в восторге от этого заведения с его стандартной кухней и тривиальным набором напитков, да и американское кино, широко представленное у нас, не вызывало у нее особых симпатий. А уж тем более боевики с участием владельцев сети ресторанов — Шварценеггером, Сталлоне и, пусть с небольшими оговорками, Брюсом Уиллисом. Но поскольку пополнять их карманы собирался Баранов, а не она, Наталья решила не перечить.

Они заказали гамбургеры, куриные крылышки гриль, салаты, кока-колу, а из спиртного — виски «Бурбон». Ко всему этому Баранов, не удержавшись, по традиционной русской привычке смешивать напитки (водка без пива — деньги на ветер!), не удержавшись, заказал себе еще и бутылку «Будвайзера».

В зале громко и навязчиво звучала музыка в исполнении американской кантри-группы «Маверикс», что. вовсе не способствовало спокойной беседе.

— Поговорим о моих депутатских делах? — предложил Баранов, запив виски пивом и слегка захмелев. Наталья поморщилась:

— Сегодня такой прекрасный вечер… Мне совсем не хочется думать о работе. Просто расскажите о себе.

Баранову ее предложение понравилось — Наталья давно заметила, что себя он любит больше всего на свете. Впрочем, то же самое она могла сказать о многих.

— Что вам поведать на этот раз? — задумчиво произнес ее собеседник. — Я и так уже многое рассказал.

— Еще про Сибирь.

— Вам не надоело?

— Нисколечко. Наоборот, все больше интересно.

— Действительно, об этом можно рассказывать до бесконечности. Мы, сибиряки, люди особенные. Как и австралийцы, мы почти все — потомки каторжников. Вас это не пугает?

— Ничуть, — отозвалась Наталья.

— И вы совершенно правы. Посмотрите на Австралию. Процветающая страна, одно из самых развитых государств в мире. Вот и мы, сибиряки, имеем возможность и должны построить свое процветающее государство. Вы поймите, ведь каторжане привыкли жить все вместе, в одном бараке. Вот и у нас единое, можно сказать, братство. В Сибири очень высоко ценится дружба, взаимопомощь. Примеров — множество. Вот взять хотя бы меня. Я — политик, депутат Госдумы. — Баранов без малейшего намека на самоиронию воздел вверх указательный палец. — А кто я был до этого? Простой советский служащий. Мог бы я без помощи многих и многих людей добиться такого высокого положения? Куда там! Вы представляете, — он хихикнул, — меня в Москву отправляли, можно сказать, всем миром. Как раньше из деревни в город. Кто-то давал деньги на мою предвыборную кампанию, кто-то занимался агитацией, другие предоставляли транспорт, чтобы я мог добраться до избирателей. Они, конечно же, делали все это абсолютно бескорыстно, из соображений все той же взаимопомощи. Да, я живу в Москве, но, честно вам признаюсь, Наташа, москвичом себя не чувствую. Продолжаю оставаться сибиряком.

Ко мне очень часто приезжают в гости земляки, и я помогаю им чем могу: кого-то куда-то устроить, кому-то решить кое-какие дела…

«Вот оно, начинается, — промелькнуло у Натальи в голове. — Это уже интересно. Надо тебе помочь разоткровенничаться». Она достала из сумочки пачку французских сигарет «Шевиньон».

Увидев у нее необычные для женщин сигареты, Баранов заинтересованно протянул руку:

— Позвольте взглянуть. Никогда таких не видел. — Он повертел в руках коричневую пачку с изображением летчика в кожаном шлеме и воскликнул с детской непосредственностью:

— Ой, какой самолетик! А можно мне попробовать?

— Пожалуйста, сколько угодно, — снисходительно разрешила Наталья.

Баранов извлек из пачки сигарету, в которой к табаку была густо примешана марихуана, прикурил и глубоко затянулся.

— Какой необычный вкус у этих сигарет, — подивился он. — И вы такие курите? Обычно дамы предпочитают что-нибудь послабее.

— Я, Сергей Тимофеевич, люблю все стильное, а «Шевиньон», можно сказать, культовые сигареты. Они — почти литературный герой, как «Голуаз» у Кортасара.

— Не читал, — пожал плечами Баранов.

Вместо ответа Наталья едва заметно шевельнула бровями.

Депутат докурил сигарету, потушил окурок в тарелке из-под салата, чокнулся с Натальей рюмкой виски, залпом осушил ее и запил «Бурбон» пивом.

Наталья приметила в его глазах первый лихорадочный блеск. «Не стесняйся, сибиряк…» — мысленно подзадорила она.

Словно услышав ее просьбу, Баранов оглянулся по сторонам, пригнулся к столу и заговорил громким шепотом:

— Да я их всех вот где держу… — Он показал плотно сжатый кулак. — У меня все схвачено. Они думают, что купили меня, синева беспорточная, думают, что теперь могут пользоваться мной, как шлюхой в борделе… Э нет! — Он хохотнул, резко откинулся на спинку стула, но тут же снова пригнулся к столу. — Они все на крючке у агента Козыря!

— Кого-кого? Козыря? — Наталья непонимающе посмотрела на собеседника.

— А!.. — пьяно заулыбался Баранов, помахивая указательным пальцем у нее перед носом. — Это — секрет. Это — мой большой секрет, — пропел он на манер детской песенки. Тут же лицо его стало абсолютно серьезным. — Но от вас, Наташа, у меня никаких секретов. Я вам доверяю целиком и полностью.

Язык его заплетался все больше. Он без спроса вытряхнул из пачки еще одну сигарету, прикурил и стал жадно затягиваться наркотическим дымом.

«Не много ли будет?» — Наталья посмотрела на него с опаской.

— Козырь — это я! — с гордостью объявил Баранов.

— Почему именно Козырь? — поинтересовалась Мазурова.

— Как почему? — захихикал собеседник. — Ведь я депутат Госдумы. Я — козырный.

Виски с пивом в смеси с наркотиком не способствует контролю над собой, а потому он перешел на свой нормальный язык.

— Вот они только собираются ко мне завтра приехать, а кому надо — об этом уже знают. Сечешь поляну?

— Кто собирается приехать? — как бы невзначай поинтересовалась Наталья.

— Лепило и его кодла. И этого героинщика с собой тащат. Он, правда, соскочил с иглы, но все равно — паук, псих ненормальный. У него, в натуре, крыша давно съехала.

У Натальи екнуло сердце. Когда-то ей тоже довелось испробовать на себе действие героина и вовремя соскочить с иглы, но сумасшедшей при этом она себя не считала.

Баранов глубоко затянулся, и внезапно глаза его остекленели, надолго уставились в одну точку. Наталья, чтобы он не обжег пальцы, осторожно вынула у него из руки дымящийся окурок и погасила его.

Ей стало ясно, что агент Козырь, он же депутат Госдумы и лидер новой фракции Сергей Тимофеевич Баранов, пришел в состояние полного ступора и сегодня вечером ей уже ничем полезен быть не сможет. Она сунула руку в сумочку, висевшую у нее на плече, остановила включенный миниатюрный диктофон и выдернула штекер выносного микрофона, который был закреплен у нее под платьем. После этого она отлепила пластырь, осторожно сняла микрофон, смотала провод и вместе с сигаретами спрятала в сумочку.

Взмахом руки она подозвала официанта (счет был с лихвой оплачен заранее) и попросила вызвать такси.

Когда Наталья приехала домой, она чувствовала смертельную усталость. В Жулебине, где жил Баранов, ей пришлось чуть ли не на себе тащить бедолагу, пребывавшего в состоянии почти полной прострации. Он едва передвигал ноги и периодически нес полную околесицу.

Из его слов следовало, что все сибирские медведи являются членами организованных преступных группировок, а «контора» ведет слежку за ними, устанавливая подслушивающую аппаратуру в берлогах. В этой героической деятельности агент Козырь отводил себе ведущую роль — если бы не он, вся Сибирь уже давно оказалась бы под тяжелой медвежьей пятой.

Втолкнув наконец депутата-агента в его скромную двухкомнатную квартирку, она еще час добиралась и попала домой, когда на дворе была глухая ночь.

Наталья чувствовала себя словно выжатый лимон — была полностью опустошена. Приняла душ и уже хотела завалиться спать, как раздался долгий, настойчивый звонок в дверь. Она настолько устала, что, казалось, у нее нет сил даже шевельнуть рукой, но звонки продолжались и продолжались.

Проклиная все на свете, она встала и поплелась в прихожую. Припав к дверному «глазку», увидела на лестничной площадке Федора Михайлюка. Вероятно, он услышал шорох в квартире и поэтому уже колотил в дверь кулаком.

— Хорошо-хорошо, — с тяжелым вздохом сказала Мазурова, открывая замок.

Михайлюк влетел в квартиру, едва не сбив ее с ног.

— Что случилось, дядя Федор? Пожар? — демонстративно зевая, спросила она.

— Я тебе не дядя Федор, и тут не Простоквашино, сучка! — рявкнул Михайлюк. — Свои шуточки можешь засунуть себе в задницу. Ты почему службу заваливаешь?

— Я к тебе, дядя Федор, на службу не нанималась. Если и делаю что-то вынужденно, — ледяным тоном заявила Наталья, — то это не дает тебе права вытирать об меня ноги.

— Где клиент, которого ты должна была привезти на хазу? Мы прождали три часа, я чуть не опух без курева.

— Клиент в полной отключке, — устало произнесла Наталья. — Он наглотался «ерша», а потом пыхнул пару косяков, которые ты мне подсунул.

— Твою мать! — выругался бывший сотрудник утро. — Леня, как всегда, с «травой» переборщил. Я же говорил ему — много не сыпать. Да и Баран, похоже, хлипким оказался.

— А чего ты ждал от него?

— Вы должны были лечь в постель, и уже завтра у нас был бы компромат на руках, а послезавтра мы бы пилили бабки. Ты своими куриными мозгами должна была соображать, что делаешь. Зачем столько косяков подсунула?

— Я не подсунула, он сам взял. Кто ж знал, что ему понравится.

— Ладно, первый блин всегда комом, — со злостью сплюнул на ковер Михайлюк.

— Можно не пачкать пол?

— Короче, так, подследственная, завтра вызвонишь клиента и затащишь его на хазу. Никакие «но» не принимаются.

— А если у меня менструация? — поинтересовалась Наталья в доходчивой для него форме.

— Исполнишь все в устной форме, — гоготнул Михайлюк.

Наталью передернуло.

— А теперь, дядя Федор, послушай меня, — сквозь плотно сжатые губы процедила она. — Планы меняются.

Михайлюк вытаращил глаза:

— Как это меняются? Да что ты несешь?

— Не гони волну. — Наталья достала из сумочки диктофон и протянула его Михайлюку. — Вот, послушай.

— Что это?

— Компромат на твоего лоха. И компромат этот гораздо круче, чем твоя долбаная видеокассета с порнушкой.

— Ну-ка, ну-ка… — Михайлюк, немного успокоившись, плюхнулся на диван.

— Включай, я не знаю, где тут какие кнопки.

Прослушав запись, он оттаял окончательно.

— Ты, Мазурова, блин, даешь, — расхохотался он, похлопывая себя ладонями по ляжкам. — Вот это разводка! Высший пилотаж! Нет, брательник мой все-таки молоток, правильную дозу травки запихал. Это ж какие бабки можно теперь с лоха стрясти! Да, эта кассетка ему дорого обойдется. Тут разговор короткий — кошелек или жизнь. Без вариантов… Ну, по такому поводу можно и расслабиться. Давай-ка, где там у тебя косячок?

Наталья швырнула ему на колени всю пачку.

— Но-но, ты поласковей, — почти добродушно произнес Михайлюк, доставая сигарету. — А выпить у тебя есть что-нибудь? Косяк неплохо водочкой разбавить…

— Я не пью без нужды, — облокачиваясь на подоконник, с равнодушным видом сказала Наталья. — И спиртного в доме не держу.

— Это ты зря. Сейчас бы водочки накатить не помешало. — Сделав подряд несколько глубоких затяжек, он с блаженным видом откинул голову на спинку.

Наталья продолжала стоять у окна. Пола халата отверулась, слегка обнажив колено. Михайлюк вдруг выпрямился и тяжелым, неподвижным взглядом уставился на нее. Наталья резко запахнула халат и отвернулась.

— А ты ничего, Мазурова, — похотливо улыбаясь, произнес Михайлюк.

Докурив сигарету, он поднялся и шагнул к ней. Его намерения были столь очевидны, что Наталья пожалела: эх, нет у нее в руках пистолета. Сейчас она без колебаний бы нажала на спуск и влепила пулю между его свинячьих глаз.

— Не переживай, Мазурова, сорвалось в одном месте — обломится в другом.

Чего добру пропадать? — Он похабно засмеялся, протягивая к ней руки. — Давай перепихнемся.

— Убери лапы, скотина! — с ненавистью прошипела она.

— Но-но, не изображай из себя недотрогу. Я-то знаю, какой ты была десять лет назад: со всеми наркоманами переспала в Калининграде.

— Ублюдок! — крикнула Наталья и замахнулась, чтобы дать ему пощечину.

