/ / Language: Русский / Genre:love_contemporary, / Series: Страсть

Богиня

Маргарет Пембертон

Ни один человек не знал, кто она и откуда явилась. Но ни один человек, когда-либо видевший ее, не смог забыть. Публика боготворила ее. Зрители обожали. Но лишь один мужчина – страстный, сильный, неприступный, смог затронуть сердце богини.

Маргарет Пембертон

Богиня

Майку, как всегда

Глава 1

– Мне она ни к чему, и будь я проклята, если заберу ее домой! – заявила девушка, злобно швыряя вопящий сверток в руки испуганной молодой монахини.

Сестра Франческа уставилась на нее словно громом пораженная.

– Но вы не можете оставить ее здесь, – в ужасе запротестовала она. – Это сиротский приют. Мы принимаем только детей, у которых нет родителей. Существуют правила… предписания…

– К чертям правила, – фыркнула девушка без всякого почтения к монашескому сану собеседницы. – Не нужна она мне, и нечего уговаривать! Я отдаю ее вам, и вся недолга!

– Ну же, Лу, что ты там торчишь? – нетерпеливо окликнул молодой человек, сидевший в потрепанном «Форде-Т», припаркованном неподалеку от приюта. Мотор громко взревел.

Франческа лихорадочно оглядывалась в поисках помощи. Сегодня утром она, как обычно, направлялась в монастырский курятник собирать яйца, но мчавшийся по пыльной дороге автомобиль неожиданно преградил ей путь. Монастырь стоял в нескольких сотнях ярдов от Тихого океана, и его высокие белые стены неприступно сверкали на солнце. Никого. Ни единого человека вокруг. Дети в классе. Остальные монахини заняты ежедневным монотонным трудом. Маленькое тельце, туго завернутое в шаль, извивалось, пытаясь высвободиться.

– Мне пора, – пробормотала девушка, разглаживая воображаемую морщинку на юбке из дешевой блестящей ткани, и шагнула прочь, покачиваясь на убийственно высоких каблуках.

– Нет! – в смятении выпалила сестра Франческа.

Девушка выглядела не старше ее самой. Восемнадцать-девятнадцать, не больше. Волосы неумело обесцвечены и мелко завиты. Сестра Франческа совершенно не к месту подумала, что под темной помадой и толстым слоем косметики лицо незнакомки необычайно хорошенькое.

Девушка открыла дверцу «форда» и скользнула внутрь. Сестра Франческа побежала за ней, путаясь в длинном монашеском платье.

– Нет! Подождите! Вы не можете бросить свое дитя просто так! Я не знаю вашего имени… адреса…

Девушка повернула голову, задумчиво глядя на монахиню, пока машина вновь выезжала на проселочную дорогу.

– Мое имя значения не имеет. Ее… – она равнодушно кивнула в сторону ребенка, – …ее зовут Дейзи.

Незнакомка откинулась на сиденье, обтянутое потрескавшимся винилом, и закрыла глаза, словно усталость наконец одолела ее. «Форд» рванулся вперед, быстро набирая скорость. Сестра Франческа в отчаянии метнулась следом.

– Остановитесь! Остановитесь, пожалуйста!

Но никто ее не слышал. Никто не обращал внимания. Она бежала, пока не выбилась из сил, пока автомобиль не превратился в крошечную черную точку, несущуюся к шоссе Санта-Ана. Только тогда монахиня, споткнувшись, замерла и крепко прижала к себе младенца.

«Форд» исчез. Почти над самой головой пролетела птица. Невдалеке фермер окапывал апельсиновые деревца в саду. Монахиня присмотрелась к ребенку. Он по-прежнему кричал, крепко стиснув кулачки, яростно сверкая глазами. Совсем маленький, всего несколько дней как родился.

Сестра Франческа вздохнула и, по-матерински укачивая малышку, бормоча нежные слова, повернулась и направилась к монастырю.

Жемчужно-серый свет первых солнечных лучей пробился через щели в ставнях. Дейзи проснулась с ощущением необыкновенной радости. Сегодня праздник Святого Иосифа. Особенный день. Во время заутрени будут читаться дополнительные молитвы, посвященные покровителю крошечного калифорнийского городишки Сан-Хуан-Капистрано.

Однако сердце восьмилетней Дейзи сжималось от нетерпеливо-радостного ожидания не только в предвкушении праздника. Дело в том, что именно день Святого Иосифа стал невероятно дорогим для нее. Сегодня в Капистрано возвращались ласточки.

Девочка не помнила, когда впервые она увидела тучи птиц, стремившихся на сушу со стороны Тихого океана. Казалось, они заслоняли собой солнце и наполняли воздух шумом крыльев. Сейчас Дейзи помнила лишь благоговейный восторг. Светлую радость и невыразимое счастье.

Они были так прекрасны, так грациозны, и… и так свободны! И Дейзи поняла, что чудеса действительно бывают. Сестра Доминика, старая и ужасно строгая, на чьем попечении находилась Дейзи вместе с остальными двадцатью питомицами, не раз твердила им это. Чудом было появление Девы Марии перед Святой Бернадеттой. Чудом было превращение Спасителем воды в вино. Но это чудо было первым, которое предстало глазам Дейзи, – стаи щебечущих ласточек, возвращавшихся каждый год в один и тот же день и почти в тот же час.

Но было еще слишком рано – половина шестого. Маленькие, свернувшиеся клубочком девочки мирно спали в постелях, расставленных в скудно обставленном дортуаре[1].

Пройдет еще не меньше получаса, прежде чем колокольчик сестры Доминики вырвет их из блаженного сна.

Дейзи спустила ноги на натертый деревянный пол. Сестра Доминика станет ругать ее за то, что она нарушила раз и навсегда установленный распорядок, но девочке было все равно. Конечно, сестра наложит на нее покаяние и придется с полчаса читать молитвы, перебирая четки, или идти на исповедь. Какое ничтожное наказание за радость видеть появление первых ласточек на горизонте!

Девочка натянула форменное платьице из грубого синего полотна и потихоньку вышла в умывальную. Холодная вода обожгла щеки. Дейзи насухо вытерла лицо, причесалась и заплела косы, как ее учили. К тому времени, когда она закончила туалет, руки ныли, и сама она с отчаянием понимала, что результат отнюдь не удовлетворит неумолимую сестру Доминику.

Она остановилась и долго смотрелась в потрескавшееся зеркало над раковиной. На нее глядели огромные глаза, сиявшие с маленького заостренного личика. Волосы Джесси Салливан завивались в крутые локоны, независимо от того, как бы туго ни были заплетены, и сестра Доминика никогда не читала ей нотаций. Сестра Доминика любила Джесси, но та и впрямь была очень хорошенькой – розовые щечки и голубые глаза, того же цвета, как на образе Святой Девы в монастырской часовне. Интересно, знает ли сестра Доминика, что Джесси вечно врет, и дважды умудрилась спрятать мел, так что приходилось задерживать уроки, пока не принесут новый из кладовой.

Весь класс пострадал из-за трусливого молчания Джесси, когда сестра Доминика сурово потребовала, чтобы злоумышленница встала и выступила вперед. В этот вечер все отправились спать без ужина, но Джесси исчезла на четверть часа между вечерними молитвами и сном, и Дейзи совершенно не по-христиански задавалась вопросом, уж не провела ли Джесси эти пятнадцать минут с сестрой Доминикой и не была ли, вернувшись в дортуар, куда менее голодна, чем остальные.

Девочка, пожав плечами, выбросила из головы и Джесси Салливан, и сестру Доминику. Ее занимали вещи гораздо важнее: откуда прилетают ласточки и куда улетают.

Промчавшись по пустому коридору, она буквально слетела с невысокой лестницы, ведущей в классные комнаты и трапезную, прошла мимо, с трудом открыла тяжелую дубовую дверь и поежилась от прохладного утреннего воздуха.

Монастырь первоначально был испанской миссией и почти не изменился с тех пор, как францисканские монахи основали его в конце восемнадцатого века. Крытая галерея, перемежавшаяся изящными арками, окружала центральный двор. Толстые глинобитные стены поддерживали розовую черепичную крышу и защищали обитателей монастыря от вторжения внешнего мира. За восемь лет жизни Дейзи никогда не выходила за гигантские железные ворота. Только девочкам, которых отдавали на удочерение, выпадало такое счастье.

Дейзи всегда с завистью наблюдала за ними. Удочерение означало настоящий дом. Избавление от необходимости день за днем носить одно и то же платье. Освобождение от сестры Доминики. Когда-нибудь ее тоже удочерят. Она будет скучать по сестре Франческе, секретарю преподобной матушки, которая была неизменно добра к ней. Но сестра Франческа непременно напишет, а может быть, даже навестит Дейзи.

Поеживаясь от холода, девочка пересекла двор и остановилась перед высокими неприступными воротами. Там, на воле, течет совершенно иная жизнь. Интересная. Волнующая.

Дейзи провела пальцем по затейливым завиткам. Где-то вдалеке слышалось урчание грузовика, спешившего на север по шоссе Санта-Ана. Пальцы девочки сжали холодное железо. Сестра Франческа как-то ездила туда, в город, называемый Лос-Анджелес, по делам монастыря и провела там целую неделю. Когда она вернулась, Дейзи набросилась на нее с расспросами о Лос-Анджелесе и заметила, что хорошенькое личико сестры Франчески слегка порозовело. Та объяснила девочке, что это настоящий Вавилон и слишком греховен, чтобы даже упоминать о нем. Однако Дейзи, окончательно заинтригованная, поинтересовалась, почему в таком случае преподобная матушка послала туда сестру Франческу.

– Церковная канцелярия находится в Лос-Анджелесе, – терпеливо пояснила сестра Франческа. – Иногда возникают проблемы, которые нельзя решить перепиской, и я, как представительница преподобной матушки, еду туда, чтобы все уладить.

Дейзи немного помолчала. Если Лос-Анджелес – нечто вроде Вавилона из Старого Завета, можно понять, почему преподобная матушка не желает там бывать, но казалось несправедливым посылать хорошую и добрую сестру Франческу в столь нечестивое место.

– Почему церковная канцелярия должна находиться в городе порока?

– Он не всегда был таким, Дейзи. Только после того, как там стали снимать живые картины.

Они как раз шли по крытой аркаде, и Дейзи, остановившись, изумленно уставилась на монахиню.

– Живые картины? – переспросила она, широко раскрывая глаза.

Сестра Франческа улыбнулась девочке, так напоминавшей ей младших сестер:

– Да, Дейзи. Их показывают на большом белом экране, и ты можешь видеть, как люди ходят, машут руками и даже улыбаются. Это называется кино.

Дейзи недоверчиво покачала головой:

– А вы видели живые картины, сестра Франческа?

– Нет, – с легким сожалением ответила та. – Это не подобает монахиням, Дейзи.

С тех пор, когда бы сестра Франческа ни отправлялась в Лос-Анджелес по делам, Дейзи всегда с нетерпением дожидалась ее возвращения и жадно расспрашивала о последних новостях кино. Сестра Франческа рассказала ей о фильме «Камо грядеши», где снимались не только люди, но и львы, и Дейзи поняла, что монахиня хотела увидеть его так же страстно, как и она сама.

– Откуда вы столько знаете о кино, если сами ни разу там не были?

На щеках сестры Франчески вспыхнули два ярких пятна.

– В городе продают журналы, где рассказывается о новых фильмах и людях, которые в них играют, – тихо пробормотала она.

– О, сестра Франческа, нельзя ли мне их посмотреть? Пожалуйста!

Сестра взглянула в умоляющие глаза малышки, и жалость возобладала над здравым смыслом.

– Конечно, – кивнула она и тотчас была вознаграждена крепкими объятиями детских ручонок.

– Но это должно стать нашей тайной, Дейзи. Надеюсь, ты понимаешь?

– О да, – пылко заверила девочка. – Я никому не скажу, сестра Франческа, обещаю.

Журналы поразили ее воображение, став пищей для ума. В мире живых картин возможно все. Кино – волшебная страна, где нищенка способна за одну ночь превратиться в принцессу.

Она свято хранила тайну и сдержала слово, не заикнувшись о кино ни одной живой душе. Джесси жестоко торговалась с остальными девочками, выменивая у них жалкие детские сокровища на вырезки с портретами кинозвезд Лилиан Гиш и Барбары Ламарр, присланные теткой, но Дейзи даже не испытывала соблазна последовать ее примеру. Лос-анджелесские киножурналы стали общим секретом ее и сестры Франчески, и девочка готова была скорее умереть, чем выдать его.

Девочка шаркнула носком туфли по земле, с возрастающим беспокойством ожидая появления первой крошечной точки на горизонте. Ласточки должны прилететь. Они – ее талисман и надежда на будущее. Дейзи почему-то твердо знала, что само ее существование таинственным образом связано с этими птицами.

– Пожалуйста, – прошептала девочка, прищурив слезящиеся от напряжения глаза. – О, пожалуйста, прилетайте!

И словно в ответ на ее мольбу появился один маленький летящий силуэт, за ним второй… третий… Дейзи вне себя от счастья стиснула руки. Они летят! Летят!!! Пока их всего несколько, но скоро небо потемнеет от десятков сотен птиц, несущих отблески солнца на своих сияющих черных крыльях.

– Хотела бы я родиться ласточкой, – шепнула Дейзи едва слышно, хотя, кроме нее, во дворе не было никого. – Я бы поднималась все выше и выше, пока не коснулась солнца!

Голубое, прошитое золотом небо теперь испещрили темные штрихи – передовые отряды огромной армии. Они накатывались волна за волной, ведомые слепым примитивным инстинктом, гнавшим их к Капистрано и залитым солнечным сиянием холмам. Сердце Дейзи наполнилось радостью. Когда-нибудь она станет такой же свободной, как птицы, неукротимо стремившиеся к плодородным землям на севере. Когда-нибудь гигантские железные ворота откроются и она ступит за пределы монастыря, совсем как сестра Франческа. Только, в отличие от нее, никогда не вернется.

Блаженную тишину разорвал резкий звон колокольчика сестры Доминики. Отчаяние охватило Дейзи. Ее отсутствие непременно обнаружат! Пора возвращаться. Ее ждут молитвы, завтрак, а потом и уроки. И все это время будут пролетать ласточки, а Дейзи лишь украдкой сумеет полюбоваться на них в высокие узкие окна. Почему, ну почему ее не оставят в покое сегодня, хотя бы на час?!

Послышался визгливый голос сестры Доминики. Девочка вздохнула, зная с точностью до секунды, сколько времени потребуется монахине, чтобы устремиться вниз по лестнице и грубо разрушить непередаваемую красоту утра.

За все проведенные в монастыре годы Дейзи ни разу не плакала, но при звуке захлопнувшейся двери сейчас у нее перехватило дыхание. Рассерженная монахиня шагнула к девочке:

– Дейзи Форд, немедленно вернись в дортуар! Я доложу о твоем поведении преподобной матушке-настоятельнице!

В жизни не встречала такого непослушного и упрямого ребенка!

Костлявая рука стиснула плечо Дейзи и с силой подтолкнула девочку к входу. Дейзи подняла голову, чтобы в последний бесценный миг взглянуть на ласточек, но дверь снова закрылась, отсекая ее от неба, солнца и птиц. Там – свобода, счастье и свет, а она – пленница, заключенная, узница.

Охваченная мучительной тоской, девочка последовала за сестрой Доминикой по бесконечным выбеленным коридорам в часовню.

– Джесси Салливан собираются удочерить!

Волшебные слова взволнованно облетели спальню, где девочки со сноровкой бывалых солдат застилали постели.

Дейзи молча уставилась на них. Прошло довольно много времени с тех пор, как кто-то из дортуара покидал монастырь с маленьким фибровым чемоданчиком, содержавшим, по мнению сестер, самое необходимое для новой жизни – обязательный комплект нижнего белья из грубой ткани. Им с Джесси исполнилось по одиннадцать лет. Приемные родители предпочитают детей помладше. Со временем всех девочек, деливших с ней спальню, вызывали к преподобной матушке. Оттуда они возвращались счастливые, возбужденные и вскоре исчезали навсегда. Остались лишь она и Джесси. Все остальные девочки, осиротевшие в девять-десять лет, прибыли сюда сравнительно недавно. Они горько плакали по ночам, когда выключали свет и надвигались тьма и одиночество.

– Вот еще! Да меня бы сто лет назад удочерили, – объявила Джесси, обводя пренебрежительным взглядом собравшихся у ее кровати воспитанниц. – Только мой дядя был жив и не хотел давать разрешения. Теперь-то он уже умер, – добавила она с нескрываемым самодовольством.

Дейзи, слегка хмурясь, завернула простыню на десять дюймов над краем одеяла, как предписывалось правилами.

– Вы тоже скоро уйдете, – весело утешила Джесси. – Рано или поздно всех удочерят!

– Кроме меня, – заметила Дейзи, подворачивая край одеяла с аккуратностью сиделки у постели больного.

Джесси плюхнулась на постель, болтая ногами; ее глаза злорадно блеснули.

– Ну конечно, нет! Только сироты могут стать приемышами!

Дейзи, забыв обо всем, выпрямилась.

– Все мы сироты. Иначе не жили бы здесь.

Джесси улыбнулась. Улыбка почему-то показалась Дейзи неприятной, и она ощутила странную неловкость.

– Не все, – продолжала Джесси и, положив в рот карамельку, принялась медленно и громко сосать. В комнате воцарилась тишина, и девочки, окружившие Джесси, начали с неприкрытым любопытством поглядывать на Дейзи. Та, не обращая ни на кого внимания, всмотрелась в хитрые, что-то таившие глаза Джесси и неожиданно похолодела.

– Монастырь Сердца Господня – сиротский приют, – напряженно заметила Дейзи, незаметно для себя сжимая кулаки с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

– В таком случае, – кивнула Джесси, – ты должна считать себя счастливицей, потому что сюда попала.

Взгляды девочек встретились. Дейзи никогда не любила Джесси и прекрасно сознавала, что неприязнь была взаимной. Джесси – смутьянка, скандалистка и лгунья. Самым разумным для Дейзи будет не обращать внимания на глупые реплики и попросту выйти из комнаты. Однако что-то в тоне Джесси словно подзуживало пойти дальше.

Дейзи медленно направилась к кровати соперницы. Остальные воспитанницы, столпившиеся рядом, инстинктивно отступили.

– Что, спрашивается, ты хочешь этим сказать, Джесси Салливан?

Джесси рассмеялась, обнажив очень белые и маленькие зубки.

– Только то, что ты не сирота и не должна была остаться здесь. Тебе следовало жить в доме для детей, от которых отказались матери.

Дейзи приблизилась так быстро, что у Джесси не хватило времени опомниться. Сильные руки сомкнулись у нее на запястьях, глаза бешено сверкнули, резанув мгновенно побелевшее лицо Джесси.

– Моя мать не отказывалась от меня, она умерла!

– Вовсе нет! – торжествующе бросила Джесси. – Она принесла тебя сюда! Сестра Доминика сказала мне! Она принесла тебя сюда и бросила! Сестра Доминика говорила, что тебя должны были отправить в приют для брошенных детей, но преподобная матушка решила сделать для тебя исключение! Наверное, посчитала, что если ты останешься, твоя мамаша когда-нибудь передумает и вернется!

И воспользовавшись тем, что Дейзи ошеломленно застыла, постаралась поскорее вырваться. Сердце Дейзи, казалось, вот-вот разорвется. Она никак не могла вдохнуть.

– Ты лжешь!

– Нет, – заверила Джесси, проворно перебираясь на другую сторону кровати, подальше от разъяренного врага. – Спроси преподобную матушку! Спроси сестру Доминику! Кого хочешь спроси!

Лицо Джесси внезапно расплылось перед глазами. Дейзи попыталась вытянуть руку и схватиться за что-нибудь, чтобы удержаться от падения, но, кроме кровати и стайки выжидательно наблюдающих девочек, ничего не обнаружила. Кровь стучала у нее в голове, в ушах звенело.

– Я немедленно иду к преподобной матушке! И всем станет ясно, какая ты лгунья, Джесси Салливан!

Джесси, откинувшись на подушки, издевательски блеснула голубыми глазками.

– Сумеешь только доказать всем, что ты ублюдок и не должна быть среди нас. Сестра Доминика сказала…

Она так и не успела докончить. Дейзи метнулась к кровати, схватила Джесси за косички и с силой дернула. Джесси начала громко вопить, безуспешно пытаясь ударить Дейзи ногой, царапая ее лицо ногтями.

Дейзи двинула коленом в живот Джесси, и та задохнулась. Дейзи молниеносно уселась на нее верхом, отпустила косички и подняла ей руки над головой:

– Извинись за все, что наболтала здесь, Джесси Салливан! Проси прощения или выцарапаю твои гляделки!

– Нет! – всхлипнула Джесси, пытаясь вырваться. – Нет, это правда! Твоя мать бросила тебя, потому что ты была рождена в грехе. Так говорит сестра Доминика. Она говорит…

Ногти Дейзи так глубоко впились в кожу Джесси, что из-под них выступила кровь.

– Ты врешь! Признайся, что врешь.

– Никогда. Ты ублюдок! Ублю…

Дейзи, охнув, ударила Джесси по губам.

– Лгунья!

– Ублюдок!

Джесси попыталась освободиться, и обе девочки свалились на пол, брыкаясь, царапаясь и крича. Пораженные ужасом зрители пытались опомниться. Некоторые, наиболее сообразительные, побежали за помощью. Но никто не осмелился растащить дерущихся. Кровь лилась из разбитых губ Джесси, Дейзи была вся в царапинах. Вмешаться – означало подвергнуться серьезной опасности быть изуродованной на всю жизнь.

Однако помощь подоспела вовремя. Сестра Доминика, побагровев от гнева, уже шагала к дортуару, где крики и всхлипывания перерастали в дикий визг.

– Это Дейзи Форд, сестра! Она хочет убить Джесси…

– Неправда! Джесси говорит, что…

– Там весь пол в крови, сестра Доминика…

Монахиня пробилась сквозь толпу воспитанниц с такой непривычной для себя скоростью, что распятие на черном платье то и дело взлетало в воздух. У открытой двери дортуара она, однако, замерла, окаменев от негодования. Тумбочки перевернуты, содержимое рассыпано по всей комнате. Девочки продолжали бороться: то одна, то другая оказывались сверху.

– Прекратить! Немедленно прекратить!

Ни та ни другая не повиновались и, казалось, даже не слышали наставницу. Под извивающимися телами зловеще захрустело стекло от разбившейся рамки для фото. Лицо Джесси было перепачкано кровью. Лицо Дейзи искажено ненавистью и яростью.

Сестра Доминика, выступив вперед, схватила Дейзи за плечи и с неизвестно откуда взявшейся силой отшвырнула от сопротивляющейся жертвы. Обрадованные появлением наставницы, девочки поспешили помочь истерически рыдающей Джесси встать.

– Как посмела ты… опозорить монастырь подобным образом?! – зашипела сестра Доминика. – Ты, злобная, порочная, испорченная, неблагодарная…

– Пустите меня!

Дсйзи развернулась с такой силой, что едва не сбила монахиню с ног. Грудь ныла от ударов, голова кружилась.

– Это вы порочны, сестра Доминика! Наговорили обо мне столько лжи Джесси Салливан! Врали, что я рождена в грехе! Что мать отказалась от меня!

Кровь отхлынула от лица сестры Доминики. Джесси безвольным клубочком лежала на полу, жалобно всхлипывая, окруженная сочувствующими подружками.

– Ты немедленно отправишься в часовню, – приказала монахиня, стискивая трясущиеся руки. – И двенадцать раз прочтешь Розарий[2]. Ты…

– Я ничего подобного делать не собираюсь, – перебила Дейзи, сверкнув глазами. – Я иду к преподобной матушке. И все расскажу ей о вашей лжи… и порочности.

– Ты будешь делать, как тебе сказано, Дейзи Форд, иначе тебя ждет наказание, которого ты не забудешь до конца жизни!

Дейзи перевела наконец дыхание и непримиримо уставилась на наставницу.

– Я иду к преподобной матушке, – повторила она и под взглядами десятков перепуганных и восхищенных воспитанниц направилась к двери.

Ладони сестры Доминики взмокли от пота. Настоятельница монастыря редко выходила из себя, но в этих нечастых случаях гнев ее был ужасен. И сейчас будет направлен на нее.

Монахиня быстро пошла за Дейзи.

– Ты только себе сделаешь хуже, – произнесла она, пытаясь говорить как можно убедительнее. – Испортила вещи других воспитанниц, избила подругу. Джесси наверняка понадобится врач. Глупо и неразумно докладывать сейчас обо всем преподобной матушке.

Однако Дейзи по-прежнему молча шагала по выбеленному коридору. Сестре Доминике пришлось почти бежать, чтобы не отстать от нее.

– Джесси поступила нехорошо, вбивая тебе в голову подобные истории, и я позабочусь о т.ом, чтобы это больше не повторилось.

Но Дейзи уже было не остановить. Еще несколько шагов, и она окажется у двери кабинета настоятельницы.

– Дейзи Форд, я запрещаю тебе беспокоить преподобную матушку из-за таких пустяков.

Дейзи остановилась.

– Мое происхождение не пустяк, сестра Доминика, – сухо сообщила она, и впервые в жизни монахиня поняла, что столкнулась с ребенком, которого невозможно ни унизить, ни запугать.

Она со свистом вдохнула, подавляя желание отвесить Дейзи хорошую затрещину. Девочка постучала в сосновую дверь, и преподобная матушка пригласила ее войти.

Настоятельница, сидя за большим дубовым письменным столом, о чем-то совещалась с сестрой Франческой. Подняв голову, она изумленно уставилась на Дейзи, решительно вставшую посреди комнаты. Воспитанницы обычно появлялись здесь только по вызову. Глаза ее расширились еще больше при виде исцарапанного, покрытого запекшейся кровью лица Дейзи и синяков, украшавших ее лоб и шею.

– Да, Дейзи? – спросила настоятельница, откладывая листок бумаги, который держала в руке. – Могу я помочь тебе?

Дейзи глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться.

– Джесси Салливан сказала мне, что я не сирота. Якобы мать принесла меня в монастырь и бросила, и что я незаконнорожденная. Она говорила это в присутствии всех девочек, и теперь они верят ей. Я очень прошу вас объяснить им, что она лжет.

Сестра Франческа тихо охнула. Письмо, которое она держала, кружась, легло на яркий связанный крючком коврик.

Настоятельница перевела взгляд с белого осунувшегося лица девочки на настороженно стоявшую у порога сестру Доминику. В глазах монахини блеснули искорки тщательно подавляемого страха. Настоятельница очень медленно отодвинула стопку документов.

– Оставьте нас, сестра Доминика, – властно произнесла она.

– Я… но…

При виде выражения лица преподобной матушки сестра Доминика осеклась и неохотно, но все же повиновалась. В комнате воцарилась тишина.

Преподобной матушке не было необходимости спрашивать, откуда Джесси Салливан обо всем узнала. Позже она разделается с сестрой Доминикой.

Настоятельница мягко улыбнулась девочке.

– Пожалуйста, садись, Дейзи.

– Нет, спасибо, преподобная матушка, – пробормотала Дейзи, облизывая пересохшие губы. – Мне только нужно, чтобы вы сказали девочкам, что Джесси лгунья.

Настоятельница подняла пресс-папье и вновь поставила его на место. У Дейзи оглушительно колотилось сердце. Почему преподобная матушка не сердится? Почему не поведет ее обратно в дортуар, чтобы обличить Джесси?

Девочка взглянула на сестру Франческу, и страх стиснул ее душу неумолимой рукой, а горло заболело так, что говорить почти не было сил.

– Джесси соврала, правда, преподобная матушка?

Настоятельница встала и, медленно обойдя громадный стол, ласково положила руки на плечи Дейзи.

– Нет, Дейзи, – тихо ответила она. – Джесси не лгала. Ты попала в приют не как другие дети. Я хотела рассказать тебе об этом сама, когда ты немного подрастешь.

– Но я сирота! Моя мать никогда бы меня не бросила! Это невозможно…

Огромные глаза на маленьком личике пылали страхом и болью. Девочка с мучительным отчаянием ожидала подтверждения своих слов.

– Твоя мать была очень молода тогда, сама немногим старше ребенка. Она, без всякого сомнения, считала, что самым лучшим для дочери будет поручить ее нашим заботам.

Дейзи показалось, словно она падает, падает в бесконечный водоворот цветных вихрей и черных зловещих облаков. Она в ужасе переводила взгляд с настоятельницы на сестру Франческу.

– Тогда я не должна быть здесь! Ведь моя мать жива! Какая кошмарная ошибка!

– Твоя мать оставила тебя здесь и не вернулась, – твердо объявила преподобная матушка. – Следовательно, ты такая же сирота, как и все остальные.

– Нет! – Дейзи отпрянула, будто затравленный зверек, пытаясь нашарить опору – спинку стула, стену, дверь. – Нет! – Ее тихий нечленораздельный крик прозвучал так, словно шел из самой глубины сердца. – Она думает, что меня удочерили! Ищет меня! Я знаю, знаю! И хочу найти ее. Я не сирота! Не сирота!!!

Дейзи смутно сознавала, что сестра Франческа рванулась к ней, но тут цветные вихри засосали ее, втягивая все глубже, пока не осталась лишь тьма, и девочка повалилась ничком на ковер маленьким бесчувственным клубочком.

Дейзи почти равнодушно созерцала очередной прилет ласточек. Сестра Доминика больше не была ее наставницей, и девочка уже не жила по звонку колокольчика. Сестра Франческа знала, что день Святого Иосифа самый важный в жизни девочки и, как всегда, отнеслась к ней с пониманием.

Дейзи сидела на перилах крытой галереи, подтянув колени к подбородку и обхватив их руками, прислонясь к нагретому камню арки. Близился полдень, и она вот уже несколько часов наблюдала за птицами. На этот раз радости в сердце не было. Только горечь и зависть.

Джесси Салливан уже давно покинула монастырь. Воспитанницы, жившие вместе с Дейзи в одном дортуаре, никогда не заговаривали о злобных обвинениях Джесси. Но с того дня она стала парией. Подруги боялись ее бешеной вспыльчивости.

Остальные девочки были сиротами. Все, кроме нее. Где-то там, за высокими белыми стенами, ожидая ее, живет и работает ее мать.

Девочка подняла камешек и лениво перебросила через залитый солнцем двор.

Но мать не пришла за ней. Ее соседки по дортуару во всем полагались на сестер и радовались любым проявлениям симпатии, любым знакам внимания. Но они испытали любовь, настоящую родительскую любовь, до того как попали в монастырь. Дейзи же знала лишь повседневную рутину, правила, однообразие жизни в приюте, где железной рукой управляла сестра Доминика.

Ласточка спустилась ниже и сделала круг над головой Дейзи, словно призывая девочку полететь следом. До той отвратительной сцены в дортуаре девочка считала себя счастливой. Теперь же, понимая, что она не такая, как все, ощущала лишь глубокую непрекращающуюся боль.

Сестра Франческа тихо выступила из тени и встала рядом.

– Ты вот уже час должна повторять латынь, Дейзи.

– Знаю.

Дейзи искренне раскаивалась. Сестра Франческа прекрасна, добра и мила! Она не заслуживает такого отношения, особенно со стороны воспитанницы, которую вовсе не обязана учить и наставлять.

Монахиня подняла глаза к небу.

– Они так красивы, правда?

Дейзи кивнула, стараясь не дать воли переполнявшим глаза слезам. Сестра Франческа уселась рядом в позе, которая перепугала бы преподобную матушку и возмутила бы сестру Доминику.

– Тебе по-прежнему очень больно, Дейзи? Ведь прошел уже почти год.

Дейзи избегала сочувственного взгляда сестры Франчески, боясь, что слезы, которые она так храбро пыталась сдержать, хлынут по щекам.

– Да, – шепнула она, вжимаясь лицом в поднятые колени.

Сестра Франческа ничего не ответила. Очнувшись в кабинете преподобной матушки, девочка словно спряталась за непроницаемой броней, ушла в свой мир, куда никто не мог проникнуть. Ни вопросов. Ни истерик. Она превратилась в совершенно другого человека. Молчаливого и напряженного, отвергавшего все попытки подружиться, предпочитавшего одиночество. Единственным утешением оставались журналы о кино, так редко и нерегулярно привозимые сестрой Франческой из Лос-Анджелеса.

Дейзи, начертив пальцем в пыли нечто непонятное, нерешительно спросила:

– Вы когда-нибудь видели мою маму, сестра Франческа?

Смелая ласточка оторвалась от стаи и, пролетев над самыми стенами монастыря, села на замшелый бортик фонтана.

– Именно мне твоя мать тебя отдала.

Дейзи охнула, чувствуя, как кровь отливает от щек. Поняв, как расстроена девочка, сестра Франческа ободряюще сжала ее руку.

– Я шла в курятник собирать яйца, когда на дороге остановился «Форд-Т». В нем сидели молодые люди – девушка и мужчина. – Сестра Франческа увидела, как внезапно дернулась Дейзи, однако упрямо продолжала: – Молодая… леди вышла из автомобиля. В руках она несла тебя.

Монахиня поколебалась, вспоминая замкнутое, хорошенькое, покрытое слоем косметики лицо.

– Она отдала мне ребенка и попросила, чтобы о нем заботились.

– Какая она была? – настойчиво допрашивала девочка. – Темноволосая, как я?

Сестра Франческа нерешительно покачала головой.

– Нет, Дейзи. Она была блондинкой.

Дейзи недоверчиво уставилась на монахиню. Все эти годы она мысленно рисовала себе мать, но никогда не представляла отчетливо ее лицо. Теперь же, как ни странно, образ ее стал более определенным. Мать была блондинкой. И бросила свою дочь. Сердце девочки сжалось с такой силой, что у нее чуть не перехватило дыхание.

– Она плакала? – наконец выдавила Дейзи.

– Нет, Дейзи, не плакала.

Наставница крепче сжала руку девочки. Кровь стучала в голове Дейзи с такой силой, что она боялась вновь потерять сознание. Ужасная мысль не давала ей покоя: неужели мать распрощалась с ней без единой слезы?!

– Она была хорошенькой? – прошептала девочка, опять уткнувшись головой в колени.

– Очень.

Монахиня не добавила, что красоту нелегко было разглядеть под толстым слоем «штукатурки», а капризно надутые губы и вовсе делали ее почти неразличимой. Но она видела, что Дейзи пытается набраться мужества и задать еще один вопрос. Самый главный. И сестра Франческа терпеливо выжидала. Для занятий латынью сегодня все равно уже слишком поздно, и, кроме того, латынь далеко не так важна для душевного спокойствия двенадцатилетней девочки.

– Вы сказали, что в «форде», кроме матери, был кто-то еще…

Сестра, чуть заметно поколебавшись, кивнула.

– Молодой человек за рулем.

– Мой отец?

Шепот был едва слышен.

– Не знаю, – честно ответила сестра Франческа.

– Должно быть, именно он! – вскинулась Дейзи, лихорадочно блестя глазами. – Они были бедны и хотели лучшей судьбы для меня! Поэтому и привезли сюда, а когда вернулись, им было сказано, что меня удочерили! – Девочка встрепенулась и вскочила: – Как вы не понимаете, сестра Франческа? Мне остается лишь отыскать их, и мы снова станем одной семьей!

– Дейзи…

Сестра Франческа, мучаясь угрызениями совести, тоже поднялась и снова сжала руку девочки. Она рассказала воспитаннице лишь ту часть правды, которую считала безопасной и удобоваримой, свято веря, что делает это в интересах ребенка. Теперь же она отнюдь не была столь уверена в собственной правоте.

– Как звали моего отца?

– Не знаю, Дейзи…

– А мать? Имя моей матери?

– Молодой человек называл ее Лу, но, Дейзи…

Дейзи вырвала руку, лицо ее мгновенно просияло:

– Лу. Скорее всего сокращенное от Луизы или Луэллы. О, сестра Франческа, теперь-то мы, конечно, сумеем ее найти! Мое рождение, несомненно, зарегистрировано. Наверняка существует такое место, где хранятся все метрические свидетельства. Если бы вы согласились поехать туда… отыскать его для меня… И, возможно, даже найти брачное свидетельство моих родителей! На нем есть адреса! Они, видимо, живут недалеко отсюда, а может быть, и в Капистрано!

