/ Language: Русский / Genre:thriller, / Series: Пацаны России

Серафим и его братва

Максим Павлов

В одном из городов Отвязного края назрела революционная ситуация: наемный убийца по имени Серафим решил выйти из-под опеки своего хозяина и создать собственную группировку. Чем это грозит городу — пока не понятно. Хотя уже ясно, что ничего хорошего ждать не приходится… На фоне коррумпированной власти и продажного телевидения, купленной милиции, прогнившей интеллигенции и распоясавшейся организованной преступности в полный рост перед читателем встаёт фигура Героя Нашего Времени. Это история конкретного братана-киллера по кликухе Серафим, который без понтов и дешёвой распальцовки гасит лохов и отморозков — причём реально и по понятиям…

ПАВЛОВ Максим

Серафим и его братва

Аморальный триллер

«В МИРЕ КРИМИНАЛА»

ВЕДУЩИЙ: Привет! С вами я, Александр Стукач, вы смотрите программу «В мире криминала». Ежедневно мы знакомимся с основными новостями теневого бизнеса, яркими событиями криминального мира, встречаемся с влиятельными авторитетами города и края, громилами и подонками всех мастей. Оставайтесь с нами! Тем более что сегодняшний гость студии того заслуживает. Встречайте! Самый титулованный убийца современности, профессиональный ликвидатор Серафим…

Серафим выходит из-за ширмы и занимает место рядом с ведущим.

СЕРАФИМ: Добрый вечер.

ВЕДУЩИЙ: Говорят, побывать в Отвязном и не увидеть на крыше киллера — значит не увидеть города; включить телевизор и не столкнуться на экране с преступным авторитетом — значит не включить телевизор… Стало быть, сегодня у нас необычный вечер: заказчик и исполнитель отчасти поменялись местами. Не берусь утверждать, что сейчас по крышам разгуливают маститые авторитеты, но то, что в моей студии находится натуральный убийца Серафим, сомнению не подлежит. Серафим только что любезно спустился с крыши в студию и готов, по мере возможностей, удовлетворить любознательность земляков. В конце концов, народ должен знать своих героев.

СЕРАФИМ: Вы правы, Шура, убийцы — достаточно редкие гости голубого экрана. Представители нашей профессии, как правило, легкоранимы, чрезвычайно подозрительны и, увы, зачастую не в состоянии связать перед объективом видеокамеры пару приличных слов. Все это не способствует нормальным отношениям между киллером и его потенциальными жертвами. Ведь не секрет, что, с одной стороны, нас идеализируют, превращают в бессловесных кумиров, а с другой, я бы сказал, побаиваются. Но при взаимоотношениях, основанных на недоверии и непонимании специфики нашего труда, работать невероятно сложно, — этот лед мне бы и хотелось немного растопить.

ВЕДУЩИЙ: Начнем со статистики. По результатам опроса общественного мнения, проведенного независимой компанией «Терминатор», профессия киллера вот уже свыше десяти лет продолжает оставаться любимым народным ремеслом, в то время как Серафим второй год подряд уверенно возглавляет рейтинг высокооплачиваемых убийц города Отвязного. И это неудивительно… На вашем счету, Серафим, более ста мастерски исполненных преступлений, ни одно из которых не раскрыто органами правопорядка. В Отвязном о вас знает каждый ребенок; пожалуй, уже не сыскать такого толстосума, очко которого не взыграло бы при одном упоминании вашего имени. Коэффициент полезного действия вашей работы — девяносто шесть процентов. Вы в совершенстве владеете всеми существующими видами оружия: от обыкновенного кулака и накидыша до ядерной боеголовки. Другими словами, заказчик, поручая дело вам, может спать мертвым сном…

СЕРАФИМ: На девяносто шесть процентов.

ВЕДУЩИЙ: Если это не профессиональная тайна, как вам это удаётся?

СЕРАФИМ: Никаких секретов нет.

ВЕДУЩИЙ: Тогда каковы основные принципы вашей работы? Только ли это беспредел, о котором часто говорится в прессе?

СЕРАФИМ: Видите ли, Шура, в последнее время я всячески стараюсь отойти от беспредела, о котором постоянно твердит пресса, когда речь заходит обо мне. Я уделяю максимум внимания каждому клиенту и считаю, что будущее за индивидуальным подходом к человеку, каким бы паразитом он ни был. Мои клиенты как дети. Когда ты к ним являешься, они все стоят на перепутье между этой жизнью и следующей. Только на поверхностный взгляд их недоумение выглядит одинаково: полтинники навыкат, матка до кадыка, грабли вместе — клюшки врозь; на более глубоком уровне есть в них что-то от будущей жизни. К примеру, мне совсем недавно довелось наблюдать, как жирный свинтус превращается в скромного паука, а акула кредита — в серого зайца… О чем я? В принципе клиенты удивительно разные, каждому подавай индивидуальный подход. Однако следует признать, что на сегодняшний день подавляющее большинство ликвидаторов при дневном свете не отличит быка от борова. К сожалению, мы находимся ещё на очень низкой ступени культуры убийства: раскидываем мазуриков где попало, гасим клиента в универмаге, в метро, в президиуме Законодательного собрания… С этой точки зрения нам есть чему поучиться у итальянских коллег. Ведь почему американцы терпеть не могут наших бандитов и прекрасно уживаются с макаронниками? Потому что мы привыкли все делать тяп-ляп. Хочется верить, что со временем нам удастся непрофессиональный подход к делу вытеснить индивидуальным, более продуктивным и цивилизованным методом работы. Ведь существуют тысячи разнообразных способов загасить клиента, и обо всех мне бы хотелось сейчас рассказать.

ВЕДУЩИЙ: Прошу простить, Серафим, то, о чем вы говорите, интересно, но время передачи ограничено. Не могли бы вы свести свой рассказ к нескольким наиболее ярким примерам?

СЕРАФИМ: Как вам будет угодно. Я начну с удушения. Не знаю, известно ли вам: элементарное, казалось бы, удушение, насчитывает целых сто шестнадцать техник и школ.

ВЕДУЩИЙ: Нет, мне об этом ничего не известно.

СЕРАФИМ: Чтоб вам легче было допереть, я покажу. Вот вы видите на моей руке часы. У них такой же механизм, как у обычных, наручных, кроме одной детали, — это встроенная в корпус струна из оцинкованной проволоки. Посмотрите, я потянул за колечко, и она к вашим услугам.

ВЕДУЩИЙ (оператору): Будьте добры, крупный план струны.

СЕРАФИМ: Обычно убийца накидывает ее на горло клиента, резким движением стягивает в узел, и… клиент готов.

ВЕДУЩИЙ: По-моему, очень практично и удобно.

СЕРАФИМ: Да. Но существует еще более технологичный вариант струны, сводящий процедуру к долям секунды: струна, покрытая алмазной пылью. Правда, тут мы уже сталкиваемся с полным отсечением башки клиента.

ВЕДУЩИЙ: Давайте сначала закончим с удушением. В связи с нашим разговором мне вспомнился один курьезный эпизод. Вы не могли бы рассказать о воре в законе по кличке Тундра?

СЕРАФИМ: С удовольствием. Старик загнулся эффектно. Моих рук дело. Я вздернул его на чулке любимой женщины. Да-да, не смейтесь. Когда-то в дремучей зрелости у Тундры случился роман с довольно-таки цивильной сосой, и, как выяснилось перед самой смертью, память о ней стала единственным светлым местом в его в целом гнилой биографии. Подробности их связи я раскрывать не собираюсь, пусть они останутся в могиле вместе с Тундрой, скажу только, что он поведал мне исключительно трогательную историю… Поскольку Тундра принадлежал, знаете, к таким доисторическим, матерым ворам совковой закваски, свято чтил правила поведения в миру (увы, законы воровской касты безжалостно запрещали ему жениться на любимой женщине), влюбленным суждено было безвременно расстаться. И у него сохранился от неё лишь один занюханный чулок, ну ещё с тех времен, когда он был мужчиной (старику перевалило за девяносто, что вы хотите). И вот он мечтал: когда задвинет кобздец, встретить его в объятии любимой женщины… Мне ничего другого не оставалось, как доставить ему это удовольствие.

ВЕДУЩИЙ: Исключительно трогательная история.

СЕРАФИМ: И наглядный пример индивидуального подхода к клиенту, что бы обо мне не говорили журналисты.

ВЕДУЩИЙ: Тем не менее мне представляется довольно проблематичным отмыться от ярлыка ярого беспредельщика, который на вас навесили, Серафим, особенно после целого ряда громких, в прямом смысле — слова, разбоев, учиненных радикально настроенными членами дубосаровской преступной группировки над лидерами янтарской ОПГ. Как тут не вспомнить, что кроме девяти или восьми — я уже не помню — авторитетов погибло три памятника архитектуры, шесть дорогостоящих автомобилей иностранного производства, четыре загородных дома и прочее, прочее.

СЕРАФИМ: Однако именно эта разборка заставила средства массовой информации с уважением отозваться о дубосаровской мафии.

ВЕДУЩИЙ: Ну уж… Вы перегибаете, Серафим. Авторитет дубосаровской мафии, на мой взгляд, никогда не ставился под сомнение. Зато у многих сразу же сложилось впечатление, будто вы намерены решать все свои проблемы исключительно с помощью танков и гаубиц.

СЕРАФИМ: Во-первых, Стукач, существует целый ряд проблем, которые, по понятиям Отвязного края, невозможно снять без танков и гаубиц.

ВЕДУЩИЙ: По каким понятиям?

СЕРАФИМ: По правильным. Мне не хотелось бы на этом останавливаться, поверьте на слово: понятия правильные. Ну и во-вторых, сегодня утром я принял твердое и окончательное решение отколоться от так называемой дубосаровской группировки. Поэтому обвинения в их адрес можете смело переадресовать непосредственно их лидеру Лысому, с которым я с этого дня кентоваться абсолютно не желаю.

ВЕДУЩИЙ (на измене, в замешательстве): То есть… что вы этим хотели сказать?

СЕРАФИМ: С группой единомышленников я создал независимую ячейку в криминальном бизнесе Отвязного. Но это отступление, к этому я еще вернусь. Давайте поэтапно, Шура. На чем мы остановились? На беспределе? Так вот. Как я уже сказал, несмотря на то что ни край, ни город пока не готовы решать свои текущие проблемы без танков и гаубиц, я все же призываю чиновников, политиков, бандитов и бизнесменов к более цивилизованным методам ведения игры. Там, где по старинке используется табельное оружие, умелый убийца в качестве рабочего инструмента сумеет найти применение совершенно банальным предметам обихода. Достаточно пошевелить мозгами, проявить немного фантазии, смекалки, и решение придет само собой. К примеру, вы, Шура, никогда не задумывались, что получится из обыкновенного тазика для стирки белья и горсти цемента, если ваша задача — не только прижмотить клиента, но и получить от него максимальный объем полезной информации?

ВЕДУЩИЙ (всё ещё на измене): Тазик для стирки белья?

СЕРАФИМ: О, это может быть любая емкость, способная вместить пару копыт клиента: пластмассовый хозяйственный тазик или дырявое никелированное ведро. Необходимо лишь вооружиться песком и раствором цемента. Остальное — дело техники: сначала засыпаете в таз песок, затем плавно перемешиваете с ним цемент, поток постепенно добавляете в готовый раствор воду, продолжая все это перемешивать.

ВЕДУЩИЙ (несколько приходит в себя): Просто добавить воды?

СЕРАФИМ: Главное, Стукач, перемешать раствор, и только после этого лить воду. А то что может получиться? В цементе могут образоваться комки, которые в девяти случаях из десяти причинят неудобства и без того нервному и раздражительному клиенту. Никогда не забывайте, Шура: клиент всегда прав. Хотите, чтобы он быстрее кололся или, как у нас говорят, зачирикал? Сделайте все от вас зависящее, чтобы ему было кайфово. Создавать президентский комфорт никто не требует, проявите заботу хотя бы в мелочах, и результат — вы увидите — не заставит себя ждать. Сунув копыта клиента в застывающий цементный раствор, вы даете ему от получаса до трех часов на то, чтобы он открыл шлюзы и зачирикал. Для этого целесообразно посадить его вместе с тазиком на краю моста, над бурлящей рекой. Ноги в застывающем цементе, могучий речной поток, наконец, вид звездного неба над головой, с которым клиенты, как правило, не спешат-расставаться, производят положительные впечатления. Если клиент не дундук, он зачирикает скоро. Но некоторые из них, вместо того чтобы держать конкретный базар, гонят откровенную пургу. Именно так случилось с нигерийцем Паскуалем. Он полагал, что залетел в наши края из жаркой Африки всего на несколько дней, с целью понюхать русского снега, а получилось, что навсегда. Уже на четвертый день своего паломничества, поимев вместо ведра кокаина ведро цемента, он был сброшен в реку с Амбального моста. Если б Паскуаль был мудрее, он бы, конечно, зачирикал, и я б его, возможно, отпустил обратно, в его жаркую Африку. Но увы. За полтора часа общения мне не удалось выбить из его вонючей балды ни единого русского слова. Согласитесь, Шура, полтора часа — время вполне достаточное, чтобы открыть шлюзы.

ВЕДУЩИЙ: Полтора часа вполне достаточно.

СЕРАФИМ: Не в пример Паскуалю, благоприятное впечатление произвел судья Лапкин. На том же Амбальном мосту задроченный патриарх нашего судопроизводства зачирикал спустя каких-то пятнадцать минут после того, как я его усадил в дырявое корыто с раствором цемента, и преспокойно сдал всех, кто ему платил по делу Подсудного.

ВЕДУЩИЙ: Громкое было дело.

СЕРАФИМ: Нехилое. Однако Лапкин его зачем-то закрыл. Шмон тогда стоял по всему городу. Подсудного не посадили, а Лапкин в момент отоварился «пятисотым» «мерзавцем». Короче. Лысому это не покатило — он заслал меня, чтобы я во всем разобрался. Так копыта судьи и оказались в растворе цемента.

ВЕДУЩИЙ: Ну хоть разобрались?

СЕРАФИМ: Нет проблем.

ВЕДУЩИЙ: Если не ошибаюсь, судья Лапкин был застрелен полтора года назад в кровати фешенебельного борделя «Розовая птица» при весьма пикантных обстоятельствах.

СЕРАФИМ: Да, бедолаге оставался небольшой выбор: ждать под звездным небом, когда схватится цемент, и пустить пузыри в реке либо, получив неделю-другую отсрочки, по полной программе оттянуться в притонах и погонять на новом «мерседесе». Лапкин выбрал второе. А что делать? Ведь его пасли четыре бугра: Лысыйу Большой Патрон, Подсудный и Хувалов — с такой колодой не пошалишь. Лапкин зарылся по всем направлениям, шансов у него не было. Просто ему впадлу показалось три часа сидеть в дырявом корыте на краю моста, и он решил надышаться перед смертью. Если не ошибаюсь, через неделю его разменял Подсудный.

ВЕДУЩИЙ (вновь садится на измену): Подсудный разменял Лапкина или Законный, к нашей передаче не имеет отношения. Напоминаю, что с вами я, Александр Стукач, программа «В мире криминала». Ни я, ни программа не несем ответственности за то, о чем говорится в студии… Серафим, в целях вашей, да и собственной безопасности предлагаю профильтровать наш интересный разговор и не заострять внимания на персоналиях. Я всегда с почтением относился к вам и к вашей блестящей карьере: яркое прошлое, светлое будущее, — и тем не менее позвольте вам дать один небольшой совет: отвечайте за базар. На вас смотрит весь город.

СЕРАФИМ: Стукач, у вас что, волына десятого калибра под мышкой, чтобы вы давали мне советы?

ВЕДУЩИЙ: Нет, я не вооружен, но те, кто…

СЕРАФИМ (перебивает): А я вооружен, и у меня под мышкой ствол десятого калибра, поэтому давайте уж я сам решу, за что отвечать и что фильтровать. И потом, неужели вы всерьез вообразили, что я залез в эту затраханную студию, скорешился с вами, Стукач, лишь для того, чтобы помолоть языком о вздернутом на чулке Тундре или ныряльщике Паскуале? Если я, как вы хорошо заметили, самый высокооплачиваемый киллер Отвязного, то на хрен, спрашивается, мне якшаться со стукачами, портить доброе имя?

ВЕДУЩИЙ (замешкавшись): Что же вас сюда привело?

СЕРАФИМ: Я тебе скажу, что меня сюда привело. Меня загнали в бутылку, Шура, вот что. Подставили, взяли за галстук — называйте как хотите, но все это дело рук одного подонка, которого мне бы и хотелось сегодня застучать.

ВЕДУЩИЙ: Этого мне только не хватало.

СЕРАФИМ: Пользуясь моментом, спешу, всенародно объявить о том, что мой бывший босс по дубосаровской преступной группировке, самой жестокой и перспективной коммерческой структуре Отвязного края, известная мразь по прозвищу Лысый и популярный городской олигарх по имени Василий Бляха — одно и то же лицо.

ВЕДУЩИЙ (бледнея, тихо): Что теперь будет! Что начнется!

СЕРАФИМ: Ломки нашего дорогого телеведущего легко объяснимы, ведь Лысый держит не только дубосаровскую мафию, но и добрую половину Отвязного, включая первый городской телеканал, от которого Стукач имеет честь получать заработную плату.

ВЕДУЩИЙ: Вы полагаете, этот базар понравится Василию Исидоровичу?

СЕРАФИМ: Насколько я успел изучить этого мерзавца и всю его кодду, нет, нисколько.

ВЕДУЩИЙ: Тогда не лучше ли нам, пока не поздно…

СЕРАФИМ: Поздно, Шура. Я здесь, вы тоже. Чем разводить бодягу, разумнее найти консенсус.

ВЕДУЩИЙ: Вы полагаете, возможен консенсус?

СЕРАФИМ: В противном случае я бы уже давно вытряхнул из вас мозги. Признаюсь, моя волына под мышкой ждет не дождется своего часа.

ВЕДУЩИЙ: Что ж, неприятно это слышать, и тем не менее мне ничего другого не остается, как пойти у вас на поводу.

СЕРАФИМ: Приятно слышать. Значит, так. Стукач… Что я от вас хочу? Мы оба продолжаем душевно висеть в эфире, я, не торопясь, сдаю всех, кого собирался застучать, вы меня внимательно слушаете, при желании задаете вопросы — в общем, не ломайтесь и продолжайте делать свою работу. Расслабьтесь, представьте, что Лысый не контролирует дубосаровскую группировку, не финансирует вашу замечательную телепрограмму, не имеет несколько банков, мэрию, бордели и сеть коммерческих туалетов.

ВЕДУЩИЙ: Легко сказать.

СЕРАФИМ: Выше шнобель, Шура! (Телезрителям) Дорогие друзья, уважаемые мужчины и женщины! Как вы, наверно, догадались, у меня возникли серьезные проблемы. Единственное мое желание — это переложить западно, которое мне пытаются повесить, на плечи тех, от кого оно исходит. Для этого я и решил встретиться с вами, дорогие горожане, жители поселков и деревень Отвязного, почтенные гости нашего огромного хлебосольного края. Не с бодуна и не от фонаря я рассчитываю на вашу поддержку, общественное внимание и неподдельное участие. Вы меня знаете не первый день. Обо мне написаны сотни сенсационных статей, три увлекательные книги, мне посвящены десятки телепроектов. Одним словом, у вас было достаточно времени, чтобы меня не только изучить, но и полюбить как друга, как члена семьи, наконец, как высокопотенциального любовника, способного доставить женщине то, чего она достойна. Теперь о проблемах. Считаю своим долгом заявить, что мой бывший покровитель и работодатель, которого я лично знал под кликухой Лысый, а вы, уважаемые телезрители, под его настоящим именем Василий Бляха, приказал разменять меня на дерьмо. Как мне стало известно, вчера он подписал указ о моей физической ликвидации. Сегодня, в пять часов утра, кодла отморозков, принадлежащих к организованной им дубосаровской преступной группировке, вероломно ворвались на одну из моих вилл с автоматическим оружием в руках. Бандиты не скрывали своих намерений: замочить меня в собственном доме. Обломись же, Лысый! Вешайтесь, дубосаровцы! В тот момент я находился на другой вилле, это меня и спасло. Но теперь, пережив такой попадос от того, от кого я меньше всего ожидал подставы, я с полным моральным правом снимаю с себя обязательства перед Лысым и публично открьгоаю шлюзы, дабы всенародно окатить фуфела его собственной парашей.

Много худого и скверного можно сказать о Бляхе. За пару лет сотрудничества с Василием Исидоровичем мне приоткрылись как светлые, так и темные стороны этой одиозной, интересной, но, увы, насквозь прогнившей личности. С вашего позволения, сегодня я умолчу о позитивных качествах Лысого, о них достаточно говорится в рекламных роликах, и остановлюсь на подноготной мерзавца. В то время как вам пудрят мозги размахом славных дел Василия Исидоровича, пугают его связями с сильными мира сего, параллельно ведет безнаказанное существование первобытная, необузданная скотина по прозвищу Лысый. Не удивляйтесь. Кому много обломилось — тому многое обломают, кому много дали — с того многое взыщется.

Мы с Александром Стукачом решили, что настал срок взыскать с Лысого-Бляхи по полной программе. Расскажу, с чего все началось.

Василий Бляха приехал в наш город в ночь с тридцатого апреля на первое мая, за несколько часов до светлого и, как тогда могло показаться, ничем не омраченного праздника трудящихся масс, приехал из небольшого села Дубосары, что на севере Отрепьева, с целью организации и создания в Отвязном преступной группы колоссального размаха. Первые же минуты его появления в нашем городе были отмечены неслыханными зверствами и расправами над местными трудящимися и органами правопорядка: он загасил продавца ликеро-водочного ларька, отказавшегося налить ему сто граммов виски «Джонни Уокер» со льдом, трех ментов, патрулировавших ночные улицы Отвязного (на просьбу Бляхи закурить легавые опрометчиво послали опасного гостя на …), замочил пару влюбленных гомосексуалистов, целовавшихся на его глазах, и так далее.

Следующей же ночью в городе незаметно появился ближайший сподвижник Бляхи, Муха, неизменный держатель дубосаровского общака, составлявшего в ту пору считаные копейки, а ровно через сутки — Хувалов, тогда совсем еще юный и никудышный предприниматель… Интересен выбор времени дубосаровской малиной для переезда в наш город. Согласно преданию, Вальпургиева ночь с тридцатого на первое мая (равно как две следующие ночи) — царство беспредела и беззакония. Именно в Вальпургиеву ночь на Лысой горе собирались грязные тетки, бляхи и чувихи сомнительного морального облика (они выдавали себя за ведьм, однако на поверку оказывались просто хорошо оплачиваемыми проститутками), чтобы под руководством Сатаны сбацать непотребные песни и пляски, погудеть на шабаше и, усложнить и без того сложную жизнь приличных людей. По названию горы, на которой происходил этот беспредел, Василий Бляха получил кличку Лысый и с утра пораньше развернул бурную деятельность уже по официальному внедрению криминалитета во все сферы жизни нашего многострадального края. Много воды утекло с тех пор, много произошло отрицательных изменений в нравах жителей Отвязного края, в экономике, политике, криминалитете, сказочно понизился уровень жизни простого народа, повсюду можно столкнуться с духовной нищетой, падением нравственности, культуры, острейшим дефицитом продуктов питания. Едва ли не единственный человек Отвязного, чьи изменения носят эпатажно-положительный характер, а прогресс — гиперсексуальный, — Василий Исидорович Бляха. На какие соображения это может навести? Откуда уважаемый авторитет города черпает неограниченные средства существования? Заработная плата из бюджета? Но сегодня ни для кого не секрет, что бюджета в Отвязном как такового не существует с момента последних выборов губернатора Помпадуева. Поддержка иностранного капитала? Но простите, с таким рылом, как у Бляхи, ни один капиталисть врагу не пожелает иметь дело. Я вам скажу, откуда у Лысого-Бляхи завелись неограниченные средства к существованию; он их приватизировал у своего народа. Путем демагогии и жульничества ему удалось помыть карманы сотен тысяч трудовых семей, которые об этом до сих пор не догадываются. Под его непосредственным контролем функционирует хорошо отлаженная машина, отмывающая грязные деньги народа через сеть сортиров, борделей и кабаков. Десятки контор по обворовыванию населения успешно функционируют под вывесками благотворительных фондов, универмагов и универсамов, магазинов мягкой игрушки и газетных ларьков. Бляхе принадлежат два оружейных завода, два оборонных, три наркопроизводящих конвейера под прикрытием фармацевтических фабрик. Им создан знаменитый синдикат наемных убийц, в котором ваш покорный слуга имел удовольствие быть членом еще вчера; он же открыл несколько порностудий, стриптиз-центров и прочее, прочее, прочее. Я привел далеко не полный перечень благодеяний, которыми одарила дубосаровская «семья» Лысого наш город. Может, мне кто-то и возразит: мол, Лысый, открыв дорогу отечественному производителю, позволил нашим наркоманам полностью переключиться с импорта на родное сырье, — или скажет, что синдикат наемных убийц позволяет спортсменам легко устроиться в нашей нелегкой реальности, а бордели и порностудии предназначены для культуры и отдыха, — дескать, зачем я об этом? Может, меня гложет зависть, может, я отстал от моды и современных потребностей масс? Как бы не так. Я въезжаю в моду и во все, что с ней связано, но я никак не могу расчухать одной простой вещи: сколько мы будем потакать хряку по кличке Лысый?

Только я и только по его распоряжению загасил тридцать восемь лохов, дерзнувших конкурировать с Лысым на поприще того или иного бизнеса. Где гнев толпы? Народное негодование?

ВЕДУЩИЙ: Откуда же возьмется негодование, если народ об этом не знает?

СЕРАФИМ: Народ все знает. Я же только что сказал, сколько лохов загасил по команде Лысого.

ВЕДУЩИЙ: А почему вам должны верить? Дела нет — и шума нет.

СЕРАФИМ: Потому, Стукач, только потому, что все они, без исключения, давно мазурики, — хотите верьте, хотите нет.

ВЕДУЩИЙ: Предположим, я поверю. Предположим, Лысый — Бляха, а Бляха — Лысый, и он решил вас разменять. Предположим, вы сами по его команде уже разменяли тридцать восемь лохов.

СЕРАФИМ: Не предположим, а так оно и есть.

ВЕДУЩИЙ: Тем лучше. Тогда взгляните на вещи беспристрасно.

СЕРАФИМ: Мне трудно, Шура, когда меня хотят отправить на Луну, смотреть на вещи беспристрасно.

ВЕДУЩИЙ: Я вам помогу: вы просто-напросто тридцать девятый лох, и больше ничего.

СЕРАФИМ: Стукач, я тебя точно замочу из своего кольта. Выбирай выражения.

ВЕДУЩИЙ: Я пользуюсь вашими выражениями — это во-первых. Лишь законченный лохан, вроде вас, может после этой передачи рассчитывать на хорошие контакты — это во-вторых. Мои соболезнования, Серафим, но на что вы уповали? Насколько я успел вас раскусить, вы добиваетесь двух взаимоисключающих вещей: разворошить осиное гнездо (предположим, я поверил в его существование) и сохранить собственную шкуру.

СЕРАФИМ: Добиваться двух взаимоисключающих вещей — мой стиль. Когда б я этого не делал, я работал бы бухгалтером, а не наемным убийцей.

ВЕДУЩИЙ: А по-моему, вам все-таки следует смирить гордость и взять свой базар о якобы Лысом-Бляхе — Бляхе-Лысом назад. В противном случае…

СЕРАФИМ: Стукач, ты не врубился: расклад таков, что мне заказана порция пуль как в противном, так и в благоприятном случае.

ВЕДУЩИЙ: Мое дело — дать совет.

СЕРАФИМ: Это не твое дело.

Пауза.

ВЕДУЩИЙ: Надеюсь, это все, что вам известно о Лысом?

СЕРАФИМ: Отнюдь. Мы только приступили к главному.

ВЕДУЩИЙ: Господи, когда же это кончится?

СЕРАФИМ: А?

ВЕДУЩИЙ: Нет, нет, все в порядке.

СЕРАФИМ: Тогда я продолжу. Мне доподлинно известно, что у Лысого, например, существует внебрачная связь с Машей Типовашеевой, победительницей последнего конкурса красоты.

ВЕДУЩИЙ (с ухмылкой): Ну, этим вы вряд ли кого-то шокируете.

СЕРАФИМ: Я не шокирую — я констатирую.

ВЕДУЩИЙ: И что дальше?

Серафим, выказав неожиданное смущение, слегка краснеет, опускает глаза и молчит.

ВЕДУЩИЙ (с издевкой): А может, дело в Маше? А, Серафим? Признайтесь, вам просто зачесалось с ней покувыркаться, и вы решили вломиться в мою студию: постебаться и привлечь к себе внимание.

СЕРАФИМ (взяв себя в руки): Дятел ты, Стукач, всё опошляешь, всё переиначиваешь.

ВЕДУЩИЙ: Неужели у вас не стоит на Машу, Серафим?

СЕРАФИМ: Почему же не стоит? Вот только не надо утрировать, Саша, не надо. Вам же прекрасно известно, что половина мужиков Отвязного края, если они, конечно, не педики, страдают от неодолимого влечения к Маше Типовашеевой (и это при том, что ни разу в глаза ее не видели, разве что по ящику), но вроде пока никто из них не ворвался в студию «Мира криминала» с целью привлечь её внимание. Знаете почему?

ВЕДУЩИЙ: Почему?

СЕРАФИМ: Потому что пока ни с кем Лысый не пытался свести счёты столь хамским и варварским способом, какой им был сегодня продемонстрирован в отношении вашего покорного слуги.

ПРОБЛЕМЫ ДУБОСАРОВСКОЙ ОПГ. БЛЯХА, МУХА И ДРУГИЕ

Воистину трудно было сыскать в Отвязном крае личность более именитую, чем местный олигарх Василий Бляха. Достаточно сказать, что он имел в своем распоряжении самое совершенное тело города и области — мисс Отвязную, Машу Типовашееву. Ведь недаром поговаривают: покажи мне того, кого ты имеешь в обнаженном виде, и я скажу, сколько денег ты стоишь. В общем, первая девица тех мест, где Василий Исидорович имел счастье заслуженно пользоваться статусом олигарха, была столь недурна, что действительно, по меткому замечанию Серафима, привлекала своими прелестями добрую половину самцов Отвязного, создавая тем самым множество семейных неурядиц. Как удавалось простым гражданам бороться с влечением к Маше Типовашеевой, честно говоря, не наше дело. Нам остается лишь констатировать, что официальная стоимость Бляхи на рынке городских авторитетов достигала самых запредельных отметок. Что уж говорить о неофициальной, связанной с кличкой Лысый и глубоким криминальным прошлым?

Имелся у Лысого друган Муха, которого, в отличие от мисс края, афишировали в средствах массовой информации довольно скупо, но который играл в криминальном бизнесе дубосаровской ОПГ едва ли не самую фундаментальную роль. Этот Муха днями и ночами просиживал на дубосаровском общаке, ни на метр от него не отходил и в силу малоподвижного образа жизни приобрёл привычку круглосуточно смотреть телевизор. Смотреть он мог все: стриптиз, политику, мыльные сериалы и даже мультики, — но все-таки основной интерес Мухи был связан с криминальными передачами, такими как «В мире криминала», «Злоба дня», «Вопли нашего города» и другими. Это неудивительно: Муха старался быть в курсе всех событий.

Так получилось, что именно пристрастие Мухи к телевизору позволило оперативно поставить в известность авторитета Лысого насчет распоясавшегося киллера Серафима. Ибо Лысому в тот роковой момент было не до киллера Серафима.

Когда по мобильному телефону Бляхи раздался позывной писк, Василий Исидорович, извините за выражение, сношал мисс края и совершенно не подозревал, какая туча нависла над его головой, причем на его же собственном телеканале.

Нехотя отстранившись от возбужденной партнерши, Бляха взялся за телефон и услышал на проводе характерный хрип другана Мухи:

— Лысый?

— Ну я, — ответил Бляха.

— Это Муха.

— Ну, я понял.

— Смотришь телек?

— А чё за фигня? — удивился Бляха.

— Вилы, Лысый, сам посмотри. Ты заказывал его разменять?

— Кого? — не понял Бляха.

— Серафима.

— Обдолбался, что ли?! Серафима?! Чтобы я — своего кента?! Да я скорее на говно изойду.

— Тогда чего это он на тебя гонит?

— Кто?

— Серафим. Говорят тебе, вруби телек — сам увидишь: открыл шлюзы, бычара, и вообще, я гляжу, базар ни хрена не фильтруют на твоём телеканале, ни хрена…

— Надеюсь, это прикол, Муха? — вдруг рассмеялся Бляха.

— Ну ты и тумак, — вздохнул друган. — Чем бодягу разводить, врубил бы уже давно телек и посмотрел.

— Да что я не видел в твоем телеке? — продолжал беспечно веселиться Василий Исидорович.

— Тебя дрочат во все щели, а ты ржешь как вечный фраер, — огрызнулся Муха. — Что, вломак на кнопку нажать?

— Вломак, Муха, ой вломак, — признался Бляха.

— Всё трахаешься?

— Всё трахаюсь, — сознался Бляха и с любовью посмотрел на пышную грудь Маши Типовашеевой, победительницы последнего конкурса красоты.

— С Машей Типовашеевой? — угадал Муха.

— А то с кем же? Хороша бабенка, ой, хороша!

— Кхе-кхе, — удовлетворенно крякнул Муха. — Сейчас до нее как раз и добазарились.

— Кто?

— Серафим со Стукачом.

— Муха, а у тебя не старческий маразм? — предположил Бляха. — Когда Серафим со Стукачом вязался? Во что ты заставляешь меня верить?

— За старческий маразм ответишь, — обиженно сказал Муха. — А телек всё равно вруби. Не то как был вечным фраером — вечным фраером останешься.

— Ну ладно, достал, — сдался Бляха. — Врубаю телек, не канючь. Только ради тебя.

— Врубай, врубай…

Включив телевизор, Васиоий Исидорович со снисходительной улыбкой уставился на экран. Первое, что он увидел, была реклама.

ЗАКАДРОВЫЙ ГОЛОС: Пенсионерке Маргарите Анатольевне недавно перевалило за девяносто три года. Детей у бабушки нет, и, судя по всему, уже не будет…

В глаза авторитета Лысого пристально смотрела столетняя старушка в калошах и сплошь декорированном вычурными цветными заплатками пальто. Судя по виду, детей у нее действительно не ожидалось. Но оставалось непонятно, при чем здесь Серафим?

— Муха! — окликнул Бляха в трубу.

— А?

— Чё за дела? Я эту калошу сто раз видел.

— Пока ты бодягу гнал, Стукач рекламу зафигачил, — объяснил Муха. — Погоди, ша окоееешь…

— Только ради тебя, Муха, — повторил Бляха и стал смотреть дальше.

ЗАКАДРОВЫЙ ГОЛОС: Маргарите Анатольевне с каждым часом становится труднее ходить в магазин. А жить-то как-то надо. Вот и узнал о существовании Маргариты Анатольевны известный меценат, благотворитель и душа Отвязного края Василий Исидорович Бляха. И не просто узнал, а проникся её проблемой как своей собственной и распорядился ежедневно присылать к подъезду Маргариты Анатольевны личный автомобиль.

ВАСИЛИЙ ИСИДОРОВИЧ (с экрана): Жалко, что ли? Пусть бабка катается на затарку, недолго ей осталось.

МАРГАРИТА АНАТОЛЬЕВНА (цветущая и преображенная, в новой меховой шубке без заплат, стоя рядом с Василием Исидоровичем, с неподдельной благодарностью, в камеру): Василий Исидорович проявляет реальную заботу конкретно о каждом человеке. Очень искренний, состоятельный и прямодушный человек. Я каждый день езжу в магазин на его машине седан «ландкрузер» — это надежно, быстро и удобно. Автомобиль специально приспособлен к условиям наших дорог. Официальный дилер «тойоты» в Отвязном приглашает всех приобрести — седан «ландкрузер» в магазине-салоне «Пэ-ха-бэ мо-торз» по адресу: проспект Леонида Пантелеева, дом восемь.

Выговорившись, бабушка залезла в сверкающий джип «ландкрузер», захлопнула дверь, и, как бешеная собака, внедорожник от «тойоты» сорвался с цепи, улетая в облаках пыли в направлении продовольственного магазина.

Но на этом реклама не закончилась. Прежде чем Бляха увидел студию «В мире криминала», ему пришлось переварить ещё два сюжета.

ЗАКАДРОВЫЙ ГОЛОС: Снайперская винтовка «Депутат» с оптическим прицелом «Глаз народа» — гарантия эффективной деятельности законодателей.

ЗАКАДРОВЫЙ ГОЛОС: Тюрьма на острове Крит — живописнейший уголок в океане, диковинное место земного шара, где заключенные могут чувствовать себя ни в чем не обделенными. К вашим услугам пятизвездочные камеры, теннисные корты, казино, уютные бары и рестораны, пляжи, массажные кабинеты и солярии. Сексапильные девушки, владеющие одновременно несколькими языками и полным перечнем интимных услуг, позаботятся, чтобы ваше заключение прошло легко и приятно.

Посидите в тюрьме на острове Крит!

ПОЛ ШВЕЙЦЕР (начальник международной тюрьмы на острове Крит): Мы рады всем: итальянской Коза Ностре, китайским триадам, колумбийским наркобаронам и арабским террористам. Мы не видим разницы между вероисповеданием преступников, цветом кожи или тяжестью совершенного преступления. Не существует у нас и ограничений по сроку тюремного заключения. Я считаю, главное — это чтобы во время пребывания в наших застенках уголовники смогли получить максимум позитивных впечатлений, расслабиться, хорошо отдохнуть и с новыми силами влиться в трудовые будни. Как правило, те, кто хоть однажды отсидел у нас, уже не соглашаются на обычную муниципальную тюрьму и возвращаются сюда, на живописнейший остров Крит, снова и снова. Так что ворота нашей зоны открыты для всех в любое время года.

Вот тут-то глаза дубосаровского патриарха Лысого стали медленно, но верно расширяться. Нет, не от вида живописнейшей тюряги на острове Крит — реклама закончилась, — от вида диковинной обстановки в студии «В мире криминала»: Серафим за одним столом со Стукачом! — кто бы мог предположить?! Лысый молча проглотил слюну.

ВЕДУЩИЙ: Напоминаю, я, Александр Стукач, вы «В мире криминала», добрый вечер… Итак, несколько минут назад известный киллер Серафим заложил ряд высокопоставленных авторитетов и сделал сенсационное заявление, направленное против своей недавней крыши, дубосаровской преступной группировки. В частности, Серафим признал, что лично загасил тридцать восемь лохов по непосредственному заказу авторитета Лысого, с которым они, то есть лохи, пробовали конкурировать на поприще того или иного бизнеса.

СЕРАФИМ: И главное, Стукач, — причем я еще и еще раз это подчеркиваю — нет никаких сомнений в том, что бандитский авторитет Лысый и пресловутый деятель нашего времени Василий Бляха — одно и то же существо, скрытое под множеством личин. Это существо уже длительное время координирует теневые структуры Отвязного края, отмывает в общественных уборных нетрудовые доходы, а в свободное время поддерживает сексуальную связь с Машей Типовашеевой…

— Ну че, Лысый, че я тебе гнал? — торжествовал на проводе Муха. — Не пурга же? Кто теперь из нас фуфло? Кхе-кхе… Чего засох? Старческий маразм? Кхе-кхе… Алле-алле?

— Дерьмо, — контуженно произнес Лысый, едва обрёл драгоценный дар речи. — Замочу засранца!!!

— Я-то тут при чем? — не понял Муха.

— В мусор отоварю! Живьем схаваю!! — Бляха ткнул пальцем в наглую морду Серафима на телеэкране. — Я те покажу, кто из нас отмывается в параше!!!

Маша Типовашеева испуганно выглянула из-под простыни:

— Проблемы, Лысый?

— Заткнись, — попросил он.

— Лысый! Слышь, Лысый! — звал Муха по телефону.

— А?!! — заорал разъяренный авторитет. — Чего надо?!

— Это я же, Муха. По-моему, у тебя проблемы.

— Знаю без плешивых! — Лысый наспех влез в брюки от Валентино.

— Че собрался делать? — справился Муха.

— Урою мудило! — Он накинул рубашку от Версаче. — Кого он хотел заложить, гнида ссученная?!! Меня?!! Ша он у меня оторвётся!! На месте размажу!

— Ты слышь, погоди, Лысый, — попросил Муха. — Обмозгуем — размажем. Не спеши.

— Не хрен тут мозговать.

Не попрощавшись с Мухой, Бляха отключил телефон, надел штиблеты от Сен-Лорана и, гневно озираясь, пропыхтел:

— Размазать ссученного, и точка. Где моя пушка?! А?!! — Озверевший взгляд авторитета остановился на любовнице. — Куда я сунул «беретту»?

— Эту? — Маша вытащила из-под подушки позолоченный пистолет.

Чтобы подчеркнуть, насколько ему дорого оружие (кстати, пушка экслюзивно разрабатывалась для Василия Исидоровича итальянскими дизайнерами), Бляха, втыкая ствол за пояс, произнес:

— Этот балдометр обошёлся мне в полторы сотни кусков.

Однако «беретта» недолго находилась за ремнем Лысого. Выхватив её, он направил дуло в кинескоп телевизора, на котором все еще была картинка студии «В мире криминала», и стал ждать, когда оператор даст крупный план наемного убийцы.

— Ты умрёшь, падла, — сказал Бляха и от этой мысли начал успокаиваться. — Я тебя вскормил — я тебя и угандошу…

СЕРАФИМ (на общем плане): Лысый сегодня — это объективно самый зажравшийся и проворовавшийся боров Отвязного края, уверенно лидирующий в списке тех, кого в ближайшее время сотрут с лица земли. Теперь все эти эпитеты можно смело адресовать Василию Исидоровичу Бляхе.

ВЕДУЩИЙ: А вы не торопитесь с выводами?

СЕРАФИМ: Что сотрут с лица земли?

ВЕДУЩИЙ: Да.

СЕРАФИМ: Ничуть. Это же очевидно. Если мы проследим предысторию самых громких ликвидации последнего времени, то выяснится одна простая закономерность: перед тем как разменять того или иного хряка, ему до отвала набивают брюхо, строят виллы, открывают валютные счёта — история разыгрывается по шаблонному сценарию, в финале которой появляется киллер. Вспомним таких прибуревших паразитов, как Утюг, Шаман, Диктатор… А ведь уровень их жизни заметно уступал уровню жизни Василия Исидоровича, и тем не менее все перечисленные персоны во мгновение ока расстались с нетрудовыми доходами, тайными сбережениями и физической оболочкой как таковой…

Наконец оператор дал крупный план Серафима. Лысый только этого и ждал.

— Подохни, — мрачно произнес он, прицеливаясь.

Грохнул выстрел. Телек взорвался. Студия исчезла. Маша Типовашеева, заткнув уши, спряталась под простыней. Позолоченная «беретта» вернулась за пояс авторитета. Лысый вышел из спальни.

Осталось лишь собрать людей и нанести визит в телецентр.

Не доверяя исполнение вынесенного Серафиму приговора третьему лицу, Лысый предполагал замочить знаменитого киллера собственноручно и внезапно, не дав тому даже возможности подняться с кресла в студии «В мире криминала». То есть в прямом эфире. (Что, конечно, удивило бы телезрителей и навело бы наиболее догадливую их часть на совершенно справедливое подозрение относительно инициатора столь неожиданного кровавого шоу: кто ещё мог прижмотить забыковавшего киллера-дубосаровца в студии первого городского канала? Понятно, Лысый, больше некому. Но ничего, пара рекламных роликов — полагал авторитет, — и всё забудется, покроется навозом, доброе имя Василия Исидоровича вновь займет подобающее место среди городского бомонда.)

Он взял на разборку два бронированных «мерседеса» и шесть самых злобных, тупых отморозков, какие только попались ему под горячую руку. Нет надобности перечислять имена тех, кто составил компанию Лысому, — все пацаны были реальные, на одно лицо, у всех — бронежилеты и автоматы Калашникова. Интерес представляет лишь одна коллективная деталь дубосаровской братвы, выехавшей с боссом к телецентру: если общий вес отморозков в килограммах к началу перестрелки составлял тонну, то реальная опасность, которую они собой представляли, почти в три раза превышала эту цифру, то есть общая взрывоопасность шести «дубов» на работе и дома равнялась трем тоннам взрывчатого вещества в тротиловом эквиваленте. Лысый знал, кого брать, это были самые пенки дубосаровского пушечного мяса.

По дороге к телецентру мобильный телефон разрывался: одни выражали недоумение и соболезнование Василию Исидоровичу, другие подбадривали Лысого, третьи предлагали за наличные бабки посильную помощь, а четвертые спешили заверить, что лично их попа чиста, мол, к происходящему они относятся отрицательно, к Стукачу — с презрением, к Серафиму — с резким осуждением, и с обоими вместе не имеют ничего общего.