Но Михайлюк ловко перехватил руку и, больно сжав запястье, отвел ее вниз. Другой рукой он сорвал с ее плеча халат и неожиданно замер, уставившись остекленевшим взглядом на татуировку.

— Завязала, что ли? — спросил он, увидев вытравленную паутину вокруг изображения паука.

— А ты думал, я наркотиками интересуюсь?

— А чего паучка-то не вывела, Черная вдова? — хохотнул Михайлюк, обдав ее ядовитым дыханием.

— Не твое собачье дело!

Последние его слова привели ее в ярость. Наталья воспользовалась заминкой и изо всех сил саданула ему коленом между ног.

Михайлюк переломился пополам, схватился руками за причинное место и завыл:

— Сука!.. Да я тебя сейчас по стенке размажу!..

— Не размажешь! — набравшись смелости, выкрикнула она. — Без меня ты никогда из дерьма не выберешься, так и будешь всю жизнь чужую баранку крутить и гнуть спину на богатого жлоба! А теперь слушай дальше, — не давая ему опомниться, продолжала Наталья. — Еще хоть раз пальцем меня коснешься — лучше в тюрьму пойду, чем буду работать на такую гниду, как ты. Понятно?

Михайлюк отступил на шаг и, болезненно корчась, выговорил:

— Чтоб ты сдохла, падла…

— Если я сдохну, ты окажешься под забором, как последний бомж.

Федор не ожидал такого яростного отпора и растерялся.

— А теперь — пошел вон! — дрожащим от возбуждения голосом приказала она.

Михайлюк поплелся к двери, как побитая собака. На пороге он оглянулся и бросил на нее полный ненависти взгляд, после чего харкнул на пол и вышел на лестничную площадку, громко хлопнув дверью.

— Кобель вонючий… — процедила Наталья ему вслед.

Оставшись одна, она медленно сползла по стене на пол, зажмурилась и, больше не в силах сдержаться, сдавленно застонала. Воспоминания обжигающей волной затуманили ее взор. Наталья прижала колени к подбородку, обхватила плечи руками и, яростно сжав зубы, беззвучно зарыдала…

В тот давний роковой день после инцидента с Лялей Наталья домой не вернулась. А через пару недель она оказалась в Риге в компании немолодого уже, длинноволосого и бородатого хиппи по имени Юра. Это именно он пристрастил ее к наркотикам и ввел в местную психоделическую тусовку. Там Наталью уважали: всего семнадцать лет, а уже умудрилась тетку грохнуть! Тогда на лице у нее и появилась «мушка» — наколка в виде маленького крестика, знак киллерской «доблести». Впрочем, обстоятельств этого Наталья толком не помнила и даже не знала, кто выколол татуировку. Затем появилась еще одна — паучиха в паутине, отличительный знак наркомана. Жизнь ее тогда была одним сплошным кайфом: чьи-то квартиры и дачи, маковая соломка, гашиш, дискотеки, бары и подвалы, беспорядочный секс, музыка Джимми Хендрикса, «Дорз» и «Нирваны», а также ночи в жарких безветренных дюнах на берегу холодного моря.

Михайлюк узнал о том, что она попала в притон наркоманов, только когда Наташа исчезла из Калининграда, от задержанного по другому делу.

В одну из таких ночей она познакомилась возле костра с Модрисом.

Он был сыном большой шишки из транспортного порта. Жили шикарно: кроме роскошной квартиры в центре Риги, имели загородний дом в Вецаки, на берегу взморья — довоенный немецкий особняк, доставшийся в наследство от деда, офицера НКВД, потомственного латышского стрелка. У Модриса было все, чтобы стать типичным, как тогда называли, мажором, но он выбрал другой путь… Возможно, из-за генов матери-художницы, носившей скандинавское имя Инга. Инга работала с янтарем, кожей, медью и дорогими породами дерева, была известна в республике и материально не зависела от богатого мужа.

Наталья и Модрис полюбили друг друга. Год, который они провели вместе, стал для Натальи самым светлым временем ее юности. Но чувства их все же оказались слабей страсти к наркотикам.

Они жили как муж и жена. Даже Инга была против этого. Она жалела Наталью, но считала, что сыну нужна «девушка из приличной семьи». Отец же Модриса просто презирал ее. Самоуверенный и хамоватый чинуша, дома он почти не появлялся, делами семейными не интересовался, считая, что с лихвой покрывает этот недостаток большими деньгами, которые зарабатывал. Он даже не подозревал, что его сын — наркоман. Наталью он только оскорблял и выгонял из дому, поэтому ей с Модрисом приходилось часто сбегать к кому-нибудь из друзей. А однажды, неожиданно появившись средь бела дня, когда Наталья случайно оказалась дома одна, он так рассвирепел, что набросился на нее, избил и изнасиловал. И вышвырнул после этого из квартиры…

С тех пор Наталья ненавидела богатых папиков.

Модрис был в шоке. Он даже собирался убить отца, и Наталье еле удалось отговорить его.

Они сбежали в Вецаки и остались там. Стояла холодная дождливая осень. В один из промозглых штормовых вечеров, сидя перед дымящим сырыми дровами камином, Модрис с Натальей впервые попробовали героин…

Роковой укол она сделала ему сама. В тот день Модриса сильно ломало. Он то бился в истерике, то ненадолго забывался в ознобе, но даже в бреду умолял о помощи. Наталья собрала последние силы и отправилась на электричке в Ригу. Она простояла полтора часа в телефонной будке, пока ей удалось договориться взять денег в долг и встретиться с торговцам наркотой. Вернулась она чуть живая — у самой начинался абстинентный кризис. Сначала она ввела наркотик Модрису, потом укололась сама.

То ли дилер не успел разбавить чистый героин, то ли наркотик был «лучше» обычного, то ли в лихорадке Наталья что-то перепутала, но доза оказалась слишком велика…

Инга обнаружила их совершенно случайно. Вызвала «Скорую». Так Наталья очутилась в больнице.

Модриса спасти не удалось.

Пожилой врач-нарколог проявил к Наталье почти отеческую заботу. Он выслушал ее исповедь и объяснил, что бог ей дал, возможно, последний шанс.

Посоветовал уехать куда-нибудь подальше, в незнакомый город, и начать новую жизнь, наложив на наркотики полное табу. Он же дал и денег на билет.

Именно смерть Модриса явилась тем шоком, который вывел Наталью из наркотического угара, заставил завязать. Отцу покойного скандал вокруг собственной персоны был ни к чему, и он решил не поднимать шумиху, не вмешивать милицию. Так Наталья без особых трудностей оказалась в Москве…

«Черная вдова!» — прошептала Мазурова, выходя из оцепенения, и болезненная самоуничижительная улыбка искривила ее губы.

Глава 12

Сергей Тимофеевич Баранов проснулся от того, что в комнате одновременно звонили два телефона: аппарат, стоявший рядом с кроватью на тумбочке, и сотовый во внутреннем кармане пиджака, валявшегося на полу. Казалось, в квартире звонят даже стены.

Он вздрогнул и, протирая глаза, ошарашенно подскочил. Водя чумовым взглядом по комнате, обнаружил, что спал на неразобранной постели в измятых брюках и рубашке, на правой ноге красовался башмак, другой, вместе с носком, валялся под батареей.

Какое-то время Баранова не покидало ощущение, что под его черепной коробкой сыплет искрами раскаленный провод, от чего буквально закипают мозги.

— Какого черта? — выругался он. — Приспичило же кому-то в такую рань…

Глянув на стрелки будильника, звучно простонал: был уже одиннадцатый час. Телефоны звонили не переставая.

— Мать вашу! Что же это вчера со мною произошло?

Баранов потянулся к валявшемуся рядом с кроватью пиджаку, не смог удержаться и упал на пол. Кое-как встав на четвереньки, он принялся шарить по карманам, достал наконец тренькающий сотовый и нажал на кнопку.

— Алло… — еле слышно произнес он.

В трубке раздался недовольный голос советника:

— Сергей Тимофеевич, куда же вы запропастились? У нас в одиннадцать прямой эфир на радиостанции «Эхо Москвы», а в час дня — пресс-конференция в «Интерфаксе».

— Да? — со страхом проговорил Баранов.

— Что у вас с голосом?

— Я… Я, кажется, заболел.

— Вы что, перебрали вчера?

Баранову было стыдно признаться, что он не может вспомнить подробности предыдущего вечера. В следующие несколько секунд, словно проявляющаяся в растворе фотография, в его сознании стали всплывать фрагменты случившегося накануне: ресторан «Планета Голливуд», смазливая журналистка, пиво, виски…

«Господи, — с ужасом подумал Баранов, — сколько раз я себе говорил — не смешивай».

— Алло, Сергей Тимофеевич! — обеспокоено кричал в трубку советник. — Вы меня слышите?

— Да слышу, слышу… — раздраженно буркнул депутат.

— Ничего не предпринимайте, я сейчас заеду на машине и захвачу с собой врача, он быстро поставит вас на ноги. И вообще, — укоризненно добавил он, — вы ведете себя безответственно. Хотя бы в этот, такой важный для вас, период могли бы воздержаться…

— Да заткнись ты! — морщась от невыносимой головной боли, рявкнул Баранов. — Давай быстрее!

Другой телефон на минуту замолк, но затем снова разразился оглушающим трезвоном. Баранов в этот момент, тяжело перебирая ногами, направлялся к туалету. Вынужденный вернуться, он схватил трубку и заорал:

— Да кто там еще?! Мы же только что поговорили!

— Слышь, ты, Баран? Ты базар фильтруй, — услышал он голос своего томского покровителя, человека, известного в криминальном мире как Лепило.

Кличку эту он получил благодаря тому, что в свое время успел отучиться один семестр в томском мединституте.

— Э… — Баранов осекся. — Игорь Валерианович? Вы уже здесь?

— Мы в вашей долбаной Москве уже второй час паримся. Ты че к телефону не подходишь?

— Да я тут это… занят был.

— Надеюсь, что ты был занят нашими делами, — чуть смягчившись, сказал Лепило. — Писак организовал?

Баранов, и без того чувствовавший себя не лучшим образом, испытал внезапный приступ тошноты. «О черт! Что делать? Они же мне яйца оторвут… Я ведь обещал устроить паблисити этим, блин, борцам с наркоманией…» И вдруг он вспомнил о журналистке, с которой вчера после концерта поплелся в ресторан.

— Да-да, — облизывая пересохшие губы, торопливо проговорил он в трубку.

— Я все организовал, не беспокойтесь, Игорь Валерианович.

— Забивай «стрелку».

Сдавив пальцами виски, Баранов мучительно задумался.

— Я могу только после трех.

— Ладно, давай в четыре в кабаке каком-нибудь.

При мысли о необходимости идти в ресторан Баранову снова стало дурно.

— Нет-нет, только не кабаке, — торопливо возразил он.

— Что ж нам, в твою сраную Думу тащиться? Как ходоки к Ленину…

— Лучше… на Речном вокзале.

— Нам дела надо решать, а не на корабликах кататься, мудила. — Собеседник на другом конце провода был явно не в духе.

Но Баранов принялся уговаривать его:

— Все будет в порядке, не беспокойтесь. У меня все схвачено.

— Ну-ну, хватало. Ладно, добазарились.

С облегчением положив трубку, Баранов плюхнулся на измятую постель.

Обхватив обеими руками одеревеневшую голову, он почти физически ощущал болезненные толчки мысли. «Господи, как же ее зовут? Леночка, Олечка?.. — Перебрав с десяток-другой женских имен, он понял, что это глухой номер, и перестал заниматься самоистязанием. — Ну и набрался же я вчера, ни хрена вспомнить не могу. Пожалуй, надо бросать пить! А, черт! Какой же я идиот!» Он поднял с пола пиджак, обшарил карманы, вытряхивая их содержимое прямо на пол, и наконец обнаружил то, что искал, — визитную карточку Натальи Мазуровой.

«Ну конечно, Наташа… Как я мог забыть? — Он набрал номер сотового телефона, указанный на карточке, с трудом попадая в кнопки дрожащим пальцем. — Только бы она ответила, — молился он про себя. — Может, я вчера учудил чего, и она не захочет со мной разговаривать?» Услышав знакомый голос, он радостно завопил:

— Наташенька, это Баранов!…

— А, Сергей Тимофеевич, — дружелюбно отозвалась та. — Как вы себя чувствуете После вчерашнего?

— А что было вчера? — с некоторой опаской спросил он.

— Мы очень мило провели вечер в ресторане «Планета Голливуд». Правда, потом вы… слегка подустали.

— Надеюсь, я вел себя не по-хамски?

— Все было в рамках приличий. Просто… чувствовалось, что у вас сейчас несколько напряженный период в жизни.

— Это уж точно, — с облегчением вздохнул Баранов. Однако спустя мгновение снова заволновался:

— Я там, наверное, нес всякую околесицу?

— Ну почему? Мне было очень любопытно узнать о секрете приготовления клея из осетровых пузырей, которым крепят к лыжам олений мех.

— Да? — изумленно произнес Баранов. — Я такое говорил? Но ведь его рецепт считается утраченным….

— Не знаю, не знаю. Еще вы очень интересно рассказывали про охоту на медведей.

Баранов почувствовал, как тревожные сомнения, которые угнетали его, рассеиваются.