Девочка в упоении закружилась, а сестра Франческа, охваченная отчаянием, молча наблюдала за ней, понимая, какую ужасную ошибку совершила, посчитав, что может открыть часть истины и утаить целое.

Воспитанница замерла, протянула руки и бросилась к ней. Монахиня обняла Дейзи, спрашивая себя, станет ли девочка с этой минуты относиться к ней с прежней любовью.

– Дейзи, – начала она, осторожно отстранив ребенка. – Дейзи, ты никогда не сможешь найти мать!

– Но почему? – недоуменно охнула девочка.

– Вряд ли она была замужем, – пояснила монахиня как можно мягче. – Я не заметила обручального кольца.

Дейзи словно окаменела, и монахине на секунду показалось, что та перестала дышать. Но девочка тут же взяла себя в руки и продолжала расспросы так мужественно, что сердце сестры Франчески разрывалось от жалости.

– Это ничего не значит. Ведь теперь мне известно ее имя.

Сестра Франческа неожиданно осознала, что последняя ласточка пролетела над Капистрано. В небе не осталось ни единой птицы. Жаркое марево повисло над вымощенным камнем двором. Сестра Франческа взмокла от пота. Она не позволит Дейзи питать пустые надежды. Тратить жизнь на поиски женщины, которую девочка никогда не найдет.

– Мы не знаем фамилии твоей матери, Дейзи. Она отказалась назваться. Нам известно только, что спутник обращался к ней как к Лу и что тебя звали Дейзи.

Дейзи, сбитая с толку, уставилась на монахиню.

– Но меня зовут Дейзи Форд. И всегда так звали. Значит, фамилия матери тоже должна быть Форд.

Сестра Франческа изо всех сил старалась говорить как можно спокойнее:

– Иногда, если у детей нет фамилии, кто-нибудь из монахинь ее просто придумывает. Как-то в Рождество на ступеньках лос-анджелесской миссии оставили маленькую девочку, и монахини нарекли ее Холли[3].

Дейзи начала медленно отступать. Кровь отлила от ее лица.

– Именно так и случилось со мной? Это ВЫ назвали меня Дейзи? Или преподобная матушка? – В голосе звенели истерические слезы. – А может, сестра Доминика?

– Нет, Дейзи. Твоя мать.

Девочка мгновенно застыла. Дыхание вырывалось у нее из груди короткими хриплыми стонами.

– А Форд? Кто дал мне фамилию Форд?

– Это… это было общим решением, – с трудом выдавила из себя сестра Франческа.

– Но почему?..

Девочка задохнулась, внезапно все поняв, Ее глаза потемнели от ужаса.

– Это из-за автомобиля, в котором меня сюда привезли?

Сестра Франческа потянулась к девочке, пытаясь утешить, но та слепо отмахнулась, отступила, споткнулась и прижала кулачок к губам, чтобы заглушить рвущийся из горла крик. На бледном личике сверкали огромные бездонные глаза.

– Вы дали мне имя автомобиля! Ненавижу вас/ Ненавижу вас всех! И не потерплю, чтобы меня так звали! Не потерплю! Никогда не буду больше Дейзи Форд!

Она рванулась к огромным воротам, вцепилась в холодное железо, и вопль боли, все-таки слетевший с губ, был так пронзителен, что охотник, искавший добычу высоко в холмах, посчитал его предсмертной агонией дикого зверька.

Прошло четыре часа, прежде чем рыдающая сестра Франческа с помощью настоятельницы смогла оторвать онемевшие пальцы Дейзи от изящных завитков и внести ее внутрь.

И только через шесть лет Дейзи исполнила свою клятву и покинула монастырь Сердца Господня, с тем, чтобы никогда больше не вернуться. Ее фибровый чемоданчик был почти пуст. В руке она сжимала листок с именем и адресом дамы, к которой преподобная матушка устроила Дейзи горничной. Миссис Хелен Морли, Сан-Диего, Келсидени-стрит. На шоссе Санта-Ана, в ожидании идущего на юг автобуса, девушка порвала на мелкие кусочки рекомендательное письмо и карточку с адресом миссис Морли. Дейзи Форд не едет в Сан-Диего. Дейзи Форд больше не существует. Она не позволит, чтобы ее звали по имени, данном предательницей-матерью, бросившей свою дочь. Она не позволит, чтобы ее звали по фамилии, наспех придуманной монахинями. И она никогда, никогда не будет никому прислуживать.

Девушка перешла шоссе и направилась на север; изящная тонкая фигурка, грациозная, несмотря на неуклюжие монастырские туфли, и элегантная, невзирая на убогий чемоданчик.

Боб Келли не часто предлагал подвезти кого-либо, но в одинокой девушке, шагавшей по обочине шоссе, было нечто до такой степени трогательное, что он против воли надавил на тормоза. Фургон остановился, подняв облако пыли.

– Подвезти? – сочувственно спросил Боб. Куда бы ни спешила девушка, впереди долгий путь, а при ближайшем рассмотрении выглядела она так, что казалось, малейший порыв ветра – и ее унесет.

Дейзи вгляделась в добродушное приятное лицо с голубыми, весело прищуренными глазами и улыбчивым ртом.

– Да, пожалуйста, – с благодарностью выдохнула она.

– Куда вы собрались?

Девушка заколебалась:

– А куда вы едете?

– В Лос-Анджелес. – И кивнул на надпись по бортам фургона: «„Уорлдуайд пикчерз“, Лос-Анджелес».

У Дейзи перехватило дыхание. Вся предыдущая жизнь сосредоточилась в едином моменте, будто она много лет шла к этой встрече.

– Вы кинозвезда? – спросила она, едва смея дышать, когда водитель поднял ее и усадил на сиденье рядом с собой. Тот рассмеялся и, нажав на газ, прибавил скорость. Его волосы были густыми и светлыми, выгоревшими на солнце. Сильные надежные руки спокойно лежали на баранке, и нервное напряжение, в котором все утро находилась девушка, неожиданно исчезло. Она инстинктивно поняла, что этого человека нечего бояться.

– Нет, не кинозвезда, – с веселым удивлением ответил он. – Перевожу грузы – декорации, осветительные приборы. Вчера снимали сцену в Дель Коронадо. Сегодня приходится все доставлять обратно.

Бурная радость охватила девушку. Она знала вес о декорациях и осветительных приборах! Все о мире, частью которого был незнакомец. Она улыбнулась Бобу, и тот затаил дыхание. Он думал, что подобрал на дороге девчонку с косичками. Теперь же увидел, что отыскал нечто гораздо более ценное. Сокровище!

– Как вас зовут? – поинтересовался он, пытаясь взять себя в руки.

По всей кабине были наклеены фотографии с автографами. Марлен Дитрих, Грета Гарбо, Глория Свенсон, Рудольф Валентино. Горящие глаза трагически ушедшего символа голливудской мечты, казалось, смотрели ей прямо в душу, и девушка поняла, какое имя она назовет. Каким оно должно было быть с самого начала.

– Валентина, – промолвила она, отчетливо осознав, что прошлое теперь позади.

Они приближались к предместьям Лос-Анджелеса.

Глава 2

Куда вас лучше подвезти? – спросил он, когда фургон въехал в деловую часть города.

Девушка растерянно оглядывалась по сторонам среди непонятных зданий.

– Я… куда хотите, – ответила она, слегка нахмурясь.

Куда она пойдет? Что будет делать? Преподобная матушка дала ей имя и адрес той дамы в Сан-Диего, которой нужна горничная, но Дейзи разорвала карточку, исполненная решимости никогда не быть ничьей служанкой. Но теперь девушка усомнилась в правильности столь поспешного поступка и резко отвернулась, избегая чересчур проницательного взгляда Боба. Не стоило ей выбрасывать адрес! Какое имя стояло на карточке? Морган? Менли?

Бесполезно. Она едва скользнула глазами по бумажному листку и теперь не могла вспомнить ни единого слова.

Боб, не отпуская баранки, потянулся за новой пластинкой жевательной резинки.

– Лос-Анджелес – большой город, – лаконично заметил он, бросая серебряную обертку на и без того грязный пол. Скажите, где живут ваши родственники, и я постараюсь подвезти вас поближе. Время у меня есть.

Он начал энергично жевать, не спуская глаз с дороги.

Дейзи нервно откашлялась. Она просто не может солгать, как бы ни пыталась. Не может сказать, что сойдет прямо здесь. Что родные живут в нескольких минутах ходьбы от этого огромного дома на правой стороне тротуара, заслонившего небо, или чуть дальше. Она впервые в Лос-Анджелесе и не знает здесь ничего, кроме Голливуда. И поскольку Боб едет именно туда, то, вероятно, настоит на том, чтобы высадить ее у порога указанного ею дома, куда она просто не осмелится постучаться.

– Я… можно здесь, – храбро объявила она, внезапно став совсем беззащитной и юной.

Боб Келли на мгновение оторвал взгляд от мостовой и задумчиво посмотрел на незнакомку. Она выглядела почти неземной. И уж конечно, не просто хорошенькой. Такую красоту не часто встретишь.

– Конечно, вы не упоминали ни о каких родственниках в Лос-Анджелесе, – заметил он, стараясь говорить как можно равнодушнее. – Вероятно, я ошибся. Просто думал, что после монастыря вам первым делом захочется побывать дома.

Проезжавший мимо фургон громко засигналил. На борту красовалась гигантская афиша с изображением Марлен Дитрих и Клайва Брука. Фильм назывался «Шанхайский экспресс». Интересно, возил ли Боб декорации и для него?

Боб заметно сбавил скорость, желая дать ей и себе время все обдумать. Горло Дейзи сжала спазма. Она в жизни не представляла, что попадет в этот кипящий котел, и боялась покинуть относительную безопасность фургона.

– У меня никого нет, – призналась она наконец, не сводя глаз со снимка томно улыбающейся Глории Свенсон.

Боб перекатил комок жвачки за другую щеку и попытался принять беззаботный вид, смертельно боясь, что девушка в любую минуту откроет дверцу и сбежит.

Двухместный «плимут» с открытым верхом выскочил прямо перед фургоном, и Боб резко нажал на тормоза. Одно он знал точно: если высадить Дейзи на тротуаре, она не продержится ни минуты, невзирая на уродливую одежду. Лос-Анджелес – город хищников, а ее чувственное очарование заметно всем и каждому, несмотря на грубое ситцевое платье и толстые чулки.

На лбу Боба выступили крупные капли пота. За двадцать восемь лет жизни он никогда не встречал ей подобных. Неизвестно, понимает ли она, что нуждается в защите! И до Боба начало постепенно доходить, что ее некому оберегать, если только он сам не возьмет на себя эту задачу.

Боб тряхнул головой, словно пытаясь привести мысли в порядок, и тихо выругался. Девчонка сказала, что собирается в Лос-Анджелес. Он отвез ее в Лос-Анджелес. Теперь пора распроститься. Ему нравится жизнь, которую он ведет. Никаких обязанностей. Никаких неприятностей. «Не спрашивай, – велел он себе. – Ради Господа Бога, не спрашивай».

– Так у кого же вы собирались остановиться? – мрачно осведомился он.

– Ни у кого, – стараясь говорить как можно небрежнее, ответила девушка.

Боб резко повернул голову, и Дейзи поспешно заверила:

– Ничего страшного. Придется поискать работу с жильем. Горничной. Из меня выйдет прекрасная горничная.

Боб стиснул зубы, и Дейзи с горечью отметила, что быстро отступилась от своего обета никогда никому не прислуживать.

– Из вас выйдет чудовищно плохая горничная, – процедил Боб, и когда затянувшееся молчание стало невыносимым, поинтересовался: – Знаете какие-нибудь агентства?

– Агентства? – недоуменно повторила Дейзи.

При виде столь откровенной наивности Боб наконец взорвался:

– Вот именно, агентства? Здесь что, по-вашему, волшебное царство? Какого черта думали все эти монахини в Капистрано, посылая вас сюда? Неужели они обычно выбрасывают детей на улицы, не подыскав им ни работы, ни квартиры?

Боб раздраженно пригладил густую шевелюру.

– Знаете, что мне следовало бы сделать? – рассерженно продолжал он, не обращая внимания на то, что Дейзи вжалась в угол сиденья. – Нужно бы развернуть этот чертов фургон и доставить вас прямо в монастырь!

Сердце девушки забилось так сильно, что казалось, она вот-вот потеряет сознание.

– Нет! Вы не сделаете этого! Я не поеду, а кроме того, они просто не возьмут меня обратно!

– Им придется сделать это, – угрюмо проворчал Боб, увертываясь от междугородного автобуса. – Вместо того чтобы найти вам место, дать адрес… Да это не просто небрежность, а самая настоящая глупость! И к тому же преступная!

– Они дали мне адрес, – тихо призналась девушка. – Одной дамы в Сан-Диего. Она искала горничную.

Боб, вздохнув, выплюнул жвачку в открытое окно. Ему никак не удастся повернуть обратно и проделать стодвадцатимильное путешествие в Сан-Диего. Декорации срочно нужны на студии. Он и так уже слишком задерживается. Завтра он закончит работу пораньше, тогда сможет отвезти девушку в Сан-Диего. Ночь ей придется провести на диване в его комнате, но через двадцать четыре часа нежеланная роль отца и защитника будет доиграна до конца.

– Завтра, – решил вслух Боб. – Завтра я вас туда отвезу.

Дейзи нервно вздрогнула.

– Невозможно, – пояснила она, не сводя глаз с профиля Боба, с его поджатых губ и упрямого подбородка. – Я выбросила бумажку с адресом и рекомендательное письмо и не помню имени этой женщины.

– Иисусе милостивый! Хотите сказать, что вам некуда идти? Негде остановиться?

– Ничего, справлюсь, – бросила она вызывающе, хотя голос ее срывался. – Если, конечно, вы остановите фургон и дадите мне выйти.

– Только через мой труп! – бросил Боб, упрямо сверкнув глазами. – Вы так же приспособлены для жизни в этом городе, как я – для роли Золушки!

Губы девушки тронула слабая улыбка.

– В таком случае что же вы собираетесь сделать со мной?

– Приглядывать за вами, пока вы не освоитесь. Сначала мы отвезем этот груз на студию. Ну а потом избавимся от проклятого фибрового чемоданчика!

– Что вы! – слабо запротестовала она, ошеломленная внезапным ощущением покоя и безопасности. – Там вся моя одежда.

– Можно представить, на что она похожа, – хмыкнул Боб. – Завтра купим вам несколько платьев и туфли.

– Но у меня нет денег.

Рот Боба дернулся в гримасе, подозрительно напоминавшей ухмылку.

– Я почему-то так и думал.

Деловые районы остались позади. Они поднимались по крутому серпантину в горы Сан-Габриель, и Дейзи начала с интересом осматриваться. Повсюду росли фуксии, и вместо бензиновых паров воздух был напоен тяжелым ароматом мимозы и жимолости.

– Мне так здесь нравится, – обезоруживающе заявила девушка.

Боб скользнул по ней взглядом, поражаясь спокойствию, с которым она приняла его покровительство, невероятной невинности и доверчивости.

– Не хотите узнать, благородны ли мои намерения? – с любопытством спросил он.

Девушка недоуменно свела брови.

– А они благородны? – поинтересовалась она, превращаясь на какое-то мгновение в испуганную маленькую девочку, и Боб тотчас пожалел о своем вопросе. Выражение его лица смягчилось.

– Черт возьми, конечно. Вы ляжете на кровати, а я – на диване.

– По-моему, все должно быть наоборот, – возразила она, разглядывая показавшееся на горизонте скопление приземистых, похожих на ангары строений, спрятанных за высокими железными воротами.

– Должно, – сухо согласился Боб. – Просто я в душе старомоден. Как всякий истинный джентльмен.

Они дружно засмеялись. Фургон остановился у самых ворот, и коренастый, крепко сбитый мужчина открыл створки, чтобы грузовик смог проехать.

Боб успел заметить неодобрительный взгляд привратника. Правилами компании запрещалось подвозить пассажиров, не говоря уже о том, чтобы пропускать постороннего человека на съемочную площадку. Однако Бобу было в высшей степени наплевать. Он прекрасно справлялся с работой, никогда не опаздывал и впервые в жизни нарушил запрет.

Сердце Дейзи забилось громко и тревожно.

– Это и есть киностудия?

Боб кивнул, проезжая мимо гигантских ангаров, двери которых как назло были закрыты. За ними Дейзи разглядела целую улицу, выглядевшую так, словно только сейчас ее перенесли с Дикого Запада. Невдалеке возвышался замок с зубчатыми башнями… промелькнул кусочек джунглей Амазонки с лианами и зелеными пальмами. Дейзи хотелось попросить Боба замедлить скорость, остановиться, чтобы все получше разглядеть, но она почему-то понимала, что тот и не подумает послушаться.

Повсюду мелькали люди. Невероятно худые, почти бесплотные девицы в узких юбках, целеустремленно выходившие и входившие в офисы из стекла и бетона, мускулистые мужчины, тащившие тяжелые змеи кабеля, юные девочки в пачках и балетных туфлях. Молодые люди со стопками бумаг под мышкой. И всех их так распирало от собственной значимости, что они распространяли вокруг себя волнующую атмосферу таинственности. Все они словно были посвящены в восхитительный секрет, и Дейзи и страстно захотелось стать одной из них. Иметь цель, к которой можно стремиться. Задачу, которую необходимо выполнить.

Откуда-то неожиданно раздалась команда, и Дейзи ахнула при виде десятков воинов в медных доспехах, бросившихся на штурм замка. Прежде чем она смогла отдышаться, Боб въехал в такое огромное строение, что конца ему не было видно, заглушил мотор, открыл дверцу и спрыгнул на землю.

– Оставайся здесь, – велел он, – я буду минут через двадцать, в крайнем случае через полчаса.

Глаза Дейзи привыкли к полумраку. По обеим сторонам фургона лежали груды того, что она посчитала реквизитом. Чей-то голос вторил словам Боба. Потом задние дверцы фургона открылись, и содержимое было выгружено, проверено и присоединено к уже лежавшей на полу гигантской куче непонятного хлама.

Загадочная киношная битва происходила всего ярдах в двадцати от входа в ангар. Дейзи выглянула из машины. Боб таскал тяжелые декорации – мощные мускулистые руки блестели от пота. Девушка помедлила еще немного и легко спрыгнула вниз. Никто не заметил, как она, почти не касаясь земли, выбежала из полутемного ангара навстречу ослепительному солнечному сиянию.

Сражение было в самом разгаре, – Умрем, но не сдадимся! – закричал высокий воин с большим черным крестом на серебряных доспехах, отражая очередную атаку врагов.

– Стоп! Выключить камеру, черт побери!

Низкий голос, словно удар хлыста, мгновенно заставил всех замолчать, и суматоха как по волшебству прекратилась.

– Врагов нужно отбросить, Тенант! А их так много, что на стенах не видно ни одного рыцаря!

Мужчины, ворча и стеная, неохотно вернулись к лестницам и улеглись под стенами замка в позах погибших. Дейзи, совершенно зачарованная, подобралась поближе. Резкий голос, так решительно остановивший съемки, принадлежал широкоплечему, мускулистому мужчине, сидевшему в холщовом шезлонге спиной к ней. Волосы, такие же темные, как у нее, непокорными локонами спадали на воротник сорочки. Пальцы, нетерпеливо барабанившие по деревянной ручке, казались почти оливковыми. Все в нем – властный голос, разворот плеч, гордая посадка головы – указывало на право командовать и распоряжаться.

Какой-то человек осмелился приблизиться к нему, но тут же удалился, повинуясь небрежному взмаху руки. Осветители и операторы окружили подножие замка. Теперь Дейзи заметила, что все сооружение было просто фасадом из фанеры, выкрашенной в серый цвет. На обратной стороне были сколочены платформы, на которых могли стоять рыцари.

– Ладно, давайте снова и на этот раз думайте головой, а не другим местом.

В голосе звучали какие-то непонятные, интригующие нотки. И акцент был странным, никогда ранее не слышанным. Он говорит не как американец!

– Тишина на площадке! – объявил один из мужчин, стоявших рядом с операторами. – Тенант. «Черные рыцари». Сцена шестнадцать. Мотор!

Воздух снова наполнился звуками жестокой битвы. Осаждавшие пошли на приступ, но на сей раз рыцарям удалось отразить нападение.

Внезапно перед глазами Дейзи выросла внушительная фигура – мужчина поднялся с кресла, и девушка затаила дыхание, мысленно умоляя его обернуться.

Дверь в нескольких ярдах от девушки открылась, и смутно знакомая по журналам сестры Франчески женщина выступила на свет.

– Если меня сейчас же не позовут на площадку, – капризно бросила она почтительной свите, – придется снова накладывать грим!

Дейзи потрясенно уставилась на женщину. Волосы окружали ее голову золотистым нимбом, глаза голубые и огромные, блестящие от краски губы формой напоминали лук купидона. Голову венчала шифоновая мантилья, к плетеный серебряный пояс соблазнительно обхватывал бедра, ниспадая двумя сверкающими потоками до самого подола облегающего белого платья.

– Всего несколько минут, мисс де Сайта, – отозвалась поспешно шагавшая за ней девушка.

– Стакан воды, мисс де Санта? – почтительно предложила другая.

Стакан воды со льдом появился, словно по мановению волшебной палочки. Мисс де Санта изящно поднесла его к губам и тут же, окруженная толпой приспешников, царственной походкой богини подплыла к черноволосому мужчине, сосредоточенно наблюдавшему за разворачивавшейся перед ним сценой штурма.

– Дорогой, нельзя ли все поскорее снять и покончить с этим? Я сейчас сознание потеряю!

Широкоплечий незнакомец, нетерпеливо ругнувшись, обернулся, и сердце Дейзи замерло.

Черные раскосые глаза под разлетающимися бровями. Загорелая кожа, резкие черты лица, высокие скулы, орлиный нос и чуть выступающая челюсть. Лицо человека, привыкшего к беспрекословному повиновению. Жесткого и бескомпромиссного. Лицо, которое, увидев однажды, невозможно забыть. Его волосы, спадавшие на лоб густыми прядями, на солнце отливали синевой. Ворот рубашки был распахнут, и Дейзи заметила бугрившиеся под оливковой кожей мускулы и почувствовала ауру едва сдерживаемой мощи. В нем ощущалось нечто дикое, примитивное, отчего у девушки побежали мурашки по спине. Мужчина свирепо нахмурился, однако мисс де Санта, дотронувшись до его руки, бестрепетно объявила:

– Такая ужасная жара, дорогой, и…

Дейзи услышала за спиной шум мотора и неохотно обернулась. Чьи-то черные глаза пронзили ее взглядом.

– Кто вы, черт побери?

Девушка немедленно замерла, попыталась сказать что-то, но слова не шли с языка. Колени подкосились, и она поспешно прислонилась к стене ангара.

Мужчина, в свою очередь онемев, задохнулся. Господи Боже, откуда она взялась? Сначала он заметил лишь дешевое платье, уродливые чулки и грубые туфли, но когда она вскинула голову, испуганная и дрожащая, он увидел это лицо.

Он провел в Голливуде два года, а пятью годами раньше снимал фильмы на родине, в Венгрии, но никогда не встречал такого изысканно-фотогеничного лица с тонкими чертами, словно состоявшего из игры теней и света: впадины на щеках идеально уравновешивали полные чувственные губы. Но глаза притягивали неотступно – миндалевидные, с густыми ресницами, цвета дымчатого кристалла. Светящиеся, огромные глаза, словно просившиеся на экран. Глаза женщины, храбро перенесшей боль и одиночество. Так же мужественно она сейчас бросала ему вызов.

Он направился к ней, не обращая внимания на притихших актеров, любопытные взгляды съемочной бригады. Бесформенное платье не могло скрыть точеной, непередаваемо грациозной фигуры. От этой ослепительной красоты захватывало дух. Девушка словно светилась внутренним светом, и ему страстно захотелось снимать ее.

Он остановился в двух шагах от незнакомки.

– Кто вы и что здесь делаете?

Голос потерял былую резкость. Этот человек, казалось, лишился способности рычать. И смотрел на Дейзи с таким странным выражением, что она невольно задалась вопросом, уж не безумец ли перед ней.

– Я попала сюда случайно, – объяснила она, переведя дыхание.

Видал Ракоши поглядел сверху вниз на облако темных волос и храбро поднятый подбородок.

– Будь я проклят, – мягко произнес он, и, глядя в это темное дьявольское лицо, Дейзи почти ему поверила.

На несколько долгих мгновений взгляды их скрестились. Время, медленно текущее под беспощадными лучами солнца, казалось, остановилось. Смолк даже шум мотора. Дейзи словно разом лишилась всех чувств, так заворожила ее властная мужественность этого человека.

– Как вас зовут? – повторил он.

– Валентина.

Губы девушки еле заметно задрожали, и странное, физически ощутимое сочетание чувственности и невинной чистоты всколыхнуло его огрубевшую душу. Однако Видал беспощадно задушил порыв желания и напомнил себе об уродстве ее одежды.

– Сколько вам лет?

Он был так близко, что ее разметавшиеся волосы задели его руку.

– Семнадцать.

Видал задумчиво прищурился, и крохотные белые морщинки появились в уголках рта. Она выглядела пятнадцатилетней, и если так оно и есть, администрация «Уорлдуайд» никогда не разрешит снимать ее. Во всяком случае, не в ролях, предназначенных для этой девушки.

– Вас привела мать?

Обычно так и бывало. Неотвязные мамаши часами вели осаду кабинета директора студии.

– Нет… я…

Видал пожирал ее глазами. Девушка чувствовала, что теряет сознание. Он протянул руку, чтобы поддержать ее, и Дейзи покачнулась, словно цветок на ветру.

– Валентина! – громко, настойчиво позвал Боб. Она непонимающе обернулась. Боб высунулся из фургона и уставился на нее убийственным взглядом.

Нужно было пошевельнуться, предотвратить неминуемую стычку между ним и этим могущественным человеком.

– Иду, Боб, – выдохнула она, заставляя себя вырваться, и спотыкаясь помчалась к фургону. – Прости, пожалуйста, я сейчас.

Она ухватилась за ручку дверцы, и Боб, свирепо сжав ее руку, усадил на место пассажира, включил зажигание и умчался прочь, даже не удостоив Ракоши взглядом.

С лицом, похожим на страшную маску, он промчался мимо ангаров и направился к студийной стоянке машин. В эту секунду Боб не знал, чего хочет больше всего – задать трепку Валентине, глупо и легкомысленно покинувшей безопасное убежище, или выбить дух из Ракоши, который превратил девчонку в трясущееся от страха подобие человека.

Пронзительно завизжали тормоза, и Боб остановил фургон.

– Выходи, – процедил он сквозь зубы, чувствуя, как на щеке бешено бьется жилка.

Дейзи повиновалась, неслышно всхлипывая при воспоминании о зловещем голосе, окликнувшем ее, когда она освободилась от магии взгляда режиссера и метнулась прочь. Он позвал ее, но она, сопротивляясь инстинктивному порыву, зовущему, подталкивающему к нему, продолжала бежать.

Боб устремился к «бьюику» и распахнул дверцу:

– Влезай, и убираемся отсюда ко всем чертям!

Дейзи рухнула на сиденье рядом с ним.

– Я… кто это был? – выдохнула она, когда они вылетели из ворот студии и устремились к первому из бесчисленных поворотов длинной, спускавшейся вниз дороги.

– Видал Ракоши! – с ядовитым сарказмом бросил Боб. – Подумать только, из всех, с кем можно связаться, ты выбрала самого сволочного! Иисусе! Никто, кроме членов команды Ракоши, не смеет появляться на съемочной площадке! Еще чудо, что он не приказал попросту выставить тебя за ворота студии!

Кровь закипела у него в жилах. Лицо пылало.

– Он оскорбил тебя? Сквернословил? – напряженно осведомился Боб. Если окажется, что так и было, он превратит этого типа в бифштекс!

Дейзи в изумлении уставилась на него.

– Нет… он был… добр…

– Добр?

Дейзи показалось, что Боб сейчас взорвется.

– Да Ракоши в жизни не был ни к кому добр! Он доводил до слез самых знаменитых кинозвезд и остался единственным режиссером, который то и дело оскорбляет студийных боссов, наступает им на любимую мозоль, ад и при этом ему все сходит с рук! Его недаром зовут венгерским дьяволом, и он вполне оправдывает свою репутацию.

Дейзи пристально уставилась на свою руку, которой мимолетно коснулся Ракоши. Она горела, будто опаленная невидимым клеймом.

Боб потрясенно поднял брови:

– Он не велел тебе убираться с площадки, не спросил, как ты сюда попала?

– Нет, – покачала головой Дейзи, и солнечные лучи на мгновение словно запутались в ее волосах. – Спросил, сколько мне лет. Вот и все.

Голубые глаза Боба сузились.

– Сукин сын, – прошипел он, сворачивая на шоссе Ван Несс без всякого почтения к правилам дорожного движения. Странно, какое Ракоши дело, совершеннолетняя она или нет?

– Эта леди… она Романа де Санта, верно?

Ярость Боба постепенно угасла. Он даже подавил улыбку. Господи, ну кто еще мог назвать Роману леди!

– Да, последнее приобретение «Уорлдуайд». Боссы твердо намерены превратить ее в соперницу Глории Свенсон.

– Она очень красива. Совсем как сказочная принцесса.

Дейзи вспомнила, как мисс де Санта с видом собственницы называла Ракоши «дорогим» и поежилась от леденящего озноба.

Боб ухмыльнулся. Романа де Санта – немногим лучше течной сучки, которая зубами и когтями пробивала дорогу наверх, шла по трупам, торгуя своим телом, отдаваясь за роль, за место под солнцем, за титул кинозвезды.

– Романа – испанское имя? – задумчиво спросила Дейзи. – Она не похожа на испанку.

Боб свернул к Санта-Монике.

– Она в жизни не была в Испании. Урожденная Долли Мюнф, из Калико-Спрингс, штат Айдахо. Надеюсь, это развеет твои волшебные грезы?

Дейзи потрясенно уставилась на него. – Многие актеры в Голливуде берут псевдонимы?

– Девяносто девять процентов. Боссам нравится видеть на афишах шикарные имена. Публика валом повалит на последний исторический фильм с Романой де Санта. Никто не будет вставать в очередь, чтобы посмотреть на Долли Мюнф.

Внутри Дейзи все замерло. В журнальных статьях ниг когда не упоминалось о том, что кинозвезды имеют от рождения совершенно не те имена, под которыми были известны. Долли Мюнф сменила имя на Роману де Санта, точно так же как она сама сегодня стала Валентиной, а ведь Романа де Санта – знаменитость, яркая звезда на голливудском небосклоне. Более того, Романа де Санта была женщиной, получившей право называть Видала Ракоши дорогим.

– Валентина – тоже не мое настоящее имя, – нерешительно пробормотала девушка.

Боб подавил невольное желание рассмеяться.

– Я так и думал, солнышко.

– И ты не хочешь узнать, как меня на самом деле зовут?

– Нет. В этом городе ты можешь быть всем, чем угодно. Желаешь называться Валентиной, прекрасно.

– А если я хочу стать актрисой, как Романа де Санта?

– Тогда это мне не нравится, – бросил Боб, настроение которого резко изменилось. – На каждую Роману приходятся тысячи других, которым не удалось ничего добиться, и это разбило их сердца.

Но Дейзи не было дела до тех, кто не сумел взобраться на вершину. Она не из их числа. Всю свою жизнь она привыкла полагаться на собственные духовные силы. На мир своего воображения. Тот мир, который помог скрасить унылые одинокие годы ее детства. Девушка знала, как легко принять облик другого человека, стать иной личностью. Когда сестра Франческа дала ей читать «Грозовой перевал» Эмилии Бронте, она превратилась в Кэти. И хотя никогда не бывала на вересковых пустошах, ощущала дуновение северных ветров, рвущих волосы и румянивших щеки. Это она, а не та, книжная Кэти, рыдала над Хитклифом так, что резало глаза и ныла грудь. Дейзи жила, страдала и наслаждалась каждым мгновением. На уроках закона Божьего Дейзи становилась Рахилью, оплакивающей своих детей; Ребеккой, нашедшей свою судьбу в тот день у колодца, когда дала напиться слуге Авраама; дочерью фараона, поднимающей младенца Моисея с тростникового ложа.

Дейзи победила одиночество, оживляя героев книг и людей, населявших ее воображение. Они становились ее друзьями. И теперь с ошеломительной ясностью девушка поняла, что обнаружила не только панацею, могущую исцелить все ее несчастья. Способность к перевоплощению – это ее суть, источник жизненной силы, энергии и света. Часть души. И здесь, в Голливуде, все мечты станут явью.

Она сможет быть всем, кем захочет! Несчастной девушкой, которую спасает Черный Рыцарь, подружкой ковбоя в сценах о Диком Западе, искательницей приключений, затерянной в сельве Амазонки, среди искусственных лиан. Она не хотела быть актрисой. Она уже была ею. Для того чтобы стать звездой, необходимо лишь хранить верность своим идеалам.

Видя выражение лица Дейзи, Боб раздраженно пригладил волосы. Уж не спятил ли он? За эти несколько часов он стал кем-то вроде приемного отца девушки такой ослепительной красоты, что даже Ракоши заметил ее. И сейчас Боб везет ее к себе домой, но не для того, чтобы затащить в постель. Ни один человек на свете не поверит такому! Да и сам он не очень-то верил происходящему.

«Бьюик», взвизгивая шинами, остановился перед деревянным домиком, облупившуюся краску которого скрывали буйные заросли жасмина и жимолости.

– Вот мы и дома, – сообщил Боб, смятенно сознавая, что его чувства к девушке совсем не похожи на отцовские и никогда таковыми не будут.

Глава 3

Голос Боба вернул Дейзи к реальности. Дом… Этого слова она никогда раньше не слышала. Тихая радость наполнила ее при виде скромного бунгало.

– Как прекрасно! – воскликнула она.

Боб сочувственно поглядел на девушку. Если эта лачуга прекрасна – значит, в монастыре ей и в самом деле приходилось несладко.

– Входи, – мягко сказал он, поднимая чемоданчик, и первым направился по узкой тропинке, обсаженной кустами самшита. Дверь скрипнула на несмазанных петлях, и Боб поморщился, вспомнив о горе немытой посуды в раковине и толстом слое пыли на мебели.

Однако Дейзи в блаженном неведении обо всех этих ужасных, по мнению Боба, изъянах видела лишь уютную маленькую комнату, с книгами, картинами и разбросанными повсюду яркими ковриками. Она привыкла обходиться самым малым количеством вещей, и жилище Боба казалось ей переполненным сокровищами.

Потрясенная девушка медленно обошла комнату и остановилась у открытой двери, ведущей в крошечную кухоньку. На холодильнике стояло несколько бутылок пива, которые явно забыли спрятать. В окно, весело кланяясь, заглядывало эвкалиптовое деревце.

Боб стоял посреди комнаты, наблюдая, как Валентина медленно приближается еще к одной, на этот раз закрытой двери. Девушка оглянулась, словно спрашивая разрешения, и Боб кивнул, с облегчением вспомнив, что по крайней мере успел застелить постель.

Дейзи встала на пороге, рассматривая старомодную кровать с медными спинками и вязанным вручную покрывалом. Кроме этого, в комнатушке умещались лишь маленький туалетный столик, зеркало, несколько фотографий с автографами и груда старой одежды, увенчанная потрепанной теннисной ракеткой.

– Теперь эта комната твоя, – объявил Боб, собирая грязное белье.

– Правда?!

Она никогда еще не спала в отдельной комнате!

– Конечно, – кивнул Боб, ставя чемодан на кровать. – Ну а теперь давай поедим. Есть бифштекс, помидоры и грибы. Если хочешь принять душ – ванная рядом с кухней.

Он кивком указал на стеклянную дверь. Дейзи во все глаза смотрела на него, на смешливые морщинки в уголках рта и глаз, потрясенная таким бескорыстием и добротой.

– Спасибо, – просто ответила она.

– Не стоит благодарности, – бросил он, направляясь в кухню. – Только время от времени проводи тряпкой по мебели, этого будет вполне достаточно.

Позже, когда музыка из проигрывателя наполнила комнату и Дейзи сидела на полу, прислонившись к дивану, а Боб пил пиво, она мечтательно пробормотала:

– Я никогда еще не была такой счастливой.

Боб осторожно отставил стакан с пивом. Темноволосая головка была всего в нескольких дюймах от него, и он старался подавить желание придвинуться ближе, протянуть руку и коснуться шелковистых мягких локонов.