Позвонил даже губернатор, поинтересовался, насколько серьезна создавшаяся в средствах массовой информации шумиха.

— Ну что вы, Георгий Анатольевич! — успокоил его Бляха. — Лажа все это. Текучка. Не придавайте значения, поберегите себя.

— Могу ли я чем-то помочь? — справился губернатор Помпадуев.

— Вы? Да нет, конечно, я сам управлюсь. Я Серафима вскормил — мне из него и котлету делать.

— Дело хозяйское, Василий Исидорыч, тебе виднее.

— Как жена, Георгий Анатольевич? — чисто по-человечески осведомился Василий Исидорович.

— Благодарю, потихоньку, помаленьку.

— А дети?

— Нет, детей у нас нет, — с сожалением ответил губернатор.

— А здоровье?

— Ох, Василий Исидорыч… — вздохнул Помпадуев. — Погано, знаешь, со здоровьем. У меня же язва…

— Да, да, я в курсе.

— Врачи не рекомендуют даже нюхать острые блюда. А я тут недавно сорвался — до сих пор не могу понять, что нашло — аппетит, это, как у бездомной собаки — представляешь?

— Ой-ой-ой! Не бережёте вы себя, Георгий Анатольевич, совсем, не бережете!

— Ну это, поужинал давеча с кастрюли жареного мяса, так что весь день кондыбаюсь… Ещё у меня эта нога: ноет и ноет. А теперь и голова разболелась.

— Ох, Георгий Анатольевич… Беречь вам надо себя и еще раз беречь, сколько можно говорить?

— Да я что-то как-то в последние дни… Не знаю… Сам-то как, Василий Исидорыч?

— А вроде и ничего, тьфу-тьфу-тьфу. Кабы не Серафим…

— Замочи ты его, Бляха, и дело с концом, — порешил губернатор.

— Как раз этим и занимаюсь, — ответил авторитет.

— Ну раз так, ни пуха тебе, Василий Иси-дорыч.

— К черту, Георгий Анатольевич!

И они душевно попрощались.

Вслед за губернатором дозвонился Муха:

— На разборку катишь, Лысый?

— Да, Муха. А что делать?

— Эх! — с ностальгией вздохнул Муха. — Завидую тебе, Лысый: постреляешь, встряхнешься! Помнишь, как раньше?

— Да уж… Раньше только так.

— Кхе, кхе… Эх! Где наши годы?

— А ты что? Подгребай! А? Постреляем, встряхнемся. Помнишь, как раньше?

— Да уж…

— Правда, подгребай. А то сидишь на общаке навозной крысой: ни туда ни сюда — чё за житуха, Муха? Давай-ка в тачку — и к телецентру.

— Не, Лысый, не подгребу, не уломаешь.

— Эх, Муха, — тяжело вздохнул Бляха. — Деньги портят.

Муха тут же отключил связь. Видимо, обиделся.

И снова звонок:

— Слухай, Лысый, мама меня не рожала, говном буду, письку деду поцелую!!!

— Ты, что ли, Хувалов? — узнал Бляха.

— Я, век бабы не видать! Я!!!

— Хорошо, я тебя понял.

— Пакеда, Лысый, чтоб мне утюгом в проруби! — заверил Хувалов.

— Пакеда, Хувалов! Приятно было тебя услышать.

…На всех парах вылетела пара черных «мерседесов» к телецентру, но… На подступах к телевидению Лысого и его команду поджидал страшный сюрприз. Тачки авторитета встречало трио переметнувшихся на сторону Серафима уголовников:. Чокнутый и Трахнутый — отвязнейшие гранатометчики, каких только видывал свет, и легендарный снайпер по кличке Рейган — предмет зависти и камень преткновения многих организованных преступных группировок, — вся эта огневая мощь вторцевала по своему вчерашнему патриарху Лысому лобовой атакой и, по сути, смешала с грязью его скороспелый план внезапного вооруженного вторжения в телецентр. Впрочем, по порядку…

Едва подкатив к телевидению, головной автомобиль Бляхи содрогнулся в предсмертной конвульсии, резко взмыл в воздух и приблизительно на уровне второго этажа ближайшего жилого дома развалился на несколько бронированных кусков. Зрелище потрясающее и ужасное, оно усугубилось тем, что сам Лысый находился в салоне «мерседеса» в компании двух бритых отморозков и ни хрена не въезжал в ситуацию.

Не выдержав взрыва, тачка рассыпалась, оставив в воздухе двух бандитов и одного олигарха, — лишь чудом они сохранили жизнь и здоровье. Ни Лысый, ни его бронированная техника не ожидали столь бурного начала событий.

…Оглядев с высоты птичьего полета позиции противника, авторитет сориентировался и понял, что нарвался на мощную, хорошо организованную оборону: у входа в здание городского телевидения за каменными перегородками сидели Чокнутый и Трахнутый (гранатомет Трахнутого дымился после выстрела по первому автомобилю дубосаровцев, гранатомет Чокнутого был наведен на следующую цель: второй «мерс» Бляхи с четырьмя боевиками, который как раз выкатывал к телецентру). Наконец, бесстрашный, как сатана, автоматчик Рейган во весь рост стоял у дверей телевидения и бездумно поливал окружающую среду щедрыми автоматными очередями.

Поскольку ни Лысый, ни его парни летать толком не умели, им вскоре пришлось перейти из состояния свободного парения к свободному падению, но до того, как это произошло, рванул гранатомет Чокнутого, ив небо взметнулся второй «мерседес»: в точности повторив маршрут первого, он развалился в воздухе на части, оставил находившихся в нем отморозков без средства передвижения, — и наконец все это хозяйство дубосаровской преступной группировки: бронированные железки и стекла автомобилей, дезориентированные боевики, удивленный, но не сокрушенный авторитет Лысый, — с руганью и скрежетом осыпалось на землю.

Нельзя было терять ни минуты. Не забывая люто бранить окопавшихся у входа предателей (трио Рейган — Чокнутый — Трахнутый, ещё вчера получавшие зарплату из дубосаровского общака), Лысый сразу, как почувствовал под ногами асфальт, отдал своим бандитам команду занять оборонительные позиции:

— По местам, суки!!! — громко разнеслось по всему микрорайону. — В укрытия, засранцы!!!

Укрытиями банде Лысого послужили оба жилых дома напротив телецентра и три мусорные урны. Сам же Лысый угодил в эпицентр событий: в результате нехитрых маневров авторитет провалился в яму, вырытую прямо посреди дороги не то строителями, не то ремонтниками, — по отношению к мусорным бакам и пятиэтажным домам, защищавшим отморозков от пуль и гранат людей Серафима, яма, выбранная для дислокации Василием Исидоровичем, находилась на явно выраженной передовой позиции.

Истошными воплями давая понять, что с ним шутки плохи, Лысый первым обнажил боевой ствол «беретты» и открыл довольно хаотичный, но все же красноречивый огонь по телецентру, как бы демонстрируя боевикам обеих сторон пример личного мужества и героизма и призывая дубосаровцев в атаку.

Однако атакой пока не пахло. Василий Исидорович чувствовал себя на дне занятого объекта (в топкой глиняной жиже по лодыжку) чертовски не в своей тарелке. Авторитету в яме пришлось сразу же распрощаться с ботинками от Сен-Лорана и до колен закатать заляпанные глиной штаны от Валентино. Стоя в луже практически босиком, не замечая, как дымится от четырех пулевых отверстий труба радиотелефона, Лысый тщетно пытался связаться по ней с Мухой, чтобы рассказать, в какой форсмажорный запор он попал и сколько человек для подкрепления ему необходимо, но увы… Четыре пули «Калашникова» любой мобильник превратят в кусок пластмассы. Когда до Лысого это дошло, он в сердцах отшвырнул радиотелефон и прислушался.

Эффектные, безостановочные взрывы гранат, аккомпанирующие душераздирающему соло Рейгана на автомате, откровенно душили жалкие потуги дубосаровцев родить какое-либо организованное наступление — то ли братву клонило в сон, то ли их одолела лень, — расстановка сил была явно в пользу серафимовского трио.

Решив переломить ход разборки, Бляха перезарядил обойму, смело вынырнул из ямы и с пафосом прокричал:

— Что, сучье отродье, болт забили?!! Гаси уродов, или я всех на хрен поувольняю!!!

С этими словами он выпустил из позолоченной курицы «беретты» восемь свинцовых цыплят в направлении приоткрывшегося Трахнутого и тут же скрылся обратно в яме.

Ободренные возгласами шефа, дубосаровцы оживились, их «Калашниковы» бодро застрочили по телецентру. И в тот же миг заглох противник… Лысый почувствовал, что его пули вылетели не зря. В разборке наметился решающий перелом. Похоже, он зацепил Трахнутого…

Да, авторитет не ошибся: перелом был близок — он вырубил Трахнутого. Но… Перелом не слишком благоприятный для дубосаровской преступной группировки. Ибо Василий Исидорович не предполагал, какое западло себе кинул, зацепив Трахнутого.

Действительно, три его птенчика из восьми реально достигли цели — пуза гранатометчика Трахнутого, переворошили в топке изменника кишки так, что Трахнутый, не подавая признаков боеспособности, улегся за каменным поребриком, а Чокнутый пытался наспех собрать внутренности боевого товарища обратно в живот. Однако непослушные кишки Трахнутого расползались как угри, кто куда, выскальзывали из пуза на землю, — в общем, Чокнутому пришлось порядком повозиться, пока он не заделал Трахнутого до приличного внешнего вида — этой возней и объясняется то, что силы прикрытия Серафима временно заглохли.

Зато потом…

Как только Чокнутый покончил с пузом Трахнутого и вернулся к гранатомету, перед дубосаровской мафией предстал не просто Чокнутый-гранатометчик, нет, теперь это было два в одном: Чокнутый и Трахнутый в одном стволе — такова уж сила духа этих парней. Далеко не впервой их противник сталкивался с неразрешимой загадкой: гасишь одного — оставшийся на ногах начинает работать за четверых; гасишь второго — очухался первый и давай трудиться за восьмерых. Как в легенде о многоглавом драконе.

Зверства, до которых иногда могли возвышаться Чокнутый и Трахнутый, объяснимы лишь тем, что они оба, кроме членства в дубосаровской ОПГ, состояли в ультраправом крыле Коммунистической партии и в ультралевом союзе с нецензурным названием, могли, если угодно, и на амбразуре полежать, и самолет в железнодорожный состав отправить, не предупреждая пассажиров. Стимулом для них служила идея. Причем до балды, какая. Вобьют что-нибудь себе в голову, и айда народ как траву косить. Идея, по их коммунистическим понятиям, была «дороже денег, приятней славы, реальней жизни на земле», — как пели оба во время крутых мафиозных застолий.

В частности, едва загнулся Трахнутый, Чокнутым всецело овладела прекрасная идея товарищества, братства и взаимовыручки.

Работая за себя и за товарища, осатаневший Чокнутый в течение пяти-шести минут снес до фундамента один дом, где укрывались дубосаровцы, разбомбил пару верхних этажей соседнего, сровнял с землей три урны, служившие штурмовикам Лысого своеобразными подставками под автоматы. Наконец непосредственно возле глиняной ямы Василия Исидоровича шарахнуло не менее двух десятков гранат.

Охреневший авторитет Лысый раскаялся сразу в двух вещах: в том, что зацепил Трахнутого, и в том, что вообще ввязался в эту бесперспективную мазню. Исход разборки был предрешен, при таком раскладе ему оставалось лишь уловить момент, когда можно будет унести ноги в любом предоставившемся направлении. Однако десять мучительных минут гранатомет Чокнутого и автомат Рейгана не позволяли ему даже носа высунуть из укрытия, не говоря уже об осмысленном или бессмысленном — это уж как получится — отступлении.

Но вот в разборке воцарилось долгожданное затишье. Отведя душу, Чокнутый положил гранатомет и подошел к Трахнутому справиться о его самочувствии. Рейган тоже прекратил стрелять — по мобильнику связался с братками, известными под кличками Мясник и Шопен (тоже отколовшимися от Лысого дубосаровцами), чтобы те срочно рулили к телецентру и прикололись над стремным видом бывшего босса.

Ещё не веря, что бешеная пальба прекратилась, шесть дубосаровских отморозков зашутанно притаились в развалинах наполовину уцелевшего жилого дома. Кратким перемирием не приминули воспользоваться мирные граждане: несколько деловых людей, разнорабочих и даже домохозяек проворно перебежали через улицу. Не более минуты длилась пауза в боевых действиях, но ее было вполне достаточно, чтобы авторитет и олигарх Василий Бляха, молниеносно выкарабкавшись из глиняной ямы, дал спринтерского стрекача. Ни пули Рейгана, ни гранаты Чокнутого, выпущенные ему вслед, не поспевали. Василий Бляха по кличке Лысый остался жив. Чего не скажешь о шести его вооруженных отморозках…

Получив сигнал от Рейгана, Мясник и Шопен поспешили к телецентру. Вскоре их белый БМВ причалил к месту разборки. Рейган приветствовал братков продолжительным запилом на автомате. В общем-то, и без Мясника исход баталии был ясен (лишившись Лысого, своего мозгового центра и вдохновителя, пацаны-дубосаровцы вовсе перестали понимать, что от них требуется и за какие такие понятия они должны навсегда остаться возле телевидения). И все же, размяв плечи, Мясник отправился ставить в разборке жирную точку.

Подобрав пару кирпичей (а их здесь валялось пруд пруди), убийца не спеша прошелся по останкам разрушенных строений, выковыривая из укрытий дубосаровских боевиков. Он размазывал их практически голыми руками, превращал в какое-то нечеловеческое месиво и складывал штабелями возле подъезда. Кого по неповоротливости упустил Мясник, кончил меткий Рейган: одного снял двумя точными выстрелами с водосточной трубы (спасаясь от впечатляющих лап Мясника, бедный дубосаровец попытался забраться по ней на остатки второго дома), другому закатал полрожка патронов в лобешник при попытке сдаться, а третьего достал одним мастерским выстрелом при попытке к бегству. Итого: три — три — троих расплющил Мясник, троих уложил Рейган.

О том, насколько играючи добились окончательного результата Мясник и Рейган, говорит хотя бы поведение Шопена: не потрудившись даже выйти из машины, он только распахнул все дверцы БМВ, на полную громкость включил кассетник, развалился в кресле и задрал ноги на баранку. В успехе Шопен не сомневался.

Таким образом, из тонны дубосаровской мафии, подъехавшей к телецентру гасить Серафима, уцелело не более ста килограммов. Принадлежали они неуязвимому авторитету Василию Бляхе.

Ничуть не менее экстремально развивалась главная часть операции по дестабилизации влияния авторитета Бляхи на криминальную общественность Отвязного. Расчет Серафима был таков: информационным взрывом выманить Лысого из логова, лобовым ударом накормить падлу у телецентра (что, собственно, и произошло), и, наконец, последний аккорд: воспользовавшись суматохой, грубо овладеть мисс края Машей Типовашеевой, с тем чтобы доставить девушку из дома Лысого на хату Серафима, — это и было главной частью всей затеи. Ведь обладание красавицей обеспечивало не только колоссальный рейтинг в мире криминала, но и давало определенный морально-психологический перевес ее новому любовнику над старым.

Похищение Маши Типовашеевой легло на плечи Шарика и Марика, — пожалуй, наименее организованных членов преступного синдиката Серафима. Достаточно сказать, что Шарик явился на дело в нетрезвом состоянии, а Марик был не прочь кого-нибудь пропихнуть в самом откровенном смысле этого слова.

Что начудили эти двое в доме авторитета Лысого, с трудом укладывается в рамки обыденного сознания.

Худо-бедно загасив четырех охранниов, патрулировавших владения Лысого, Шарик и Марик нашли вусмерть перепуганную мисс края в солярии и, демонстрируя несчастной два боевых ствола, потребовали немедленно одеться. Точнее, требовал бухой Шарик. Марик тем временем зачарованно таращился на обнаженное тело топ-модели, он вообще не отличался самообладанием в смысле эрекции и, едва предоставлялась возможность, пускал слюну и даже не стремился противостоять искушению.

Попросив Маню одеться, Шарик позвонил Рейгану. Рейган сказал, что Лысого загарпунить не вышло, поэтому с мисс края следует поспешить, ни в коем случае не расслабляться, не пить, не трахаться и смотреть в оба. Ну и так далее.

Воспользовавшись тем, что Шарик по уши занят телефоном, Марик проворчал под нос: «Шарик, я сейчас кончу: дурной елдан башке покоя не даёт…» Шарик его не расслышал, и Марик направился к офигевшей Маше Типовашеевой. Как-то умудрившись залесть в солярий, он крепко прижал к себе загорелое тело мисс края, однако та сохранила изумительное молчание. Видимо, находившийся во власти основного инстинкта бандит ее загипнотизировал.

К счастью, Шарик вовремя попрощался с Рейганом, глянул на то, что творилось в солярии, и мгновенно принял решение. В два прыжка перелетев к кварцевой ванне, он оторвал кореша от аппетитной девицы, выцарапал его из солярия, оттащил в дальний угол комнаты и, несмотря на отчаянное сопротивление, связал ему руки за спиной собственным ремнем.

— Никогда… — пропыхтел Шарик, взяв ситуацию под контроль. — Никогда, Маша, не позволяй ему прикасаться к себе.

Не желая оставаться связанным, Марик бился головой о пол и отчаянно дёргался.

— Что здесь вообще происходит? — с ужасом в глазах спросила Маша.

Не ответив, Шарик вынул дрожащей рукой сигарету, закурил и осмотрелся.

— В этом доме есть что-нибудь выпить? — наконец произнес он с наигранной непосредственностью.

— Принести? — предложила Маша.

— Я бы не отказался, — кивнул Шарик.

Полагая, что перед ней не просто бандит, а герой рыцарского романа, красиво вступившийся за честь и достоинство обнаженной женщины, Маша с радостью накинула на плечи полупрозрачный халат и сбегала за литровой бутылкой джина. Не подозревая, к каким последствиям может привести невинная просьба Шарика выпить, Маша вручила своему спасителю полный пузырь и чистый стакан.

— Спасибо, — сказала она, мило улыбнувшись. — Вы так добры! Если б не вы, этот маньяк, уж не знаю, что бы со мной сделал.

— Фигня, — скромно ответил Шарик, отшвырнув стакан. — Это я должен сказать спасибо, хозяюшка.

Он приложился к горлу бутылки, слегка сполоснул рот и… двумя-тремя глотками ополовинил ёмкость. Словно пил на жаре «кока-колу».

Маша невольно отшатнулась. Лицо Шарика быстро багровело. От благородства не осталось ни шиша.

Но тут очухался связанный Марик.

— Маша! — простонал он. — Ты что, ему дала?!

— Дала, — призналась девушка, не зная, куда ей теперь спрятаться и кого бояться.

— Что ты ему дала?!

— Джин.

— Этого нам только не хватало! — взвыл Марик. — Ты сумасшедшая! Ты представляешь, что тут сейчас будет?

Маша уже ничего не представляла и была готова расплакаться.

— Никогда, — прохрипел Марик. — Никогда не давай ему выпить!

Однако было слишком поздно.

— Из-за острова на стре-е-жень, да-а-а-а на-а-а просто-ор речно-ой волны-ы-ы-ы… — запел окосевший Шарик.

Потом он умолк, но лишь затем, чтобы добить литровый пузырь до дна, выбросил пустую бутылку в закрытое окно и под звон разбитого стекла страшным голосом заорал;

— Выплыва-а-а-али росписны-ы-ы-ые Стеньки Ра-а-а-а-азина челны-ы-ы-ы!

Бухой бандит сидел в центре комнаты, раскачивался не в такт исполняемой песне, и было в нем что-то, что заставило загорелое лицо Маши Типовашеевой побледнеть. Хотя, справедливости ради, Шарик и не помышлял домогаться ее прелестей.

— Я вызову охрану. — Маша нерешительно поплыла к двери.

— Бесполезно, — сказал Марик. — Охрана перебита. Мы в доме одни.

— Что же теперь делать?

— Для начала развяжи мне руки, шоколадка. Потом я скажу, что делать.

— Что-то не светит мне развязывать твои присоски, — возразила девушка. — С меня достаточно.

— Хорошо, — крикнул Марик. — Сидим, ждем Лысого.

Маша потерянно озиралась по сторонам и безуспешно искала решение. Ничего не приходило ей в голову, абсолютно.

— Возвращается Лысый, — вслух предположил Марик. — Застает нас в таком виде… Ты можешь прикинуть, что начнется?

— Боже, какой сюр! — поняла наконец Маша.

— Хуже, Маня. Нас всех закинут в один общий унитаз и спустят воду.

— И меня?

— Разумеется, тебя в первую очередь, конфетка.

— Мне так глючно! Так глючно! — ужаснулась девушка. — А что же делать?

— Еще раз для глупых куриц: развязывай руки — и я уведу отсюда этого бухого идиота.

— Думаешь, я тебе поверила?

— Думаю, у тебя нет других вариантов.

— Не хочу в унитаз! — По Машиной щеке скатилось несколько слезинок.

— Тогда развяжи меня, черт бы тебя оттрахал! — сорвался Марик. — Не реви, не буду я на тебя прыгать, ясно?! Я уже кончил по милости этого алконавта!

— Правда?

— Да! Развязывай руки, я сказал! Вот дуреха!

— Не обеща-а-айте деве й… й… йу-у-у-у-у… йу-у-уной, — пропел Шарик на мотив Стеньки Разина. — Любови ве-е-е-ечной на земле-е-е-е!

Пьяный преступник всё ближе подползал к Маше, в надежде получить очередную бутылку, не прибегая к насилию, задобрив, так сказать, женское сердце лирическими песнями и широтою души.

— Хозяюшка, в этом доме не найдется чего-нибудь выпить? А? Я был бы очень признателен. Ну? Я жду.

Отскочив от нализавшегося Шарика, Маша переметнулась к связанному Марику, решившись-таки освободить его руки от ремня.

— Давно бы так, — похвалил Марик. — Теперь идём!

— Куда?!

— К Серафиму.

— Да на хрен мне встало?! — удивилась Маша.

— Шар!!! — поторопил Марик, невзирая на ее возражения.

— А?!

— Живее сматываем!

— А я не понял… — Шарик неловко передернул затвор автомата. — В этом доме есть что-нибудь выпить или обязательно применять оружие?

Он разочарованно нажал на спусковой крючок. Загремела автоматная очередь. Марик схватился за голову: Маша Типовашеева упала без чувств к его ногам. А Шарик как ни в чем не бывало запел новую песню.

— Этого нам только не хватало! — Марик склонился над девушкой. — Ты знаешь, кого замочил, бодун кривой?!! Знаешь, что за это будет?

— У приро-о-о-оды нет плохой пого-о-о-оды, — ответил кривой Шарик.

Однако, покрутив и так и сяк тело мисс края, Марик не нашел в нем ни одного пулевого отверстия.

— Ка-а-аждая пого-о-ода бла-а-агодать…

— Засохни! — закричал Марик. — Что ты с ней сделал?! Что мы повезем Серафиму?!

К счастью, все пули из автомата Шарика ушли в потолок, не задев Машу Типовашееву. Мисс края просто не выдержала нервного напряжения и лишилась чувств от испуга. В принципе ее можно понять.

Мешкать было уже невозможно. Взвалив красавицу на спину, Марик схватил Шарика за волосы и потащил обоих к выходу.

— В конце концов, мы пьем или не пьем?! — удивлялся по дороге Шарик, цепляя все и вся на своём пути.

Недаром его прозвали Шаровой Молнией (Шарик — лишь сокращенный вариант полной клички): пока приятель волок его по длинным коридорам бляхинских владений, Шарику удалось устроить что-то вроде землетрясения: светильники, комоды, зеркала в скульптурных рамах — все летело на пол от его прикосновений. То ли он не допил, то ли перепил — один бес разберет.

А когда Марик закинул его в тачку, руки Шарика мертвой хваткой вцепились в баранку: плюс ко всему, он вздумал вести машину! Дело было дрянь. Но поскольку от штурвала его отклеить не получилось, да и время поджимало, Марику пришлось уступить место пилота нетрезвому коллеге и положиться на провидение.

— Первым делом, первым делом самоле-о-о-о-оты, — запел Шарик, разгоняя БМВ. — Ну а девушки, а девушки на..!

Лишь набрав свои любимые двести километров в час, Шарик вроде как успокоился, положил голову на баранку и заснул.

* * *

Тем временем герой дня и дубосаровской преступной группировки Василий Бляха, не забегая домой, добрался до ближайшего таксофона и в срочном порядке связался с Мухой:

— Здорово, Муха!

— Здорово, Лысый! — прохрипел друган. — Чего такой грустный?

— Да вот, проблемы…

— Эх, — вздохнул Муха. — Вечно у тебя проблемы. Поди опять в дерьмо угодил?

— Не, Муха, на этот раз в яму у телецентра.

— Да, да, — припомнил приятель. — Рыли там одну яму.

— В ней, короче…

— Ну?

— Грязи, блин, по колено. Я тут стою как чучело огородное.

— Ну стой, стой, чё уж теперь?

— Слышь ты, старый хрен! Я ж не просто стою — все на меня пялятся как на облупленного.

— Кхе-кхе-кхе, — прокудахтал друган.

— Ты не мог бы…

— Вот так всегда, — заметил Муха. — Ты в дерьме, а я за тобой жопу подтирай.

— Да не в дерьме я, Муха!!! — воскликнул Бляха. — В глине я, мать твою! Объясняю же по-человечески.

— Не вижу большой разницы. Пострелял хоть? Взбодрился?

— Взбодрился, взбодрился.

— Ну а чего тогда от меня хочешь?

— Брюки, туфли, носки и сейчас же сто пацанов к телебашне.

— Ага. А больше тебе ничего не надо?

— Благодарю, пока нет.

— Серафим стрелять умеет, да?

— Ой, умеет, Муха, умеет, засранец.

— Ладно уломал. Будут тебе брюки, туфли и сто отмороженных пацанов, не канючь.

— А носки?

— А вот насчет потников не уверен — надо пошукать… Валялась где-то пара стоячих носков. Ща поищу… Есть время, Лысый?

— Хорош хохмить, Муха! Прекрасно знаешь, сколько у меня времени!

— Ладно, не дохни, будут тебе потники. С себя сниму. Свежак… И недели не отходил.

— Ой, Муха, — с облегчением выдохнул Бляха. — За мной должок.

— Ясный хрен.

— Живы будем — добазаримся.

— А то! В эфир, что ли, намылился, Лысый?

— А куда ж мне еще?

— Кхе-кхе… То-то, гляжу, наряжаешься. Давай там, перед людями, не лажанись, понял? Чтоб все по поняткам.

— Ясный перец.

— Я эту суку Серафима послушал, так уже и жить не хочется.

— Ой, не говори…

— Ты уж ему вставь, Лысый. Помнишь, как раньше?

— Да уж… Раньше только так. А ты уж давай пошевелись, друган. Все помнишь? — брюки, пацаны, носки.

— Да, да, да, я записал.

— Не могу ж я в таком виде…

— Ясный член, в таком виде никак. Ты уж дождись цивильного шмутья, Лысый, — я те зашлю с пацанами — а потом и к Стукачу не стыдно будет заявиться.

— Ты меня знаешь, Муха, мне нечего стыдиться. Телек смотришь?

— Смотрю.

— Серафим еще там?

— Уже нет. Слинял, падла.

— Найду — угандошу засранца своими клешнями.

— Да уж постарайся, Лысый, — такого с рук не спускают.

— Ладно, Мух, хорош баланду разводить. Жду шмотки.

— Ага. Жди. Я ща.

«В МИРЕ КРИМИНАЛА». ПО СЛЕДАМ ОДНОЙ РАЗБОРКИ

ВЕДУЩИЙ: Дорогие друзья, буквально несколько минут назад у здания городского телевидения завершились боевые действия между дубосаровской преступной группировкой и отколовшимися от нее мятежниками Серафима. К сожалению, Серафим не дал нам никаких комментариев по поводу этого события, гак как был вынужден срочно слинять из студии: согласно последней информации, сюда выдвигаются до ста вооруженных боевиков-дубосаровцев. До сих пор не удалось установить, кто явился инициатором разборки; известно только, что в ходе ожесточенной перестрелки дубосаровская мафия потерпела поражение. Имеются убитые. Раненых, по моим данным, обнаружить Не удалось. Мы с нетерпением ждем прямого включения с места событий нашей собственной корреспондентки Раисы Добронравовой. Кроме того, с минуты на минуту здесь, в студии, должен появиться Василий Исидорович Бляха, пообещавший по телефону заехать к нам и лично опровергнуть обвинения, выдвинутые в его адрес киллером Серафимом. Поэтому оставайтесь с программой «В мире криминала», скучать не придется. Алло?.. Раиса? Пока не налажена связь с Раисой Добронравовой, позволю себе заметить, что после такого шоу, какое имело место у телевышки, у Серафима могут возникнуть серьезные трудности с трудоустройством. Проблематично представить такую группировку, которая сейчас решится взять на себя ответственность за его существование, не говоря уже о непосредственных действиях и заявлениях… Раиса?! Алло-алло!

КОРРЕСПОНДЕНТКА: Александр!

ВЕДУЩИЙ: Раиса!

КОРРЕСПОНДЕНТКА: Я где?

ВЕДУЩИЙ: Вы в эфире. Как меня слышно?

КОРРЕСПОНДЕНТКА: Вас прекрасно слышно, Александр. Лучше не бывает. А меня?

ВЕДУЩИЙ: Вас тоже.

КОРРЕСПОНДЕНТКА: Это неудивительно, ведь горячая точка, из которой я веду репортаж, расположена в считаных метрах от телевизионной вышки, в которой вы находитесь.

ВЕДУЩИЙ: Не могли бы вы рассказать нам, что за стебалово устроили возле городского телевидения серафимовцы и дубосаровцы? Как в настоящий момент складывается ситуация?

КОРРЕСПОНДЕНТКА: В настоящий момент ситуация складывается благоприятно. Сейчас все как бы утряслось, Александр. Люди осмеливаются выгуливать собак, я вижу нескольких женщин с колясками. Одна старушка даже кормит голубей. Все говорит о том, что перестрелка больше не возобновится. По крайней мере, в ближайшие пять-десять минут. Однако никто не берется предположить, что произойдет, когда сотня отборных бандитов так называемой дубосаровской ОПГ прибудут на место разборки. Кстати, вот они уже едут, Александр.

ВЕДУЩИЙ: Раиса, пока есть время, скажите: основная часть разборки завершилась, я вас правильно понял?

КОРРЕСПОНДЕНТКА: Вы меня поняли совершенно правильно, Александр. Десять минут назад прозвучал последний выстрел мятежников Серафима: пуля, предназначенная убегающему с места разборки дубосаровцу, легла в яблочко, после чего бандиты неторопливо заняли места в двух белых БМВ, дождались Серафима и скрылись в неизвестном направлении.

ВЕДУЩИЙ: Я слышал, разборка проходила под оглушительную музыку.

КОРРЕСПОНДЕНТКА: О да. Из принадлежащего мятежникам «бемвера» на весь квартал, рубила оглушительная музыка.

ВЕДУЩИЙ: Какому стилю отдали предпочтение боевики?

КОРРЕСПОНДЕНТКА: В основном звучали блюзовые композиции Рея Чарльза, Нины Симоне, Джона Ли Хукера. И конечно, не обошлось без «Лучшего в мире блюза» Оскара Бэнтона.

ВЕДУЩИЙ: Каковы потери той и другой стороны?

КОРРЕСПОНДЕНТКА: Дубосаровская ОПГ потеряла в общей сложности два бронированных «мерседеса», шесть человек убитыми и пару стильных башмаков от Ив Сен-Лорана, стоимость которых приблизительно оценивается в несколько сот американских долларов. Однако если их как следует отмыть от глины, мне кажется, что цена ботинок резко возрастет. Банде Серафима удалось отделаться одним раненым, да и тот к концу схватки, похоже, немного очухался и смог без посторонней помощи доковылять до автомобиля.

ВЕДУЩИЙ: Раиса, у нас наконец наладилась видеосвязь. Что за народ стягивается сейчас к зданию телецентра?

КОРРЕСПОНДЕНТКА: Это, во-первых, бандиты дубосаровской ОПГ, о которых я говорила, также силы ГУВД, журналисты, медики, эксперты, но в основном просто прохожие, которым небезразлично то, что происходит в их городе.

ВЕДУЩИЙ: Все спокойно?

КОРРЕСПОНДЕНТКА: Я бы не рискнула этого утверждать, поскольку между дубосароской ОПГ и милицией испокон века сложились достаточно взрывоопасные отношения. И тем не менее на данный момент да, все на удивление спокойно, Александр.

ВЕДУЩИЙ: Правда, что в память погибших боевиков-дубосаровцев ожидается концерт группы «Ворон»?

КОРРЕСПОНДЕНТКА: Абсолютная правда, Александр. Культовая группа «Ворон» уже здесь и разгружает аппаратуру из шести автобусов. Концерт начнётся сразу после того, как из завалов отковыряют останки боевиков. Судя по количеству аппаратуры, нас ожидает красочное и запоминающееся представление.

ВЕДУЩИЙ: Как ведут себя прибывшие бандиты?

КОРРЕСПОНДЕНТКА: Глядя на этих отборных молодых ребят, Александр, меня не покидает двоякое чувство: с одной стороны, кровь с молоком, приятно посмотреть, ну а с другой, обидно, конечно, что, опоздав всего на несколько минут, парни не успели ввязаться в передрягу. Сейчас огорченные ребята хмуро сидят на ступеньках телецентра: кто-то пьет, кто-то курит анашу, — и мне, честно говоря, больно видеть, как они маются от безделья. На некоторых просто нет лица.

ВЕДУЩИЙ: Думаю, молодым дубосаровцам еще предстоит поучаствовать в крутых криминальных разборках.

КОРРЕСПОНДЕНТКА: Несомненно, Александр.

ВЕДУЩИЙ: Сил много, жизнь впереди.

КОРРЕСПОНДЕНТКА: Да, и я еще хочу сказать, Александр: глядя на этих сексапильных, высокооплачиваемых парней, мне как бы пришла на ум одна-единственная мысль…

ВЕДУЩИЙ: Прошу вас, Раиса, вот этого не надо. Вы же знаете: мы в прямом эфире. Люди хотят знать факты, а не ваши мысли.

КОРРЕСПОНДЕНТ: Что, совсем никак?

ВЕДУЩИЙ: Извините.

КОРРЕСПОНДЕНТКА: Ну ладно.

ВЕДУЩИЙ: Я прерываю прямой репортаж, потому как на подходе к студии находится давно ожидаемый Василий Исидорович Бляха. После короткой рекламы вы сможете его увидеть.

ЗАКАДРОВЫЙ ГОЛОС: Василий Исидорович Бляха не боится прослыть в народе этаким простаком. Да и чего ему бояться, если он весь такой, каким мы его знаем: открытый, прямодушный, принципиальный. Его щедрость поистине безгранична. Василий Исидорович больше всего любит женщин, детей и животных, работников прокуратуры и милиции, чиновников всех министерств и ведомств, служителей краевой патриархии и дорожно-транспортной службы…

После непродолжительного рекламного ролика (Василий Исидорович по-свойски расхаживал под руку с Машей Типовашеевой в гуще благодарной толпы, раздавая женщинам и детям, милиционерам и следователям, чиновникам и священникам жевательные резинки и шоколадные батончики, одноразовые шприцы и фломастеры) на экранах появился знаменитый Бляха в компании бессменного ведущего Александра Стукача.

ВЕДУЩИЙ: Для тех, кто только включил телевизор, напомню, как развивались события уходящего дня. Популярный киллер по кличке Серафим, совсем недавно заявив о своём уходе из дубосаровской преступной группировки, рассказал о причастности известного городского олигарха Василия Бляхи к дубосаровской мафии и целому ряду темных дел, перечислять которые как-то даже не поворачивается язык. И вот господин Бляха нашел время подъехать в нашу студию. Здравствуйте, Василий Исидорович.

БЛЯХА: Здравствуйте, Стукач.

ВЕДУЩИЙ: Господин Бляха, у меня к вам, как всегда, один традиционный вопрос: кому это выгодно?

БЛЯХА: Сразу же подчеркну: как бы ни старались определенные круги Отвязного ввергнуть город в пучину анархии, у них ничего не выйдет. То, что они порой позволяют себе высказывать в мой адрес, выгодно только мне и никому больше. По существу, я сегодня «без драки попал в большие забияки». Заявив народу о моей причастности к дубосаровской «семье», темные силы Отвязного добились лишь повышения моего рейтинга. За что им огромное спасибо. Ведь не секрет: дубосаровская ОПГ пользуется в массах заслуженным, непререкаемым авторитетом и уважением.

ВЕДУЩИЙ: Под «определенными кругами» вы имеете в виду Серафима?

БЛЯХА: Серафим — веник, чтобы такой человек, как я, имел его в виду. Я никогда не имел Серафима и впредь не желаю вязаться с подобной сранью. Надеюсь, он меня слышит.

ВЕДУЩИЙ: Хотелось бы верить. Действительно, странно: как такого солидного человека, как вы, могли втянуть в организованную преступность?

БЛЯХА: Между таким солидным человеком, как я, и организованной преступностью, разумеется, нет и не может быть ничего общего.

ВЕДУЩИЙ: Что ж, по-моему, очень искренний, честный ответ.

БЛЯХА: А я вообще такой: открытый, прямодушный, принципиальный. Моя искренность безгранична.

ВЕДУЩИЙ: Тогда позволю себе иначе поставить вопрос: если бы вы все-таки принадлежали к так называемой организованной преступности…

БЛЯХА (кивает).

ВЕДУЩИЙ: …к так называемой дубосаровской группировке…

БЛЯХА (кивает).

ВЕДУЩИЙ: …то что бы вы сделали с Серафимом?

БЛЯХА (потрепав мочку уха): Ну, я бы сначала отрезал ему левое ухо. Потом, скорее всего, правое. И заставил бы съесть оба пельменя на моих глазах — это за клевету, которую он позволил себе высказать на моем телеканале. Затем… (кашляет), затем я бы выдернул ему ноготь указательного пальца и по порядку ногти остальных пальцев — он бы их выкурил на моих глазах за нелепые обвинения, которые здесь прозвучали в мой адрес. Затем я…

КОРРЕСПОНДЕНТКА (внезапно): Александр?!

ВЕДУЩИЙ: Раиса?

КОРРЕСПОНДЕНТКА: Вы меня слышите?

ВЕДУЩИЙ: И слышу, и вижу вас, Раиса. И не только я. Вы в прямом эфире. (Бляхе) Василий Исидорович, мы вынуждены на некоторое время прерваться — на связи наша собственная корреспондентка Раиса Добронравова.

БЛЯХА: Пожалуйста, пожалуйста. Гм, гм…

ВЕДУЩИЙ: Раиса, вам слово. Как развиваются события возле телецентра?

КОРРЕСПОНДЕНТКА: Александр, тут творится что-то невообразимое. Ещё не собрали все останки погибших боевиков, а культовая группа «Ворон», уступая напору многотысячной толпы, начала триумфальный концерт в их память. Вам видно, сколько народу собралось у здания городского телевидения?

ВЕДУЩИЙ: Да, да, это действительно что-то потрясающее…

КОРРЕСПОНДЕНТКА: Прославленный коллектив уже исполнил знаменитый хит «Семилетняя путана». Сейчас звучит не менее популярная композиция «Бархатное фуфло»… Александр?

ВЕДУЩИЙ: Раиса?

КОРРЕСПОНДЕНТКА: Александр?

ВЕДУЩИЙ: Да, да, мы вас внимательно слушаем. Сколько людей, по вашим подсчетам, пришли к телецентру?

КОРРЕСПОНДЕНТКА: Пока никто не решится установить точное количество публики: с каждой секундой эта цифра увеличивается — по самым скромным подсчетам, тут находится до пяти-шести тысяч человек. Но, повторяюсь, народ все прибывает и прибывает. Неподалеку от телецентра компания «Родина» устроила импровизированный пивной фестиваль. Сейчас здесь можно приобрести пол-литра продукции пивзавода «Родина» по самым низким в городе ценам. Так что, уважаемые телезрители, те, кто к нам еще не подошел, подходите. Вас ожидает, без преувеличения, фейерический концерт и любимое пиво.

ВЕДУЩИЙ: Раиса, а как обстоят дела с останками погибших дубосаровцев?

КОРРЕСПОНДЕНТКА: О, очень хорошо: Их ожидает почетный эскорт иномарок, но, видимо, последние тела придется выносить уже после концерта, поскольку сейчас здесь яблоку негде упасть, Александр: все забито народной толпой и буквально взрывается с каждым аккордом композиции «Бархатное фуфло». К некоторым останкам дубосаровцев просто не подобраться.

ВЕДУЩИЙ: Спасибо, Раиса.

КОРРЕСПОНДЕНТКА: Александр?

ВЕДУЩИЙ: Спасибо, говорю! До встречи в эфире.

КОРРЕСПОНДЕНТКА: Ну да, до встречи.

ВЕДУЩИЙ: Мы возвращаемся к разговору с Василием Исидоровичем Бляхой. Я слышу, у нас раздаются звонки телезрителей… Говорите, пожалуйста!

ГОЛОС: Алло?

ВЕДУЩИЙ: Да, мы вас слушаем. Представьтесь.

ГОЛОС: Меня зовут Игорь.

ВЕДУЩИЙ: Здравствуйте, Игорь.

ГОЛОС: Здравствуйте, Стукач. У меня вопрос к Василию Исидоровичу: если вы, господин Бляха, не принадлежите к оргпреступности, откуда у вас деньги на рекламу, концерны, холдинги и фешенебельные дома? Хотелось бы знать, на каком заводе вы работаете? Спасибо.

БЛЯХА (с отеческой улыбкой): Вопрос не совсем тактичный, и тем не менее я постараюсь ответить. Видите ли, молодой человек, чтобы зарабатывать хорошие деньги, вовсе не обязательно горбатиться на заводе или фабрике, достаточно быть бизнесменом. Когда вы подрастете, вы это поймете. Интересно, сколько вам лет?

ГОЛОС: Девятнадцать.

БЛЯХА: Если вам, господин Игорь, девятнадцать лет, почему вы не проходите службу в вооруженных силах? Хотелось бы знать, как вам удалось закосить?

ГОЛОС (смутившись, прерывает связь).

ВЕДУЩИЙ (весело переглядываясь с Бляхой): К сожалению, повесили трубку… Алло? Кто следующий? Говорите быстрее!

ГОЛОС (пожилая дама, умиленно): Я что, в прямом эфире?

ВЕДУЩИЙ: Да! Кто вы?

ГОЛОС: Я Елена Николаевна Протасова, из глубинки.

ВЕДУЩИЙ: Очень приятно.

ГОЛОС: Мне семьдесят девять лет.

ВЕДУЩИЙ: С чем вас и поздравляю. Что вам угодно?

ГОЛОС: Я хотела бы сказать… Я пожилой человек…

ВЕДУЩИЙ: Это мы уже поняли.

ГОЛОС: Я хотела бы сказать…

ВЕДУЩИЙ: Что именно?

ГОЛОС: Я хотела бы сказать…

ВЕДУЩИЙ: Ну же?

ГОЛОС: …Дорогой Василий Исидорович, спасибо вам за все, что вы для нас делаете. Хотелось бы пожелать вам доброго здоровья, всяческих благ, благополучия и процветания в вашем нелегком бизнесе… И еще, Василий Исидорович… Вот мы всей семьей каждый вечер смотрим программу «В мире криминала», знаем вас как глубоко порядочного, открытого, прямодушного и принципиального человека. Вот и сегодня посмотрели с самого начала… Я хотела бы сказать: Василий Исидорович, миленький, не обращайте внимания на то, что наговаривают злые языки! Плюньте на них. Завистников, негодяев, подлецов, тунеядцев, в общем, как вы любите говорить, всякой срани, уж поверьте мне, гораздо больше, чем таких, как вы, родненький, — иначе мы б не жили столь бедно и срамно. Золотой вы наш, поберегите драгоценные силы для полезного бизнеса, не расстраивайтесь, если на вас клевещут негодяи и обливают помоями подонки… Вот и все, что я хотела бы сказать.

ВЕДУЩИЙ: Спасибо, Елена Николаевна.

БЛЯХА (качает головой, расстроган до глубины души): Спасибо… Большое человеческое спасибо.

ВЕДУЩИЙ: Алло? Говорите!

ГОЛОС (похожий на голос Серафима): Ну привет, Лысый.

ВЕДУЩИЙ (сел на измену): Кто? Кто вы?

ГОЛОС: А Лысый в курсах.

БЛЯХА (сквозь зубы, словно его облили ведром помоев и ополоснули бидоном кипятка): Понятия не имею.

ВЕДУЩИЙ: Может быть, представимся?

ГОЛОС: Отвали, Стукач, нес тобой базар.