— Наташенька, нам обязательно надо сегодня встретиться. Только не говорите «нет». Это вопрос жизни и смерти.

— В таком случае я не могу вам отказать. Когда и где?

— В четыре, на Речном вокзале.

* * *

Переговорить с Еленой Добржанской тоже удалось не сразу. Несколько раз на звонки Старостина отвечал грубый мужской голос, обладатель которого заявлял, что Елены нет дома и когда она появится ему неизвестно. Но вот однажды на другом конце провода сработал автоответчик, и майор наговорил на пленку просьбу связаться с ним и номер своего служебного телефона.

Звонок последовал на следующий день. Добржанская разговаривала со следователем сухо и настороженно. Когда выяснилось, что Старостин хочет побеседовать о ее подруге Наталье Мазуровой, она выразила сдержанное удивление, но все-таки согласилась встретиться на нейтральной территории.

В назначенное время майор сидел за столиком в кафе «Патио-пицца» неподалеку от Белорусского вокзала у широкого, раскрашенного яркими надписями окна. Он очень медленно потягивал кофе, ловя на себе недружелюбные взгляды обслуживающего персонала. «Интересно, — думал Старостин, — по каким внешним признакам он» определяют сотрудников МУРа? Или все дело в том, что я заказал скромную чашечку кофе, а не дорогое французское вино? Так у них эта чашка стоит, как моя дневная зарплата!"

На платной стоянке перед кафе припарковалась спортивная машина бирюзового цвета. Из нее вышла молодая невысокая женщина со стройной фигурой и слегка подпрыгивающей походкой, по которой человек посвященный без труда мог распознать профессиональную балерину. На ней были синие обтягивающие джинсы и белая рубашка с широким воротом, под которым виднелась изящная золотая цепочка венецианского плетения.

Добржанская спокойно и уверенно вошла в кафе, где безошибочно определила среди посетителей своего предполагаемого собеседника, и направилась к нему.

— Здравствуйте. Вы майор Старостин? — спросила она, усаживаясь напротив.

Он слегка приподнялся на стуле:

— К вашим услугам. Елена?

— Да. — Она небрежно взмахнула рукой, подзывая официантку. — Салат из креветок и апельсиновый сок.

Молоденькая симпатичная официантка в форменной одежде вопросительно посмотрела на Старостина. Он приподнял пустую чашку кофе:

— Повторите, пожалуйста.

Народу в кафе было немного — посетителей отпугивали непомерно высокие для заведений подобного рода цены.

— Времени у меня мало, — сразу же поставила майора в известность Добржанская, — поэтому давайте побыстрее и поконкретнее. В чем причина такого интереса МУРа к скромной персоне театральной гримерши? Перерасход белил, тонального крема или что-нибудь в этом роде?

Усмехнувшись, Старостин парировал:

— Это — по другому ведомству. А относительно скромности ее особы я бы не был столь категоричен. Насколько мне известно, не каждая гримерша может причислить к своим подругам артистов с мировым именем.

Добржанская лишь неопределенно повела плечами.

— Я занимаюсь расследованием одного преступления. Все выглядит довольно неясно, неопределенно…

— И поэтому вы решили, что Наташа Мазурова — преступница.

— Я этого пока не утверждал.

Официантка принесла заказ и удалилась. Осторожно поглядывая на балерину, которая занялась салатом, Старостин сказал:

— Если коротко, то меня интересует внеслужебная деятельность вашей подруги. Ведь Наталья ваша подруга?

— Да.

— А толчком ко всему послужила одна маленькая деталь ее внешности.

Елена подняла глаза.

— Какая деталь?

— Шрам на лице, причем довольно странной формы.

— На такую мысль натолкнуло вас знакомство с идеями господина Ломброзо — детали внешности и тому подобное?..

— Ну, положим, — осторожно отвел иронию Старостин, — Ломброзо интересовали врожденные признаки, а не приобретенные. Полагаю, вы не станете возражать против того, что шрам в форме креста на лице молодой девушки — это явление довольно необычное для нашего общества?

— Ну и что? — спросила Добржанская. — Среди людей, причастных к искусству, вам едва ли удастся найти слишком много нормальных, с точки зрения общества, людей. Вообще-то от вашего любопытства попахивает климовщиной.

— У вас, надо отметить, широкий кругозор, — хмыкнул Старостин.

— Читаю, знаете ли, на досуге.

— Так вы мне что-нибудь скажете о происхождении этого шрама?

— Мне об этом ничего не известно, — односложно заявила Елена.

Старостин, который внутренне не был готов к такому повороту событий, слегка растерялся. Собственно, все его догадки основывались на этой одной малозначительной детали. Больше уцепиться ему было не за что. Скудные, обрывочные сведения о детстве и юности Натальи Мазуровой не добавляли ярких красок к ее портрету. И все же он предпринял еще одну попытку:

— Я полагал, что это — результат каких-то бурных событий в прошлом.

— А какое вам дело до ее прошлого?

И снова Старостин задумался: действительно, что в прошлом этой девушки может интересовать следователя, ведущего дело об убийстве вокзальной проститутки? Разговор явно не клеился.

— Что вы знаете про ее родителей?

— Мало. Отец был морским офицером, мать, кажется, учительницей. Оба погибли в автокатастрофе.

— Это мне известно.

— Тогда зачем спрашиваете?

— Надеялся, вам известно что-то еще.

Добржанская промолчала, отпивая из высокого стакана апельсиновый сок.

— Ну хорошо… Я знаю, что ее воспитывала родная тетя. Наталья рассказывала вам что-нибудь о ней?

— Ничего особенного. К своей тетке, насколько мне известно, Наталья особенно теплых чувств не питает. Пару раз упоминала ее в наших разговорах, но всегда с неприязнью.

«Ну вот. Хоть что-то стоящее… — подумал Старостин. — Придется взять на заметку ее тетушку».

Добржанская допила сок, остававшийся на дне стакана, и выразительно посмотрела на наручные часы. Старостин понял, что их малосодержательный разговор близится к концу. Узнать удалось не много…

— Я понимаю, что вы торопитесь. Но, может быть, ответите еще на один вопрос?

— Опять о прошлом Наташи или ее родственников?

— Как раз наоборот. У нее есть мужчина?

— Такой женщине, как Наташа, противопоказано держаться одного мужчины.

Она слишком свободолюбивый и независимый человек.

— Хорошо, несколько видоизменим постановку вопроса. В данный момент у нее есть что-нибудь вроде романа?

— Я в ее сердечные дела не лезу. В наших отношениях с Натальей меня привлекает как раз то, что мы не обсуждаем с ней интимных вопросов. Если это все, то извините — мне пора.

Провожая ее взглядом, Старостин с сожалением покачал головой. Он до сих пор был уверен, что знает подход к женщинам, умеет задеть нужную струнку, зацепить за живое, разговорить, вызвать на откровенность. Но одно дело — откровенность в кабинете следователя, когда у тебя в руках неопровержимые факты и доказательства и нужно только уметь использовать их. И совсем другое — искать черную кошку в темной комнате. Да и есть ли она там?..

* * *

Томский авторитет Лепило, он же Игорь Валерианович Ямпольский, прибыл на встречу в сопровождении плечистого, коротко стриженного блондина с цепким взглядом глубоко посаженных голубых глаз, выдававшим в нем потомка сибирских охотников, способных со ста шагов попасть белке в зрачок. Выглядел охотник, правда, несколько скованно. Было очевидно, что он гораздо уютнее чувствует себя на сибирских просторах, чем на раскаленном асфальте в окружении серых многоэтажных громад. Несмотря на властвующую над городом жару, его пиджак был наглухо застегнут на все пуговицы. Наталья сразу же догадалась: это телохранитель Ямпольского.

Сам томский авторитет оказался мужчиной среднего роста, не слишком, как говорится, внушительного телосложения. Был коротко стрижен, с проседью в висках. Человеку непосвященному Лепило вполне мог показаться бизнесменом средней руки — его левое запястье украшали золотые часы «Ролекс», в правой ладони он держал трубку сотовика.

«Интересно, — подумала Наталья, — хотя бы в постели он с телефоном расстается?»

Держался Ямпольский спокойно, со сдержанным достоинством, но, поймав на себе взгляд его темных глубоких глаз, Наталья кожей почти ощутила излучаемый ими холод.

Кроме телохранителя, с Ямпольским-Лепило на встречу прибыли еще двое: высокий молодой человек с курчавой шапкой черных волос, который был представлен как журналист одной из томских газет, и суетливый, нервный тип в потертом пиджаке черной кожи. Кто это был, Наталья узнала чуть позднее из разговора.

Они заняли места за столиком на корме речного трамвая, который, натужно урча дизельным двигателем, боролся с течением Москвы-реки. Стюард арендованного на два часа парохода принес прохладительные напитки и исчез в каюте.

Разговор не клеился. Баранов представил Наталье только Ямпольского, но тот всем видом выражал явное разочарование от встречи: очевидно, он ожидал увидеть знакомое — благодаря телевидению — лицо.

Спустя несколько минут, заполненных бессмысленным трепом Баранова, Ямпольский встал из-за стола и, извинившись, отвел депутата в сторону.

— Ты кого мне притащил? — прошипел он, оглядываясь на Наталью. — Это же шалашовка какая-то.

— Извините, Игорь Валерианович, — Баранов развел руками, — а кого вы ожидали увидеть? Киселева с Доренко?

— А хоть бы и Киселева. Какого хрена я должен башлять этой ссыкухе? Ты че, подставить меня решил, козлина?

Баранов нервно передернул плечами:

— Я не собираюсь вас подставлять, Игорь Валерианович, и с деньгами повремените. Она все сделает бесплатно и в лучшем виде — у нее есть выход на западные агентства.

— На хрена мне западные? Я хочу, чтобы о нас в России узнали, телевизионщиков надо было заряжать.

— Так сразу не делается, — поморщился Баранов, — надо постепенно раскручивать, иначе все поймут, что это лажа, заказуха.

— Лажа? Заказуха? — рдвинул брови Ямпольский. — Мы целый сибирский регион от «дури» отчистили. Я что, просил организовать рекламу бабских прокладок? Мы дело делаем, а ты тут, паскуда, от корней оторвался… Козырным себя почувствовал?

Баранов поежился под тяжелым, проникающим в душу взглядом Ямпольского.

— Вы меня не правильно поняли, Игорь Валерианович, — затараторил он. — Я разговаривал со своими советниками из агентства по паблик рилейшенз…

— Ты мне че фуфел задвигаешь? По-русски говори.

— Ну, это люди, которые занимаются организацией имиджей, рекламных компаний. Они знают, как поступать. Профессионалы… Они предложили мне эту журналистку, — нагло врал он. — Я сам пользуюсь ее услугами в своей депутатской деятельности. Она помогает мне в раскрутке образа.

— Да срать я хотел на твой образ. В Томске скоро губернаторские выборы, мы выдвигаем собственного кандидата, времени в обрез.

Наталья, бросив несколько коротких взглядов в сторону Баранова и его авторитетного земляка, сразу же поняла, в чем дело. Речной трамвай тем временем приближался к Кремлю. Телохранитель Ямпольского с дикарским любопытством разглядывал громаду гостиницы «Россия», набережную, заполненную сплошным потоком автомобилей, купола собора Василия Блаженного, стену и башни Кремля.

— Впервые в Москве? — улыбаясь, спросила Наталья.

— Угу, — односложно промычал блондин.

— А вы? — обратилась Наталья к его спутникам. Курчавый приветливо улыбнулся:

— Я учился на журналистике в МГУ.

«Не очень приятное известие», — подумала Наталья и тут же решила взять всю инициативу на себя:

— Вы не могли бы ввести меня в курс дела? Сергей Тимофеевич — слишком занятой человек и не успел объяснить мне суть вашей проблемы.

— А! — оживился курчавый. — Это очень интересно. Вы здесь, в Москве, конечно, наших проблем не знаете. У вас тут большая политика, большой бизнес. В провинции народ живет более приземленно.

— Судя по тому, что мне рассказывал Сергей Тимофеевич, Томск — вполне культурный город, некогда столица Сибири.

— В том-то и дело, что «некогда», — огорченно развел руками журналист.

— Мы находимся в опасном соседстве с тем, что Солженицын называет «мягким подбрюшьем России», — Средней Азией и Казахстаном. В последние годы оттуда к нам буквально хлынули наркотики. Это стало настоящим бичом для сибирских городов.

— Насколько я знаю, не только сибирских, — невесело усмехнулась Наталья.

— Нет, здесь масштаб не тот. В Москве и вообще в европейской части России распространены по большей части дорогие наркотики: синтетика, амфетамины, ЛСД, экстэзи. А к нам буквально эшелонами прут дешевую траву и плохо очищенные опиаты. Какое-то время мы держались, наркомания не выходила за рамки среднестатистических для России данных, но пару лет назад ситуация резко ухудшилась. Рынок дешевых наркотиков подмяли под себя цыганские преступные группировки. Они держатся особняком, ни с кем в контакт не вступают, а цены на наркотики сбили до смехотворных. Ну, посудите сами, что такое пятнадцать рублей за порцию анаши? Да у нас пиво дороже стоит!

— Это похоже на демпинг, — заметила Мазурова.