– Должно быть, этот твой монастырь довольно мрачное место.

Взгляд девушки затуманился.

– Нет, не очень… скорее одинокое.

– Но там наверняка было множество других детей. Дейзи подтянула колени к подбородку и обхватила их руками.

– Иногда двадцать, иногда тридцать.

– Почему же ты была одинока? – недоуменно нахмурился Боб.

– Они все сироты, не то, что я.

– Ты не сирота?

– Нет…

Лампа заливала комнату рассеянным светом. Через открытое окно доносился далекий вой койота.

– Моя мать оставила меня в монастыре, когда я была совсем маленькой. Поэтому монахини не позволили удочерить меня, на случай, если она вернется.

– Только она так и не вернулась?

– Нет.

– О, дьявол!

На этот раз Боб все-таки протянул руку и нежно сжал ее плечо. Посмотрев на часы, он увидел, что уже почти полночь. Сегодняшний день выдался тяжелым для них обоих.

– Пора спать, солнышко, – объявил Боб, поднимаясь. – Мне завтра рано вставать.

Его подушка и одеяло, аккуратно сложенное, уже лежали на диване. Девушка встала, неожиданно смутившись.

– Что мне делать? Я имею в виду насчет работы.

– Не волнуйся, я скоро что-нибудь придумаю, – успокоил Боб, но когда дверь спальни закрылась, решил, что спешить не стоит. Она слишком необыкновенная, чтобы идти официанткой в закусочную.

Боб вытянулся на диване и прикрыл ладонью глаза. Она верит ему, и он не может обмануть ее доверие или позволить сделать это другим.

Непримиримо сжав губы, он вспомнил Видала Ракоши и его устремленный на девушку взгляд. Больше такого не повторится, как бы венгр ни старался на него надавить!

На следующее утро, когда Боб припарковал «бьюик» на стоянке, Видал уже ждал его.

– Кто она? – процедил венгр, сузив глаза, прежде чем Боб успел выйти из машины.

Боб, не отвечая, ступил на землю и выпрямился.

– Не понимаю, что вы имеете в виду, – сухо пробормотал он наконец, направляясь к грузовику.

Однако Ракоши загородил ему дорогу.

– Ты чертовски хорошо все понимаешь, Келли, – вкрадчиво произнес он.

Боб ощутил, как гнев, который он изо всех сил пытался сдержать, воспламенил кровь. Ракоши не терпится выяснить имя девушки. И он, без всякого сомнения, поспешит доложить боссу, что Боб привел постороннего человека на съемочную площадку.

– Я уже сказал, что не знаю, о чем вы говорите, – процедил он сквозь зубы.

Ракоши с самого рассвета мчался галопом по холмам. Хлыст, который он по-прежнему держал в руке, со зловещим свистом опустился на высокий кожаный сапог. Черные глаза угрожающе сверкнули.

– Ты прекрасно знаешь, о ком я говорю, – повторил он. – О той девушке, что ты привел вчера. Я хочу знать, как ее зовут. И где она живет.

Боб невольно медленно сжал кулаки.

– Она моя сестра и вчера вечером вернулась домой в Орегон. Она не интересуется ни кино, ни съемками.

Он говорил с режиссером. И должен был обращаться к нему «мистер Ракоши», а заканчивать предложения почтительным «сэр». Но Боб не сделал ни того, ни другого. Он инстинктивно сознавал: перед ним соперник, который воспользуется любым поводом, чтобы отнять Валентину.

Ракоши, мрачный как туча, надвинулся на него.

– Ты лжешь!

Но Боб твердо стоял на своем. Глаза горели злобой, не уступающей гневу венгра.

– Вовсе нет. Вчера вы напугали ее до полусмерти. Она не городская девушка. И вернулась туда, где ее место.

– Ее место на съемочной площадке! – прорычал Ракоши, едва не изрыгая пламя, подобно сказочному дракону.

– Ничего подобного. Ее место рядом с человеком, за которого она собирается выйти замуж. Ну а теперь прошу простить – у меня работа.

Видал шумно выдохнул, но безмолвно отступил, и Боб запрыгнул в кабину фургона. Кажется, водитель не лукавил, а Видал не привык понапрасну тратить время и энергию. Он выяснит, из какого района Орегона Келли родом. И если даже придется обыскать весь проклятый штат, он найдет ее. И снимет в главной роли.

Боб позволил себе торжествующую улыбку не раньше, чем заработал мотор и фургон медленно покатился прочь от разъяренного венгра. Он не завидовал ни актерам, ни съемочной бригаде «Черных рыцарей». Легендарная вспыльчивость Ракоши ничто по сравнению с тем, что их сегодня ожидает.

По возвращении Боба встретили сверкающий чистотой домик и ваза на обеденном столе, полная маков и желтых ромашек. Дразнящие ароматы доносились с кухни. Дейзи сняла с него куртку и подвела к креслу. Боб широко улыбнулся:

– Хорошо провела время, солнышко?

Девушка кивнула, беспокойно сверкнув глазами, боясь, что не угодила ему:

– Тебе нравится чили? А тако?[4]

– Обожаю! – заверил Боб, садясь и сознавая, что в его меню отныне не значатся гамбургеры и сосиски. Надолго ли?

– Я… интересно, ты видел сегодня мистера Ракоши? – нерешительно пролепетала Дейзи.

– Нет, – спокойно ответил Боб, начиняя лепешку тако огненным чили. – Он режиссер. Я водитель. Наши дороги не пересекаются.

Он вел себя как обычно, но Дейзи каким-то странным образом почувствовала, что Боб ушел в себя, и поняла, что продолжать – означает лишь увеличить пропасть между ними, но не спросить не могла.

– А мне нельзя поехать с тобой завтра? На студию… Может, я сумела бы получить там работу.

– Нет!

Теперь безошибочно распознала в его голосе нотки стальной решимости.

– Я уже говорил, «Уорлдуайд» не место для тебя. Скопище негодяев, продажных и подлых, и тебе лучше держаться от них подальше!

У девушки словно ком застрял в горле. Аппетит неожиданно пропал. Машинально прожевав кусочек тако, она попыталась настоять на своем.

– На сей раз я никому не помешаю, Боб. Думаю, я смогла бы получить работу в одном из офисов. Сестра Франческа научила меня печатать, вести счета и…

– Нет!

Взгляды их встретились, застыли, и Боб осознал, что был прав, отказывая девушке в просьбе. В ней было нечто. Нечто неопределенное, невыразимое, что он не мог назвать, но парни из актерского отдела киностудии в два счета все заметят, как только увидят ее.

Дейэи опустила глаза и смахнула жгучие слезы. Боб не уступит. Ни за что. Он сказал «нет» и никогда не смягчится. Но если она не вернется на студию, как она сможет снова увидеть Видала Ракоши?

Плечи девушки разочарованно поникли, и Боб отодвинул тарелку.

– Хочешь, пойдем сегодня в кино? – спросил он, торопясь поскорее помириться.

Девушка охнула, чувствуя, как от лица отливает краска. Кино! Как ни странно, она ни разу не видела ни одной картины! Почти все девочки в монастыре ходили в кино с родственниками, которые иногда приезжали их навестить, и даже брали к себе на Рождество или Пасху. Но ее никогда никто не посещал. Дейзи смирилась с этим и настолько ушла в себя, что щемящая боль одиночества с тех пор притупилась. Но теперь наконец после стольких лет она собирается впервые посмотреть фильм! Трудно поверить в такое!

– Конечно, Боб! – воскликнула она, сияя глазами.

Ощущая себя королем, способным так легко осчастливить кого-то, Боб поспешил к машине. Последнюю неделю все только и говорили о фильме Иозефа фон Штернберга «Шанхайский экспресс».

– Любишь Марлен Дитрих? – спросил он по пути в город.

– Ода!

Она видела рекламные кадры из картины «Голубой ангел» с Марлен Дитрих и с жадностью прочла краткое содержание ее следующего фильма, «Марокко». Когда урок сестры Доминики, преподававшей латынь для старших девочек, оказывался невыносимо скучным, Дейзи опускала голову на сложенные руки и мыслями уносилась далеко-далеко. Следовала за Гари Купером в пустыню на высоченных каблуках, совсем как Марлен Дитрих. И вот теперь, после стольких лет, увидит ее на экране.

Когда они вошли в здание кинотеатра, девушку на мгновение охватила паника. Что, если ее мечты куда ярче любого фильма? А волшебный мир, так долго бывший в ее жизни самым главным, на поверку окажется скучным и обыденным?

Девушка глубоко вздохнула, стараясь успокоиться, и с бешено бьющимся сердцем ступила в темный зал.

Это было великолепно. Потрясающе. Настолько прекрасно, что она запомнит сегодняшний вечер на всю жизнь. Марлен играла Шанхай Лили, падшую женщину с сердцем из чистого золота. Одетая в черные перья, как некая экзотическая птица, она напоминала Дейзи своей грацией и изяществом гравюры эпохи Возрождения. Клайв Брук играл безжалостного бывшего любовника, сомневавшегося в ее верности, этакого зануду англичанина, которого сама Дейзи никогда бы не полюбила. Чтобы спасти его жизнь, Марлен отдается предводителю мятежников, и Дейзи вздрогнула, словно та же участь ждала и ее. Наконец-то после долгих унылых лет послушничества она входит в сверкающий, причудливый, магический мир кино.

С тех пор она не упускала ни единой возможности, чтобы посмотреть очередную картину. Боб не хотел, чтобы она работала, но девушка настояла, угрожая в противном случае покинуть его дом и поселиться в пансионе. Вызывающий блеск в глазах, и упрямо вздернутый подбородок заставили Боба сдаться. Пусть идет работать. Только не на студию. В этом он был тверд как скала, и Дейзи, скрыв горькое разочарование, устроилась официанткой в закусочную Гарнетта.

Работа была тяжелой, смены долгими, но она не жаловалась. Ей нравилось встречаться с новыми людьми, болтать с официантками, обмениваться шутливыми колкостями с посетителями. Дейзи – Валентина вырвалась из монастыря и радовалась каждой минуте жизни.

Теперь у нее был дом. Впервые за столько лет. И новизна этого чувства так и не притупилась. Девушка содержала комнаты в безукоризненной чистоте, а по вечерам они ходили в кино, на пляж, в местный теннисный клуб, где она вскоре научилась играть не хуже Боба. Они выбросили грубые ситцевые платья, уродливые туфли и темные чулки, и теперь Дейзи ходила в босоножках и ярких летних нарядах.

Ее выходные приходились обычно на середину недели, когда Боб работал, и в такие дни Дейзи отправлялась в долгие чудесные прогулки по холмам, а иногда загорала на пляже. В марте, когда выходной совпал с днем Святого Иосифа, она уже знала, где его проведет. Этот праздник принадлежит ей одной, и оставаться в Лос-Анджелесе нельзя.

Дейзи написала Бобу записку, в которой объясняла, куда поедет, на случай, если он вернется раньше и будет волноваться, положила завтрак в корзинку и села на первый автобус, идущий в южном направлении.

Как странно возвращаться… Непонятная грусть сжала сердце. В автобусе было полно туристов с биноклями на шеях. Девушка слегка улыбнулась. Ни для кого из них возвращение ласточек не значит так много, как для нее.

Когда автобус остановился в Капистрано, Дейзи отошла от собравшихся зевак и быстро зашагала прочь из города, к монастырю. Казалось, здесь ничто не изменилось. Время словно повернуло вспять. Те же высокие железные ворота и белые стены. Перед глазами возникли внутренний двор, крытая галерея, увитая бугенвиллеей, яркое пламя гераней, тихо журчащая струйка воды в фонтане. Но во дворе уже не стояла маленькая девочка, подняв к небу лицо, со сжавшимся сердцем ожидая появления первой черной точки на горизонте.

Девушка резко отвернулась, сгибаясь от тяжести пережитого, и начала пробираться через высокую густую траву, пока не достигла вершины холма.

В небе виднелось всего лишь несколько птиц с раздвоенными хвостами, блестящим черным оперением. Они то камнем падали вниз, то снова взмывали к солнцу. Некоторые уселись на старые монастырские карнизы. Девушка опустилась на траву и приняла любимую позу, подтянув колени к подбородку.

Столько всего случилось с тех пор, как она в последний раз наблюдала их возвращение. Ее жизнь с Бобом вошла в привычную колею, и Дейзи беспрекословно подчинялась заведенным правилам. Теперь она понимала, что всему причиной ее собственная наивность. Вначале Бобу удавалось уберечь ее от острот и насмешек друзей, но долго так продолжаться не могло. К своему удивлению, Дейзи обнаружила, что все вокруг – друзья и соседи считают их любовниками. Боб, краснея, велел ей не обращать внимания на сплетни, и она так и делала.

Над головой пролетела ласточка, и Дейзи обеспокоенно вгляделась в смелую птицу. Она уже не такая простушка, как раньше. И знает, что Боб в нее влюблен. Нужно на что-то решаться. Либо их отношения изменятся и станут глубже, либо придут к мучительному для обоих концу.

Ласточка упорхнула, и Дейзи покачала головой, расстроенная терзавшей ее неотступной тревогой. Если бы только она сумела получить работу на студии, все могло быть иначе, но Боб, обычно такой добрый и снисходительный, и слышать об этом не желал. Ноги ее не будет на студии! Ни в каком качестве!

Дейзи пыталась смириться, но чувствовала себя так, словно он лишает ее принадлежащего по праву наследства.

Ласточки летели стая за стаей, волна за волной, и воздух наполнился громким шелестом крыльев и резкими криками.

Дейзи надменно вздернула подбородок. Она снова попросит Боба. Попытается объяснить, что без кино не мыслит своей жизни. Она очень его любит и не хочет причинять боль, но должна стать собой. Стать Валентиной.

Дейзи вернулась домой до приезда Боба, порвала записку и занялась обедом, прикидывая, каким образом лучше вновь заговорить об «Уорлдуайд».

Когда в дверях появился Боб, Дейзи обернулась к нему, чтобы все немедленно выяснить, но он опередил ее.

– Мы приглашены на вечеринку, – объявил Боб, входя в кухню и обнимая Дейзи.

– К кому? – спросила она, на мгновение позабыв обо всем.

– К Лили Райнер. Когда-то она была знаменитостью, ее имя гремело. Ее сын Джефф Клейборн работает осветителем на «Уорлдуайд».

– Прекрасно, – кивнула Дейзи, ставя на стол мясо в горшочках. – Но, Боб, не можем ли мы поговорить о «Уорлдуайд»? Я просто места себе не нахожу и уверена, что если только…

– Нет, – быстро перебил Боб. Улыбка его мгновенно погасла, губы плотно сжались. – Я наотрез отказываюсь обсуждать эту тему, Валентина.

– Но это так много значит для меня! Пожалуйста, выслушай и постарайся понять.

– Нет, – повторил Боб, избегая ее взгляда. – Тебе понадобится вечернее платье. Хочешь, чтобы я его сам купил?

Девушка расстроенно покачала головой.

– Не стоит, – отказалась она, вынимая из холодильника кувшин воды со льдом и ставя его на стол. – Я сама сошью, Боб.

– Но у тебя даже выкроек нет!

– Ничего, я хорошо представляю, каким оно должно быть, – ответила Дейзи, зная, что он все равно ее не поймет.

Она купила отрез фиолетового атласа, скроила и сшила платье такой потрясающей простоты, что Боб, увидев его, лишь изумленно присвистнул:

– Вот это платье, солнышко!

Дейзи улыбнулась, на мгновение позабыв о размолвке.

– Тебе нравится, Боб? Правда?

Его взгляд сказал ей, что так оно и есть. Платье соблазнительно облегало грудь и бедра, вилось вокруг колен. Волосы казались темным грозовым облаком, обрамлявшим точеные черты лица, подчеркивая его благородство и красоту глаз.

– Выглядишь на миллион долларов, солнышко, – проворчал Боб, неуклюже пытаясь скрыть свои чувства. Дейзи захлестнула неуемная радость. Она так хотела, чтобы Боб ею гордился!

Взяв его под руку, девушка вышла в теплые сумерки.

Они направились в гору, туда, где она никогда раньше не бывала. Дома были большими, но низкими, отстоявшими довольно далеко от дороги, с ухоженными деревьями и газонами. Наконец Боб свернул на длинную извилистую подъездную аллею. Машина остановилась, и Боб открыл для Дейзи дверцу. Послышались смех, звяканье стаканов. Нервное возбуждение охватило девушку, такое сильное, что она на секунду задохнулась. С сияющими глазами Дейзи последовала за Бобом в шум и веселье вечеринки.

– Выпейте, пожалуйста, – попросила голубоглазая девушка, дружески улыбаясь. – Лили приготовила просто волшебные коктейли с розовыми лепестками.

– Лили хочет поговорить с ней, – возразила другая девица, схватив Дейзи за руку и вытягивая ее из толпы. – Привет. Я Пэтси Смайт. Потрясная вечеринка, правда? Вы раньше встречались с Лили?

– Нет, – покачала головой Дейзи, ловко увертываясь от незнакомого мужчины, пытавшегося остановить ее.

– В таком случае обращайтесь с ней почтительно, как с царицей Савской, и все будет в порядке. Черт! Кто-то пролил ром мне на юбку. Чем вы выводите ромовые пятна с шифона?

Дейзи понятия не имела о таких вещах. В этот миг она встретилась взглядом с Лили Райнер. Глаза напоминали маленькие черные изюминки, блестевшие на покрытом толстым слоем пудры лице. Она громко вещала о чем-то, подчеркивая каждое слово взмахами длинного нефритового мундштука. Внезапно Лили замерла, забыв об очередном анекдоте. Лили жила и дышала кино. Но звуковые фильмы сломали ее карьеру. Она так и не сумела избавиться от гортанного акцента своей родной Германии, и никакие уроки дикции не смогли ей помочь. Актриса ушла со сцены в расцвете славы, и никто не узнал о разбившем ее сердце поражении.

Увидев Дейзи, она величественно поднялась. Ни одна звезда, ни одна старлетка из «Уорлдуайд» не была приглашена на вечеринку. Лили не выносила, когда ее затмевали, а рядом с этой гибкой грациозной девушкой она казалась старухой. Взоры всех устремились на незнакомку, которую вела за руку Пэтси Смайт.

Лили недовольно поджала карминово-красные губы.

– Это не студийная вечеринка, – ледяным тоном сообщила она. – Вход только по приглашениям.

Дейзи улыбнулась.

– Я приглашена, – вежливо сообщила она. – Мы пришли с Бобом Келли.

Лили медленно опустилась на стул и жестом отослала свою свиту. Платье из аметистового атласа, трогательно дешевое, выглядело, однако, на девушке творением известного модельера. Ревность, на мгновение сжавшая сердце Лили, тут же улетучилась. Она не выносила только людей второго сорта. А девушка, стоявшая перед ней, несомненно, не подпадала под эту категорию.

– Вы работаете в «Уорлдуайд»? – резко спросила старая актриса.

– Нет.

– Значит, следует начать, и как можно скорее, – сухо объявила Лили. – Это первоклассная студия, с одним из лучших режиссеров в городе.

Она глубоко затянулась сигаретой.

– Где Боб собирается показать вас? В «Уорнер Бразерс»? «Юниверсл»?

– Нигде, – сдержанно объяснила Дейзи, – Боб не хочет, чтобы я работала на студии.

Лили выпустила кольцо дыма и пристально вгляделась в девушку.

– В таком случае он просто дурак, – язвительно заметила она. – Ваше место перед камерой оператора! Даже слепому это видно!

Шум вокруг вздымался и опадал точно волны, но женщины ничего не слышали.

– Знаю, – кивнула Дейзи с обезоруживающей искренностью. – Но Боб не понимает. Пока.

Лили яростно раздавила сигарету в пепельнице.

– И сколько вы собираетесь ждать, пока он наконец прозреет? Чьей жизнью вы живете? Его или своей? – Она наклонилась вперед и, сверкая глазами, вцепилась в запястье девушки. – Существует очень мало людей, дитя мое, ничтожно мало тех, кого «любит» камера. Это качество нельзя приобрести. С ним можно только родиться. Оно здесь… – Лили постучала по виску лакированным ноготком, – …и здесь. – Она хлопнула себя рукой по животу. – Внутри тебя. Это не жесты, не слова и не игра. Это нечто присущее лишь тебе, и никому иному. – Разжав пальцы, она откинулась на спинку кресла. – И у тебя это есть.

Сердце девушки учащенно забилось. Лили говорила о том, что ей было уже известно, и знание это оказалось почти невыносимым.

– А я гадал, куда ты запропастилась, – окликнул Боб, подходя к ним вместе с Джеффом Клейборном.

– Вижу, уже поздно вас знакомить! – весело объявил Джефф, целуя мать в густо напудренную щеку.

Боб что-то говорил, но Дейзи не понимала ни единого слова. В руку ей сунули высокий стакан, и она тупо приняла его. Боб болтал с Джеффом. Пэтси Смайт восхищалась ее платьем, и Лили Райнер смотрела на нее так, словно заглядывала в душу.

Нужно уходить отсюда. Куда угодно. Туда, где тихо и спокойно и она могла бы все обдумать. Подавить непрошеный взрыв эмоций, так бесцеремонно взбудораженных словами Лили.

Она протолкалась сквозь толпу в аляповато обставленный холл. Над головой сверкала хрустальная люстра, пол был устлан винно-красным ковром, стены обтянуты шелком. В углу стояли мраморная подставка для телефона и стул. Девушка села, чувствуя, как трясутся поджилки, словно она находится на краю пропасти. Кто-то оставил на подставке пачку сигарет и зажигалку. Она неуклюже раскрыла пачку, так, что вывалились все сигареты, и начала неумело возиться с зажигалкой.

– Позвольте мне, – раздался за спиной глубокий низкий голос.

Зажигалка с грохотом покатилась по столу, сигарета выпала из безвольных пальцев. Девушка едва нашла в себе силы повернуть голову.

Он сидел на ступеньках лестницы, в тени, куда не проникал свет люстры. Наконец он шевельнулся, поднялся на ноги и шагнул к ней с грацией и чувственной небрежностью настоящего хищника.

Девушка не могла говорить, не могла двинуться. Он достал черную сигарету из золотого портсигара, зажег, глубоко затянулся, а потом вынул ее изо рта и осторожно сунул в полураскрытые губы девушки.

Она тряслась как от озноба. Девушка сделала последний шаг и теперь летит… летит… вниз… в черную неизвестность… во мрак… и слышит откуда-то издалека тихий голос Видала Ракоши:

– Трудно поверить, что вы когда-либо бывали в Орегоне.

Глава 4

В соседних комнатах по-прежнему стоял шум, оттуда доносились смех и музыка, но Дейзи уже ни на что не обращала внимания, кроме темной, невероятно привлекательной головы, склоненной к ней. Эти бездонные глаза пригвоздили ее к месту, будто хотели вобрать в себя, беспощадно сжигая, как лесной пожар. Она пыталась встать, сохранить хоть какое-то подобие достоинства, но ни сил, ни воли не осталось. Темно-красные стены и пол закружились перед ней в гротескном водовороте света и красок, а в самом центре, притягивая ее, словно мошку к пламени, сверкали горящие глаза Видала Ракоши. Она задыхалась. Сигарета, выпавшая изо рта, прожгла дыру в фиолетово-аметистовом атласе. Видал молниеносно сбросил сигарету на пол и раздавил каблуком.

– Вам больно?

В этом низком баритоне прозвучала такая неподдельная тревога, что девушка мгновенно очнулась.

– Н-нет…

Она, пошатываясь, встала. Но Ракоши даже не отодвинулся, чтобы позволить ей пройти. Он был так близко, что она чувствовала его теплое дыхание, ощутила почти неуловимый запах его мужественности.

– Простите, – пробормотала она, оглушенная безумным стуком собственного сердца.

– Нет.

Венгр как будто почуял, что получил над ней неограниченную власть. Глаза его сузились, и взгляд, дерзкий, пронизывающий и решительный, приковал девушку к месту.

– Теперь, когда я снова нашел вас, никогда не потеряю. Никогда не позволю покинуть меня.

Девушка, понимая, что вот-вот потеряет сознание, покачнулась, и тотчас теплая рука легла на ее плечо.

– Пойдем туда, где мы можем поговорить.

– Нет, – прошептала Дейзи. Сейчас, когда ее мечты соприкоснулись с реальностью, девушку внезапно охватил ужас. Она попыталась отстраниться, но Ракоши легко удержал ее.

– Почему нет?

Темные брови вопросительно поднялись.

Его прикосновение обжигало кожу. Она никуда не пойдет с ним. Пойти с этим человеком означает бросить Боба, а такое немыслимо. Он не заслужил подобного обращения. Боб был так добр к ней. Добрее, чем кто бы то было на свете.

Рыдания душили девушку. Она любила Боба, но вовсе не такой любовью, которая была ему необходима. Недалек день, когда ей придется выложить ему все начистоту, но этот день еще не пришел, и она не может просто повернуться и уйти с Ракоши. Не может!

– Нет, – снова пробормотала она пересохшими губами. – Пожалуйста, пустите меня.

Сильные оливково-смуглые пальцы лишь крепче сжали ее руку, и Дейзи почудилось, будто почва ушла у нее из-под ног. Ей показалось, словно все ее жизненные принципы трещат и рушатся, и выхода нет. В сознании эхом отдавались слова Лили. Для чего она живет? Ради Боба или себя самой?

Боль пронзила Дейзи, и она с отчаянием осознала, что никогда не сможет полностью принадлежать Бобу. Он любил ее, но никак не хотел понимать. И чутье ей подсказывало, что стоявший рядом человек прекрасно ее понимает. Дейзи предприняла последнюю бесплодную попытку ухватиться за мирок, ставший ее убежищем.

– Я приехала с Бобом Келли, – объяснила она, уже зная, что сражение проиграно. – Он будет меня искать.

Легкая улыбка тронула губы Ракоши.

– Но не найдет, – ответил он и уверенно взял Дейзи за руку.

Девушка поняла, что с этой минуты ее жизнь круто изменилась.

Дейзи не помнила, как вышла из дома. Видал Ракоши крепко сжимал ее ладонь. Она почти бежала, пытаясь попасть в такт его широким шагам. Они пересекли мокрый от росы газон, остановились на подъездной аллее, посыпанной гравием, и Видал открыл дверцу светло-голубого «дузенберга». Дейзи не спрашивала, куда они едут. Ей было все равно. Теперь она с ним, и этого достаточно.

В отличие от Боба он вел машину с раскованной небрежностью, поразительной беспечностью и равнодушием к опасности, минуя повороты с убийственной скоростью, ни на мгновение не выпуская руля. Выхваченные светом фар мелькали дома, деревья, фонари и исчезали, проглоченные го тьмой.

Девушка сидела молча, боясь шевельнуться. Отныне мир и покой покинули ее навсегда. Что-то так долго дремлющее в душе теперь проснулось. Вкус к жизни, энергия, дерзость, воспламенявшие кровь и заставлявшие нервы напряженно вибрировать. Она знала это инстинктивно, с того дня, как впервые появилась на съемочной площадке. Отныне обратной дороги нет. Ее судьба неразрывно связана с этим человеком.

Ракоши объехал бульвар Сьенега и направился к побережью.

– Сигарету? – спросил он, прерывая молчание. Дейзи кивнула, и он, убрав руку с руля, щелчком открыл портсигар. В неярком свете девушка заметила герб, выгравированный вместо инициалов в одном углу и украшенный большим бриллиантом.

Огонек зажигалки осветил его лицо, красивые, почти сатанинские черты, и Дейзи поняла, почему его называют дьяволом. Черный галстук-бабочка давно исчез, и ворот простой белой вечерней сорочки был распахнут. Услышав ее громкий вздох, он повернул голову и посмотрел ей в глаза. Нестерпимый жар опалил Дейзи. Но его белые зубы блеснули в чарующей улыбке, и она невольно спросила:

– Почему вы считаете, что я приехала из Орегона?

Ракоши рассмеялся, и ее смущение и благоговейный страх перед ним мгновенно улетучились. Он – родственная душа, вторая половина, духовно близкий человек, встречи с которым она ждала всю жизнь.

– Ваш брат сказал, что вы уехали из Калифорнии и вернулись в Орегон.

– У меня нет брата.

Ракоши свернул с шоссе, и «дузенберг», рыча мотором, понесся по грязной дороге туда, где гигантские волны непрерывно накатывали на пустынный берег.

– Я знаю. Прекрасная игра… для человека, не имеющего никакого отношения к актерскому ремеслу.

Девушка не уточнила, что он имеет в виду. Она и без того все поняла.

Машина въехала на дюну, и Видал нажал на тормоза. В лунном свете поверхность океана представлялась черным шелком, и набухающие волны разбивались кружевной пеной о мелкий белый песок. Ночной бриз нес запах соли и прохладу. Ракоши снял смокинг и накинул на плечи девушки, пока они шли, спотыкаясь и скользя к самому берегу. Дейзи скинула босоножки на высоких каблуках и подставила лицо ветру.

– Здесь очень красиво и очень одиноко.

– Поэтому я и приехал сюда.

Порывом ветра платье прижало к телу: скользкий атлас льнул к коже, облепив груди и бедра, а подол рвался и трепетал фиолетовым флагом. Видал оценивающе прищурился. Она казалась одновременно воплощением невинности и дикой языческой богиней. Той, которая затмит Грету Гарбо на экране. Некоторое время оба молчали. Белая ажурная пена ложилась к ногам.

– Вы знаете, что мне нужно от вас, не так ли? – спросил он наконец, и по спине Дейзи побежали мурашки. Что бы он ни имел в виду, она отдаст это по доброй воле и никогда не пожалеет.

– Я хочу снимать вас. Мне нужно убедиться, что тот внутренний свет, которым вы обладаете, не пропадет на экране.

В эту минуту луна освободилась из плена облаков. Ракоши ожидал горячей благодарности, клятв в вечной преданности, глупого потока бессмысленных заверений в том, что она всегда мечтала быть кинозвездой. Но девушка молчала, оставаясь при этом странно безмятежной. На нее снизошло какое-то необычайное спокойствие, сродни хладнокровию, и Ракоши облегченно вздохнул – она действительно не похожа на остальных.

Он поднял камешек и далеко запустил в темную воду.

– Я человек, повинующийся инстинктам, – объявил он, констатируя факт, который никто из близких его друзей не осмелился бы отрицать. – По моему мнению, у вас редкий дар, Валентина.

Их руки мимолетно соприкоснулись, и девушка затрепетала.

– Но ожидаю от вас абсолютного повиновения. Железной дисциплины.

Темные брови мрачно сошлись. Сейчас он удивительно напоминал римского императора, привыкшего к беспрекословному послушанию и покорности своих подданных.

Видал остановился, глядя на нее сверху вниз.

– Надеюсь, вы поняли?

Она едва доходила ему до плеча. Девушка повернула голову; ветер разметал по плечам длинные волосы. Лунный свет подчеркивал трогательную чистоту девичьего профиля, и режиссер, никогда не засыпавший в Ракоши, немедленно начал прикидывать, удастся ли старшему осветителю Дону Саймонсу воспроизвести этот эффект.

– Хорошо, – сдержанно согласилась она, и Видал, пораженный таким самообладанием, удивленно покосился на нее.

– Откуда вы взялись, черт возьми? – поинтересовался он, чуть улыбаясь.

Сверкнув в темноте глазами, она сказала со стальной решимостью:

– Это не важно. Я все равно не вернусь назад.

Видал засмеялся, и в эту минуту она, споткнувшись, упала на него. Он подхватил девушку, и они ненадолго замерли, а потом смех в его глазах растаял. Видал наклонился и властно завладел ее губами.

Дейзи была не готова к поцелую. Ее губы покорно раскрылись навстречу Видалу. Мгновенное потрясение тотчас сменилось жгучим наслаждением, когда его язык проник ей в Рот, пробудив в девушке доселе неведомые ощущения. Она была почти раздавлена, прижата сильными руками к твердым чреслам. Дейзи задыхалась. Она принадлежит ему, только ему… навсегда…

Но тут он отстранился, так же внезапно, как сжал ее в объятиях.

– Пойдем, – зло бросил Видал, мрачно хмурясь, и, круто повернувшись, направился прочь так быстро, что она едва поспевала за ним. – Завтра трудный день. Я пришлю за вами студийный лимузин.

– Но куда? Где я буду жить? – осмелилась она спросить, стараясь не замечать, как гулко стучит ее сердце.

Видал слегка пожал плечами.

– Там, где жили до сих пор.

– Я жила с Бобом, – пояснила она и поморщилась от внезапной боли, пронзившей ее при упоминании этого имени. – И не смогу вернуться. Никогда.

Это было правдой. Дейзи осознала это, едва ступив в залитый светом холл Лили Райнер. Ее жизнь необратимо изменилась, и ради Боба, только ради Боба разрыв с прошлым должен быть быстрым и окончательным. Как разрез хирургического скальпеля.

Девушка вздрогнула. Неужели именно это испытала мать, когда подъехала в потрепанном «форде» к монастырским стенам? Может, она тоже любила дочь, но понимала, что у них нет общего будущего?

Буруны, увенчанные белыми шапками, оглушительно ревели, разбиваясь о берег, лизали ее ноги и кололи щеки брызгами пены.

Боб будет чувствовать себя таким же покинутым, как она сама. И, подобно ей, тоже не сможет понять.

Слезы блеснули на длинных темных ресницах. Дейзи внезапно показалась себе очень старой, почти дряхлой. Остаться с Бобом означает обмануть его. Он заслуживает от женщины своей жизни гораздо большего, чем Дейзи могла дать ему. Благодарность не заменит любви, и постепенно когда-нибудь он поймет и простит ее, как она в свое время поняла и простила мать.

Их взгляды встретились, и она подняла подбородок чуть выше.

– Куда лимузин заедет за мной? – снова спросила она. Лицо Видала стало жестким. Всего несколько часов знакомства, а от нее, как от всякой женщины, сплошные неприятности!

Он мысленно выругался. Никто и никогда не приезжал с ним в Вилладу. Это установленное им самим непреложное правило еще ни разу не было нарушено.

Видал рассерженно вдохнул. Сегодня придется сделать исключение. Завтра он поселит ее в «Беверли-Хиллз» или «Беверли-Уилшир».

– В таком случае вам лучше поехать со мной, – сухо объявил он, открывая дверцу машины. Едва дождавшись, пока она сядет рядом, он включил зажигание, развернул автомобиль и вновь направил его к шоссе.

Дейзи сознавала, что здравомыслие и рассудительность покинули ее. Он сказал, что никогда не позволит ей снова сбежать. Целовал со свирепой страстью. Почему же теперь молчит, превратившись в незнакомца, снедаемого непонятным гневом, причины которого она не понимала.

Только когда шоссе осталось позади и машина начала взбираться вверх по крутому и непроницаемо-темному каньону, она нашла в себе мужество нерешительно спросить:

– Вы в самом деле хотите, чтобы я приехала завтра на студию?

– Да, – резко бросил он. – Мне нужна чертовски хорошая кинопроба, чтобы убедить руководство «Уорлду-аид» заключить с вами контракт и позволить снимать в фильме, который я уже представляю себе.

– Каком? – с любопытством спросила девушка. Они круто повернули, и глаза Ракоши злобно блеснули.

– Фильм, который директора студии вовсе не намереваются запустить в производство… пока.

– И вы сумеете заставить их изменить решение?

– Если они не согласятся, я пригрожу обратиться к Сесилу де Миллу в студию «Лески».

– И вы можете это сделать?

– Я делаю все, что хочу, – процедил он, вновь помрачнев.

У Дейзи перехватило дыхание. Как ей хотелось быть похожей на него! Быть такой же бесстрашной, дерзкой, отчаянной, не бояться жизни! Смотреть миру в лицо – неукротимо, твердо, с беспечным вызовом. Делать то, чего хочет она. Стать Валентиной. Личностью, созданной ей самой.

Девушка закрыла глаза и поклялась, что отныне никогда не будет думать о себе как о Дейзи. Дейзи Форд умерла. Осталась лишь Валентина.

Холмы зловеще нависали над ними – темные силуэты во мраке ночи. Наконец, когда они добрались до самой голой, бесплодной вершины, Видал свернул с узкой дороги и остановил автомобиль у большой уединенной виллы.

Слуга-филиппинец поспешил навстречу, удивленно подняв брови при виде Валентины.