ВЕДУЩИЙ: А с кем?

ГОЛОС: А вон с тем хряком, который потеет около тебя.

БЛЯХА: Да пошел ты!

ГОЛОС: Честно говоря, паршиво выглядишь, Лысый. Проблемы?

БЛЯХА (Стукачу): Не понимаю, о чем он.

ВЕДУЩИЙ (Бляхе): Я тоже.

ГОЛОС: Короче, я чего звоню? Знаешь, где сейчас Маня?

БЛЯХА: Где?

ГОЛОС: У меня.

БЛЯХА: Ах ты сука…

ГОЛОС: Лысый, выбирай выражения, у тебя имидж.

БЛЯХА (пытаясь сохранить имидж, незаметно показывает Серафиму кулак из-под согнутого локтя): Я до тебя доберусь, засранец!

ГОЛОС: Ты ведь не знаешь, кто я такой.

БЛЯХА: Как-нибудь вычислю, не беспокойся.

ГОЛОС: Ну и что ты со мной сделаешь?

БЛЯХА: Для начала отрежу тебе левое ухо, потом правое и заставлю твое грызло рубать свои собственные пельмени на моих глазах. Но это еще не все. Я повыдергиваю твои ногти и…

ГОЛОС: Ладно, ладно, я понял. Уже пропоносил от страха. Ты бы посмотрел сейчас на себя: что за базар, что за имидж! Ну, Лысый, ты отмочил…

БЛЯХА: Ты за свой имидж отвечай. Мой в ажуре. Не я буду хавать собственные пельмени — ты!

ГОЛОС: Ладно, застращал. Я же только поблагодарить хотел: хороша Машка в постели, ой, хороша!

БЛЯХА: Падла!

ГОЛОС: Не называй ее так, она знает свое дело.

БЛЯХА (подчистую отбросив имидж): Ты! Ты падла, а не она!!!

ГОЛОС: О'кей. Я падла. А на тебя город смотрит.

БЛЯХА: Ах, дерьмо ты такое!!!

ГОЛОС: Ха-ха-ха-ха!

БЛЯХА (вскочив с кресла): Срань невоспитанная!

ГОЛОС: Слышал байку: не тронь говно — вонять не будет? На кой член тебе понадобилось меня разменять? Ну кто тебя за яйца тянул? Погляди, сколько сразу проблем…

БЛЯХА: Я не заказывал тебя менять, мудило!!! Вот те крест!

ГОЛОС: Ну а кто, если не ты?

БЛЯХА (перекрестившись): Понятия не имею. Подонок!

ГОЛОС: Думаешь, я тебе верю?

БЛЯХА: Стукач! Ты у меня сбацаешь Вальпургиеву ночь!!! (отплевываясь, покидает студию).

ГОЛОС: Ха-ха-ха-ха!

ВЕДУЩИЙ (после того как дверь за Василием Исидоровичем с грохотом захлопнулась, а на телефонной линии раздались короткие гудки, пожимает плечами): Чего только не происходит в нашей студии… Напоминаю, вы «В мире криминала», с вами я, Александр Стукач. Еще раз прошу всех, кто к нам дозвонился, сразу же представляться. А то вы сами видите, как неудобно разговаривать с анонимными абонентами…

РЕСТОРАН «КАННИБАЛ». ЭММАНУЭЛЬ ПЕТРОВА — НЕГАТИВНАЯ СИЛА ОТВЯЗНОГО КРАЯ

«Каннибал» занимал особую нишу в ресторанном бизнесе города. О нем знали все, и в то же время не знал никто. Он был как Летучий Голландец: огромный, сверкающий, в самом центре Отвязного, однако постоянно ускользающий из сферы интересов правоохранительных органов, не говоря уже о людях с невысоким материальным достатком. Те, кто здесь ел, и те, кого здесь ели, были наглухо связаны круговой порукой, коррупцией и взаимными обязательствами, являлись, так сказать, высшей кастой общества, его сливками, и предпочитали не выносить пайку из избы.

Иногда доходило до парадоксов. Так, начальник ГУВД Вячеслав Законный, не потрудившись отойти на несколько шагов от ресторана, где он только что плотно перекусил авторитетом янтарской ОПГ Савелием Лепехиным, на фоне ослепительной галогенной вывески «Каннибал» дал интервью программе «Время», заверив россиян, что людоедство — вздор, навет и клевета на всех приличных людей Отвязного, и на него как на яркий пример законопослушания в частности.

А если серьезно, то равных «Каннибалу» ресторанов было искать и искать, его размах потрясал любое воображение. Судите сами: двенадцать роскошных залов: три банкетных больших, пять банкетных малых и средних, два фуршетньгх, одна королевская комната «Одинокого проголодавшегося гостя» и один Черный зал (доступ в него имели считаные единицы, о чем будет сказано особо). В кабаке работали восемь баров и хорошо отлаженная цепь производственных цехов, где заправляли лучший шеф-повар Отвязного Митя и завпроизводством Николай Стервятник.

Меню «Каннибала» включало в себя традиционные блюда новой русской кухни. Цены варьировались астрономически и гастрономически: от пятидесяти баксов за стограммовую сардельку из голяшки баклана, шестидесяти — за клецки с урлой до пятидесяти тысяч за бефстроганов из корейки депутата ЗакСа и выше (тушеная печенка депутата Государственной Думы Медведева обошлась заказчику в 140 тысяч долларов, а маринованное легкое вице-губернатора Мошонкина — в 120 косых, — что ни говори, два-три достойных автомобиля).

В ресторане круглосуточно звучала живая блатная музыка, его стены украшали живописные картины. Отметим, что на всех картинах было так или иначе изображено одно и то же, черное, как безлунная ночь, лицо основательницы и хозяйки «Каннибала» Эммануэль Петровой — русской по происхождению, француженки по документам, африканки по варварскому складу характера и, наконец, американки, если судить по набитому кошельку. Где она только не побывала за свою кошмарную жизнь, кто ее только не рисовал… На самом видном месте в «Каннибале» висел черный восьмигранник с дырочкой, принадлежавший, если верить Эммануэль, кисти самого Пикассо. Портрет так и назывался: «Эммануэль Петрова, многогранная жидовка» (почему жидовка, до сих пор никто не знает). Далее шли полотна менее известных мастеров: «Сволочь Эммануэль давит на черную ляху в горах», «Влюбленная стерва Эммануэль в Париже», «Гнида Эммануэль и Аль Капоне в Чикаго», «Каналья дель Эммануэль кидает сицилийских макаронников», «Гонза Эммануэль торчит в Гонконге на траве», «Падло Эммануэль жарит колумбийского полисмена на сковородке» и прочее, и прочее — все чернее и порочнее краски, все неприличнее названия портретов, так что довольно с нас вышеперечисленных.

Каким же ветром занесло Эммануэль Петрову в Отвязный край? Сие есть кромешная тайна, покрытая леденящим мраком, впрочем, как и все, что связано с Эммануэль. Остается лишь предполагать: если это был не ураганный порыв крайне неблагоприятного антициклона, то прилетевший из дальних мест смерч торнадо. Женщина-призрак, женщина-легенда, Эммануэль в свои преклонные годы оставалась неуловимой, словно девственница. Она могла возникнуть то в одном уголке земного шара, то в прямо противоположном. По белу свету ее десятилетиями безуспешно шмонал Интерпол, ей шили безразмерные тома уголовных дел ФБР, ФСБ, Моссад, английская полиция и французская жандармерия. Спецслужбы практически всех цивилизованных государств мира имели на нее зуб, поэтому проще назвать тех, кто не искал Эммануэль: до нее не было дела лишь правительствам Сингапура, Бурунди и Вануату, остальным странам и континентам эта чернокожая бестия умудрилась подложить в кастрюлю ту или иную влиятельную свинью.

Предпочитая даже в пределах собственного кабака оставаться в тени, Эммануэль редко светилась. На ней неизменно были надеты черные чулки, черное платье, на голове красовался дрэд из мелких черных косичек с вплетенными в волосы черными жемчужинами; ногти, которые могли легко выдать Эммануэль характерным розовым отливом, покрывались исключительно черным лаком. Из двенадцати залов ресторана Эммануэль отдавала предпочтение Черному: только тут она могла чувствовать себя в безопасности. В случае приближения угрозы ей было достаточно закрыть белые глаза — и сам черт не отличил бы ее от окружающих предметов.

Удивительно, но Эммануэль Петрова, как говорили, родилась от двух исключительно белых, чрезвычайно набожных родителей. Что вынудило ее резко потемнеть и из всех возможных дел остановить выбор на самых нелегальных, теневых и ужасных никто толком не знал. С трех лет она приучилась все делать по-черному. Даже сигареты с марихуаной, с которыми она подружилась в первом классе московской образовательной школы, были облачены в черную папиросную бумагу. Однако и у Эммануэль имелась одна непростительная слабость, этакое уязвимое место, по которому ее можно было прищучить даже в Черном зале «Каннибала» и даже когда она вроде бы закрывала глаза и поджимала губы, скрывавшие ее белые как снег зубы: Эммануэль любила выпить… молочный коктейль. Белый литровый стакан мороженого, смешанного с молоком, как правило, всегда находился перед хозяйкой «Каннибала» примерно на уровне живота, поэтому определить, где в данный, момент скрывается она сама, было делом техники.

* * *

В поисках состоятельного заказчика в «Каннибал» заглянул Серафим. Он знал, что найти Эммануэль совсем не просто, но он так же хорошо знал, что «Каннибалу», как никому в городе, позарез требуются наемные убийцы. Для начала он решил просто посидеть в баре и осмотреться.

— Что будем пить? — спросил у Серафима бармен.

— Водку, — ответил киллер.

— С кровью коммуниста или со спермой демократа?

— А если чистую водку?

— Ну если вы хотите с ходу подмочить репутацию… — Бармен поморщился.

— О'кей, — сдался Серафим. — Валяй кровь демократа.

— Нет, есть кровь коммуниста и сперма демократа. Крови демократа не бывает, — продолжал хохмить бармен.

— Да ну? — удивился киллер.

— Во всяком случае, к нам не поступало.

— Ты меня заморочил. Ладно, делай микс.

— О'кей. — Бармен ловко взболтал в миксере кровь коммуниста со спермой демократа и добавил немного водки. — Лёд?

— Нет, спасибо.

Понюхав то, что ему приготовили, Серафим едва не блеванул. Однако виду не показал, лишь отодвинул коктейль подальше от себя и миролюбиво стал слушать, о чем пел на сцене мужик с окладистой бородой. Мужик косил под русского шансонье, который, в свою очередь, косит под шансонье французского, волей судьбы заброшенного в сибирскую тюрягу:

А ты не давала, нет, ты не давала.
Лишь деньги мотала, но мне не давала.
Со мной ты играла, играла и срала.
Играя, насрала — попала мне в душу;
Зачем же так метко? — ведь я не игрушка…

Бородатый шансонье едва не ревел от разочарования, а пятеро девиц без лифчиков отплясывали вокруг него, высоко задирая ноги и жизнерадостно улыбаясь. Похоже, они совершенно не понимали, о чем он поет, и это привносило в исполнение особый колорит грусти и безысходности.

— Слушай, Дэня, что за чухарь пьет эту отрыжку?

— Вот эту? — Дэня с отвращением сунул нос в коктейль Серафима и огляделся по сторонам. — Я никого Me вижу, Шмон.

Серафим только сейчас заметил, что бармен исчез, а возле него ошивается парочка местных вышибал. Дэня и Шмон обсуждали появление нового лица на своей территории.

— Разуй фары, Дэня! — попросил Шмон.

— Ни хрена не вижу. Отрыжка стоит, а где чухарь? — Скривив челюсть, Дэня покрутил головой и сделал вид, что в упор не замечает Серафима.

— Хочешь сказать, у меня глюки? — расстроился Шмон.

— Ни хера я не хочу сказать. По-моему, это ты хочешь сказать, чтобы я просекал здесь каждого таракана.

— Я хочу? — Шмон красноречиво ткнул себя в грудь двумя пальцами: мизинцем и указательным.

— А че ты мне бакланишь?!! — завелся Дэня и потряс своими четырьмя пальцами у носа Шмона: парой мизинцев и парой указательных. — Я в упор ни хера не вижу!

— Я бакланю?!! — вышел из себя Шмон. — Ты, блин, Дэня, работаешь или херней страдаешь!

— Я, блин?!

— Ни хера себе!

— Вместо того чтоб вышибать чухарей, ловишь здесь всяких вшей и тараканов, — пояснил Дэня. — Понял?

— Нет, ты все-таки разуй фары, Дэня!!! По-моему, это ни хера не таракан. — Шмон показал двумя пальцами на Серафима. — Это чухарь, на хер!

— А, это! — озарило наконец Дэню. — Его-то я и не приметил. Думаю: чё за таракан? Думаю: чё это Шмон прикалывается?

— Не, это не таракан, это чувырло, — удовлетворенно пояснил Шмон и брезгливо сплюнул в нетронутый коктейль. — А это его отрыжка.

— А!.. — с пониманием закивал Дэня. — Ну извини, Шмон.

— Будь внимательнее, Дэня, — посоветовал Шмон. — А то ползают тут всякие — недолго и с работы вылететь.

— Хер с тобой, буду внимательнее, Дэня, — пообещал Шмон и спросил: — Что, попачкаемся? Размажем тараканишку?

— Раздавим, — согласился Шмон. — Не впад-лу. Вышибай!

— Я?!

— А кто?

— Ну, блин, Шмон! Ты его первым заметил — ты его и вышибай.

Базар между Дэней и Шмоном мог продолжаться сколь угодно долго. Серафим не придал значения появлению местных вышибал. Обе личности не вызывали ни симпатии, ни антипатии, ни желания вступать с ними в осмысленный контакт. Однако… Закурив сигарету, Серафим услышал, что музыка заглохла: Он посмотрел в зал: бородатый шансонье, равно как все, присутствовавшие в Первом банкетном зале, обратили свои взгляды на него и метавших искры Дэню и Шмона. Оставив тарелки, полные мяса, недопитые рюмки, публика предвкушала начало главного, по ее понятиям, события вечера, которое разворачивалось у стойки бара.

От Серафима ждали крутых действий и зримого результата.

И Серафим не обманул ожиданий. Не заставляя публику скучать, он красиво забычковал сигарету в правой ноздре Шмона и плеснул в репу Дэни омерзительным коктейлем. Ответ вышибал не был столь эффектным: Шмон с размаху замочил кулаком по стойке бара (где мгновением ранее находился Серафим) и взвыл не то от боли, не то от досады, что промазал, а Дэня активно, но безрезультатно заработал клешнями в направлении соперника. Ловко подхватив Дэню на руки, Серафим подбросил его под потолок и, не дожидаясь приземления вышибалы, попросил у ближайшего столика разрешения воспользоваться вилкой.

…Дэня приземлился точно на крышу вопившего Шмона, поэтому Шмону пришлось прибавить громкость и звать подкрепление. Впечатав коллегу в паркет, Дэня не успел оглянуться, как на его задницу обрушилась серия безостановочных ударов, каждый из которых оставлял на булках по четыре отметины. Даже без университетского образования можно было догадаться, что Серафим работал вилкой. Таким образом, за считаные секунды в жопе Дэни появилось восемьдесят восемь дырок… Отымев столь необычным способом Дэню, Серафим уделил внимание Шмону, уж больно тот вопил, и стулом-вертушкой из бара отрихтовал его до абсолютного безмолвия.

Тут на помощь Дэне и Шмону бросились до десятка человек, купившихся на вопль Шмона «Наших бьют», однако Серафиму было достаточно вырубить одного из них, чтобы пацаны пошли на мировую и выразили убийце, столь веско заявившему о себе, необходимые знаки уважения.

Настоящим украшением стебалова стала песня бородатого шансонье «Дави понты, лохан пробитый!», исполненная в самый разгар заварухи. В целом же драка не обманула ожиданий. Гостям «Каннибала» было продемонстрировано редкое мастерство и удивительная жестокость мордобоя. Некоторые даже вставали со своих мест и стоя аплодировали Серафиму. Словно голубки на свежую булку, со всех залов кабака слетелись официантки, чтобы своими глазами поглядеть, как метелят их местную крутизну — Дэню и Шмона. В общем, махач удался на славу.

Поблагодарив публику за внимание, Серафим вернулся к стойке, за которой вновь появился бармен, и получил в качестве специального приза халявную пайку чистейшей водки (по распоряжению хозяйки, любой посетитель ресторана, загасивший Дэню и Шмона, награждался бесплатной выпивкой).

Жизнь «Каннибала» вернулась на круги своя. Полуживых вышибал вынесли за кулисы: ободренные захватывающим зрелищем, которое им довелось наблюдать, официантки радостно возобновили круговращения по залам; гости деловито уставились в тарелки с мясом; борода что-то запел в честь победителя.

Поманив пальцем бармена, Серафим положил на стойку фоторобот: на фоне белой стены характерный черный профиль.

— Не понимаю, что это, — прикинулся валенком бармен, бросив быстрый испуганный взгляд на карточку.

— Мне нужна эта женщина, — сказал Серафим.

— Это женщина?! — продолжал валять дурака бармен.

— А ты что подумал? Ворона? — Серафим просунул под фоторобот преступницы десять баксов.

Бармен загадочно ухмыльнулся:

— Дайте-ка, еще раз погляжу… — и кинул второй испуганный взгляд на характерный профиль.

— Её зовут Эммануэль. Она мне нужна. — Серафим добавил к червонцу червонец.

— Всем нужна Эммануэль, — двусмысленно заметил бармен, отводя вороватый взгляд к винным бутылкам.

Под карточкой появилось ещё десять баксов. Взяв в руки бутыль, виночерпий посмотрел на свет, сколько вина осталось на дне, и вздохнул:

— Очень мало.

Серафим добавил.

— Мало… — повторил бармен, не оборачиваясь.

Убрав со стойки сорок баксов, Серафим кинул полтинник одной купюрой и подвел итог:

— Достаточно.

— Пожалуй, — согласился бармен, повернув лицо к клиенту. — Но при одном условии.

— О'кей.

— Я вам говорю, где скрывается Эммануэль…

— А я ей не говорю, кто её заложил, — кивнул Серафим.

— А вы смышленей, чем я сначала подумал, — похвалил бармен, спрятав деньги в карман.

— Сначала почему-то все принимают меня за чукчу. — Серафим с сожалением посмотрел на кровавый подтек, оставшийся на полу от Шмона. — Потом, увы, бывает слишком поздно.

— Поздно бывает что?

— Посмотреть правде в глаза.

— Да… — Бармен покачал головой. — Жизнь так скоротечна. Никогда не знаешь, где найдёшь, а где огребёшь.

— Да… — Серафим неожиданно взял бармена за шкирку. — Где Эммануэль, фуфло?! Долго ещё мне будешь баки заливать?!

— О'кей, — опомнился тот. — Как выйдете из первого зала, проходите с левой стороны второй, спуститесь в третий, подниметесь в четвертый, по правой стенке дойдёте до пятого — там увидите чёрную дверь. Если Эммануэль здесь, то она за этой дверью…

* * *

Она сидела за огромным черным столом перед литровым стаканом молочного коктейля, к которому постоянно тянулись ее большие жадные губы, покрытые густым слоем черной помады, раскладывала перед собой мудреный пасьянс и отдавала компетентные распоряжения заведующему производством. Николай Стервятник беспрекословно внимал указаниям хозяйки и что-то быстро помечал в толстой книге расходов.

— В коктейль «Старый мудак», — ворчала Эммануэль, — постоянно не доливают «Старого Таллина», а перцу и горчицы кидают столько, что хоть зенки руками придерживай.

— Только ради повышения потенции старых мудаков, — заметил Стервятник.

— Довольно им повышать потенцию, Стерва, один чёрт не встает. А молодые жалуются.

— Разберёмся, Эммануэль.

— Ты разберись, Стерва, разберись, голубчик. А правда, что ль, бармен Иезуитов помочился в пивной баллон?

— Впервые слышу.

— А ты прислушайся.

— Хорошо, Эммануэль.

— Всякое болтают. Не знаю, может, мне показалось… Но с этим тоже разберись.

— Обязательно.

— Кого за таким делом, короче, замету — руки с хреном поотрываю на месте. На фарш пущу. Поработают мне барменами!

— Да уж, Эммануэль.

— Как идет люля-кебаб из Наримана, дорогуша?

— Улетает в два счёта.

— Хватает курдючного жира?

— Девяносто граммов на полтора килограмма Наримана, Эммануэль.

— Ништяк. А в меню что записано?

— Люля-кебаб «Директор рынка».

— Разве Нариман был директором рынка?

— Директором овощебазы, Эммануэль.

— А ты, балда, почему изменил название?

— Название сохранилось от Сулеймана. Сулейман был директором рынка и хорошо у нас пошёл за люля, Эммануэль.

— А если, не дай чёрт, проверка, Стерва? Что я им скажу?

— Проверка была вчера.

— Не засекли Наримана?

— Нет.

— Тогда фиг с ним, заряжайте за Сулеймана, пущай будет директором рынка. И правда, благозвучней директора овощебазы.

— Потому и сохранили в меню.

— Шаришь, Стерва, — похвалила хозяйка. — Чья кровь идёт в кровяную колбасу?

— Кровь Бешеного, Эммануэль.

— Куда делся Яростный?

— Спёкся.

— Давно?

— На прошлой неделе.

— Херово.

— Такова селяви.

— Надо что-то придумать. С прошлой недели идут жалобы на кровяную колбасу.

— Идут, Эммануэль.

— Говорят, жрать невозможно — обратно лезет… Ты давай так: кишки и пшиг пусть пока останутся от Бешеного, а на кровь я распоряжусь забить свежего быка. Посмотрим.

— Посмотрим, Эммануэль.

— И убери из меню маринованного змея Панфилова. Сам видишь, что его никто не хочет.

— Никто, Эммануэль, — согласился завпроизводством. — Не идет Сашка Панфилов.

— Насильно мил не будешь.

— Сегодня же уберу.

— Да! — вспомнила Эммануэль. — Ты уволил молодого повара, о котором я говорила?

— Ещё нет.

— Почему?

— Скользкий, зараза, не подступиться.

— Это твои проблемы, Стерва. Чтобы сего дня же пустил его на дешевые котлеты. Иначе невозможно работать: всю кухню мне заблевал, впечатлительный! Куда это годится? Скользко, зараза!

— Я о том же. Будет исполнено, Эммануэль.

— Тебе все понятно?

— Да.

— Понятно, так и канай, Стерва, делай, что велели. Не фиг тебе здесь торчать, ступай по-хорошему… — Только сейчас Эммануэль заметила застрявшнего на пороге убийцу. — Кого это там черти занесли?! — спросила она.

В беспросветной черноте тревожно блеснули белки ее глаз.

— Ну, здравствуй, Эммануэль, — сказал Серафим.

— Ты, что ль, мать твою?

— Я. — Серафим подошел к огромному чёрному столу. — Как твои темные делишки, мать?

— Мои-то нехило, батюшка, — осторожно ответила хозяйка. — Твоими проклятиями.

— Жива? Здорова?

— И жива, и здорова… Тебе-то что?

— Да вот, зашел проведать.

— Ну?.. Поговаривают, стебешься ты убойно.

— Уже рассказали?

— А как же? Дэня и Шмон до сих пор костей не соберут.

Серафим улыбнулся.

— Перекусил хоть? — спросила Эммануэль.

— Не успел.

— То-то у тебя взгляд как у волка. Сходи, голубчик, замори червячка. Там блюдо дня — шашлык из барана Хуртакова. Очень предприимчивый бизнесмен, шустрый такой, все хвалят. Ступай, подкрепи бестолковку.

— А что это ты меня сразу выпроваживаешь?

— А не фиг тут мне! — проворчала Эммануэль. — Чего припёрся? Думаешь, я ни черта про тебя не знаю?

— Что ты знаешь?

— Поговаривают, тебя Лысый по всему Отвязному шмонает, угандошить норовит… А? Решил под мою крышу присосаться? Ни хрена у тебя не получится. Канай, покуда цел, сынок, и забудь, как сюда вошел.

— Чего ты такая шуганная-то, мать? Давай по-людски побазарим.

— Не о чём мне с тобой базарить. Тебя Лысый вот-вот в кастрюлю кинет, а я буду с тобой базарить? Ишь какой!

— Это я его кину в кастрюлю, а не он меня, — пообещал Серафим.

— Слушай, гаврик, я что, не знаю Лысого? Чего ты мне тут лепишь? Ступай, похавай бизнесмена, — может, реально кумекать начнешь. Хуртаков-то уж больно приличный был баран, поучись у него уму-разуму. Ты не пятилетний ребенок, чтобы такую туфту нести. «Я его суну в кастрюлю»! — передразнила Эммануэль. — Как будто зайцы рубают медведей. О дундук!

— Ты кого назвала зайцем, мать?! — вспылил Серафим.

— Тихо-тихо! Искру тут мне не метай. Я всяких видывала, не ты первый, не ты последний. Лучше слухай, что я тебе скажу, пропавшая душа: Лысый — крутой чувак. Тебе до него не дорасти, как пчеле до слона. И не думай на него дрочить. Он как гнилое яйцо: на поверхности, кажись, ровное, гладкое — не подступиться, а долбанешь разок — такая трухлятина пойдет, щели затыкай — не заткнешь. Понял? Любой реальный чувак в этом городишке тебе скажет: не тронь Лысого — не провоняешь. А ты что ему вставил? Поговаривают, ты со Стукачом скорешился?

— Лысый не оставил мне выбора.

— Меня не трахает, кто тебе что оставил. Раз шмон пошел — затыкай амбразуру. Уж я-то его знаю, я-то его тухлую селезенку насквозь пронюхала. Думаешь, мне никогда не светило погреть Лысого в духовке? — На три секунды Эммануэль мечтательно задумалась. — О, еще как руки-то чешутся! Ан нет, мать мою! Сижу вот здесь, как паук, и не дрочу на кого не след. Знаешь почему? Потому что не прет мне, когда в моем кабаке разит тухлятиной. Потому что я реалистка, сынок: похоть держу на поводке. Чего и тебе желаю: пока не поздно, хватай хрен за уздечку. Может, и не кинут в кастрюлю.

— Поздно, Эммануэль. Я стерилизую Лысого.

— Го-го-го! — театрально пропыхтела хозяйка. — Я смеюсь: го-го-го! Любопытно, как ты его стерилизуешь?

— Лысый остался без бабы.

— У тебя, что ль, его лялька?

— У кого ж ещё?!

Эммануэль злорадно крякнула:

— Ништяк. Вот за это я тебя уважаю, мать твою! Короче, давай вот что… — Она опомнилась и тут же взяла базар за поводок, от мгновенного проблеска энтузиазма не осталось и следа: — Ты меня не знаешь — я тебя не знаю, и оба мы с тобой неизвестные люди. Никакого гнилого базара о Лысом не было. Ты меня не видел — не слышал…

— Эммануэль…

— Знать тебя не желаю.

— Может, для меня найдется какая халтура? Ладно, забудем про Лысого. Мне бы хоть кого-то замочить.

— Нету у меня для тебя работы. Понял? Своих убийц — как собак нерезаных. К тому же мне не светит впутывать себя в твои проблемы. У тебя свои гнилые делишки, у меня свои, вот пущай так и остается. Я тебя уважаю, поэтому поди, схавай пайку шашлыка за счет заведения и канай из моего чертового кабака по-тёмному. Иначе завтра сам будешь как шашлык.

— Но…

— Иди, иди, сынок, погуляй. Твои идеи произвели на меня тошнотворное впечатление, твоё появление — удручающее. Ступай же, дорогуша, не фиг тебе здесь ошиваться. Я всё сказала.

Эммануэль, лишь на минуту давшая волю негативным эмоциям по отношению к Лысому, успела вовремя спохватиться, дернула за уздечку и поставила точку в этом темном разговоре. Ее черная натура почуяла опасность, она закрыла глаза, и Серафим тут же потерял хозяйку из виду.

— Ну до свидания, — сказал Серафим, направляясь к выходу. — Не хочешь по-хорошему — будем наверняка.

Ответа не последовало.

— Скоро ты обо мне услышишь, — добавил он. — Жди проблем, черномазая.

— Будь ласков, закрой дверь, — донеслось из черноты. — Терпеть не могу света.

* * *

Серафиму не удалось оценить ни деловых, ни вкусовых качеств бизнесмена Хуртакова. Шашлык из барана он съел без малейшего удовольствия. Малодушие Эммануэль, не дерзнувшей довести отвращение к Лысому до конкретных действий, подорвало аппетит убийцы.

А бородатый певец на сцене Первого банкетного как ни в чём не бывало продолжал голосить:

— И врагу ни хрена не добиться, чтобы влипла твоя-а балда, криминальная столица, отмороженная братва!

Серафиму оставалось лишь одна отдушина: Маша Типовашеева.

ЛИЧНАЯ ЖИЗНЬ ОДИНОКОГО КИЛЛЕРА

Личная жизнь знаменитого убийцы по большей части проходила на семиспальной кровати, приспособленной скорее для группового секса, нежели для стабильных семейных отношений. На протяжении последних лет Серафим имел довольно беспорядочные половые связи, отмеченные бурными, продолжительными совокуплениями и развратными действиями. Профессия киллера вынуждала его жить в одиночестве. Все семьи, которые он пытался завести, были поголовно ликвидированы в ходе бесконечных наездов конкурирующих преступных группировок или в результате внутрисемейных разборок. Так что со временем Серафиму пришлось свыкнуться с положением бобыля, купить кровать для группового секса и пуститься во все тяжкие — в инструкции по применению кровати было написано: «Станок для растления несовершеннолетних», однако на таком сексодроме без проблем могли расчитывать на полное удовлетворение шесть-семь взрослых, достаточно упитанных тел вместо десятка рекомендуемых фирмой-изготовителем школьниц-батончиков.

Маша Типовашеева, доставленная Шариком и Мариком на виллу Серафима, являла собой образец редкой красоты и удивительной глупости. У нее, например, была самая короткая память среди жителей Отвязного края, самая красивая грудь, смазливая мордашка и возбуждающие ноги. Чуваки западали на мисс края быстро и плотно, для этого ее было достаточно хотя бы раз увидеть на телеэкране. Сила ее притягательности считалась магической и необъяснимой. К тому же Маша обладала волшебным даром забывать всех предыдущих любовников сразу же после оргазма, поэтому любой мужчина в ее теле становился первым и последним парнем ее жизни. Словом, Маша Типовашеева была еще тот лакомый кусочек, от которого поехала не одна крыша. Ее любили десятки тысяч парней, однако близка она была далеко не со всеми. Двести семьдесят три счастливчика, которым Маша отдала душу и тело, принадлежали к навороченным слоям населения, отличались реальной крутизной, а потому имели красавицу вполне заслуженно. Двести семьдесят четвертым оказался Лысый, который ничего не подозревал о своих предшественниках, двести семьдесят пятым — Серафим.

Далеко не просто складывалась первая ночь у Маши и Серафима. Пока убийца не обкатал девушку, как того требовали неумолимые законы естества, она умудрилась трижды вспомнить Лысого (даже поставить его в пример), дважды — как ей было классно, пока два орангутанга (Шарик и Марик нагнали на бедняжку панический ужас) не доставили ее к аллигатору (Серафим поначалу казался ей чудовищем, заточившим в клетке принцессу) и один раз предъявила претензии по поводу запаха, исходившего изо рта убийцы, только что вернувшегося из «Каннибала».

Дело было так. Серафим предпринял попытку ее поцеловать, однако Маша сразу что-то заподозрила. Со смешанным чувством омерзения и страха Она принюхалась к новому любовнику:

— Чем от тебя разит? — Глаза Маши округлились.

— Я выпил, — сказал Серафим. — Немного водки. Я ведь ищу работу. А у нас знаешь, ни одна лажовая халтура не попрет, пока ты не ухерачишься с начальством до чертиков. Это я ещё мало выпил. Помню, с Лысым…

— От тебя разит не водкой, — догадалась Маша, перебив Серафима. — От Лысого постоянно несло водкой, но никогда…

— Забудь Лысого, — перебил Серафим. — Живи настоящим.

— Я пытаюсь, Серафим. Но у меня ничего не получается: ты же сам вспомнил Лысого.

— Извини.

— И этот запах!

— Изо рта?

— Да, да, изо рта! Что… что ты… ел?

— Шашлык.

— И все?

— А что еще?

— Разит так, словно ел бизнесмена.

— Тебе не нравится?

— Нет.

— Ладно, я больше не притронусь к бизнесменам, — пообещал убийца.

— Правда?

— Да. Расслабься.

— Я пытаюсь, Серафим. Но у меня ничего не получается. Ты ведь даже не спросил, хочу ли я видеть на тебе эту калошу…

— Это гандон.

— Боже!

— Успокойся.

— Сними его сейчас же!

— Ага.

— Ну?

— Заело, блин…

— Ко мне еще никто не влезал в калошах.

— Извини. Сейчас…

— Всё?

— Кажется.

— Ну?

Отделавшись от презерватива, Серафим старательно загнал движок между двух роскошных заготовок и, нежно покачиваясь взад-вперед, стараясь не дышать Маше в лицо, накачал ее до потери памяти.

— Потрясно, — похвалила Маша, когда убийца закончил.

— Смачно, правда?

— Кайфово.

— Уютно с тобой, Маня, — удовлетворённо за метил Серафим.

И они закурили.

— Обещай мне, — попросил он.

— Что, милый?

— Обещай никогда не трахаться с Лысым.

— А кто такой Лысый? — не угоняла Маша. (Да, её вдули до потери памяти.)

Серафим расхохотался. Он знал, что у Маши Типовашеевой не все дома, но даже не смел мечтать, что до такой степени.

— Милый, — она растерянно похлопала ресницами, — что с тобой?

— Маша, я тебя обожаю! — Убийца с нежностью погладил ее шею. — Ты лучшее, что мне только попадалось между ног.

— Правда?

— Сейчас позвоню Лысому… — Не уставая хихикать, Серафим взял с тумбочки мобильник. — Расскажу ему…

— Серафим!

— Ну?

— Кто такой Лысый? — недоумевала Маша.

— Ха-ха-ха-ха! Сейчас… — Он набрал номер. — Большая скотина, если честно.

— А ты?

— А я больше.

Маша полыценно обняла Серафима за плечи. А тот, услышав короткие гудки, бросил трубу на место.

— Занято. Потом перезвоню.

— Когда ты вдруг понял, что любишь меня? — спросила Маша.

— Давно, — ответил он.

— Это было как озарение или как влечение?

— Как то и то. Бешеная, необузданная страсть… — Серафим задумался. — Это было первого мая прошлого года. Вернее, в ночь с тридцатого на первое.

— Ты так классно всё помнишь?

— Ещё бы! Первое мая прошлого года, Вальпургиева ночка, конкурс красоты на Главной городской арене…

— И как это тебе удается? — Маша бестолково покачала головой. — Я бы ни за что не запомнила первое мая прошлого года. Даже если б меня напрягли.

— Ну если ты не помнишь того, что случилось вчера, кто тебя напрягает помнить первое мая прошлого года?

— А вчера что-то случилось?

— Да всякая ерунда… То ли дело первое мая прошлого года: грандиозный конкурс красоты, самые конкретные телки края, сногсшибательное шоу! Жаль, что ты ни фига не помнишь.

— А ты расскажи — я послушаю.

— Ну, короче, Лысый и городская администрация ежегодно первого мая устраивают праздник всех тунеядцев и новых русских, чтоб пролетариату жизнь медом не казалась… Я тогда второй год пахал на Лысого. Только замочили, значит, Контрабаса…

— Кто это?

— Так, чмо одно, ты его не помнишь… Звонит Лысый: то да сё, цивильная работа, ажур полнейший, не хочешь — меня спрашивает — оттянуться? — в проекте конкурс красоты. У тебя кайфовая coca — говорит — есть? Ну я говорю: нет. А он: заваливай, Серафим, будет из чего выбрать, я тут каких-то телок надыбал, пусть тряхнут ягодицами, подгребай, посмотрим. В одежде — говорит — хрен чё разберешь, разоблачим — увидим. У Лысого в то время тоже бабы не было: на кого попало у него не встает — обязательно ему, падла, красивую подавай, вот он и заряжает конкурс за конкурсом…

— А кто такой Лысый?

— Маша, дослушать хочешь?

— Да.

— Тогда помолчи… И манера у него такая ещё: присмотреться, какая бикса всем катит, потом — цап её к себе в постель, и все завидуют. Вот ненавижу такое отношение к чувихам. Он меня для того и позвал, чтобы я, короче, за него глаз положил, а он потом сцапал. Прикинь? У меня-то глаз-алмаз: если уж я хочу телку — телка реальная, по кайфу. Себе он так не доверял, как мне. С теми, кого я снимаю, и в постель, и на банкет — нигде не впадлу затусоваться. Ну я и пошёл. А что было делать? Я ишачил на Лысого, выполнял всё, что требовал этот фуфел… Пришёл, короче, а там, на арене, фейерверк, оркестр, сто тысяч пар глаз… И все на подиум глядят: как голые чувихи жопами трясут. Красиво, обпердеться можно! А Лысый мне, падла: «Секи, Серафим, секи, кто там самая чёткая чувиха! Глаз-алмаз, губа не дура! Опосля мне доложишь. Смотри не лажанись!» Ну я и просёк: самой четкой чувихой была ты, Маша Типовашеева.

— Я? — приятно удивилась Маша.

— Ты, ты. Мою оглоблю, помню, так свело, что только под утро удалось загасить. А Лысый прикалывается: секите, чё у Серафима в штанах, ге-ге-ге, чё там у него торчит?! Сразу понял, гнида, на кого у меня стоит, даже не спрашивал. «Обломись, — говорит, — Серафим, не по росточку тебе тёлочка». Другими словами: пока папа трахается, собака должна сосать дырку от бублика — вот что он хотел сказать. Такая меня обида, блин, взяла! Но Лысый есть Лысый, ему законов не писали: он за этот конкурс платил, он и увез тебя с собой.

— Меня?

— Тебя, — вздохнул Серафим.

— Когда?

— Первого мая прошлого года.

— Классно, — улыбнулась Маша.

— Кому как. Вот пусть теперь дрочит сам себя. Его время кончилось. Пришло мое время!

Серафим стукнул радиотелефоном по тумбочке и попытался вновь связаться с Лысым. На сей раз удачно. Ответил Лысый:

— Бляха у аппарата.

— Говно ты подарочное, а не Бляха, — засмеялся Серафим.

— Сам говно! — заорал Лысый.

— Ну привет.

— Ты где?

— На седьмом небе. Спасибо, что интересуешься. Давно мне не было так кайфово. И все благодаря тебе. Хотя, признаться, кроме вони, я ни фига от тебя не ждал.

— Угандошу фраера!

— У тебя хреновое настроение? Может, я в другой раз перезвоню?.. А, Лысый? Что завял?

— Она с тобой? — неожиданно тихо и трагично произнес Лысый.

— Давай без патетики, а то я зареву. Да, она у меня.

— Что ты с ней делаешь?

— То же самое, что ты. Ничего особенного. Чих-пых, чих-пых.

— Ты ведь не любишь ее, сука.

— Я бы не сказал. По-моему, все довольны. — Серафим повернулся к Маше: — Маша, тебе хорошо?

— Да, Серафим.

— Скажи это в трубочку.

— Да, Серафим, — повторила она в телефон.

— Маша!!! — взревел Лысый.

— Хорошего понемножку. — Труба вернулась к Серафиму.

— Ебарь недоделанный!!! — метался бедняга на другом конце провода.

— Нет, Лысый, ты что-то не понял: я-то как раз доделал, сам слышал, как всем хорошо. Не психуй. Ты даже не поздоровался — сразу в бутылку.

— Что? Здороваться? С тобой? Может, тебе ещё и пососать?

— Ну зачем же такие крайности? То разменять, то пососать…

— Не заказывал я тебя менять, веник недоделаный! Кто тебе лапшу на уши повесил?

— А кто подослал отморозков на мою хату?

— Не я, вот те крест!

— Засунь свой крест… подальше.

— Хувалов, — вдруг сознался Лысый. — Это он.

— Да ну?

— Хувалов, — повторил Лысый. — Я тут ни при чём.

— Как это ни при чем?!

— Вот так.

— Ты что, не мог его тормознуть?

— Как я мог тормознуть Хувалова, если ты загасил четырёх его людей? Теперь он не остановится, пока не увидит тебя в гробу.

— В гробу-то меня много кто хотел бы видеть. Но я чего-то не могу расчухать… Я загасил четырёх людей Хувалова?

— А то нет.

— Погоди-ка, погоди… Ты мне выкатил за их дунделя четверть лимона?

— Ну, — согласился Лысый.

— Насколько я еще врубаюсь в бизнес, Хувалову надо бы тебя страшать. Что он на меня-то катит? Платил-то ты.

— Платил-то я, — неохотно подтвердил Лысый. — Но видишь ли, ты просек не весь бизнес.

— Да что ты?

— У меня с Хуваловым тоже бизнес.

— Я знаю. Ну и что?

— Видишь ли, если Хувалов пронюхает, кто оплатил заказ на четырех его людей…

— Ах вот так?! Ха-ха-ха-ха! «Если Хувалов»? Ха-ха! Очень трогательно, Лысый, ты, правда, дерьмо подарочное…

— Какое есть.

— Ну и что будет, если он пронюхает?

— У меня могут накрыться два завода. Ты влез в очень крутой бизнес, Серафим, — с пафосом изрёк Лысый. — У тебя очень крутые проблемы.

— Да мне до балды твои заводы! Пока я вижу одну очень крутую проблему, Лысый: твою личную, больше ничего.

— Твои проблемы.

— Нет, это твои проблемы.

— Нет, твои.

— Ты на мне стрелки свел, а я что? Мои проблемы? Я буду, по-твоему, кучерявиться и обтекать? Отсоси! Знаешь, что ты сейчас сделаешь? Звони Хувалову, падла, и колись, кто выкатил бабки за смерть четырех его человек!

— Не позвоню, — упрямо ответил Лысый. — Это бизнес… Нет, я не могу. Не хочу.

— Слышь, фуфел, Машу хочешь?

— Хочу.

— Тогда колись.

Лысый задумался:

— Нет, Серафим, не доставай, я не позвоню.

— Ну ладно, — отступил убийца. — Тогда такая тема: выкатывай четыре «мерса» и забирай её на хер, — неожиданно для самого себя предложил Серафим (после бурного соития его чувства к мисс края несколько притупились, так что он вдруг понял, что не хочет Машу, несмотря на все ее достоинства и недостатки).

— Кого? — удивился Лысый. — Машу Типовашееву?

— Ага, типа того, — подтвердил киллер.

— Четыре «мерседеса»? «Шестисотых»?

— Нет, знаешь, довоенных, — улыбнулся Серафим. — Конечно, «шестисотых».

— Новых?

— Нулевых.

— Обломись, сука! — вспыхнул Лысый. — Четыре новых тачки за одну ворованную телку?!! За кого ты меня держишь?!

— Чего ты расперделся?

— Да пошел ты!

— Во-первых, не тёлка, а Маша Типовашеева, во-вторых, самая конкретная coca края, — тебе этого мало? А в-третьих, где ты ещё найдёшь такую кайфовую бабу? На кого у тебя после неё вскочит?

— На кого захочу, на того и вскочит, — с достоинством ответил Лысый. — Я каждый год конкурс тёлок устраиваю. Ты на кого наехал, самчура?!

— До конкурса ещё надо дожить. А если я тебя раньше замочу?

— Ты?!

— Я.

— Головка от смычка! Только попробуй!

— Что ты все время обзываешься, Лысый? Заколебал уже.

— А ничего! Не хер было на мою бабу забираться!

— Я с тобой интеллигентно, красиво, а тебя словно понос пробрал. Завянуть можно…

— Ты мне не указ, — перебил Лысый. — Как хочу, так и обзываюсь. Ясно?!

— Ясно, ясно.

— Знаешь, сколько у меня денег, интеллигент недроченный?

— Да мне по фиг. Я не сую нос в чужие кошельки.

— А ты суй, суй, говно ты такое!!! — взорвался Лысый; похоже, его задели за живое. — Он не сует! Нос воротит! Гордый, да?! Все суют — не впадлу, а он, значит, не сует! Ворованным бабам палку суешь?!

— Сую, — согласился Серафим.

— Вот и в кошелек шнобель засунь, засранец, быстро узнаешь, что такое бабки и каково их иметь.

— Убедил, Лысый, убедил, падла, — сдался Серафим. — Что доказать-то хотел?

— А то, что у меня денег столько, стукач поганый, сколько надо.

— О'кей.

— И ни один ебарь мне не указ. Ясно?!

— Я же сказал: ясно. Ясно, Лысый. Не пыли.

— Вот так, — успокоился Лысый. — Поэтому буду пылить и материться столько, сколько надо.

— Согласен. А как насчет трех «мерседесов»?

— За Машку?

— Да.