— Вот именно! — горячо воскликнул молодой томич. — Если раньше это была просто река, то теперь она разлилась, превратившись в необъятное море.

Благодаря таким ценам наркотики стали доступны даже детям.

Неожиданно их разговор прервал нервный субъект в кожаном пиджаке:

— Да вы представляете?! — захлебываясь от возмущения, воскликнул он. — Вот такие сопливые девчонки, еще не успевшие школу закончить, уже — наркоманки с двухгодичным стажем! Это же — смерть! Я знаю, о чем говорю, я сам кололся десять лет. А начинал, как и они, с анаши… Я смог завязать, у меня хватило на это сил, но таких единицы. Большинство из тех, с кем я когда-то пыхал, уже на том свете. Это же самый настоящий геноцид русского народа!

— А как вы смогли завязать? — спросила Наталья. Глаза бывшего наркомана загорелись безумным пламенем.

— Вы не поверите, — наклонившись над столом, затараторил он. — Меня сам бог спас. Мне было видение. Однажды под кайфом мне привиделся ангел, спустившийся прямо с небес. Он остановился рядом со мной, пристально посмотрел мне в глаза и, ничего не говоря, укрыл меня своими крылами. Мне стало так хорошо, словно я опять оказался в объятиях моей мамы. — Взгляд его затуманился, веки задрожали, по щекам потекли слезы. — С тех пор я решил завязать. Никто не знает, как мне это далось…

«Я знаю…»

— С тех пор я больше не притронулся к этой гадости. Как меня ломало, как ломало!.. Но я все превозмог. И вот теперь готов отдать жизнь за то, чтобы спасти молодежь. — Он замолчал и стал жадно глотать кока-колу.

— Мы в своей газете много раз поднимали эту тему, — продолжал журналист. — Но местные власти упорно закрывали глаза на происходящее. Вначале они отмахивались от нас, как от назойливых мух, потом перешли… ну, скажем так, к грязным методам. Однажды в подъезде меня избили, чуть голову не проломили. Из редакции выкрали компьютер со всей базой данных по этому вопросу, посыпались телефонные звонки с угрозами. В общем, всякое было.

— Значит, вы приехали в Москву в поисках правды?

— Нет, — усмехнулся журналист, — мы не настолько глупы. К счастью, у нас в городе нашлись влиятельные единомышленники. Игорь Валерианович — один из них.

— А Игорь Валерианович, он кто? — с невинным видом поинтересовалась Наталья.

Голубоглазый блондин в застегнутом на все пуговицы пиджаке, до сих пор внимательно изучавший местный пейзаж, обернулся, поерзал на стуле и многозначительно засопел:

— Игорь Валерианович… Как бы это выразиться?.. Человек, обладающий неформальной властью в Томске.

— Ясно, — коротко сказала Наталья.

— Только с его помощью нам удалось переломить ситуацию. Буквально за три месяца мы добились на этом поприще кардинальных успехов.

— Каким же образом?

— Мы объединились всем миром, каждый помогал чем мог. Вначале разработали общий стратегический план, а воплощался он в жизнь методами, скажем так, которыми обычно действуют органы сыска.

Наталья достала из сумочки блокнот и диктофон.

— Это безумно интересно! — воскликнула она, нажимая на кнопку записи.

Заметив это, Ямпольский и Баранов вернулись за столик.

— Сергей Тимофеевич, что же вы мне сразу не сказали? — с укоризной посмотрела Наталья на депутата. — То, что удалось сделать этим людям, — без преувеличения, подвиг. Я бы обратилась через своих знакомых на телевидение.

Ведь это проблема общегосударственной важности! Необходимо не просто заявлять о борьбе против наркомании, нужно демонстрировать конкретный положительный опыт.

Я, конечно, могу написать статью, но это не будет иметь того резонанса, который вам обеспечат электронные средства массовой информации.

Хмурое лицо Ямпольского неожиданно прояснилось. Он начал поглядывать на Наталью почти с уважением: мол, ты хоть и сопливая, но лишнего на себя не берешь, знаешь предел своим возможностям и честно предупреждаешь об этом.

Баранов, уловив перемену в настроении своего покровителя, облегченно закивал. «Я же говорил, что она в порядке», — просили поощрения его обращенные к Ямпольскому глаза.

— Нам пришлось работать агентурными методами, — с жаром распинался уже в микрофон журналист. — Игорь Валерианович помог подобрать людей, которых мы внедрили в сеть распространителей дешевых наркотиков. Вышли на организаторов этого бизнеса, выявили связи между ними и коррумпированными городскими чиновниками. После этого в дело вступили другие люди…

* * *

Разговоры с подругами Натальи Мазуровой мало добавили к тому, что уже знал майор Старостин. Да, ему стали известны кое-какие подробности биографии девушки и особенности ее характера, но все это было слишком неопределенным, смутным, ускользающим.

Он был уверен, что подруги Мазуровой уже наверняка дали ей знать о том интересе, который проявляет к ней следователь Московского уголовного розыска.

Если она в чем-то и замешана, то, получив эту информацию, постарается затихнуть, не привлекать к себе внимания.

Так или иначе, разговор с Мазуровой предстоял Старостину в самое ближайшее время, и к нему необходимо было серьезно подготовиться.

Очередным номером в списке собеседников майора была Фаина Яковлевна Соколова — скромный вахтер театра. От этой встречи Старостин ждал большего и не ошибся.

Пожилая седоволосая женщина оказалась благодарным собеседником.

Уединившись с майором из МУРа в небольшой подсобной комнате, где стояли старый потертый диван, пара стульев и небольшой столик с электрочайником, вахтерша тут же заговорила:

— А вы знаете, мой муж тоже работал в органах. Правда, не в Московском уголовном розыске, а в транспортной милиции, но все равно я очень уважаю людей вашей профессии. Сослуживцы мужа были в нашем доме самыми дорогими гостями.

Какие замечательные времена! Я постоянно вспоминаю… Это был конец сороковых — начало пятидесятых годов, мы все служили одному делу, был такой энтузиазм! Не то что сейчас. Знаете, мы даже песни за столом пели патриотические. А то, что сейчас по телевизору показывают… Тьфу! — Она смачно сплюнула на пол. — Сплошной разврат! И молодежь такая же растет.

— Вот как раз о молодежи я и хотел с вами поговорить, — вставил Старостин, прерывая бурное словоизвержение собеседницы.

— Я сразу догадалась, что вы пришли по серьезному делу. — Чайник закипел, и Соколова залила кипятком заварку в граненых стаканах. — Вы по адресу обратились. Я тут не просто так сижу. Знаете, многие думают о нас, пенсионерах, с пренебрежением — мол, старая рухлядь, сидят тут, пользы от них никакой… А мы ведь все примечаем, все на ус мотаем: кто, когда, с кем пришел, ушел, как при этом себя вел, как выглядел, иногда даже слышно, 6 чем разговаривают. Нет, вы не подумайте, что я специально подслушиваю, но и уши затыкать не собираюсь.

Они ведь проходят мимо, на нас внимания не обращают. Не могу, конечно, сказать этого обо всех. Есть люди культурные, приличные, всегда поприветствуют, поинтересуются здоровьем, самочувствием. Вот, например, наш генеральный директор — очень приличный мужчина. А его жена — так та просто душечка!

— Я и не сомневался, что ваш руководитель — порядочный человек. Но меня интересует кое-кто из ваших технических сотрудников.

— Да-да. — В глазах у Соколовой блеснуло непритворное любопытство. — И кто же?

— Вы не припоминаете некую Наталью Мазурову?

— Наташу? — Вахтерша удивленно вскинула брови. — Я ее прекрасно знаю!

Вот уж на кого бы не подумала ничего дурного… А что она сделала?

— Да пока по нашему ведомству за ней ничего не числится.

— Почему же она вас интересует?

Старостин наклонился к вахтерше и, понизив голос, доверительно объяснил:

— Понимаете, мы сейчас заняты расследованием одной крупной мошеннической операции, в которой замешан некий влиятельный бизнесмен.

Устанавливая круг его знакомых, мы выяснили, что он довольно близко общался с Мазуровой. — Он врал, даже и не предполагая, насколько близок к правде.

— А… — понимающе протянула Соколова. — Я всегда была уверена, что все они — жулики. Их тут много толчется. Вы, наверное, имеете в виду того, который за Наташей на таком большом черном «Мерседесе» приезжает?

— На «Мерседесе», — наугад подтвердил Старостин.

— У них на рожах написано, что мошенники. И как это в наше время, когда пенсионеры, .еле-еле сводят концы с концами, можно швыряться деньгами налево и направо? Понастроили тут всяких казино, борделей, живут в свое удовольствие…

Нельзя же так!

— Совершенно с вами согласен, — честно признался Старостин.

— Вот в наше время даже руководство вело себя скромно.

— Времена переменились, — торопливо произнес Старостин, стараясь не допустить, чтобы наблюдательная старушка целиком ушла в область ностальгических воспоминаний. — Так вы говорите, что видели этих бизнесменов?

— Да-да, и не один раз. Все обхаживали Наташу. Только она — молодец!

Вот уж о ком ничего плохого сказать не могу, так это о ней, — повторила вахтерша. — Презирает она это жулье. Сколько раз своими глазами наблюдала: он к ней и так и эдак, а она носик вверх, отвернется и пошла себе гордо мимо распахнутых дверей машины. Вообще она — девушка порядочная, не вертихвостка какая-нибудь. У нас ведь в театре много таких, что только и думают — как бы замуж повыгоднее выскочить. А Наталья себя блюдет, хотя тут, в театре, многие по ней сохнут.

— Так уж и сохнут? — подзадорил ее майор.

— А что вы думали? Взять, например, нашего художника — Сретенский его фамилия. Он у себя в мастерской ее портрет пишет. Правда, скрывает от всех…

Но у нас в театре ничего не спрячешь. Сама-то я эту картину не видала, но вот уборщицы наши… — Вахтерша многозначительно замолчала.

— И что, красивая картина? — полюбопытствовал Старостин.

— Говорят, что красивая. Наташа там — как королева на троне.

Старостин почувствовал, что начинает все больше и больше путаться. В принципе все рассказанное его прежними собеседницами укладывалось в некую психологически целостную схему: самостоятельная, гордая, независимая. Все это, по-видимому, обусловливалось психологической травмой, полученной в детстве, — потерей родителей. Однако это вовсе не предполагало в ней страсти к совершению хладнокровных преступлений. Может быть, надо искать причину в неудовлетворенных личных амбициях: при всей ее страсти к театру она вынуждена довольствоваться скромной ролью гримерши. Приживалка при чужой славе. Возможно, но…

Чем больше Старостин думал об этом «но», тем больше терзался сомнениями. Может, напрасно он затеял всю эту бодягу? Вместо того чтобы заниматься серьезными делами, тратит время на какую-то девчонку, да еще втайне от начальства. Что он скажет Арсеньеву в понедельник о проделанной за неделю работе? Пока что его умозрительные заключения ничем конкретным не подтверждались. Следы от ножа на лице погибшей в форме креста — и крест на щеке у Мазуровой?.. Это делает ее похожей на жертву, которая скрывает факт посягательства на нее. От страха? Не слишком на нее похоже. Но как ни крути — зацепка…

— Скажите, Фаина Яковлевна, а вы не замечали за Мазуровой чего-нибудь такого… Например, странностей в поведении?

— Нет. Она всегда приветливая. Хотя… Какая-то грусть появилась у нее в глазах. Ну и… Я не знаю — важно это или нет, но мне показалось, что походка у нее изменилась.

— Это любопытно.

— Раньше она словно порхала, а сейчас — ходит задумчивая, словно груз на нее какой-то давит. Но мне кажется, что это из-за мужчин. Может, влюбилась… Да вы бы сами с ней поговорили.

— Именно это я и собираюсь сделать. Надеюсь, что вы сохраните нашу беседу в тайне.

— Конечно, я все понимаю.

— Да, и вот еще что. — Он вынул из нагрудного пиджака визитную карточку и протянул ее вахтерше. — Если вдруг узнаете о чем-нибудь интересном — позвоните мне.

— Слышь, Наташка, да куда ты попрешься? — Бывший наркоман-героинщик повис у нее на руке, нутром почуяв родственную душу. — Мы сейчас с Игорем Валериановичем и с ребятами двинем в какое-нибудь уютное местечко, поужинаем.

Нам как раз женской компании не хватает.

Наталья глянула на часы. Как обычно, она уже опаздывала в театр.

— Не могу, извините, работа.

— Да какая работа, на ночь глядя?

— Сегодня у главного планерка.

— Какая планерка в такое время?

— Я ведь журналистка, меня, как волка, ноги кормят. Днем в поисках материалов бегаю, а вечером сажусь за компьютер. Да еще совещание. — Плевать на компьютер и на совещания! Завтра сядешь, — возбужденно говорил излечившийся от наркотической зависимости сибиряк. — Вот и Игорь Валерианович не возражает. Верно?

— Дело есть дело, — коротко заметил Лепило. Наталья уже собиралась покинуть теплую сибирскую компанию, когда Баранов, которому тоже не хотелось с ней расставаться, заметил:

— Захочешь присоединиться к нам, позвони мне на сотовый, может, еще подскочишь.