– Хотите выпить? – спросил Видал, беря с серебряного подноса, принесенного Чеем, традиционный высокий стакан бренди и содовой.

– Нет, спасибо.

Валентина в изумлении осматривалась. Никогда не видела она ничего подобного. Одна стена была целиком из стекла, и видневшиеся вдалеке огни свидетельствовали о том, что где-то, в другом доме, веселились запоздалые гости. Ковер был белым и таким пушистым, что ноги утопали в нем по щиколотку, стены обтянуты черной кожей; очень много картин и книг. Девушка внезапно застеснялась своих босых ног и растрепанных волос и залилась краской смущения. Что подумает о ней молодой человек, слуга Видала?

Но выражение лица филиппинца оставалось непроницаемым. Он лишь бесстрастно поклонился, когда хозяин приказал:

– Пожалуйста, проводите мою гостью в испано-мавританскую комнату. Завтра нам обоим нужно с утра ехать на студию.

– Да, сэр.

Видал шагнул к лестнице, но тут же остановился, не сводя с девушки глаз. Темные глубины оставались таинственно непроглядными, как ни пыталась понять Валентина, о чем он думает.

– Доброй ночи, – пожелал он и, не оглядываясь, поднялся по ступенькам в свою спальню. Несколько мгновений спустя раздался громкий стук захлопнувшейся двери.

Чей тотчас же оказался рядом.

– Сюда, пожалуйста. Испано-мавританская комната на первом этаже. Там очень красиво.

Девушка считала, что, покинув монастырь, навеки распрощалась с одиночеством. Теперь же ей стало ясно, как она ошибалась. Одиночество терзало ее как никогда раньше. Валентина неохотно последовала за Чеем в комнату для гостей и, конфузливым шепотом пожелав слуге спокойной ночи, выскользнула из платья, оставив фиолетовый атлас лежать на полу сверкающей лужицей.

Она в доме Видала Ракоши. Он проведет ночь всего в нескольких шагах от нее. Не об этом ли она мечтала? Грезила?

Валентина вздохнула и легла в постель, зная, что должна довольствоваться достигнутым, впрочем, она отчетливо понимала также, что не найдет мира и покоя, пока не разделит с ним не только кров, но и ложе, не завладеет его сердцем, душой и телом.

Девушка закрыла глаза, но сон не шел. Завтра ей придется встретиться с Бобом и все ему объяснить. Но даже эта мысль не могла вытравить воспоминание о горящих губах Видала Ракоши.

Ею двигала железная решимость, как в тот день, когда она выходила из ворот монастыря. Она заставит Видала Ракоши влюбиться в нее.

Валентина притронулась кончиками пальцев к вспухшим губам и с легкой улыбкой заснула.

Утром ее разбудил Чей и попотчевал свежим кофе, горячими булочками и ледяным апельсиновым соком. Она поспешно оделась, представляя, как неуместно выглядит вечернее платье ранним утром.

Закрыв за собой дверь комнаты, Валентина обернулась и увидела Ракоши, ожидавшего в холле. Он уже успел прокатиться верхом. Сапоги были покрыты тонким слоем пыли, а ворот рубашки по обыкновению распахнут.

– Вы позавтракали? – спросил он, словно намекая, что она причинит ему кучу неудобств своей медлительностью, если еще не успела поесть и умыться.

– Да. – Валентина нерешительно шагнула к нему. – Что делать с моей одеждой? Как я появлюсь на студии утром в вечернем платье?

Видал с трудом сдержал улыбку.

– Не волнуйтесь. Не вы первая. Совершенно не важно, в чем вы появитесь. Студийная костюмерная обо всем позаботится.

Он решительно повернулся, и она последовала за ним в прохладу и свежесть рассвета. У ворот ожидал водитель в «роллс-ройсе», чтобы везти их на студию.

– Начальник актерского отдела на киностудии ни черта о вас не знает, – заметил он, как только машина сделала первый поворот и перед ними открылась долина Кахуэнга. – Если даже разверзнется преисподняя и начнется светопреставление, мило улыбайтесь и не говорите ни слова. Я сам все улажу.

Хотя оба сидели на заднем сиденье, расстояние между ними казалось непреодолимым. Словно он никогда не дотрагивался до нее. Не целовал. Валентина крепко стиснула лежавшие на коленях руки.

– Откуда вы знаете, что я смогу играть? – с любопытством поинтересовалась она.

– Потому что я – Ракоши, – ответил он, и сердце Валентины лихорадочно забилось. Она начала нервно ломать пальцы, и он, видя, как девушка волнуется, сказал уже мягче: – Не тревожьтесь о том, способны ли вы сыграть роль. Это придет само собой. Не только драматический талант делает актера кинозвездой. Внешность, движения, мимика, голос… все это важно, но недостаточно, иначе тысячи людей могли бы стать знаменитостями.

– Но что же тогда главное? – спросила наконец девушка, когда горы Санта – Моника залил розовый свет, а лимонные и апельсиновые рощи стали отчетливо видны в первых лучах солнца.

– Индивидуальность. То самое качество, которым вы наделены в избытке. Это привлекает и удерживает внимание, заставляет пытаться еще и еще раз увидеть вас.

– И у меня она есть?

– Несомненно, – резко бросил Ракоши, наклоняясь вперед и нажимая незаметную кнопку, открывающую бар красного дерева. Внутри оказались стаканы и серебряные фляжки. Еще не было и шести часов утра.

Валентина пыталась оторвать взгляд от Видала и не могла. Какие у него сильные руки! Так и хочется до них осторожно дотронуться. Зарыться пальцами в жесткие иссиня-черные волосы.

– Что произойдет, когда мы приедем на студию? – спросила она.

– Сначала я отведу вас к гримеру, потом к парикмахеру, а уж потом в костюмерную.

– И я сыграю сцену из фильма?

– Да, – кивнул Видал и, поколебавшись, добавил: – Вот уже много лет я хочу снять фильм о войне Алой и Белой розы, между домами Ланкастера и Иорка за английский трон. XV век.

– Нечто вроде «Черных рыцарей»?

Губы Видала дернулись в улыбке.

– Ничего общего. Эту картину мог бы снять слепой, глухой и немой. Я хочу создать фильм, который люди будут стремиться увидеть и через пятьдесят лет. Классику. Было время, когда я считал, что главную роль сможет сыграть лишь Гарбо. Но ваше появление на съемочной площадке все изменило. Я стал думать по-другому, стал иным, нежным и задумчивым.

Однако Валентина встревоженно уставилась на венгра.

– Мои познания в истории Англии исчерпываются сведениями, что Вильгельм Завоеватель покорил ее в 1066 году и что сын теперешнего короля очень красив.

Видал невольно сдвинул брови. Светловолосый, учтивый принц Уэльский славился прекрасными манерами и был полной противоположностью ему.

– Придется учиться, – сухо заметил он. – Я хочу, чтобы вы не просто играли роль Маргариты Анжуйской, а стали ей.

– Кто эта Маргарита? – без обиняков осведомилась девушка.

Видал усмехнулся. Любая другая женщина скорее всего притворилась бы, что знает все о Маргарите, нежели призналась в собственном невежестве.

– Маргарита Анжуйская была настоящей тигрицей. Вспыльчивая, неукротимая, мужественная и страстная. Урожденная француженка и жена Генриха VI Английского. – Глаза его лукаво блеснули. – Не очень-то они подходили друг другу. Генрих был настоящим ханжой и постоянно предавался молитвам и покаянию. Когда родился их сын, августейший отец объявил, что он, вероятно, был зачат Святым Духом.

Девушке на какое-то мгновение показалось, что выросший между ними барьер вот-вот разрушится, но они уже въезжали в ворота студии, и Видал смолк. У забора толпились люди, ожидающие набора в массовку. Пожилой человек, так откровенно косившийся на Боба в тот раз, когда он привез Валентину, теперь браво взял под козырек и пожелал мистеру Ракоши доброго дня.

Они миновали офис отдела по набору актеров и оказались на съемочной площадке. Декорации для «Черных рыцарей» давно уже были демонтированы. На их месте возвышался вокзал с паровозом и вагонами. Девушка вспомнила, как неотразимо красива была Романа де Сайта в костюме средневековой принцессы, и неожиданно засомневалась в своих силах. Именно Романе следует дать роль Маргариты Анжуйской! Романе, с се золотыми волосами и фарфорово-голубыми глазами.

«Роллс-ройс» остановился, и водитель открыл дверцы.

– Послушайте, что бы со мной ни делали в гримерной, я все равно никогда не буду похожа на Роману де Сайта, – пробормотала она в панике.

– Упаси Господь, – охнул Видал, поднимая с сиденья папку. – В одной этой студии не меньше сотни Роман, а по-моему, ее одной уже более чем достаточно!

Шофер по-прежнему стоял у дверцы. Чуть поколебавшись, Валентина ступила на землю. Головы всех присутствующих начали поворачиваться в ее сторону. Каждый появившийся в обществе Видала Ракоши мгновенно привлекал внимание окружающих, и несколько спешивших куда-то администраторов немедленно остановились, чтобы посмотреть вслед девушке, которая поднималась вместе с режиссером по деревянной лестнице, ведущей в гримерную.

– Доброе утро, мистер Ракоши, – приветствовал венгра Уолли Баррен, немедленно оставляя попытки превратить явно скучавшего актера в испанского конкистадора. Визит enfant terrible[5] «Уорлдуайд» был крайне редким и оттого еще более значимым событием.

– Доброе утро, Уолли. Позвольте познакомить вас с Валентиной.

Уолли встревоженно заглянул в свои записи на пюпитре.

– Здесь нет ее имени, мистер Ракоши. Она пробуется для «Тревожного рассвета»?

– Она пробуется не для «Тревожного рассвета» и ни для какого другого фильма, Уолли.

– Но актерский отдел всегда указывает роли, на которые пробуются актрисы, мистер Ракоши.

– Ее прислал не актерский отдел.

– Вот как…

Уолли судорожно перевел дыхание.

– Понимаю. Что же вы хотите от меня, мистер Ракоши?

– Прежде всего я не хочу, чтобы вы превратили ее в копию всех этих роскошных девиц, претендующих на звание кинозвезд.

– Конечно, мистер Ракоши, – кивнул Уолли, подавляя улыбку. – А мистер Гамбетта знает о… пробе мисс Валентины?

– Это не его дело… пока.

Уолли весело ухмыльнулся и, усадив Валентину, набросил ей на плечи пеньюар, пока его помощники занимались конкистадором.

Теодор Гамбетта был самозваным императором «Уорлдуайд». Родившись в одной из многочисленных лачуг на бесплодной выжженной солнцем земле, он создал «Уорлдуайд» и превратил ее в одну из самых больших и известных студий мира. Вавилон сиял во славе и рушился в позоре на площадках «Уорлдуайд», Моисей спускался с горы Синай. Красное море расступалось. Гражданская война начиналась и заканчивалась победой Севера. До появления Ракоши никто и не думал претендовать на то, что фильмы «Уорлдуайд» имеют какое-то отношение к настоящему искусству, зато ни один человек не оспаривал, что по части кассовых произведений она оставила далеко позади своих конкурентов.

Валентина села перед огромным, ярко освещенным зеркалом, а Видал, открыв папку, подошел к Уолли.

– Это эскизы к костюмам, Уолли. Эпоха – середина XV века, но женщина не тоскующая принцесса, запертая в башне из слоновой кости. Она настоящий воин. Женщина, которая вела мужчин в битву, потому что ее муж оказался слишком слабым и ничтожным.

Уолли приподнял подбородок Валентины и, склонив голову набок, задумчиво уставился на девушку.

– Думаю, в центре внимания должны быть глаза. В жизни не встречал таких чертовски выразительных глаз. А линия подбородка? Идеальна, абсолютно идеальна.

Валентина не шевелилась. Они обсуждали ее, словно неодушевленный предмет.

– Я вернусь, чтобы отвести ее к парикмахеру, Уолли.

Если кто-то начнет задавать вопросы, ссылайтесь на меня.

– Будет сделано, мистер Ракоши.

Вспыльчивый венгр уже успел нажить немало врагов на студии, но Уолли к ним, не относился. Все, чего добивался режиссер – неукоснительной точности и профессионализма, этого требовал от себя и гример. И если не получал требуемого, разражалась гроза. Уолли слыл настоящим мастером своего дела.

Он вновь пригляделся к Валентине. За два года работы в «Уорлдуайд» Видал никогда никого не провожал в гримерную – ни звезд, ни стардеток. Кроме того, мистер Гамбетта не знает о ее существовании. Интересная история!

Уолли покачал головой, но тут же забыл обо всем, погрузившись в работу. Это было истинной радостью. Девушка оказалась совершенством. Ни одного недостатка, который необходимо спрятать, никаких изъянов, которые требуется скрыть от беспощадных осветительных приборов.

– Вы давно знаете мистера Ракоши? – спросила Валентина Уолли, находя необъяснимое наслаждение в звуках этого имени.

– Два года, – ответил Уолли, отбрасывая одну кисть и беря другую. – С тех пор как мистер Гамбетта привез его в «Уорлдуайд». Вы даже не представляете, какая суматоха поднялась! Такого волнения я не видел за все двадцать лет, что работаю на студии.

Он осторожно подчеркнул впадины под скулами.

– Никто никогда о нем до этого не слыхал. Мистер Гамбетта был в Европе, увидел там его фильмы и посчитал, что он гений. Дескать, Видал придаст престиж «Уорлдуайд» как никто иной.

Гример отступил, чтобы полюбоваться своей работой. – Конечно, мистер Ракоши не собирается мириться с тем дерьмом, что другие режиссеры. С мистером Гамбетой… – Уолли заговорщически понизил голос, – …не так-то легко сработаться.

– Как, вероятно, и с мистером Ракоши, – улыбнулась Валентина.

– Тут вы совершенно правы, – хмыкнул Уолли. – Когда мистер Гамбетта и мистер Ракоши сталкиваются лбами, искры летят, а шум стоит такой, что все! разбегаются! – Он начал накладывать тени на веки. – В Забавнее всего, что мистер Гамбетта неизменно уступает, мистер Ракоши еще ни разу не ошибся. Все студии в городе мечтают заполучить его. Мейер и Талберг из «Метро-Голдвин-Мейер» предложили ему такие деньги, что Свенсон, услышав об этом, тут же потеряла сознание.

– Глория Свенсон?

– Да. Сама она получала в «Парамаунт» девятьсот тысяч долларов в год. Только счет за одежду составлял восемьдесят тысяч!

Валентина в изумлении моргнула. Она знала, что кинозвезды зарабатывают огромные деньги, но девятьсот тысяч, долларов это было выше ее понимания.

– Если мистер Ракоши станет вас снимать, ваш доход будет не меньше, – ободряюще заметил Уолли.

– Я бы просто не знала, что делать с такими деньгами.

– Тратить их, детка. Тратить, – объяснил Уолли, меняя кисть на пуховку.

Ему нравилась последняя находка мистера Ракоши. В этой девушке чувствовались безыскусная прямота и искренность, так непохожие на манерность и притворство большинства старлеток «Уорлдуайд».

– Скажу по секрету, что вы единственная, которую самолично привел режиссер. Обычно актеров, претендующих на заключение контракта, присылает актерский отдел. Думаю, мистер Ракоши замыслил для вас нечто совершенно особенное. – Уолли осторожно обвел линию губ карандашом. – Все, чего ни коснется мистер Ракоши, превращается в золото. Если он выделил вас, можете ставить последний доллар на то, что вы на пути к самой вершине.

Он принялся смешивать на дощечке два различных цвета, чтобы добиться необходимого оттенка губной помады, который не казался бы слишком резким в свете юпитеров.

– Только учтите, вам придется трудиться до упаду. Он не щадит ни себя, ни других. Если ваша проба удасготовьтесь работать по восемнадцать часов, пока фильм не будет отснят. Когда последняя часть «Черных рыцарей» благополучно оказалась в яуфе[6], Романа де Санта немедленно отправилась в санаторий, объявив, что страдает переутомлением и что мистер Ракоши подвергал ее морально жестокому обращению, несомненно, послужившему бы основанием для развода, будь они женаты.

– Мистер Ракоши и мисс де Санта были очень близки? – нерешительно осведомилась Валентина, вспомнив, как по-хозяйски брала его под руку Романа.

– Нет, что вы! – удивился Уолли. – Верность и преданность мистера Ракоши жене поистине легендарны.

Валентина смотрела в зеркало, как Уолли, закончив хлопотать над ее губами, опять занялся глазами. Несколько мгновений она ничего не ощущала. Сердце, казалось, вообще перестало биться.

Уолли стер кольдкремом тщательно наведенную карандашом бровь и все начал заново. Валентина судорожно вцепилась в подлокотники кресла.

– Вы сказали, что мистер Ракоши женат?

Голос звучал странно даже для нее самой, словно говорил кто-то другой, а она наблюдала за происходящим с огромного расстояния.

– Они сыграли самую пышную свадьбу, которую когда-либо видел этот город, – подтвердил Уолли. – Миссис Ракоши происходит из древнего новоанглийского семейства. Если верить тому, что говорят, ее предки прибыли сюда на «Мейфлауэре»[7].

Собственное отражение поплыло перед глазами девушки. Не сиди она в кресле, наверняка упала бы. Валентина будто опять очутилась в кабинете настоятельницы лицом к лицу с ужасающе горькой правдой, такой мучительной, что все связные мысли мгновенно вылетели из головы. Ей показалось, что она умирает. Невозможно жить с такой болью. Немыслимо.

– Она много времени проводите Европе. Сейчас уехала в Швейцарию, – объяснил Уолли, но в этот миг на лестнице послышались шаги Видала, и Валентина умудрилась наконец перевести дыхание, когда дверь открылась.

Глава 5

Ракоши вошел в комнату и оценивающе оглядел девушку.

– Хорошая работа, Уолли.

– Спасибо, мистер Ракоши.

Он стоял всего в нескольких дюймах от нее. Валентина остро ощущала запах его одеколона.

– Парикмахер ждет, – сообщил Видал, и она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Уолли нахмурился, глядя им вслед. От него не укрылась реакция девушки на упоминание о женитьбе мистера Ракоши. На мгновение ему стало жаль ее. Милая девушка, но ей придется научиться сдерживать себя, притворяться, умело носить маску, если она хочет выжить в джунглях Голливуда.

Гример в отчаянии покачал головой и сосредоточился на актрисе, ожидавшей превращения в красавицу с Юга. Он давно уже перестал давать непрошеные советы звездам и старлеткам, ежедневно проходившим через его руки.

Оказавшись у парикмахера, Валентина избегала взгляда и прикосновений Видала. Словно осколок льда вонзился в ее сердце, остудив кровь до такой степени, что никакое летнее солнце не могло бы его согреть. Если Видал и заметил ее молчание, то ничем не дал понять это. Только когда они шли в костюмерную, он заговорил сам:

– Я не собираюсь делать обычную пробу. Мне нужно показать Гамбетте нечто гораздо большее. – Он вручил Валентине несколько страничек сценария. – Это первая сцена, где пятнадцатилетняя Маргарита Анжуйская узнает от дяди, Карла VII, что она должна выйти замуж за короля Генриха Английского, дабы укрепить мир между двумя государствами.

В горле у Валентины мгновенно пересохло, а сердце колотилось так, что лишь с большим трудом ей удалось выговорить:

– Англия и Франция тогда воевали?

Видал улыбнулся, и она быстро отвернулась, чтобы он не заметил, сколько боли стынет в глазах.

– Чему, спрашивается, вас учили в школе? В начале XV века едва ли не половина Франции принадлежала Англии, и только после гибельного правления Генриха во владениях англичан остался лишь Кале.

– Не пойму, почему я должна знать историю Англии? – вскинулась девушка.

– Возможно, вы правы, но через несколько недель вам придется выучить ее назубок. Во второй сцене Маргарита, отчаявшись расшевелить своего мужа-мямлю, решает поднять и повести армию сама, чтобы сохранить английскую корону для супруга и сына.

Его близость становилась невыносимой.

– Кто будет играть роли Карла VII и Генриха? – спросила она, не поднимая глаз.

– Пока неизвестно. Прочтите сценарий и постарайтесь запомнить, сколько сможете. Не важно, пусть даже придется читать его. Главное, как вы держитесь перед камерой.

Они вошли в костюмерную, и Валентина встала от него как можно дальше, гадая, выдержит ли его присутствие в тесном пространстве съемочной площадки.

– Все готово? – спросил он у крохотной энергичной седовласой дамы в пенсне.

– Как вы требовали, мистер Ракоши. Костюм нашли.

– Прекрасно, – кивнул он и, повернувшись, вышел из комнаты.

Костюмерша попросила Валентину раздеться в маленькой гардеробной, а сама сняла с вешалки роскошный бархатный наряд и последовала за девушкой. Широкая юбка с длинным шлейфом была оторочена мехом горностая. Женщина натянула костюм на Валентину и повела ее в примерочную. Пока платье закалывали и подшивали, девушка медленно читала сценарий, постепенно обретая уверенность. От нее требуется то же, что и всегда – заставить звучать написанные на бумаге слова. В восемь лет она выучила наизусть поэму Теннисона «Леди Шалотт» и каждый раз плакала, читая последние грустные строфы. «Песнь о Гайавате» Генри Лонгфелло она запомнила с удивительной, жадной легкостью. По мере взросления тексты становились все сложнее: любимые места из Писания, целые страницы учебника истории Америки. Прекрасная память помогала девочке скрасить скуку и одиночество в лишенном книг дортуаре. Теперь эта способность станет неотъемлемой частью ее жизни.

Валентина, наконец отложила сценарий и погляделась в зеркало. Глаза ее широко раскрылись, с губ сорвался радостный возглас. Тяжелое средневековое платье преобразило ее. Она стала Маргаритой Анжуйской – пятнадцатилетней девочкой, послушно, но непокорно внимавшей дяде, самому могущественному королю в Европе. Волосы распущены по плечам и увенчаны золотой диадемой, украшенной поддельным жемчугом и стразами.

Вернулся Видал.

– Готова? – спросил он и неожиданно для себя осекся. Много лет Маргарита Анжуйская жила лишь в его воображении. Теперь он увидел ее воочию, из плоти и крови.

– Да.

Маргарита Анжуйская не влюблена в женатого мужчину. Маргарита Анжуйская – хозяйка своего сердца. Ей не придется страдать. Трепетать от одного вида стоящего рядом мужчины. Сознание этого давало ей внутреннюю свободу, о которой она, казалось, не могла помыслить. Высоко подняв голову, девушка бесстрашно встретила его взгляд и вышла из комнаты так величественно, словно была окружена фрейлинами.

Видал улыбнулся. Теодор Гамбетта еще не знает, что он нашел величайшую звезду, никогда в жизни не стоявшую перед камерой. Он отдал приказ никого не пропускать на площадку. Не стоит, чтобы новость раньше времени достигла ушей Гамбетты.

Теперь людей на студии прибавилось. Было уже почти девять утра, и через главные ворота вливался поток администраторов и служащих, идущих в офисы.

Прилавок закусочной осаждали сценаристы, ассистенты режиссеров, рабочие. Они наспех глотали черный кофе, готовясь к очередному суматошному дню. Актеры массовки спешили получить костюмы и последние наставления.

В магазинчиках, торговавших гримом и театральными принадлежностями, царила суматоха. В парикмахерскую и к чистильщику обуви выстроились длинные очереди.

Видал, оберегая Валентину от толчков, пробирался через толпы подданных Теодора Гамбетты и чувствовал, как в душе нарастает возбуждение. Он непременно поймет, был ли прав, еще до того, как увидит отснятый материал. Поймет в то мгновение, как она встанет перед камерой.

Дверь закрылась, и они оказались в темноте. Валентина заморгала, пытаясь привыкнуть к полумраку маленького павильона.

– Доброе утро, мистер Ракоши.

– Доброе утро, Гаррис. Дайте мне поближе осмотреть эту площадку.

– Мы работали не покладая рук, с тех пор как вы отдали приказ, но три часа – слишком мало времени. Знай мы вчера вечером…

Но Видал уже не слушал. Переступая через змеившиеся по полу кабели, он направился к наскоро сооруженной площадке. Задник представлял собой нарисованный яркими красками интерьер средневекового замка. Перед ним стояли стол темного дуба и стул с высокой спинкой, украшенный искусной резьбой.

Валентина оставалась на месте, боясь пошевелиться. В павильоне было еще человек шестнадцать – операторы, осветители, электрики, рабочие. Никто не обращал на нее внимания. Взгляды присутствующих были неотрывно устремлены на напряженную гибкую фигуру Видала Ракоши.

– Я подумал, не усыпать ли соломой пол, – начал человек по имени Гаррис.

– Нет, – решительно отказался Видал. – Я хочу, чтобы, когда она направится к камере, юбки подметали каменные плиты и при этом громко шелестели. Не желаю никаких других звуков. Ни одного. Только шаги девушки, идущей вперед, пока она не окажется лицом к лицу с дядей и не посмотрит прямо в объектив.

– Будет сделано, мистер Ракоши.

Видал в последний раз оглядел площадку и обернулся к съемочной бригаде.

– Шевелитесь побыстрее. Попробуйте передвинуть юпитер влево.

Валентина молча стояла в тени, пока рабочие располагали по-новому осветительные приборы. Видал хотел снять в первой сцене пятнадцатилетнюю принцессу, вырванную из относительного уединения спокойной жизни, ожидавшую аудиенции у дяди – короля. Что чувствовала эта девочка, когда ей приказали стать женой человека, которого она никогда не видела? Мужчины, который не любил ее, но хотел жениться, чтобы укрепить свое положение на английском троне?

Видал не отходил от Валентины, прожигая ее тревожно-напряженным взглядом.

– Прежде всего мне нужны снимки левого и правого профиля. Потом вам необходимо встать в глубине площадки. По моей команде вы пойдете вперед – очень медленно. Помните, вам предстоит встреча с королем. Королем Франции. Пусть даже он ваш дядя, но обладает абсолютной властью, и ваша жизнь в его руках. Вы не имеете ни малейшего представления, с какой целью устроена ваша встреча. Я хочу почувствовать вашу нерешительность. Англичане желают видеть вас своей королевой, чтобы спасти хотя бы остатки былого величия и английские владения во Франции. Когда Карл XV объявляет вам о предстоящей свадьбе с Генрихом, вы оба прекрасно понимаете причины. Карл считает, что вы обретете влияние на мужа и сумеете использовать его на благо родной страны. Вы же, по его мнению, всего-навсего покорная, уступчивая и безропотная. Он, естественно, ожидает, что, даже выйдя замуж за Генриха, вы останетесь верны интересам Франции.

Видал стоял так близко к Валентине, что она невольно затрепетала и стиснула руки. Нужно забыть о собственном существовании и о Видале Ракоши, человеке, которого она любила. В этот миг остались только Маргарита Анжуйская и строгий режиссер. Так должно быть и впредь, если ей позволят жить и дышать на экране.

– Все готово, мистер Ракоши, – произнес кто-то. Видал поспешно обернулся. Казалось, он осунулся прямо на глазах.

– Спасибо, Гаррис. Валентина, встаньте рядом с креслом. Сначала просто сделаем снимки, а потом будем следовать сценарию.

Они ждали ее. Нужно забыть о невыносимой боли в сердце и превратиться в Маргариту Анжуйскую.

Валентина неуверенно шагнула вперед и остановилась, слегка опираясь о резную спинку кресла. Ее внимание на секунду привлекли рабочие, осветители и операторы. Она не знала, что окажется в нескольких шагах от них. Но представив, что перед ней сестра Доминика, девушка отрешилась от окружающего, и люди словно враз исчезли.

После того как было сделано несколько обязательных снимков, Валентина ушла вглубь площадки, где встала лицом к ослепительно-беспощадному сверканию юпитеров. Видал резко вдохнул, заметив, что ее экземпляра сценария нигде не видно, но тут она направилась к нему, и он понял, что все остальное не имеет значения. Увидев ее впервые, он испытал на себе магическое очарование этого прекрасного лица, и когда раздалось жужжание камер, застыл словно громом пораженный. Волшебство никуда не делось, а между ней и линзами камер, казалось, проскакивали электрические разряды.

– Иисусе, – благоговейно прошептал Гаррис. – Видал, эта дама явилась к нам прямо из другой эпохи.

Валентина остановилась на меловой отметке, перед камерой и несуществующим королем Франции.

– Мой повелитель, – вымолвила она, старательно приседая, и гортанные нотки низкого голоса заворожили съемочную площадку. – Вы хотели поговорить со мной?

Улыбка была неуловимой и нерешительной, улыбкой девушки, не знающей, что ей предстоит. Но тут она подняла голову, и взгляд оказался на удивление дерзким… взгляд женщины, с которой пока еще не пришло в голову считаться ни одному мужчине.

После этой сцены Видал, скрывая свое возбуждение, вкрадчиво предложил:

– А теперь речь королевы-воительницы, Валентина. Снимите венец и отойдите на два шага влево.

Девушка немедленно повиновалась, на несколько мгновений став спиной к нему и съемочной бригаде, а когда повернулась, больше уже не была молодой и беззащитной. Она превратилась в королеву разделенной гражданской войной страны и старалась бороться за сохранение трона для мужа и сына.

– Готово, – произнес кто-то издалека. – Раз, два, три. Мотор!

Валентина резко развернулась, так, что всколыхнулись юбки. Сейчас она стала олицетворением молний и пламени, и сам воздух, казалось, раскалился, когда она призывала войска отразить атаку приближающейся армии, которой было приказано взять ее в плен.

Наконец съемки завершились. Валентина стояла, растерянно оглядываясь на операторов и осветителей, но тут, к своему полнейшему изумлению, услышала дружные аплодисменты.

Видал устремился вперед и схватил ее за руки так крепко, что запястья едва не хрустнули.

– Вы были просто великолепны! Как только Гамбетта увидит материал, мы уже через несколько месяцев начнем съемки « Королевы – воительницы »! Гаррис дружески хлопнул ее по плечу:

– Вот это да! Просто глазам не верю. Не сомневайтесь, леди, вас ждет большое будущее!

Дон Саймонс, главный осветитель, зачарованно уставился на девушку. На его глазах творилась история Голливуда, и он был к ней причастен.

Остальные члены бригады сгрудились вокруг Валентины, выкрикивая поздравления.

– Пойдем, – нетерпеливо бросил Видал и потащил ее за собой. – Я хочу немедленно увезти вас со студии, пока не распространились слухи о появлении новой звезды.

– Куда мы идем?

Его прикосновение сжигало, и Валентина испуганно отпрянула.

– Отель «Беверли-Хиллз», – объяснил он, направляясь к костюмерной. – Даю вам две минуты на переодевание. Ясно?

– Да, – охнула девушка, убежденная, что он лично сорвет с нее костюм, если она не подчинится.

Костюмерша, нагруженная одеждой, едва не столкнулась с ними, но вовремя успела отскочить.

– Две минуты, – прорычал он, швыряя Валентине смятое фиолетовое платье.

Ловкие руки немедленно пришли ей на помощь. Булавки были споро отколоты, крючки отстегнуты, тяжелый парчовый наряд почтительно снят и унесен. Аметистовый атлас казался по сравнению с ним жалким и выцветшим. Валентина поспешно натянула его слегка дрожащими руками. Совершенно неподходящая для этого времени суток одежда!

– Я не могу ехать в отель, – пробормотала она, выходя из костюмерной и чувствуя, как запястье тотчас сжали стальной хваткой. – У меня нет ни денег, ни вещей.

«Роллс-ройс» уже ожидал у выхода, и Видал грубо втолкнул ее на роскошное, обтянутое кожей сиденье.

– У вас будет столько денег, что пересчитать не сможете, – пообещал он, как только машина выехала из ворот. – Увидев сегодняшние пробы, Гамбетта не позволит такой актрисе ускользнуть от «Уорлдуайд».

Девушка безуспешно пыталась отдышаться.

– Я действительно так хорошо играла?

– Да. – Его улыбка была внезапной и чарующей. – Вы действительно играли очень хорошо.

Валентина быстро отвернулась. Он улыбается не ей, просто доволен собой. Потому что вновь оказался прав. Потому что сможет, наконец осуществить свою давнюю мечту.

Валентина обняла себя за плечи, словно пытаясь бороться с душевным смятением. Превратившись в Маргариту Анжуйскую, она на миг забыла о тоске и боли. Теперь же боль подступила с новой силой. Ракоши женат. Он не любит ее, никогда не притворялся, что любит. И никогда не полюбит. Машина скользнула в открытые ворота отеля, и пальцы Валентины судорожно сжались.

Водитель открыл дверцу. Пришлось последовать за Видалом мимо посыльных в ливреях к стойке портье.

– Бунгало для леди, – коротко велел Ракоши.

– Как прикажете, мистер Ракоши.

– Багаж мадам скоро прибудет.

– Конечно, сэр. Сюда, сэр.

Валентина мельком отметила рисунок из розовых и зеленых банановых листьев на стенах, пламя, полыхающее в камине вестибюля, несмотря на летнюю жару, но тут они вышли в сад. Крошечные колибри порхали в ветвях; бирюзовые и золотистые перья переливались на солнце. Повсюду на ухоженных лужайках росли пышные тропические цветы.

Посыльный вставил ключ в замочную скважину. Валентина заметила, как Видал сунул ему в ладонь банкноту, и тут дверь распахнулась, и девушка вступила в прохладу белых кружевных драпировок и розовых ковров.

– Это будет вашим домом, пока я не отыщу что-нибудь более приличное.

Он протянул ей ключ, и пальцы девушки сомкнулись на холодном металле.

– Прошу вас не выходить из комнаты, пока Гамбетта не увидит отснятые сцены, ясно?

– Да, – кивнула она, не сводя с него глаз, – но я должна объясниться с Бобом.

Видал нахмурился. Он уже успел забыть про Боба Келли и почувствовал странное раздражение оттого, что она не последовала его примеру. Глаза его подозрительно сузились.

– Келли – водитель грузовика, – холодно сообщил режиссер. – Вам незачем встречаться с ним.

Глаза девушки опасно сверкнули.

– Он был добр ко мне, – вызывающе бросила она.

– Позвоните ему, если уж так необходимо, – пожал плечами Ракоши, – но не покидайте бунгало.

Он говорил намеренно жестко, не пытаясь скрыть пренебрежения к Келли.

– Когда Гамбетта хочет кого-то видеть, он не станет дожидаться. – Видал остановился у порога, бессознательно уставясь, словно притянутый магнитом, на соблазнительный чувственный рот, и грубо добавил, ненавидя себя за слабость: – Впрочем, и я тоже.

Он резко повернулся и выбежал в залитый солнцем сад, оставив дверь широко открытой. Валентина стояла не шевелясь, пока он не скрылся из виду и звук удаляющихся шагов не замер вдалеке. Потом очень медленно закрыла дверь и прислонилась к ней.

Из скорбного оцепенения ее вырвал посыльный, принесший букет цветов и корзину фруктов, присланные в знак почтения руководством отеля. Она ошеломленно приняла дары, а потом, дрожащей рукой подняв трубку, попросила телефонистку соединить ее со студией.

– Мне нужен гараж, сэр, – попросила она, когда ей ответили.

– Прошу прощения, никаких личных звонков, – проскрежетал металлический голос.

– Это очень важно… семейные проблемы… несчастный случай, – солгала девушка.

На другом конце послышался скучающий вздох:

– Ладно, с кем хотите говорить?

– С Бобом Келли.

– Попытаюсь, но сомнительно, чтобы он был здесь в это время. Надеюсь, вы понимаете, леди, какое одолжение я вам делаю.

– О да, конечно.

Нервно поеживаясь, девушка сжимала трубку, пока не услыхала наконец знакомый голос:

– Я подошел, Гледис. – И Боб совсем другим, холодно-деловым тоном осведомился: – Кто говорит?

– Валентина, – тихо ответила девушка.

– Где, черт возьми, тебя носит?! – завопил он. – Я думал, что ты уже мертва или ранена!

– Я в отеле «Беверли-Хиллз».

– Где?! Ты с ума сошла! Может, тебя наркотиками накачали? Говори, где ты сейчас, и я немедленно приеду!

– Я в отеле «Беверли-Хиллз», – повторила Валентина, глядя на ключ, который по-прежнему сжимала в руке. – Восьмое бунгало.

– Еду!

Раздался треск, словно телефонную трубку с размаху швырнули на рычаг. Валентина осторожно водрузила на место свою трубку, гадая, что она скажет Бобу, когда тот явится.