— Хрен тебе узлом, — ответил Лысый, — а не три «мерседеса».

— Как хочешь…

— Два «мерседеса», — вдруг заявил Лысый. — И ни покрышкой больше.

— Два «мерзавца» за Машу Типовашееву? Да у тебя крыша поехала. — Серафим взглянул на любовницу.

Маша лежала в приятной постэротической истоме, мутно смотрела в потолок и еле заметно шевелила конечностями. Право, более обворожительную телку трудно было вообразить. Три «мерседеса», не меньше.

— Два «мерзавца» и два запасных колеса, — повелся Лысый.

— Два «мерзавца», двигатель, шасси и корпус третьего «мерседеса», — уступил Серафим.

— Два «мерзавца», двигатель, шасси и три покрышки нулёвые… — Лысый умолк. — Слышь, засеря, — опомнился он, — а чего это ты вообще надумал сбагрить Машу Типовашееву?

Серафима заклинило. Он понял, что Лысый что-то просёк. Он знал: стоит авторитету унюхать, что Маша больше ему не катит, как он моментально заподозрит кидалово и не выкатит за мисс края дырявой покрышки — сделка накроется. Но… Пока оба приценивались, Серафим внезапно ощутил приближение нового коитуса, у него словно открылось второе дыхание. С утроенным аппетитом он залез на Машу Типовашееву. Рыночная стоимость мисс края резко подскочила, впрочем, как и твердый, будто рычаг переключения скоростей, шершавый шомпол Серафима.

— Лысый… Лысый… — томно шептал растаявший в женских объятиях убийца.

Телефон выпал из его руки и загремел на пол.

— А? — настрожился Лысый.

Но Серафим его больше не слышал. Зато Лысый на несколько напряженных минут весь обратился в слух.

— Четыре «мерса»… — стонал Серафим. — Пять… Шесть!.. Семь!!.

— А!! — отвечала Маша.

— Восемь!!! — продолжал пихать Серафим.

— А!!! — закричала Маша.

— Девять!!!!

— Десять!!!!

— А!!!!!

…Всё кончилось на цифре тридцать семь.

Маша потеряла память. Серафим подобрал с пола мобильник и сообщил бывшему шефу, что девушка больше не продается.

— Что… Что ты со мной делаешь? — задыхаясь, пропел Лысый.

— Ты плачешь, что ли?

— Да, — ответил авторитет. — Ну почему ты со мной так жестоко поступаешь, гаденыш? Что я тебе сделал? В чем моя вина? — В трубке густо засопели.

Затем в трубке раздался оглушительный взрыв.

— Лысый! — позвал Серафим.

Ответа не было.

— Лысый! Застрелился, что ли?

— Нет, — ответил авторитет. — Высморкался.

— Я чё, должен слушать, как ты сморкаешься?!

— Прости.

— Да пошёл ты!

— Погоди! — в отчаянии воскликнул авторитет. — Не вешай трубку! Еще пару минут!

Тщетно. Серафим оборвал связь, потому как прибалдевшая Маша, облизывая всё и вся на своём пути, заползла к нему на грудь. Убийце было не до извращенцев.

— С кем ты разговаривал? — спросила девушка.

— С одним хряком, — отмахнулся Серафим. — Ничего сексуального, деловой базар.

— Твой хряк голубой?

— Хуже. Мой хряк Лысый.

— Как! — Маша замерла и в упор уставилась на собственную коленку. — Вот так?!

— Хуже. — Серафим поцеловал её в колено. — Как крутое яйцо.

— Серафим, мне так страшно, так страшно…

— Успокойся. Пока ты со мной, тебе ничего не угрожает.

— Правда? — Маша все еще не могла оторвать завороженного взгляда от собственной коленки. — Неужели на твоем Лысом не растет ничего хорошего?

— Растёт, почему нет? Только все хорошее сразу же сбривается.

— Мне так глючно, так глючно… А зачем?

— Ну это сейчас модно: поверх крыши ни фига хорошего, всё хорошее — ниже пояса.

— Я пытаюсь тебя понять. Но у меня ничего не получается.

— А ты не пытайся.

— Ладно.

— Когда ты была его любовницей…

— Я была его любовницей?

— А как же?

— Какой сюр! Боже, какой сюр… Может, я шлюха?

— Да нет, какая из тебя шлюха? Ты просто подарок, а не шлюха. Давай-ка спать. Что-то я подустал. Слышь, чё базарю? Ляг, не висни на моей шее. Утром договорим…

И любовники, усталые, но удовлетворенные ударили по массе.

ЗАСАДА

Если для «Каннибала» Эммануэль купила здание киноцентра «Слава» в центре города и полностью перекроила его под кабак, то для досуга и отдыха она приобрела небольшой дворец в тихом, спокойном месте далеко за пределами городской суеты, кровавых разборок и бесконечных свар. Здесь она дышала чистым воздухом, а когда наступала темная-темная ночь, незаметно выходила в парк, садилась возле своего пруда с книжкой в руках и пыталась читать. Но по ночам не больно-то почитаешь. Поэтому Эммануэль лишь тупо листала страницы, выкуривала пару косяков и, одурев от марихуаны, возвращалась во дворец ни слова нечитавши, дабы потешить похотливую плоть юным любовником Антуаном или решить кое-какие темные проблемы (в иные дни ей доводилось подписывать столько бумаг, сколько не подписывает ни один министр).

Дворец сей, внешне сдержанный и холодный, мало чем выделялся на фоне русских дворцов середины восемнадцатого века: его декоративное убранство соответствовало духу и букве классицизма. Ему была равно чужда необузданная расточительность форм, свойственная архитектуре барокко и роскошная безвкусица новых русских, коей бравировали дома и особняки Лысого, Ху-валова, Большого Патрона, Ядреного…

Желтый фасад, портик, приподнятый, как на пьедестале, высоким цоколем, треугольный фронтон с литерами «Эммануэль», белые каменные колонны — словом, дворец как дворец, ничего особенного. Гости, зная причуды Эммануэль, съезжались к ней по ночам. В приемные часы по наклонному пандусу под портик въезжали шикарные тачки, всюду сновали лакеи, кипела деловая жизнь, рождались сделки, решались вопросы: кого бросить на раскаленную плиту, кого усадить в мягкое кресло, а кого законсервировать на долгие года… Однако когда эскорт «линкольнов» увозил из стен дворца его хозяйку, жизнь в нем мгновенно замирала, и этот памятник архитектуры временно превращался в напыщенный скелет, напоминающий стандартный краеведческий музей.

Приглашаем вас на небольшую экскурсию, чтобы было понятно, в какую засаду угодила Эммануэль.

Вестибюль — первое помещение дворца — как бы открывает героическую тему противостояния Эммануэль законам и властям всего мира: величественный ритм розовых пилястр, членящих серо-зеленые стены, сразу же бросается в глаза и создает торжественное настроение. Не менее торжественно, в плоских, нишах выглядят огромные алебастровые вазы: сосуды, предназначенные для пиршеств и праздничных возлияний. Двери, ведущие в парадную анфиладу, походят на триумфальную арку, полукружие которой изобилует изображениями трофеев Эммануэль. В верхних частях стен живописные порнопанно имитируют барельефы оргий всех времен и народов: от античности до наших дней, а также знаменитых разборок и легендарных схваток: от Геракла до Серафима.

Вестибюль словно закован в броню мраморных стен, — переступая порог, попадаешь в подобие райского сада — в прихожую-гостиную, — первое помещение парадной анфилады: здесь все выглядит так, будто грехопадения не было в помине: оно вот-вот должно произойти на наших глазах. На шести драгоценных фламандских шпалерах, выдержанных в изысканной серебристо-зеленой гамме, вытканы откровенные сцены великих совокуплений: Адам и Ева, Самсон и Далила, Орфей и Эвридика, Дидона и Эней, Тристан и Изольда, Ленин и Надежда Константиновна Крупская… Сцены беспрецедентного разврата происходят на фоне узловатых деревьев востока и высоких кипарисов запада, южных пальм и карликовых берез севера. И тут же портрет обнаженной Эммануэль, затмевающий непристойностью фламандские откровения (хотя блестяще выдерживающий соседство с шедеврами): арабский мастер по эскизу венецианского художника выткал мать беззакония на фоне заледеневшего Северного-Ледовитого океана, умело подчеркнув снегами её безнадежную черноту.

Вторая гостиная продолжает тему цветущего сада в огромной, развернутой на две стены шпалере с фаллосом — древним символом плодородия, богатства и процветания. Вид на пруд через окна и отражение пруда в надкаминном зеркале прекрасно совокупляются с роскошным фаллосом на шпалере и как бы вводят природу внутрь дома. Мраморные бюсты Эммануэль и ста сорока четырех членов, принадлежащих ее любовникам, по росту стоят вдоль стены Второй гостиной, излучая тепло семейной идилии. Все это богатство, некогда доставлявшее плоти Эммануэль немереные удовольствия, уже принадлежит истории (те, кому оно принадлежало, увы, отдали душу дьяволу, а тело — варочному котлу: иных загасили, иных потушили, третьи спеклись…). Вагинальный бюст Эммануэль, в скульптурном ансамбле «Эммануэль и ее любовники», при всем подчеркнутом мастером высокомерии по отношению к членам семьи, пусть несколько снисходительно, но все-таки с удовлетворением взирает на сто сорок четыре скульптуры, отдавая им дань памяти и благодарности. Английская мебель Второй гостиной созвучна вкусам Эммануэль и её любовников. А вот мебель Третьей, Вишневой, гостиной: кресла — уже несёт на себе отпечаток пышного и тяжеловесного стиля барокко, тяжелого повседневного труда хозяйки и её пышного седалища. Именно здесь она принимала таких столпов Отвязного, как Большой Патрон, генерал Законный, авторитеты Подсудный, Ядреный… Чтобы понять стиль барокко, надо понять восемнадцатый век, время, когда архитектуру считали сестрой музыки, Англией правил Георг Фридрих Гендель, а Германией — сын великого Баха, когда архитекторы изучали нотную грамоту и переносили музыкальные пассажи в потолочные балки; чтобы понять Эммануэль и законы, по которым она оттяпала себе дворец и свила в нем натуральное змеиное гнездо, надо понять ее общественную значимость для Отвязного края, да и вообще быть семи пядей во лбу. Логово Эммануэль выстраивалось подобно симфонии: патетическая тема вестибюля сменяется праздничными темами двух первых гостиных, а в Вишневой переливы нетрадиционно розового и кровавого цветов в сочетании с густой позолотой рождают достаточно драматические и бесчеловеческие ассоциации.

Наконец, сокровищница дворца — парадная опочивальня (копия парадной спальни Шереметевского дворца в Петербурге, построенного в елизаветинские времена) превосходит великолепием отделку всех перечисленных залов, да и сексодром самого Шереметьева: на стенах — зелёный шёлк с красными розами, расписной плафон на потолке, золоченые вазы и живописные вставки над дверьми. Напоминающий театральную сцену альков, отделенный от комнаты балюстрадой, — святая святых опочивальни и дворца Эммануэль. Интересная деталь: если питерская парадная опочивальня Шереметева «служила к великолепию» и больше ни на что не годилась (на постели графа никто ни разу не переспал — ни до, ни после его смерти), то Эммануэль, не поскупившись в точности скопировать ложе и декорации знаменитого авторитета прошлого, нашла ему более реальное применение в настоящем. Какое — нетрудно догадаться даже профанам архитектуры.

* * *

Впрочем, довольно заморачиваться на архитектуре. Перейдём к делу. А дело такое. Чтобы показать Эммануэль, что ее помпезное имя и высокомерное отношение к жизни не стоит выеденного яйца, или, другими словами, бросить луч света на ее темную репутацию и заставить о себе думать, Серафим пригнал к ее дворцу колонну из восьми грузовиков. Примерно в одиннадцать часов дня (в это время Эммануэль традиционно сидела в Чёрном зале «Каннибала», расписывая меню на сутки вперед) до отказа набитые машины въехали под пандус и остановились под альковом. Из кабин повыскакивали бандиты: Серафим, Мясник, Рейган, Шопен, Шарик, Марик и Чокнутый (Трахнутый остался сидеть на месте — ему противопоказано было поднимать тяжести, давала знать незатянувшаяся рана). Все как один в маскировочных комбинезонах чернорабочих, нахальные, напористые, они, ни у кого не спрашивая, пооткрывали дверцы кузовов и начали выкидывать на землю бидоны краски, мел, кисти и валики…

Выбежавший из дворца подросток лет шестнадцати, ряженый под розового эльфа, с удивлением стал наблюдать за действиями Серафима и его братвы. На вопрос, есть ли в доме еще какая живая душа, мальчик ответил отрицательно, а на вопрос, кто он и что здесь делает, сказал:

— Сейчас меня зовут Антуан. Я тут живу.

— И чем занимаешься? — строго спросил Серафим.

— Люблю Эммануэль.

— И все?

— Думаете, этого мало? — фыркнул пацан.

— Не думаю. — Серафим с пониманием покачал головой. — На жизнь хватает?

— Вполне.

— В твои года мне тоже немного было надо.

— А теперь вам что здесь понадобилось?

— И теперь немного: сделаем черномазой небольшой ремонт — кое-что подмажем, кое-что отколупаем, приведем в норму и отвалим. Надеюсь, мы тебе не помешали?

— Да нет, — пожал плечами парнишка. — Странно только…

— Странно что?

— Зачем нам ремонт? Тут и без ремонта ништяк.

— Это называется мещанством, малыш, — сказал Серафим. — Консоли, шпалеры, рисованные плафоны… Боже, какое извращение! Эммануэль стала заложницей роскоши. Барство ее растлевает. Неужели ты не замечаешь?

Мальчик похлопал ресницами и ничего не ответил.

— Мы спасаем её чёрную душу, Антуан, — продолжал Серафим. — Пусть каналья хиляет в ногу со временем, бес ей спереди! А то того и гляди потеряет нюх и сыграет в собственную сковородку. Люди давно живут в евростандарте, а она понатыкала себе хрен знает что… Разгружай! — скомандовал Серафим братве и потеснил Антуана: — А ты постарайся не болтаться под ногами малыш — как бы тебя кто не зашиб.

Сразу вслед за командой из грузовиков начали вываливаться стулья и столы, вешалки и зеркала, диваны и кресла, шкафы и настольные лампы, линолеум и ковровые покрытия, кафель и обои — мебель и сопутствующие аксессуары были если не черными как ночь, то белыми как день. Евро-стандарт, ничего не попишешь.

За несколько часов энергичной работы Серафима и его кодлы внутренности дворца, совсем недавно напоминавшие симфонию, стало не узнать: от грозного вестибюля до волшебной Зеркальной галереи не сохранилось ни одного квадратного сантиметра, не затронутого веянием цивилизации. Работали без перекуров. Да и где тут отдохнешь? Чего стоило, к примеру, разобрать и закинуть в грузовик Зеркальную галерею (а ведь ее еще надо было заделать по евростандарту)! Главное парадное помещение для танцев и обедов, Зеркальная галерея, получила название из-за сотен длинных зеркал, вставленных в простенки, стены и переплеты ложных окон, и была рассчитана на прием двух сотен гостей. Зеркала позволяли многократно увеличивать пространство на визуальном уровне и умножали количество гостей до пяти-шести сотен штук, что, понятно, щекотало амбиции гостеприимной и честолюбивой хозяйки. Иногда ей казалось, что за трапезой, устроенной в честь успешного завершения той или иной сделки, аферы или преступления, присутствует не сто — сто пятьдесят авторитетов и чинов Отвязного, но вся политическая и воровская знать мира. Кроме того, зеркала, обращённые в сторону парка, отражали небо и землю, создавая неповторимую атмосферу галереи, открытой преступному миру с четырех сторон света. Знаменитый плафон с изображениями небесных высей и парящих в воздухе убиенных душ уголовного сообщества доставил больше всего хлопот браткам-ремонтникам, его пришлось выносить впятером. (Плафон имел свойство иллюзорно увеличивать высоту потолка до такой степени, что на него как-то раз положил глаз миллиардер Шитиньский и давай насилрвать Эммануэль своими миллиардами: продай, сука, и все! Однако сука не сломалась, люстра по сей день висит во дворце.) Нетрудно прикинуть, сколько сил пришлось вложить ребятам Серафима, умеющим разве что убивать, выламывать руки да крутить баранки, чтобы не только вытряхнуть хлам из дворца, но и заклеить стены, провести противопожарную сигнализацию, раскидать по всем залам новую мебель, натянуть натяжные потолки чуть ниже барельефных (на старых потолках красовались все те же оргии и мордобои: от Трои до Аль-Капоне). И тем не менее к шести часам вечера ремонт был закончен.

— Что ж, — сказал Антуан, — станем безусловно современными, как говорил Рембо.

— Ты француз? — удивился Серафим.

— Наполовину, — ответил Антуан. — Раньше меня звали Сулембеком. А когда я нашёл свою вторую половинку, Эммануэль, она сказала, что я буду Антуаном.

— Тяжело менять имя, малыш?

— В первый раз тяжело. — Антуан пожал плечами. — Потом привык. После третьего раза ни фига не парит.

— Это точно.

— Антуан — мое двенадцатое имя.

— А как же тебя звали вначале?

— Джоном… Или Андреем. Какая, фиг, разница? Если ты постоянно тусуешься с академиками и президентами, невозможно долго носить одно имя.

— Выходит, все твои бабы были блатными?

— Ну почему все, — засмеялся Антуан, — бабы? Всякие были. И бабы, и…

— Но в основном-то, — строго откашлялся Серафим.

— В основном да, — согласился мальчик. — Гагары.

— Тебе бы с бейбой конкретной прессоваться, Антуан, а не с черной корзиной. Она же в десять раз тебя старше.

— Ну уж не в десять…

— Я серьезно: найти тебе девчонку-промокашку? — предложил Серафим.

— А что мне с ней делать?

— Это уж тебе решать. Сходите на дискотеку, глотнете колес, оттянетесь, — что все молодые делают? А ты как старик — со старухой с этой, Эммануэль.

— У промокашек… — Антуан задумался. — Нет, спасибо, конечно, но… я люблю Эммануэль, — решил он.

— Надеюсь, дело в деньгах? — Серафим с подозрением посмотрел мальчишке в лицо.

— Отлипни, — попросил Антуан, отвернувшись.

— Ну прости. — Серафим пожал плечами. — Любовь так любовь, я понимаю.

— Ни фига ты не понимаешь.

— Она же блатная, малыш. Что будешь делать, когда Эммануэль загасят?

— Она не такая.

— Увы, мальчик, — не отлипал Серафим. — Она уголовница. А всех уголовников рано или поздно гасят. На худой конец, сажают.

Антуан звонко захохотал:

— На худой конец сажают!

— Ты чего? — не понял Серафим.

— На худой конец сажают! Ха-ха-ха-ха! — повторял испорченный подросток. — На худой конец сажают! Ха-ха-ха-ха!

— Да… — Серафим безнадежно опустил голову. — Эммануэль тебя растлила.

Действительно, даже ему, видавшему виды убийце, не могло прийти в голову, сколько пошлости и порока может содержаться в незатейливых, на первый взгляд, фразах. Да и кто, кроме любовника Эммануэль, придумал бы в качестве наказания посадить преступницу на худой конец?

— Антуан, ты большой оригинал, — похвалил убийца.

— И всё-таки… — Пацан перестал гоготать и с грустью посмотрел на голые белые стены дворца. — Сдается мне, Эммануэль будет разочарована.

— Будет она разочарована или не будет, мне до балды, — сказал Серафим, оглядев результаты титанического труда. — Чего добивалась, то и получила. Мир так устроен, малыш: каждый получает по заслугам.

— Каждой харе по паре? — вновь захохотал Антуан.

Серафим устало вздохнул:

— Типа того… Ну вот, осталось лишь дождаться твою бабу и обсудить детали.

* * *

— Вандалы! Изверги! Аллигаторы!!! — воскликнула потрясенная Эммануэль, едва переступила порог родного жилища.

— Устав от мирских дел, она чаяла лишь упасть на ложе парадной опочивальни и забыться в объятиях Антуана. Не тут-то было! Во дворце ее ждали голые белые стены с аляповатыми картинами современных американцев, жалкая офисная мебель, натяжные потолки и… дюжина растерянных лакеев. Вовремя подоспев к началу работы, персонал дворца достойно встретил хозяйку, однако, подобно ей, ни черта не мог понять, что же, собственно, стряслось.

Эммануэль полетела из зала в зал с проворностью пчелки, оказавшейся в чужом улье, и заорала:

— Дикари! Митюхи! Кто до этого только додумался?! Где мой голубой плафон?! Где зеркала?! Где Антуан?! — Иногда она натыкалась на того или иного лакея, припирала его к голой стене и бомбила серией безответных восклицаний: — А ты чего мне тут колбасишься, Гаврик?!! Отвечай, кто это сделал?! Фаршем все у меня будете! Яйца сварю!! Хрен в маринаде!!! Я спрашиваю: кто срисовал мои розовые пилястры?! Золотые подсвечники?! Где мой оральный портрет?!! Кто поимел моих кобелей?!! А?!!!

Кобелями Эммануэль ласково именовала сто сорок четыре члена семьи, мраморные бюсты которых исчезли из Второй гостиной. Оставив в покое одного лакея, она с глазами, полными неудовлетворенного гнева, бежала дальше и натыкалась на другого слугу:

— Плебеи!!! В этой стране невозможно работать! Ничего святого!!! Вандалы!!! Думаете, я для того приехала в этот занюханный городишко, что бы надо мной потешались, как над чучелом африканским?!! Ошибаетесь, канальи!!! Вот вам!!! — Эммануэль покрутила перед носом перепуганного лакея черным средним пальцем. — Я приехала деньги зарабатывать, понимаете?! Ты фильтруешь, чё те базарят или нет?!

— Да, Эммануэль, — ответил бедный лакей.

— Ну а чё ты мне тут?!

— Чё я вам тут? — не понял тот.

— Да вот, ты мне чё тут?!! — не унималась барыня.

— Я вам тут ниче, — покрутил головой молодой человек.

— А я те чё?!

— Ниче.

— Тогда чё?… — Эммануэль на секунду потеряла нить разговора. — Чё за фигня? Я тут чё?

— Вы тут деньги зарабатываете, — напомнил парень.

— А ты чё?

— И я.

— О! — озарило хозяйку. — Мы деньги зарабатываем или в водевиле танцуем?!! — по-новой заорала она.

— Деньги, — безупречно ответил лакей.

— Ну и не бзди тут мне!

Лишь сейчас Эммануэль заметила в своей руке неприкуренный косяк марихуаны: выходя из «линкольна», она собиралась малеха попыхтеть, однако в свете последовавших событий совсем забыла о пионерке в черной папиросной бумаге.

— Огня мне! — скомандовала Эммануэль. — Быстро огня!

Лакей оперативно щелкнул зажигалкой.

— А… — Сделав всего одну тягу, Эммануэль потерянно оглянулась. — А где мои шпалеры?!

Парню показалось, что хозяйка вот-вот упадет в обморок.

— Где шпалеры, позвольте узнать? — тихо повторила Эммануэль, но в обморок не упала. — Где консоли? Где кресла? Где Антуан, на худой конец?

— Антуан в парадной опочивальне, — подсказал лакей.

— А консоли? — тупо переспросила она и, не дожидаясь ответа, бегом устремилась в спальню.

…Свежевыкрашенная дверь в парадную опочивальню с грохотом распахнулась. На пороге стояла черная дама с косяком в руке и густым слоем белой краски на ноге, коей она, будучи вне себя, вмазала только что по двери.

— Ну здравствуй ещё раз, чернушка, — ехидно улыбнулся Серафим.

— Привет, Эммануэль, — поздоровался Антуан.

Не то от травы, не то от открывшегося зрелища, в горле Эммануэль пересохло. Она не смогла вымолвить ни слова. Представьте себе сцену: возвращается домой усталая, немолодая, но невероятно ревнивая женщина и застает любовника под сенью собственного алькова (кровать — единственный предмет старины, который, уступая просьбам Антуана, банда Серафима пощадила в ходе евроремонта) в обществе сексапильного уголовника. И хотя оба вроде бы одеты — не придерёшься, — играют в карты, всё ж сердце Эммануэль екнуло. Она не знала прошлого Серафима, но зато прекрасно представляла себе настоящее смазливого Антуана и те задние его обстоятельства, о которых женщины судачат неохотно, поэтому и вообразила черт знает что, прилипнув кпокрашенной двери и застыв на пороге наподобие черно-белого африканского истукана.

Спасая честь любовницы и собственную репутацию, Антуан шустро соскочил с ложа, подбежал к растерявшейся Эммануэль и одним прыжком запрыгнул на ее шею.

— Эммануэль вернулась! — радостно крикнул Антуан, целуя черные щеки и белые глаза подружки.

Расстроганная мать криминала во мгновение ока забыла о неприятностях и стиснула мальчишку так горячо и крепко, что у того едва не пошла изо рта пена.

— Ну как твои тёмные делишки? — усмехнувшись, справился Серафим.

— Да вот, дал черт, все хуже и хуже, — ответила оттаявшая Эммануэль. — Твоими проклятиями.

— Жива? Здорова? — Серафим неторопливо перемешивал колоду карт.

— И жива, и здорова. — Она трижды ударила кулаком о деревянную дверь. — Чтоб все так и дальше…

— Обо мне не вспоминаешь?

— А то как же? И поминаю, и проклинаю.

— Ведь можешь, когда хочешь, — похвалил Серафим. — Да, мать?

— Так ведь куда деваться-то, батюшка?

— Присаживайся, — пригласил убийца, раскидывая на покрывале карты на троих. — Разыграем партейку…

— Отчего бы и нет? — Опустив Антуана на землю, Эммануэль настороженно подошла к ложу. — С удовольствием.

Скинув туфли, она забралась на кровать. Рядом запрыгнул ее очаровательный бой-френд.

— В какие игры играем? — неуверенно поинтересовалась хозяйка.

— Серафим и семь разбойников, — ответил убийца.

— Что-то новенькое, — догадалась Эммануэль.

— Свежак.

— Ну так как?

— О, это очень простая игра. Бери картинки — не лажанёшься.

— Коварные у тебя картинки, — сразу же расчухала она.

— Твои картишки — не мои. Сама крапила.

— Да уж что краплено, то краплено, — вздохнула Эммануэль.

— Играй, мать, хорош базарить, — попросил Серафим.

— Что я должна делать?

— Открывай карты.

— Пожалуйста. — Эммануэль раскрыла карты.

— Видишь, сколько дерьма? — Серафим кивнул на её шестёрки и семерки, а затем показал четыре туза и трёх королей, которые были у него.

— Да уж, — покачала головой Эммануэль. — Твоя взяла, сынок.

— Ещё партейку? — предложил убийца.

— Пожалуй, с меня хватит, — поняла Эммануэль. — Ты, часом, не в курсах, кто мне вторцевал евроремонт, Серафим?

— Почему же не в курсах? Я и вторцевал тебе евроремонт, мать.

— Да? — Она беспомощно похлопала ресницами.

— Да, — спокойно подтвердил он.

— А на хера?

Возникла пауза. Эммануэль сидела с открытым от изумления ртом и моргала. Серафим хихикал.

— Должен же я был как-то привлечь твое внимание, — наконец ответил убийца. — Ты ж вообще офигела, мать: пилястры, блин, консоли, шпалеры… Это мне надо бы у тебя спросить, на хера тебе столько шмутья? Чем ты круче новых русских? Думала, обложилась нехилым дерьмищем, — можно нос утюгом? Обломись, мать. Внутри ты осталась такой же черной, как снаружи. Даже гнилее Лысого.

— А чё ты на меня наезжаешь? — Эммануэль с тревогой покосилась в сторону Антуана.

— Ты полагаешь, он ребенок? — Серафим издал издевательский смешок.

— А то нет?

— Не морочь себе голову.

— Ребенок он или не ребенок, — чопорно заявила Эммануэль, — я не считаю, что Антуан обязан врубаться во всякую туфту.

— Боюсь, он не хуже нас с тобой врубается в то, что ты из себя представляешь.

— Ну и что я из себя представляю? — Она неестественно заулыбалась и повертела чёрной-башкой, как бы обесценивая слова бандита непосредственной иронией.

— Под твоей черной личиной скрыто тухлое мясо, — без шуток заявил Серафим.

— Базар-то фильтруй, сынок, фильтруй, чё бакланишь! — засуетилась Эммануэль. Однако по тому, как ее черный шнобель наливался стыдливой краской, можно было догадаться, насколько убийца угодил в цель.

— Это правда, Эммануэль? — разочарованно спросил Антуан.

— Форменная туфта, — отреклась она. — А ты ступай, голубчик, канай, Антуан, не фиг тебе здесь тусоваться, раз такой гниляк пошел.

Мальчишка обиженно удалился.

— Ты не прав, Серафим, — прошипела Эммануэль. — Внутри я не такая.

— Так докажи это, болт те в рот! — с пафосом призвал убийца. — Докажи Лысому, что внутри ты не такая тухлятина, как он!

— На понт берёшь? — прищурилась Эммануэль.

— На болт.

— Ни фига не пролезет. Резьбой не вышел.

— Докажи, мать твою, что ты на что-то ещё способна! — не отступал Серафим. — Что еще можешь! Ведь до чего опустилась, коза: стоило мне на минуту вымести отсюда эту древнюю хренатень: пилястры, консоли, тряпки, — у тебя уж подпорки трясутся. Прокисшая баба! Корзина!!!

— Фильтруй, сынок, фильтруй базар, — незло и как-то задумчиво проговорила хозяйка.

— Я тебя спрашиваю: ты уважаешь себя или не уважаешь?

— Я себя очень даже не хило уважаю, дорогуша.

— Значит, давай, вперед! Покажи, как ты умеешь переворачивать вверх тормашками землю! Творить, взрывать и снова творить и взрывать! Казнить и миловать! Нагонять ужас и смерть! Эммануэль ты, блин, или не Эммануэль?!

— Я очень даже Эммануэль, — подтвердилата. — Короче… Застращал ты меня! Чё те надо?

— Работу, я тебе уже говорил. Закажи Лысого — и я его замочу.

— Лысого — не Лысого, а работу получишь.

— Почему не Лысого?

— Я битый час тебе толковала, почему не Лысого, а ты опять сто двадцать пять!

— Ну ладно, ладно, — уступил Серафим. — Я ведь не стану пачкаться о разную срань, ты меня знаешь.

— Я тебя знаю. Поэтому срани не предлагаю. Цивильный будет клиент, не ссы. Ништячный чувак.

— Кто?

Эммануэль вздохнула и вспомнила про погасший косяк.

— Огня, — попросила она. — Живо!

Серафим поджег ей бычок пионерки.

— Мне бы сварганить из тебя большую такую отбивную… — попыхтев, призналась мать преступного мира. — Да жаркое из семи твоих разбойников.

— Что же тебя останавливает?

— Сукой буду, ты мне чем-то понравился, Робин Гуд. Чего-то в тебе сидит сверхкобелиное, чего я пока не могу вкурить…

Эммануэль слезла с кровати, надела туфли и расправила плечи. Потом бедра. И сказала:

— Твоя взяла, будешь на меня пахать. Но… — Она торжественно подняла над головой косяк, — пока ты со мной, со стукачами с телевидения придется завязать.

Серафим ответственно кивнул.

— И завтра же восстановишь дворец.

— О'кей.

— Помнишь, что где стояло?

— Как компьютер.

— Перепутаешь — ростбиф с яйцами смешаю.

— Ни в коем случае, Эммануэль. У меня всё встанет там, где надо.

— Посмотрим.

— Кто? Кто будет моим клиентом?

— Вот когда встанет, тогда и узнаешь. А пока канай отсюда, голубчик, не хер тебе здесь торчать. Я всё сказала.

* * *

К вечеру следующего дня от евроремонта не осталось ни щепки. Братки ишачили не покладая рук. Подключили даже контуженного Трахнутого — он носил разную мелочь: канцелярские скрепки, туалетную бумагу, кофейные ложечки и презервативы. Внутреннее убранство дворца было восстановлено в изначальной роскоши и великолепии.

Придирчивым оком убедившись, что каждый подсвечник вернулся на место, Эммануэль осталась крайне довольна, пригласила банду Серафима откушать в Зеркальной галерее, а его самого — в Вишнёвый зал, дабы решить кое-какие тёмные вопросы.

— Кувалда, — сказала она, познакомив киллера с фотографией будущего клиента.

— Это и есть твой ништячный чувак? — разочарованно поморщился убийца.

— А чё те не нравится?! — не поняла Эммануэль. — Цивильный козел: нефтяной бизнес, крыша «Черепа», лапа Лысого.

— Кабы самого Лысого прижмотить…

— Будь ласков, голубчик, взгляни на фото. Ты делом пришёл заниматься или мечтать?

— Да что я, не знаю Кувалду? Я его сто раз видел.

— Вот и ещё разок полюбуйся.

Серафим бросил пренебрежительный взгляд на авторитета.

— А то, упаси черт, перепутаешь, — продолжала Эммануэль. — С тебя станется. А мне вовек не раечитаться: банкет заказан, бабки покатили… Слышь, ты, упырь, — окликнула заказчица опечаленного исполнителя, — ты мне морду здесь не вороти. Я всяких повидала, не ты первый, не ты крайний. Не хочешь работать — канай отсюда. Я тебя не звала, халявы не предлагала. Сам напросился. Если такой крутой — ступай, ищи другую крышу. У меня киллеров до вони, конкуренция выше потолка. Ребята непривередливые, уроют любого.

— Ладно, ладно, не пыли… — Серафим покрутил в руке фото Кувалды. — Я берусь.

— Так-то лучше. Сварганишь — заработаешь мешок денег. А замочишь Лысого, кто тебе чё выкатит? Только вышку от прокурора… Но учти, сынок: закосишь дело — я тебя не знаю, ты меня не знаешь, и оба мы с тобой неизвестные люди.

— О'кей, — смирился убийца.

Эммануэль хозяйственно расстелила на столе карту пригорода.

— Рассказываю один раз, — объявила она. — Двадцать третий километр Московского шоссе, село Большие Пенки, улица Респектабельная, дом три.

— Да был я у него сто раз.

— Вафельницу-то свою прикрой, пока я говорю, — попросила Эммануэль. — Когда скажу, выйдешь на улицу и бзди там себе на здоровье.

Серафим послушно кивнул.

— Значит, дом три по Респектабельной. — Посмотрев на карту, Эммануэль злорадно потёрла чёрные руки. — Допрыгался, козел, хана те, Кувалда!.. Короче, свернешь на двадцать третьем километре с шоссе, сынок, и сразу заметишь такой видный двухэтажный дом из красного кирпича, огороженный забором два метра сорок сантиметров, по верхним зубьям которого пропущен ток напряжением триста восемьдесят вольт. Поэтому лезть на забор не советую — потушит, не успеешь сказать «мама». Придумай что-нибудь поумнее.

— Да уж придётся.

— Козла пасут урлы охранного предприятия «Череп»: пацаны меняются через сутки. При нём может находиться до четырех вооруженных отморозков, но не больше. Когда Кувалда выдвигается из дома по делам, один пацан остается на хате, трое следуют за козлом. Шансов прижмотить его на дороге маловато, с Кувалдой катят четыре тачки: «вольво»-девятьсот сорок, «жигуль»-«копейка», дряхлый «москвич» и новенький «запорожец». На всех автомобилях стоят тонированные стекла, поэтому угадать, в какой машине сидит Кувалда, крайне сложно.

— Ну не в «запоре» же он сидит, — вклинился Серафим. — В «вольво», наверно.

— Как бы не так! Если б так просто, козла давно б загасили одной гранатой. В том-то и засада, что «вольвешник» используется для отвода глаз: его дважды взрывали, трижды решетили из автоката, но обломились — Кувалды в иномарке не было. Вероятность разменять козла в тачке один к четырем.

— Маловато. — Серафим почесал за ухом.

— Существует масса более перспективных сценариев.

— Например?

— Кувалда на утренней пробежке…

* * *

— …Кувалда — спортсмен, — объяснил Серафим своей братве чуть позже. — На сегодняшний день его слабое место — бег трусцой. Чтобы чувствовать себя более-менее удовлетворительно, козлу каждое утро необходимо подогреться двухчасовой пробежкой. Если он торчит в лесу три часа, это приносит ему ни с чем не сравнимый кайф и свежесть в легких, четыре — он уже задвинут: крыша у него плывет, зрачки расширяются, козла топорщит, плющит — взять его голыми руками не представляет ни малейшего труда. Но никто, кроме Кувалды, не знает, сколько времени он решит колбаситься в лесу завтра, когда мы приедем его мочить. Поэтому, чтобы его долго не ждать, предлагаю гасить козла не по возвращении с утренней пробежки, а в самом начале. Если мы упускаем начало, нам придется ошиваться в Больших Пенках от двух до четырех часов. Если встанем пораньше, то все успеем сделать к семи утра. Охраняют авторитета пацаны «Черепа». Контора Лысого. Зная, что у многих из вас личные счеты с «Черепом», разрешаю гасить хоть всю контору во главе с генеральным директором Паскудовым… — Серафим посмотрел на Трахнутого: — Как пузо?

— В ажуре, — ответил бандит.

— Хавать можешь?

— Помаленьку. Много пока не ем — вываливается, но ничего.

— А стрелять?

— Легко.

— Короче, ты в доле, — понял Серафим. — А ты? — Он перевел взгляд на Мясника.

Мясник выглядел разочарованным:

— Я чё та не знаю, пахан…

— Тя чё та не устраивает? Че задроченный такой?

— А чё я буду с Кувалдой мешаться?

— Впадлу?

— Если конкретно, да, пахан.

— Мясник, я те не пахан.

— Впадлу, Серафим, — поправился Мясник.

Серафим по-отечески потрепал его по щеке:

— Пацаны, я понимаю: Кувалда — не президент России, даже не академик. Если конкретно, мне тоже не фартит пачкать об него ствол. Я бы сам не прочь разменять Лысого или Хувалова. Но таковы условия игры: надо менять Кувалду. Поэтому такого отношения… — Серафим вынул из кобуры кольт и показал им на Мясника. — Презрительного отношения к клиенту я не потерплю. Нам поручена миссия — мы должны ее привести в исполнение. — Волына Серафима вернулась в кобуру под мышкой. — Напоминаю: провернем дело с Кувалдой — есть крыша, запорем — остались без работы. Вам ли объяснять, как сегодня забит рынок криминальных услуг? Чтобы выжить и остаться в деле, современному киллеру надо забыть об амбициях и гасить любого фуфела, которого только облюбует заказчик, не брезгуя ни средствами, ни методами. Идет борьба за голову буквально каждого клиента. Вы сами знаете, что убийц сегодня гораздо больше, чем клиентов. Надеюсь, все меня понимают? Кувалда для нас — улыбка фортуны, подарок неба, возможность заработать, заявить о себе, наконец. Чтобы завтра о нас говорили не как об отколовшейся кодле дубосаровцев, а как о боеспособной единице, знающей свое дело и удовлетворяющей самые нелепые запросы заказчика.

Пламенная речь босса произвела впечатление. Братва была единодушна: замочить Кувалду во что бы то ни стало. Один Мясник по-прежнему глядел скептически. Более того, он вынул из полиэтиленового пакета огромный пирог и с подчеркнутой отстраненностью начал жевать и чавкать. Не обращая на него внимания, Серафим продолжил инструктаж:

— Во время бега Кувалду пасут две пары телохранителей. Пацаны «Черепа» меняют друг друга на дистанции через каждые двадцать минут, на большее их не хватает: темп и скорость козла на пробежке запредельные. Наша главная задача: так скоординировать действия, чтобы не дать ни Кувалде, ни его телохранителям расчухать, что происходит. Наши плюсы: если они только-только выскочили из дома, то наверняка еще не успели продрать глаза со сна. Бдительность «Черепа» минимальна, подозрительность козла, у которого впереди несколько часов кайфа, тоже. Влепим им по полной программе — хрен что поймут. Наши козыри: мощь и зрелищность. Завтра все средства массовой информации должны говорить только о нас. Если понадобится, ты, Чокнутый, и ты, Трахнутый, гранатометами превращаете дом и прилегающие строения Кувалды в море огня и гору камней. На боеприпасах не экономим. Главное — репутация… Мясник, ты меня отвлекаешь… — Серафим замолчал.

Мясник независимо сплюнул на пол кусок пирога и, словно сделав большое одолжение, перестал чавкать.

— Ты чего жуешь постоянно? — спросил Серафим.

— Пирог с мясом, — ответил Мясник.

— Не вкусно?

— Вкусно, — пожал плечами Мясник.

— А чего расплевался?

— Ты ж сам сказал, пахан.

— Я те не пахан, Мясник, не фиг щериться. Я те Серафим, в последний раз повторяю. — Серафим снова, выхватил кольт и постучал им по своей груди. — Ты пятнадцать лет на зоне торчал, а я в это время людей гасил.

— Я на зоне не торчал, — важно перебил Мясник. — Я на зоне сидел.

— Да мне по фиг, чем ты там занимался. Такое впечатление, что соскучился по нарам. Вот сядешь — будут тебе и пахан, и фраера. А покуда ты здесь, изволь ботать без фени. Контролируй треп, это в твоих интересах. Неужели не достали тюремные примочки?

— Достали, — неторопливо согласился Мясник. — Соскучился.

— Что ты соскучился? — не понял Серафим.

— По нарам. Там же конкретно: один пахан — десять фраеров.

— О, твою мать! — вспылил Серафим. — Ща ты меня достанешь!

— Как хотите, а я пас, — созрел Мясник. Он аккуратно завернул мясной пирог в полиэтиленовый пакет и поднялся.

— Ты куда? — не въехал Серафим.

— Обратно к Лысому. — Мясник вразвалку направился к двери.

— Мясник, не делай этого! — предупредил Серафим.

— А чё, ты мне пахан, чтоб я делал, че ты хочешь? У Лысого конкретно…

Не успел Мясник договорить, как в его затылок влетело десять орехов из кольта Серафима. Истекая кровью, бандит выронил из рук пирог и распластался на пороге. Он был мёртв.

— Пока ещё есть время, больше никто не хочет вернуться к Лысому? — Серафим перезарядил обойму и внимательно оглядел братву. — Может, есть другие претензии? Предложения? Нет? Прекрасно. Тогда, Шопен и Шарик, выносите отсюда это дерьмо. — Он показал на тушу Мясника. — А я, если вопросов больше нет, закончу с Кувалдой. Как уже было оговорено, возможно, понадобится много-много гранат.

— Сколько? — спросил Чокнутый.

— Одна… Две… — Серафим задумался. — Одна-две сотни. Думаю, достаточно. Хватит на два-три двухэтажных строения?

— Вполне.

— О'кей. Шопен присмотрит за главными воротами дома, Шарик — за чёрным ходом. Рейган…

— Что?

— Тебе придется посидеть на дереве со снайперской винтовкой.

— Нет проблем.

— Увидишь козла — гаси.

— Хорошо.

— Стреляем так, чтобы потом можно было опознать Кувалду. В тыкву не целиться: если хоть один орех расколет череп козла — нам вилы, а не мешок денег. Не забываем, что внешний вид клиента — прежде всего. Завтра же его положат в тарелки самых навороченных авторитетов города: не дай бог, кто-нибудь вытошнит или кто-то сломает зуб об лишнюю пулю… Я с Шопеном добиваю тех, кого не достанет Рейган. Шарик и Марик, переодетые в ментовскую форму, успокоят местных.

— В кого мы переодеваемся? — спросил Марик.

— Какие есть варианты?

— Есть полковник, есть майор.

— Оденешься полковником.

— А Шарик?

— Летюха есть?

— Можно сделать.

— Пусть Шар пришьёт себе лейтенантские погоны. Будет летюхой со свистком, разгонит толпу. А ты, пока он свистит, объяснишь людям…. — Серафим вынул из кармана сложенный листок бумаги: — Это твоя речь — перед заданием выучишь.

Марик взял в руки густо исписанный лист:

— Как на деле Профессора?

— Я там кое-что добавил. Скажешь, что идёт мирная операция по борьбе с организованной преступностью, — людям это нравится. Так и говори: операция под названием «Гром и молния» проводится в целях вашего же благополучия и процветания силами ГКВД, БУДЦ и ЕПРСТ. Вещай им побольше ДДЦ — люди к тебе потянутся. Главное, чувствуй себя раскованно: ты полкан, твою мать! Чтобы не случилось как на деле Профессора: рот открыл и сразу в штаны наложил. Ты полковник, твоя земля там, где гремят бомбы. Не говори с людьми — пой. Чем красивее прозвучит речь, тем больше можно кидать гранат. Людей надо любить и постоянно успокаивать, только тогда ты им докажешь, что все идет по плану — к лучшему.

Марик кивнул.