— Как получится. — Наталья на всякий случай попрощалась и зашагала в сторону стоянки такси.

Глава 13

Михайлюк возник перед нею словно из-под земли.

— Стой! Куда торопишься? — схватил он ее под локоть, когда Наталья поднималась по ступенькам театрального подъезда.

— Скоро спектакль, — высвободив руку, неприветливо сказала она. — У меня работа горит.

— Ты теперь должна думать о другой работе, — зло бросил он. — Что ты в этом театре забыла? Платят копейки, а можешь заколачивать тыщи. Надо, чтобы ты по вечерам делом занималась, а не в этом бардаке торчала.

— Кому это надо?

— Ах! Ну да… — демонстративно закатил глаза бывший следователь. — Ты у нас — особа возвышенная, о кино мечтаешь.

Наталья попыталась уйти, но Михайлюк преградил ей путь:

— Ты с лохом встречалась?

— Да. — Она отвела глаза в сторону.

— А Лепило приехал? Или как там его?

— Приехал.

— Так ты и с ним успела повидаться?

— Успела. Что из этого?

Михайлюк радостно улыбнулся и потер руки.

— Лох созрел. Будем разувать. Сегодня вечером вы с ним должны быть на хазе. Леник и Цыгарь сделают все, что надо. Завтра будем при капусте. Давай действуй.

* * *

Баранов чувствовал, что день, который начался так неудачно, может обернуться многообещающим вечером и насыщенной любовными утехами ночью. Во время ужина в дорогом ресторане на Тверской его томские спутники не вспоминали о делах, что уже само по себе было хорошим для него признаком.

Потом приехала Наталья. Вначале она держалась несколько отстраненно, но после пары бокалов шампанского расслабилась, временами даже отвечала некоторой взаимностью на его неуклюжие ласки. Баранов, памятуя о том, как плачевно закончился предыдущий вечер, старался держать себя в руках и спиртным не злоупотреблял.

После нескольких рюмок дорогого французского коньяка он ощутил прилив сил. Похмельный синдром, преследовавший его с самого утра, отступил.

«Полегчало», — обрадовался он и с удвоенной энергией начал ухаживать за Натальей.

Ближе к полуночи, когда музыканты джазового квартета, выступавшие в ресторанном зале, стали складывать инструменты, Наталья под столом прикоснулась пальцами к подрагивавшему от нетерпения колену Баранова.

— Я собираюсь уходить. Надеюсь, вы меня проводите, Сергей Тимофеевич.' — Конечно, — облизнув пересохшие губы, просипел тот.

Торопливо распрощавшись с земляками, которые, впрочем, не выразили по этому поводу ни малейшего сожаления, Баранов вышел из ресторана, держа Наталью под локоть. Очутившись на заднем сиденье такси, он позволил себе авансом некоторые вольности. Его руки непрерывно шарили по ее бедрам, губы жарко шептали, источая аромат коньяка:

— Наталья, как только я вас увидел, то сразу понял, что мы с вами созданы друг для друга. Мне послало вас само провидение. Понимаете, я — фаталист. Считаю, что в этом мире случайных вещей не бывает. Все предопределено свыше, и если господь послал мне такую женщину, как вы, значит, это зачем-то нужно. Не будем же нарушать карму и допьем эту чашу до дна…

Временами, когда он становился особенно наглым, Наталья плавно отстранялась и шептала:

— Только не здесь, не здесь… Еще не время…

— Когда же мы приедем? — нервно вздрагивал он, глядя в окно. — Где это мы? Я что-то не узнаю этих мест. Москва такой огромный город! А вы так далеко живете.

— С моими скромными доходами я не могу позволить себе снимать квартиру в центре.

— Ничего, вскоре мы это исправим. Вы будете жить на Садовом кольце. Я могу, у меня все схвачено.

«Опять понесло, — думала Наталья, — сейчас начнет рассказывать о тайге, медведях, сибирских мужиках, которые спасут Россию… Да ее надо спасать от таких, как ты!»

Наконец такси остановилось у неприметной пятиэтажки в глубине погруженного в глубокий сон микрорайона. Пребывающий в крайней степени возбуждения депутат просто выпрыгнул из машины. Наталья провела своего спутника по темному, насквозь провонявшему мочой и подвальной гнилью подъезду и остановилась у неказистой, обшарпанной двери. Нарочито громко звенела ключами, отпирая замок. Баранов, воспользовавшись моментом, обхватил ее за бедра, прижался к ней всем телом.

— Сергей Тимофеевич, потерпите еще пару минут.

— А что будет через пару минут?

— Сюрприз.

Она распахнула дверь и протиснулась в неслишком просторную прихожую.

«Протиснулась» потому, что Баранов почти висел у нее на плечах. Увлекая его за собой, Наталья вошла в комнату, пошарила рукой по стене и щелкнула выключателем. Загорелся свет.

В скупо заставленной мебелью совкового образца комнате на продавленном диване сидели громадный рыжеволосый детина со здоровенными ручищами и золотой фиксой во рту и сухощавый жилистый паренек с вьющимися темными волосами, смуглой кожей и хитрым взглядом смеющихся глаз.

Рыжий был Леня Михайлюк — младший брат Федора. Его спутник — Степа Цыганков, разбитной балагур, обладавший множеством практических талантов. Для него не представляло труда подобрать ключи к чужой квартире, вскрыть механический сейф, обезвредить не слишком сложную систему сигнализации, вскрыть машину и завести двигатель без ключей. Благодаря своей внешности и фамилии он получил кличку Цыгарь.

— Здорово, дядя! — весело произнес Цыганков. Баранов изумленно захлопал глазами и обернулся к Наталье:

— Это кто? Мы куда попали?

— Попали куда надо, дядя. Да ты не тушуйся, садись. Мы с тобой разговоры разговаривать будем.

Замутившийся от алкоголя взгляд депутата мигом прояснился. Он попятился к выходу, но тут с дивана, недвусмысленно поигрывая кулаками, встал Леня Михайлюк.

— Садись, — рявкнул он, — а то в рыло получишь! Почти двухметровый рост и соответствующий вес Лени произвели впечатление. Опасливо поглядывая на рыжеволосого детину, Баранов отступил в глубину комнаты.

Леня прислонился к дверному косяку, сложил руки на груди и, повернувшись вполоборота, сказал Наталье:

— Посиди на кухне. Сами разберемся.

Ничего не говоря, Наталья вышла из комнаты. Она не испытывала ни малейшего желания наблюдать за предстоящей экзекуцией. Присев на табурет у темного окна, достала из сумочки пачку «Мальборо» и закурила. Пальцы ее мелко подрагивали — ее бил нервный озноб.

— Вы, похоже, не понимаете, с кем связались? — обмерев от страха, произнес Баранов. — Я депутат Государственной думы. У меня иммунитет…

— Что-что у тебя? — ухмыльнулся Леня, демонстрируя мускулатуру.

— Я… — запнулся Баранов. — Я обладаю статусом депутатской неприкосновенности.

— Может, ты нам еще ксиву свою покажешь? — засмеялся Цыгарь. — Ты, дядя, не стой тут, как болт. Давай-давай, присаживайся! — похлопал он ладонью по протертому дивану.

Баранов еще пытался что-то возразить, но потом обреченно опустился на скрипучие пружины.

— Нам твоя неприкосновенность по херу, — все с той же радостной улыбкой прокомментировал ситуацию Цыгарь. — Мы не конторщики, а скорее коммерсанты.

— Какие еще коммерсанты? — наморщил лоб Баранов.

— Ну, ты же пришел заключить с нами сделку?

— Точно, Цыгарь, — кивнул Михайлюк-младший.

— Какую сделку? — непонимающе вертел головой Баранов. — Что вы от меня хотите?

Цыгарь, припомнив цитату из любимой книги, после короткого смешка сказал:

— Мы, гражданин Козырь, хотим от вас того же, чего хотел Коля Остенбакен от польской красавицы Инги Зайонц. Он хотел от нее любви.

В ответ раздался отчаянный скрип диванных, пружин.

— Чего? — Челюсть у депутата отвисла.

— Слышь, Лень, может, врезать ему по башке, а то он ни хрена понимать не хочет?

— Щас врежу, — с готовностью отозвался Михайлюк-младший, поигрывая увесистым кулаком.

— Только не по лицу! — взвизгнул Баранов.

— Короче, Козырь, — жестом остановив Михайлюка, продолжил Цыгарь, — в знак нашей взаимной любви ты должен купить у нас одну вещицу. Конечно, покупка обойдется тебе недешево, но ведь это ради любви к тебе и твоей роже, которой ты так дорожишь.

— Какую еще вещицу? Вы можете говорить по-человечески?

— Кассетку… маленькую такую. — Ловким, как у фокусника, движением Цыгарь извлек из нагрудного кармана джинсовой рубашки миниатюрный диктофон.

Щелкнув кнопкой, открыл крышку диктофона и продемонстрировал Баранову микрокассету. — Эта штучка обойдется тебе в двадцать штук баксов. Если скажешь, что тебе эта сумма не по карману, любви между нами не получится.

— Что? — задохнулся от негодования Баранов. — За эту ерундовину — двадцать тысяч долларов? Да ей десять рублей красная цена в базарный день!

— Слышь, Леня, он точно идиот, — не теряя веселого расположения духа, заметил Цыгарь, — абсолютно не въезжает, сколько может стоить любовь. Другие за любовь жизнь кладут, на край света готовы пойти, в шалаше жить, а этому двадцать штук жалко.

— Цыгарь, — угрожающе шевельнулся Леня, — дай я ему врежу. Может, поумнеет?

— Я не понимаю, чего вы от меня хотите, — лопотал Баранов, не сводя взгляда с двухметровой фигуры Лени Михайлюка. — Подсовываете какую-то кассету, долдоните о какой-то любви… Какой Зайонц? Какая любовь?

— А еще депутат, — с издевкой передернул плечами Цыгарь. — Даже книг в детстве не читал. Зайонц — это не он, а она. Может, мы ошиблись и он вовсе не козырный?

Постоянно всплывавшая в этом странном разговоре агентурная кличка Баранова не давала ему покоя. Сначала он подумал, что попал в руки к обыкновенным бандитам, потом — что эти бандиты, чего доброго, могут оказаться сотрудниками компетентных органов, которые таким экстравагантным способом выходят с ним на связь. Но внешность и поведение Лени Михайлюка заставили Баранова подвергнуть эту версию сильному сомнению.

Наконец Цыгарь прояснил ситуацию:

— Дурак ты, дядя. За то, что записано на этой кассете, томские пацаны отвалят нам нехилые бабки, но в знак нашей любви к тебе мы готовы продешевить.

— Он снова вставил микрокассету в диктофон и, нажав кнопку, включил воспроизведение.

«Да я их всех вот где держу… — раздалось из миниатюрного динамика пьяное бормотание депутата Баранова. — У меня все схвачено. Они думают, что купили меня, синева беспорточная, думают, что теперь могут пользоваться мной, как шлюхой в борделе… Э нет! Они все на крючке у агента Козыря!»

— Еще? — поинтересовался Цыгарь и, не дожидаясь ответа, снова нажал на воспроизведение:

«Вот они только собираются ко мне завтра приехать, — продолжал бубнить Баранов, — а кому надо — об этом уже знают. Сечешь поляну?»

— Тебе мало? Слушай дальше:

«Лепило и его кодла. И этого героинщика с собой везут. Он, правда, соскочил с иглы, но все равно — паук, псих ненормальный. У него, в натуре, крыша давно съехала».

Лицо депутата Государственной думы и лидера вновь созданной фракции приобрело землистый оттенок.

— Откуда это у вас? Где вы это взяли? — сдавленным голосом произнес он.

— Где взяли — там уже нет, — ответил Цыгарь, выключая запись. — Ну что?

Теперь веришь в любовь?

— Верю, — просипел Баранов и, достав трясущимися руками из кармана пачку сигарет, закурил.

— Значит, по рукам?

— У меня с собой нет таких денег.

— Это понятно, — кивнул Цыганков, — с собой обычно такие бабки не носят.

— Я… я предлагаю встретиться завтра…

— Нет, — вздохнул Цыгарь, — этот номер не проканает. Не любишь ты нас все-таки, дядя. Собираешься завтраками кормить?

— Но я же не могу так сразу…

— Можешь! — резко оборвал его Цыганков. — А если не сможешь, то я тебе расскажу, что будет утром. Проснется твой Лепило с бодуна со страшным головняком, а тут ему в руки попадает кассетка, на которой некто Баранов рассказывает о том, как он стучит на Лепилу конторщикам. Как ты думаешь, что будет с этим Барановым? Ладно, можешь не отвечать, я тебе сам скажу. Скрутят его в бараний рог, а все потому, что он не понимает ценности жизни и любви.

Лицо Баранова болезненно передернулось.

— Да перестаньте вы об этой любви! — в сердцах бросил он. — Детский сад какой-то…

— Зря ты так, дядя, — с неожиданным металлом в голосе выговорил Цыгарь.

— Я могу уйти, но ты останешься…с Леней. Насколько я успел заметить, Леня тебя не любит.