Солнечный свет струился в окна, и Валентина, поднявшись, наполовину прикрыла жалюзи. Какие бы доводы ни приводил Боб, она не вернется. Судьба Валентины не была заранее предопределена. У нее имелся выбор: идти за Видалом или остаться. Околдованная сказочным миром, она навеки простилась с собственной безликостью и безымянностью и домом Боба Келли. Это выдуманное королевство было единственным местом, где она могла жить. И даже сейчас, зная, что впереди ждут тоска и одиночество, она не представляла иной жизни.

Боб, ворвавшись в отель, не ожидал увидеть такую роскошь, а когда посыльный провел его через идеально ухоженные сады к бунгало, которое, должно быть, стоило не менее двухсот долларов в день, его тревога постепенно сменилась недоумением.

– Ради Господа Бога, что ты здесь делаешь? Парень у стойки, оказывается, прекрасно знает, где тебя искать. Но кто может платить за такое…

Валентина взяла его за руку, ввела в комнату и плотно прикрыла дверь.

– Пожалуйста, не волнуйся, Боб.

Боб, сузив глаза, с подозрением уставился на девушку.

– Ты, кажется, выкинула какую-то чертовски глупую штуку, верно?

– Да, – кивнула она. – Скорее всего ты прав, Боб.

Боб медленно опустился на стул.

– Говори, – мрачно велел он.

– Прошлой ночью, у Лили, я встретила Видала Ракоши.

Боб резко вскинул голову.

– Он спросил, не хочу ли я пройти пробы, – продолжала Валентина, встав на колени рядом со стулом. – Прости, Боб, мне правда очень жаль, но я должна была рискнуть. Пожалуйста, попытайся меня понять.

В голосе девушки звучало столько решимости, что Боб понял: ничто на свете не заставит ее передумать. И внезапно он почувствовал себя ужасно старым. Все кончено. Впервые он по-настоящему осознал, как сильно любил ее. Любил и потерял. Несколько минут Боб не шевелился, стараясь оправиться от удара, принять неизбежное. Наконец он криво улыбнулся.

– Если ты собираешься стать звездой, Валентина, будь по крайней мере самой знаменитой. И самой лучшей.

Глаза девушки ярко блеснули непролитыми слезами.

– Буду, Боб. Обещаю.

Боб поднялся.

– А здорово все было, правда? – выдавил он. – Никто не готовит лучшие чили и тако.

Тонкие пальцы девушки ободряюще сжали его ладонь.

– Я в любую минуту снова смогу приготовить их для тебя, Боб.

– Да, – кивнул он, осторожно высвобождая руку и направляясь к двери. – Конечно, солнышко.

Но оба знали, что прошлого уже не вернуть. Дверь тихо закрылась, и Валентина просидела неподвижно до тех пор, пока солнечный свет не начал меркнуть и не зазвонил телефон.

Портье уведомил девушку, что мистер Ракоши приедет за ней через полчаса.

Глава 6

Но его опередила процессия посыльных, вносивших сундуки и кофры, на которых было выведено золотом «Валентина». Горы шляпных коробок. Косметички. Роскошные меха. Она успела заметить соболье манто, норку, леопарда. И все это нагромождалось в центре розового ковра.

Валентина поблагодарила и отпустила посыльных, а сама, невольно хмурясь, покачала головой. В этих кофрах наверняка полно самых модных и шикарных нарядов.

Она бережно коснулась дешевой ткани своего платья. Казалось, целая вечность прошла с тех пор, как она надевала его в маленькой спальне убогого домишки. Выбросив его, она окончательно разделается с прошлым. Ничто уже не будет как прежде.

Валентина медленно провела пальцем по золотым буквам своего имени, вспоминая те мгновения на пляже, когда она еще не знала, что Видал Ракоши женат. Один поцелуй, и девушка поверила, что он ее любит. Что хочет привести в свой дом. Что они будут отныне навеки вместе.

Тишину нарушил звук быстро приближавшихся шагов. Валентина испуганно встрепенулась, и в дверях немедленно вырос Ракоши, словно наполнив комнату своим присутствием.

– Какого черта вы бездельничаете? – рявкнул он. – Я же велел вам быть готовой к моему приходу!

Он рывком выдвинул один из сундуков и откинул крышку. Оттуда вывалилась папиросная бумага вместе с шелками и шифонами.

– Вот, берите, – протянул он ей что-то необыкновенно сказочное из белого атласа. – Наденьте, да побыстрее.

Он кинул Валентине платье, и та поспешно бросилась в ванную. Включив душ, она услышала приглушенное, нетерпеливо брошенное проклятие и слегка улыбнулась. Мистеру Видалу Ракоши придется немного подождать.

Вытершись насухо и надушившись, Валентина ощутила чувственное прикосновение шелковистой ткани платья, столь безупречно выбранного Видалом. Оно оказалось длинным и облегающим, украшенным хрустальным бисером. Ворот лифа – тонкая серебряная полоска, застегивающаяся на шее, – не скрывал спину и плечи.

– Если вы немедленно не оденетесь, придется мне помочь, – разъяренно пригрозил Видал из другой комнаты.

Валентина наспех причесалась, свернув волосы узлом на затылке и закрепив их орхидеей. И, взглянув в зеркало, не узнала себя. Неужто эта прекрасная незнакомка – та самая девочка из монастыря Сердца Господня! Неужто она столь прекрасна! Платье подхватывало грудь, и вырез спереди был почти таким же низким, как и на спине, и девушка чувствовала себя обнаженной.

– Дьявол! – выругался Видал, распахивая дверь в лихорадочном нетерпении. И замер на месте. Даже без всякой косметики она смотрелась богиней. На мгновение Видалу стало неловко. – Идемте же! Неужели вы не понимаете, что вы единственная, кто заставляет Гамбетту ждать? – завопил он, стискивая ее запястье.

Платье было таким узким, что ей пришлось семенить крошечными шажками, чтобы не отстать. Он почти тащил Валентину за собой к ожидавшему их «роллс-ройсу».

– Вы делаете мне больно, – задыхаясь, пролепетала она, но Видал не ослабил хватки.

– Если Гамбетта остынет и передумает из-за ваших фокусов, не ждите пощады. Изобью до полусмерти, – пригрозил Видал, бесцеремонно вталкивая ее в машину.

Мотор взревел, и девушка, потирая ноющие запястья, робко спросила:

– Мистер Гамбетта доволен пробами?

– Мистер Гамбетта на седьмом небе, – с мрачным удовлетворением сообщил Видал. – Он велел немедленно начинать съемки «Королевы-воительницы».

– Со мной в роли Маргариты Анжуйской? – Белые зубы блеснули в улыбке.

– С вами в роли Маргариты Анжуйской, – подтвердил он.

– Не могу поверить, – ошеломленно выдохнула Валентина.

– Зря. С этого дня вам придется работать, работать и работать.

– А кто будет играть роль Генриха?

– Десмонд Брукс или Реймунд Милтон. Придется подбирать актера с особой тщательностью. Гамбетта, естественно, видит в этой роли мужественного рыцаря, но так не пойдет. Генрих – настоящий мямля, нерешительный, слабый и недальновидный, неспособный править королевством. Подлинный герой – граф Суффолк, аристократ, который сражается на стороне королевы. Человек, который поведет в бой ее войска. И будет сражаться рядом с ней. Человек, который любит и умирает за Маргариту. Для этой роли нужен Роган Тенант, и я так и сказал Гамбетте.

– Но разве не Тенант играл главную роль в «Черных рыцарях»? – изумленно охнула Валентина.

Видал кивнул.

– Не будь его, я бы давно прекратил съемки. Он играл свою роль с чисто сексуальным обаянием. Я хочу, чтобы экран взрывался от эмоций, а вы двое вместе будете настоящим динамитом! Сенсацией!

Валентина почувствовала, как в крови закипает пьянящее возбуждение. Видал Ракоши, величайший голливудский режиссер, объявляет, что она будет играть героиню в самом знаменитом его фильме! И к тому же вместе с Роганом Тенантом, кумиром и идолом миллионов зрителей.

– Но что, если я не понравлюсь мистеру Гамбетте? – неожиданно вырвалось у девушки.

– Ему нравится лишь то, что он видит на экране. Остальное для него значения не имеет.

Они уже подъезжали по прихотливо вьющейся дорожке к огромному особняку в колониальном стиле.

– Вам придется подписать контракт на семь лет. Я лично ненавижу чертовы бумажки, но пока другого выхода нет.

– И что означает этот контракт? Я должна буду работать только для «Уорлдуайд»?

– Да. Но если они сочтут, что ваша работа на другой студии принесет им прибыль, вам позволят там временно сниматься. Туда же включен пункт о пролонгации договора, но пока вам не стоит обращать на это внимание. Зато вам гарантировано жалованье.

– Какое именно?

Он одарил девушку ленивой улыбкой, от которой краска бросилась ей в лицо.

– Для начала мы платим от двухсот пятидесяти до пятисот долларов в неделю, в зависимости от того, насколько необходима студии та или иная актриса.

Глаза Валентины широко раскрылись.

– Оказывается, я зарабатывала сущие пустяки. После того как я покинула монастырь, Боб заботился обо мне и нашел работу, только она не слишком хорошо оплачивалась.

Видал, прищурившись, оглядел девушку. Монастырь. Так вот откуда она явилась! Этим многое объясняется. Ее беззащитность. Уязвимость. Необычайная наивность.

– Вам придется ко многому привыкнуть, – сухо пояснил он. – Ни одна звезда, работая у Ракоши, не бедствует. Вам будут платить две тысячи в неделю во время съемок, а потом мы сможем выторговать и больше!

– Две тысячи!

На мгновение ей показалось, что он подшучивает над ней, но тут же стало ясно: Ракоши совершенно серьезен. Он весело рассмеялся при виде ошеломленного лица девушки, и водитель поднял брови. На его памяти мистер Ракоши не часто смеялся.

– Приехали.

«Роллс-ройс» подкатил к ярко освещенному крыльцу.

– Главное – будьте собой, вот и все, что от вас требуется. Вы оригинальны и необычны, а Гамбетта больше всего на свете любит таких людей.

Он явно смеялся над ней, и глаза Валентины блеснули. Она хотела, чтобы Видал Принимал ее всерьез. Восхищался и уважал.

Гамбетта сам открыл дверь, сжал Видала в медвежьих объятиях и, отступив, начал без стеснения рассматривать Валентину.

Он оказался невысоким мускулистым крепышом с острым, пронзительным взглядом голубых глаз. Увидев, кого привел Ракоши, он невольно затаил дыхание. Наряд и тело блудницы. Лицо ангела. Открытые огромные глаза без тени кокетства глядели на него. Почти осязаемая искренность и естественность.

Он взял ее руку и почтительно поцеловал.

– Добро пожаловать в «Уорлдуайд», дорогая. Уверен, что у нас сложатся взаимовыгодные отношения.

Он проводил их в огромную гостиную с киноэкраном в дальнем конце.

– Ракоши сказал, что вы еще не видели отснятых проб.

– Не видела.

– Потрясающие, просто потрясающие. Джефферс, – позвал он слугу, – принесите нам что-нибудь выпить. Что хотите, дорогая? «Маргариту»?[8] Сухой мартини? Скотч со льдом?

Видал скрыл улыбку, гадая, каким образом девушка выйдет из положения. Он нисколько не сомневался, что в ее жизни с Бобом Келли не было места ни коктейлям, ни виски.

Немного поколебавшись, она честно призналась:

– Я пью только вино, мистер Гамбетта.

– Тогда откроем бутылку шампанского, чтобы отпраздновать событие. Джефферс! Откупорьте бутылку «Гранд Дам»!

Слуга тотчас же вышел, и Гамбетта усадил Валентину в глубокое кресло напротив камина работы Адамса. Видал мысленно дал ей десять очков из десяти. Если у нее найдется хоть крупица здравого смысла, лучше пусть по-прежнему придерживается своей привычки пить вино и забудет об экзотических коктейлях.

Пробка взлетела вверх, и Джефферс налил пенящийся напиток в хрустальные бокалы.

– За новую и самую яркую звезду «Уорлдуайд»! – провозгласил Теодор Гамбетта, высоко поднимая бокал. Он лучился счастьем при мысли о долларах, которые потоком польются в сейфы студии, как только на экраны выйдет новый шедевр Видала.

– За Валентину, – добавил Видал, и девушка вновь почувствовала, как порозовели ее щеки.

– Ну а теперь за пробы, – предложил Гамбетта, самодовольно откидываясь на спинку кресла. – Свет, Джефферс.

Лакей нажал на кнопку выключателя; позади раздалось жужжание проектора. Валентина охнула при виде своего появившегося на экране изображения и пролила шампанское на платье.

Какая же она огромная! Никогда еще Валентина не видела себя со стороны! Такой, какой она предстала перед Ракоши в тот роковой день. После первых, самых обычных кадров анфас и в профиль она появилась в образе Маргариты Анжуйской.

Валентина медленно опустила бокал и потрясенно уставилась на экран. Теперь она поняла, почему съемочная бригада ей аплодировала. Почему так доволен Видал и почему Гамбетта пригласил ее к себе. Казалось, она излучала сияние, подобно огромному бриллианту, все грани которого отбрасывают снопы огней.

Радость захлестнула Валентину. Радость и растущая уверенность в себе. Она видела много фильмов в компании Боба, но никогда еще экран с такой силой не притягивал ее. И не потому, что Валентина лицезрела себя. Просто актриса на экране приковывала взгляды.

Но слишком скоро все закончилось.

«За Сент-Олбанс и победу!» – вскричала Маргарита Анжуйская, и изображение померкло, а просторную комнату снова залил свет.

Несколько мгновений все молчали, и наконец Гамбетта с чувством объявил:

– Господь, создавая эту девочку, предназначал ее для камеры.

– Эффект подлинности, – пояснил Видал, подставляя бокал Джефферсу. – Ее изображение на экране выглядит настоящей женщиной, из плоти и крови. В этом весь секрет. И не важно, кто окажется на экране рядом с ней, именно на Валентину будут смотреть зрители.

– Она так же неотразима, как Гарбо, – кивнул Гамбетта, зажигая сигару, – а в данный момент в Голливуде не найдется другой такой. – Он выпустил облако голубого дыма. – Впрочем, в ней есть что-то неизмеримо большее, чем в Гарбо. Необыкновенная женственность. Клянусь, любой мужчина, лишь взглянув на нее, чувствует неодолимую потребность защищать, оберегать это неземное создание.

Видал снова ощутил странную неловкость и вздрогнул. Гамбетта прав, и она пробуждает подобные эмоции не только на экране.

Он снова проклял себя за мгновенную потерю самообладания в тот вечер на пляже. Совершенно неожиданную для себя. костяшки пальцев Видала побелели от напряжения. Поднявшись, он подошел к тележке с напитками. Кариана отсутствовала целыми месяцами, и его частная жизнь никого не касается. Однако Видал много лет назад выработал собственный кодекс поведения, запрещающий вступать в интимные отношения со звездами, которых он снимал, потому что подобные романы приводили к непредвиденным сложностям… а его существование и без того было нелегким.

Видал налил себе большую порцию водки и добавил синий кюрасо и содовую. Валентина наблюдала за ним, снова чувствуя себя выставленной на продажу вещью – они говорили о ней так, словно ее в комнате не было.

– Такого выразительного лица я никогда раньше не видел, – заметил Ракоши Гамбетте, снова возвращаясь к столу. Гамбетта радостно потер руки.

– Мейер и Талберг лопнут от злости, когда увидят ее на экране. Джефферс! Принесите контракт, пожалуйста.

– Да, сэр.

Невозмутимый лакей покинул комнату, но тут же вернулся с пространным документом, который Теодор Гамбетта положил перед девушкой.

– Подпишите свое имя внизу, где карандашом поставлена галочка, и на всех остальных экземплярах тоже.

– Но разве мне не следует сначала прочитать его?

При виде потрясенного лица Гамбетты в темных глазах режиссера загорелись веселые искорки.

– Юридический жаргон не так-то легко понять, – нетерпеливо бросил Теодор. – Понимаю, у вас нет агента, но вам он совершенно не нужен. Поверьте моему слову, этот документ даст вам все, о чем вы мечтали.

– А сумма моего жалованья проставлена здесь? – рассудительно осведомилась девушка.

Гамбетта ткнул пальцем в соответствующую строчку. Его последнее приобретение выказывает некоторые признаки разума, а подобное он не привык встречать в старлетках, которых ангажировал. Обычно они были так благодарны, сумев получить контракт в «Уорлдуайд», что не задумываясь продавались за бесценок, если это сулило возможность появиться на серебряном экране.

Восхищение Видала все росло. В требовании Валентины не было ничего корыстного. Только искренняя любознательность. Будет интересно наблюдать, какие деловые качества разовьются в ней за предстоящие семь лет.

Он ни секунды не сомневался, что у нее светлая голова и прекрасная хватка.

Валентина подписала документ, связавший ее со студией на семь лет и официально дающий профессию актрисы. Гамбетта облегченно вздохнул и быстро спрятал контракт в карман, прежде чем девушка начнет задавать новые вопросы.

– Ну а теперь, – объявил он, самодовольно откидываясь в кресле и закуривая очередную «гавану», – какое имя мы дадим вам? Что-нибудь редкостное и экзотическое? Наверно, стоит выдать ее за принцессу из какой-нибудь ветви свергнутой европейской монархии. Уже через несколько дней мы сможем напечатать вашу родословную во всех газетах. Как насчет испанской династии? Волосы и глаза у вас достаточно темные, чтобы подтвердить наличие испанской крови. Здесь, в Америке, живет множество таких аристократов, с тех пор как республиканцы в Испании пришли к власти. Напишем, что вы сбежали оттуда в Америку, страну свободы. Публике это понравится. Получится потрясающая история. Мы скажем, что в интересах принявшей вас страны вы не желаете, чтобы к вам обращались как к титулованной особе, но приложим все усилия, чтобы вас величали принцессой. А ради безопасности семьи, оставшейся на родине, мы не будем упоминать о деталях, которые какой-нибудь умник сумеет опровергнуть.

Он расплылся в улыбке и выпустил колечко дыма.

– Ну, так как же вас будут звать? Карлотта де Валлелано? Лучия де Пелайо? Изабелла де Саламанка? Что вам больше всего нравится, принцесса?

– Я не принцесса, мистер Гамбетта, – твердо ответила Валентина. – И не имею ни малейшего желания обманывать людей, которые поверят в мое знатное происхождение.

Гамбетта недоуменно уставился на девушку. Его вопрос был чисто риторическим. Если он сказал, что новая звезда в студии – принцесса в изгнании, значит, так оно и есть. Ему и в голову не приходило, что актриса может возразить.

– У меня уже есть имя, – спокойно продолжала она. – Валентина. Именно так я подписала контракт и желаю, чтобы меня знали под этим именем.

Теодор Гамбетта с трудом протащил сигару сквозь стиснутые зубы.

– Понимаю, что все это слишком ново для вас, малышка. Позвольте заверить, мы знаем, как лучше поступить. Он взмахом руки показал на стоявшего поодаль Видала. – Решено. Вы испанка. Принцесса. Так как же вы хотите зваться? Изабелла, Лучия или Карлотта?

– Думаю, – вмешался Видал, блеснув глазами, – Валентина права. Ее имя подходит куда больше. Испанское происхождение – идея неплохая, но для кого-то другого.

Гамбетта нахмурился и велел Джефферсу налить ему двойное виски со льдом.

– Валентина, – осторожно начал он. – Действительно, гораздо лучше тех чертовых кличек, с которыми являются сюда все эти девицы. Но что насчет фамилии? Ее так или иначе нужно изменить.

– У меня нет фамилии, – спокойно объявила Валентина.

Гамбетта вновь воззрился на нее и, выхватив контракт, вгляделся в последнюю строчку.

– Я просил подписать, – процедил он, рассерженно багровея. – Это означает имя и фамилию. – Он швырнул документ на маленький столик. – А без этого он недействителен!

Но Валентина осталась невозмутимой; на губах играла легкая улыбка.

– Сожалею, мистер Гамбетта, но у меня нет фамилии.

– Черт возьми! У всех есть фамилии! – взорвался Гамбетта, проглотив виски и протянув лакею пустой стакан.

– Я сирота, мистер Гамбетта, – без страха выдерживая его взгляд, пояснила девушка. – Поэтому у меня всего лишь имя. Вам придется удовлетвориться моим ответом.

Гамбетта поднял брови. Она говорит серьезно! И не думает его дурачить!

– Черт возьми, да это настоящая сенсация! – Его гнев мгновенно испарился. – Одинокое, измученное дитя. Душераздирающие поиски любви и нежности…

Он вскочил и взволнованно заметался по комнате. В глазах Валентины было столько боли, что Видал поспешно сказал:

– Лучшая реклама для нее, Теодор, – это покрывало абсолютной тайны. Никакого прошлого. Пусть все гадают, откуда она. Но ничего не говорите.

Гамбетта помолчал, задумчиво покрутил стакан и сделал огромный глоток. Он не привык оставаться в дураках. Никто не может похвастать, что перехитрил Теодора Гамбетту!

Глубокие морщины прорезали его лоб. Это должно сработать! Такой гениальный замысел еще никогда не приходил в голову директору студии, и, кроме того, в девушке, сидевшей напротив, было нечто неразгаданное, таинственно-ускользающее, непонятное, скрытное…

Наконец он взмахнул сигарой в знак одобрения.

– Ладно, ладно. Наверно, ты прав, Видал. Никаких душещипательных историй о детстве и юности. Никакой яркой упаковки. Пускай лучше все в этом проклятом городишке ломают голову сколько влезет. Таким образом разговоров будет еще больше.

Он оценивающе пригляделся к Валентине сквозь полуприкрытые веки.

– Но все же придется снабдить ее запоминающейся фамилией. Валентина Веронезе… Валентина Веда… Валентина Вайла…

Он медленно произносил вслух каждый псевдоним, прислушиваясь к звучанию, и отрицательно качал головой – очевидно, ни один не пришелся ему по вкусу.

– Я не нуждаюсь в фамилии, – сообщила Валентина, упрямо подняв подбородок, и на сей раз в низком голосе послышались стальные нотки.

Терпение Гамбетты иссякало с каждой минутой все больше.

– Но послушайте… – начал он угрожающе. Видал решил, что настало время вмешаться.

– Ей в самом деле не нужна фамилия, Теодор, – вкрадчиво промолвил он. – Прославленных актрис всегда называли либо по имени, либо по фамилии: Дузе, Бернар. Богиням ни к чему два имени, их и так узнают. И для величайшей звезды «Уорлдуайд» вполне достаточно зваться Валентиной.

– Ты действительно считаешь, что она станет такой уж великой? – проворчал Гамбетта, не собираясь столь легко сдаваться.

– Ты сам видел ее на экране, – заметил Видал, поднимаясь и наливая себе еще виски. – Ни одна звезда из «Большой пятерки» ей в подметки не годится.

– Что такое «Большая пятерка»? – осведомилась Валентина, не подозревая, что только что вступила в борьбу с одним из самых упорных и жестких людей в Голливуде и выиграла все три раунда.

– «Метро-Голдвин-Мейер», «Уорнер Бразерс», «Па-рамаунт» и РКО, – пояснил Видал, возвращаясь на свое место. – Студии поменьше – «Коламбиа», «Юниверсл», и «Юнайтед артисте».

– А «Уорлдуайд»?

Видал улыбнулся:

– «Уорлдуайд» отказывается входить в «Большую пятерку», но она так же могущественна, а возможно, и во многом их превосходит.

– «Уорлдуайд», – добавил Теодор, к которому постепенно вернулось хорошее настроение, – лучшая студия в городе.

– И я пью за нее, – лукаво объявила Валентина, поднимая бокал.

Гамбетта хмыкнул. Несмотря на упрямство девчонки, ему нравилось новое приобретение. У нее есть характер, а именно этим качеством он всегда восхищался.

Гамбетта направился к тележке с напитками, жестом отпустив по пути Джефферса.

– Когда Кариана возвращается из Европы? – осведомился он, щедрой рукой наливая себе виски.

– Пока не знаю. Возможно, в конце месяца.

Голоса обоих мужчин неуловимо изменились, и Валентина, переведя взгляд с одного на другого, поняла, что они говорят о жене Видала. Последовало долгое молчание, и наконец Гамбетта пробормотал, отводя глаза:

– Мы должны устроить вечеринку в честь ее возвращения.

Видал с силой стиснул стакан.

– Не стоит, Тео, – покачал он головой, – Кариана не любит сборищ.

Вновь возникла неловкая пауза.

– Кстати, о «Королеве-воительнице», – начал Видал. – Я не желаю никакого вмешательства администрации.

Гамбетта, всплеснув руками, обратился к Валентине:

– Как вам нравится этот тип? Я позволяю ему набирать актеров в любых количествах, предоставляю миллионный бюджет, а он еще и недоволен!

Он хохотнул, но на сей раз никто не разделил его веселья. Тонкие белые морщинки появились в уголках рта Видала. Невероятно, но он за весь вечер ни разу не вспомнил о Кариане! Теперь его вынудили подумать о ней, и тяжкое бремя вновь легло на его плечи.

Валентина потрясенно застыла. Кариана. Его жену зовут Кариана. Красивое имя, и вскоре она сама вернется и займет свое законное место рядом с Видалом, в счастливом неведении о девушке, которая провела ночь в комнате для гостей и безнадежно влюбилась в ее мужа.

– Тенанту дали роль в «Короле пиратов». Ему вряд ли понравится, если в последнюю минуту его снимут с картины, – заметил Тео.

Видал заставил себя вновь вернуться к разговору.

– Я поговорю с ним, – пообещал он, прекрасно понимая, что беседа будет чистой формальностью. Если Гамбетта согласился, чтобы Роган играл в «Королеве-воительнице», любые возражения актера значения не имеют.

Однако Валентина далеко унеслась мыслями от «Королевы-воительницы» и испуганно встрепенулась, когда Видал во второй раз спросил:

– Вы готовы, Валентина?

Он уже стоял, протягивая ей руку. Девушка, вздрогнув, вложила в его ладонь свою и поднялась.

– Вам нужно что-нибудь накинуть поверх платья, – объявил Гамбетта, заметив, как девушку передернуло от озноба, но неверно истолковав его причину.

– Нет, спасибо. На улице тепло.

Видал выпустил ее руку. Дрожь немного унялась.

– Вздор! – великодушно воскликнул Гамбетта. – Какие счеты между друзьями? Норкой больше, норкой меньше… Джефферс! Принесите даме палантин!

На обнаженные плечи девушки немедленно лег белый норковый палантин. Как ни странно, тепло подействовало на Валентину самым успокаивающим образом.

– Спасибо, – повторила она, пытаясь улыбнуться. – Обещаю вернуть его завтра же.

Теодор Гамбетта оглушительно расхохотался.

– Знаете, я действительно верю, что вы так и сделаете, – выговорил он наконец, вытирая платком слезы. – Он ваш, малышка. И это только начало.

Джефферс проводил гостей к выходу, и даже на крыльце до них все еще доносились взрывы смеха.

– Говорил же, что вы ему понравитесь, – сухо заметил Видал, как только водитель открыл заднюю дверцу «роллс-ройса» и Валентина скользнула внутрь.

Прошло несколько минут, прежде чем она смогла спокойно говорить.

– Сколько времени пройдет? – поинтересовалась она.

– Как правило, на подготовку уходит от шести месяцев до года, – сообщил Видал и рассмеялся, заметив выражение ужаса на лице Валентины. – Не волнуйтесь. В данном случае слово «как правило» неприменимо. Сценарий написан, бюджет утвержден. Месяца через полтора примемся за работу.

Валентина, немного помолчав, спросила:

– Но чем я буду заниматься все это время?

– Прежде всего учить сценарий. Завтра я велю вам его прислать. Но если дело пойдет, как сегодня утром, у вас не будет никаких проблем, – улыбнулся Видал, и в этот миг в нем что-то болезненно сжалось при виде нежного овала доверчиво поднятого к нему лица. Волна странного непонятного желания подхватила его. Как Видал ни старался, все же не сумел полностью отрешиться от присутствия этой загадочной девушки. Он снова жаждал припасть к ее губам и ничего, ничего не мог поделать с собой.

Видал раздраженно сжал губы. Он не позволит себе разделить с кем-то из своей личной жизни, и меньше всего – с невинной молодой девушкой. И утешение, к которому он так стремится, будет получено из других источников. Бессмысленное, эфемерное, но все же утешение.

Валентина почувствовала, как он сейчас далек от нее, и зажмурила глаза, пытаясь оставаться спокойной. Почему он то улыбается, то мрачно хмурится?

Слезы гнева и бессильного отчаяния жгли глаза, но она молча глотала их. Лучше, если он будет с ней холоден и сух. Резкость легче перенести, чем доброту. Когда он приветлив и весел, ей открываются необозримые горизонты счастья, которого ей никогда не испытать.

Как только машина остановилась у отеля, девушка не стала ждать, пока он проводит ее к бунгало.

– Спокойной ночи, мистер Ракоши, – прошептала она, плотнее закутываясь в палантин.

– Доброй ночи, Валентина.

На миг их глаза встретились – его, темные, непроницаемые, и ее, измученные и несчастные. Водитель открыл дверцу. Валентина вышла и быстро прошмыгнула мимо швейцара в золотых галунах. Она не останавливалась, пока не очутилась в безопасности своего бунгало и не повернула ключ в замочной скважине.

Глава 7

Проснувшись на следующее утро, Валентина с удивлением обнаружила, что лежит обнаженная между шелковых простыней. Девушка недоуменно огляделась, на несколько мгновений сбитая с толку, но воспоминания тотчас нахлынули на нее. Видал. Видал женат, а она скоро станет кинозвездой.

Чувствуя странную тяжесть в ногах, Валентина ступила на пушистый ковер. Со старой жизнью покончено. Придется привыкать к новой.

Оглядев кофры, она осторожно открыла крышку первого. Наверху оказалось манто из соболя, переложенное папиросной бумагой. Мех непривычно скользил и казался чем-то чужеродным, однако Валентина достала манто. Под ним лежали две чернобурки, вечернее платье из белого атласа с таким же жакетом, отделанным горностаем, и длинный струящийся наряд изумрудно-зеленого шифона.

Валентина покачала головой, не на шутку опасаясь, что придется остаток жизни провести в причудливых, экстравагантных туалетах. Она с тревогой заглянула в другой сундук и облегченно вздохнула. Купальные костюмы и широкие брюки, введенные в моду Марлен Дитрих. Дневные платья от Люсьена Лелонга, крепдешиновая пижама и роскошные халаты из чесучи. Валентина выбрала длинное платье-кафтан[9], отделанное у выреза и подола золотой тесьмой, накинула на себя, прежде чем продолжать разбирать вещи.

В третьем кофре лежали туфли – без пяток, вечерние, на высоких каблуках, с открытым носком. Валентина обула босоножки из позолоченной кожи и удивленно уставилась на них. Ничуть не жмут! Платья тоже пришлись впору.

Девушка рассмеялась, забыв на секунду обо всех своих бедах. Ну конечно, костюмеры сообщили ему размеры ее одежды и обуви. Не стоило и трудиться примерять белье, чтобы понять – оно сшито словно для нее.

В круглых коробках хранились шляпы: широкополые, крохотные, тюрбаны, украшенные перьями или вуалью. Она только собралась получше рассмотреть вечернее платье из серебристых кружев, как послышался скрип колес сервировочного столика, и в дверь постучали. Вошла горничная с подносом.

– Но я не заказывала завтрак! – встревожилась Валентина, со страхом подумав о том, какой огромный счет ей предъявят.

Горничная улыбнулась. Молодые девушки частенько забывали о завтраке. Но он был заказан, и горничная прекрасно знала кем.

После ее ухода Валентина недоверчиво воззрилась на поднос. Только что выжатый апельсиновый сок, инжир, омлет с копченой лососиной под белым соусом, чай и узкая ваза с единственной невыразимо прекрасной розой.

Валентина принялась за еду и лишь потом с подозрением оглядела шкатулки с драгоценностями. Если их содержимое столь же роскошное и дорогое, как платья, необходимо все вернуть. Впрочем, и вещи тоже.

Она уже собралась удовлетворить свое любопытство, но в этот миг посыльный принес сценарий «Королевы-воительницы». Не обращая больше никакого внимания на драгоценности, Валентина устроилась на постели и начала читать. Уже через несколько минут она с головой ушла в написанное. Видал предварил текст двумя эпиграфами из Шекспира и историческим очерком о событиях, приведших к войне Роз. Валентина никогда не читала Шекспира, поэтому не сразу поняла, на каком языке были написаны знаменитые строчки[10].

Чем больше она читала, тем яснее понимала, почему личность Маргариты так привлекает Видала. Эта женщина достойна быть героиней греческой мифологии. Женщина, вызывающая либо страстную любовь, либо безграничную ненависть. Женщина, чья красота была легендарной. Роковая женщина, предводительница целой армии, глава государства, героиня и палач. Соблазнительница, чарующая поэтов и принцев, но все же так и не покинувшая своего недостойного мужа. Ее жизнь повлияла на судьбы Англии и Франции, и она, Валентина, возродит ее на экране!

Девушка отложила сценарий, впервые осознав, какая огромная задача перед ней стоит.

В дверь громко постучали, и прежде чем Валентина успела отозваться или хотя бы встать, на пороге появился Видал. Она принялась смущенно подбирать разбросанные страницы.

– Не ожидала встретиться с вами так скоро, – призналась она, краснея.

– Необходимо, чтобы вас видели в нужных местах, – коротко пояснил он. – Мы обедаем в «Браун дерби». Смените это платье на что-нибудь более подходящее.

Однако он отчетливо сознавал, что в переливающемся золотом платье-кафтане она выглядела настоящей принцессой.

– Да, конечно.

Девушка соскользнула с кровати и уперлась босыми ступнями в пол, недоумевая, почему он смотрит на нее с таким странным выражением.

– В гостиной есть бар. Может, хотите выпить? – неловко пробормотала она.

Видал с легким удивлением понял, что она ждет, пока он выйдет из спальни. Нетерпеливо пожав плечами, он повернулся и вышел в соседнюю комнату, где налил себе почти полный стакан водки.

Валентина раздвинула скользящие зеркальные дверцы гардероба и сняла с вешалки белое шелковое платье. К нему полагались туфли из телячьей кожи на высоких каблуках. Одевшись, девушка забрала волосы в узел, эта прическа очень шла ей.

Когда она вышла, глаза Видала оценивающе блеснули. Чтобы достичь такого ошеломляющего эффекта, у нее ушло несколько минут. Другим женщинам потребовался бы не один час. Любимый белый цвет идеально оттенял темные волосы и правильные черты лица.

– С этим платьем будут прекрасно гармонировать золотые браслеты, – заметил он, стараясь не выдать восхищения.

Валентина окинула взглядом так и не открытые шкатулки.

– Вы правы. В какой шкатулке? – нерешительно спросила она, подходя ближе.

На этот раз наступила его очередь недоуменно поднять брови.

– Вы их до сих пор не открывали?

– Нет. Я увлеклась вашим сценарием.

– Золотые браслеты – в красном бархатном футляре, – объяснил Видал, гадая, какая другая актриса посчитала бы, что сценарий куда важнее любых украшений.

Валентина подняла крышку, вынула широкий браслет чеканного золота и застегнула на запястье.

– Сюда нужно что-нибудь еще? – пробормотала она, вынуждая себя встретить его взгляд.

– Нет, – на удивление мягко ответил Видал. – Вы превосходно выглядите.

Он повел ее к выходу.

– Роган Тенант будет обедать с нами. Ему не терпится увидеть вас.

– Роган Тенант хочет познакомиться со мной? – улыбнулась девушка неосознанно чувственной улыбкой.

– Сгорает от любопытства поскорее узнать, почему Гамбетта отдал главную роль совершенно неизвестной актрисе.

– Вероятно, думает, что я его подведу.

– Скорее, что вы украдете у него славу и успех, – засмеялся Видал.

Валентина непонимающе взглянула на него. Смех разительно преображал мужчину. Девушка страстно жаждала быть с ним вместе до конца дней своих.

От бассейна отеля донеслись обрывки разговоров и веселые голоса. Пересмешник и синяя сойка пролетели над их головами и с шелестом скрылись в зарослях. Она обедает с Видалом Ракоши! И, наконец познакомится с Роганом Тенантом, кумиром миллионов зрителей! А вчера она подписала контракт на семь лет с «Уорлдуайд пикчерз»!