— Разрешаю для солидности приклеить усы. Без усов ты похож на альфонса, а не на полкана. Встанешь повыше, покручивай ус, веди себя хозяином. Об одном прошу, Марик: не распускай член, вообще забудь во время операции о бабах. Чтобы не случилось как на деле Цезаря: не успел выхватить ствол — оглобля выше крыши, фары по полтиннику, и пошло-поехало: мочалка за мочалкой, чувиха за чувихой… Короче, увижу, что ты приехал не на разборку, а потрахаться… — Серафим в который раз извлек из-под мышки вольшу и, назидательно покрутив возле уха бандита, перевел дуло на его оглоблю: — Отшибу к ядреной фене.

Марик виновато потупился. Тут вернулись Шарик и Шопен. Руки убийц были в крови.

— Серафим, куда кинуть Мясника? — спросил Шопен.

— Закиньте в мой багажник, — попросил Серафим. — Мне по пути. Заброшу его в «Каннибал».

…Инструктаж закончился около трех часов ночи. Сговорились забить стрелку под водонапорной башней села Большие Пенки без четверти шесть утра (по проверенной информации козел выбегал на зарядку в начале седьмого) и разъехались по домам отдыхать.

* * *

На отдых, если это можно было назвать отдыхом, да на любовницу у Серафима осталось не более полутора часов. На вилле убийца появился лишь в пятом часу. (Серафим снимал Маше скромную трехэтажную виллу с небольшим бассейном и неброским садом, хилая навороченность которой объяснялась тем, что они оба временно находились на полулегальном положении: в любой момент можно было ждать наезда Лысого.) Так вот, за какие-то жалкие полтора часа мисс края поставила перед знаменитым киллером столько проблем, сколько обыкновенным смертным хватает на полтора года. Серафим нашёл любовницу в шезлонге, она томно сидела напротив бассейна с фингалом под левым глазом и казалась не то безмятежной, не то вумат задвинутой какой-то дурью. После первых же её слов фары у Серафима полезли на лоб: Маша призналась, что совсем недавно разбила его новый «ягуар».

— Как?! — одурел киллер. — Мой «ягуар»?! Ты ничего не путаешь?

— Боже, такой сюр! — произнесла Маша.

— Как это произошло?

— Серафим, это ты? — улыбнулась девушка детской улыбкой.

— Я, я… Я спрашиваю, как ты разбила мой «ягуар»?

— Серафим… я не помню… Я пытаюсь, но у меня ничего не получается.

— Вспомни хотя бы где! Где ты его долбанула?

— Там… — Маша махнула рукой влево. Бедняжка была явно не в себе. — Ну… Не помню… Помню, произошла какая-то чумовая авария.

— Авария?

— Да… Я стояла-стояла…

— Где?

— Ну там еще такой глючный светофор — знаешь? — то зеленый, то красный, то красный, то зелёный, а иногда жёлтый. Я вообще офигела…

— Там, да?

— Да, да.

— Светофор, да?

— Ну, сплошняк геморрой. Не могу вспомнить, на какой свет ехать. Вообще крыша никакая.

— Да?

— Шиза… — кивнула девушка.

— И на какой же ты поехала?

— Не помню… Помню, слева выкатил какой-то чмошник…

— Чмошник?

— Натуральный, — с уверенностью подтвердила Маша.

— Уже что-то.

— Так быстро, так быстро…

— На чем он выкатил, Маша? На чем он быстро выкатил? Ты слышишь меня?

— Конечно, милый. Как у тебя дела? Что-нибудь случилось?

— Случилось, милая: ты разбила «ягуар». Сосредоточься.

— Да, это ужасно, это ужасно…

— Теперь попробуй вспомнить, на какой тачке колесовал чмошник, который тебя долбанул?

— Тебе это правда интересно?

— Правда. Найду — батареи обломаю!

— Найди его, Серафим, — кивнула девушка. — Из-за чмошников все проблемы.

— Ну так на чем он выкатил?

— Думаешь, я помню?

— Не думаю, но хотел бы надеяться. Иначе кто нам заплатит за «ягуар»?

— Не знаю, Серафим. — Маша растерянно пожала плечами. — Нам кто-то заплатит за «ягуар»?..

Убийца охнул и опустился на землю.

— Маня, я должен тебе кое-что объяснить.

— Что, милый?

— Если ты выехала на зелёный свет светофора…

— Я выехала на зелёный свет светофора, — осмысленно подтвердила Маша.

— А чмошник — на красный…

— А чмошник — на красный.

— То я завтра же вышибу из него пятьдесят тонн баксов за то, что он вдолбался в наш «ягуар», и мозги за то, что он их не принес мне сразу.

— Классно! Мозги и пятьдесят тонн!

— Подожди радоваться.

— Но почему?

— Пока мы все это теряем: твои мозги и мои пятьдесят тонн. Если ты не сумеешь опознать своего чмошника и вдобавок сама ехала на красный…

— Я ехала на красный, — серьёзно сообщила Маша.

— Значит, чмошник ехал на зелёный, и нам он хрен что должен. Поздравляю, мы погорели на пятьдесят косых.

— Спасибо, — улыбнулась девушка. — Может, отпразднуем?.. Что? — Она бестолково посмотрела на загрустившего убийцу. — Что-то не так? У тебя тоже был трудный день?

— Пойми, дорогая: я не Лысый. Я обыкновенный убийца. У меня нет возможности позволить тебе через день бить по иномарке. Позавчера ты разбила БМВ, пять дней назад угробила приличную «тойоту», сегодня я остался без самой дорогой тачки… Знаешь, какого борова пришлось отправить на Луну, чтобы купить этот «ягуар»?

— Какого?

Серафим безнадежно махнул рукой:

— Тебе скажи — один фиг, через пять минут забудешь.

— Я попытаюсь запомнить.

— Без наколок?

— В натуре, — пообещала Маша.

— Лучше запомни тогда вот что, — оживился Серафим. — Я тебе не Лысый. Это с ним ты могла менять тачки, как лак для ногтей, кататься по городу на любой свет светофора.

— А кто такой Лысый? — заинтересовалась Маша.

— Порядочная мразь.

— Ты меня с ним познакомишь?

— Один раз вы были знакомы, с тебя хватит. Поскольку ты живёшь со мной, тебе придется соблюдать мои правила. А я зарабатываю на хлеб своим потом и чужой кровью. Каждая тачка достается мне с огромным трудом. Поэтому на зелёный, Маша, надо ехать, а на красный — не надо. Повтори.

— На зелёный, Маша, надо ехать, а на красный — не надо, — повторила она.

— Браво, детка. А еще раз?

— На зелёный, Маша, надо ехать, а на красный — не надо.

— Да у тебя талант.

— Серафим, а полетели завтра на Сейшельские острова?

— Нет, завтра никак.

— Почему?

— У меня напряжённый рабочий график.

— Тогда полетели на Карибы! Мне все равно.

— Ни на Карибы, ни на Сейшелы мы завтра не полетим, — твёрдо сказал Серафим. — Я тебе скажу, чем ты будешь завтра заниматься. Пока я мочу клиента, ты будешь сидеть дома и вспоминать, как выглядел чмошник, который раздолбал мой «ягуар».

Маша недовольно закатила глаза:

— Чмо как чмо.

— Чтобы выбить из человека пятьдесят тысяч долларов, этого недостаточно. Какого он бьш роста?

— Если я скажу, мы полетим завтра на Сейшельские острова?

— А ты помнишь?

— Нет.

— Тогда не фиг ставить мне условия.

Маша фыркнула.

— А цвет волос? — спросил Серафим.

— Чей?

— Чмошника.

Маша напрягла извилину, и в какой-то момент Серафиму даже показалось, что ее посетило озарение:

— Цвет волос! — прошептала она. — Конечно!

— Ну?

— Нет, — вздохнула девушка. — Ни фига не помню. Наверно, я круглая дура. Я пытаюсь, Серафим, но у меня ничего не получается.

— Кроме глючного светофора на перекрёстке были другие ориентиры?

— На каком перекрёстке?

— На котором в тебя врезался чмошник.

— В меня врезался чмошник? — Маша зажмурилась. — Ты меня так пугаешь, так пугаешь. Я вся на измене.

— Ладно, успокойся. Плевать на «ягуар».

— Правда?

— Главное, что тебя саму не закатали в асфальт. Но все равно, если вдруг что вспомнишь — сразу говори мне.

— Обязательно. На Сейшельских островах лето круглый год. Билеты на самолет можно приобрести в кассах «Аэрофлота». — Маша замолчала.

— Это пока все, что есть в твоей голове? — спросил Серафим.

— Пока — да.

— Негусто. Слушай, Маш… Мне тут пришло на ум: может, не было этого… светофора?

— Не было светофора? Может.

— И никакой аварии?

— И никакой аварии, — кивнула она.

— Может, ты просто перегрела крышняк колесами?

— Наверняка, — согласилась Маша. — Крыша так и ползёт, Серафим, так и ползёт. Мне так страшно, как будто меня сплющило.

— Ну и чего ты наглоталась?

— А?

— Спрашиваю: чем закинулась?

— Думаешь, я помню?

— Таблетки?

— Верняк, таблетки, Серафим, верняк. Все проблемы — из-за этих чмошных таблеток.

— А «ягуар», поди, оставила на какой-нибудь стоянке?

— Да, да, наверняка.

— Господи… — Серафим на мгновение размечтался: — Может, он там до сих пор и стоит?

— Возможно, Серафим. Все возможно.

— Если его не угнали.

— Само собой… — Маша вдруг закрыла глаза. — Серафим, не напрягай меня, я уехала, до свидания.

— Спокойной ночи, — вздохнул Серафим и отправился в дом пропустить чашку кофе.

Увы, недетские проблемы ставила перед знаменитым киллером мисс края Маша Типовашеева.

КУВАЛДА

— Научные исследования убедительно свидетельствуют, что физическая культура — эффективнейшее и незаменимое средство оздоровления криминалитета. Среди огромного количества видов спорта, таких как плавание, гимнастика, волейбол, лыжи, коньки, гребля, велосипед, всё-таки бег, понимаете, обыкновенный бег с оздоровительной точки зрения занимает приоритетные позиции…

Такой речью Кувалда всегда начинал традиционную пробежку. В это утро он не изменил привычке безостановочно молотить языком, агитируя молодую поросль из охранного предприятия «Череп» за здоровый образ жизни. Не отстававшие от авторитета пацаны были вынуждены день за днем выслушивать практически одни и те же лозунги, советы, рекомендации. Что делать, ведь они его охраняли.

В шесть часов двенадцать минут король бензоколонок Кувалда под прикрытием пары телохранителей выбежал из дома номер три по Респектабельной и направился к лесу.

— Механизация труда, — без пауз сыпал он, — навороченные автомобили, лифты, короче, рост материального благополучия криминалитета рано или поздно играет с нами злую шутку. Посмотри те, к примеру, на меня. Не поверите, но пять лет назад вместо стройного, подтянутого, аппетитного мужика, которого вы перед собой видите, был мешок жира. До сорока лет я ничем не отличался от любого нового русского: пил, курил, нюхал кокаин, считал деньги, играл разве что в теннис, спал разве что со шлюхами, у меня были: астма, одышка, гипертония, ишемическая болезнь, радикулит, сифилис, склероз — всего не перечислишь, — даже шизофрения. Братва удивлялась: как мне удается все совмещать? А теперь? Нет, с тех пор как я сказал себе: Кувалда, ну тебя на хер, так недолго и в бушлат завернуть, я стал другим человеком. Я начал бегать, я продолжаю бегать и буду бегать до ста лет — вот увидите, если доживете. А последуете моему примеру — доживете как пить дать. Не последуете — пеняйте сами на себя. Упакованность всех жизненных сфер криминала приводит к тому, что большинство уголовников с высоким уровнем доходов перестает получать необходимую дозу движения как в количественном, так и в качественном отношении. Некоторым лишь набей карман — через полгода они превращаются в жирные неповоротливые шкафы, годные разве что на растопку. Но давайте вспомним двигательную активность бандитов совсем недавнего прошлого: по сравнению с современными отморозками, это было то же, что горные козлы по сравнению с современными откормленными отморозками. Огромные и резкие изменения, наступившие в повадках, привычках и пороках бойцов криминального фронта не могут не настораживать. Если раньше моду диктовали качки и каратисты, то посмотрите, во что они выродились сегодня. Страшно представить: проворные, ловкие парни на наших глазах превращаются в неповоротливых лысых слонов, любой подросток в упор просверлит любому из них башку, стоит только этому подростку посвятить хотя бы час в день физкультуре и стрелковым видам спорта… Так что решайте, пацаны. Вы — лицо России, вы — её настоящее и будущее, на вас равняется молодежь, вами любуются девки. Сделайте лицо по-настоящему крутым, тело подтянутым и непробиваемым! Тогда ваши пальцы сами расправятся веером, и отпадет необходимость в фальшивых манерах. Обесдечьте себя не только в материально-бытовом плане, но и в плане здоровья! Уж я-то всякой мрази повидал, поверьте, — не уподобляйтесь ей, чтоб не сидеть вам в золотые годы в кресле-коляске или, упаси господь, не потерять силу детородного органа. Не больно-то приятно истекать слюной евнуха, глядя на девок, уж поверьте мне! Вы сейчас находитесь в том возрасте, когда рассеиваются иллюзии. А доживете до моих лет, так и подавно поймете, что жизнь вовсе не такая, какой мы ее себе представляли в средней группе детского сада. Выбирая профессию бандита, вы, вероятно, уповали на романтику и баснословные барыши, о которых трубят газеты, суля их едва ли не каждому охламону, подвизающемуся на поприще криминала. Разборки, риск, бешеные деньги, сумасшедшая жизнь — все это так, от этого не уйти. Но ведь любая разборка, что бы вам ни говорили, это прежде всего бег, понимаете, обыкновенный бег, а не геройское пых-пых. Практическое значение бега вы по достоинству оцените лишь тогда, когда реально влипнете в первую же гнилую передрягу. Надеетесь, вам дадут время и место пострелять из ствола? Прочь иллюзии! В реальности вам не позволят даже щелкнуть затвором. Наши разборки не так романтичны, как в Голливуде. Вы не Нак Норрис, я не Шварценеггер, хоть и выгляжу для своих лет вполне аппетитно. Противник никогда не согласится действовать по нашему сценарию. Поэтому отрабатывайте и еще раз отрабатывайте бег: без рук, без башни, просто бег, — в девяноста пяти случаях из ста он вас не полдведет. Запомните правило: кто убежал — тот прибрал. Кто тормознул — тот потерял, — упаси вас черт засидеться в перестрелке. Выбирайте: здоровый бег при здоровом теле или меткая стрельба с пробитой тыквой. Как бы метко вы ни стреляли, поверьте мне, на каждый тупой чайник найдется пуля соответствующего калибра. А ежели на тебя зырит реальное дуло — тут уж и Чак Норис не станет выделываться. Никогда не стесняйтесь бегать: передвижение перебежками — превосходное профилактическое средство против пули наемного убийцы…

* * *

Визуально, из кустов, проводив клиента до леса, Серафим вернулся под водонапорную башню. Здесь, в условленном месте, его ждали Рейган и Шопен. Остальные бандиты к началу операции опоздали. Чокнутый, Трахнутый, Шарик и Марик до сих пор не потрудились объявиться. А на часах — шесть тридцать, — дело неслыханное.

Утро выдалось свежее. Рейган и Шопен грелись в «бемвере». За белой бандитской тачкой, экслюзивно для Кувалды, стоял миниатюрный прицеп-рефрижератор — сохранности останков клиента уделялось повышенное внимание.

Не доходя до тачки, Серафим набрал по мобильнику номер Шарика. Но тот не ответил, как сквозь землю провалился. Тогда он позвонил Марику. Марик ответил, но спросонья:

— Ну? — вяло сказал он.

— Ку-ку! — сказал Серафим.

Марик зевнул:

— Ты, Серафим? А сколько сейчас времени?

— До хрена. Ты спишь, что ли?

— А что? — не понял Марик.

— На стрелку ехать ни фига не надо?

— Ой, блин! — наконец вспомнил Марик. — А сколько сейчас времени?

— Я тебе что, ноль-восемь?!

— Прости, Серафим. Сейчас одеваюсь, завтракаю — и сразу на стрелку.

— Ты издеваешься?!!

— А что?

— Кувалда уже вовсю бегает, а ты завтракать собрался?! Может, зарядку сделаешь? Душ примешь?! На унитазе посидишь?!

— А я успею? — усомнился Марик. — Сколько сейчас времени?

— Немерено. Хочешь, я тебе скажу, что ты успеешь?

— Ну?

— Ни фига ты не завтракаешь, Марик. На счёт «раз» ты отрываешь свое фуфло от подушки, на счёт «два» — запрыгиваешь в форму полкана… Ты приготовил форму полковника, как я тебе велел?

— Ага.

— А Шарик?

— Что Шарик?

— У него есть лейтенантская форма?

— Не знаю, Серафим… По-моему, Шарик вчера вдрабадан накачался.

— О черт!

— Я ему позвоню.

— Не фиг ему звонить, он не отвечает.

— Как хочешь.

— Сейчас я хочу, чтобы ты сделал «раз» и «два», запрыгнул в тачку и как ненормальный летел в село Большие Пенки. Жду тебя с нетерпением!

— О'кей.

— Речь выучил?

— Почти.

— По дороге учишь. Приедешь — расскажешь.

— Ага.

— Давай, Марик, шевелись. Мы под водонапорной башней.

Отключив связь, Серафим сел в БМВ к Рейгану и Шопену. В кабине играла музыка.

— Что мы слушаем? — спросил Серафим.

— Первый концерт Чайковского, — ответил Шопен.

— Попса, — недовольно заметил Рейган с заднего кресла.

— Убрать? — предложил Шопен.

— Пусть играет, — распорядился Серафим. — Мне по кайфу.

— А третий Рахманинов есть? — спросил Рейган.

— Где-то был… — Шопен покопался в кассетах.

— Самый отпадный концерт для фоно с оркестром, — отрекомендовал Рейган.

— Поставь, — кивнул Серафим.

Шопен сменил тему. В кабине воцарился Рахманинов.

— Я тащусь от этих жирных аккордов, — похвалил композитора Рейган.

— Атас, — согласился Серафим.

На несколько минут повисла музыкальная пауза.

— А где же Мясник? — вспомнил вдруг главарь, выйдя из эйфории космического концерта.

— Ты ж его вчера замочил, — подсказал Шопен.

— Серьезно? Чокнутого и Трахнутого я тоже замочил?

— Вроде нет.

— Тогда где они? Я же всем объяснил, где и когда мы собираемся.

— Не пыли, — спокойно ответил Рейган. — Дай тему послушать.

— Черт возьми, мы гасим Кувалду или тему слушаем? — зарычал Серафим, — Мы на деле или на дискотеке?!

— Подгребут Чокнутый с Трахнутым, куда они денутся? — Рейган своим спокойствием напоминал скалу. — Ты чего с утра психуешь? Баба не дала?

— Если б твоя баба каждую неделю била по три иномарки, блин, ты б не так запсиховал…

— Да мне и без бабы нормально.

— С чем тебя и поздравляю.

Рейган с соболезнованием покачал головой:

— Маня разбила три иномарки?

— Да.

— Завязывай с бабами, мой тебе совет.

— Если б я руководствовался твоими советами, у меня б от задницы живого места не осталось.

— Слушай, засохни, — попросил Рейган, вслушиваясь в звуки концерта.

— Сам засохни.

Рейган с благоговением покачался в такт мощным жирным аккордам, на минуту забыв о Серафиме, а потом сказал:

— Не рубишь ты в музыке, шеф, одни бабы на уме. Что скис-то? Сегодня заработаем…

— Если Чокнутый с Трахнутым не забыли, что у нас разборка, — заметил главарь.

— За Чокнутого с Трахнутым я ручаюсь как за самого себя, — ответил Рейган. — Ща подгребут. А заработаем — отыграешь свои иномарки.

И тут, легка на помине, на проселочной дороге появилась «бомба» Чокнутого и Трахнутого.

— Я же говорил, — сказал Рейган.

— Ажур, — сказал Шопен.

Серафим скупо, но с удовольствием кивнул.

Тачка гранатометчиков припарковалась к водонапорной башне. Из нее вышли Чокнутый и Трахнутый. Не долго думая, опоздавшие братки стали расчехлять оружие.

— Начнём? — спросил Рейган.

Серафим посмотрел на часы: шесть сорок пять.

— Дождёмся Марика, — сказал он.

— Ты ему звонил?

— Да. Марик в дороге. Без мента здесь будет туго… Черт! — неожиданно вспомнил Серафим. — Разбила «тойоту» — ладно. Раздолбала «бомбу» — хрен с тобой! Но кто тебя, дура, просил грохать мой новый «ягуар»?!! — В сердцах он двинул кулаком по баранке.

— Ты все про Маню?

— Да, мать ее неладна!

— Машка записала твой красный «ягуар»? — вмешался Шопен. — Вот это баба! — Он тихо захихикал.

— Сдаётся мне, эта мочалка тебе не по-размеру, — подвел черту Рейган. — Хочешь совет? Сдай её назад Лысому. Пусть ему проблемы ставит. С какого конца ни заводи, у Лысого-то потуже кошель набит, он себе может позволить Машу Типовашееву…

— А мне плевать, — упрямо проворчал Серафим. — Я не для того поимел мисс края, чтобы сувать её каждому встречному Лысому.

— Дело твоё. — Рейган махнул рукой. — Я всегда говорил: бабы до добра не доводят.

— Слушайте! — с улыбкой вспомнил Шопен. — Блин, когда моя пчелка расквасила «хундайчик», я ее так пихал, ну так пихал — полный абзац!

Серафим снисходительно взглянул на Шопена. Кореш выглядел как последний идиот. Между сексом и разбитой тачкой парень не видел никакой разницы. Более того, по мере рассказа он дурел от удовольствия:

— Всю ночь, блин, ей-богу! Никогда не забуду! У меня от злости тогда — слышь? — такой торч начался! Барахтались, как папы карло. К утру чуть не загнулись. Сколько? Восемь или девять раз я её тогда прожарил! — Шопен облизнулся. — Блин, как вспомню! Короче, если б она мне тот «хундай» не записала, у меня бы хрен чё встало.

Здоровый оптимизм братка заставил Серафима широко улыбнуться. Однако когда к водонапорной башне подкатила третья тачка, «бемвер» Марика, и из неё вышли два мента, улыбка застыла на губах главаря немым вопросом. Первым легавым (как и планировалось, полковником) был сам Марик с приклеенными на скорую руку усами. Вторым, вернее, второй легавой была какая-то коза в форме лейтенанта.

— Посмотри, кого я тебе привез! — доложил Марик, сблизившись с «бомбой» Серафима. Он кивнул на девушку: — Сойдет вместо Шарика?

Серафим остолбенел.

— Мы не будем трахаться, — не дожидаясь комментариев босса, пообещал Марик. — Она поможет нам с местными.

— Да ты рехнулся, — сказал Серафим. — На фиг ты её приволок?

— Это Катя, — стоял на своем Марик. — У неё есть свисток.

— Да мне по барабану, чё у неё есть. Где ты её подцепил?

— На улице стояла.

— На улице стояла?

— Да, а что?

— В таком прикиде?

— Ну да. Летюха, как ты и хотел.

— Она же легавая, болван!

— Ну и что?

— Я тебе сейчас скажу «ну и что», я тебе сейчас хрен оторву, «ну и что»! Мало того что опять баба в деле, она ещё и легавая!!!

— Чего расперделся? — обиделся Марик. — В дупель своя телка…

— Его Маня на «ягуар» опустила, — объяснил с заднего кресла Рейган. — С утра воняет.

— Да пошёл ты!!! — обернулся к Рейгану Серафим.

— Куда? — не понял Рейган.

— Бери винтарь и лезь на дерево.

— На какое дерево?

— А мне по фиг. Через пять минут начинаем.

— Ну ладно… — Рейган взял винтарь и вышел из машины.

Серафим строго уставился на Шопена:

— А ты чего ждёшь?

— А куда мне?

— Вали на стрём.

— Хорошо, иду. — Шопен последовал за Рейганом.

Раскидав братков по боевым точкам, Серафим вернулся к Марику:

— Скажи мне, мать твою, где ты видел, чтобы легавую козу на дело тащили?

Марик потупился, ему было неловко: покрасневшая Катя не знала, куда себя деть.

— Ты проверил её документы? — продолжал Серафим.

— Документы в порядке.

— Ну-ка покажи… — Он протянул руку.

Катя вложила в руку убийцы удостоверение.

— «Оперуполномоченная следственного отдела ГУВД Катя Трошкина…» — с издевательской ухмылкой прочитал Серафим.

— Подожди, — попытался оправдаться Марик. — Тебе нужен был человек в ментовском прикиде?

— Ты б лучше Законного на разборку прихватил в генеральском мундире!

— Минуточку… — подала слабый голос Катя.

— Засохни, — отрезал Серафим. — Марик, ты врубаешься, что это не просто щель для твоего градусника? Врубаешься, что она может быть подсадной уткой, дундель?

— Минуточку… — попробовала вновь вставить Катя. — Я вам всё объясню.

— А мне уже все ясно. — Главарь вернул документы милиционерше. — Проваливайте, мадам, или я вас угандошу.

— У вас аллергия на легавых? — хмыкнула Катя, ничуть не собираясь проваливать с места пред стоящего преступления.

— Да, представьте себе. — Давая понять, что разговор исчерпан, Серафим отвернулся.

— Или на женщин вообще?

— О черт!!! — взвыл Серафим. — Марик, убери её с глаз моих!

Однако Катя не отступала:

— Если вас смущает, что я легавая…

— Марик, я ща её размажу, она меня достала. — Серафим полез под куртку за кольтом. — Чего она от меня добивается?

— Я хочу участвовать в деле, — доложила Катя. — Черт бы вас побрал, Серафим! Вы не даёте мне и слова сказать! На самом деле вы не герой нашего времени, а просто слизняк какой-то, испугавшийся первого попавшегося мента в юбке!

Серафим открыл рот от удивления и посмотрел на Маржа. Тот пожал плечами.

— Участвовать в деле? Ты спятила, уточка?! Ты легавая или блатная? — растерялся Серафим.

— Я оборотень, — призналась девушка.

Марик утвердительно кивнул.

— Ну и дальше что? — заинтересовался Серафим.

— Почему-то всем кажется: если девушка легавая, то она либо мармыга, либо подстилка.

— Я этого не говорил.

— Никто об этом и не говорит, но все только об этом и думают. А я устала быть подстилкой для начальства, я устала заниматься глухими делами, я хочу участвовать в реальном деле.

— Я же сказал, реальная девчонка, — вклинился Марик. — Ну чё, берём её в дело?

— А ты речь выучил? — спросил вдруг Серафим.

— Ну так… — Марик полез в карман за текстом обращения к народу.

— Знаешь что, бери Чокнутого и Трахнутого, — распорядился Серафим, — и начинайте. Мы с Катей к вам подгребем.

— То есть? — не понял Марик.

— Поторопите Кувалду. Достаточно козлу сегодня бегать. Если киллер не идет к клиенту, пусть клиент идёт к киллеру. Начинайте операцию.

— О'кей. — Переварив афоризм, Марик побежал выполнять распоряжение.

— А ты садись сюда. — Серафим показал Кате на соседнее кресло. — Мне надо задать тебе пару вопросов.

Катя села в «бемвер».

— От кого ты узнала, что у нас сегодня реальное дело? — спросил Серафим.

— От Пал Палыча, — раскололась Катя, покраснев и захихикав одновременно. — Господи, что я говорю! — Она закрыла ладошкой лицо. — Если Пал Палыч догадается!

— Кто это?

— Мой начальник, майор Пал Палыч Бронза.

— Какое собачье дело у нас с майором Бронзой?

— У меня такое впечатление, что он хочет тебя посадить.

— Меня?! — опешил Серафим. — В тюрьму?!

— А куда ж ещё?

— Какого хрена?!

— Не знаю. — Катя пожала плечами, вновь хихикнула и покрутила пальцем у виска: — Он такой… Немного с гусями.

— Больше он ничего не хочет?

— Да вроде нет.

— Он знает, на кого наехал?

— Господи, что я говорю? — опомнилась Катя. — Если Пал Палыч… Хи-хи-хи-хи! Ну ваще! Хи-хи-хи!

— Прекрати ржач!

Катя умолкла.

— Я не врубаюсь, зачем на меня дрочит какой-то занюханный майор!

— Не ори.

— А ты прекрати ржать.

— Ладно… — Катя сосредоточилась. — Короче, там у нас все так наворочено, что я сама пока не въезжаю. Знаю только, что когда ты прокинул Лысого… Ты же вышел из-под крыши Лысого?

— Предположим.

— И вот, Палыча заклинило тебя посадить. Не знаю, Лысый ему платит или он вообразил себя вторым героем нашего времени. В любом случае, по-моему, его дело — дрянь. Я же говорю, он старенький, с гусями. — Катя снова покрутила пальцем у виска. — Думает, поскольку у тебя нет крыши, тебя можно брать голыми руками.

— Думает, пусть берёт, — усмехнулся убийца.

— За несколько месяцев до пенсии посадить героя нашего времени — это для Пал Палыча всё равно что слетать на Луну.

— А кто герой нашего времени?

— Ты что, газет не читаешь?

— Честно говоря, нет времени.

— Господи, Серафим, ты даже не в курсах, кто герой нашего времени! Хи-хи-хи-хи!

— Кто?

— Ты!

— Я?! — Серафим окабанел. Но ему было приятно. И все же он скромно отмахнулся: — Слушай, я рядовой убийца, мразь и подонок. Чё ты гонишь? Чё за герой?

— А ты полагаешь, можно натянуть мисс края, подставить Лысого и не стать после этого героем нашего времени? Открой любой номер газеты, включи наугад телевизор: с утра до вечера только и говорят о Серафиме, кинувшем Лысого и запрессовавшем его любовницу.

— Лабуда, — возразил убийца. — Не я подставил Лысого — Лысый кинул мне свинью. Как, значит, все было: я замочил по его заказу четырёх людей Хувалова, он мне выкатил…

— Знаешь, — перебила Катя, — сейчас уже мало кого интересует, как все было. Людей волнует то, о чем говорят.

И тут «бемвер», в котором сидели Катя и Серафим, стал подпрыгивать, а со стороны жилых домов послышались первые взрывы. Это начинали рутинную работу гранатометы Чокнутого и Трахнутого. Катя испуганно замолчала. Серафим спокойно взял ее руку, улыбнулся и сказал:

— Не бойся, Катя, это наши.

— Гасят Кувалду?

— Да. А откуда ты знаешь про Кувалду?

— От Пал Палыча.

— Он и сюда шнобель сунул? Кстати, о Палыче. Если он шьет мне дело, то почему я его ни разу не видел?

— Он ждет, когда ты загасишь Кувалду.

— Вот так, да? Кувалда-то чем ему не угодил?

— Если Кувалду сегодня не разменяют, многие останутся несолоно хлебавши. — Катя посмотрела в потолок. Ее торжественный взгляд говорил, насколько важные персоны эти «многие». — Это очень крутые люди, Серафим. Если б они вычислили, что ликвидации Кувалды помешал Пал Палыч, жить ему осталось бы пару часов.

— Кувалде? — Серафим запутался.

— Нет же, Пал Палычу!

— Стоп! Давай сначала: что плохого я сделал ментам и какого хрена меня клеит твой Пал Палыч?

— Лично ментам и Пал Палычу — ничего. Но ты нагрел Лысого.

— Разве менты под крышей Лысого? Мне всегда казалось, что вас пасёт Большой Патрон.

— В основном, — кивнула Катя. — Но существуют отдельные личности…

— Такие как Пал Палыч?

— Ага, они в доле с Лысым.

Серафим присвистнул:

— Ну ты и загнула. Я хрен чё понял.

— Я сама хрен чё понимаю. Я ж не полковник. — Катя с сожалением вздохнула. — Деньги доходят лишь до таких, как Пал Палыч, а до меня одни слухи.

— Что-то не нравится мне твой Пал Палыч.

— Думаешь, он кому-то нравится?

— Так давай его загасим, — предложил убийца.

— А он меня не уволит?

— Как он тебя уволит, если мы его загасим? — усмехнулся Серафим и взял мобильник. — Говори его номер.

— Шесть-три-три… два-восемь… сорок.

— Клянусь, сегодня ты будешь есть его яйца, — пообещал Серафим, набирая телефонный номер.

— Ты приглашаешь меня в ресторан?

— Да.

— А как же Маша Типовашеева?

— Маша проштрафилась. Пока не вспомнит, где мой «ягуар», хрен из дома выйдет.

— Ой, Серафим! — Катя счастливо засмеялась.

— Хорош ржать, — попросил убийца. — Алло! Алло? Это Пал Палыч?

— Да, я слушаю, — ответил важный голос.

— Ну, доброе утро, мент.

— Доброе утро. Кто вы?

— Я Серафим.

— Как же, как же… — протянул Пал Палыч. — Наслышан, наслышан. Желаете явиться с повинной?

— Какого черта мне являться с повинной?

— Замечу вам, Серафим, — предупредил Пал Палыч, — что ваши отношения с законом в высшей степени ненадежны.

— Да, я в курсе.

— Но если вы сегодня же явитесь с повинной, я гарантирую вам и вашему незаконному банд формированию идеальные условия для дачи показаний. Поймите меня правильно, вам просто необходимо вернуться в благотворное лоно закона, обрести человеческий облик, нравственность и порядочность.

— Боже, какая зануда, — вздохнул Серафим.

— Что вы сказали? — не расслышал мент.

— Да пошел ты! — попрощался убийца.

Отключившись от Пал Палыча, Серафим с ходу набрал номер Эммануэль.

— Ну как? — спросила Катя.

— Один из самых твердозадых ментозавров, с которыми я только имел дело, — проворчал Серафим. — Боюсь, есть его будет невозможно. Но попробуем… Алло!

Эммануэль сняла трубку.

— Мадемуазель Каннибал у аппарата, — представилась она чужим голосом.

— Мать? — не узнал Серафим.

— Чего тебе, сынок? — Эммануэль вернула себе обычный голос.

— Конспирируешься, что ли?

— А те-то чё?

— Ладно, проехали. Ты ментов хорошо знаешь?

— Каких ментов? — удивилась Эммануэль. — Ты загасил, кого я просила?

— Пока нет.

— А что тянешь?

— Да тут… на меня один мент палку точит.

— Какой мент, мать твою?! — взбеленилась Эммануэль. — Что ты там еще выдумал?! Гаси Кувалду и не отвлекайся!

— Тише, мать. Мента зовут Пал Палыч. Он майор. Слышала?

— Слышала, слышала. Мне ли мусоров не знать?

— Так вот, повторяю: он мне мусорит. Боюсь, как бы не накрылось дело.

— Мать его! — выругалась Эммануэль. — Откуда он свалился?!

— Понятия не имею.

— Где он?

— В своём кабинете.

— О'кей, я приму меры, — пообещала Эммануэль. — А ты давай, сынок, на мусор не отвлекайся, гаси сам знаешь кого — и прямиком в кабак. Холодильник с тобой?

— Со мной.

— Ништяк. А о Пал Палыче не беспокойся — он уже мазурик.

— Спасибо, мать.

— Давай, давай, сынок.

— И ещё…

— Что?

— Можно вечерком к тебе забуриться? С девушкой.

— Только не сегодня. Сегодня здесь вся городская борзота загудит, не фиг тебе светиться.

— А завтра?

— А завтра о'кей. Подгребай, дорогуша.

— Знаешь, что мне сделай из Пал Палыча? Рульку по-немецки.

— Айсбан?

— Да, да, айсбан, — подтвердил Серафим. — И яйца для моей девушки.

— В мошонке запечь?

— Ага. В прошлый раз было кайфово. Реально это устроить?

— Не фиг делать. Ты про козла, часом, не забыл, сынок? Возишься там с девушками, мать твою…

— Нет, нет, — заверил Серафим. — Козла ща загасим.

— Ну чёрт с тобой голубчик, бес те в помощь! — пожелала напоследок Эммануэль и повесила трубку.

Серафим спрятал радиотелефон, приветливо улыбнулся Кате и подмигнул:

— Вот так! Теперь можно и козлами заняться.

* * *

…Точно и методично делали свое дело Чокнутый и Трахнутый. В апартаменты топливного воротилы влетала граната за гранатой. В воздух поднимались огромные листы пылающего шифера, обломки стульев, мебели, осколки белых кирпичей и облака, облака пыли. Дым стоял коромыслом, на что, собственно, и делался расчет: заметив пламя пожарища, Кувалда просто обязан был проявить к нему интерес и поторопиться с возвращением. Тут-то его и поджидал Рейган, забравшийся на дерево со снайперской винтовкой. Короче, все в деревне Большие Пенки было схвачено: если убийца не бежит к жертве — жертва должна бежать к убийце.

На грохот подтягивались люди. Самые бойкие досаждали Чокнутому и Трахнутому просьбами пострелять из гранатометов; те, кто попорядочней, кучковались вокруг полковника милиции (роль которого артистично исполнял Марик), справедливо требуя объяснений безостановочной пальбы.

— Это, — втолковывал Марик, указывая народу на рассыпающийся особняк Кувалды. — …Это гнездо хорошо организованного преступника. Из своего логова уголовный авторитет Кувалда изо дня в день пускал корни в нашу бедную экономику, безнаказанно отсасывал тонны нашего горючего, без зазрения совести пил кровь многострадальных россиян.

Марик читал по бумажке. Когда из толпы вырывался гулкий вой негодования, он делал выразительную паузу, открывал от листка бумаги полный боли взгляд и высматривал в толпе короткие юбчонки. Но вот люди стихали, и ему снова приходилось возвращаться к тексту, дабы не только вызвать всенародное возмущение, но и направить его в позитивное русло.

— …Тайно отмывал… Кувалда тайно и явно отмывал, — поправился оратор, — на бензоколонках и фирменных мойках машин ваши жалкие средства, товарищи, ваши ничтожные копейки, господа, не брезгуя никакими преступлениями: ни большими, ни малыми…

Люди охнули.

— …Производил нелегальные операции с пенсиями стариков и пособиями малоимущих, — воскликнул Марик.

Толпа потихоньку стала распрямлять плечи.

— …Повышал цены на бензин!!! — «Полковник» подливал и подливал в костер взрывоопасного горючего.

Народ был на пределе. Еще пара стаканов нелегального бензина… — и что-то должно было взорваться.

— Убивал ни в чем не повинных конкурентов, — трагично произнес Марик и сделал очередную паузу.

— Сжечь паскуду!!! — смело выкрикнул кто-то.

— На жаркое Кувалду!!! — поддержала общественность Больших Пенок.

— Даёшь огня, мент!

А самая симпатичная пенчанка (Марик как-то сразу запал на ее возбуждающие ляжки) поставила на траву бидон с молоком, закатала рукава и потрясла над головой кулаками.

— Облить бензином и подпалить! — решила она, выразив тем самым мнение народа насчет порядком осточертевшего показной роскошью Кувалды. — Поглядим, как забегает козел-физкультурник!

Народу эта идея понравилась до такой степени, что Марику пришлось вынуть оружие и предупредительно пальнуть в воздух, дабы втиснуть распалившееся возмущение в разумные рамки.

— Призываю не опускаться до самодеятельности, господа! — попросил Марик, убрав пистолет. — Мы здесь для того, чтобы грамотно и профессионально решить для вас проблему Кувалды. ГУДДД совместно со спецслужбами ББДД, при непосредственном участии ДБДД и спонсорской поддержке банка «Три толстяка» тщательно разработали операцию по уничтожению Ярослава Кваддецкого (он же Кувалда) и полной ликвидации его собственности (вы видите, как она тает на ваших глазах). Операция называется…

Марика сбили с текста аплодисменты. Откашлявшись в клубах быстро прибывавшего дыма, он продолжал:

— Операция называется «Гром и молния». Сразу же хочу предупредить: если у кого режет в глазах, заложило в ушах или штанах, мы никого насильно не держим. Не желаете смотреть, как стирают с земли уголовного авторитета, — скатертью дорожка, бегом по домам! Но только чтобы потом не говорили: нас не предупреждали, нам не сказали, — все я вам говорил, обо всем я вас предупреждал. Граждане! — неожиданно Марик сбился со строки: — Господа! Товарищи, блин!

— Что? — не понимали люди.

— Хочу… — Полковника застопорило.

— Кого?! — захохотала женщина с бидоном, уже зная ответ на свой вопрос.

— Хочу всех поблагодарить за искреннюю… Нет… Хочу от имени ГУДДД, ББДД и ДТП…

Однако пока полковник искал место, на котором застрял, толпа перестала его воспринимать и начала хаотично расползаться. Марик выругался. Чтобы вернуть доверие публики, ему пришлось выпустить в воздух всю обойму из служебного пистолета.

Народ нехотя потянулся к оратору.

— Хочу от имени ГУДДД, ББДД… — торжественно повторил Марик.

— Будь проще, мент! — посоветовали из толпы.

— Брось бумагу!

Марик послушался, смял в кулаке листок и предпринял попытку выехать на личном красноречии.

— Кое-кто, — запел он, вспомнив слова известной песни, — кое-где у нас порой честно жить не хочет…

— Не хочет! — поддержали в массах.

— Никто у нас не хочет!

— Не хочет и не может!

— Да!

— Этот помидор знает, чё петь! — одобрила дама с молоком. — Заливай, мент, мы с тобой!

А Марик, как назло, забыл, о чем дальше поется. На «кое-кто и кое-где» его хватило, а дальше — труба. Стоит, тормозит, покручивает полканский ус и откашливается от дыма. В общем, если б не женщина с бидоном молока, ляжки которой ему страшно нравились, не уйти б ему от толпы без синяков и ссадин.

Почувствовав, что полкан ею заинтересовался, красавица пенчанка поманила за собой Марика ласковым взглядом и увела с места преступления в неизвестном направлении.

Если имитатор органа правопорядка, коим выступал Марик, хоть как-то сдерживал народную стихию, то его отсутствие на месте разборки едва не привело к фатальным последствиям. По крайней мере, Чокнутый с Трахнутым переживали не лучшие времена. Почуяв беспредел, народ рванул кто куда: одни норовили перепрыгнуть забор с колючей проволокой и влезть в самое пекло, другие ломанули к гранатометчикам с детскими просьбами «кинуть Куваде парочку гранат» (Чокнутому и Трахнутому пришлось в нескольких случаях даже уступить и за умеренную плату дать детям почувствовать себя настоящими мужчинами).

Словом, над операцией «Гром и молния» нависла реальная угроза превратиться в бардак. Серафиму это не понравилось.

— Чё за дела? — спросил он у Чокнутого, появившись возле пылающих останков новорусского великолепия Кувалды. — Козла замочили?

— Не знаю, — ответил тот. — Спроси у Рейгана.

— Д где Рейган?

— На дереве.

— На каком?

— Слушай, иди сам ищи своего Рейгана! — сорвался Чокнутый. — Делать мне больше нечего, как искать на деревьях Рейгана! Мне своего дела хватает!

— А чё за проблемы?

— Я больше не могу, эти уроды лезут под гранаты, как куры под колеса!

— Какие уроды? Какие куры? Ты чего завелся?

— Сам полюбуйся! — Чокнутый показал на дом Кувалды, у которого собрались, по меньшей мере, два десятка человек. Все они копошились в руинах и что-то увлеченно собирали. — Ну как мне кидать туда гранаты?! — взвыл доведенный до ручки Чокнутый.

— А кто там? Местные? — Серафим присмотрелся.

— Ну, — подтвердил гранатометчик.

— Ты спросил, чё им надо?

— Хрен их разберешь. Лезут и лезут!

— Лезут и лезут? Да, это проблема. А че Марик? Он им сказал, чтоб не лезли?

— Твоего Марика увела какая-то шмара с бидоном.

— Что, опять?

— Сколько раз говорить, чтоб не тащил на разборку Марика?!

— Хорош трендеть, — попросил Серафим. — Ща мы все уладим.

За двухметровым забором Кувалды действительно царил беспредел. От дома Квалдецкого уже ничего не осталось, и тем не менее толпа из числа местного населения, так называемые мародёры, каким-то образом просочилась на атакуемое пространство и, невзирая на бомбежку, копалась в ошметках, видимо, надеясь напороться на что-то ценное из шмоток Кувалды.

— Действительно, как куры, — проворчал Серафим. — Катя!

— Я тут, — отозвалась милиционерша.

— Проблема ясна?

— Вполне, — кивнула Катя.

— Тогда свисток в зубы — и вперед.

— Есть! — по привычке козырнула Катя и устремилась в гущу событий.

— Прекратить огонь! — скомандовал Серафим.

Гранатометы умолкли. В наступившей тишине разнеслась раскатистая трель милицейского свистка.

— Товарищи мародеры! — Издав предупредительный свист, лейтенантша обратилась к людям: — Если вы в течение двух минут не оставите в покое личные вещи Ярослава Квалдецкого, мы вас просто-напросто с ними смешаем. Повторяю: товарищи мародёры, через полторы минуты возобновляется обстрел дома. Пожалуйста, поторопимся! Расходитесь по домам. В третий раз я повторять не собираюсь. Не разойдетесь — пеняйте сами на себя!