Баранову ничуть не улыбалась перспектива остаться наедине с рыжеволосым громилой, который даже не скрывал, что у него чешутся кулаки. Уж лучше иметь дело с «весельчаком». Сознание собственной беспомощности заставило его обреченно вздохнуть и глубоко затянуться сигаретным дымом.

— Ладно, — через силу вымолвил он, — я согласен. Только… Вы должны дать мне гарантии.

Цыгарь хмыкнул:

— Гарантии дает только страховой полис, дядя.

— Я не уверен, что вы впредь не будете шантажировать меня.

— Ты о чем, дядя? Мы тебе товар — ты нам деньги. И никакого шантажа…

— Может быть, это не оригинал кассеты, а копия.

— Мы же это делаем из любви к тебе, дядя, а в любви все должно быть без обмана. Недоверие убивает чувства.

Некоторое время Баранов молчал, потом, поднявшись с дивана, затушил окурок в пепельнице, едва заметно шевельнул губами, будто разговаривая сам с собой, передернул плечами и кивнул:

— Поехали.

Леня Михайлюк обрадовался и потер руки:

— Вот это другое дело, — удовлетворенно пробасил он, выдергивая из кармана цепочку, на которой болтались ключи от машины. — И не вздумай с нами шутки шутить, у нас руки с удлинителями, — при этом он похлопал себя рукой по животу. — Намек понял?

— Как не понять, — угрюмо произнес Баранов. Все трое вышли в прихожую, Леня уже звенел цепочкой, открывая входную дверь, Баранов понуро стоял у него за его спиной, а Цыгарь, обернувшись, крикнул:

— Пока, Наташка! Ты тут не скучай, пока мы сгоняем на хату, где деньги лежат.

Наталья ничего не ответила, но, заметив, с какой ненавистью на нее смотрит Баранов, отвернулась. Хотя она не испытывала к нему жалости и уж тем более уважения, ей было не по себе.

Не успела дверь захлопнуться, как из маленькой темной комнаты с самодовольной улыбкой вышел Федор Михайлюк. Увидев, что на кухонном столе перед Натальей лежит пачка сигарет, он тут же с жадностью закурил. После нескольких глубоких затяжек отрывисто бросил:

— Не могу без курева. Вот это — самое хреновое в моей работе: сидишь в конуре и даже дым попускать не можешь. А ты, Черная вдова, права оказалась, в постели бы мы его так не раскрутили. — Это вынужденное признание он произнес скороговоркой. — Лихо дельце обтяпали, тьфу-тьфу-тьфу! — Трижды постучал по пластиковому столу и суеверно сплюнул через левое плечо.

Свернувшись калачиком, Наталья пыталась дремать, но ей это плохо удавалось из-за громового храпа Федора Михайлюка, который втиснулся в кресло напротив.

«Кретин! — с отвращением думала она. — Не успел задницу в кресло пристроить, как тут же захрапел». Отгоняя от себя дурные мысли, она ворочалась на диване, пока не услышала звук открывающейся входной двери.

Храп Федора Михайлюка мгновенно оборвался. Открыв глаза, он потянулся к внутреннему карману расстегнутого пиджака, но успокоился, как только из прихожей донесся голос Степы Цыганкова;

— Встречайте, у нас тут блюдечко с голубой каемочкой!

За окнами уже было светло, часы показывали половину шестого. Цыганков вошел в комнату, небрежно швырнул на журнальный столик две пачки стодолларовых купюр в банковской упаковке. Федор подскочил и, метнувшись к столу, как заправский валютчик, принялся пересчитывать деньги.

— Ну, как все прошло? — между делом спросил он.

— Да нормалек. Клиент долго рылся в шкафу. Я так понял, у него там еще есть…

— Я предлагал Цыгарю: мол, долбанем его по башке и выгребем все. Да он мне не дал, — недовольно вступил в разговор Леня Михайлюк.

— Правильно сделал, — буркнул Федор, — мы не мокрушники какие-нибудь.

— Да я и не собирался его мочить, — виновато прогудел Леня, — так, придушил бы малек.

— Знаю я тебя, — откликнулся Михайлюк-старший, — ты в детстве так «малек» кошек придушить любил.

Наталья поежилась: она на дух не переносила людей, которые мучают животных.

Поджав под себя ноги, она с безразличным видом сидела на диване, глядя на деньги, которые мелькали в руках у Федора Михайлюка. Происходящее вызывало у нее такую брезгливость, что она мечтала только об одном — поскорее убраться домой, принять душ, смыть с себя всю эту мерзость, а потом, накрыв голову подушкой, забыться в долгом сне.

Наконец Федор, любовно подбрасывая пачки купюр на ладони, спросил:

— Как будем делить, по-братски или поровну?

— Э, знаем мы тебя, — откликнулся Леонид. — Давай поровну.

— Поровну так поровну, — охотно согласился Федор и молниеносно спрятал одну пачку себе в карман. — Половину мне, половину вам. — Из оставшейся пачки он вытащил сотенную купюру и прибрал ее к рукам.

— Э!.. Ты чего?! — возмутился Леня.

— Как «чего»? Половина мне, половина вам, а десять штук на три не делится. Для ровного счета сотку я забираю себе. Вопросы есть?

— Ни хрена себе! — Его младший брат выглядел обескураженным.

— Не шурши, брательник. Кто всю эту бодягу придумал? Ты? Хрена лысого.

Я придумал. Да и вообще, если бы не я, сидел бы ты сейчас в своей Мухосрани, коровам хвосты бы крутил и бычкам яйца резал. Три штуки триста баксов за одну ночь работы — и ты еще чем-то недоволен? Где ты такую зарплату найдешь?

Веснушчатое лицо Лени Михайлюка недовольно кривилось, но, получив на руки отсчитанные Цыганковым купюры, он заметно повеселел.

— Ну что, поедем гульнем? — весело подмигнув Наталье, протянул ей деньги Цыгарь.

— Езжайте куда хотите, а я безумно устала и хочу, спать. — Не пересчитывая, она сунула банкноты в сумочку и направилась к выходу.

— Правильно, езжай. Тебе надо хорошенько отдохнуть перед новой работой.

Да и вы тоже особо не расслабляйтесь, — обратился Федор к своим подельникам. — И бабками не хрен сорить. А то знаю я вас, будете баксами шлюхам задницы оклеивать. — Леня радостно загоготал. — Годик поработаем, а следующим летом на Канарах погужуем. Вот тогда и расслабитесь.

«Боже, в каком я дерьме!» — подумала Наталья, глядя на фотографию, которую протянул ей Федор Михайлюк.

* * *

Они сидели за столиком уличного кафе в районе Большой Грузинской. Перед Натальей стояла чашка кофе, Федор пил минеральную воду. Неподалеку был припаркован его служебный «Мерседес».

С фотографии на нее смотрело лицо мужчины, чем-то неуловимо напоминавшего крысу: маленькие, узкие бусинки-глазки под низко нависшими бровями, острый, вздернутый нос, безвольный подбородок с едва заметной ямочкой, тонкие приоткрытые губы, в щели рта виднелись нависавшие над нижней челюстью острые зубы.

«Ну и тварь…» — подумала Мазурова, а вслух спросила:

— Кто это?

— Знакомый моего шефа, — потягивая боржоми, сказал Михайлюк.

— Среди его знакомых много таких ублюдков? — с плохо скрываемым отвращением поинтересовалась Наталья.

— В бизнесе знакомства не выбирают, приходится иметь дело не только с красавцами. Короче, ввожу в курс дела: Кашинцев Игорь, по отчеству не помню, кажется, Петрович, налоговый инспектор.

Глядя на фотографию, Наталья вспомнила про теорию о связи между антропологическими данными человека и родом его деятельности.

— Само собой — берет, — продолжал Михайлюк. — И берет, насколько я знаю, немало. Не коренной москвич, вроде нас с тобой. Денег, по моим прикидкам, у него немерено, потому как особо ни на что их не тратит. Все, что у него есть, — это двухкомнатная хата в новостройке и «Жигули» — «десятка», которые он даже не покупал. Пользуется услугами проституток, потому что бабы его не любят. Ну, это и понятно. Кому такая падла понравится?

— Ты специально таких клиентов подбираешь? — возвращая фотографию очередного лоха, поинтересовалась Наталья.

— Какие попадаются. Я же не виноват, что у них такие морды отвратные.

Нам главное, чтобы у клиента были бабки, а любовь крутить с ними не обязательно. Твое дело — завлечь, глазками поиграть, ну там — коленку показать, а под это дело выкачать у него информацию. У тебя, Наташка, это хорошо получается.

— Значит, Кашинцев Игорь Петрович, — тяжело вздохнула она. — Что про него еще известно?

— Жмот страшный, за бакс удавится.

— Час от часу не легче. Может, мне еще его за свои по ресторанам водить?

— Может, и так, — ухмыльнулся Михайлюк. — Да ты не бойся, расходы компенсируем.

Глава 14

Выходя из театра, Наталья отметила про себя некую странность в поведении вахтерши. Та при ее появлении не расплылась, как обычно, в приветливой улыбке, а с озабоченным видом нырнула под стол и загремела там какими-то банками. Однако Наталья прекрасно догадывалась о причинах этого: подруги поведали о неприятных разговорах с милиционером, правда, постарались представить их как глупое недоразумение.

На улице она огляделась. Не заметив знакомого «Мерседеса», вздохнула с облегчением и направилась в сторону метро. Но не успела сделать и двух шагов, как к ней подошел светловолосый мужчина с бесцветной внешностью:

— Вы Наталья Мазурова?

— Смотря кому это нужно знать, — настороженно ответила она.

Мужчина вынул из кармана удостоверение и, развернув его, представился:

— Следователь уголовного розыска майор Старостин.

Ощутив некоторую слабость в ногах, Наталья все-таки сумела быстро взять себя в руки и холодно поинтересовалась:

— Тот самый Старостин, который активно интересуется моей скромной личностью?

— Тот самый, — спокойно сказал следователь. — Вам уже доложили?

— Вы полагали, что может быть по-другому?

— Да нет.

— Тогда зачем задавать глупые вопросы? Могу я узнать, чем продиктован столь настойчивый интерес? В театре скоро каждый монтировщик сцены будет подозревать меня в том, что я уголовный элемент. Правда, среди них много «синих», и это только подымет мой авторитет.

— Об этом пока рано говорить… — замялся Старостин.

— Но вы же меня в чем-то подозреваете?

— По долгу службы мне приходится подозревать многих.

— Тяжелая у вас жизнь. Как же вы по улицам ходите? Ведь любой прохожий может оказаться грабителем или убийцей!

— К счастью, в большинстве случаев это не так.

— На всех преступлений не хватает?

— Слава богу, честных людей больше, чем преступников. Но для того, чтобы не пострадали невинные, я обязан что-то делать, что оправдывало бы мое существование.

— Вы так и будете темнить? Если вас что-то интересует — спрашивайте, нет — извините, и разойдемся, как в море корабли.

— Вам это может показаться странным, но меня интересует происхождение шрама у вас на щеке.

Если бы он смотрел Наталье в глаза, то заметил бы в них холодную неприязнь.

— Допустим, я упала и порезалась. Вас это устраивает?

— Странный порез — в форме креста.

— Всякое бывает. Что дальше?

— Я — следователь. В силу специфики своей работы меня интересуют различные детали. Шрам ваш имеет столь нестандартную форму, что увольте, но я вам не верю.

— Вы можете предложить другие варианты? — с ядовитой усмешкой спросила Наталья.

— Могу. Например, это — результат преступного посягательства на вас или след от сведенной татуировки, которую могли сделать насильно. Думаю, по крайней мере один из этих вариантов близок к истине.

— На эту тему я говорить не желаю, — отрезала Наталья.

— Понимаю, что вы симпатии ко мне не испытываете. Это вполне естественно. Мало кто получает удовольствие от общения с сотрудником уголовного розыска. Я к этому давно привык. И если вы, мадам, хотите вывести меня из себя, у вас ничего не получится. Кишка тонка. Я не очередной ваш воздыхатель, которых вы так ловко динамите. Короче, если на вас было совершено нападение и вы скрываете этот факт, то тем самым помогаете преступнику, который, оставаясь на свободе, может совершить еще немало подобных деяний. Своим молчанием вы ставите под угрозу жизни других людей. Вы становитесь сообщником!

— Я не понимаю, о чем вы говорите. — Наталья приложила максимум усилий, чтобы скрыть волнение.

— Недавно в Битцевском лесопарке обнаружили труп женщины. У нее на щеках были порезы в форме креста…

Хотя само известие о трупе в лесопарке вряд ли могло порадовать нормального человека, Наталья все же вздохнула с некоторым облегчением. Она поняла, что интерес, проявляемый к ней со стороны угро, не имеет никакого отношения ни к ее прошлому, ни к ее настоящему. Если, конечно, следователь не солгал умышленно.

— Ну что ж… Раз такое дело, я скажу, что одна из ваших догадок была верной. Это след от сведенной татуировки.

— Татуировка на лице — довольно необычное явление в нашем обществе. Я был бы очень вам обязан, если бы вы рассказали об этом подробнее.

— Вы уже знаете, что у меня не совсем обычная судьба.