Невыразимое счастье медленно наполняло девушку, вытесняя боль и тоску. Она не позволит неотвязным мыслям о Видале Ракоши испортить волшебство происходящего. Кариана еще успеет омрачить ее радость. Но сейчас она будет играть, словно находясь перед камерой. Притворится, что Карианы Ракоши не существует и Видал свободен.

Валентина улыбнулась водителю, открывшему дверь «роллс-ройса». Быстро же она привыкла к подобному вниманию и роскоши!

– Как вам сценарий? – спросил Видал по пути в ресторан.

– Я успела просмотреть только эпиграфы и исторический очерк.

– Что вы думаете о Шекспире? – осведомился он, внезапно поняв, как много значит для него ее ответ.

– Я знаю, почему вы выбрали именно шекспировское описание героини. Он жил в ту эпоху, когда воспоминания о Маргарите Анжуйской еще были свежи.

Видал кивнул. Он не ошибся. Она действительно умна.

– Мне пришлось прочесть эту страницу несколько раз, чтобы понять, но потом все стало ясно. Особенно когда произнесешь вслух.

– Я бы тоже хотел услышать.

Валентина с сомнением взглянула на Видала, опасаясь, что тот смеется над ней, но бронзовое от загара лицо было совершенно серьезным, и она с возрастающей уверенностью продолжала рассуждать о Шекспире и исторических событиях.

Любопытствующие зеваки с жадностью наблюдали, как красивая пара входит в ресторан. Валентина нашла обстановку неофициальной и приятной. Здесь все могли видеть друг друга, поскольку у столов были расставлены полукруглые банкетки, обитые коричневой кожей. Официант почтительно обратился к Видалу по фамилии и провел их к тому столику, за которым сидел белокурый красавец Роган Тенант, задумчиво вертя в руках стакан бурбона со льдом. Заметив их, он немедленно поднялся и протянул руку.

– Валентина, это Роган Тенант, которого вы, несомненно, уже много раз видели на экране. Роган, это Валентина, ваша новая партнерша.

Видал с удовлетворением отметил, каким ошеломленным взглядом окинул Роган девушку и еще долго не сводил с нее глаз. Он знал, что хотел увидеть актер – яркую, эффектную, сногсшибательную очередную Роману де Сайта. Он никак не представлял, что столкнется с самим воплощением аристократизма и подлинного стиля.

Видалу принесли его обычную смесь водки, синего кюрасо и содовой, и он заказал бутылку «Пайпер Хайдстик», пояснив, что Валентина пьет только вино. Ракоши неожиданно улыбнулся, и Роган Тенант обомлел от изумления. Он работал с венгром в трех фильмах, восхищался им и уважал, но не любил. За все это время он впервые видел Ракоши в таком хорошем настроении.

– Валентина получила сценарий и знает, что от нее требуется, – продолжал Видал, не обращая внимания на меню. – Как я слышал от Гамбетты, вы недовольны тем, что не будете сниматься в «Короле пиратов».

Красивое лицо Рогана Тенанта омрачилось.

– Дело не в «Короле пиратов», а в том, что мне дали вторую роль! Если я буду сниматься в этом фильме, то лишь в главной роли.

– Но вы и будете ведущим исполнителем, – спокойно заверил Видал.

– Ничего подобного, – пробормотал Роган с видом капризного ребенка. – И все подумают, что я схожу со сцены! Я лучший актер «Уорлдуайд» и должен получить главную роль.

– Но вы ее уже получили, – заверила его Валентина, чем немедленно привлекла внимание обоих мужчин.

– Вовсе нет, – покачал головой Роган. – Главный герой – король. И пока мне не дадут эту роль, я не буду играть!

– И погубите свою репутацию.

Роган уставился на девушку. Он никогда еще не видел таких поразительных глаз.

Актер попытался сосредоточиться на разговоре. Ракоши и Гамбетта вознамерились провести его, а этого допустить нельзя. Он звезда. Первой величины. И не собирается сдавать своих позиций.

– В этом фильме есть король и королева. Вы играете королеву. Каким образом роль короля может погубить мою репутацию? Да меня просто будут презирать, если я соглашусь изображать какого-то графа!

– Вы не понимаете, – терпеливо объясняла Валентина, слегка наклоняясь вперед, так что в вырезе платья открылись молочно-белые груди. – Король совершенно не важен. Он слабак. Поэтому название картины «Королева-воительница». Именно его жена ведет в бой армию.

Слегка наклонив голову набок, девушка рассматривала неприлично красивого актера, пожирателя сердец и неотразимого экранного любовника.

– Когда молодая дама пыталась соблазнить короля, он изгнал ее из дворца.

Роган в ужасе воззрился на Валентину.

– Вы хотите сказать, что этот тип был гомиком?

Девушка весьма смутно представляла то, что имел в виду Роган, однако покачала головой.

– Не думаю. Не думаю. Скорее он был святошей. Любил книги и науки. Не мог постоять даже за себя. И вообще не был мужчиной. Порой судьба распоряжается так несправедливо! Ему следовало бы родиться монахом.

– Хотите играть роль бесполого монаха? – весело осведомился Видал. – Я могу это устроить.

– Нет! – взволнованно выкрикнул Роган. – А что это за парень, Суффолк?

– Он, – с легким нетерпением пояснил Видал, – главный герой. Воин. Любовник.

– Чей именно?

– Мой, – улыбнулась Валентина.

Плоть Рогана поднялась и набухла, на лбу выступили капли пота.

– Вы не пытаетесь надуть меня, Ракоши?

Глаза Видала зловеще сузились.

– Нет. Я предлагаю вам лучшую роль в вашей карьере. И даю шанс показать, что вы можете играть по-настоящему. Конечно, если вы откажетесь, другие актеры с радостью ухватятся за это предложение.

Роган Тенант перевел взгляд с Видала на Валентину и обратно на Видала.

– Картина действительно будет иметь успех?

– Этот фильм, – объявил Видал, подзывая официанта, – станет знаменитым на все времена.

Роган судорожно перевел дыхание. Он всю жизнь свято верил, что все короли – герои. Трудно смириться с тем, что роль простого графа может быть главной. Но если он настоит на том, чтобы играть короля и окажется в дураках…

– Этот король… он в самом деле был таким ничтожеством?

– Ужасным, – заверила Валентина.

Улыбка Видала стала еще шире, и Роган, криво ухмыльнувшись, кивнул:

– Ладно, считайте, я за.

На столе появились бифштексы с гарниром из грибов и брокколи и бутылка шампанского.

– Так о чем идет речь? – осведомился Роган, накалывая вилкой гриб.

– Англия, пятнадцатый век, – коротко ответил Видал. – Война Роз.

– Звучит очень мило, – кивнул Роган, удивляясь, с какой радости Ракоши вдруг вдохновился войной цветов.

Валентина ждала, что Видал объяснит подробнее, но, поняв, что он не собирается делать этого, отложила вилку и с горячностью произнесла:

– Ничего милого в этом не было! И называется это войной Роз, потому что в гербе короля Генриха была алая роза, а в гербе аристократов, пытавшихся отобрать у него трон, – белая.

– Понятно, – промямлил Роган, боясь, что ему придется идти в битву с цветком на шлеме, и мысленно клянясь, что никто на свете не сподвигнет его на это. Даже Видал Ракоши.

– Маргарита была юной и прекрасной, и все же ее прозвали Кровавая Роза, из-за того, что она вышла замуж за Генриха. Она была…

Валентина пыталась найти нужные слова, чтобы убедить Рогана в значительности событий, которые им предстоит изображать на экране. На помощь пришло религиозное воспитание.

– Она словно сошла со страниц Апокалипсиса.

Мужчины потрясенно уставились на нее. Роган – потому что никогда не встречал столь ослепительно красивого и страстного создания. Видал – потому что она не переставала изумлять его. Двадцать четыре часа назад она не слыхала о Маргарите Анжуйской, теперь же описывает ее словами, воспламеняющими даже его воображение.

Девушка запнулась, заметив, что собеседники пристально смотрят на нее.

– Продолжайте, – ободряюще попросил Видал.

– Я пока не слишком много знаю о ней, но чувствую, что веселого тут мало. Тридцать лет подряд англичане проливали кровь друг друга в отвратительной борьбе за трон. Тысячи людей были уничтожены, и вся история Европы претерпела необратимые изменения.

Роган моргнул. Он сам иногда вел немного странные беседы в «Браун дерби», но ничего подобного ему не приходилось слышать.

– Думаю, теперь все ясно, – заключил Видал, с широкой улыбкой рассматривая сбитого с толку Рогана.

– По-видимому, – овладев собой, кивнул Роган важно. – Вы, наверное, были учительницей, прежде чем приехали сюда?

– Нет, – хихикнула Валентина. – Прежде чем приехать сюда, я нигде не работала.

– О Господи, к нам идет Лукреция Борджа! – неожиданно прошептал Роган, деланно улыбаясь кому-то за спиной Валентины.

Оглянувшись, Валентина заметила миниатюрную женщину, энергично приближавшуюся к ним. Ее маленькие глазки сверкали почти нездоровым любопытством.

– Дорогой, ходят слухи, что на «Уорлдуайд» затевается нечто необычное, – сказала она, как только Видал взял ее руку. – Полагаю, будет взаимовыгодно для нас, если я приеду в Вилладу и все выясню подробно.

– Значит ли это, что если я сам расскажу все, что вам так хочется услышать, вы больше не станете печатать беззастенчивую ложь о моей личной жизни? – сухо осведомился Видал.

Но на крошечную, похожую на птичку женщину его явная неприязнь, кажется, не произвела никакого впечатления.

– Что-то в этом роде, дорогой, – кивнула она, устремив взгляд на Валентину.

– Луэлла, позвольте представить вам Валентину, – вздохнул Видал, опасаясь, что девушка не сумеет справиться с грозой актеров – самым известным репортером в Голливуде, обозревательницей светской хроники Луэллой Парсонс. – Валентина, это мисс Луэлла Парсонс, репортер херстовской прессы.

– Это и есть ваша новая звезда? – заинтересовалась Луэлла, оглядывая Валентину, словно перед ней был красивый и, возможно, ценный товар, выставленный на продажу.

– Совершенно верно.

Валентина встретила взгляд мисс Парсонс спокойно, без следа той нервозной застенчивости и подобострастия, к которому привыкла дама-репортер. Глаза Луэллы блеснули. Перед ней была не обычная заурядная девица, получившая шанс показать, на что она способна, или с позором вернуться туда, откуда приехала. В этой девушке чувствовалось нечто особенное, и доказательством служил тот факт, что сам Видал Ракоши обедает с ней. Вот уже целый год Луэлла безуспешно пыталась выведать подробности о его жизни и состряпать очередную сенсацию. Теперь же он впервые появился на людях с женщиной, не бывшей его женой. Все это крайне занимательно.

– Откуда вы родом? – со своей обычной прямотой спросила она Валентину.

– Отсюда, – невозмутимо объяснила та.

– Будь это так, вас уже давным-давно заметили бы, – покачала головой Луэлла. – Я хочу все знать о вашем прошлом. Кто вы… откуда… как мистер Ракоши вас нашел.

Валентина приветливо улыбнулась и сделала почти невозможное – очаровала Луэллу Парсонс через три минуты после первой же встречи.

– У меня нет прошлого, – невозмутимо объяснила она, не повышая голоса. – Только будущее.

Луэлла одобрительно закудахтала:

– Если бы существовал актерский тотализатор, я бы сделала самую высокую ставку на эту вот даму. Мы еще увидимся, мисс…

– Валентина.

– Никакой фамилии?

Глаза Валентины лукаво сверкнули.

– Экранные богини не нуждаются в фамилиях, мисс Парсонс.

– Вы и тут правы, – весело кивнула журналистка. Она отменит назначенное за обедом интервью и немедленно даст в газету соответствующим образом обработанное содержание этого разговора. – До свидания, Валентина. Уверена, мы еще не раз встретимся.

Луэлла послала Рогану воздушный поцелуй, прекрасно понимая, что ведущий актер «Уорлдуайд», не привыкший, чтобы его столь бесцеремонно игнорировали, кипит от ярости, и поспешила к своей пишущей машинке.

– Стерва, – прошипел Роган Тенант, когда Луэлла отошла на достаточное расстояние.

– А я думал, что после ее очередной заметки, посвященной тебе, ты должен быть благодарен, глядя, как она охотится на новую жертву, – сухо заметил Видал.

Роган пожал плечами и, вспомнив о присутствии Валентины, деланно засмеялся.

– Она меня меньше всего волнует, – солгал он, как и все остальные звезды прекрасно сознавая, насколько важно регулярно появляться на страницах светской хроники Луэллы Парсонс.

– А мне она показалась приятной, – объявила Валентина, гадая, кто эти люди за соседними столиками и почему они так интересуются ими.

– Еще успеете узнать, на что она способна, – мрачно предсказал Роган, наливая себе шампанского.

Отобедав, они оставили Рогана допивать бренди и вышли, провожаемые любопытными взглядами.

– А я думал, эта дама Тенанта, – донесся мужской голос и добавил уже потише: – Черт возьми, нет! Она приехала с Ракоши!

– Ракоши? Интересно…

– Хотели бы вы прочитать пьесы, откуда взяты эпиграфы? – спросил Видал, когда они уселись в машину и выкрашенное в коричневый цвет здание ресторана осталось позади.

Глаза Валентины просияли.

– О, да!

– Я завезу их вам. И другие книги. Вы читали Диккенса? Джейн Остин? Толстого?

Валентина покачала головой, и в ее темных волосах заплясали отблески солнечных лучей.

– Вам необходимо прочитать все это. Маргарита была страстной женщиной, идеальной возлюбленной и великим воином. Вы должны знать обо всех выдающихся любовниках в истории литературы: Абеляре и Элоизе, Рочестере и Джейн Эйр, Эмме и мистере Найтли, Анне Карениной и графе Вронском. Попытайтесь понять Пруста. Флобера. Генри Джеймса.

Они остановились у отеля «Беверли-Хиллз».

– Мне очень хотелось бы. Спасибо за обед и за книги. – Она мучительно сопротивлялась почти непреодолимому желанию коснуться его. – До свидания, мистер Ракоши.

В глубине его темных глаз сверкнуло пламя.

– Вне съемочной площадки меня все зовут Видал.

Девушка невольно стиснула кулаки и повторила:

– Да, мистер Ракоши… Видал.

Водитель поспешно вышел и широко распахнул перед ней дверцу.

– До свидания, – снова пробормотала она и быстро вошла в отель.

Острое ощущение потери пронзило его. Солнце мгновенно померкло. Небо стало серым.

Видал витиевато выругался по-венгерски, не обращая внимания на водителя. Два года он никого близко к себе не подпускал. Ни мужчину, ни женщину. Жил без радости, все глубже погружаясь в море отчаяния, вкладывая всю душу в работу. Теперь же то, чего он всегда так страшился, становится реальностью. Он снова обретает способность чувствовать, смеяться, открыть сердце другому человеческому существу. Нет, не какому-то безымянному созданию. Ей. Валентине. А меньше чем через месяц Кариана вернется домой.

Глава 8

Последующие две недели Ракоши работал по двадцать часов в сутки и наконец не выдержал. Мрачный как туча, он сел за руль «дузенберга» и с головокружительной скоростью помчался к отелю «Беверли-Хиллз».

Она была в номере, как Видал и ожидал. Он велел ей не покидать бунгало и изучать сценарий, пока она не будет знать его назубок, и Валентина не подумала ослушаться. Видал каждый день звонил портье. Леди, занимающая восьмое бунгало, хорошо ела, усердно трудилась, иногда играла в теннис и знакомилась с другими постояльцами.

Незнакомая доселе бешеная ревность охватила Видала при этом сообщении, голос мгновенно стал резким. Какие постояльцы? Что за странные знакомства?

Портье, хорошо изучивший нравы подозрительных любовников, заверил непредсказуемого режиссера, что знакомыми мисс Валентины были всего-навсего жильцы, которых она встречала на корте, обмениваясь вежливыми приветствиями.

– С кем, – взорвался Видал, – она играет в теннис?

– С тренером отеля, – спокойно пояснил портье.

– А бассейн? – с вновь родившимися сомнениями допрашивал Видал.

Его заверили, что Валентина ни разу не присоединилась к компании беспечных отдыхающих у бассейна, хотя она любила плавать поздно ночью, если в бассейне никого не было.

Ревность по-прежнему снедала Видала. Даже в разгар работы он то и дело ловил себя на том, что думает о ней. Гадает, что она делает сейчас. Улыбается ли своей обворожительно-чувственной улыбкой, и если да, то кому?

Он открыл дверь запасным ключом, которым предусмотрительно снабдил его служащий отеля. Валентина не сразу услышала шаги. Она легко запоминала целые фразы из сценария и почти все успела выучить, хотя технические пометки пока еще оставались для нее тайной. В утешение она часто обращалась к шекспировским строкам, предваряющим сценарий Видала. Старые английские слова больше не были для нее загадкой. Ей нравилось их таинственно-поэтическое звучание.

Валентина читала вслух длинную сцену между Маргаритой и графом Суффолком. В ответ на дерзкий, надменный вопрос графа о ее происхождении принцесса подняла голову и гордо воскликнула:

– Имя мое – Маргарита. И я дочь короля. Короля Неаполя, незнакомец, кто бы ты ни был.

– Я граф, – раздался бархатный баритон Видала. – И называюсь Суффолк. Прошу, не прими мои слова за оскорбление, о чудо природы. Ты предназначена судьбой лишь для меня…

У Валентины перехватило дыхание. Ей казалось, что в целом мире остались только они двое. В этом месте Маргарита с притворным презрением, хотя и заинтригованная, поспешно отворачивается от Суффолка. Валентина резко повернулась, и Видал заметил, как вздымается ее грудь под свободным халатом, как чувственно льнет к бедрам тонкая ткань.

– Я добивался бы ее в честной борьбе, но не смею заговорить, – продолжал он дрожащим от напряжения голосом. Слова предназначались не Маргарите, а ей, Валентине.

Взгляды снова встретились, и на сей раз их разделяло всего несколько дюймов.

– Скажи, граф Суффолк, – повторяла она, выталкивая слова из пересохшей гортани, – если тебя действительно так зовут, – какой выкуп должна я заплатить, прежде чем мне позволят пройти? – Голос ее сорвался: – Ведь я твоя пленница, не так ли?

Девушка ощущала запах его кожи. И если она протянет руки, то почувствует, как бьется его сердце. Глядя на девушку сверху вниз, он медленно развязал ленту, стягивающую ее волосы, и темное облако окутало ее плечи. Она девственница. Видал инстинктивно понял это в ту ночь, когда они гуляли по берегу, и был немало этим удивлен. Она жила с Келли, а тот, как известно, слыл сердцеедом и ловеласом. Он не пропускал ни одной юбки. Пока не встретил Валентину.

Где и когда это было? Внезапно ему с отчаянной силой захотелось узнать о ней все. Что придало ее улыбке столь интригующий оттенок неизменной печали? Почему под внешней хрупкостью и нежностью кроется закаленная сталь? Он хотел ее. Ни для роли королевы-воительницы. Ни для любой Другой роли. Для себя. Видал слишком хорошо понимал, почему Боб Келли прятал девушку в маленьком домике неподалеку от шоссе. Почему не соблазнил ее мимоходом. Почему она так много значила для него?

Он стоял на краю пропасти и осознавал это. Крохотные мгновения сливались, перетекали друг в друга, превращаясь в секунды и минуты, и тут он так внезапно отвернулся от нее, что девушка едва не упала.

– Вы уже успели прочесть отрывки из Шекспира, – едва выговорил он и, мрачно нахмурившись, подошел к книгам, которые принес с собой. – Вот пьеса, из которой взят эпиграф. – Видал швырнул тонкий томик в кожаном переплете на ближайший стол. – А это Джейн Остин.

Мужчина собрал книги в охапку и высыпал на белое кружевное покрывало.

– Тут Толстой, как я обещал. И Флобер, и это устрашающее английское трио талантов – Анна, Эмили и Шарлотта Бронте! Кстати о патриотизме – не стоит забывать и о нашем Генри Джеймсе. – Видал говорил быстро, избегая встретиться с ней глазами. – Тут и Пруст, и Тургенев.

– Я в жизни не одолею столько книг, – с трудом пробормотала она.

– Тогда прочтите то, что вас заинтересует.

Он обвел воспаленным взглядом комнату, но видел лишь девственную белизну огромной кровати.

– А что вам нравится больше всего?

Его волосы завивались на самых концах, у шеи, угольно-черные, упругие, непокорные. Плечи напряжены, мускулы под летним жакетом безупречного покроя натянуты как струны.

Наконец, Видал справился с собой, выиграв бушующую в душе битву.

– Начните с «Элоизы и Абеляра». – Это казалось самой подходящей сейчас темой. Видал с каждым днем все сильнее ощущал себя кастрированным Абеляром. – Я помогу вам. Вы не можете войти в голливудское общество без каких-то начатков образования.

Видал осознанно пошел на эту святую ложь. Будь знание классики необходимым условием появления в голливудском обществе, это самое общество перестало бы существовать за одну ночь.

– Благодарю вас.

Жесткая линия плотно сомкнутых губ слегка смягчилась. Видал выбрал книгу и уселся на пол, по-индейски скрестив ноги.

– Абеляр и Элоиза, – сухо начал он. – Любовники, достойные голливудской киноэпопеи.

Шелковая рубашка с распахнутым воротом. Раскосые глаза над широкими мадьярскими скулами. Лицо, словно предназначенное для журнальных снимков. Портретов. Лицо любимого.

Валентина устроилась на ковре, подальше от него, и, прислонясь к стене, слушала голос Видала, впитывая древние слова любви. Она была его протеже и должна стать тем, кем хочет он. А он прочил ей большое будущее.

– Ходят слухи, что вы едва не вышибли дух из тренера по теннису. Не возражаете, если я приеду? Сыграем партию и проверим, действительно ли голливудские сплетники иногда говорят правду? – спросил Роган Тенант. Он с нетерпением, правда, напрасным, ожидал встретить Валентину на бесчисленных голливудских вечеринках. Несколько раз поднимал трубку телефона и тут же бросал. Никто ничего о ней не знал, кроме того, что она – последнее открытие Видала Ракоши. И подобно Ракоши, не любила шумных сборищ. Это могло означать только одно – либо девушка необщительна и застенчива, либо все время проводит с венгром.

– Это совершеннейшая неправда, – улыбнулась она.

– Но могу ли я все-таки явиться, чтобы удостовериться самому?

Какую-то долю секунды Валентина колебалась. Роган Тенант будет ее партнером. Видал, конечно, захочет, чтобы между ними завязались дружеские отношения, и, кроме того, интересно узнать, как он находит образы Маргариты и Суффолка в трактовке Видала.

– Да, пожалуйста, буду очень рада. Портье объяснит, где меня найти.

Если Роган надеялся оказаться в ее бунгало, его ждало разочарование. Валентина была на корте, поглощенная игрой: темные волосы придерживает алая головная повязка, вызывающе короткая белая теннисная юбка открывает идеально стройные ноги. Увидев его, она на миг отвлеклась и весело взмахнула ракеткой.

– Привет. Хотите сразу начать партию или сначала выпьете что-нибудь?

– Выпью, – согласился Роган, потрясенно сознавая, что впервые в жизни его поймали на слове. – «Маргарита», – заказал он официанту, мгновенно появившемуся неизвестно откуда, как только они уселись за столик под зонтиком в веселенькую полоску, и вопросительно посмотрел на Валентину.

– Лимонад, пожалуйста, – обезоруживающе улыбаясь, попросила она. – Здесь ужасно жарко, Роган. Хорошо, что вы не захотели играть.

– Все в порядке, сыграем как-нибудь в другой раз, – великодушно объявил Роган. – Знаете, здесь лучшие корты в Голливуде.

– Они, несомненно, очень отличаются от тех, к которым я привыкла, – кивнула Валентина с еле слышными тоскливыми нотками в голосе.

– Где же это было?

Как и весь город, Роган был заинтригован загадкой Валентины, готов на все, чтобы узнать хоть что-нибудь о таинственной красавице, взятой Ракоши на главную роль в фильме, которому, как все были уверены, суждено стать величайшим в истории Голливуда.

– О, нигде.

Она вновь постаралась забыть о прошлом и с неподдельным интересом осведомилась:

– Как вы справляетесь со сценарием?

– С трудом, – засмеялся Роган. – Трачу кучу времени на утомительную зубрежку.

На самом деле он обладал прекрасной зрительной памятью, и строчки легко заучивались наизусть. Но он не питал к ним никакого интереса. Единственными словами, волнующими артиста, были те, что записаны в его контракте.

Валентина, слегка шокированная, подняла брови. Она жила и дышала «Королевой-воительницей», и ей в голову не приходило, что партнер может испытывать иные чувства.

Тряхнув тщательно причесанной белокурой головой, Роган небрежно спросил:

– Вы часто виделись с Ракоши в последнее время? Говорят, он работает по двадцать часов, чтобы подготовить проклятый фильм к съемкам.

– Нет.

Если Видал так много трудится, похоже, Валентине не стоит говорить, что ежедневно он тратит два часа на ее образование.

Эти два часа стали главными в ее жизни. Она только и ждала появления Видала. Он приезжал каждый вечер между семью и девятью. Иногда он даже не смотрел на нее, а бросив короткое приветствие, садился, как в первый раз, на пол, скрестив ноги, она же устраивалась на розовом ковре в дальнем углу комнаты.

Дочитав «Элоизу и Абеляра», Видал сказал, что дарит ей эту книгу, и Валентина дорожила ею больше, чем драгоценностями, платьями и мехами. Они уже закончили «Мадам Бовари» Флобера и теперь погрузились в мучительные переживания Анны Карениной.

Со слов Рогана она поняла, как безжалостно подгоняет себя Видал. Этот фильм для него – все. Целые годы ушли на подготовку, и теперь он охвачен лихорадочным нетерпением поскорее начать съемки. Однако все же выкраивал для нее время.

Глаза Валентины затуманились, и Роган тотчас отметил это. Девушка ничем не выдала себя при упоминании о Ракоши. Ни улыбки, ни румянца на щеках.

– С этим человеком чертовски тяжело работать. Хотя если вы в близких отношениях с ним, это меняет дело. Наверно, вам не приходится страдать от его невыносимого характера так же часто, как нам.

– Мне? Но почему?

Ее недоумение прозвучало искренне, и Роган, неожиданно почувствовав нестерпимый жар внизу живота, заметил, что ее необычного цвета глаза обрамлены мохнатыми ресницами. Женщины красивее он еще не встречал и прекрасно понимал, почему Теодор Гамбетта шел на такой риск. Она не была еще одной копией очередной звезды, второй Гарбо или Свенсон. Такой, как она, просто не существовало на свете. И эта женщина принесет «Уорлдуайд» целое состояние.

Роган пожал плечами и улыбнулся:

– Вы двое быстро нашли общий язык, верно?

Валентина нахмурилась, и Рогану стало ясно – она просто не понимает, что он имеет в виду и что ответ на его вопрос будет явно отрицательным. Придя в хорошее настроение, он жестом подозвал официанта.

– Еще одну «Маргариту» и лимонад со льдом, пожалуйста, – велел он и снова обернулся к Валентине. – Прошу прощения. Это чисто голливудское выражение. Просто я подумал, что вы давние приятели. Торквемада относится к вам намного лучше, чем к другим звездам.

– Торквемада? Вы дали это прозвище мистеру Ракоши?

– Так зовут его все, кто с ним работал. – Зубы Рогана блеснули в улыбке, заставляющей трепетать все женские сердца от Аризоны до Мэна.

– Но почему, – полюбопытствовала девушка. – Это венгерское слово? Что оно означает?

– Томас Торквемада был испанским монахом-доминиканцем и безжалостным инквизитором, известным своей жестокостью и бесчеловечностью.

Валентина подняла брови. Кажется, Роган недолюбливает Видала.

– Давно вы знаете мистера Ракоши? – спросила она, позвякивая ледяными кубиками в стакане.

– Он сделал больше фильмов со мной, чем с кем-либо, – с заученной небрежностью кивнул Роган.

Валентина, немного поколебавшись, осмелилась продолжать:

– Вы и миссис Ракоши знаете?

– Кариана Ракоши – одна из самых прелестных женщин в Голливуде, – сообщил Роган с таким видом, будто он состоял в интимных отношениях с Карианой. Однако на секунду все же задумался над непостижимым явлением, имя которому было Кариана Ракоши. Она редко появлялась на людях, а когда все же решала почтить своим присутствием какое-нибудь голливудское торжество, в Видале чувствовалось ощутимое напряжение, скорее походившее на страх.

Роган усмехнулся. Невозможно представить, что Видал Ракоши способен бояться! Просто ревнует. Женился на женщине куда выше его по положению в обществе и готов на все, лишь бы не потерять ее.

Сердце Валентины неумолимо стискивали ледяные пальцы.

– Хотите партию в теннис? – спросила она, показывая на пустой корт и скрывая под улыбкой отчаяние.

– Нет, – покачал головой Роган, – предпочитаю сидеть здесь и смотреть на вас. Каким образом удается Видалу удерживать Лукрецию Борджа на расстоянии? Должно быть, туго ему приходится.

– Кто такая Лукреция Борджа? – невольно рассмеялась девушка.

– Как кто, Луэлла Парсонс, конечно. Можете прозакладывать собственную прелестную головку, она днем и ночью осаждает портье отеля. Вы – последняя сенсация, Валентина. Появились из ниоткуда, и сразу такой бешеный успех! Гамбетта заключает с вами контракт на фантастическую сумму, притом что никто еще не видел вас на экране.

– Кроме мистера Гамбетты.

– Не иначе, вы произвели на него огромное впечатление. Гамбетта не привык сорить деньгами и делает ставку только на фаворита. Нужно отпраздновать это событие. Забудем обо всех лимонадах на свете и закажем бутылку шампанского. – Роган подозвал официанта и сделал заказ.

– Весь город нам завидует, Валентина. Все фильмы Ракоши до сих пор встречали на ура, а этот, говорят, нечто особенное. И кроме того, мы звезды. Нам не приходится драться за роли.

– Мистер Ракоши с самого начала хотел, чтобы вы играли, – кивнула Валентина, наблюдая за взлетевшей пробкой.

– Это из-за «Черных рыцарей», – уверенно заявил Роган. – Самый кассовый фильм года!

Валентина благоразумно промолчала о том, как Видал отзывался о «Черных рыцарях», лукаво сверкнув глазами.

– Мистер Ракоши утверждает, что ваша чувственность поистине неотразима.

– Ракоши говорил это? – удивился Роган, едва не лопаясь от самодовольства. За время съемок ему пришлось наслушаться от режиссера весьма нелестных характеристик. – Скажите, вы все время проводите здесь? Вам следовало бы побольше показываться в обществе. Как насчет того, чтобы сегодня поужинать со мной у «Сайро»? Это именно то место, где вас должны увидеть, и, кроме того, там ужасно весело.

Но девушка покачала головой:

– Мистер Ракоши не любит, когда я покидаю отель.

– Так он держит вас здесь в заключении? – вмиг вскинулся Роган, забыв о выдержке и элементарном такте.

Улыбка Валентины стала еще ослепительнее.

– Нет, просто он хочет, чтобы к началу съемок я знала сценарий наизусть, поэтому я почти все время провожу за зубрежкой.

– Черт возьми! Он уже начал изводить вас! – негодующе воскликнул Роган. – Этот человек настоящий тиран, и давно пора бы кому-нибудь высказать ему это в лицо!

– Почему бы не вам, Тенант? – раздался голос Видала, резкий, словно удар хлыста.

Роган мгновенно повернулся, чувствуя, как кровь отливает от лица. В трех шагах от их столика стоял Видал.

– Я жду, Тенант.

У Рогана затряслись поджилки, и тошнота подкатила к горлу.

– Я всего лишь дружески предупреждал Валентину, что ваше обращение с актерами можно легко принять за издевательство и кто-то должен вам это объяснить.

Глаза Видала гневно сверкнули.

– Только не вам об этом судить ясно, Тенант? И я не желаю больше видеть вас здесь. А теперь уходите.

Роган поднялся, дрожа от бессильной ярости. Возразить скорее всего означало потерять лучшую и самую значительную роль в своей карьере. Несвязно пробормотав несколько прощальных слов Валентине, актер устремился к выходу.

– Ублюдок, – злобно прошипел он сквозь стиснутые зубы, уже очутившись на тротуаре. – Проклятый сукин сын!

Позорное бегство Рогана не осталось незамеченным окружающими. Валентина поднялась с плетеного кресла, и Видал, глядевший вслед Рогану, немедленно набросился на нее.

– Я велел вам ни с кем не встречаться! Ни с кем! – выдохнул он.

Сидящие рядом начали оборачиваться в их сторону, но Видалу уже было все равно. Он с размаху швырнул книгу на стол.

– С сегодняшнего дня я буду слишком занят, чтобы беседовать о литературе с пустоголовой потаскушкой, которая не может дождаться, когда наконец затащит партнера в постель!

Валентина тихо охнула и изо всех сил ударила его по лицу.

– Как вы смеете говорить со мной в подобном тоне? – прошипела она, побелев от ярости.

Видал, безжалостно сжав ее запястье, лишь сверкнул глазами.

– Я смею все! – процедил он. – И никогда не забывайте этого! Отныне я запрещаю вам видеть Рогана! Понятно?

– Нет! – вспыхнула Валентина, вырывая руку. – Я не ваша собственность! И могу ездить куда захочу и встречаться с кем угодно!

Видал покачал головой, и, встретившись с ним взглядом, девушка невольно съежилась.

– Никогда! Вы будете делать только то, что говорю вам Я!

Он повернулся и быстро вышел из сада, оставив ее одну среди цветов.

В груди заныло так, что Валентина едва могла дышать. Словно стальная лента обвила ее, сжимая с каждой минутой все сильнее.

Их ссора вызвала живейший интерес окружающих, и Валентина сознавала, что десятки глаз устремлены на нее, однако лишь выше приподняла подбородок и направилась к своему бунгало. Всего за несколько ужасных секунд ее мир снова рухнул. Голова раскалывалась от боли, и, прижав пальцы к вискам, девушка заметила уродливые синяки, выступившие на запястье. Отчаяние терзало ее при мысли о том, что он больше не придет и не станет ей читать. Она, сама того не желая, возбудила его гнев, и ждать прощения бесполезно.

Девушка ступила в прохладу бунгало, и слезы, которые теперь уже не было необходимости сдерживать, повисли на ресницах. Она всего-навсего сидела со своим партнером на людях, собираясь обсудить роли, и за это ее назвали потаскухой!

Боль в висках усилилась. Она не понимала Ракоши. Какой дьявол вселился в него и почему она не находит в себе сил освободиться от рабства?

Валентина с тяжелым сердцем опустила жалюзи в обеих комнатах, и бунгало погрузилось в полумрак. Она всего лишь хотела угодить ему, но это оказалось невозможным.

Девушка сняла теннисные туфли и улеглась на постель. Последние несколько недель прошли в водовороте новых впечатлений, встреч и ситуаций. Она едва успевала осмыслить одно, как тут же наплывало другое.

Солнечный свет просачивался сквозь жалюзи, и пылинки танцевали в его лучах. Она способна сделать то, чего требовал Видал, – стать Маргаритой Анжуйской. Талант перевоплощения был у нее в крови, и вовсе не предчувствие изнурительной работы тревожило ее и наполняло неосознанным страхом. Видал. Его непредсказуемый характер, постоянные внезапные перемены настроения… Трудно поверить, что голос, который может звучать так нежно, мгновенно становится резким и грубым.

Валентина невидяще уставилась в потолок. А Кариана? Та самая, которую Роган считал одной из самых прелестных в Голливуде? Сможет ли она примириться с тем, что Кариана – единственная женщина в жизни Видала? Возможно, повстречай Валентина Кариану хоть однажды, и та стала бы более реальной? Тогда сердце подчинилось бы разуму и Валентина разлюбила бы Видала.

Она сжала кулаки. Легче перестать дышать. Выхода нет, и в глубине души Валентина признавалась, что не хочет его искать.