Серафим отвлекся — за его спиной послышался треск ломающихся веток. Оглянувшись, он увидел Рейгана, который матюгаясь, падал с высокой сосны. Вслед за снайпером на землю свалилась винтовка. То, что произнес при этом Рейган, переварить было крайне сложно, и всё же Серафиму удалось понять с его слов, что, спускаясь с огневой точки, бедолага поставил ногу на гнилую ветку, ну а самое главное, что перед этим Рейган все-таки успел загасить Кувалду со всеми его телохранителями, — снайпер он был неуклюжий, но меткий. Следовательно, операцию можно было свертывать и убираться восвояси.

На этой веселой ноте, в общем-то, и закончилось «дело Кувалды»: Заказчиков преступления ждал роскошный банкет в Первом зале «Каннибала», ну а исполнителей — мешок денег, ощущение безнаказанности и чувство профессионально выполненной работы.

«В МИРЕ КРИМИНАЛА» ВЫХОДИТ НА ГОРЯЧИЙ СЛЕД

КОРРЕСПОНДЕНТКА (оживленно, с горячим взглядом, на фоне горячей точки — догорающего строения): Еще не стерты в памяти ужасные события возле городского телецентра, еще не остыла в жилах кровь убиенных дубосаровцев и не остудились головы влиятельных авторитетов, а мы уже переполнены новыми впечатлениями, как бы отодвигающими старые на второй план. Вновь Отвязный край сотрясают взрывы гранат, опять слышны хлопки боевых пистолетов, то здесь, то там раздаются щелчки снайперских винтовок. Добрый день! Я, Раиса Добронравова, приветствую вас на первом городском канале в специальном выпуске программы, который мы назвали: «„В мире криминала“ выходит на горячий след», — и это далеко не случайно. Я веду репортаж из богом забытой деревеньки, которую-то и селом можно назвать с натяжкой. Едва ли не единственной достопримечательностью Больших Пенок до последнего времени являлся дом обосновавшегося здесь преступного авторитета Ярослава Квалдецкого. Трудно поверить, но всего несколько часов назад в этом тихом, опустившемся месте, вдали от суеты городов, по соседству с убогими лачужками и сарайчиками, красовались несколько респектабельных строений нового русского выходца из Польши Ярослава Квалдецкого. Не обращая внимание на окружавшую его нищету и убожество, авторитет, более известный нам не по имени, а по кличке Кувалда, рискнул проложить в Больших Пенках целую улицу, так и назвав ее: улица Респектабельная, а также возвел высокий забор, высотой два с половиной метра (который тем не менее не спас его от последних событий, о чем я еще упомяну), и планировал жить здесь, в двухэтажном кирпичном доме, день ото дня укрепляя здоровье и благосостояние. Кстати сказать, здоровью Кувалда уделял в последнее время чересчур пристальное внимание.

ВЕДУЩИЙ: Раиса, позвольте я вас перебью. О каком двухэтажном доме идет речь?

КОРРЕСПОНДЕНТКА: Речь идет о монументальном белом строении в новорусском стиле, стоявшем прямо за моей спиной вплоть до восьми часов утра по местному времени. К сожалению, на данный момент о нем можно судить по скупым слухам, витающим в малообеспеченных сферах местного населения, зачастую несвободным от некоторой доли зависти и преувеличения: например, мне сказали, что каждый этаж дома Кувалды по высоте примерно соответствовал пятиэтажному блочному дому. Как вы понимаете, это несерьезно, Александр. Так или иначе, сейчас за моей спиной находятся лишь жалкие руины былого великолепия, и мы с вами можем наблюдать, как из-под обломков поднимается в небо усталый дымок разыгравшейся на двадцать третьем километре Московского шоссе трагедии. Теперь здесь можно увидеть разве что кучку мародеров, надеющихся хоть что-то найти в ворохе камней и пепла. Вряд ли уже им улыбнется удача: последние взрывы раздались более часа назад, все мало-мальски уцелевшие вещи давно разошлись по рукам их более расторопных коллег сразу по окончании операции «Гром и молния», блестяще, как тут говорят, проведенной сотрудниками правоохранительных органов.

Ж. ХАПОВ (местный мародёр): Я не хочу ничего плохого сказать о милиции. В конце концов, если им надо устраивать подобные мероприятия, пусть устраивают. И все же интересно спросить: каким местом думают люди, когда одним махом отправляют на воздух сотни тысяч долларов? Ни себе, ни нам, как говорится. Я только что нашёл корпус от видеокамеры «Сони». Посмотрите, на что это похоже… Не думайте, что перед вами чайник, семьдесят лет пролежавший в земле. Это корпус видеокамеры «Сони». Куда теперь годится эта вещь? Только на помойку. Еще мы с женой обнаружили то, что сохранилось от широкоформатного телевизора «Филипс» и электротехники «Сименс». То же самое: сплошной мусор. Здесь также можно найти останки многих других дорогих предметов. В связи с этим позвольте мне обратиться к правоохранительным органам: товарищи милиционеры, гражданин ОМОН, господин Спецназ, перед тем как что-то штурмовать, подумайте о нас, бедных людях. Выходит, мы опять остались обманутыми — вы нас сегодня просто-напросто кинули. Для примера, моей зарплаты хватает лишь на то, чтобы прокормить семью прошлогодним картофелем, мы не в состоянии купить широкоформатный телевизор «Филипс» с плоским экраном и четким изображением, жена стирает белье в допотопной стиральной машине, дети прогуливают школу, курят, ругаются матом и одеваются в продукцию отечественной швейной фабрики «Красный бомж». От безвыходного положения я начал пить, — на это потребовались дополнительные средства. Мародёрство, пожалуй, единственное дело, которым я способен заработать. Пожалуйста, не отнимайте у моей семьи пропитание: подумайте, прежде чем уничтожать собственность новых русских.

КОРРЕСПОНДЕНТКА (с оптимизмом): Жизнь прекрасна, поэтому я надеюсь, что для семьи Хаповых это была не последняя халтура. Правоохранительные органы обязательно прислушаются к вашим словам и в дальнейшем станут разрабатывать операции с учетом совершенных ошибок. Что же касается сегодняшней операции, то, несмотря на упомянутые просчеты, она отличалась диковинным по здешним понятиям размахом и потрясающей мощью. Моя следующая собеседница, коренная пенчанка Людмила Афанасьевна Федорова, до сих пор не может поверить в то, что произошло на её глазах.

ЛЮДМИЛА АФАНАСЬЕВНА (домохозяйка): Даже не думала, что наша милиция на это способна, ей-богу. Мы привыкли, что милиционеры ничем полезным не занимаются, и вдруг средь бела дня… Громко, профессионально, красиво! Молодцы, нет слов. За всю жизнь не доводилось видеть ничего похожего. Большое спасибо всем, кто подготовил и провел для нас эту операцию: работникам ГУДДД, ББДД, спецслужбам ДБДД. И я хочу особо отметить спонсорскую поддержку банка «Три толстяка» — без денег, как говорится, ничего не добьешься. Почаще бы нас радовали такими операциями, как «Гром и молния», — мы ведь сидим тут, ничего не видим: все где-то у вас, в городе: и стреляют там, и взрывают… А мы-то чем не люди?

КОРРЕСПОНДЕНТКА: Это была Людмила Афанасьевна Федорова, домохозяйка из села Большие Пенки, где сегодня, напомню, было совершено покушение на преступного авторитета Кувалду и его собственность.

ВЕДУЩИЙ: Раиса, насколько я вас понял, местные жители упорно считают милицию главным виновником этого преступления?

КОРРЕСПОНДЕНТКА: Совершенно верно, Александр, по невыясненным пока обстоятельствам все, кого ни спроси, указывают на правоохранительные органы как на главного инициатора и исполнителя трагедии на двадцать третьем километре Московского шоссе.

ВЕДУЩИЙ: Однако начальник ГУВД Вячеслав Законный публично отрекается от причастности к делу Квалдецкого и утверждает, будто знать не знает никаких ГУДДД, ББДД и… — что там еще? — и банка «Три толстяка».

КОРРЕСПОНДЕНТКА: Для меня тоже многое в этом деле пока остается необъяснимым и, если можно так выразиться, паранормальным: сверхъестественное происхождение ГУДДД, ББДД, ДБДД (если данные предприятия и существуют, то регистрации они не проходили), затем мистический банк «Три толстяка», о котором лично я услышала здесь впервые, — все это наводит на глубокие размышления.

ВЕДУЩИЙ: Если без глубоких размышлений, Раиса, то о чем говорят работники оперативно-следственной группы?

КОРРЕСПОНДЕНТКА: Представители так называемой оперативно-следственной группы милиции, прибывшей на место преступления, поспешили откреститься от злодеяния на двадцать третьем километре Московского шоссе. В данный момент они умывают руки и пытаются во всем обвинить мистические бандформирования, не называя при этом ни имен, ни источников финансирования. Но поскольку со стороны лиц, возглавлявших преступные группировки Отвязного, заявлений до сих пор не поступало, ответственность за исчезновение Кувалды и его собственности продолжает лежать на совести ГУВД. А нам остается лишь вернуться к пошлому вопросу «Кому это выгодно?» и десятилетиями делать вид, что мы ищем на него вразумительный ответ, Александр.

ВЕДУЩИЙ: Ваше личное мнение по тому или иному вопросу меня не интересует, Раиса. Этот камешек в мой огород я вам припомню.

КОРРЕСПОНДЕНТКА: Сделайте милость, Александр.

ВЕДУЩИЙ: Вы сказали, Кувалда исчез, Раиса?

КОРРЕСПОНДЕНТКА: По крайней мере, оперативникам до сих пор не удалось найти ни одной запонки, принадлежность которой можно с полной уверенностью отнести к Квалдецкому.

ВЕДУЩИЙ: Благодарю вас, Раиса. С вами снова я, Александр Стукач. Программа «В мире криминала» продолжается, и гость студии — начальник ГУВД Отвязного Вячеслав Законный. Пользуясь моментом, позвольте сразу же поздравить вас с завершением операции «Гром и молния».

ЗАКОННЫЙ: Здравствуйте и спасибо.

ВЕДУЩИЙ: Мы также ожидали в гости небезызвестного авторитета Назара Ядреного, представляющего интересы янтарской ОПГ в топливном бизнесе, но сегодня, судя по всему, не тот день, чтобы Ядреный разъезжал по гостям.

ЗАКОННЫЙ: Как раз сейчас — самый ответственный этап передела собственности Ярослава Квалдецкого, Стукач, поэтому Назар принял решение отложить интервью на несколько дней. Сами понимаете, что творится в топливном бизнесе; нельзя упустить ни минуты.

ВЕДУЩИЙ: Да, в топливном бизнесе сегодня рвануло. Не скажешь, что это сенсация (убийство Кувалды в последнее время без труда можно было спрогнозировать, оно, как говорят футбольные комментаторы, назрело), однако и рядовым событием исчезновение короля бензоколонок назвать нельзя. Известие о ликвидации Кувалды в считаные минуты облетело Отвязный край.

ЗАКОННЫЙ: Благодаря вам, Стукач.

ВЕДУЩИЙ: Благодарю вас, Законный. Итак, известие, которое мало кого могло оставить равнодушным… «Куда бы ни пропал бензиновый король, — пишут нам люди из далеких уголков Отвязного, — это его личные проблемы». В своих письмах и телефонных звонках, дорогие телезрители, вы просите нас побольше рассказать об этом удивительном и, к сожалению, исчезнувшем человеке что-нибудь хорошее, ответить на вопросы: опознан ли труп Кувалды, к кому теперь отойдет сеть его бензоколонок и, наконец, кому все это выгодно? Начну по порядку. Ничего хорошего сказать о Кувалде не могу, так как ничего хорошего о нем мне не известно. Труп авторитета до сих пор не найден, девять его бензоколонок на данный момент повисли в воздухе: за право получать с них прибыль борются одновременно несколько преступных группировок и городская администрация во главе с губернатором Помпадуевым. Как мне недавно сообщили, наиболее предпочтительные шансы в этом дележе имеют дубосаровцы (кстати, контролировавшие бизнес исчезнувшего авторитета) и янтарские… Ну а на последний вопрос: кому было выгодно гасить Квалдецкого, я хочу получить ответ от нашего гостя, генерала милиции Вячеслава Ивановича Законного.

ЗАКОННЫЙ: Я понял, к чему вы клоните, Стукач. Я вам отвечу. Но сначала позвольте мне обратиться к телезрителям вот по какому поводу. Этот солнечный день для всех служащих ГУВД Отвязного был омрачен не столько исчезновением преступного авторитета (которое, как вы правильно заметили, легко прогнозировалось и не стало неожиданностью), сколько другим, пусть не столь заметным, но не менее загадочным исчезновением с рабочего места майора милиции Пал Палыча Бронзы, которому до пенсии оставалось работать считаные недели. Не улыбайтесь, Стукач. Я понимаю, Пал Палыч — не Кувалда, из никчемного старика трудно сфабриковать жареный фактик. Клубничкой Бронза тоже не был. И тем не менее… Уважаемые телезрители, я вынужден обратиться к вам со следующим объявлением: сегодня утром из кабинета Городского Управления Внутренних Дел пропал рыжий мент с большими красивыми усами. Просьба всем, кто увидит майора Пал Палыча, немедленно сообщить куда следует. Его приметы: глаза мутные, злобные, взглядом чем-то похож на бультерьера, хромает на одну лапу, замкнут, подозрителен, исполнителен, а в целом это очень добрый, домашний майор с кабинетными повадками. Вознаграждение за его поимку гарантируется строгое, но справедливое.

ВЕДУЩИЙ: Вы считаете, что оба исчезновения как-то связаны между собой?

ЗАКОННЫЙ: Вряд ли. Разве что в руки Пал Палыча случайно попали документы, которые поставили его жизнь в чрезвычайно непредсказуемую ситуацию. Это для него хуже смерти: Пал Палыч полтора десятка лет считался у нас самым предсказуемым офицером милиции.

ВЕДУЩИЙ: При каких обстоятельствах вы виделись с ним в последний раз?

ЗАКОННЫЙ: Это были самые заурядные обстоятельства, предсказуемость которых могла дезориентировать кого угодно. Случайно заглянув к нему в кабинет, я увидел, как тупо Пал Палыч сидит на своем рабочем месте, и, честно говоря, успокоился за него на три года вперед.

ВЕДУЩИЙ: Он не выглядел вялым? Быть может, опустошенным? Озабоченным?

ЗАКОННЫЙ: Пал Палыч? (Смеется.) Да нет, такие тупицы не знают, что такое опустошенность. Напротив, Пал Палыч, пожалуй, даже чересчур беззаботно хмыкал и… насколько я понял, разгадывал под столом кроссворд.

ВЕДУЩИЙ: Все милиционеры рано или поздно начинают хмыкать.

ЗАКОННЫЙ: Но не так же беззаботно, как Пал Палыч! Надо же и честь знать.

ВЕДУЩИЙ: И вы не справились у него, не собирался ли он куда-либо выйти?

ЗАКОННЫЙ: Для этого не было никаких оснований. Поверьте, Стукач, если б Пал Палыч куда-либо собирался выйти, я бы об этом знал в первую очередь. Двадцать лет он не высовывал носа из кабинета, двадцать лет приходил на службу ровно в девять и уходил ровно в шесть, двадцать лет ни разу не приподнялся со стула, — с чего бы ему сегодня куда-то понадобилось? Его было огнем не выкурить из-за стола. Два пожара, три ремонта — все это Пал Палыч перенес на своем рабочем месте: только сидел и хмыкал. А вы говорите, вышел…

ВЕДУЩИЙ: Простите, я не знал.

ЗАКОННЫЙ (хлопнув ладонями): А тут раз — и на тебе! Нет майора! Из-за чего сыр-бор-то разгорелся? Двадцать лет был, а гут раз — и нет!

ВЕДУЩИЙ: Ну если пропажа майора никак не связана с делом, я предлагаю вспомнить Кувалду…

ЗАКОННЫЙ (перебивает): Как пропажа майора могла быть связана с делом, если его единственным делом было решать кроссворды и хлопать кабинетных мух?

ВЕДУЩИЙ: Ну ладно, может, когда-нибудь и найдется Пал Палыч.

ЗАКОННЫЙ: Вот на это лично я не рассчитываю. Знаете, как в песне: «Если он уйдет, это навсегда».

ВЕДУЩИЙ: И тем не менее я вынужден вернуться к вопросу: кому выгодна ликвидация Квалдецкого по кличке Кувалда? И кто за ней стоит: милиция? Если нет, тогда кто!?.

ЗАКОННЫЙ (недовольно хмыкнув): Нет-нет, милиция здесь имеет не более пяти-шести процентов интереса. Да, нам была небезразлична судьба Кувалды. Но не до такой степени, чтобы впутываться в сомнительные разборки с криминалом из-за девяти бензоколонок. Сейчас я вам это докажу… (лезет в портфель, вынимает и кладет перед ведущим папку бумаг).

ВЕДУЩИЙ: Что это?

ЗАКОННЫЙ: А вы читайте.

ВЕДУЩИЙ: Но…

ЗАКОННЫЙ: Без всяких «но». Читайте, вам говорят. Я здесь набросал пару сотен фамилий. Специально для вас, Стукач. Имейте уважение, извольте ознакомиться: хотите — списком, хотите — поименно.

ВЕДУЩИЙ (растерянно листает страницы): Другими словами, вы уже располагаете информацией, которая выводит на заказчиков преступления?

ЗАКОННЫЙ: Нет, я ее вам отдал, следовательно, вы ею и располагаете.

ВЕДУЩИЙ (пытаясь вернуть бумаги): Спасибо, как-нибудь в другой раз.

ЗАКОННЫЙ (агрессивно пихая папку с компроматом ведущему): Другого раза не будет. Читайте, Стукач, читайте!

ВЕДУЩИЙ: Что ж, это любопытно.

ЗАКОННЫЙ: Сто семьдесят три заказчика, я их вам даю, делайте с ними что хотите.

ВЕДУЩИЙ: За ликвидацию Кувалды платили сто семьдесят три заказчика?

ЗАКОННЫЙ: Платили — не платили, а все по алфавиту. Некоторые категории заказчиков пользуются льготами, как вам, должно быть, известно: общество инвалидов, пятый образовательный лицей и гильдия безработных композиторов — они заплатили чисто символические суммы.

ВЕДУЩИЙ: Что ж… По алфавиту… Удобно… Понятно. (Вновь делает попытку отдать список.)

ЗАКОННЫЙ (начиная психовать): Стукач, я два раза не предлагаю!

ВЕДУЩИЙ: Это ваши проблемы. Вы эту писанину принесли — вы с ней отсюда и уйдёте.

ЗАКОННЫЙ: Вы меня спросили о заказчике — я вам его сдаю.

(Короткая борьба между ведущим и гостем студии заканчивается тем, что компромат оказывается посредине стола и никто к нему не прикасается.)

ВЕДУЩИЙ: Вы Законный — вам и карты в руки.

ЗАКОННЫЙ: Вы Стукач — вам и дерьмо сгребать. Берите по-хорошему, а потом опять будете говорить: менты ни фига не делают, палец о палец не ударит Вячеслав Иванович, преступников покрывает, тунеядствует, водку жрёт…

ВЕДУЩИЙ: Черт с вами, Вячеслав Иванович, разве я такое говорил?

ЗАКОННЫЙ: Не говорил — ещё скажешь. Я давно понял, что ты за человек. Милиция коррумпирована? Милиция заказывает убийства? А сам-то ты не коррумпирован? Только с блатарями и шьёшься. Я тебе принёс, что ж ты не берёшь, гнилой ты человек? Я же вас насквозь раскусил, Стукач, вы готовы облить грязью самое святое… Бери, я тебе сказал! Чтобы потом не говорил, бери!

ВЕДУЩИЙ (испугавшись, забирает компромат и прячет его в стол): Надеюсь, наши телезрители понимают, что у Вячеслава Ивановича был трудный день, видят, что уважаемый генерал чуть-чуть не в себе, и отнесутся к его словам с пониманием.

ЗАКОННЫЙ (от перегрева взмок и вытер лоб носовым платком): И не прячьте мне тут, а читайте! Чтобы все слышали. Чтобы все знали: Законный свою работу делать умеет. Надо поименно назвать всех, кто заказал убийство авторитета Квалдецкого, — народу это интересно.

ВЕДУЩИЙ (с миротворческих позиций): Да полно вам, Вячеслав Иванович, успокойтесь, народу сейчас гораздо интересней смотреть на вас, чем слушать список из ста семидесяти трех фамилий. Поэтому возьмите себя в руки, и продолжим.

ЗАКОННЫЙ: Хорошо, я возьму себя в руки.

ВЕДУЩИЙ: Будьте любезны.

ЗАКОННЫЙ (спокойнее): Нет трупа — нет дела. Пока не будут идентифицированы останки Кувалды, наш разговор беспредметен. А что если это инсценировка? Блеф? Или просто неумная шутка с целью очередной раз поставить милицию в глупое положение? Кроме того, не представляет ни малейшей сложности выявить круг заказчиков преступления: имена все известные, как говорится, на слуху. Современные заказчики научились работать вскладчину, это существенно экономит средства каждого в отдельности и до минимума снижает вероятность ошибки в выборе той или иной мишени. Если вас заказывают одновременно сто семьдесят три юридических или физических лица, вам уже не взбредет в голову обвинить в своих бедах бездействующую милицию, как это у, нас часто происходит.

ВЕДУЩИЙ: К сожалению, чаще, чем хотелось бы.

ЗАКОННЫЙ: Я рад, что мы наконец нашли с вами взаимопонимание, Стукач.

ВЕДУЩИЙ: Взаимно.

ЗАКОННЫЙ: И поэтому сегодня гораздо важнее выявить тот круг исполнителей, который, выдавая себя за правоохранительные органы, сделал возможным осуществление грандиозной драмы, разыгравшейся утром в селе Большие Пенки.

ВЕДУЩИЙ: Согласен.

ЗАКОННЫЙ: Надеюсь, мне удалось доказать, что ГУВД не имеет к данной акции отношения?

ВЕДУЩИЙ: Как нельзя лучше.

ЗАКОННЫЙ: Да, нас не любят, поносят, мы не пользуемся уважением, но вешать на нас все паранормальные явления, как выразилась ваша корреспондентка, — это уж слишком!

ВЕДУЩИЙ: О да.

ЗАКОННЫЙ: Скажу вам больше — милиция сама бы с радостью получила ответы на многие вопросы: где в данный момент находится тело Квалдецкого, в каком оно состоянии, каково, наконец, его самочувствие, если оно еще способно чувствовать. Ведь мы разрабатывали Кувалду в течение пяти-шести лет, ГУВД как никто имеет право знать факты. Не наша вина, что Кувалде столько времени удавалось скрываться от правосудия. Мы сделали все, что от нас зависело. Кувалда уже был, как у нас говорят, на крючке, и вдруг банда каких-то самозванцев опередила милицию! У нас есть несколько серьезных подозрений относительно исполнителя преступления в Больших Пенках. Я даже уверен, что это дело рук профессионалов в высшем значении слова, однако в интересах следствия я пока не желаю называть конкретные имена.

ВЕДУЩИЙ (как шелковый): Вы имеете на это законное право.

ЗАКОННЫЙ: Самобытный стиль, несколько грубоватый, но запоминающийся почерк преступления, выявленный оперативно-следственной группой в ходе тщательного осмотра места происшествия, и во всем просматривается такая, знаете, исконно русская удаль, бесшабашность, наша простоватая, но широкая душа, легкая на подъем. Признаюсь вам, Стукач, лично я получил большое удовольствие от раскрытия этого тяжкого преступления. Ведь посмотрите, во что превратился двухэтажный особняк! А как вам нравится двухметровый забор?! (Смеется.) Все факты свидетельствуют об участии в деле хорошо организованной преступной группировки, сплоченной команды убийц экстра-класса. Разве так работает милиция?

ВЕДУЩИЙ: Нет, это явно почерк профессионалов.

ЗАКОННЫЙ: Почерк наёмников в самом высоком смысле слова. Заметьте: ни одной зацепки, а сколько жертв! А сколько дыма! Вне всяких сомнений, мы столкнулись с мобильной, одарённой преступной группировкой, разоблачить которую будет ох как не просто.

ЭММАНУЭЛЬ И ЕЁ ГОСТИ

— Стерва! Слышь, Стервец, ты где, раздолбай?!

— Я здесь, Эммануэль.

— Где тебя вечно черти носят?

— В производственных цехах, Эммануэль.

— Ну и чё там?

— Идёт подготовка к банкету.

— Ништяк. А какое сегодня фирменное блюдо?

— Борщ из Куропаткина, Эммануэль.

— Классный был депутат.

— Борщ тоже неплох.

Заведующий производством открыл толстую книгу расходов:

— Читать меню, Эммануэль?

— Погоди, — остановила хозяйка. — Козла разделали?

— Отморозили, разделали, — кивнул Стервятник. — Процесс пошел.

— Мясо съедобное?

— Высший сорт.

— Прикинул, где сядут сто семьдесят три персоны?

— В двух банкетных, Эммануэль.

— В один не влезают?

— Никак.

— Ну и фиг с ними. Столы расставил?

— Вроде все…

— Читай меню, Стерва.

Заглянув в книгу расходов, завпроизводством с выражением продекламировал:

— Глаза и нос козла под майонезом «Аппетитные».

— Добро, — утвердила хозяйка.

— Пальцы, запеченные веером..

— Есть.

— Колбаса, запеченная с гарниром и пряностями. Сырые яйца в гульфике из красного перца. Хрен, фаршированный требухой. Пельмени под винегретом «Откровение». Рассольник «Бензоколонка».

— Что за новость? — остановила Эммануэль.

— Рассольник из козлиной грудинки и костей.

— Я вкурила, что рассольник, я не врубилась, при чём здесь бензоколонка?

— Так это…

— Это ж пошло, Стерва! Че за дешевка?! Рассольник «Бензоколонка»! Го-го-го! Ща я лопну от смеха! Пропоносишь, не попробовав. Врубись, какая крутизна будет это хавать! Упаси черт, кто чё скажет!

— Да, Эммануэль. — Стервятник виновато опустил голову.

— Придумай что-нибудь постебовее.

— Хорошо, Эммануэль.

— Чё дальше?

— Руки, отбитые по-воеводински. — Завпроизводством вернулся к книге расходов.

— О'кей.

— Ляхи маринованные. Фляки с гарниром.

— Кувалда — поляк, что ль? — перебила Эммануэль.

— Отчасти.

— Поэтому часть блюд из польской кухни?

— Именно потому, Эммануэль.

— Какая глупость, Стерва! Хочешь, чтоб на кабак приклеили клеймо шовинизма?!

— Но, Эммануэль…

— Чтобы впредь я не сталкивалась с подобными фенями!

— Но…

— Чё но?

— Такова воля клиента, — робко заметил завпроизводством.

— Чё?! — Эммануэль с изумлением выкатила оба белоснежных глаза: — Клиент был в состоянии сформулировать последнюю волю?!

— Кувалда прибыл ещё тепленьким, — кивнул Стервятник.

— О Серафим, мать твою! — в восторге воскликнула заказчица. — Вот это работа, это я понимаю!

— Идеальное преступление, — подтвердил Стервятник. — Ни одной лишней пули. Класс!

— Атас! Чё я только не видывала — боже мой! — но у меня пока никто — слышишь? — никто не разговаривал на разделочном столе! — Эммануэль была потрясена. — Да… Ну и дела… Ну тогда другое дело, нет базара, выполняйте последнюю волю клиента. О Серафим, мать твою! Подфартило мне, черномазой! Ладно, чё у тебя ещё?

— Варшавский антрекот, Эммануэль.

— Добро.

— Чернина с клецками и сухофруктами.

— Прекрасно.

— Мозги с квашеной капустой.

— Изысканно.

— И сердце с сыром.

— Изумительно. — Эммануэль удовлетворенно потёрла руки. — Это всё?

— Это все. — Стервятник захлопнул книгу.

— А всё, так и канай, Стерва, не фиг тебе тут ошиваться, работы выше крыши. Давай, давай, шевели поршнями!

Стервятник поспешил на выход.

— Хотя притормози! — попросила хозяйка.

— Да, Эммануэль?

— Я заказывала иностранцев. Где они?

— Ждут вас уже битый час.

— Пусть сюда гребут.

— Только у них с собой видеокамера.

— Да мне до фени, чё у них с собой, пусть подгребают, я разберусь.

— Ясно.

Завпроизводством скрылся за дверью. Спустя минуту в Чёрный зал вошли двое с видеокамерой, Стивен и Эльза, корреспонденты английской телекомпании Би-Би-Си. Поздоровавшись, они на убогом русском выразили свое восхищение оригинальным заведением Эммануэль.

— Май нейм есть Эльза, — представилась девушка с вызывающе белыми зубами.

— Я есть Стивен, — вторил ей напарник.

— Мы Би-Би-Си.

— А меня трахает ваше Би-Би-Си? — проворчала Эммануэль.

— Вот? — спросила Эльза.

— Что? — не понял Стивен.

— Ничё, — ответила Эммануэль. — Располагайтесь, гуси.

— Ред борщ оф Куропатка! — похвалил парень, подняв большой палец. — Хоспотин Куропатка! Это карашо! Отчень карашо!

— Итс вандефул, — закивала девушка. — Это есть интересно место, «Каннибал»! Есть отчень аппетит место! Нью рашен китчен! Нью рашен боо! Мы есть Би-Би-Си. А вы есть козяйка?

— Козяйка, козяка, — передразнила Эммануэль и на чистом английском языке предложила: — Довольно выпендриваться, индюки, ботайте на инглиш — я въезжаю. Не фиг тут мне…

— Вери вел! — обрадовался Стивен.

Эльза жизнерадостно кивнула. Далее базар пошел на английском, криминальным диалектом которого Эммануэль владела в совершенстве.

— Мы долго вас не задержим, — пообещал Стивен, направив объектив видеокамеры на чёрную физиономию Эммануэль. — Вы позволите, я включу запись?

— А на хера? — удивилась хозяйка. — Один чёрт, меня ни одна плёнка не берёт.

— Почему? — насторожился Стивен.

— Не фотогеничная я уродилась, голубчик, — пропыхтела Эммануэль.

— А где вы, кстати, родились? — поймала её на слове Эльза.

— В утробе матери, мать твою. Где, по-твоему, я ещё могла родиться?

— Эльза имела в виду, что вы… Ну, судя по виду… вы не местная? — тактично намекнул Стивен.

— В честь чего это я не местная? — обиделась Эммануэль. — Очень даже местная. Это место я купила: мой кабак, моё место.

— А по происхождению? — не отступала Эльза.

— А чё те моё происхождение? — Эммануэль выпучила на нее огромные фары.

— Вы же не будете утверждать, что вы… русская, — растерялась девушка.

— А почему нет-то?! — воскликнула хозяйка. — Я чё, похожа на вьетнамца?

Самолюбивая Эммануэль сгоряча выдула полстакана молочного коктейля. Английские гости удивленно переглянулись. Понимая, что черная дама задета за живое, Стивен поспешил сгладить недоразумение:

— Простите нас, Эммануэль…

— Вы расисты? — не дав ему договорить, спросила мисс Каннибал, с подозрением вращая большими глазами.

— Нет.

— Ну что вы! — открестились иностранцы.

— Тогда приколитесь: у меня был нормальный папа и в стельку русская мама, мать вашу!

— Ваши родители были белыми?! — сорвалось с языка у пораженного Стивена.

— А почему это мои родители должны были быть чёрными, сэр?! — разозлилась Эммануэль. — Если я только услышу, что порядочного русского человека обзывают черным сапогом, закатаю в консервную банку! Иностранщина, чёрт побери! Бздят — не покраснеют! Кому какое дело до моей расцветки?! Захочу — стану зелёной, захочу — голубой. Думаешь, я от клевой житухи почернела, гусь?! — Эммануэль гордо и независимо взглянула на Стивена, затем на Эльзу и спросила: — Ты какой день в России, дочка?

— Пятый, — ответила та.

— А я пятый год, твою мать! Поживи здесь пять лет — я на тебя посмотрю!

Отведя душу, Эммануэль закурила. Иностранцы скромно молчали, они выглядели дезориентированными и не понимали, чем вызван столь серьезный взрыв эмоций.

— А что до моих предков, — уже гораздо спокойнее заговорила Эммануэль, — они поди и рады были бы почернеть, так ведь эпоха-дура застращала. Сами слыхали: культ личности, заводы, фабрики, — где же там почернеешь? Только и успевали, что задницу закрывать. Прикиньте: за опоздание на какой-нибудь говенный заводишко вешали десятку исправительно-трудовых, — поди, блин, почерней! Так-то… А вы: негры-негры! Не любите вы наших, суки, в рулет бы вас закатать. Сейчас-то времена реальные, всё можно: и в рулет, и почернеть, и на работу никто не неволит. Время меняется, а я-то чем хуже? Сменить кожу много легче, чем нутро с мозгами.

— И вы… — решился заговорить Стивен, — открыли этот ресторан?

— И я открыла этот ресторан, — кивнула Эммануэль. — Актуальная идея, не правда ли? Ни в одной стране меня не приняли так тепло и благодарно, как здесь.

— Вы что, пробовали реализовать свою идею в каких-то других странах?

— Пробовала?! Го-го-го-го, ты меня рассмешил! Я объездила вдоль и поперек весь земной шар, дорогуша, открыла сотню кабаков по всему свету, а ты мне говоришь «пробовала»! Го-го-го-го!

— Да что вы?

— Вот тебе и я, голубчик. В твоей чумной Британии я открыла два кабака, в Штатах — четыре, у поляков — один, в Бразилии — три, в Корее — тоже три. Перечислять дальше али как?

— Это фантастика… — догадалась Эльза.

— Ты базар-то фильтруй, дочка, фильтруй, чё кумекаешь, — пресекла ее Эммануэль. — Какая я те фантастика? Я те чё, не реальная баба?! Чё говорю, то было, я за свои фени отвечаю.

— Но тогда почему о вас… никто не знает? Люди должны знать правду. Вам удалось создать сеть бесподобных ресторанов, это же прекрасно: конвейер по переработке криминогенных отходов! — Эльза была в восторге.

— Видишь ли, голубушка, — ответила польщённая Эммануэль, — я занимаюсь нелегальным бизнесом. Мой бизнес негативен по своей природе, я не люблю светиться. Там, где светло, любят позитивное, а меня гонят поганой метлой. Мало кто способен вкурить ту простую истину, что дорога в ад вымощена благими намерениями. — Эммануэль скорбно задумалась. — А путь к раю пролегает через каннибальскую кухню. В Америке я открыла четыре ресторана. Но ни один из них не принадлежит русским. За два кабака мне заплатили итальянцы, за один — китайцы и за последний — сами американцы. А ведь так не хватает в Штатах уютного новорусского кабачка!

— Я с вами полностью согласна. В чем же трудности?

— Трудности в том, что пока одни службы умоляют меня сделать в Америке ресторан для новорусской крутизны, другие объявляют меня в розыск. С этими дундуками невозможно работать! Пока они между собой не договорятся, ноги моей не будет в Соединенных Штатах Америки.

— Но они постоянно жалуются на русскую мафию.

— Они только и знают, что ноют, а сами палец о палец не ударят, чтобы проветрить помещение. Что им удалось? Посадить Японца? Нашли козла отпущения! Го-го-го! Вот это подвиг, мать вашу! А русские как оставляли трупешники на улице, так и оставляют. Япончик в этом виноват? Русских-то в Штатах с гулькин хрен, а вони — на всю планету. По статистике ФБР, наши бараны гасят за год всего лишь десять мазуриков — восемь из них остается лежать в самых людных местах: трупы в универмагах, трупы в метро, в кафе, трупы повсюду, куда ни глянь! Для сравнения, Коза Ностра гасит в год двести пятьдесят — триста человек — полиция находит один-два трупа! Чувствуете разницу? Где остальные макаронники? — Эммануэль коварно прищурилась.

— Где? — увлеченно спросила Эльза.

— Об этом знают лишь те, кто их съел. — Эммануэль улыбнулась и погладила живот.

— Фантастика! — повторяла Эльза.

— Статистика, — возразила Эммануэль. — Чё было, то и говорю. Зачем мне вам мозги жбанить? Все знают: итальяшки в Америке работать умеют. А вот от наших Штаты отплевываются: кому светит на тротуаре перешагивать через мазуриков? Занимая всего три говённых процента от общего криминала, мы там так воняем, словно нас триста тридцать три.

— То есть решение новорусского вопроса в Штатах вы видите в создании национального ресторана?

— Да, пусть это будет небольшой, незаметный кабачок, без всяких претензий, сугубо для наших криминальных отходов. А то ведь так же нельзя. Американский гражданин должен спать спокойно, денег у них для этого предостаточно.

— Эммануэль, что вы испытали, когда впервые съели уголовника? — спросил Стивен.

— Чё за гадость?! Я?! Съела уголовника?! С чего ты это взял, гусь?

— Как? — смешался Стивен. — А что вы едите?

— Да что черт пошлет. Вообще я убеждённая вегетарианка. Мой единственный грех — это несколько стаканов молочного коктейля в сутки. От других мясо-молочных продуктов меня выворачивает. Я ж цивилизованная баба, черт подери. Я живу в двадцать первом веке, на кой хрен мне жрать мясо?

— Кто же съедает тех, кто попадает на ваш конвейер? — изумился Стивен.

— Тех, кто попадает на мой конвейер, съедают обстоятельства, голубчик. Алчность, зависть, ханжество, похоть — раньше это считалось грехом, а теперь вошло в моду и не оставляет на костях человека куска мяса. Если ты вообразил, что я способна переварить в своем брюхе всех, кого губят обстоятельства, ты ошибаешься. Я только успеваю ставить сковородку и следить за гигиеной производства.

— За гигиеной?

— Вот именно. Заказчика не интересует ни состояние клиента в денежном эквиваленте, ни возраст, ни зачастую зловонное прошлое. Когда клиент ложится на разделочный стол, всего этого уже нет. Заказчику подавай деликатес. Но ведь не секрет, что те, кого заказывают подать на стол, — отнюдь не деликатес нашего общества: тот проворовался, тот провонял, переев тухлятины. А ты, мать, разорвись на куски и сделай так, чтобы клиенту понравилось. Впрочем, сейчас сами все увидите. Идем со мной!

Эммануэль поднялась с кресла и пошла к двери. Стивен посмотрел в глазок видеокамеры.

— Странно… — огорченно сказал он. — Ничего не записалось: сплошная чернота.

— Я же предупреждала! — Эммануэль задымила косяком. — Мою пачку ни одна камера не берёт — зря плёнку перевёл. Как никто меня не видел, так никто меня и не увидит, и вообще мы с вами неизвестные люди.

— Уму непостижимо… — убивался корреспондент Би-Би-Си, тщетно пытаясь разглядеть хоть намёк на изображение. — А нельзя ли как-нибудь это исправить?

— Горбатого могила исправит, — засмеялась мисс Каннибал. — Ладно, не умирай, гусь, ща я те такое покажу — копыта отбросишь!

Хозяйка ресторана повела иностранцев в производственные помещения. У гостей еще лапша на ушах не обсохла, а Эммануэль всё вешала и вешала им сенсационные материалы. И все казалось англичанам жареным, свежим, убойным.

Мисс Каннибал любезно продемонстрировала корреспондентам грандиозную технологическую цепочку по переработке криминалитета, показала огромные варочные котлы, неподъёмные плиты для жарки, духовки, напоминающие барокамеры для подготовки космонавтов, консервные банки, под крышками коих томились, подавая едва различимые голоса, убийцы и чиновники, бизнесмены и политики, и, наконец, морозильные камеры, отмораживающие негодяев всех мастей до удобоваримого состояния.

Поистине страшная и бесчеловечная картина открылась Стивену и Эльзе. По всем уголкам производственных цехов разносился ужасный вой и скрежет зубов. Чтобы гости смогли ее расслышать, Эммануэль приходилось буквально орать им в ухо:

— Доведение полуфабриката до кондиции требует железной дисциплины. Как я уже говорила, на конвейер мясо поступает в отвратительном состоянии: нетрудовая деятельность, распутный образ жизни — все это влияет на качество продукта. Следовательно, первым делом мы выколачиваем из-под шкуры клиентов такие отрицательные компоненты, как стремление уничтожить ближнего, зависть и крутизна на пустом месте. От подготовки полуфабриката во многом зависят вкусовые и питательные качества кулинарного блюда.

Не отставая от Эммануэль ни на шаг и дотошно фиксируя все, что ему показывают, Стивен даже не заметил, как его напарница Эльза повалилась на пол в консервном цеху. Зрелище закатываемого в консервную банку молодого бритоголового человека произвело на девушку роковое впечатление, пережить которое оказалось выше ее сил.

Тем временем Эммануэль ввела англичанина в разделочный цех.

— Какие условия необходимы для полного вытеснения отрицательных компонентов из полуфабриката? — спросил Стивен.

— Полное вытеснение невозможно, — ответила Эммануэль. — Речь идет о достижении более-менее удобоваримого состояния. Всё зависит от индивидуальных особенностей клиента и толщины кошелька заказчика. Кого-то достаточно отморозить за два-три часа, кого-то мы маринуем неделями, ну а кому-то необходимо годами просиживать в консервной банке.

Стивен успел снять в разделочном цеху шеф-повара Митю и его четырех ассистентов. Рост Мити составлял два метра десять сантиметров. Шеф-повар смерил иностранца голубыми как небо глазами и приподнял с разделочного стола тесак с цинковым лезвием.

Объектив видеокамеры наконец дрогнул. Стивена качнуло. Под ногами Мити свертывалась лужа крови, белые стены цеха были заляпканы красным. Камера выскользнула из рук корреспондента и с грохотом разбилась об пол.

Эммануэль ойкнула и посмотрела на иностранца: его айзы полностью вылетели на лоб, — она поняла, что сегодня материала для Би-Би-Си более чем достаточно.

Не позволив впечатлительному иностранцу упасть на грязный пол, проворные ассистенты шеф-повара умело подхватили его на руки и бережно перенесли на разделочный стол.

Последним, кого увидел Стивен в своей земной жизни, был Митя, лучший повар Отвязного края, с безмолвными, как небо, глазами.

Эммануэль посмотрела на часы:

— Время-то уже, мать твою! Братва ждет! — И она энергично двинула из разделочного цеха в Первый банкетный зал, где намечалась крутая вечеринка по случаю ликвидации короля бензоколонок Кувалды.

— Эммануэль! — в коридоре её догнал Стервятник.

— Чего тебе?

— Что делаем с гусями Би-Би-Си?

— Подбери что-нибудь из йоркширской кухни, — на ходу ответила Эммануэль. — Ты же не хуже меня знаешь, чё им в масть: Шепердстай, Айришьстью… У Эльзы кайфовые ляжки, у Стива — грудинка, пустите их на ростбифы и бифштексы. Смотрите, как следует протушите почки (по-моему, они оба поддавали) — забодяжим ланкаширский обед в горшочках.

— Будет сделано Эммануэль.

— Ступай, Стерва, не путайся под ногами, я всё сказала. Пошла я, на хер, с гостями поздороваюсь…

* * *

Банкет выдался чудесный. Вино, шампань, водяра — все это журчало полноводными весенними реками, подобно нелегальному бензину героя застолья Кувалды. В ста семидесяти трех тарелках разменяли козла на сто семьдесят три пайки, дабы сам дьявол не смог догадаться, кто же из сей многочисленной братии является истинным заказчиком громкого покушения на короля бензоколонок.

Как и следовало ожидать, жизненно важные органы авторитета Кувалды отошли самым влиятельным персонам. Заместитель председателя Законодательного собрания, более известный под кличкой Большой Патрон, душа и сердце вечеринки, ел сердце Кувалды с сыром. Его подставная рука, незаметный и незаменимый председатель ЗакСа Инокентий Халява доедал с большой тарелки Патрона ломтики сыра и благодарно улыбался. Начальник ГУВД Законный с друзьями аппетитно расправился с яйцами в гульфике из желтого перца, хреном, фаршированным требухой, и другими интимными деликатесами. Друзей Законного звали: Ядреный, Булыжник и Подсудный, все они пользовались в городе непререкаемым авторитетом и волчьим аппетитом. Пальцы, запеченные веером, проглотил банкир Капуста. Народный артист Громило (более популярный по кличке Бизон), известный поклонник французской кухни и знаменитый заказчик многих гениальных преступлений, потешил себя глазами и носом Кувалды под майонезом. Акулы пера, журналисты Плотник, Столяр и Резец скушали руки, отбитые по-воеводински. А члены Союза писателей МВД Ахова и Бестселлер — мозги с луком и чесночным соусом.

По сути, на вечеринке присутствовала добрая половина городской элиты. Вторая половина, злая, отсутствовала по вполне объяснимым причинам: не могли же Лысый и его кореша хавать своего другана.