— Кое-какие детали вашей биографии мне известны, — согласился Старостин. — Вы сирота. Ваши родители погибли в автокатастрофе, а отношения с опекуншей у вас не сложились.

— Согласитесь, что это не имеет никакого отношения к убийству в лесопарке.

— Тем не менее, — настаивал следователь. — Хоть я и понимаю, что вам неприятно ворошить прошлое.

Наталья горько усмехнулась.

— Общение с вами напоминает мне посещение кабинета зубного врача. А я, извините, не мазохистка. Если у вас есть какие-то конкретные факты, доказательства, что ж, выписывайте повестку, приглашайте в кабинет, допрашивайте… Если нет — увольте. Вам в какую сторону?

Старостин неопределенно пожал плечами.

— А мне — в противоположную. Всего доброго.

Глянув Наталье вслед и мысленно отметив достоинства ее фигуры, он достал сигареты и закурил.

— Скрываешь ты что-то темное, дорогуша, скрываешь, — пробормотал он себе под нос. — Сдается мне, придется копать под тебя поглубже. Завтра же с утра займусь составлением запроса. Пусть ребята копнут материалы на тебя.

Наталья шла не оглядываясь. "Что делать? — пульсировало у нее в голове.

— Может, рассказать Михайлюку? Вдруг тогда он отстанет? Нет, ни в коем случае!

Он испугается и начнет заметать следы. А я становлюсь нежелательным свидетелем.

Еще решит убрать меня! С ним шутки плохи… Тогда бежать, скрыться? Но куда, где? Да и есть ли смысл. Не знаю, что в голове у этого следователя, но, похоже, он про меня пока ничего не знает. Про то, что я из Калининграда, в Москве никто, кроме Федора, не знает. А с Ригой ему связаться будет не просто. Латвия теперь другое государство, и отношения с ним — не радужные. Чтобы в Риге согласились помочь, нужны веские основания. А что у него на меня? Ничего. Но этот, похоже, не остановится. Слишком крысоподобная внешность. Вынюхивает все, высматривает. Что, если до Калининграда докопается? Тогда мне конец! Что же делать? Ждать? Может оказаться поздно…"

* * *

Кашинцев сидел за столом в своем скромном кабинете, с головой погрузившись в изучение документов из толстой папки, обложка которой была украшена крупными буквами: "ЗАО «Росвнешимпэкс». Внимательно вчитавшись в очередной документ, а затем последовательно сравнив его с другими бумагами, удовлетворенно хмыкнул и, покусывая нижнюю губу, принялся делать пометки в своей записной книжке.

Записи эти состояли из длинных рядов цифр и символов, смысл которых был понятен только самому Кашинцеву.

— Придется раскошелиться, Руслан Каримович, — шевеля губами, едва слышно произнес он. — Надеялись меня развести? Э нет… Я каждую запятую в ваших документах помню. Мне еще в детстве говорили, что у меня память на цифры феноменальная.

Этот увлекательный процесс был прерван осторожным стуком в дверь.

— …Минуточку! — торопливо крикнул Кашинцев. — Я занят! — Дописав еще несколько строк, он захлопнул записную книжку и спрятал ее во внутренний карман пиджака. Выпрямившись за столом и постаравшись придать лицу как можно более внушительное и серьезное выражение, крикнул:

— Войдите!

Дверь осторожно открылась. Увидев посетителя, точнее, посетительницу, которая шагнула через порог, робко прижимая к себе тоненькую папочку, Кашинцев обомлел: таких красавиц раньше ему приходилось видеть разве что на обложках дорогих журналов да еще, пожалуй, по телевизору.

Перед ним стояла высокая стройная девушка с густой копной золотистых волос, рассыпавшихся волнами по точеным обнаженным плечам. Майка-топ телесного цвета плотно облегала ее высокую грудь. Из прочей одежды взгляд Кашинцева отметил лишь узкую юбку, которая больше напоминала набедренную повязку.

Потрясающую длину ног подчеркивали изящные туфли на шпильках. А уж что до макияжа! Полнота чувственных губ оттенялась рубиново-красной помадой, а из-под густых ресниц на него смотрели испуганные зеленые глаза.

— Игорь Петрович? — робко спросила она, переминаясь с ноги на ногу, отчего ее эффектные бедра вызывающе покачивались.

Глаза Кашинцева мечтательно затуманились.

— Он самый… — выдавил налоговый инспектор, смахивая платком выступивший на лбу пот. — А вы по какому вопросу?

Девушка протянула ему тонкую папочку и тут же стыдливо сложила на обнаженном животе ладони.

— Дело в том, Игорь Петрович, что я открываю свою фирму.

— О! — только и нашелся что ответить Кашинцев. Он взял папку и, раскрыв ее, вслух прочитал:

— "Устав ТОО «Наталья». Интересное название.

— Я решила ничего не выдумывать, — пояснила посетительница, — и назвала фирму своим именем.

Перед «делом» Михайлюк предлагал ей сделать фальшивый паспорт и регистрировать фирму на чужую фамилию. Но Наталья отказалась. «Черная вдова так Черная вдова, — решила она, — будем держать марку». Самка этого самого ядовитого в мире паука пожирает самца после выполнения «брачного обряда». И Наталья «пожирает» самцов. И уничтожает их не примитивно-физически, а расправляется с ними психологически, морально размазывает по стенке. И нисколько при этом их не боится. Не пристало Черной вдове бояться своих жертв.

Она намного сильнее их и делает свое «дело» так, что остается для них на недостигаемой высоте.

— Да вы присаживайтесь, — наконец опомнился Кашинцев, указывая на стоявший у стола венский стул.

Девушка, немного осмелев, села и стремительно закинула ногу за ногу.

Чтобы лучше было обозревать ее соблазнительные бедра, Кашинцев подался вперед.

— Очень любопытно… Весьма, весьма любопытно… — рассеянно поглядывая в устав, проговорил он. — И чем же вы собираетесь заниматься?

— В каком смысле? — Девушка приподняла ниточки бровей.

— Я имею в виду вашу производственную деятельность.

— Ах, вы об этом! Вообще-то у меня в уставе указаны разные виды деятельности, но учитывая, что я имею, так сказать, некоторое отношение к шоу-бизнесу, собираюсь самостоятельно продолжать работу в этом направлении.

— Вы не могли бы уточнить, Наталья?.. — Кашинцев пролистал устав и остановил взгляд на фамилиях учредителей. — Вы, значит, госпожа Мазурова?

— Совершенно верно.

— Все понятно. Расскажите мне подробнее о том, чем собираетесь заниматься.

— Вы знаете, — приободрившись, начала она, — шоу-бизнес столь разнообразен, что одним словом этого не опишешь. Это — организация показов моды, всевозможных конкурсов красоты, концертных выступлений, съемки видеоклипов, показы молодых талантов, художественные выставки, рекламные сессии…

— Что-что, простите?

— Ну как же? — Она посмотрела на него с удивлением. — Вы не знаете, что такое рекламная сессия?

— Я, конечно, слышал об этом, — стараясь скрыть свою неосведомленность, произнес Кашинцев, — но вот насчет подробностей…

— Все это довольно просто, — словно не заметив секундной растерянности собеседника, принялась объяснять Наталья. — На Западе существует множество рекламных агентств, фирм и компаний, специализирующихся на организации рекламных акций. Там сейчас большой популярностью пользуются славянские девушки. Представители таких фирм довольно часто приезжают в Москву и знакомятся с возможными кандидатами для участия в рекламных акциях. При этом имеется в виду, что в дальнейшем эти девушки могут получить у них постоянную работу. А функция организатора данной рекламной сессии с нашей стороны заключается в том, чтобы из множества моделей, предлагаемых нашими модельными агентствами, выбрать те, которые наиболее полно отвечают требованиям заказчика.

Кашинцев потер потным пальцем свои тонкие губы:

— Так вы, значит, собираетесь работать с западными партнерами?

Любопытно, любопытно…

— Сейчас многие работают с западными партнерами. — Наталья кокетливо пожала плечами, заставив Кашинцева негромко откашляться.

Наталья отметила про себя, что налоговый инспектор с готовностью заглотил наживку.

— Вас что-то смущает?

— Дело в том, госпожа Мазурова, что перечисленные вами виды деятельности относятся к сфере нашего пристального интереса. Кстати, ваша фамилия кажется мне знакомой.

— Не вы первый мне это говорите, — как бы между прочим заметила она.

— Да-да, кажется, я начинаю припоминать. В свое время был такой то ли член политбюро, то ли секретарь ЦККПСС.

— И то и другое, — уточнила Наталья.

— Так вы имеете к нему какое-то отношение?

— Игорь Петрович, — она изобразила на лице самую изысканную улыбку, на какую только была способна, — мне бы не хотелось распространяться на эту тему.

Я привыкла полагаться только на свои собственные силы. С семнадцати лет я предоставлена сама себе.

Кашинцев понимающе закивал.

— Мне это очень импонирует, госпожа Мазурова. Я тоже привык добиваться всего в жизни собственным трудом, — он с гордостью окинул взглядом свой кабинет. — Всем, чего я достиг в жизни, я обязан только себе, своим способностям и своему упорному труду. — Кашинцев повернулся на стуле к монитору компьютера на своем рабочем столе и начал водить курсором «мыши» по экрану, щелкая кнопками. — Займемся делом.

Пока налоговый инспектор готовил комплект документов для регистрации образовавшейся фирмы, Наталья несколько раз томно вздыхала и меняла местами скрещенные ноги, то и дело стыдливо одергивая юбочку. «Грубовато работаю, конечно, но я же кукла Барби».

Наконец, нажав кнопку вывода на печать, Кашинцев резко повернулся на стуле и пристально посмотрел ей в глаза.

— Могу я задать один деликатный вопрос? — медленно растягивая слова, спросил он.

— Конечно, — заулыбалась Наталья.

— Вы не боитесь?

— Чего?

— Уже не говоря об интересе криминальных структур к подобному бизнесу, он опасен… м-м-м… скажем так, с финансовой точки зрения.

— То есть? — насторожилась Наталья.

— Шоу-бизнес предоставляет довольно широкие возможности, будем говорить откровенно, для сокрытия доходов. Особенно когда вы имеете дело с зарубежными бизнесменами. Вы понимаете, о чем я? Расчеты наличными без оприходования, без кассовых ордеров, нелегальный бартер…

— Вообще-то я не первый день в шоу-бизнесе. Работала и моделью, и по административной части. Некоторое представление о финансовой стороне этой деятельности имею. Но я решила открыть собственную фирму не для того, чтобы утаивать от государства свои доходы.

— А для чего же?

— Чтобы заниматься любимым делом.

— Понимаю, понимаю… Но все-таки до сих пор вы были… Как бы это помягче сказать? Исполнителем. Тут разница в мере ответственности. Когда вы возьмете бразды правления в свои руки, перед соблазном будет трудно устоять, — со знанием дела сказал Кашинцев.

— Это полностью исключено.

Растянув губы в змеиной улыбке, налоговый инспектор помахал у нее перед лицом указательным пальцем:

— Э, дорогая госпожа Мазурова, не зарекайтесь. От сумы да от тюрьмы…

Наталья сделала испуганное лицо:

— Неужели это так серьезно?

— Еще как! — заявил инспектор. — Иной раз вы и сами можете не заметить, как окажетесь на опасной грани. Ведь, как я понимаю из вашего рассказа, вам еще не хватает практического опыта.

Наталья вздохнула и, откинув рукой волосы с плеч, сказала:

— Я, конечно, надеюсь на содействие компаньонов, но, откровенно говоря, помощь квалифицированного специалиста в области финансов мне бы не помешала.

— Совершенно верно, именно это я и имею в виду. — Кашинцев откинулся на спинку стула, многозначительно поправив полы пиджака. — Без ложной скромности могу заметить, что, например, моими советами не брезгуют весьма крупные бизнесмены.

— А не очень крупным бизнесменам вы можете оказать помощь? — кокетливо поерзав на стуле, спросила Наталья.

— Вы имеете в виду себя?

— Да, — немного поколебавшись, сказала она.

— Над этим стоит подумать, — пытаясь набить себе цену, заявил Кашинцев.

— Я, конечно, человек достаточно занятой, но во внеслужебное время… — Он протянул ей визитку. — Позвоните мне как-нибудь вечерком, здесь указан домашний телефон.

Вернув Наталье документы, он окинул масленым взглядом фигуру девушки, когда та выходила из кабинета.

* * *

Вечер был жарким и душным. Наталья сидела на недавно выкрашенной скамейке в скверике напротив громадного и сверхсовременного супермаркета, выстроенного на месте бывшего Тишинского рынка. К стоянке возле стеклянной пирамиды торгового центра подъезжали шикарные иномарки, из-за лобовых стекол которых надменно взирали на окружающий мир жены и подруги сильных мира сего.

Наталья в своем скромном джинсовом комбинезоне и поношенных кроссовках на фоне одеяний от Гальяно и Гуччи выглядела гадким утенком. Впрочем, это ее не особенно волновало. Для встречи с Федором Михайлюком такой прикид был вполне к месту.

Она то и дело поглядывала на циферблат наручных часов. Михайлюк должен был появиться пятнадцать минут назад, но задерживался.