Больше Видал не приходил. Ни телефонных звонков, ни записок. Теперь она читала самостоятельно. Изучала сценарий. Иногда играла в теннис с тренером отеля и плавала в бассейне, когда думала, что за ней не наблюдают. Девушку не интересовали «Лос-Анджелес таймс» или «Игземинер», и поэтому она пребывала в неведении о том, что миллионы любителей кино знают теперь ее имя. Скрываясь от известности, она приобретала все большую популярность. Всему Голливуду и фанатичным поклонникам кинозвезд постоянно твердили, будто Видал Ракоши, непредсказуемый режиссер – венгр, много лет искал актрису на главную роль в фильме, который должен стать апофеозом его творчества. И что он нашел девушку, которой прочили большое будущее, и вывел ее из безвестности под лучи прожекторов. И что Валентина – имя, которое когда-нибудь станет в один ряд с именем ее тезки – Рудольфа Валентино.

Однако Видал нетерпеливо отмахивался от расспросов и восхвалений. У него не оставалось времени ни на отдел рекламы, ни на репортеров светской хроники. Он поселил в соседнем бунгало здоровенного парня с наказом не допускать к Валентине никого из прессы и не позволять никаких интервью. Кроме того, взял на себя труд снять бунгало напротив, в попытке обеспечить будущей актрисе полное уединение.

Всему штату «Беверли-Хиллз» было велено отрицать, что Валентина живет в отеле, а количество телефонных звонков Видала портье увеличивалось с каждым днем.

Валентина знать не знала о том, что находится под неусыпным наблюдением двадцать четыре часа в сутки. Видал с облегчением понял, что Роган Тенант оказался не настолько глуп, чтобы вновь пытаться увидеть девушку. Когда ярость Ракоши немного улеглась, он начал терзаться, что подверг Валентину полной изоляции. Она никого не знала в Голливуде, кроме его самого, Тенанта и Боба Келли. Ему уже доложили, что девушка не звонила и не встречалась с Келли. Она жила затворницей.

Он старался заглушить угрызения совести работой. Безуспешно. Валентина постоянно присутствовала в его мыслях. Чем дольше он не видел ее, тем отчаяннее мечтал снова приехать, посмотреть в бездонные глаза, вернуть те магические часы, когда мог разделить с ней свою любовь к литературе. И поскольку больше не доверял своему самообладанию, стал искать забытья единственными известными ему способами – каждый вечер гонял машину по узким дорогам с головокружительной скоростью. Мерил шагами пляж, терзая себя мрачными вымыслами. Боролся с желанием, которое могло привести лишь к беде и несчастью.

Первого июля посыльный принес Валентине отпечатанное на машинке письмо, в котором сообщалось, что она должна быть готова к съемкам завтра, в пять утра, и что студийный лимузин отвезет ее в «Уорлдуайд».

Валентина плохо спала, больше волнуясь при мысли о встрече с Видалом, чем от сознания предстоящей тяжелой работы.

На следующее утро девушка долго выбирала платье, и водитель восхищенно уставился на нее. Слухи, бурлившие на студии, оказались не столь преувеличены. Она действительно отличалась от всех остальных звезд «Уорлдуайд», и водитель преисполнился твердой решимости потребовать, чтобы его прикрепили к ее персональной машине.

Когда они въехали в каньон, ведущий к студии, сердце девушки медленно, глухо забилось. На этот раз привратник почтительно поклонился ей. Она холодно кивнула, вспомнив, как он разговаривал с Бобом. Где сейчас Боб? Сумеет ли она улучить минуту и поговорить с ним?

Машина остановилась, и Видал устремился ей навстречу. Он не переодел бриджей для верховой езды и сапог; на сорочке расплывались темные пятна пота. Видал поднялся еще раньше, чем Валентина, чтобы вихрем пронестись по холмам, словно физическим напряжением можно было облегчить невыносимую пытку. Однако все усилия оказались напрасны.

– Уолли ждет вас в гримерной, – хмуро сообщил он и отошел, раздавая приказы своим подчиненным.

Уолли был искренне рад видеть девушку. Его дружелюбие помогло унять смятение, бушевавшее под ее маской невозмутимости.

Молодой человек, не сводивший с нее глаз, горевших благоговением и любопытством, повел Валентину к парикмахеру, а потом в костюмерную. И везде ее встречали с почтением и восхищением. Вся студия знала, кто она. Впервые Валентина по-настоящему поняла, на какой огромный риск пошли Видал и Теодор Гамбетта, и поклялась ни за что не подвести их, какие бы отношения ни сложились между ней и Видалом.

Стоило ей появиться на площадке, как воцарилась мертвая тишина. Валентина заметила Рогана. Тот немедленно подошел к ней и помог освоиться, тихо объяснив, чем занимаются сейчас электрики и осветители. Он был добр к ней, а она так нуждалась в человеческой доброте!

Видал по-прежнему игнорировал ее, лишь изредка бросая резкие реплики. День прошел как в тумане, и позднее она не могла вспомнить подробностей.

Фразы, которые необходимо повторить. Бесчисленные репетиции. Изменения. Валентине пришлось привыкнуть к меткам на полу и понять, что имел в виду Ракоши, когда требовал попасть в них. В первый раз она недоуменно уставилась на режиссера, но Роган потихоньку подошел к ней и объяснил:

– Видите эти линии мелом на полу? Их провел ассистент оператора, и именно здесь мы должны стоять при съемке очередного дубля. Если сойти с них, оператор снимет ваше лицо не в фокусе, и изображение получится расплывчатым.

– Теперь понятно. Спасибо.

– Вам еще не надоело разыгрывать из себя няньку, Тенант? – рявкнул Видал. – Приступим. Один, два, три! Метки! Следите за освещением, Тенант! Иисусе! Да ведь вы по роли граф! Хотя бы немного аристократического достоинства, если это возможно, конечно!

Члены съемочной бригады выразительно переглянулись, поднимая брови. Хорошенькое начало! Страшно представить, что их ждет впереди!

Пока Видал направлялся к кипящему гневом Рогану, Валентина внимательно изучала отметки на полу. Всего их было три-четыре, и стоило ей раз взглянуть на линии, как стало ясно: больше ей не придется глядеть себе под ноги – она никогда не переступит метку.

– Хорошо, давайте еще раз! И ради Бога, начинайте же играть, Тенант! Голову выше, Валентина! Вы выглядите скорее судомойкой, чем принцессой! Тишина! Мотор! Стоп! Дубль шестой! Мотор! Начали!

И снова, и снова, и снова.

– Улыбайтесь, Валентина, но не опускайте подбородок. Не двигайтесь! Она опять потеет! Грим!

Валентина терпеливо стояла под невыносимо жаркими прожекторами, пока ей пудрили лицо.

– Готово. Последний дубль. Тишина, пожалуйста! Начали! Дубль седьмой!

Маргарита Анжуйская в седьмой раз приветствовала Суффолка, который впоследствии займет такое важное место в ее жизни – устроит свадьбу, станет союзником, другом, защитником, а потом и любовником.

Невыразимое облегчение охватило Валентину, когда Видал хрипло пробормотал:

– Снято.

Операторы, очевидно, тоже были вне себя от радости. Прошел не один час, прежде чем Валентина осмелилась спросить Рогана:

– Сколько времени займет эта сцена на экране?

– Три минуты, если повезет, – сухо уведомил Роган. Ракоши ведет себя с Валентиной точно так же, как и со всеми остальными, то есть хуже последнего ублюдка. Он, несомненно, не питает к ней никаких романтических чувств. – Давайте поужинаем сегодня вместе и все обсудим.

– Я очень устала, Роган.

– Я тоже, но чем скорее вы поймете все тонкости съемок, тем легче вам будет. Я заеду за вами через час после того, как мы освободимся.

– Вам платят за то, чтобы вы играли, Тенант, – холодно заметил Видал. – Не будете ли вы так любезны отвлечься от столь важной беседы и заняться тем, ради чего мы тут собрались?

Он даже не взглянул в ее сторону.

Длинный тяжелый день наконец подошел к концу. И за все это время она не услышала от Видала ни слова похвалы или одобрения. Когда она покидала площадку, прямая, гордая, ничем не выказавшая мучительной боли, что он так жестоко причинил ей, Дон Саймонс, главный осветитель, заметил:

– Как только камера начинает работать, эта девушка преображается словно по мановению волшебной палочки! Просто глазам невозможно поверить!

– Да, – согласился Видал, отводя потухший взгляд. – Невозможно.

Валентина медленно вошла в бунгало и села на край кровати. Так вот как будет отныне проходить ее жизнь. Неудивительно, что Роган прозвал Видала Торквемадой. Он был мил и вежлив, пока не получил, что хотел. Подписанный ею контракт. Согласие Гамбетты на то, чтобы она играла главную роль в фильме.

Теперь нет смысла безвылазно сидеть в номере. Видал больше не придет, не принесет очередную стопку книг, не станет оживленно обсуждать картину. Она знает сценарий наизусть. Никто не мешает ей принять приглашение Рогана.

Валентина встала под душ, затем переоделась в вечернее платье с открытой спиной, расшитое речным жемчугом. Роган по крайней мере добр к ней.

Он появился ровно через час и окинул девушку оценивающим взглядом. Они отправились к «Сайро», и Валентина ела энчилады, блинчики с острой мясной начинкой и салат из сердцевин кукурузных початков, зачарованно наблюдая, как Роган приветствует бесчисленных знакомых. После ужина они танцевали, а потом Роган водил ее от столика к столику, знакомя с кинозвездами, которых она раньше и не мечтала увидеть во плоти и которые сейчас, казалось, страстно стремились узнать ее поближе.

Наконец они вернулись к своему столику, и Роган заказал скотч.

– Давайте отпразднуем по-настоящему, – предложил он, взяв ее за руку. – Вы когда-нибудь играли?

Легкая улыбка тронула ее губы.

– Нет, но у меня ужасное предчувствие, что это мне понравится.

– Едем в «Кловер-клаб». Лучший игорный дом во всем городе. Рулетка, шмен де фер[11], блекджек[12]. Только назовите – там есть все на свете.

Когда они уже сидели в машине, уносящей их в «Кловер-клаб», его рука скользнула было по ее плечу, и девушка вздрогнула, словно подавляя порыв поскорее отстраниться. Роган заметил это, и его желание лишь усилилось. Она вовсе не легкодоступна, но именно поэтому он не жалел усилий. Слишком много времени прошло с тех пор, когда ему приходилось трудиться, чтобы завоевать понравившуюся женщину.

В клубе он усадил Валентину за рулетку, положил перед ней стопку фишек и наскоро объяснил правила игры.

– Не может быть! – удивилась она. – Неужели это настолько легко?

– Совершенно верно, – рассмеялся Роган.

Вращающееся колесо и стук шарика заворожили ее. Выиграв, Валентина радовалась как ребенок, проиграв, трогательно огорчалась.

– Правда, весело? – спросил Роган, касаясь ее колена своим.

Валентина увлеченно кивнула.

– Да, – призналась она, но улыбка на ее лице тут же застыла. У дальней стены стоял Видал; каждая мышца напряжена, словно у пантеры, готовящейся к прыжку. Рука ее замерла над фишками, которые пододвигал Роган. Взгляды их скрестились, и она не смогла отвернуться. В его глазах полыхала демоническая ярость.

– Ну же, Валентина, ставьте на красное, – ободряюще вмешался Роган.

Она машинально повиновалась, не глядя на стол. Знакомая безжалостная стальная полоса вновь сдавила грудь. Чем она так сильно прогневала Ракоши? Не может же он ожидать, чтобы она оставалась вечной узницей? Она делала все, что он требовал. Что же ему еще нужно?

Ответ пришел мгновенно. Он хочет управлять ею, как Свенгали Трильби[13] в одной из тех книг, которые они читали вместе. Он видит в ней не личность, а вещь, сродни одной из его бесценных камер или дорогому осветительному оборудованию. И хочет, чтобы она тоже оставалась под замком, пока не понадобится.

Глаза девушки разъяренно блеснули. Ракоши ей не муж. Не любовник. Даже не друг. И не имеет права распоряжаться ее жизнью.

Валентина заметила потрясение, отразившееся в его взгляде. Он явно не ожидал столь дерзкого отпора. На какое-то мгновение ей показалось, что она видит и мучительную боль, но тут Ракоши резко отвернулся и широкими шагами устремился к выходу, не обращая внимания на приветствия и удивленные лица.

Ей неожиданно безумно захотелось покинуть Рогана и побежать за Видалом. Спросить, чем вызвана его неприязнь. Что возбудило его гнев. Увидеть, как он снова улыбнется, став тем человеком, которого знала лишь она. Как темные пряди падают на лоб. Как глаза наполняются радостью. Слышать, как голос теряет резкость и становится глубоким, мягким и бархатистым.

Но разум взял верх, и она вновь повернулась к колесу, принужденно улыбаясь Рогану, который из кожи вон лез, чтобы развлечь ее. Но ни шутки, ни остроумные анекдоты, ни случаи из жизни кинозвезд, играющих за другими столами, не производили на нее ни малейшего впечатления.

Видал бросился на сиденье «дузенберга» и с силой захлопнул дверцу. Мотор бешено взревел, и машина выскочила на шоссе. Голова разрывалась от боли. На шее бешено пульсировала жилка.

Видал направился к побережью. Впервые в жизни он не мог принять решения. В отчаянии он пригладил волосы. Голливудские браки постоянно кончались разводами, и никто не видел в этом ничего необычного. Но другие голливудские браки ничуть не походили на его семейную жизнь. Никакие алименты не возместят Кариане его ухода.

Он сильнее нажал на педаль акселератора, и стрелка перескочила с восьмидесяти до восьмидесяти пяти миль в час. Лента шоссе простиралась перед ним – голая и пустая, слева призрачно-белые волны разбивались о берег, справа, чуть заметные, маячили силуэты гор. Постоянный кошмар, в котором пребывала Кариана, окутывал его так же неотвязно, как ее. И выхода нет. Ни сейчас. Никогда.

– Боже милосердный! – вскрикнул он, ударяя по рулевому колесу кулаками. – Что мне делать?!

Машина, скрежеща тормозами, остановилась в облаке пыли, окутанная едким дымом горящих шин. Видал уронил голову на руки и зарыдал.

Глава 9

Валентина безуспешно пыталась сосредоточиться на игре.

– Простите, – пробормотала она, делая все ту же глупую ошибку в третий раз. – У меня голова болит, Роган. Пожалуйста, отвезите меня в отель.

– Конечно, золотко.

Взяв ее под руку, он попрощался со знакомыми и повел Валентину к выходу. Завтра по всему Голливуду разнесутся слухи, что Роган Тенант оправдывает свою репутацию неутомимого жеребца и лучшего любовника «Уорлдуайд», как на экране, так и в жизни!

По дороге к отелю он восторженно болтал о том, какой фурор она произвела в «Сайро» и «Кловер-клаб», однако девушка почти не слушала. Конечно, Роган был очень добр, что пригласил ее, но появление Видала испортило весь вечер. Его присутствие терзало и мучило ее.

В отличие от Видала, Роган попытался выйти из машины и проводить Валентину до бунгало. Но она решительно коснулась его руки.

– Здесь совсем недалеко, Роган. Спасибо за вечер.

Кажется, Роган обещал рассказать ей побольше о том, что происходит на площадке, однако разговор о фильме так и не зашел. Девушка чувствовала себя виноватой. Неинтересная она собеседница – едва отвечала на вопросы на обратном пути, да и мысли блуждали где-то далеко.

Роган откинулся на спинку сиденья и обнял ее за плечи.

– Вы настоящая кокетка, Валентина, – тихо заметил он. – Не проехать ли нам немного вперед и поискать уединенное местечко?

Валентина покачала головой, и волосы ее скользнули по его руке. Роган рассмеялся и приподнял пальцем ее подбородок.

– Вряд ли можно как следует попрощаться при свете всех этих фонарей, не так ли?

– Боюсь, придется, – мягко произнесла она, сознавая, что понапрасну обнадеживает его.

Запах одеколона был одуряюще сладким. Его пальцы ласкали ее обнаженное плечо.

– Я хочу тебя, Валентина, – пробормотал он, осторожно прикусив мочку ее уха. – И хочу с самой первой встречи.

Он сжал ее грудь, и Валентина поспешно отстранилась.

– Доброй ночи, Роган, – твердо сказала она, но в это мгновение он заглушил ее слова поцелуем.

Валентина пыталась вырваться, но не смогла, лишь беспомощно упиралась руками ему в грудь. Неужели она сошла с ума?! Она в объятиях мужчины, похожего на героя греческих мифов; мужчины, о котором мечтают миллионы женщин. И пытается всеми силами освободиться!

– Ты ведьма, Валентина. Прекрасная, равнодушная, ослепительная колдунья, и я хочу тебя так страстно, что весь горю.

Он осыпал поцелуями ее шею, плечи, упругую грудь. Девушка, прерывисто вздохнув, оттолкнула его.

– Прекратите, Роган! Я не желаю, чтобы меня целовали! И прикасались!

В голосе ее прозвучало столько злобы, что он потрясение отстранился. Впервые в жизни женщина отвергала его.

– Вы «розовая»? – ошеломленно охнул он.

– Что?!!

– Предпочитаете девушек?

Это было единственным сколько-нибудь подходящим объяснением того, что произошло.

Валентина приложила руку к потяжелевшей голове.

– Прошу прощения, Роган. Я вас не понимаю. У меня раскалывается голова, и я очень устала. Сегодня был тяжелый день. – Она выдавила из себя улыбку. – Сожалею, если вела себя слишком эмоционально. Я… я не привыкла, чтобы со мной так обращались. – Валентина придвинулась к краю сиденья и взялась за ручку дверцы. – Спокойной ночи, Роган. Вечер был чудесным. Простите, если я его испортила.

Дверь отеля закрылась за ней. Из вестибюля донесся торопливый перестук каблучков.

Роган покачал головой, словно пытаясь избавиться от наваждения, и потянулся за сигаретами. Рука его дрожала. Он во все глаза уставился на трясущиеся пальцы. Лучше ему быть поосторожнее, если он не хочет попасть в беду. Влюбился как мальчишка! Неудовлетворенное желание омывало его подобно приливу! Такое с ним впервые.

Смяв только что зажженную сигарету, Роган завел мотор, и автомобиль на огромной скорости помчался к дому, где мужчину ждал куда более теплый прием.

Валентина повесила на плечики вечернее платье и машинально натянула отделанную кружевом ночную рубашку. Она в Голливуде, а не в монастыре Сердца Господня, и ей следовало быть готовой к поцелую Рогана! Не терять головы и выйти из неловкой ситуации с большим умением и хладнокровием!

Она приняла две таблетки аспирина и легла в темноте, надеясь, что мужское достоинство Рогана не пострадало и он не изменит своего отношения к ней на съемочной площадке. Если же это произойдет, она останется совсем без друзей. Электрики и осветители добры к ней, но она знала, что никто не осмелится отнимать у Видала время разговорами и навлекать на себя его гнев.

Видал. Почему она не может думать ни о ком, кроме Видала? Его лицо было словно выжжено у нее в мозгу. Чувственное, ироничное, уверенное… А сегодня разъяренное. Но почему?

Валентина ворочалась с боку на бок, не в силах уснуть, не находя ответов. Наконец она поднялась, подошла к окну и уставилась во мрак. Неужели Валентина действительно увидела боль в темном сверкании его глаз? И если так, чем она вызвана?

Девушка прислонилась щекой к холодной раме. Неужели потому, что проводит так много времени в разлуке со своей любимой? Будь она, Валентина, его женой, она не покинула бы Видала ни на секунду. Ни на мгновение.

Валентина сморгнула слезы. Но она не его жена. А посему не может облегчить его боль, не может утешить. Все, что она может, – это играть в его фильме. Стать Маргаритой Анжуйской.

Валентина с тяжелым сердцем вернулась к кровати, мучительно гадая, сколько времени понадобится, чтобы любовь к нему угасла и умерла. С той минуты, как девушка узнала, что Видал женат, она старалась убить любовь к нему. Но оказалось слишком поздно – эта болезнь поглотила ее без остатка. И теперь, как она ни старалась, не могла избавиться от неутолимой потребности быть рядом, видеть его, говорить с ним.

Валентина закрыла глаза. Она должна заснуть. К шести нужно быть на студии, а впереди еще один долгий, очень тяжкий и безрадостный день.

Утром Видал стал еще невыносимее, чем вчера. Расставив ноги и упершись кулаками в бедра, он долго наблюдал, как плотники отделывают огромную уборную Рогана, и наконец резко приказал всей съемочной группе собраться перед началом работы в его кабинете.

Среди актеров и членов съемочной бригады послышался недовольный ропот, но все послушной толпой потянулись к белому оштукатуренному бунгало Видала.

– Этот тип просто маньяк! – заявил Саттон Хайд, играющий роль короля Генриха.

– Во всяком случае, самый несговорчивый и упрямый режиссер в городе, – немного мягче вторила ему Лейла Крейн, получившая роль горничной Маргариты.

– Настоящее дерьмо, – буркнул Роган Тенант, злобно хмурясь. Выглядел он так, словно глаз не сомкнул этой ночью.

Дон Саймонс, главный осветитель, выплюнул жвачку и коротко сказал:

– Этот парень гений и волшебник, и тебе чертовски повезло, что ты работаешь у него, а не в каком-нибудь третьесортном порнофильме!

Вокруг слышались стоны и проклятия, но у порога бунгало все сразу замолкли.

Валентина заинтересованно оглядывалась. Большую комнату почти целиком занимал массивный письменный стол, заваленный эскизами костюмов и страницами сценария, в который Видал, судя по всему, начал вносить изменения. На стенах висели графики съемок и рисунки декораций, уже воздвигнутых и только что привезенных на площадку.

Видал разъяренно уставился на вошедших.

– Вчерашний материал пошел в мусорную корзинку! – угрюмо объявил он. – Я собрал вас здесь, чтобы в последний раз объяснить: мы снимаем не какую-нибудь голливудскую эпопею! Этот фильм войдет в историю кинематографа!

Он подошел к столу и круто обернулся.

– Никто из вас не выкладывается до конца! Ни так называемый герой… – Он бросил уничтожающий взгляд на Рогана. – …ни бригада. Я хочу получить от вас все! Шестнадцать часов работы до упаду! И вы должны вести монашескую жизнь, пока последний ролик пленки не окажется в яуфе! Ни ночных бдений, ни вечеринок, ни выпивки, ни наркотиков. Ничего, кроме фильма, понятно вам?

Валентина ждала протестующих возгласов. Тишина. Никому не понравилось заявление Видала, но ни одному человеку не улыбалось быть выкинутым с площадки.

– Все будет так, как вы сказали, мистер Ракоши, – раздался чей-то голос с порога. Остальные тоже пробормотали нечто вроде согласия.

Глаза Видала превратились в узкие щелки.

– Я имею в виду всех – от осветителя до помощника режиссера. Ясно?

– Да, мистер Ракоши, – хором ответили все. Наконец его глаза остановились на Валентине.

– Для меня незаменимых людей нет, – безжалостно продолжал он, – и помните об этом.

Но Валентина невозмутимо встретила его взгляд, очевидно, не испугавшись угроз.

– Да, мистер Ракоши, кивнула она спокойно, хотя внутри у нее все тряслось от страха и отчаяния.

На щеке Ракоши дернулась жилка. Он оказался прав: под внешне хрупкой красотой кроется стальная воля. Ракоши сжал кулаки.

– Всем быть на площадке через четверть часа.

Собравшиеся с облегчением разошлись, а Роган, уже в костюме, подошел к Валентине.

– Валентина, вы не сердитесь за вчерашнее?

– Ничуть, Роган, – улыбнулась она.

Старинный наряд очень шел ему. Сапоги с отворотами из мягкой желтой кожи были отделаны кружевом. Воротник и манжеты тоже кружевные. Короткий бархатный плащ щегольски свисал с одного плеча, открывая изящную шпагу и придавая Тенанту воинственный вид. Если настоящий граф Суффолк был столь же красив, Валентина прекрасно понимала, почему Маргариту Анжуйскую так к нему влекло. Если бы не Видал, она, возможно, сама влюбилась бы в своего неотразимого партнера.

– В таком случае позвольте мне загладить свою вину, – попросил Роган, взволнованно глядя на нее. – Как насчет ужина сегодня в каком-нибудь уютном местечке, где мы могли бы поговорить и получше узнать друг друга.

– Я не привыкла поздно ложиться и рано вставать, – покачала головой девушка. – Мне нужно высыпаться, иначе я просто не вынесу столь жесткого режима.

Роган ощутил что-то вроде паники. То, что началось как невинное развлечение, становилось теперь важнее всего на свете. Ни одна женщина не отвергала его. Никогда. А в этой было нечто особенное. То, что не так легко забывается.

– А воскресенье? – в отчаянии настаивал он. – Мы могли бы встретиться в воскресенье. Отправиться на пикник. Отдохнуть на пляже.

При упоминании о пляже глаза девушки потемнели.

– Нет, Роган. Мне кажется, мистер Ракоши захочет работать и по воскресеньям.

В эту минуту помощник режиссера направился к ним, и Валентина обернулась, оставив Рогана в одиночестве.

Утро тянулось бесконечно, и Видал с каждым часом становился все беспощаднее. От его злого языка доставалось всем. Они переделали вчерашнюю работу, и жара была настолько нестерпимой, что актеры чуть не падали с ног в своих тяжелых средневековых нарядах. Валентина едва не рухнула на пол от облегчения, услышав короткий приказ Видала:

– Ладно, перерыв на час.

Пока остальные, благодарно вздыхая, повалили в столовую, Роган молча ушел в гардеробную, а Валентина направилась в гараж. Хотя причудливыми костюмами вряд ли кого-то можно было удивить на студии, Валентина сознавала, что люди останавливаются и глазеют на нее. Все слышали о девушке, которая, по словам Теодора Гамбетты, обещает быть величайшей звездой «Уорлдуайд», и многие впервые получили шанс увидеть ее с близкого расстояния.

Ей не пришлось искать Боба. Он стоял у грузовика с чашкой кофе в руке. У Валентины защемило сердце. Он выглядел таким родным, таким близким. Надежным и верным. Она вспомнила маленький, утопающий в цветах домик. Тихие спокойные вечера, проведенные в теннисном клубе или кинотеатре. Между ее двумя мирами пролегла пропасть. И та навеки утерянная жизнь казалась далекой, но светлой и радостной.

Тень Валентины упала на него, и Боб поднял голову. Она застала его врасплох, и в глазах Боба появилась неприкрытая мучительная боль потери. Но он тут же взял себя в руки и, широко улыбнувшись, спросил с напускной беспечностью:

– Привет. Что ты здесь делаешь? Заблудилась?

У Валентины перехватило дыхание.

– Нет, – выдохнула она, страстно желая, чтобы он снова назвал ее солнышком, и одновременно понимая, что теперь они слишком далеки друг от друга и прошлое никогда не вернется.

– Просто я хотела узнать, как ты живешь.

Что-то блеснуло в его взгляде, и Боб, на мгновение отвернувшись, спокойно ответил:

– Я в порядке. – Прежняя ухмылка вновь появилась у него на лице. – Я слышал, ты всех их в нокаут послала своей игрой!

– Стараюсь, – скромно ответила она, чувствуя, что никак не может преодолеть холодноватую скованность Боба, и страдая от этого. – Но это куда труднее, чем обслуживать столики.

Боб рассмеялся, однако смех в его глазах тут же погас, и он неловко пожал плечами.

– Во всяком случае, интереснее.

Они нагромождали ненужные слова, скрывая за ними подлинные чувства. Главное так и осталось несказанным, и девушка с отчаянием признала, что ничего не в силах изменить.

– Я играю роль принцессы, – пробормотала она, борясь со слезами. Все кончено – они никогда не смогут быть друзьями.

Боб вновь чересчур жизнерадостно улыбнулся.

– Понятно.

Молчание сковало их, молчание, которое, однако, говорило куда больше фальшиво-небрежных фраз. Боб протянул руку и нежно сжал ее ладонь.

– Ты счастлива, Валентина? – прошептал он, забыв, что должен улыбаться. – И все сложилось, как ты хотела?

Ей не терпелось броситься ему на шею и крепко обнять.

– Да, – солгала она, вспоминая напряженную атмосферу на съемочной площадке, – Все в порядке, Боб.

– Вот и хорошо, – хрипло обронил он. – Если когда-нибудь тебе понадобится помощь, ты знаешь, где меня искать.

Их пальцы переплелись, сжались, и Боб неловко откашлялся. – Мне пора. В Ла-Джолле ждут груз.

Он отпустил ее руку и прыгнул в кабину грузовика, глядя на девушку с кривой ухмылкой.

– Прощай, Валентина.

Взгляды их встретились, и девушка поняла, что они больше не увидятся.

– Прощай, Боб, – выдохнула она, посылая ему воздушный поцелуй. – И спасибо. Я никогда тебя не забуду.

– Где, черт возьми, вас носило? Вы опоздали! – взорвался Видал. Глаза под сведенными черными бровями сверкали мрачным огнем. Однако девушка лишь вызывающе вздернула подбородок.

– Я не опоздала. До окончания перерыва еще пять минут.

– Но вас не было в столовой, – тоном судебного обвинителя провозгласил он.

– Я хотела повидаться с другом.

– То есть с Бобом Келли! – уточнил он, теряя голову от ревности. – Отныне я запрещаю вам встречаться с ним. Вы звезда, а он всего-навсего водитель грузовика.

Но Валентина по-прежнему оставалась невозмутимой.

– Помните, я уже как-то объясняла вам, мистер Ракоши, что Боб Келли мой друг. И если я захочу увидеть его, никто не вправе мне это запретить.

Видал одним прыжком преодолел разделявшее их расстояние.

– Только не во время съемок! – прошипел он, стискивая ее плечи большими сильными руками. И тотчас обоих будто пронзило электрическим током. Валентина охнула, и Видал молниеносно отдернул руки. – Будь оно все проклято! – проскрежетал он, устремляясь к площадке.

Валентина несколько минут стояла неподвижно, пытаясь унять сумасшедший стук сердца и дышать ровнее, а затем последовала за Ракоши. Если кто-то и наблюдал эту сцену, то благоразумно не обмолвился ни единым словом. Чем жестче становились требования Видала, тем добрее относились к Валентине актеры и съемочная бригада. И несмотря на невыносимо тяжкий процесс перевоплощения в Маргариту Анжуйскую, Валентина обнаружила, что испытывает нечто вроде счастья.

Она уже могла отличить удачный дубль от неудачного, и от этого светлело на душе. Возбуждение вытесняло усталость, и Валентина почувствовала только разочарование, когда Видал наконец сказал:

– Все свободны. Надеюсь, ради общего благополучия, что отснятый материал сегодня лучше, чем вчера.

– Деспот, – пробормотал себе под нос мокрый от пота Саттон Хайд.

– Говорят, его имя в контракте записано огненными буквами, – усмехнулась Лейла.

– Меня это не удивило бы, – мрачно заметил Хайд. – Он распоряжается так, словно избран самим Господом Богом.

– Так оно и есть, Саттон, так оно и есть, – сухо бросил Видал, проходя мимо и даже не глядя в сторону Валентины. Он уже успел взять себя в руки и ощущал небывалый душевный подъем. Попытки запугать Рогана Тенанта принесли прекрасные плоды. Впервые в жизни экранный идол из кожи вон лез и вкладывал в игру всю душу. А Валентина была великолепна. Валентина…

В висках снова запульсировало. Ему не следовало дотрагиваться до нее. Невинное прикосновение вновь воспламенило его чувства.

Видал вошел в бунгало и налил себе стакан водки с синим кюрасо, а потом позвонил в отель и попросил портье уведомить его, если Валентина покинет сегодня номер. Он проглотил адскую смесь и поморщился, рассеянно барабаня пальцами по обтянутой кожей столешнице. Валентине вовсе не обязательно выйти через главный вестибюль. Бунгало были построены специально для гостей, не желавших афишировать свою личную жизнь, и весь сад пересекали узкие вьющиеся тропинки, ведущие прямо на улицу.

Видал снова поднял трубку и на сей раз позвонил служащему, которого поселил в соседнем бунгало.

– Если она выйдет, Бейнс, я хочу знать с кем.

– Да, сэр, – послушно отозвался заинтригованный Бейнс. Ракоши вел себя, как ревнивый любовник. Соглядатай устроился поудобнее, так, чтобы с того места, где он сидел, можно было отчетливо видеть дверь номера Валентины, и налил себе виски.

Просмотрев отснятый материал, Ракоши понял, что день удался. И кроме того, он с мрачным удовлетворением узнал, что Валентина весь вечер провела дома.

На следующее утро он пригласил Рогана, Валентину, Саттона и Лейлу взглянуть на результаты вчерашних съемок.

– Нет, спасибо, мистер Ракоши, – нервно отказалась Лейла. – Я ненавижу эти просмотры. Моя игра кажется мне ужасной, я стесняюсь, и потом у меня все из рук валится.

Видал кивнул. Он знавал многих актеров и актрис, которые вели себя точно так же.

– Хорошо получилось? – осведомился Роган.

– Неплохо, – буркнул Видал, ощущая каждой клеточкой присутствие Валентины, шагавшей рядом.

– Я всегда просматриваю отснятый накануне материал, – заявил Роган Саттону. – Мне нравится высказывать собственное мнение о том, какой выбрать дубль.

Саттон улыбнулся в полумраке проекционной комнаты. Сомнительно, чтобы Ракоши стал советоваться с Роганом. Не прошло и нескольких минут, как Тенант застонал:

– Ради Бога, почему им понадобилось снимать только мой левый профиль? О, черт, а в этом дубле я выгляжу ужасно! Ну, хоть здесь немного получше! – Он взволнованно наклонился вперед. – А тут совсем хорошо!

Замечания Саттона тоже были связаны исключительно с собственным появлением на экране. Видал еще не встречал актера, которого бы интересовали партнеры. Только ИХ игра, ИХ внешность были самым главным. Он с нетерпением ждал, что скажет Валентина, и она его не разочаровала.

– Она здесь выглядит слишком уверенной, – сказала девушка о сцене, где Маргарите приказывают предстать перед королем Франции. – Казалось бы, ей следовало насторожиться, не так ли? А вот здесь лучше. Заметна ее нерешительность и даже страх.

Видал одобрительно кивнул. Валентина видит на экране не себя, а Маргариту Анжуйскую. Для нее имеет значение только правдоподобие образа героини. И ей все равно, как она сама при этом выглядит.

Следующей шла сцена между Роганом и Саттоном. В мерцающем свете маленькой просмотровой кабины Валентина с нарастающей неловкостью ощущала близость Видала. Девушка медленно скользнула взглядом в ту сторону, где он сидел, и ее сердце, казалось, остановилось.

На какое-то безумное мгновение ей почудилось, что в его взгляде загорелось желание, но стоило ей недоуменно моргнуть, как все стало на свои места. Его глаза были холодны, темны и непроницаемы, как обсидиан, и Валентина поспешно отвернулась, стараясь сосредоточиться на экране.

Роган и Саттон долго и цветисто восхваляли игру друг друга, и наконец в комнате вновь зажегся свет.

– Какой дубль вы решили взять для сцены между Саттоном и мной? – осведомился Роган.

– Восемнадцатый.

– Трудно спорить с этим, – дружелюбно кивнул Саттон. – Все настолько чертовски хороши, что непонятно, зачем понадобилось снимать так много.

– Потому что мистер Ракоши всегда стремится к совершенству, – пояснил Дон Саймонс, как только они вышли из комнаты на улицу.

Роган, чрезвычайно довольный собой, шел рядом с Валентиной. Конечно, работать с Ракоши невозможно – настоящий ублюдок, зато поистине гениальный режиссер.

– Вы были сенсационны, Валентина. Потрясающая игра.

– Спасибо, Роган.

Роган с опаской оглядел девушку. Она действительно потрясающая актриса. На экране от нее исходило некое сияние. Именно она немедленно приковывала внимание зрителей, и это означало, что все лавры достанутся ей, а о Рогане будут вспоминать лишь между прочим.

– Надеюсь, вы передумали насчет воскресенья.

– Нет. Если съемки отменят, я буду учить роль.

– Я не просто пытаюсь проявить дружеские чувства, – с нотками отчаяния в голосе молил Роган. – Вы сводите меня с ума, Валентина. Я не сплю, не ем и думаю лишь о вас…

– Все по местам! – велел Ракоши, не давая себе труда скрыть владевший им гнев. Он видел только светлую голову Тенанта, неприлично близко склоненную к Валентине, и понимал, что актер говорит вовсе не о сцене, которую им сейчас предстоит сыграть.