Дабы нагнать побольше страха на враждебные силы, Большой Патрон поднял первый тост за расширение сплотившейся вокруг него честной компании и за будущие делишки, обещавшие много денег и удовольствия. В частности, он выразил надежду не останавливаться на короле бензоколонок и через неделю отведать за этим роскошным столом прокурора Тушенкина, авторитета Хувалова и даже губернатора Помпадуева. Вот так. Ни много ни мало… Самое любопытное, что гости поддержали пламенные слова Большого громкими аплодисментами.

Дошла очередь и до Эммануэль. Перед тем как произнести десятый тост, громадная фигура Большого Патрона грозно поднялась над столами обоих залов, и он сказал:

— Господа! Сегодня я пью… Я пью за… прелестное создание, за… примадонну этого приятного во всех отношениях заведения, за… — Его волосатая пятерня покровительственно опустилась на чёрный дрэд Эммануэль.

Посинев от смущения и гордыни, Эммануэль вскочила со стула, прелестно улыбнулась и, не дав Патрону договорить, залепетала:

— Что вы, что вы, Патрон! Это совершенно липшее! Черт с вами, я этого не стою! — Зардевшись, мисс Каннибал положила руку на сверкающее бриллиантами ожерелье: — Вы же знаете, какая огромная для меня честь встречать всех вас в своём убогом кабачке. Даю зуб на отсечение, я готова хоть каждый вечер закатывать крутые гулянки! Ещё раз спасибо всем, что пришли, кенты, — с ложной скромностью поблагодарила Эммануэль. — Как говорится, всегда рады, всегда на мази…

Ей захлопали оба зала.

— За тебя, моя Чёрная Жемчужина! — провозгласил Большой Патрон, перекрыв аплодисменты громовым раскатом. — Чтоб тебя!!! — И засандалил в глотку двухсотграммовый стакан вискиря.

И тут началось.

— Маэстро! — обратилась растроганная хозяйка к дирижеру: — Музыку! Музыку!

Специально заказанный к столу Ненациональный оркестр антинародных инструментов и Негосударственный хор мальчиков-рецидивистов с пафосом исполнил гимн «Черти, храните Эммануэль от правосудия, вашу мать!».

— Кто на свете всех чернее, всех упрямей и гнилее? — запевал малолетний преступник. А хор дружно подхватывал:

— Только ты, Эммануэль,
Стерва ты, Эммануэль!
Ты каналья, нет базара,
Гнида ты, Эммануэль!
Для тебя закон не писан,
Не доделан, не избит!
Вне закона ты, плутовка,
Вне закона ты, ей-ей!

Попробуй-ка не возгордиться от подобных славословий! И все же… Кроме нескольких нечаянных слезинок черного цвета, упавших со щеки Эммануэль в неизменный бокал молочного коктейля, ничто не выдало её растревоженных амбиций. А что до испорченного белого напитка, так ведь не бывает бочки меда без ложки дегтя.

ПЕЛЬМЕНИ ПО-НОВОРУССКИ

Да уж, слова Большого Патрона и хор мальчиков растрогали Эммануэль. Торжествуя очередную безнаказанную победу, напевая под нос слова гимна: «Кто на свете всех чернее, всех упрямей и гнилее? Ля-ля-ля-лю-лю-лю!..», возвращалась преступница во дворец. На ее темных губах играла демоническая улыбка. Однако, как это часто бывает, словив кайф в минуты триумфа, уголовники быстро теряют бдительность и из легендарных победителей превращаются в обыкновенных жертв криминального произвола. Подкатив к дому, Эммануэль вышла из лимузина и отправилась искать по своим безграничным залам Антуана.

— Антуа-ан! — ласково звала она. — Где ты, моя птичка? Где ты, моя клубничка?.. Иди скорей сюда, я тя поцелую.

Но дворец ответил хозяйке гробовым молчанием.

— Чё за херня? — не поняла Эммануэль. — Где Антуан? Где тя вечно черти носят?!

Она посмотрела в вестибюле, в Первой и Второй гостиных, но никого не нашла. Самым подозрительным было то, что на месте не оказалось ни одного лакея. Эммануэль выругалась и заглянула в Зеркальную галерею.

И вот, как только она туда сунулась, в Зеркальной галерее мгновенно вспыхнул ослепительный свет. От неожиданности Эммануэль зажмурилась, ведь она не выносила ничего светлого. Когда же ее глаза привыкли к нечеловеческой иллюминации (шутка ли, двести лампочек плюс сотня зеркал!), она поняла, что влипла в засаду, коварство которой не шло ни в какое сравнение с удовольствием, полученным ею на пиршестве в «Каннибале».

В центре галереи, в кресле времен императрицы Екатерины, положив ноги на накрытый стол, сидел, хихикал и тащился вдупель обнаглевший… Василий Исидорович Бляха!

По меньшей мере дюжина вооруженных бандитов перекрывали входы и выходы из Зеркальной галереи.

Но все это были лишь цветочки по сравнению с ягодкой, приготовленной Лысым на обеденном столе: черная скатерть, двухметровое блюдо из китайского фарфора шестнадцатого века и на нем чудовищная клубничка: обнаженный Антуан, декоративно посыпанный листьями салата, петрушкой, укропом и сельдереем. Обрамляли отрока помидоры и огурцы, оливки и зеленый горошек, лук, чеснок и красный перец — натюрморт безумный и великолепный, — будучи работником общепита, Эммануэль не могла не оценить тщательность и изобретательность его составителя. Если бы главным действующим персонажем картины был не Антуан, а какой-нибудь другой мальчуган, она, скорее всего, только похвалила бы художественный вкус Лысого. Но Антуан!..

— О чёрт… — прошептала Эммануэль.

— Дьявольски аппетитно, — похвалил сам себя Бляха.

— Да уж…

— И, по-моему, чертовски вкусно.

— А ты пробовал, что ль? — бледнея, спросила Эммануэль.

— Нет — тебя жду… Может, стаканчик молочного коктейля? — Предложил Лысый. — Че-то ты как-то… сама не своя. Как не дома.

Кто-то услужливо поднес хозяйке белый стакан, но она отказалась.

— Давненько я к тебе не заглядывал! — Лысый самодовольно щерился. — Как твои гнилые делишки, мать?

— Твоими проклятиями, батюшка. Как твои?

— Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.

— Тьфу-тьфу-тьфу, — закивала Эммануэль и посмотрела на аппетитного Антуана. — Лысый, черт бы тебя побрал, ну чё ты с ним сделал? Ну на хера так выстебываться?

— Нравится? — Авторитет добродушно хихикал. — Может, возьмешь меня к себе поваром? Хи-хи-хи-хи-хи…

Эммануэль пристально вгляделась в бестыжие глаза уголовника и твердо ответила:

— Нет уж, батюшка, хрен те узлом, у меня и так поваров до вони, конкуренция выше крыши.

— Ну нет так нет, — развел руки бандит. — Я не напрашиваюсь.

— Сделай милость, объясни, че здесь произошло. Чё-то я ни фига не врубаюсь, — попросила Эммануэль, кивнув на сервированный стол. — Чё с Антуаном? Чё за дела?

— Спит засранец, — ответил Лысый.

— Бздишь же, — не поверила Эммануэль. — Ты чё, жарил его, что ль? Чё он такой офигевший? А? Антуа-ан! — Она похлопала мальчишку по щекам. — Вставай, клубничка моя, не фиг мне мазуриком прикидываться.

Но мальчик и пальцем не пошевелил.

— Да спит он, говорю! — уверил Лысый и перекрестился: — Вот те крест.

— Ну ладно… — Эммануэль отошла от тарелки. — Спит так спит. А те-то чё тут надо? Че припёрся?

— Ща объясню, — пообещал Бляха, сделав серьёзное лицо. — Присядь, мать, базар у нас будет долгий.

— Ты, что ль, его усыпил? — спросила Эммануэль, присаживаясь на краешек единственного стула (отказаться было невозможно: более десятка вооруженных отморозков Лысого следили за каждым движением хозяйки дврорца).

— Я, — ответил Лысый.

— На хрена?

— Пурга пошла, что ты записалась в авантюристки, мать. Мол, корешишься со всякой сранью. Вот я и забеспокоился: может, чернушка двинулась, может, ей любовник надоел? — Бляха потрепал ухо и перевел взгляд на эксцентричный натюрморт.

Эммануэль поняла, что базар пошел конкретный.

— Когда это я со сранью корешилась? — лицемерно парировала она. — Чё-то не припомню.

— А придется припомнить, — сказал Лысый.

— И кто тебе только баки заливает? — пожала плечами Эммануэль, решив до конца держаться тактики глупой коровы. — Нельзя же всему верить, Лысый! К тебе прям любое фуфло липнет, как муха на г… — Она едва не проговорилась.

Суровый взгляд Лысого оборвал Эммануэль на полуслове. Она безнадежно махнула рукой и замолчала.

— Хочешь съесть Антуана? — спросил вдруг Лысый, словно угощал шоколадным батончиком.

— О нет! — встрепенулась Эммануэль. — Не имею ни малейшего желания есть Антуана. Тем более что я только из ресторана.

— Сытенькая, да?

— Очень даже сытенькая, мать твою.

— Ну и чем же сегодня кормили в твоём ресторане?

— Чем кормили, тем кормили, — буркнула Эммануэль. — Я в чужие тарелки не заглядываю.

— Гордая, да? — усмехнулся Лысый. — А я вот не гордый, я заглядываю. — Он сунул нос в ёмкость с Антуаном и с наслаждением принюхался: — Какая красота! Напрасно отказываешься. Попробуй!

— Нет-нет-нет! — Эммануэль энергично замахала руками. — Ни за что. И вообще я вегетарианка.

— А я нормальный. Я че, зря старался? — Лысый обошел блюдо вокруг, не сводя с Антуана взгляда истинного гурмана. — Че ты меня обижаешь, мать? Ну нет так нет, я пока не заставляю. Обидно, конечно, но чё делать? Ответь мне тогда, пожалуйста, на два вопроса.

— Какие ещё вопросы?

— Кто заказал приготовить Кувалду?

— Это первый вопрос?

— Это первый вопрос, — кивнул Лысый. Погуляв по кругу, он вновь развалился в кресле, вновь водрузил обутые кегли на стол и стал ждать ответа.

— А что мне будет, если я не отвечу на первый вопрос? — после краткого размышления спросила Эммануэль.

— Тебе будет очень вкусно, — пообешал Лысый. — Я приготовлю тебе пельмень прямо с тыквы твоего бой-френда. — Мизинец авторитета указал на несчастного Антуана, над ухом которого нависла реальная угроза.

— Мать твою! — выругалась Эммануэль.

— Извини, но, по-моему, ты пока недооцениваешь мой кулинарный талант. Наверно, лучше один раз попробовать, чем сто раз увидеть.

— Я отвечу на первый вопрос, — сдалась Эммануэль.

— Спасибо, — растаял Лысый, положив руку на сердце. — Большое человеческое спасибо.

— Твоего Кувалду подъели сто семьдесят три персоны.

— Мать, мне насрать, сколько персон ели Кувалду. Чё ты мне веником прикидываешься? Я чё, фраер, чтоб ты меня за рог держала? Я повторяю вопрос: кто тебе заказал приготовить Кувалду?

— Кто ел, тот и заказал, — упрямо проворчала Эммануэль, продолжая косить под глупую корову.

— Ты, похоже, не вкурила, падла. — Начиная терять терпение, Лысый поднялся с кресла времён императрицы Екатерины и подошёл к загодя приготовленной плите. — Надеюсь, тебе не надо объяснять, что во внимание принимаются только правильные ответы?

Эммануэль промолчала.

Лысый снял деловой пиджак, закатал рукава рубахи и щелкнул пальцами. Словно по команде, один из присутствующих бандитов вложил в руку авторитета разделочный кухонный нож, второй развел на плите огонь, третий поставил сковородку, а четвертый налил в нее растительное масло.

Эммануэль беспомощно огляделась. Рассредоточенные по Зеркальной галерее вооруженные люди производили впечатление отморозков в самом глумном значении этого слова, готовых исполнить любую команду работодателя, какой бы низменной и дикой она ни показалась. Шансы у Эммануэль были мизерные — уповать на милосердие Василия Бляхи считалось в мире криминала делом малоперспективным.

Тем временем, играя в воздухе лезвием кухонного ножа, Лысый входил в кулинарный азарт.

— Пельмени по-африкански? — размышлял он, приближаясь к блюду с Антуаном. — Или по-итальянски? Может, по-чикагски? А, в жопу по-чикагски — чернозадых не цепляет. Давай-ка, мать, по-нашему! Что может быть круче старых добрых новорусских пельмешек?! Хо-хо-хо-хо!

Кухонный нож в руке бандита взметнулся вверх и…

— Лысый, мать твою!!! — заорала Эммануэль в последнюю долю секунды.

— А? — остановился Бляха.

Сверкающее в лучах ослепительного света Зеркальной галереи лезвие повисло в считаных сантиметрах от уха Антуана.

Эммануэль тяжело вздохнула.

— Патрон его заказал, — раскололась мать криминала. — Не трогай Антуана.

Лысый опустил нож на черную скатерть, погасил огонь на плите и похвалил:

— А ты не такой веник, каким иногда прикидываешься. Можешь ведь, когда припрет?

— Могу, батюшка, могу, застращал ты меня, на хрен…

— И вообще, я смотрю, ты реальная телка.

— Раз житуха такая, Лысый, чё поделаешь? Приходится.

— Большой Патрон? — переспросил Бляха.

— Большой Патрон, — подтвердила Эммануэль.

— Это похоже на правду.

— Слава богу…

— Спасибо за честный и искренний ответ, большое человеческое спасибо.

— Не за что, Лысый, абсолютно не за что.

— Ну, тогда продолжаем экзамен.

— Мать твою!

— А я предупреждал: в билете два вопроса. Сколько пельменей у Антуана?

— Это второй вопрос? — попыталась зацепиться за соломинку Эммануэль, ибо правильный ответ на столь простую задачу не грозил ей совершенно никакими последствиями.

— Нет, чернушка, — обломал ее Лысый. — Это так, дополнительный.

— Ну два.

— Вот и в билете два вопроса: два вопроса — два уха, одно мы с тобой уже спасли. Теперь давай сосредоточимся на втором: меня дьявольски интересует, где теперь Серафим.

— А я-то почем знаю? Поди гасит кого-нибудь или трахает, чё ему ещё остается?

— Идет пурга, что эта срань примостилась под твоей крышей.

— Идет так идет… Я-то тут при чем?

— Блин, пашет он на тебя или не пашет?!

— Ну было дело… подхалтурил маленько.

— Кувалду мазал?

— Ну мазал.

— Я так и знал… — Лысый довольно прошёлся вдоль стола. — Его манера: идёт мазать одного лоха, а потом выходит, что размазано полгектара. Где он сейчас?

— Понятия не имею.

— Не темни, чернушка, ты меня знаешь.

— Я всё сказала! Чё те ещё от меня надо? Не докладывает мне Серафим, где ошивается! Не зна-ю!

— А телефон?

— Не помню.

Лысый вернулся к кухонному ножу:

— Будем вспоминать.

— Я те честно говорю: не пом-ню! — вскричала Эммануэль.

— А мы честно будем вспоминать… Разжечь огонь, — скомандовал он отморозку.

На плите вновь вспыхнуло пламя. Эммануэль побелела: она действительно не помнила телефонного номера киллера и поняла, что её ждёт самое трудное испытание.

Бляха эффектно рассек воздух смачным взмахом кухонного ножа.

— Даю тебе минуту, мать, — объявил он, входя в роль самурая. — Пока осталось время, прикинь, кого покрываешь, черная калоша. Слыхала, чё он мне отмочил? Облил дерьмом в прямом эфире, спер лемуру, обдолбал её в хвост и гриву, так что эта Маня теперь родного отца не помнит! А я ж его, засранца, вскормил, вырастил из малого пацана героя. Веник ты, Эммануэль: вчера Серафим подставил меня, завтра подставит тебя, гнилая твоя душа.

— Ну не помню, не помню я его телефонного номера, хоть убей! — Эммануэль покачала головой. — Че за дундук? Че выпендривается, сам не знает.

Непоправимое произошло столь быстро, что Эммануэль хрен чё сообразила: перестав выпендриваться, Лысый полоснул воздух кухонным ножом… лезвие ударилось о китайский фарфор, и пельмень с тыквы её бой-френда шмякнулся на тарелку.

Эммануэль тупо ойкнула.

— Нет телефона — нет базара, — подвел черту Лысый.

Кончиком ножа подхватив пельмешку с тарелки, он поиграл ею, словно шариком пинг-понга, и, оттянувшись, забросил на сковородку.

— Секи, мать! Секи, мать твою, как скотеет Бляха! — с наслаждением приговаривал Лысый. — О-хо-хо-хо-хо! А запах! Запах! Красота!

Шипение и шмон, исходившие от плиты, на которой вершился сей беспрецедентный акт вандализма, усиливались. Эммануэль проклинала себя за то, что, связавшись с убийцей Серафимом, не потрудилась взять у него ни номера телефона, ни паспортных данных.

— Классный я повар? — нахваливач себя осатаневший авторитет. — У тебя еще не проснулся аппетит, черномазая?

— Ещё нет, — буркнула Эммануэль.

— Чё ты там гонишь? — Из-за треска на сковородке Бляха её не расслышал.

— Нет, говорю!!! — крикнула она.

— А… — понял Бляха. — А телефон не вспомнила?

— Нет!!!

— Ну ничего, — успокоил он. — Не стремайся, ща вспомним, это много времени не займет.

Ни много ни мало, полчаса продолжалась эта пытка. Сначала Бляха слегка поджарил пельмешку с обеих сторон, затем мелко нашинковал укроп, петрушку, сельдерей и помидоры, забросил приправу на сковородку и закрыл крышкой. Потом он вернулся в широкое кресло времён императрицы Екатерины, закинул ноги на стол и сказал:

— Подождем, пока дойдёт, — и, глумливо хихикая, уставился в черную витрину Эммануэль наблюдать за ее реакцией.

Реакция была неадекватной: смирившись с непоправимым, хозяйка дворца сделала вид, будто ей все до фени, и непринужденно закумарила конопляную пионерку.

Когда ушная раковина бой-френда была готова, Лысый галантно проводил Эммануэль к черному столу, подвинул стул и поставил перед её носом оформленную тарелку: помимо пельменины там лежали оливки, листики салата и стебельки зелёного лука.

— Бон аппетит! — пожелал он, завязав на шее жертвы белую салфетку. — Вот те нож. Вот те вилка. Что ещё?

— Пожалуй, все, — сказала Эммануэль.

— Соль? Перец?

— Пожалуй, это лишнее. Хотя… Если самую малость.

— Самую малость, — кивнул Лысый, посолив и поперчив чертово блюдо.

— Хватит, хватит! — остановила Эммануэль. — Хочешь, чтоб ком в горле застрял?

Лысый убрал солонку:

— Может, возьмешь меня официантом?

— Стар ты больно для официанта.

— Ну нет так нет. Валяй мать, наяривай, — может, чё и вспомнишь.

— Да ни чё я не вспомню уже, Лысый, зря время теряем! — Эммануэль откусила часть пельменя.

— Ну как? — Он внимательно посмотрел в её глаза.

— А что? — Ее глаза удовлетворенно моргнули. — Неплохо прожарилось, мать твою. Даже не ожидала. В самом деле, неплохо. Беру тебя поваром. Если ты, конечно, не передумал.

Лысый понял, что проиграл вторую партию: с чувством и нескрываемым аппетитом жевала мисс Каннибал то, что ей приготовили; создавалось впечатление, что она в любой момент может попросить добавки, — словом, вытянуть из этой адской черной пасти информацию о Серафиме не было никаких шансов.

Разделавшись с ухом своего любовника, Эммануэль неторопливо вытерла губы, взмокший от напряжения лоб и впервые за всю ночь улыбнулась:

— Теперь ты веришь, что я не знаю, где Серафим? Или будем готовить вторую пельмень?

— Оставим на другой раз, — огорченно ответил Лысый.

— А че на другой раз-то оставлять? — разошлась мисс Каннибал. — Если такая пьянка пошла… Повар ты классный, официант нормальный.

— Обломись. — Бляха показал Эммануэль средний палец и стал надевать деловой пиджак.

— Уходишь, что ль? — Она прикинулась разочарованной.

— Да, мать. Дела-дела…

— Какие, на хер, дела в четыре часа ночи?

— А уже четыре часа ночи?

— А ты чё думал?

— Вот дерьмо, — выругался Лысый, посмотрев на часы. — Как быстро летит время!

— Ой, не говори, — поддержала Эммануэль. — Чем заниматься-то собрался?

— Поеду гасить Большого.

— А… — протянула Эммануэль. — Ну канай, раз такие дела, Не фиг тебе здесь тусоваться.

Напоследок Бляха бессовестно обнял мисс Каннибал и чисто по-человечески поблагодарил за теплый прием:

— Ну, спасибо тебе, мать.

— Да что уж…

— Все было нормально.

— Слава богу…

— Значит, не знаешь, где Серафим?

— Значит, не знаю.

— Да и хрен с ним.

— Хрен с ним, — согласилась Эммануэль.

— Ну накладка вышла… — Как бы принося извинения, Бляха с нежностью потрепал дрэд на её затылке. — Ошибся я, мать.

— Ошибся, батюшка, ошибся, с кем не бывает?

— Чё… будешь теперь точить на меня обидки?

— А чё я буду теперь точить на тебя обидки? — Эммануэль пошла в закос под веник: — Никогда не точила, теперь-то чё? Ухо вернется, что ль?

— Не, ухо уже не вернется… — Отпустив Эммануэль, Лысый с чистосердечным сожалением оглядел контуженного Антуана: — Оскотел я, мать, совсем оскотел. Житуха-то какая: и в хвост и в гриву, сама знаешь…

— Оскотел, батюшка, оскотел, — закивала Эммануэль. — Жениться тебе пора. Надо ж похоть децел за уздечку держать, а то ведь дальше-то будешь? Я простила — другой не простит.

— А ты простила? — с сомнением переспросил Лысый, остановившись в дверях.

— Простила, простила. Ступай, Лысый, моя совесть в порядке.

— Вот я и говорю: коль не знаешь, где Серафим, чё те стрематься? Твоя совесть в ажуре.

— В ажуре, в ажуре, нечего мне стрематься, черномазой, да и тебе не след. Ступай, ступай подобру-поздорову, Лысый, черт с тобой, делай дела.

Но Василий Исидорович, видимо, все-таки чувствуя за собой долю вины, все никак не решался выйти за порог:

— Слышишь, мать?

— А?

— Ну это, типа, без обид, да?

— Ага, — кивнула Эммануэль.

— Ты ж меня знаешь: если чё не так…

— А че не так-то? Все ништяк!

— Ну покеда, что ли, мать?

— Покеда, батюшка, покеда!

Авторитрет наконец перешагнул через порог. Дверь за ним тихо закрылась. Ошарашенная Эммануэль села на стол, покрытый черной скатертью, и громко икнула:

— Ик!!!.. Чёрт знает что… Ик! Ик!

Обстановка больше не требовала от нее прикидываться глупой коровой: из окон Зеркальной галереи было видно, как несколько бляхинских «мерседесов» один за другим уплывают с территории дворца.

— Ок! Ок!! Ок!!! — заикала Эммануэль. — Без обид, мать твою! Я те ща забодяжу без обид!!! Я тя, хрен собачий, в сосиску отварю, на хер! Годами будешь у меня в мясорубке крутиться — фиг кто вытащит! О Бляха, мать твою!

Она закурила очередной косяк, и тут же по мобильному телефону раздался сигнал.

— Алле? — ответила Эммануэль детским голосом.

— Будьте добры Эммануэль Петрову, — попросили на проводе.

— Ты не мог минутой раньше позвонить, сукин сын?!! — отбросив формальную конспирацию, взревела она.

— А чё ты орёшь, мать? — удивился Серафим. — Что случилось? Кабана проглотила?

— Че проглотила, то проглотила. Ты где ошиваешься, убийца?!!

— Где надо, там ошиваюсь. А тебе не параллельно?

— Мне очень даже не параллельно, сынок! Тя Лысый везде шукает! Я чё, должна за тобой дерьмо вылизывать?!!

— Погоди, мать, остынь.

— Сюда греби, ебарь, я те кой-чё покажу.

— Прямо сейчас? — нехотя промямлил киллер.

— Сию же минуту. Чем ты ваще занимаешься?!

— Трахаюсь, мать.

— Я те ща потрахаюсь! Немедленно в тачку — и ко мне!!!

— Ну, о'кей.

— Не век же трахаться.

— Действительно… Ладно, одеваюсь. Ты в кабаке, мать?

— Какой, на фиг, кабак в четыре часа ночи? Дома я.

— Ну жди, через час буду.

— Через двадцать пять минут, — жестко отрезала Эммануэль.

Не дожидаясь возражений, она отключила телефон и задымила паревом. Ее большие белые глаза бешено вращались. Она затягивалась марихуаной с интервалом пять — десять секунд, словно это не наркотическое снадобье, а женские сигареты «Вог»…

САМЫЙ ГРЯЗНЫЙ КОШАК ОТВЯЗНОГО КРАЯ

Около часа понадобилось «бемверу» Серафима, чтобы докатить до дворца Эммануэль. Заехав на пандус, убийца вышел из машины и, никем не встреченный, проследовал во владения заказчицы.

— Эй! — окликнул он. — Есть здесь кто?

Ответ не прозвучал, и Серафим отправился на поиски Эммануэль по всем залам бескрайнего дворца.

Повсюду царила какая-то послегрозовая тишина. У киллера стало складываться впечатление, будто все лакеи заснули одновременно крепким и, возможно, даже вечным сном (интуиция его не обманула, первое впечатление не расходилось со страшной истиной: в ходе изуверского визита Лысый дал бандитам команду мочить любого, кто попадется под ноги, кроме хозяйки и ее любовника. Отупевшие от безделья дубосаровские отморозки выполнили распоряжение босса с похвальным усердием, вследствие чего четырем слугам Эммануэль пришлось распроститься с жизнью буквально под их ногами).

— Живые есть? — спросил Серафим, пересекая вестибюль.

Живых в вестибюле не было. Не оказалось их и в двух следующих залах. Лишь дойдя до Зеркальной галереи, убийца заметил едва различимые признаки жизни — чадящую паревом сигарету Эммануэль — и нерешительно остановился в дверях:

— Можно войти?

— Кто на свете всех чернее, всех упрямей и гнилее? — упавшим голосом пропела Эммануэль.

— Что здесь происходит?

— Только ты, Эммануэль, стерва ты, Эммануэль… — Хозяйка была задвинута вусмерть. Кроме того, она оказалась до дури начитанной какой-то гадостью.

Серафим подошел ближе и увидел в ее руках книгу. В скорбном оцепенении сидела мать криминала возле блюда с юным любовником, с ее губы свисал тлеющий косяк, и то ли самой себе, то ли незримому черту читала самые откровенные места из маркиза де Сада, надеясь восстановить утраченную силу духа:

— «…Поцелуй меня в задницу, дорогой друг, — сказала мадам С, опуская лицо на кушетку. — Чтение твоего гнусного „Привратника в монастыре картезианцев“ распалило меня. Эти портреты потрясающе правдоподобны… Если б эта книга не была б такой непристойной, то ей не было бы равных. Введи же немедленно свой торчун, я умоляю тебя на коленях, я умираю от желания и согласна на всё. Ляг хотя бы рядом, — добавила она, зазывно потягиваясь и сгибая ноги. — Пришла пора короткой молитвы, не правда ли? — Охотно, дорогая матушка, — ответил аббат и, недолго думая, стал расстегивать платье, обнажая грудь мадам С. Потом он задрал ей нижние юбки выше живота, уверенным движением раздвинул ей ноги, подняв голени таким образом, что пятки вплотную придвинулись к ягодицам, открыв картину, о которой мечтает не один мужчина…»

— Матушка, если ты не заткнешься, меня вырвет, — предупредил Серафим.

— Это ты, дорогой друг? — Эммануэль с большим трудом оторвала обкуренные полтинники от страницы и громко икнула: — Ик!

— Я, матушка, — кивнул Серафим.

— Ик! — повторила она, опустошенно глядя в непонятном направлении. — Ик-ик! Чёрт, зачем я его съела? Ик-ик-ик! Мать мою, теперь икай — не остановишься.

— Что съела?

— Пельменину, блин! Ик-ик!

— Ты ж вегетарианка, мать.

— Ну вот… Ик! Хана мне. Бес попутал. Чё ела? Сама не пойму. Ик-ик-ик!

Подобный упадок духа Серафим наблюдал впервые. Он осмотрелся и сразу понял, о каких пельменях идет речь: на двухметровом блюде лежал обезображенный Антуан.

— О боже… — прошептал Серафим. — Лысый в своем репертуаре.

— Засада, — икнула Эммануэль.

— Где он сейчас?

— Отвалил. Ик, мать его, ик-ик!

Рядом с хозяйкой дворца стояла переполненная пепельница. По меньшей мере полтора десятка находившихся в ней бычков говорили сами за себя.

— Ты икаешь не из-за пельменей, — понял убийца. — Тебя губит парево.

— Меня губит моя чёрная натура.

— Тебе хорошо бы восстановить силы, Эммануэль.

— Спасибо, я только что плотно перекусила. — Не обращая внимание на Серафима, она тупо вернулась к порочному маркизу: — «…Он задрал ей платье и нижние юбки выше живота, уверенным движением…»

Уверенным движением убийца попытался отнять у нее книгу и косяк. Книгой овладеть удалось, а пионерку Эммануэль, несмотря на упадок духа, не отдала.

— Идем, я доведу твою милость до опочивальни, — предложил Серафим. Здесь тебе лучше не оставаться. Сон укрепит твои силы.

— Мои силы уже не укрепит сам дьявол.

Да, у Эммануэль аж глаза почернели, нехило её застращал Василий Бляха.

— Проспишься — хандру как рукой снимет, — возразил Серафим. — Давай, поканали, мать, в люльку.

— Погоди-к… — Она смерила убийцу почерневшим взглядом. — А ты кто, ваще?

— Я?!

— Ты, ты, блин. Че те надо?

— Сама ж позвала. Я — Серафим.

— А, Серафим! Серафимушка, — признала Эммануэль, сделав умное лицо. — Как делишки, сынок?

— Тьфу-тьфу-тьфу.

— Слыхал, что тебя шмонает Лысый?

— Слыхал, слыхал.

— Совсем порядочность потерял Бляха.

— Я уже понял.

— Жениться ему пора, ведь скотеет, гнида, на глазах. Смотри, чё наделал! — Она показала на Антуана. — Куда ж это годится? Как думаешь: помер али нет?

— Пацан? — Серафим тоже уставился на огромное блюдо.

— Ну.

Без всякой надежды нащупав пульс на руке пострадавшего любовника, Серафим с удивлением ответил:

— Нет, живой.

— Ништяк! — Эммануэль чуть оживилась. — Хоть одна хорошая новость.

— Да… — протянул Серафим, вернув руку Антуана на блюдо. — Говорил тебе, не шейся с блатарями, мальчик.

— Чё ты там бакланишь? — встревожилась Эммануэль.

— Тебе полегче? — не ответив, спросил Серафим.

— Да мне как-то по фиг.

— Что я могу для тебя сделать?

— Все, что ты мог для меня сделать, ты сделал. — К Эммануэль стал неожиданно возвращаться человеческий облик. — Теперь позволь мне для тебя кой-чё сделать.

— Как это понимать?

— Как хочешь, так и понимай.

— Кажется, мать, ты созрела для того, чтобы заказать Лысого, — понял убийца.

Эммануэль воздержалась от конкретного ответа.

— Или будешь ждать, когда тебе приготовят второе ухо? — пригрозил убийца.

— Ик-ик-ик-ик! — прорвало хозяйку. — Мать твою, ик-ик! Лучше не напоминай мне о пельменях, чтоб тебе!

— О'кей. Но я хочу, чтобы ты усвоила: Лысый одним подарком не ограничивается, я этого подонка не первый день знаю. Сначала он угощает пельменями, потом заставляет курить ногти. А ногти — это тебе не парево, особо не забалдеешь. Так что остановись на одном ухе, мать, и…

— Ик-ик-ик! Созрела, созрела, чёрт с тобой! — сдалась Эммануэль. — Только завянь, голубчик, я же просила: ни слова про пельмени. Ик-ик!

Серафим почувствовал, что совсем близок к цели и вот-вот получит Лысого в качестве клиента. У Эммануэль появились все причины заказать неприступного и зарвавшегося авторитета.

— Я всегда говорил: нет худа без добра, — удовлетворенно заметил Серафим. — Итак, переходим в наступление.

— Чёрт бы вас побрал, — удрученно проворчала мисс Каннибал. — Как ваще в этой говеной стране работать? Я ж приехала сюда ради наживы, а не ради каких-то гнилых разборок. Во что меня впутали? — Ее причитания носили риторический характер и к сути дела отношения не имели. — Ик! Ик! Мое дело — кухня, меню, мясорубки. Куда я влипла?

— Нажива — это хорошо, — наседал бесцеремонный убийца. — Кухня — прекрасно. Мясорубки — вечно. Но кроме высоких материй иногда приходится уделять внимание мелким говенным делишкам, проводить, так сказать, периодическую дезинфекцию.

— Ик-ик-ик! — перебила хозяйка дворца.

— Да выбрось, на фиг, свое парево, мать, в момент икать расхочешь!

Убийце наконец удалось отнять у осоловевшей бабы пионерку и затушить ее в пепельнице. Результат не заставил себя ждать. Секунд десять Эммануэль неподвижно смотрела в одну точку, как бы не веря в то, что икота ее отпустила, а потом резко и моложаво зашевелилась.

— Реально перестала, — поняла она. — Не наколол, гаврик! Так чё мы ботали? Чё Лысый?

— Прикинь, как четко можно оттопыриться, если Лысый будет страдать и ломаться, как это делаешь сейчас ты, — предложил Серафим.

— Даже очень можно оттопыриться, — согласилась преступница.

— Херово тебе было рубать пельмень, мать?

— Ой, херово, не говори!

— Так устроим ему такой же прикол!

— Прикол, говоришь?

— Ты мне заказываешь засранца — я его голыми руками размазываю по твоей тарелке, — объяснил увлеченный убийца. — И нет проблем.

— По тарелке, говоришь?

— Да по чему твоя душа пожелает! Я ж, мать твою, все могу сварганить — обпердишься от удовольствия, это я гарантирую.

— А на хера? — Эммануэль недоуменно моргнула заметно побелевшими фарами. — По тарелке-то на хера? Как я оттопырюсь, если он будет лежать паштетом на тарелке? Не сможет ведь он и пельмени рубать, и паштетом прикидываться? — резонно заметила мисс Каннибал.

— Какие пельмени? — не понял Серафим.

— Как это какие пельмени? — Она машинально уставилась на правое ухо Серафима. — Лысый должен повыламываться на моих глазах али нет?

— Должен, — согласился Серафим и всё же ради перестраховки повернулся к собеседнице другим боком.

— А то как я еще оттопырюсь? — Эммануэль лишь переключила свое внимание с правого уха убийцы на левое. — Пусть жрет пельмени, а потом можно и по тарелке голыми руками…

— Э, ты че задумала, мать? — Серафим не на шутку забеспокоился насчет собственных ушей.

— Пусть хавает пельмени Маши Типовашеевой, — упрямо заявила заказчица.

— Но это… исключено.

— Причины?! — строго спросила она.

— Я же с ней трахаюсь!

— А мне до фени. Я заказчик — ты дурак. Чё хочу — то сварганишь.

— Да ты двинулась, мать!

— Не я двинулась — житуха заставила.

Серафим не находил слов. Затевая этот базар, убийца не предполагал, к каким осложнениям на уши он может привести.

— Чё рыло воротишь? — Эммануэль, казалось, была в восторге от своей идеи. — Коли впадлу — канай отсюда. У меня киллеров — выше крышы, конкуренции до вони, и никто рыло не воротит: чё закажу, то принесут. Не понимаю, те-то че? Я ж не гасить её прошу, ну эту ляльку твою, чёрт бы вас побрал. Всего одну пельмень хочу. Чё жмёшься? Не понимаю.

— Я с ней трахаюсь, — повторил киллер.

— И я не без греха, тоже не дура потрахаться. — Эммануэль показала на одноухого любовника. — Знаешь, мне уже по фиг, сколько у него ушей, — главное, чтоб торчало. Не права, что ль, я?

— Ты вечно права, мать, но я чё-то не въезжаю. — Серафим был сам не свой.

— Короче, — помогла Эммануэль, — тащи мне пельмень, да и хрен с ней. Те чё главное, чтоб лежало или чтоб торчало? Слушай сюда: в ляльке главное, чтоб лежало, а все, что у нее торчит, — на хер… — Она стала заговариваться, ее ладонь, как нож, распилила воздух.

— Слышь, мать, давай-ка придумаем что-нибудь постебовее, — предложил Серафим, лишь бы выпутаться из двусмысленной ситуации.

— Что уж стебовее? Лысый жрет пельмени мисс края! — Эммануэль повеселела на глазах. — Я оттопыриваюсь, го-го-го-го! Чем те не феня? Не остроумно, что ль?

— О, это очень даже феня, это, безусловно, остроумно, но все-таки давай не зацикливаться. Древняя мудрость говорит: хочешь застращать мудака — продерни его за больное место.

— Правильная мудрость, — кивнула Эммануэль, вынимая очередную сигарету. — Ну и чё дальше?

— Я как никто в этом городе знаю все больные мозоли Лысого.

— Ну и чё?

— Деньги, власть и похоть, — доложил убийца. — Это его самые больные места.

— Го-го-го! Я тащусь! Знаток, мать твою, го-го-го! Еще б сказал, кто этого не знает или у кого есть другие мозоли. Оттопырил, блин, го-го-го!

— Тебе бы поменьше курить, матушка.

— Не бзди. Сама разберусь, сколько курить, сынок. — Она задымила. — Ну и че?

— У Лысого есть дочка, учится в Англии, — намекнул убийца. — В крайнем случае, мне не впадлу слетать на острова.

— Хрен тебе, а не острова. Ишь чё захотел: он — на острова, а мать тут сиди, говно разгребай. Не бывать сему.

— Зря. Реальный план. Если б Лысый слопал пельмени родной дочери, он бы…

— Он бы только оттопырился, — перебила Эммануэль. — Ты чё, не знаешь Лысого? Чтоб он повелся на какую-то обдолбанную мокрощелку? Го-го-го! Пусть это будет трижды родная дочь, ему насрать, дорогуша. Али не слыхал, как с ней маялись янтарские?

— Янтарские? С дочкой Лысого? Нет, не слыхал.

— Немудрено: ты тогда под стол ходил.

— А как они маялись?

— Ядреный на ней собаку съел, а не поимел ни ломаной копейки. Дети в глазах Лысого хрен чё стоят, мудак живет по скотскому принципу: после меня — хоть потоп. Такие они, нынешние временщики. Сколько выродков он наплодил: пять или шесть?

— По-моему, пять.

— Так вот, всех до единого услал за бугор, якобы учиться уму-разуму, а на самом деле (чё плохого они понахватаются за бугром?) потому что ненавидит… Поди боится, как бы отпрыски не позарились на его состояние. Янтарские думали, что Лысый боится, как бы ему не выкатили за них кругленького выкупа, а нет — попробовали опустить и бортанулись. Оказалось, резать детей Бляхи — только себе в убыток. Мудаку это выгодно. Та девчонка, о которой ты говоришь, сейчас учится в Оксфорде.

— Правильно, — подтвердил Серафим.

— А раньше она жила здесь. Янтарские на ней лажанулись не по-детски: срисовали у девчонки мизинец, а папочке включили счетчик: либо плати за него тридцать косых, либо получишь бандероль с остальными девятнадцатью пальцами. Так Лысый, чё б ты думал?

— Че?

— Не дал ни копейки. Сказал: тридцать косых на один кастрированный мизинец не меняют. Прикинь!

— Мудак, — прикинул Серафим.

— Спрашивается, неужели было так трудно позаботиться о здоровье родного ребенка?! — Эммануэль выглядела искренне возмущенной: то ли состоянием здоровья девочки, то ли тем, как лажанулся её кореш Ядреный из янтарских. — Ведь тридцать тысяч баксов — для мудака все равно что поссать. Где, спрашивается, твои отцовские чувства, мудило?! Где деньги?! Где элементарная порядочность?! Не знаю, как таких еще земля держит, не знаю…

— Родная дочь! — Серафима тронула судьба девочки. — Она чё, так и хиляет без пальца?

— Без двадцати пальцев!

— Боже…

— Ты ж знаешь Ядреного, он слова на ветер не бросает. Лысый — слышь — Лысый тогда ему предложил по баксу за палец! Го-го-го!

— Га-га-га! — передразнил убийца.

— А ты бздишь: ухо-ухо… На хер ему ухо? Схавает — не подавится.

— Родная дочь… — повторил Серафим, качая головой.

— Таков мудак. По баксу за палец! — вновь едко засмеялась хозяйка: — Го-го-го!

— Ладно ржать-то, мать, грешно над этим смеяться.

— Я чё, смеюсь? Я оттопыриваюсь!

Действительно, подогретая паревом хозяйка дворца гоготала явно не в тему; ее сумрачный рассказ о двадцати пальцах дочери Василия Бляхи не следовало принимать близко к сердцу, тем более что Серафим, хорошо знавший Лысого, никогда не слышал столь дурацкой фени о своем прежнем покровителе.

— Погоди оттопыриваться, — сказал киллер. — Раньше времени оттопыришься — потом слёз не оберёшься. Мы же еще ни в одном глазу, мать. Что будем делать с Лысым?

— Пусть жрёт пельмени мисс края, — вспомнила вдруг Эммануэль, перестав смеяться.

— Проехали, — замял Серафим. — О пельменях пока забудем.

— О! — неожиданно вскрикнула Эммануэль.

— Что?!

— Шишел, мать твою!

— Шишел?! Что Шишел?

— Пусть мудак жрёт своего кошака! — осенило её.

Серафим с облегчением выдохнул:

— А что? Реальный план! Пусть жрет.

— О, грязный, вонючий кот! — Эммануэль патетично вскинула вверх черную руку с косяком. — Я добралась до тебя, засранец! Скоро ты исчезнешь в топке своего хозяина!

* * *

…Что это было за таинственное четвероногое существо, прославившееся на весь Отвязный край под кличкой Шишел и чем оно не угодило авторитетной хозяйке каннибальского ресторана? Ответ на эти и многие другие вопросы мы не найдем ни в прокуренной душе Эммануэль, ни в безобидной пушистой твари из рода кошачьих, кою Эммануэль ненавидела паче прокурора. Так уж получилось, что четвероногому любимцу авторитета Лысого, обыкновенному вроде бы коту Шишелу было суждено вот уже четвертый год кряду властвовать над умами обывателей Отвязного края. Связи с сильными мира сего, спонсорская поддержка могучего покровителя сделали, казалось, невозможное: о коварстве и пороках Шишела стали слагать легенды; легенды быстро покрывались сплетнями; ну и наконец сплетни, благодаря виртуозной работе лучших журналистов, обрастали все новыми и новыми подробностями дьявольских похождений грязного кошака. Не проходило и дня, чтобы этот вонючий кот самым выгодным и нахальным образом не промелькнул в тех или иных средствах массовой информации. Достаточно сказать, что популярнейшая народная передача «В мире криминала» полностью посвятила ему тридцать четыре программы, отличавшиеся крайней аналитичностью, аморальностью и откровенностью, феномен Шишела до тошноты муссировался уважаемыми газетами и журналами, на основе его мрачной биографии были написаны десятки бестселлеров, музыкальный хит «В его моче нет брода» полгода держался на первых строчках всех хит-парадов; наконец, два года и три месяца домохозяйки Отвязного края рыдали над сериалом «Кошачье отродье», в котором Шишел сыграл самую грязную и, разумеется, главную роль. Согласно рейтинговым раскладам «В мире криминала», Шишел входил в пятерку наиболее влиятельных особ Отвязного и располагал реальными шансами на следующих губернаторских выборах как независимый от Лысого кандидат. Короче, то ли благодаря дружбе и капиталу Василия Бляхи, то ли собственному обаянию, Шишел прочно утвердился в малиннике городского бомонда, лихо раскрутился в сознании граждан, так что закрутить и задвинуть его обратно представлялось уже делом нереальным. Резонанс в народе был неоднозначным. По отношению к Шишелу люди строго разделились на скептиков, считавших грязного кошака не более чем детищем извращенной фантазии СМИ, и романтиков, веривших, что все, о чем рассказывают средства массовой информации, чистейшая правда. Если Серафим был скептик, то Эммануэль, вдув пару косяков, производила впечатление типично романтичной особы. Шишел для нее стал чем-то вроде занозы в сердце, воплотив в себе краеугольный камень зла, так сказать, в общегородском масштабе. Она вообще тяжело относилась к чужой популярности, а тут только представьте себе: какой-то грязнющий четвероногий выскочка четыре года подряд имеет потрясающее влияние на умы и как ни в чем не бывало оттопыривается репутацией народного любимца! Этого Эммануэль переварить не могла. Та, которая была «всех на свете чернее, всех упрямей и гнилее», не собиралась уступать «брату нашему меньшему» без боя пальму первенства. Вот уже четвертый год Эммануэль лелеяла мечту засолить бестию в прозрачной десятилитровой банке с укропом, луком, чесноком, выставить все это на обозрение толпы в телепрограмме «Злоба дня» и таким образом словить кайф, приколовшись одновременно плодами своего остроумия и восстановленного превосходства над жалким кошаком. Когда мать криминала укуривалась, ее подспудные мечты резво вырывались наружу и требовали удовлетворения. Честно говоря, шансов засолить Шишела у нее было маловато, но они были.