Наконец знакомый черный «Мерседес» скользнул в переулок возле сквера и притормозил на противоположной стороне улицы. Наталья села на переднее сиденье рядом с шофером. В машине она окунулась в густое облако табачного дыма и такую же удушливую атмосферу блатных песен Михаила Круга.

— Сделай тише, — закашлявшись, попросила Мазурова, — и проветри салон, а то задохнуться можно.

Михайлюк засмеялся, обнажив желтые прокуренные зубы, выключил музыку и, нажав на кнопку электроподъемника, приоткрыл окно.

— Легче стало?

— Ты опоздал.

— Твой продюсер задержал.

Наталья едва заметно поморщилась при упоминании о Руслане Гатаулине, но разговаривать на эту тему ей не хотелось.

— У меня мало времени.

— Ну, как тебе лох? — выбрасывая окурок в окно, спросил Михайлюк.

— Никак. Мне вообще эта идея не нравится.

— Нравится или не нравится, но бабки у него есть.

— Бабки-то, может, и есть, но мне он показался очень скользким и каким-то… даже не знаю… слишком хитрым.

— Еще бы! — хохотнул Федор. — На его месте любой был бы хитрым и скользким. Чуть сболтнешь лишнее — и сухари суши.

— Я не представляю, на чем его можно зацепить.

— Хватит прибедняться, Черная вдова, — оборвал ее Михайлюк. — Ты же у нас талант, не таких мужиков вокруг пальца обводила. Думай, напрягайся. Зря мы, что ли, всю эту бодягу затеяли?

— Вы затеяли, не я это все придумала, с откровенной неприязнью в голосе сказала Наталья.

— Придумала, конечно, не ты, а реализовывать придется тебе. Суетись, пронюхай что-нибудь, затащи его в постель, в конце концов, подпои. Он что, не мужик?

— Он мне больше крысу напоминает.

— Я это уже слышал. Тебе должно быть до фонаря — крыса или бегемот.

Твое дело бабье — хлопай глазками, води плечиками, тряси подолом. Не тебе объяснять.

— Ну хорошо, затащу я его в постель. Он и сам не прочь, слюни пускал, пожирая меня глазами…

— Во! — обрадовался Михайлюк. — Уже теплее. А говоришь — дохлый номер.

— Такие, как он, в постели обычно только сопят и ерзают…

— А ты хорошенько постарайся. Он должен расслабиться, почувствовать к тебе доверие, наверняка что-нибудь сболтнет, а ты слушай и мотай на ус. Имена, названия, суммы…

— Чепуха, — отмахнулась Наталья, — если даже он и проговорится о чем-нибудь таком, то все это будет абсолютно бездоказательно. Ну, в конце концов, чего мы добьемся? Он же не политик, не известный всей стране человек, не крупный чиновник. Политика можно поймать на компромате любого рода, и никаких особых доказательств не требуется — политическая карьера может быть погублена даже обычной болтовней. Крупному чиновнику тоже грозят крупные неприятности, если начальство узнает о нем что-нибудь компрометирующее. А на этого как надавить? Он — мелкая сошка, жалкий исполнитель, никто. Такие ничтожества, как он, совершенно неуязвимы. Даже если его уволят, он тут же осядет в каком-нибудь другом кабинете. Единственное, чего он может бояться, — тюрьма, но он и сам это прекрасно понимает. Ловить его на взятке, с поличным?

Мы же не оперативная бригада по борьбе с экономическими преступлениями.

Михайлюк задумался. Медленно разминая сигарету толстыми пальцами, покачал головой.

— Действительно, не так все просто, — вынужден был признать он. — Но ты имей в виду, что отказаться от разработки этого клиента мы не можем. Провели такую подготовительную работу, вкинули бабки в регистрацию… Что же нам теперь — офис снимать, людей на работу брать, зарплату им платить? Твою мать!

— Если хочешь поймать его за руку, на самом деле придется заниматься какой-то деятельностью. Но тогда нужна крупная афера и то — без особых шансов на успех.

— Да какая афера! — отмахнулся Михайлюк. — Что я, Челентано какой-нибудь?

— Ты, конечно, не Челентано, — впервые за все время разговора улыбнулась Наталья, — и блефовать не умеешь.

Если бы, произнося эти слова, Наталья знала, что именно на блефе ее удерживает возле себя бывший следователь Федор Михайлюк, если бы она только знала!..

— Нет, такой херней мы заниматься не будем. Да у нас и бабок на это нет. Мы должны работать чисто, без «хвостов». Пока будем действовать по намеченному плану, а там — посмотрим.

— Да я же говорю… — пробовала возразить Наталья.

— Заткнись лучше. Ты что, постели так боишься? Может, ты лесбиянка?

От охвативших ее неприятных воспоминаний Наталья побледнела. Но в затемненном салоне автомобиля перемена в ее лице осталась для Михайлюка незамеченной.

— Если я лесбиянка, то ты педераст, дядя Федор, — со злостью выпалила она.

Михайлюк шумно засопел носом.

— Еще раз такое от тебя услышу — пожалеешь, что со мной встретилась.

— Я и так жалею, — отвернулась Наталья. — Ладно, мне пора. Меня ждут в театре.

— Иди-иди, актриса. Только не забывай об основной работе. Я с тобой свяжусь.

Глава 15

— …Андрей Рублев — самый знаменитый русский иконописец.

Историографическая традиция относит его рождение к началу четырнадцатого века.

Это было самое мрачное для Руси время. Татаро-монгольское иго подавляло страну не только экономически, но и духовно. Единственной областью, в которой могли раскрыть свой талант гении эпохи, было клерикальное искусство. Учитель Андрея Рублева, знаменитый Феофан Грек, долгие годы провел в Византии, где усвоил православный греческий иконописный канон в совершенстве. Однако художественный дар его был так велик, что он не остановился на простом копировании, сумел развить иконопись и поднять ее до уровня высокого искусства. А его гениальный ученик Андрей Рублев даже превзошел своего учителя…

Монотонный голос экскурсовода, эхом отдававшийся в многочисленных залах Центрального Дома художников, где экспонировались иконы и муляжи фресок Андрея Рублева, заставлял Наталью отвлечься от цели ее прихода в ЦДХ. «Интересно, — думала она, разглядывая лики святых на потемневших от времени досках, — почему он назначил встречу именно здесь? Хочет показать, что простой налоговый инспектор может быть ценителем искусства?»

Кашинцев появился вовремя — минута в минуту.

Он неслышно подошел к Наталье сзади и, чуть наклонившись к ее уху, сказал:

— Непостижимо, правда?

— Вы имеете в виду?.. — Она чуть повернула голову.

— Да-да, глаза и лики. Такие смиренные и в то же время одухотворенные.

Отдаленные от нас временем и такие современные.

— Вы так считаете?

— Несомненно. Как будто сам Андрей Рублев смотрит на нас из глубины времен.

— Да, пожалуй… — Она намеренно отступила на шаг, как бы невзначай наткнувшись на своего спутника. — Ой, простите!..

Сквозь тонкое платье Наталья почувствовала его горячие руки и поняла, что не ошиблась.

— Ничего-ничего, — чуть покраснел Кашинцев, — я и сам не раз, созерцая эти великие творения, ловил себя на мысли, что теряю ощущение реальности. Хотя еще не доказано, что более реально — окружающий нас жестокий, бездуховный, жадный мир или живопись, которая превращает его в нечто идеальное и возвышенное.

— Пожалуй, тут я соглашусь с вами.

Они медленно прошлись вдоль стен зала, при этом Кашинцев аккуратно придерживал ее под локоть.

— Вы знаете, Наташа, — можно я буду вас так называть?

— Разумеется.

— Вы знаете, Наташа, мне очень жаль экскурсоводов, которые вынуждены многократно повторять одни и те же зазубренные фразы перед толпами малограмотного плебса, который сюда приводят, словно стадо. Большинству из них нет никакого дела до высокого искусства. С гораздо большим удовольствием они отправились бы на вещевой рынок «Динамо» за дешевым шмотьем.

— Возможно, вы в каком-то смысле правы, но мне кажется, что это слишком жестоко.

— Что именно вы считаете жестоким? — торопливо поинтересовался Кашинцев.

— Такое отношение к людям. Не все же из них посвящают свою жизнь колготкам и колбасе.

— Наташенька, вы — идеалистка! — уверенно заявил налоговый инспектор. — Вы всю жизнь имели дело с прекрасным, в ваш круг общения, очевидно, входили люди просвещенные, интеллигентные… А реальность, увы, столь низменна, что лишь общение с высоким искусством может спасти от ожесточения души.

— Может быть, и эти люди, — Наталья выразительно посмотрела на толпу экскурсантов, — тоже пытаются приобщиться к высокому, чтобы не забывать о душе?

— Ну, может быть, — Кашинцев едва заметно шевельнул плечами. — Но я мог бы поспорить с вами, что, выйдя отсюда, все они с энтузиазмом разбегутся по магазинам и на базары, мгновенно позабыв об услышанном и увиденном здесь. Ну да ладно, что это мы все о других? Давайте о нас с вами поговорим.

— Давайте, — улыбнулась она, — именно поэтому я и позвонила.

— А я уже устал ждать, думал, что вы так и не объявитесь.

— Почему?

Он вымученно рассмеялся:

— Мне показалось, что я вас напугал.

— Волков бояться — в лес не ходить.

— Это я — волк?

— Я имела в виду, конечно же, не вас, — Наталья сделала легкий реверанс в сторону Кашинцева, — а те неприятности, которые могут ожидать меня на избранном поприще.

— Что ж, мне импонирует ваша решительность, — сказал он, присаживаясь на узкую музейную банкетку и приглашая сесть Наталью. — У вас уже есть какие-то конкретные планы?

— Разумеется, есть. Но, откровенно говоря, я еще пока не разобралась со всеми формальностями.

— Я могу чем-то помочь? — с готовностью вызвался Кашинцев.

— Пока, наверное, нет, но в ближайшее время я собираюсь организовать крупную рекламную сессию, и тогда ваше предложение окажется кстати. — Она вдруг часто заморгала и осторожно притронулась пальцем к уголку глаза.

— Что-то случилось? — участливо спросил Кашинцев.

— Кажется, мне ресница в глаз попала. — Наталья раскрыла сумочку и принялась искать носовой платок.

Кашинцев неожиданно напрягся и, склонив голову, заглянул ей в сумочку, — Вы что-то ищете? — озабоченно поинтересовался он.

— Да, у меня здесь где-то платок…

— Позвольте, я помогу. — Он сунул руку в ее сумочку и подозрительно долго шарил в поисках носового платка. — Этот шелковый? — спросил он, доставая сложенный вчетверо маленький кусочек материи. — Какая прелесть! Повернитесь ко мне, Наташа.

Наталья широко раскрыла глаза, Кашинцев засуетился, пытаясь уголком носового платка подцепить едва заметную пылинку, и неожиданно широко улыбнулся.

— Что такое? — спросила она.

— Вы знаете наилучший способ достать соринку из глаза?

— Не знаю.

— Языком. Точнее, кончиком языка.

— Не стоит, — напряженно проговорила Наталья.

— Хорошо, хорошо, — смущенно согласился Кашинцев, поддел пылинку и вернул ей платок. — Все в порядке, ваш макияж не пострадал.

Наталья смахнула кончиком мизинца выступившую в уголке глаза слезу и, возвращая платок на место, заметила:

— Это дорогая водостойкая тушь.

— Я и не сомневался. Вы знаете, у меня есть предложение: давайте прогуляемся, можно пройтись по аллеям парка или по набережной, посидеть в каком-нибудь кафе. Годится?

— Пожалуй, здесь душновато.

— Ну, как все прошло? — Из телефонной трубки доносился озабоченный голос Федора Михайлюка. — Есть какие-нибудь зацепки?

— Какие, к черту, зацепки?! — раздраженно бросила Наталья. — Он ведет себя, как иностранный шпион, — подозрителен до паранойи.

— С чего ты взяла?

— Стоило мне раскрыть сумочку, как он тут же засунул туда руку и обшарил ее. То ли включенный диктофон искал, то ли гранату.

— Вот сука! — выругался Михайлюк. — И что, ничего не говорил?

— О делах — ни слова. Кормил меня баснями об искусстве и духовности.

— Какая, бля, духовность? Вот мудила! Но ты хоть дала себя помацать?

— Он сделал это, не спрашивая моего разрешения.

— Ручонки небось у него подрагивали?

— Как у всякого озабоченного мужика.

— Хоть что-то, — выдохнул Михайлюк.

«Обрадовался, — зло подумала Наталья. — Ну, дядя Федор, даром тебе это не пройдет. Я еще отыграюсь…»

— Ладно, не будем тянуть кота за яйца, — грубо сказал Федор. — Забивай ему «стрелку» на субботу и тащи на нашу хазу. Устроим клиенту испытание постелью.

— Еще слишком рано, — попробовала возразить Мазурова.

— В самый раз. Конец связи.

Времени до начала спектакля оставалось довольно много, и Наталья решила зайти в «Молодую гвардию». Это был ее любимый книжный магазин — расположен в центре города, а народу не так много, как в остальных. Первым делом она остановилась возле полки с путеводителями и географическими справочниками. С мыслью о возможном отпуске она полист