Если потянуть за ниточку, казалось бы, пустячного конфликта двух негативных персон, Шишела и Эммануэль, то она, как ни странно, выведет нас из горизонтальной плоскости обыденного сознания на самые высшие вертикали и эшелоны власти города Отвязного, раскроет теневую сторону многих коридоров, где не только мочился Шишел, но и ступали ноги авторитетнейших особ: банкиров, политиков, медиамагнатов…

Программа «Злоба дня», в рамках которой Эммануэль мечтала разоблачить Шишела, шла на частном телеканале «Фартовый город», принадлежавшем ее ближайшему корешу Булыжнику, бездарная дочь которого делала сумасшедшую карьеру эстрадной звезды в «Каннибале» под псевдонимом ди-джей Зайка, в общем, проблем с эфиром для Эммануэль не существовало. В свою очередь, Булыжник, со всеми потрохами: «Злобой дня», «Фартовым городом», ди-джеем Зайкой и так далее, принадлежал могущественному Большому Патрону, под крышей которого неплохо держались на плаву также сотни других официальных и неофициальных структур: «Каннибал» с Эммануэль, ГУВД с Вячеславом Законным, Законодательное собрание Халявы, таможня, заводы, фирмы, часть торговли и прочее, прочее…

Таким образом, публиковать независимые рейтинги могли себе позволить лишь два столбовых авторитета: Лысый и Большой Патрон. Первый использовал для этого эфир «В мире криминала», второй — «Злобу дня»: ни одно другое СМИ не рискнуло бы спутать им карты несанкционированными измышлениями.

Прелесть двуначалия приводила к тому, что телезрители «Злобы дня» и «В мире криминала» жили словно на двух разных планетах. Например, по мнению «Злобы дня», таких чудовищ, как Шишел, Лысый, прокурор Тушенкин, а то и сам губернатор Помпадуев, в Отвязном не существовало, не говоря уже о том, что они никогда не вписывались в сетку текущего рейтинга. Зато в нее прекрасно вписались, на первом месте, формальный председатель ЗакСа Иннокентий Халява (личность до того нулевая, что его присутствие на столь почетном месте нельзя было объяснить ничем, кроме как тяготением Большого Патрона к выдумкам и веселым парадоксам), на втором — непосредственно Большой Патрон, чье влияние на «Злобу дня» и телеканал «Фартовый город» было колоссальным, на третьем — его незаменимый друган Подсудный, а далее шла великолепная связка — Ядреный — Булыжник — Эммануэль, — по поняткам делившая четвертое, пятое и шестое места рейтинга популярности и авторитета. Шансов стать губернатором ни у кого из них не было, однако постоянное внимание Большого Патрона и, как следствие, почетное присутствие на экране телевизоров в самом лестном качестве доставляло этой чертовой троице немало приятных эмоций (причем Эммануэль фигурировала в рейтингах не как хозяйка «Каннибала», но как учредительница черт знает какого фонда, название которого она даже не могла запомнить).

С достоинством игнорируя лживые домыслы «Злобы дня», программа «В мире криминала» Александра Стукача имела на предмет авторитетных людей края свое общественное мнение: губернатор Помпадуев, на семьдесят пять процентов удовлетворявший своего покровителя Лысого, — 76 % народного доверия; Василий Бляха, более известный в криминальной среде под кличкой Лысый, — 10 %; Муха — 5 %, Шишел — 5 %, Хувалов — 2 %, Тушенкин — 2 %.

Заметим, что «В мире криминала» и весь телеканал Лысого отличались от «Злобы дня» и ТВ «Фартовый город» этакой снисходительной терпимостью (а ничто так не бесило медиамагната Булыжника, как снисходительность и терпимость противника, ведь терпимость есть открытая демонстрация неограниченной силы): в студии Стукача не раз побывали многие оппозиционно настроенные личности: Законный, Ядреный, даже Подсудный и Большой Патрон, пускай за ними начисто отрицалось место в сетке рейтинга, все же им предоставлялось кое-какое право на существование в эфире. Наконец, к чести первого городского канала, его главные ведущие вовсе не напоминали физиономии отмороженных бандитов, увы, так часто пестревших в «Злобе дня». Единственным нелюдем, раскрученным на Первом городском телеканале, единственной скотской мордой, с которой как-то не вязалось представление о «благообразном человеческом лике», оставался Шишел, самый грязный и вонючий кошак Отвязного края.

Теперь понятно, почему Эммануэль возненавидела Шишела паче прокурора Тушенкина: в то время как ей регулярно перепадали жалкие два-три процента далеко не в самой популярной частной передаче «Злоба дня», какой-то вонючка на четырех мохнатых лапах, сам того не подозревая, стабильно набирал пять-шесть процентов народных симпатий в популярнейшей программе «В мире криминала» и бесчеловечно ухмылялся в глаза миллионам телезрителей!

Однажды в руки Эммануэль попал увлекательный триллер Давида Трешкина «В когтях Шишела» — она проштудировала эту книжонку от корки до корки и все приняла за чистую монету (тогда как там излагалась лишь одна из тысячи версий беспрецедентных по размаху злодеяний Бляхиного кота). Используя биографическую канву, автору книги действительно удалось обрисовать целый ряд узнаваемых и запоминающихся образов. У Эммануэль даже сложилось впечатление, будто герои Давида Трешкина живут с ней на одной лестничной площадке, бесстыже трахаются у ее дверей, гадят в ее лифте, словом, поверить в правдивость книги труда не составило. И это несмотря на то что все персонажи в буквальном смысле слова скоты, да, звери: свиньи, псы, быки и кошаки. Особенно удалась автору многогранная личность Шишела. Ставя его в пример таким подонкам, как Шухер, Битый Шнобель, Адольф Гад и Джимми Скотт, Давид Трешкин как бы подчеркивает его непревзойденную низость и тактично подталкивает к пьедесталу героя нашего времени. И со всем этим начинаешь вдруг соглашаться. А почему нет? Ведь с одной стороны, предстает фигура бунтаря-одиночки, с другой — уже лидера огромного преступного синдиката из деревеньки Дубосары, с третьей — непревзойденного профи своего грязного дела, с четвертой — бабника, с пятой — матерого игрока, с шестой — банкира, с седьмой, восьмой и девятой — противника коммунизма, фашизма, монархизма и любых форм власти, — если все сложить в одну жалкую книжонку, мало не покажется. Вот Эммануэль и офигела. Её сердце закипело чёрной завистью.

Если кратко пересказать триллер «В когтях Шишела», то следует начать с тех далеких времен, когда грязный, немытый, бездомный кот по кличке Шишел, организовав в Дубосарах преступную группировку, прибыл в город Отвязный и притаился на чердаке одного из правительственных зданий. Эпоха тогда отличалась беспредельной жестокостью к грязным котам: повсюду хозяйничали бешеные псы, матерые, ссученные, жестокие и, как правило, некастрированные, они не позволяли никому и носа показать на улицах города. Блатовали бешеные псы преимущественно вокруг Мэрии, Прокуратуры, Законодательного собрания, бизнес-центров и средств массовой информации. Кошаки же томились в самых зловонных и непристойных местах: в подвалах, бытовые условия коих уподоблялись тюремным, в кабаках, где им перепадали пищевые отходы, и так далее, к приличным заведениям котов не подпускали на расстояние запаха, а с нюхом у бешеных псов ох как неплохо…

Но однажды унижение достигло апогея. Голодный и притесненный выходец из Дубосар, Шишел сумел сплотить вокруг своей ОПГ несколько тысяч грязнющих котов, еще сохранивших честь, достоинство и навык неслабо мочиться назло угнетателю, и устроил несанкционированный митинг на Центральной Городской Свалке кисломолочных продуктов имени Кисы Воробьянинова. Запрыгнув на ржавый броневик, которым, скорее всего, служил корпус древнего автомобиля «москвич», выставленный сейчас на площади Шишела, вожак обратился к толпе с пламенным призывом: «НЕТ — произволу бешеных псов, ДА — свободе и беспределу котов!» Поддержали его на ура: дело происходило в марте, поэтому вой стоял неописуемый.

«Если бы в экспериментальных условиях весенней течки кошаки не сплотились вокруг своего вождя, не встали бы под черные знамена террора, на сколько было бы отброшено назад экономическое и физиологическое развитие Отвязного края? На пять лет? На столетие?..» — задает себе вопрос Давид Трешкин, но, увы, путного ответа так и не находит.

* * *

Как бы там ни было, а вслед за митингом на Центральной Городской Свалке состоялся знаменитый мартовский кипиш. Тысячи навороченных собак и десятки тысяч облезлых кошек с бешеной одержимостью приняли участие в знаменитой разборке, было уже не понять, кто из них бешеный, а кто грязный: все смешалось в единую бешеную, грязную стебку. Что творилось на улицах и площадях города, объяснению не поддавалось. Скажем только, что к вечеру все тротуары были усеяны обгрызанными, обкусанными и разодранными телами конкурирующих партий. Понять, кто победил и кто проиграл, не удавалось двое суток. Лишь после того, как дворники смели с мостовых последние кости погибших и подсчитали потери сторон, пресса подвела окончательный итог: пальма первенства досталась грязным кошакам. Но досталась она страшной ценой: три тысячи двести семьдесят шесть загрызенных до смерти кошаков против семисот тридцати уничтоженных псов плюс восемь тысяч с копейками навсегда изувеченных кошек — такова плата за успех.

Но успех есть успех, победителей не судят — им щедро выделяют приличные места, должности, звания, регалии. В коридорах Мэрии вместо бешеных псов начали вальяжно прогуливаться грязные кошаки, лениво мурлыкая и по-новому помечая территорию, не озираясь уже по сторонам и ничуть не опасаясь схлопотать каблуком по вонючей заднице… В стенах Думы наконец приняли давно назревшие законы: «О призыве к ответу собачьего отродья», «О борьбе с оставшимися ублюдками», «О чести, достоинстве и неприкосновенности вонючих котов», «О всеобщем беспределе и чванстве меньших братьев» и многие другие. Телевидение, взятое кошаками под контроль, транслировало только рекламу кошачьего корма. Наконец главный герой революции Шишел стал тем, кем стремился: авторитетом городского калибра, многоуважаемым лицом, богатству и влиянию которого завидовала даже Эммануэль. Однако чтобы полностью уморить всех городских собак, Шишелу и его окружению понадобилось несколько долгих, блистательных лет.

Много славных делишек провернул Шишел. Обо всех не расскажешь. Отметим главные: из года в год он безнаказанно отмывал две трети городского бюджета, строил фешенбельные банки, крутые игорные дома, элитные притоны, модные клубы и рестораны; он низвергал до преисподней и возносил до небес грязные попы своих чиновников, банкиров, рэкетиров; только благодаря ему наладилась торговля марихуаной, героином и кокаином; на его совести черным списком лежат несколько сот нераскрытых преступлений; в его паспорте — ни одной судимости. Да что судимости, ни одной серьезной улики. Хотя милиция, отдадим ей должное, так и ковыряла под Шишела, так и ковыряла. Но… Все заведенные дела рассыпались, едва встречали на своем пути равнодушие Прокуратуры и коррумпированных судей, которые тоже, если верить Давиду Трешкину, находились на попечении Шишела.

На тех редких допросах, которые все-таки удавалось учинить Шишелу добросовестным следственным ищейкам, поганец не произнес ни одного человеческого слова и, стоило ему только попасть на стол оперуполномоченного, без ложной застенчивости мочился на оперативные документы. В общем, менты с ним пачкаться не любили и при малейшей возможности вышвыривали в окно из-за «недостаточности улик», а вопрос виновности Шишела в очередной раз оставался без ответа.

Конечно, были в Отвязном крае умные головы, понимавшие, что за любые криминальные проделки должен отвечать Шишел, но их насчитывалось не более десятка. И как ни парадоксально, в это число входила мать преступного мира Эммануэль…

* * *

Представьте, она не только умудрялась верить россказням о Шишеле, но и жаждала сатисфакции. Серафим её не понимал. Как и большинство здравомыслящих людей, он держался мнения, что Шишел — грязная выдумка Василия Исидоровича-Бляхи, придуманная им с целью переложить с себя ответственность за часть злодеяний на безответные плечи глупого кота.

— После того как ты срисовал у него Маньку, — сообщила Эммануэль, — Шишел — это последнее, чем Лысый дорожит. Найди грязного кошака, Серафим, а я уж отоварю его в жареный биточек! Лысый у меня похавает!

— Мать, ты уверена, что скормить Лысому Шишела — хорошая идея? — засомневался Серафим.

— Нет… — Она пожала плечами. — А те-то чё? Я заказчик, ты — дурак. Чё хочу, то закажу.

— Нет проблем. — Убийца не перечил. — Я только хотел удостовериться: ты уверена в том, что Шишел — реально существующее лицо?

— Морда он. Какое из него, на хрен, лицо?

— Хорошо, пусть морда. Это дела не меняет.

— А в чём дело?

— Видишь ли, мне не хотелось бы тебя огорчать… В общем, есть все основания считать, что Шишёла в принципе не существует.

— Как?! — опешила Эммануэль. — Грязного кошака Шише л а?!

— Да, именно его, — с сожалением кивнул убийца.

— Не бзди. Я чё, не видела? Я чё, не читала?

— Мать, пойми: все, что ты видела и читала, ни что иное, как плод больного воображения Лысого. Он его себе придумал, он его раскрутил под кликухой Шишел, но на самом деле этого нет! Проснись! Таких грязных котов в природе быть не может! Тебя просто надинамили!

— Сукой буду, меня еще никто не динамил, голубчик, — упрямо стояла на своем Эммануэль. — И у тебя не пройдет. Туфту ведь гонишь. Чё, я не въезжаю, что ль? Шишел — самый грязный, вонючий кошак края, он существует и существует припеваючи… Ок!.. Ок! Ок! Что ж это, в самом деле?! Ок!.. Когда-нибудь кончится или… Ок!

Эммануэль жестоко выругалась. К счастью, у нее обострилась икота, и она на время забыла дурацкую затею заставить Лысого съесть несуществующего кота.

— О чем, блин, мы? — немного оправившись, спросила Эммануэль. — Который час?

— А фиг его знает, — ответил убийца.

— А ты ступай, сынок, поди узнай.

— Вот же часы. — Серафим показал хозяйке дворца на часы. — Зачем ходить?

Эммануэль беспомощно оглянулась. Часы висели на самом видном месте Зеркальной галереи.

— Ик-ик!.. Ок-ок! — Уставилась на циферблат.

— Половина шестого, — подсказал Серафим.

— Ок!.. Вижу, что половина, не косая, — соврала Эммануэль. — А… это?..

— Что ещё?

— Антуан.

— Вот твой Антуан. — Серафим показал на блюдо.

— А… — поняла она: — Вот же мой Антуан, моя клубничка! — Эммануэль перевела задвинутые полтинники на любовника: — А где… твое второе ухо, Антуан? — спросила она.

— Мать, ты ж его сама съела, — вздохнул Серафим. Эммануэль в эти минуты напоминала ему Машу Типовашееву. — Может наконец примем решение? — предложил убийца.

— Ща, голубчик, — кивнула Эммануэль. — Ща примем. А… А где моя конопля?

— В кармане, — подсказал Серафим.

— В этом, что ль? — Она неуклюже прошвырнулась по карманам.

— Да.

Отыскав марихуану, Эммануэль засмолила двадцать четвертый косяк.

В общем, до полудня кумекали киллер и мисс Каннибал, как бы этак поизощреннее застращать Лысого. Какой сценарий ни рассматривали, ни один не выглядел безупречным: то Эммануэль браковала разнообразные варианты Серафима, то Серафим мягко отпихивал Эммануэль, когда она, злоупотребляя дурью, клонила базар в направлении пельменей Маши Типовашеевой или мифологического кота Шишела. Однако ни на чём толком остановиться не смогли.

Наконец до Серафима дошло, что матушку криминала просто душит жаба: Эммануэль не спешила раскошеливаться на ликвидацию Лысого, ибо стоимость всей операции измерялась в долларах с шестью нулями. Выбивать из нее бабки в таком укуренном виде не имело смысла, уговаривать — подавно. Поэтому Серафим на время забыл об идее разменять Лысого, довел хозяйку до опочивальни, выключил во дворце свет, сел в тачку и поехал в аэропорт. Там его ждала Маша Типовашеева. Серафим давно мечтал сделать любовнице что-нибудь приятное, и вот, едва представилась такая возможность, популярный убийца и мисс края полетели отдыхать на Сейшельские острова.

ИВАНОВ, ПЕТРОВ, СИДОРОВ И ЛИЧНОЕ ДЕЛО ЗАКЛЮЧЁННОГО ПЕДЕРАСТА ДРОЧИЛЛО

Ответ Лысого Большому Патрону получился достойным и красноречивым. Лысый не имел привычки откладывать дело в долгий ящик. Рано утром на рассвете, когда практически все криминальные элементы города Отвязного мирно уснули в своих кроватях, он прежде всего навел порядок в топливном бизнесе: взорвал на хрен все принадлежавшие покойному Кувалде бензоколонки, чтобы на них не зарились люди Ядреного, а затем занялся непосредственно Большим Патроном, амбиции которого не лезли в последнее время ни в какие ворота. Короче, в семь часов (роковое стечение обстоятельств или преднамеренный намек на абсолютно идентичное преступление в Больших Пенках, совершенное Серафимом по заказу Патрона, как раз в районе семи утра?) взлетел на воздух четырехэтажный фешенебельный особняк Большого Патрона на Зеленом острове. Около часа территорию зампреда Законодательного собрания сотрясали удары переносной гаубицы Иванова, малогабаритной пушки Петрова и складного миномета Сидорова, лучших артиллеристов дубо-саровской преступной группировки. Надо ли говорить, каковы были последствия этого ураганного штурма? Лишь благодаря сотне счастливых случайностей и вопреки здравому смыслу Большому Патрону удалось выйти из адского пекла живым и невредимым. Однако он так и не узнал, кто конкретно на него наехал: Иванов, Петров и Сидоров, сделав черновую работу, не оставили от особняка камня на камне и скрылись с места преступления.

Убедившись, что порядок в топливном бизнесе наведен идеальный, и полагая, что проблема Большого Патрона закрыта плотно и основательно, Лысый бросил основные силы на завоевание информационного пространства. Через третьих лиц он скупил у медиамагната Булыжника контрольный пакет акций «Фартового города», а самого медиамагната Булыжника упрятал за решетку: уступая домогательствам всемогущего Бляхи, прокурору Тушенкину пришлось быстро сфабриковать дело о растрате на телеканале «Фартовый город» интеллектуальной собственности с последующим осуждением Булыжника и привлечением его к исправительным работам, не требующим абсолютно никаких интеллектуальных усилий.

И всё-таки, зная по своему опыту, что судебная волокита не принесет оперативных результатов, Лысый подстраховался и ускорил возмездие над идеологическим оппонентом, договорившись с неким содержавшимся под стражей Дрочилло, чтобы тот поселился в одной камере с Булыжником и опустил медиамагната самым извращенным способом.

Воспользовавшись представившейся возможностью, педераст и уголовник Дрочилло насладился опальным авторитетом прямо на тюремных нарах, так как не имел ни совести, ни устойчивых моральных ориентиров.

Покончив с делами, Лысый целиком посвятил себя подготовке очередного конкурса красоты, ибо терпеть больше не было никаких сил. Это мероприятие поглотило его с головой, и на некоторое время он совершенно отошел от насущных дел.

* * *

В то время как программа «Злоба дня» на «Фартовом городе» переживала тяжелые времена, «В мире криминала» едва не захлебнулись от восторга в самом хорошем смысле этого слова.

КОРРЕСПОНДЕНТКА (с оптимизмом): Вот и закатилась звезда медиамагната Булыжника: буквально сорок минут назад его отымели в тюремной камере нестрогого режима в присутствии десятков свидетелей, которые в случае необходимости могут подтвердить подлинность моих слов. Курьез состоит в том, что Булыжник неоднократно заверял прессу о своем пристрастии якобы к активной гетеросексуальной позиции во всех вопросах секса, и тем не менее… сегодня мы стали свидетелями искренности высказываний известного медиамагната и оценили, чего стоят его обещания и заявления. Пока неизвестно, как будет складываться дальнейшая сексуальная жизнь Булыжника, удастся ли ему вернуться к обычной ориентации, популяризатором которой он пытался казаться, но уже сейчас совершенно очевидно: кресло владельца частного телеканала «Фартовый город» перейдет в пользование более чистоплотному седалищу, так как его прежний владелец сорок минут назад шагнул из преступных авторитетов на самую низенькую ступень тюремной субординации. Настало время назвать вещи своими именами: Булыжник — обиженный гребень, а его дело — дрянь. Со времени основания своего дрянного дела, программы «Злоба дня», Булыжник неоднократно силился вступить с нами в жалкую полемику: телезрители «Фартового города» могли по достоинству оценить его необъективные высказывания, скользкую жизненную позицию и, в конце концов, непереносимое косноязычие. Простые люди и раньше-то не баловали Булыжника симпатией, а теперь подавно: влиять на умы и делать рейтинг, имея в пассиве столь аморальное приключение, еще не удавалось ни одному авторитету.

ВЕДУЩИЙ: Таким образом, Булыжник занял пассивную позицию по сексуальному вопросу?

КОРРЕСПОНДЕНТКА: Совершенно верно, Александр.

ВЕДУЩИЙ: Кто же занимал активную позицию?

КОРРЕСПОНДЕНТКА: Что касается исполнителя активной роли, заключенного педераста Дрочилло, то о его личной жизни здесь ходят разноречивые слухи. Дрочилло постоянно находится в центре внимания прокуратуры и милиции, прессы и общественного мнения, многочисленных и, увы, не удовлетворенных им женщин, а также десяти процентов мужчин, склонных к паранормальным формам полового удовлетворения. Личное дело Дрочилло украшают десятки нетрадиционных изнасилований и столько же трупов, небрежно разбросанных им на необъятных просторах стран СНГ и Балтии. В этой связи характерна прошлогодняя история отношений Дрочилло с любовником вора в законе Хувалова по кличке Бублик, которого педераст нахлобучивал прямо на лестничной площадке дома, где авторитет Хувалов смотрел трансляции матча английской премьер-лиги.

ВЕДУЩИЙ: Не понимаю, что тут характерного, Раиса? (Морщится.)

КОРРЕСПОНДЕНТКА: Мне показалось любопытным то, что Алик Хувалов не подозревал о побочной связи любимого человека до тех пор, пока пресса не разбудила его сенсационными публикациями под броскими заголовками типа: «Вор в законе — рогоносец? Или у кого на что стоит: футбольный фанат Хувалов и дырка от Бублика».

ВЕДУЩИЙ (протестуя): Довольно, довольно, Раиса!

КОРРЕСПОНДЕНТКА: Для пущей убедительности статьи были снабжены красочными фотографиями.

ВЕДУЩИЙ (на повышенных тонах, с явным отвращением): Довольно, я сказал!!!

КОРРЕСПОНДЕНТКА: Поняла, Александр. Дело в том, что звук от вас доходит до тюрьмы с задержкой в несколько секунд, поэтому я не всегда успеваю среагировать.

ВЕДУЩИЙ: Значит, Дрочилло в голубых кругах имя не новое?

КОРРЕСПОНДЕНТКА: О нет, Александр, это достаточно харизматическое имя, весьма популярное в голубых тусовках. И не приходится сомневаться, что сегодня интерес к нему значительно будет подогреваться тем дерзким мастерством, с которым он, исполняя обязанности жениха, проложил путь к святая святых своей невесты, не оставив последней ни малейшего шанса.

ВЕДУЩИЙ: Какой еще невесты? О чем вы говорите?

КОРРЕСПОНДЕНТКА: Я говорю о Булыжнике. Дело в том, что обе стороны, активная и пассивная, продемонстрировали незаурядное чувство юмора и обратили однополый акт в забавную игру. В тюремных застенках решили сыграть настоящую свадьбу со свидетелями, гостями, тамадой и, конечно же, настоящими женихом и невестой. Роль гостей отвели рядовым зекам, свидетелей — патриархам преступного мира, тамадой выступил надсмотрщик, а молодыми — Дрочилло и Булыжник. Не обошлось даже без классического ритуала любой свадьбы — похищения невесты.

ВЕДУЩИЙ: Булыжника похитили?

КОРРЕСПОНДЕНТКА: Не волнуйтесь, Александр, чисто символически: зеки спрятали медиа-магната в тюремное очко и на несколько минут усадили на крышку унитаза самого амбалистого уголовника по кличке Тимофей. Простите, я по привычке заговариваюсь, конечно, уже не медиа-магната и не авторитета, а просто опущенного Булыжника.

ВЕДУЩИЙ: Какая сейчас атмосфера в тюрьме, Раиса?

КОРРЕСПОНДЕНТКА: В тюрьме повсюду ощущается атмосфера особого энтузиазма. Оба участника свадебной церемонии испытывают чувство глубокого удовлетворения, а свидетели и гости вспоминают перипетии их деликатной встречи. Может быть, несколько подуставшим выглядит Дрочилло, но это и объяснимо: более десяти минут он виртуозно играл на кудрявой поляне экс-авторитета, десять минут присутствующие имели возможность наслаждаться феноменальным мастерством этого выдающегося педераста.

ВЕДУЩИЙ: Вы сказали, удовлетворение испытывают оба участника?

КОРРЕСПОНДЕНТКА: На сей раз я не оговорилась: достаточно посмотреть на улыбку Булыжника. В данный момент он сидит на нарах в белой фате с большим петушиным гребнем из папье-маше и, отбросив чувство неловкости, которое только мешает вливаться в новый коллектив, с уважением смотрит на педераста Дрочилло. Судя по хорошему настроению, он не прочь повторить нетрадиционный номер «жених и невеста».

ВЕДУЩИЙ: Спасибо, Раиса, большое спасибо. В эфир просится наш специальный корреспондент Геннадий Громов. Доброе утро, Геннадий!

КОРРЕСПОНДЕНТ: Доброе утро.

ВЕДУЩИЙ: Прекрасно выглядите.

КОРРЕСПОНДЕНТ: Благодарю.

ВЕДУЩИЙ: Как доехали до Зелёного острова?

КОРРЕСПОНДЕНТ: Без каких-либо заметных происшествий, Александр.

ВЕДУЩИЙ: А что это там за дымящиеся головешки?

КОРРЕСПОНДЕНТ: К прискорбию, это все, что уцелело от особняка, принадлежавшего известному деятелю и авторитету Отвязного края, заместителю председателя Законодательного собрания по кличке Большой Патрон, за исключением самого деятеля и авторитета по кличке Большой Патрон.

ВЕДУЩИЙ: Следует ли это понимать так, что Патрону удалось выйти сухим из воды?

КОРРЕСПОНДЕНТ: Если потерять миллион долларов США (а именно в эту сумму оценивалась недвижимость Большого на Зеленом острове, за которую теперь никто не заплатит и рваного рубля), так вот, если лишиться лимона означает выйти сухим из воды, то безусловно.

ВЕДУЩИЙ (соображая): Геннадий, будьте проще: жив Патрон или нет?

КОРРЕСПОНДЕНТ: Вы будете смеяться, но Большой Патрон действительно избежал участи своей недвижимости, хотя трагедия здесь разыгралась нешуточная. В районе семи часов утра банда матерых уголовников пробила брешь в трехметровом железобетонном заборе Большого Патрона, ворвалась на его территорию и жестоко перестреляла восемь человек из числа личной охраны. Тех охранников, которым удалось по той или иной причине уцелеть в ходе перестрелки, преступники связали, усадили на пороге особняка, обложили взрыв-пакетами, мощность которых эквивалентна полутонне тротила, и отправили на небо. Взрыв обвалил также две стены этого здания. Затем с помощью небольших артиллерийских орудий бандиты привели в негодность оставшиеся стены дома и в районе половины восьмого покинули место преступления.

ВЕДУЩИЙ: По моим сведениям, артобстрел закончился в восемь.

КОРРЕСПОНДЕНТ: Сведения действительно могут сильно разниться, поскольку милиции до сих пор не удалось найти прямых очевидцев события. Народ, проживающий на острове, привык ко всему — это в основном депутаты, политики, бизнесмены, взрывами их удивить крайне сложно, поэтому между семью и восемью часами, похоже, никто из соседей не поинтересовался, что происходит в доме Большого Патрона: одни еще спали, другие уже уехали на работу.

ВЕДУЩИЙ: Вам не кажется подозрительным отсутствие свидетелей на месте преступления, Геннадий?

КОРРЕСПОНДЕНТ: Кажется, Александр. Тем более что взрыв, о котором я рассказал, практически привел в негодность около десятка фешенебельных строений, расположенных в радиусе ста пятидесяти метров. Чуть более повезло особнякам, удаленным от места взрыва на двести-триста метров, но и там разбиты стекла, дорогая посуда, существенно повреждена фирменная мебель, насчитывается также огромное число прочих дефектов.

ВЕДУЩИЙ: Каких именно?

КОРРЕСПОНДЕНТ: В основном это дефекты и просчеты, допущенные в ходе планировки или строительства зданий, выявленные благодаря мощному грунтовому толчку и обширному воздействию взрывной волны.

ВЕДУЩИЙ: А какой версии придерживается милиция, Геннадий?

КОРРЕСПОНДЕНТ: А пока никакой, Александр. Милиция, как и следовало ожидать, обескуражена, ведь не секрет, что начальник милиции Вячеслав Законный — ближайший друг потерпевшего убыток Большого Патрона. Впрочем, если вы настаиваете, я могу дать слово начальнику опергруппы капитану Юсупову. Он как раз занимается раскрытием этого дела и находится недалеко от места преступления.

ВЕДУЩИЙ: Что ж, я бы с удовольствием послушал капитана Юсупова.

КАПИТАН (начальник опергруппы): Почерк настоящего злодеяния по всем признакам соответствует стилю, методам и тактике работы одной из самых опасных преступных группировок нашего города, название которой я не хочу оглашать в интересах следствия.

КОРРЕСПОНДЕНТ: Удалось ли установить клички предполагаемых исполнителей?

КАПИТАН: Клички — пока нет, а вот фамилии тех, кто на такое способен, всем прекрасно известны. (Умолкает.)

КОРРЕСПОНДЕНТ: Однако в интересах следствия вы отказываетесь их огласить?

КАПИТАН (кивает): Пока это преждевременно. Возможно, когда мы с точностью установим кличку заказчика, появится возможность огласить фамилии исполнителей. А зная фамилии исполнителей, мы получим доступ к их настоящим кличкам, если это не ущемит интересов заказчика. Пока лишь скажу, что имена преступников в России очень распространены.

ВЕДУЩИЙ (с улыбкой): Да… назадавал загадок капитан Юсупов.

КОРРЕСПОНДЕНТ: На этом мы прощаемся, Александр?

ВЕДУЩИЙ: Нет, я продолжаю ждать от вас интересных новостей, Геннадий. Думаю, главные события еще впереди, день только начинается… (ведущий морщит лоб, делая вид, что задумывается, выдерживает паузу). Давайте же осмыслим, дорогие телезрители, череду неудач, преследующих этим ясным утром Большого Патрона. Варварская акция на Зеленом острове, последствия которой мы только что видели, далеко не первый камешек в огород милиции, Законодательного собрания и лично уважаемого авторитета Патрона. Первый в буквальном смысле слова булыжник попал в него еще в тюряге, где заключенный гомосексуалист Дрочилло женился на ближайшем друге Патрона по кличке Булыжник. Булыжник потерял все: телеканал «Фартовый город», авторитет в криминальном мире, свободу и целомудрие. Не слишком ли дорогая цена для карьерного роста и продвижения по криминальной лестнице? Отдает ли Большой Патрон отчет…

ГУБЕРНАТОР (он в студии «В мире криминала», за одним столом с ведущим и слегка взволнован тем, что про него абсолютно забыли): Стукач, мне дадут наконец высказаться или нет?!

ВЕДУЩИЙ (вздрогнув от испуга. Он только сейчас замечает, что с ним за одним столом сидит гость студии Георгий Помпадуев, губернатор): Господи…

ГУБЕРНАТОР: Я уже полчаса жду, когда вы мне дадите слово сказать!

ВЕДУЩИЙ: Простите, Георгий Анатольевич, ради бога простите. Так много событий, требующих аналитического осмысления, что за всем просто не успеваешь уследить. (Краснея, телезрителям.) Напоминаю, что «В мире криминала» сегодня пригласила губернатора Георгия Помпадуева поделиться своими соображениями о криминогенной ситуации в городе… (Вернув на лицо обаятельную улыбку, губернатору.) Ну и как вам, кстати, домик Патрона, Георгий Анатольевич?

ГУБЕРНАТОР: Хорош домик, ничего не скажешь.

ВЕДУЩИЙ: А замужний авторитет, друган Патрона?

ГУБЕРНАТОР: Репортаж необычный, но… интересный.

ВЕДУЩИЙ: Зная о ваших нетрадиционных отношениях с Большим Патроном, представляю себе вашу реакцию!

ГУБЕРНАТОР: Нет, Стукач, я далек от того, чтобы испытывать телячий восторг. Я ведь не из тех, кого раздражает Большой Патрон, и уж тем более не из тех, кто намеревается его замочить. Я просто за то, чтобы он смирил гордыню и прекратил вызывать к своей личности ажиотажный интерес. Надеюсь, после всего, что мы с вами видели, он прислушается к мнению здравомыслящих людей. В этом году его деятельность явно перестала укладываться в рамки политики, бизнеса, современной реальности… и вот вам результат: сперва Булыжник, затем недвижимость. И это нормально. Если Патрон не возьмется за ум и не осознаёт, что корень проблем таится не в Булыжнике, не в недвижимости, а в нем самом, боюсь, уже завтра вопрос о его ликвидации будет внесен в повестку дня всеми здравомыслящими людьми Отвязного края, к мнению которых он не хотел прислушиваться. И тем не менее, пользуясь случаем, я выражаю искренние соболезнования Большому Патрону, его семье, Законодательному собранию, органам внутренних дел и надеюсь, что впредь необходимость в подобных мерах отпадет сама собой.

ВЕДУЩИЙ: Ну ладно, черт с ним, с Большим Патроном. Как вообще, по вашему мнению, складывается криминогенная обстановка в городе Отвязном и Отвязном крае в целом?

ГУБЕРНАТОР: В целом не могу не отметить: обстановка на сегодня сложилась самая благоприятная. Только за минувший год зарегистрировано восемьсот девяносто девять заказных преступлений, шестьсот девяносто девять крупных разбоев с ограблением, четыреста девяносто девять взрывов различной мощности, немногим менее семи тысяч убийств на бытовой почве. Как видите, нам удалось создать максимально благотворные предпосылки для развития отечественного криминалитета. И мы далеки от того, чтобы, знаете, успокоиться на достигнутом, администрация постоянно работает в этом направлении. Я считаю первостепенной задачей исполнительной власти развивать и продолжать традиции русского криминалитета во всех областях жизни, будь то политика, судопроизводство, экономика или спорт. На мой взгляд, это пока единственный способ продержаться в состоянии глубокого политического кризиса и экономической депрессии, в котором мы пребываем в результате последних выборов.

ВЕДУЩИЙ: Кому, по-вашему, сегодня выгодны кризис и депрессия?

ГУБЕРНАТОР: В первую очередь это определенные круги правящей элиты, авторитеты преступного мира, бизнесмены и олигархи, словом, все, кто поддерживает действующую администрацию и лично меня как губернатора Отвязного края, здоровые, здравомыслящие люди.

ВЕДУЩИЙ: Насколько реален прогнозируемый всеми аналитиками скачкообразный рост кривой правонарушений в недалеком будущем?

ГУБЕРНАТОР: Думаю, что это вполне реально. В данный момент мы как раз занимаемся полным развалом судебно-следственной системы Отвязного края: как только мы с ней покончим, на повестку дня встанут такие вопросы, как неуклонный подрыв морали и нравственных устоев общества, проведение обширной пропаганды криминального образа жизни. Другими словами, нас ожидает долгая, кропотливая работа. Но если уже завтра кривая правонарушений резко подскочит, лично меня это не удивит.

ВЕДУЩИЙ: Почему?

ГУБЕРНАТОР: А я привык не удивляться.

ВЕДУЩИЙ (открывает газету): Интересно, что именно на завтрашний день компетентный астролог Соня Савкина в «Вестнике Вселенских новостей» предрекает Армагеддон, так называемый конец света.

ГУБЕРНАТОР (с улыбкой): Слухи о конце света появились не сегодня и не вчера, они витают в воздухе с того дня, когда к власти пришла моя администрация, выкинув на обочину жизни проворовавшегося губернатора Кривосмыслова и его беспомощную клику. Думаю, именно им принадлежат все измышления такого рода. Это нормально: Кривосмыслову больше нечего терять, а обиженных на Руси, как известно, девяносто пять процентов. Я хотел бы послать всех, кто сочиняет байки об Армагеддоне, туда же, куда вошел заключенный Дрочилло в процессе тюремного бракосочетания с экс-авторитетом Булыжником… (смеётся), а лично экс-губернатору Кривосмыслову — почаще заходить в туалет. Со всей ответственностью заверяю жителей Отвязного края, что проявление любого беспредела моя администрация берет под свой контроль, проведение же так называемого Армагеддона, или конца света, пока не планировалось.

ВЕДУЩИЙ: А что планируется, если не секрет? Вы не собираетесь изменять имиджу губернатора-хозяйственника?

ГУБЕРНАТОР: Нет, помилуйте, с какой стати?

ВЕДУЩИЙ: После всего, что вы сделали для города, это было бы опрометчиво.

ГУБЕРНАТОР: Как вы верно заметили, я очень много сделал для города, и в первую очередь по хозяйственной части, но я далек от того, чтобы почивать на лаврах, знаете… Я вам открыто могу сказать, что планируется сделать в ближайшее время. В первую очередь это, конечно, установление в парках и садах воздухоочистителей швейцарской фирмы «АКО», которые позволят под корень вырубить зелёные насаждения, не нанося существенного урона окружающей среде. Во вторую очередь это закупка партии мозговых компостеров для метрополитена и пылесосов уличного типа. Как видите, хозяйственных забот — по колено.

ВЕДУЩИЙ: Действительно ли на площади Форменного безобразия начали отливать ту самую сковородку, из-за которой в прессе разгорелся сыр-бор?

ГУБЕРНАТОР: Отлитие сковороды для подогрева межнациональной розни, расовых предрассудков, а также многих других негативных моментов пока, к сожалению, остается красивым проектом. Дело, как всегда, упирается в отсутствие в городском бюджете необходимых средств и в непонимание иностранными инвесторами необходимости такой сковородки на площади Форменного безобразия. Но и в этом направлении ведется постоянная работа: мы каждый месяц пытаемся выбить деньги под сковородку из уважаемых валютных фондов, направляем за рубеж лучшие диверсионные подразделения таких известных коммерческих структур, как охранное предприятие «Череп», «Зигзаг», спецслужба «Удар», но пока ни к чему позитивному наш базар с денежными мешками Запада не привел.

ВЕДУЩИЙ: Поэт-экономист Лев Антихристов не устает подвергать резкой критике вашу последнюю программу по вооружению детей и малоимущих. В частности, он считает это откровенным издевательством над городской казной и изощренным глумлением над налогоплательщиками.

ГУБЕРНАТОР: Что я могу ответить Льву Антихристову? Дурик ты, Лева, больше у меня слов нет. Если сегодня мы не позаботимся о нашем будущем, завтра у нас не останется ни одного живого ребенка. Дети так же, как и взрослые, имеют право на элементарную безопасность. В противном случае что может получиться? Произвол. Существуют родители, которые в состоянии обеспечить своих детей стрелковым оружием и боеприпасами. Так вот, новые русские отпускают своих любимцев на военные игры гораздо более подготовленными, чем нищие родители. Как правило, потомкам новых русских не составляет труда безнаказанно мочить из боевых стволов плохо вооруженных, малообеспеченных, слабослышащих, слабовидящих, а то и умственно отсталых детей и детей-инвалидов. Именно для незащищенной части подрастающего поколения и задумана программа по комплексной криминализации подростков. А чем постоянно недоволен поэт-экономист Лев Антихристов, я до сих пор не понимаю. Жизнь непредсказуема, Стукач. Вот хотя бы взять меня. Недавно произошел случай: иду, значит, как всегда, на работу, напеваю песню, прекрасное настроение. А мне навстречу, кто бы вы думали? Три сослуживца. Странно, но одному из них, Лукьянову, я беспредельно доверял огромные средства, так как сам же вытащил его из пропащих негодяев в свои заместители, как говорится, из грязи — в князи… Ну, слушайте: иду себе, пою и вдруг вижу, что Лукьянов вынимает из багажника «вольво» автоматическое оружие и открывает по мне огонь на поражение! Те двое, что с ним, делают то же самое. Представьте, Стукач, мое удивление!

ВЕДУЩИЙ: Представляю…

ГУБЕРНАТОР: Если б в то утро жена не настояла, чтобы я оделся в бронежилет, мы бы сейчас с вами не встретились. Что я хочу подчеркнуть? В наше время лучше перестраховаться. Сегодня нельзя быть уверенным абсолютно ни в ком, будь то родные дети, будь то заместитель губернатора.

ВЕДУЩИЙ: Спасибо, Георгий Анатольевич.

ГУБЕРНАТОР: Спасибо вам, Стукач, что пригласили меня участвовать в этой нужной и интересной передаче.

ВЕДУЩИЙ: Наше время в эфире истекает. Надеюсь, душевный разговор с губернатором не пройдет бесследно. Возможно, после мудрых слов пожилого человека люди станут хоть чуточку осторожнее и бдительнее, подозрительнее и недоверчивее… С вами был Александр Стукач, «В мире криминала». Всего вам доброго, до скорых встреч!

СТРЕЛКА

Обстановка в Отвязном крае накалилась до предела, кривая правонарушений вдруг подскочила столь высоко, что ее росту удивился даже привыкший ничему не удивляться губернатор. Особенно это касалось Большого Патрона — стремительный рост преступлений затрагивал прежде всего его интересы.

Не понимая, кто на него так ополчился, Патрон принял одно-единственное решение: собрать братву на стрелку и по поняткам добазариться до истины. Известно же: сколько людей — столько мнений. Сам он ни во что уже не врубался.

Трудно придумать место более идеальное, чем Черный зал ресторана «Каннибал», если уж речь зашла о встрече основных лидеров теневого и официального бизнеса. Таким образом, в гости к чернушке Эммануэль забурились четыре бугра: Ядреный, Подсудный, Законный и, само собой, Большой Патрон. Ещё им не хватало пятого: штатная табуретка авторитета Булыжника за круглым черным столом зияла пустотой.

Эммануэль притащила в Чёрный зал небольшой чёрно-белый телевизор, и вся честная братия с чувством глубокого отвращения просмотрела серию репортажей «В мире криминала»: с каким воодушевлением Раиса рассказывает о позорной свадьбе, как весело Геннадий Громов демонстрирует всем свету жалкие ошметки родного Патрону пепелища и как два мудака, Стукач и Помпадуев, давятся от распирающего их энтузиазма по поводу стремительного взлёта кривой правонарушений.

От огорчения Патрон выпил, не дожидаясь, пока подадут закуску, Эммануэль нервно закурила. Подсудный машинально ковырял черный стол длинной заточкой. Ядреный матерился. Законный лишь хмыкал и хмыкал…

Что это были за люди и какие вопросы они собрались обсудить за закрытыми дверьми самого мрачного помещения «Каннибала»?

Если о хозяйке ресторана нам кое-что известно, то о её компании можно в совокупности сказать лишь одно: негативные качества Патрона, Ядреного, Законного и Подсудного основательно вытеснили позитивные, иначе б мисс Каннибал с ними дел не водила. Суровая реальность не позаботилась сберечь в их задубевших душах не только ничего человеческого, но и даже ничего скотского: это были типичные представители коридоров власти и следственных изоляторов. Если они и имели с жизнью гомо сапиенс общие точки соприкосновения, то всяко не с нашей, убогой и трудовой. Судите сами.

Никогда толком не знал, что такое нормальный человеческий труд и простое счастье от мизерной, но честной зарплаты, авторитет Подсудный. В тюрьме он родился, в тюрьме выро