Гаррис, помощник режиссера, удивленно приподнял брови. Материал, отснятый накануне, великолепен. Актеры прекрасно сработались. Однако Видал прямо-таки пылает от ярости. Но почему? В чем причина?

– Свет! – крикнул Гаррис. – Внимание! Мотор!

Этот день стал одним из многих в череде столь же тяжелых, бесконечных, изматывающих дней. Работа поглощала их целиком, и вскоре вся студия знала, что на съемочной площадке номер четырнадцать происходит нечто экстраординарное.

Видал по-прежнему всячески унижал и оскорблял Рогана, стремясь заставить того выложиться до конца. Обычно лень мешала актеру играть в полную силу. Режиссер заговаривал с Валентиной только в случае крайней необходимости, и такие минуты выпадали все реже. Она, казалось, знала, чего хочет от нее Ракоши еще до того, как ему удавалось облечь мысли в слова. По мере того как шли недели, между ними установилось полное и абсолютное взаимопонимание, сродни совершенству. Валентина стремилась оправдать его веру в нее, глубокую убежденность в том, что она сыграет роль Маргариты, как никто иной. Подлинная магия, непередаваемое волшебство оживляли каждое се движение. Ни остальные актеры, ни съемочная бригада никогда не видели ничего подобного.

Роган умолял ее о свидании, но Валентина неизменно отказывалась, и актер впервые в жизни понял, что питает искреннее чувство к кому-то другому, кроме себя самого. Он пытался искать утешения у других женщин, но хотел только Валентину. Жаждал получить всеми фибрами души. После съемок она каждый раз возвращалась в отель, избегая появляться в вестибюле, и устало бродила по дорожкам среди пальм и эвкалиптов в одиночестве. В такие минуты она мечтала лишь о том, чтобы поскорее наступило утро, когда вновь можно будет оказаться рядом с Видалом.

– Поверьте, скоро график станет не таким строгим. Ракоши будет не до нас, – предсказал однажды Роган, наблюдая, как их дублеры располагаются в центре декораций, изображающих поле битвы, а операторы устанавливают камеры, повинуясь требованиям Видала.

– О чем вы? Мы и четверти картины не сняли.

– Кариана Ракоши возвращается домой. Завершила свое путешествие по Европе и сейчас гостит у родственников в Новой Англии. Через несколько дней она сядет в поезд и появится в Лос-Анджелесе.

Валентина слегка покачнулась, и Роган схватил ее за руку.

– Будьте благодарны за то, что не нам приходится сейчас стоять там часами, пока Ракоши проверяет каждую камеру! Слышали, как он перед этим разорялся насчет исторических реалий? Кажется, у одного из солдат Генриха оказались на руке часы! Ракоши поклялся, что бедняга больше никогда не получит у него работу, и довел девчонку-ассистента до истерики.

Роган хмыкнул, не замечая, как краска сбегает с лица Валентины.

Жена Видала. Эта женщина отсутствовала так долго, что Валентине почти удалось убедить себя, будто Карианы Ракоши на самом деле не существует.

Видал устремился в глубину опустевшего поля, где только что закончилось сражение. Остались лишь обагренная кровью земля, трупы и королева Маргарита с графом Суффолком, измученные, но торжествующие. Видал сыпал приказаниями, и, повинуясь каждому его слову, сотни актеров массовки укладывались на землю в позах павших воинов. Валентина заметила, как напрягаются мышцы его загорелого тела под легкой шелковой сорочкой.

Два рысака – вороной и белый, нетерпеливо рыли землю копытами. Вскоре, когда сцена станет в точности такой, какую требует Видал, Валентина и Роган заменят дублеров, которые больше часа провели в седле.

Видал обернулся, что-то объяснил Дону Саймонсу. Лицо его было мрачным. Сейчас он совсем не походил на человека, которого ждет встреча с любимой женой. Возможно, он еще не знал, что она собирается домой. Сплетни – самое обычное дело на студии, и часто объект слухов узнавал последним, что его семейная жизнь вот-вот разрушится, что у него отняли главную роль в широко разрекламированном фильме или, как в случае с Видалом, что его жена возвращается домой.

Ракоши направлялся к ним. Все готово – камеры, осветительные приборы, массовка. Роган вздохнул.

– Идем. Снова в седло! Как я ненавижу эту чертову лошадь!

Видал остановился всего в футе от них. Валентина ощутила запах его пота, жар тела, которого не смела коснуться.

– Я хочу, чтобы вы повторили вчерашнюю сцену – кони сходятся, и вы оказываетесь лицом друг к другу.

Его белая сорочка была расстегнута до пояса, и Валентина отвела глаза, чтобы не видеть темной поросли жестких волос на груди.

– Вы измучены, забрызганы грязью и, тем не менее торжествуете. Это первое решающее сражение против сторонников Иорков, сражение, из которого вы вышли победителями. Поэтому мне нужны усталость, воодушевление и невысказанная страсть между людьми, еще не ставшими любовниками. В чем дело, Валентина? – с холодным раздражением осведомился он.

Она избегала его взгляда. Последнее время Видал был вежлив и удивительно мягок, особенно когда ей впервые пришлось сесть верхом на белого скакуна для съемок крупным планом.

– Все в порядке, – солгала она.

– Прекрасно. Смените дублеров, и попробуем сделать как можно меньше дублей.

Валентина вместе с Роганом пересекла сожженное накануне поле.

– Клянусь Богом, он просто ждет не дождется, пока эта лошадь понесет меня, – разъяренно пробормотал Тенант. – Видели ли вы когда-нибудь такое злобное животное? Чудо еще, что она не сбросила меня и я не сломал себе шею.

Валентина не ответила, гадая, разделяет ли Кариана любовь своего мужа к верховой езде. Пускается ли с ним каждое утро в безумные скачки по холмам, когда бывает дома?

Девушка прижала руки к глазам, пытаясь прогнать терзающие ее картины. Роган подхватил ее под локоть.

– Вы неважно себя чувствуете? Если вы заболели, необязательно сегодня снимать крупный план. Снимут дублеров.

– Нет. – Валентина опустила руки и умудрилась выдавить из себя улыбку. – Все хорошо, Роган, честное слово.

Она погладила жеребца по бархатистой морде. Влажные карие глаза сочувственно глядели на нее, словно животное знало о ее страданиях и пыталось подбодрить. Коня звали Сапфир, и девушка невольно задалась вопросом, осмелится ли она спросить у Видала, откуда взялся конь. Кто его хозяин? И согласится ли он продать жеребца?

Она вскочила в седло. Костюмер расположил ее одеяние живописными складками. Гример поправил грим.

– Хорошо. Первая камера, готова? Вторая…

Прозвучали знакомые указания. Валентина усилием воли выбросила из головы все мысли о Кариане Ракоши. Она Маргарита, королева Англии, тигрица, которая никогда не смиряется с поражением.

Глава 10

Благодарение Господу, закончили, – с искренним чувством пробормотал Роган, когда наконец смог спешиться и сегодняшние съемки были завершены. – Если я не выпью чего-нибудь, просто умру. Может, встретимся в баре через час?

Валентина слабо улыбнулась и покачала головой. Роган в отчаянии простонал:

– Вы превращаетесь в настоящую отшельницу, Валентина. Это не только вредно для здоровья, но и ненормально к тому же!

– Я устала. Завтра съемки на студии, и я должна выучить наизусть текст.

– Вы все время ускользаете от меня под этим предлогом, и я больше вам не верю. Не было случая, чтобы вы не знали свою роль.

– Это потому, что я никуда не выхожу и рано ложусь спать, – возразила она, улыбаясь одними губами.

Роган впервые заметил, что под толстым слоем грима ее лицо было бледнее обычного. Возможно, Валентина действительно нуждается в отдыхе. Ракоши безжалостно подгонял их, словно настоящий рабовладелец.

– Хорошо, – кивнул он, сдаваясь. – Но больше я не приму отказов. Скоро начнут снимать сцены короля Генриха с графом Уорвиком, и мы получим несколько дней отдыха. Тогда вы не сможете ссылаться на усталость.

Валентина вздрогнула. Казалось невероятным, что она больше не понадобится на площадке.

Отбросив все тревожные мысли, девушка устало направилась к роскошному бунгало, отведенному ей Гамбеттой в качестве гардеробной. Элли, горничная из отеля «Беверли-Хиллз», ставшая теперь ее личной горничной, помогла Валентине снять грим и бархатный, забрызганный грязью костюм.

Переодевшись в бежевую шелковую блузку и облегающие брюки, Валентина сказала:

– Не ждите меня сегодня, Элли. Я еще немного побуду на студии. Попросите водителя отвезти вас, а потом вернуться за мной.

– Хорошо, – с сомнением пробормотала Элли, – если вы уверены…

Подобное никогда не случалось раньше. Каждый день после работы Валентина немедленно возвращалась в отель.

После ухода девушки Валентина начала бесцельно бродить по бунгало, стараясь оттянуть момент возвращения домой. Захватив с собой свитер, она направилась по обсаженной кустами дорожке, которая создавала бунгало иллюзию уединенности. Вдалеке раздавался стук молотков – там готовили декорации для съемок очередного фильма. Девушка так и шла, сама не зная куда – мимо звуковых и фотостудий, монтажных. Остановившись у проекционной, она принялась гадать, в какое время Видал просматривает отснятый за день материал. Немного помедлив, девушка пошла дальше и миновала сценарный и рекламный отделы. Эта фабрика грез принадлежала Теодору Гамбетте, и только здесь девушке хотелось быть. Сейчас и всегда.

Валентина так же живо интересовалась работой декораторов, как и своей. Все восхищало ее и возбуждало любопытство. Ей хотелось знать как можно больше обо всем и обо всех.

Сцена, которую будут снимать завтра, – одна из самых главных. Кто-то из съемочной бригады, несомненно, до сих пор трудится на площадке. Они не будут возражать, если Валентина немного побродит там и познакомится с обстановкой.

Несколько мгновений она ничего не видела, окутанная кромешной тьмой. Слабый свет пробивался только на дальнем конце площадки, где все еще работали плотники. Валентина перешагнула через кабель и села. Меловые метки еще не были проведены. Валентине показалось, что она знает, где Видал прикажет нанести их.

Пробормотав первые строчки роли, она замолчала. В опустевшем кинопавильоне было нечто таинственное. Девушка уже поднялась, чтобы уйти, но замерла, услышав голос Видала.

– Они будут работать здесь всю ночь. График у нас очень напряженный.

– Это дворец? Выглядит великолепно, – промурлыкала женщина.

У Валентины бешено забилось сердце, и она попыталась встать, но не смогла.

– Потолки должны быть сводчатыми, – пояснил Видал.

Они наконец вышли на свет.

Сплетни, принесенные Роганом, безнадежно устарели. Кариана Ракоши не собиралась возвращаться в Голливуд из Новой Англии. Она уже вернулась. Все в ней казалось неземным и романтичным. Платье из струящегося шифона, прозрачное и летящее. Золотистые волосы, с изысканной простотой обрамлявшие лицо. Видал, обняв жену за плечи, посмотрел на нее с выражением, несказанно удивившим Валентину. В его глазах светилась нежность.

На сей раз Валентине удалось сделать шаг, потом второй. Спотыкаясь, она выбралась в вечернюю прохладу. Робкие мечты, так упорно расцветавшие день за днем, теперь увяли, умерли, погибли.

Ракоши вовсе не собирались разводиться. И никакой надежды на то, что Видал полюбит ее, как она – его.

Валентина подбежала к ожидавшему ее «кадиллаку», бросилась на заднее сиденье, конвульсивно вздрагивая, не зная, как прожить следующую минуту. Следующий день.

Водитель встревоженно рассматривал ее в зеркальце заднего обзора. Не спрашивая указаний, он повел машину к бульвару Сансет.

Он заглушил мотор у подъезда отеля как раз в тот миг, когда Роган садился в свой лимузин. Актер все это время провел в баре отеля и теперь собирался в «Сайро». Завидев Валентину, он остановился.

– Привет, – сказал он, как только водитель открыл Валентине дверцу. – Хотите что-нибудь выпить?

Несколько мгновений девушка непонимающе смотрела на него.

– Спасибо, – пробормотала она наконец с какими-то странными интонациями, – мне действительно не помешало бы выпить.

Темный уютный бар был уже полон. Сначала их появление осталось почти незамеченным. Все знали Рогана, а он уже успел обменяться приветствиями с друзьями и знакомыми. Но постепенно раздались перешептывания. Скромно одетая девушка рядом с Роганом оказалась таинственной звездой нового фильма Ракоши.

И тотчас же самые известные люди гордо потянулись к их столику. Они как бы случайно проходили мимо, перебрасывались несколькими словами с Роганом и просили его представить их Валентине. Фотограф успел снять девушку и Рогана вместе с ведущим актером студии «Парамаунт» – стаканы подняты высоко в воздух, на лицах улыбки. Сияющая Валентина стоит между мужчинами. На следующий день «Игземинер» напечатал фото с подписью:

«Загадочная звезда» наконец восходит на небосклоне».

Утром Видал появился на площадке с побелевшим от ярости лицом. В течение шести месяцев Валентина чуралась сверкающего мира, в который могла вступить в любую минуту, и теперь оказалось, что она не собирается больше избегать общества. И человек, которого она выбрала своим спутником, не кто иной, как Тенант!

Видал едва сдерживался, однако все же сумел осмотреть приготовленную к съемкам площадку и обсудить освещение с Доном Саймонсом. Необходимо честно признать, что он ничего не может сделать. Тенант недавно разошелся с очередной женой, а Валентина не замужем. Отдел рекламы будет на седьмом небе.

Он обошел площадку, отдавая приказания операторам. Когда съемки наконец начались, и актеры, и съемочная бригада превосходно понимали: впереди нелегкий день.

– Подбородок влево, Тенант! Черт! Вы же английский граф! Будьте гордым! Надменным! – Видал рухнул в режиссерское кресло. – Первая камера! Вторая… третья… звук… в порядке? Начали!

Все это время Валентина старательно отводила от него взгляд. Это было первым правилом, которое она установила себе за долгую бессонную ночь. Она влюбилась в Видала с первой встречи. Задушить любовь сразу невозможно – это долгий мучительный процесс. Но она выбросит его из сердца и полюбит кого-нибудь другого. Возможно, Рогана. Кого угодно, но только не Видала Ракоши.

Валентина, как всегда, безоговорочно подчинялась его командам, но что-то изменилось в их отношениях, и это заметили все присутствующие. Когда Ракоши заговаривал с Валентиной, она больше не пожирала его глазами с лихорадочной напряженностью, а он так жестко цедил слова, что даже Гаррис и Дон Саймонс невольно ежились.

– Какой дьявол вселился сегодня в Ракоши? – шепотом спросил Саттон Лейлу Крейн.

Та пожала плечами:

– Наверное, ему не нравится, что две его звезды слишком уж подружились.

– И когда же сие событие произошло? – поднял брови Саттон.

– Не знаю, но в этом нет ни малейшего сомнения.

Она кивнула в сторону Рогана и Валентины, стоявших рядом на дальнем конце площадки в ожидании, пока установят освещение для следующей сцены. Оба пили кока-колу, и в их позах было что-то дружески-интимное. Непонятная близость.

Но тут Роган отставил стакан и слегка сжал руку Валентины.

– Так значит, молодая дама не столь уж необыкновенная, как я посчитал, – разочарованно заметил Саттон. – Жаль, но это еще не причина, чтобы Ракоши вел себя как средневековый злодей. К тому же он, похоже, вовсе не заинтересованная сторона, иначе все уже знали бы об этом.

– Да… – с сомнением протянула Лейла. – Однако когда они стоят рядом и он дает ей указания, возникает такое чувство… – Она выразительно вздрогнула. – Словно между ними электрические искры проскакивают.

– Он великий режиссер, – просто объяснил Саттон. – И наконец нашел звезду, достойную своего таланта.

– Она действительно так великолепна?

– Невероятно, – кивнул Саттон.

Он уже больше десяти лет работал в кино и оставался одним из немногих, чью карьеру не уничтожили звуковые фильмы. Лейла слушалась его и верила ему.

– А в жизни она такая спокойная, такая сдержанная.

– Хорошенько взгляни в ее глаза, и ты поймешь, что это совсем не так, – сухо заметил Саттон. – Они полыхают безудержной страстью. Ради самого же Рогана, надеюсь, что он не станет предметом этой страсти. Он не способен ответить на этот огонь таким же пылом. Самый прославленный герой-любовник «Уорлдуайд» обладает мелкой душонкой.

Голос Гарриса заставил их замолчать.

– Тишина. Все по местам. Начали.

Королева Маргарита покидала возлюбленного, чтобы вернуться к своему безвольному мужу. Одна из главных сцен в фильме бесчисленное множество раз репетировалась Роганом и Валентиной. Даже будь Ракоши в хорошем настроении, работы предстояло много. Но теперь при виде режиссера все присутствующие сжимались от ужаса, мысленно готовя себя к тяжким испытаниям.

– Вы готовы? – рявкнул Видал.

Валентина почти физически ощущала, как этот зловещий взгляд вонзается в нее. Однако она кивнула, по-прежнему глядя в сторону.

– Прекрасно, – процедил он. – Мне нужна полная самоотдача.

На площадке воцарилась напряженная тишина.

– Мотор! Пошли!

Лейла, Саттон и незанятая в сцене массовка затаили дыхание. Дон Саймонс скрестил пальцы. Съемки этой сцены могут занять несколько дней или даже недель.

Валентина подняла голову. Огромные, невыразимо прекрасные глаза блестели от непролитых слез.

– Мой долг находиться рядом с мужем, – горестно начала она, и Видал ощутил, как у него закипела кровь.

Игра Валентины была безупречной, и она в своем увлечении ролью поднимала Рогана до высот собственного таланта, открывая в нем такие глубины эмоциональности, на которую никто в студии не считал его способным.

– Ты моя жизнь. Тебе принадлежит мое сердце, тело, душа. – Рука графа Суффолка была прижата к ее щеке.

Девушка в этот миг казалась столь ранимой и трогательной, что у Видала защемило сердце. Нескрываемые боль и отчаяние этой гордой женщины затмевали все, что когда-либо ему приходилось видеть.

Когда прозвучали последние слова, ни один человек не шевельнулся и не произнес ни единого звука. Наконец Видал резко объявил:

– Закончили. Снято.

Ключевая, самая трудная сцена фильма была снята с первого раза.

Валентина испытала невероятное облегчение. Она боялась, что собственное несчастье и терзавшие ее муки повлияют на ее способность играть, но вместо этого они лишь придали ей сил. Наконец девушка, с трудом ворочая языком, пробормотала взмокшему Рогану:

– Я бы хотела выпить кофе.

– Вы заслуживаете шампанского, – возразил он, прекрасно сознавая, что лишь благодаря ей блестяще сыграл самую главную сцену в своей сценической карьере.

Валентина засмеялась, внезапно ощутив небывалую радость. Она находилась в том состоянии, когда можешь все на свете. Несколько минут назад она доказала себе нечто и понимала, что никогда уже не будет прежней. Неуверенность исчезла. Теперь она знала себе цену. В детстве Валентине пришлось существовать в выдуманном мире своих фантазий, чтобы выжить, и сейчас этот опыт пришел ей на помощь, не давая угаснуть надеждам.

Тень Видала упала на нее.

– Вы хорошо играли, – нехотя признал он.

Весь день девушка старалась не встречаться с ним взглядом. Теперь же она подняла голову.

– Да, – вызывающе бросила Валентина, – совершенно верно.

Всю жизнь Видал гордился своим самообладанием. Он никогда не нарушал данное себе слово. И поклялся ни в коем случае не выказывать чувств, которые испытывал к женщине с дымчатыми глазами; той, что вошла в его жизнь, одетая в грубое полотняное платье и толстые уродливые чулки.

– Мне хотелось бы встретиться с вами сегодня, – произнес он, и при звуках этого властного глубокого голоса она замерла. – Почему бы нам не поужинать вместе?

Сердце девушки забилось чуть ровнее. В его глазах плясали золотистые искорки. До нее донесся слабый запах одеколона. Желание пронзило ее, и Валентина безжалостно его подавила.

– Сегодня я ужинаю с мистером Тенантом, – холодно ответила она.

Губы Видала плотно сжались.

– В таком случае скажете ему, что у вас свидание с другим.

Гордость придала ей силы. Если он хочет обсудить с ней фильм, то отчего бы ему не сделать это, когда ей будет удобно. Днем, на площадке.

– Нет, – покачала девушка головой, и демон ревности побудил ее опрометчиво добавить: – Хотя я могу спросить его и уверена, что он не будет возражать, если вы и миссис Ракоши присоединитесь к нам.

Кровь отлила от его мгновенно осунувшегося лица. В хищно блеснувших глазах промелькнула такая жгучая боль, что девушка отпрянула, но все тут же исчезло, и теперь перед ней был замкнутый, бесстрастный человек.

– Благодарю вас, – ответил он таким ледяным тоном, что у девушки подкосились ноги. – Но это невозможно.

Валентина пыталась вежливо улыбнуться, придумать какую-нибудь остроумную реплику, но лишь беспомощно шарила руками за спиной в поисках какой-нибудь опоры. Видал еще несколько долгих мгновений глядел на нее сверху вниз и, пренебрежительно пожав широкими плечами, повернулся и отошел.

Валентина боролась с угрожающими хлынуть слезами, понимая, что былая дружба, а вместе с ней и надежды на любовь мертвы навсегда.

– Чего требовал наш хозяин и повелитель? – осведомился Роган, вручая ей чашку кофе. Голубые глаза актера радостно блеснули. Приятно сознавать, что его отношения с Валентиной вызвали такой гнев венгра.

– Ничего.

Видал беседовал с Гаррисом, и Валентина с трудом оторвала взгляд от стройной фигуры и подняла глаза на Рогана.

– Но ему, похоже, все-таки нужно было что-то, – настаивал Роган, вздернув тонкие светлые брови. Уголки его губ приподнялись в веселой усмешке.

Валентина осторожно пригубила дымящийся кофе.

– Он хотел еще раз поговорить о «Королеве-воительнице».

– Кажется, ему не слишком понравились ваши замечания. Он был мрачным, как сам дьявол, когда отходил от вас.

– Правда? – попыталась улыбнуться Валентина. – Не уделяйте слишком много внимания сменам настроения мистера Ракоши, Роган. У него непредсказуемый темперамент типичного среднеевропейского жителя.

– Неужели? А мне казалось, что это всего-навсего обыкновенная грубость.

– На сегодня все, – объявил Гаррис, направляясь к ним. – Я бы на вашем месте воспользовался этим и отправился на пляж. Похоже, мы проторчим здесь до полуночи. Ракоши велел снимать сцены Генриха и Уорвика.

Роган отставил свою пустую чашку.

– Ну же, королева Маргарита, сбежим поскорее, пока Торквемада не передумал.

Валентина беспомощно огляделась, но Роган схватил ее за руку и потащил с площадки. Ей не хотелось уходить. Сцены, в которых она не участвовала, были для нее так же важны, как те, в которых она играла. Вне площадки она постоянно ощущала раздражение и неловкость, словно была не на своем месте.

– Пойдем же, – нетерпеливо повторил Роган. – Наконец-то можно спокойно отдохнуть. Лучше смыться, пока все идет хорошо.

Валентина неохотно последовала за ним. Ракоши не хочет видеть ее на площадке в тех случаях, когда ее присутствие необязательно. Он, без сомнения, специально дал указания Гаррису сделать так, чтобы она и Роган покинули «Уорлдуайд», как только съемки с их участием будут закончены.

От этой мысли девушка пришла в тоскливое отчаяние. Она вспомнила, как в первые дни он подолгу и увлеченно делился с ней своими замыслами относительно фильма. Тогда Валентина чувствовала себя частью этих замыслов. Теперь же она для него не более чем кукла, которой можно помыкать как хочешь.

Роган пылко поцеловал ее и поспешил в трейлер – принять душ и переодеться. Валентина уныло побрела в свою гардеробную. Теперь Кариана выслушивает все планы Видала. Именно она, возможно, просматривает вместе с ним отснятый за день материал и выбирает, какие дубли войдут в картину. Каждый раз, когда остальные смотрели отснятое накануне, оказывалось, что Видал сделал свой выбор и лишь из вежливости позволяет Саттону и Рогану считать, будто их мнение что-то значит.

Валентина сжала кулаки. Всего несколько часов назад она была полна решимости выбросить его из сердца и вот опять понапрасну терзает себя, представляя его рядом с женой.

– Я хочу пить, Элли, – пробормотала она, входя в прохладное бунгало.

Элли отложила атласное придворное платье, которое в эту минуту подшивала.

– Конечно. Хотите кока-колу или минеральную воду?

– Ни то, ни другое, – устало пробормотала Валентина, расстегивая тяжелый от нашитых стразов корсаж. – Белого вина. В холодильнике стоит бутылка мозельского.

Она наконец избавилась от бремени средневекового наряда и накинула махровый халат.

– Съемки прошли хорошо, Элли, сделали всего один дубль.

– Потрясающе!

Глаза Элли засияли. Любой триумф Валентины был и ее триумфом.

– Мистер Ракоши, наверное, очень доволен.

– Он старается не выдавать своих чувств, – сухо улыбнулась Валентина.

Элли вручила ей стакан с охлажденным вином, вновь встревоженная печалью, застывшей в дымчато-серых глазах Валентины. Эта странная грусть никогда не исчезала, даже если Валентина смеялась. Наверное, кто-то давным-давно глубоко ранил девушку, и даже ее теперешнее высокое положение на студии и внезапно пришедшая слава не смогли прогнать боль.

Не успела Валентина допить вино, как в дверь громко постучали.

– Это, должно быть, мистер Тенант, – спохватилась она, вставая. – Скажите ему, что я принимаю душ, Элли. И буду готова через десять минут.

Она исчезла в спальне, к которой примыкала ванная, и Рогану пришлось нетерпеливо ждать. Приканчивая бутылку мозельского, он прикидывал, какое место окажется самым подходящим для первой ночи любви.

Они могли отправиться на пляж, где Рогану, конечно, удастся заполучить ключи от пляжного домика Саттона. Или остаться здесь. Неплохо также поужинать у «Сайро», и потом он отвезет ее в свой огромный особняк.

Возбуждение все нарастало, и под конец Роган едва сдерживался. Черт бы все это побрал! Он не хотел заводиться с ресторанами или пляжными домиками. Самым лучшим было бы уединиться с ней в ее бунгало, в отеле «Беверли-Хиллз», и там трахать до потери сознания.

Роган самодовольно усмехнулся. Немало времени пройдет, пока он устанет сам. Недаром на студии он приобрел репутацию настоящего жеребца. Они могут послать за едой и шампанским и провести в постели несколько дней.

Почувствовав, как восстала и запульсировала его плоть, Роган вылил в стакан остаток вина. Никогда еще он с такой силой не хотел женщину. Голова немного кружилась от предвкушения волшебной ночи. Неудивительно, что даже Ракоши ревнует!

Вышла Валентина, в простом белом платье и лодочках на низких каблуках. Он оценивающе оглядел ее.

– Выглядите на миллион долларов!

Элли снова взялась за шитье. Так вот оно что! Она никогда не замечала, чтобы ее молодая хозяйка была так же сильно увлечена мистером Тенантом, как большая часть женщин страны. Однако тут нет ничего удивительного.

Элли откусила нитку и принялась прикреплять пуговицу. Когда мисс Парсонс унюхает правду об очередном романе, к бесчисленным сплетням о Валентине в светской хронике добавится немало новых.

Горничная удовлетворенно вздохнула. Ее коробка с вырезками почти полна. Скоро придется заводить другую.

Роган отпрянул от Валентины, разглядывая ее с нескрываемым изумлением. Он ужасно обрадовался, когда девушка не захотела поехать на пляж и согласилась вместо этого отправиться к нему домой, на Малхоланд-драйв.

Валентина решительно отказалась от предлагаемых ей коктейлей с экзотическими названиями, но выпила не один бокал шампанского. Показывая свой великолепно обставленный особняк, Роган приберег спальню напоследок, с твердым намерением вообще не выходить оттуда, по крайней мере в ближайшие дни.

– Не уверена, что мне нравятся африканские маски, – смущенно улыбнулась она, заметив зеркальные потолок и стену.

Роган, очевидно, всерьез воспринимал свой титул великого экранного любовника.

– Они очень редкие, – пояснил Роган. – Куплены в специальном магазине, торгующем произведениями африканского искусства. – Он обнял ее и нежно поцеловал в затылок: – Они так же бесценны, как ты, Валентина.

Валентина ожидала, что ее охватит желание, желание, подобное тому, что сжигало пламенем при малейшем прикосновении Видала, при одном его взгляде. Но чувствовала лишь приятное тепло, не более. Утешение от сознания того, что ты кому-то дорога и есть человек, с кем можно разделить боль и обиду. Все то, чего она была лишена в детстве.

– Ты чуть не свела меня с ума в сегодняшней любовной сцене, – хрипло прошептал Роган, разворачивая ее к себе лицом. Его руки скользнули по ее спине, лаская бедра, прижимая девушку к разгоряченному мужскому телу. – Ты настоящая кокетка, Валентина. Дразнишь меня, издеваешься… я не могу ни есть, ни спать и думаю только о тебе.

Он впился в ее губы жарким требовательным поцелуем и, сделав шаг вперед, увлек ее за собой на постель.

И лишь через полминуты Роган сообразил, что на его ласки не отвечают.

– В чем дело? – пропыхтел он, закинув на нее ногу, прижимая к постели всем телом. – Здесь никого нет. Нас не потревожат.

Его рука прокралась в вырез платья и сжала грудь. Валентина выгнула спину, пытаясь сбросить его с себя.

– Мне все равно, войдет кто-нибудь или нет! Я пришла сюда не затем, чтобы валяться с тобой в постели!

Только тут он откатился от Валентины и, не веря собственным ушам, уставился на нее.

– А для чего же еще? Черт! Зачем, по-твоему, мы здесь оказались? – Он погладил ее сосок кончиками пальцев и улыбнулся, вновь обретя уверенность в себе. – У нас впереди весь вечер. Вся ночь. И если Ракоши снимает сцены Генриха и Уорвика, вероятно, вся следующая неделя тоже наша.

Его губы заглушили протесты Валентины. Нога грубо раздвинула бедра. Девушка с невесть откуда взявшейся силой уперлась в его плечи, уворачиваясь от поцелуев.

– Прекрати, Роган! Моя вина в том, что ты не так меня понял! А сейчас отпусти меня, пожалуйста!

– Тебе именно это нравится? – Его рука поползла по ее обнаженной ноге, задирая платье. – Любишь сопротивляться? Когда тебя берут силой?

Валентина вцепилась в прилизанные светлые волосы обеими руками и, не обращая внимания на вопль, резко дернула.

– Нет, – охнула она, оттолкнув наконец Рогана. – Мне это совсем не нравится! Я даже не понимаю, что ты хочешь этим сказать, потому что в жизни не была ни с одним мужчиной!

– Иисусе! – взвыл Роган, схватившись за голову. – Да ты едва меня не оскальпировала!

Валентина села и одернула юбку, прикрывая голые бедра.

– Ты это заслужил, – мрачно заметила она, спуская ноги с постели.

Роган с трудом поднял гудящую голову.

– Пытаешься уверить меня в том, что ты девственница? – недоверчиво хмыкнул он.

– Совершенно верно.

Гнев ее немного улегся. Недоумение Рогана было почти комическим.

– Но это Голливуд. Здесь просто не осталось девственниц!

– Значит, остались.

Роган, спотыкаясь и все еще держась за голову, побрел к ближайшей бутылке виски.

– Черт, – повторил он. – Я думал, единственные девственницы – те, кого Сесил де Милл приносит в жертву в своих занудных библейских картинах!

– Мне очень жаль.

Она подошла к роскошному бару в дальнем углу спальни.

– Не возражаешь, если я тоже что-нибудь выпью? Я не привыкла защищать свою добродетель.

Тенант залпом осушил стакан и налил себе еще.

– Ты не сердишься? – спросил он.

– Нет, – улыбнулась Валентина.

Немного помолчав, он, по-видимому, неожиданно для себя ошеломленно выпалил:

– Валентина, ты выйдешь за меня замуж?

Глава 11

Видал никак не мог сосредоточиться и прекрасно сознавал это. Сцена встречи Генриха и Уорвика не вытанцовывалась. Режиссер раздраженно запустил пальцы в шевелюру и направился к актерам.

– Генрих не должен выказывать ни грана высокомерия. Он знает, что Уорвик – его враг. Но Генрих – человек, который прощает врагов. Человек, совершенно оторванный от того времени, в котором родился, мягкий и кроткий. И воинственный, надменный Уорвик не находит в этих качествах ничего достойного восхищения, в отличие от нас. Давайте попробуем снова.

Он вернулся в кресло, с возрастающим отчаянием наблюдая, как Саттону снова не удается донести до зрителей смирение Генриха, присущую ему чистоту души, ставшую причиной его падения.

Видал неохотно объявил о конце съемок. И актеры, и съемочная бригада облегченно вздохнули и поспешно разбежались. Лишь Дон Саймоне задержался.

– Говорят, миссис Ракоши вернулась.

Видал почти неуловимо напрягся.

– Да, Дон. Вчера.

– Хорошо провела время?

Дон расспрашивал чисто по-дружески, без всякой задней мысли, и Ракоши ухитрился выдавить из себя улыбку.

– Да, спасибо, Дон.

Осветитель повернулся и оглядел опустевшую площадку.

– Завтра придется начать все сначала.

– Надеюсь, с большим успехом, – пробурчал Ракоши.

– Не всегда бывают чудеса, как сегодня утром, – улыбнулся Дон, но в глазах Видала по-прежнему светилась безысходная грусть.

– Ты прав, Дон. Доброй ночи.

Он кивнул и направился к ожидавшему «роллс-ройсу». Видал знал, что у Дона прелестная жизнерадостная жена и трое маленьких дочек, которые, конечно, встретят возвратившегося отца восторженными воплями.

Видал устало налил себе водки. Зависть – чувство неприятное, и он весьма редко ему поддавался.

Машина сделала первый поворот на крутой, спускавшейся вниз по каньону дороге, и Видал снова откинулся на спинку кожаного сиденья, невидящими глазами уставясь на поросшие кустами холмы. Его не будут радостно приветствовать детские голоса. Те чудесные, но мимолетные отношения, которыми наслаждались он и Кариана в первые месяцы после свадьбы, никогда больше не вернутся. Его любовь к ней превратилась в стремление защищать и опекать. И он не мог ее покинуть. Это значило бы уничтожить Кариану. Без его покровительства пресса вскоре обнаружит истинную причину ее столь редких появлений на людях. Словечко «странная» сменится более резким определением «неврастеничка», а потом и уродливым «сумасшедшая». Именно об этом начнут шептаться за ее спиной на приемах и ужинах. Мягкость и кротость Карианы не защитят ее от злобных нападок. Все забудут о застенчивой немногословной Кариане Ракоши и увидят лишь ту Кариану, какой она становится в периоды обострения.

Автомобиль на полной скорости еще раз повернул, и Видал крепко сжал губы. Дансарты не будут ждать, пока тайное станет явным. Они призовут Кариану в лоно семьи и без шума упекут ее в дорогое заведение для душевнобольных. Она умоляла Видала никогда ее не покидать, и, хорошо зная последствия своего ухода, он дал слово.

До сих пор клятва не тяготила Видала. Он исступленно отдавался работе. Он закрыл душу для людей и был уверен, что это навсегда. Но в один прекрасный день плохо одетая девчонка появилась на площадке, и с таким трудом возведенный барьер рухнул. Мучительное желание одолевало его, и в какой-то ошеломляюще ясный миг он понял, что больше ему не знать покоя.

Видал пытался вспомнить, что он почувствовал, впервые встретив Кариану. Он явился на вечеринку, которую устроили друзья в честь его приезда в Америку. Девушка показалась ему изысканно-изящной. Все в Кариане было хрупким, утонченным, деликатным – точеное лицо, грациозные движения, бледно-лиловые, сиреневые и серые шифоновые платья, которые ей так нравилось носить.

Приятели твердили Видалу, что он просто осел. Дансарты принадлежали к американской аристократии и так же ревностно относились к чистоте своей родословной, как любая семья, занесенная в «Готский альманах»[14].

Если он хочет жениться на Кариане, значит придется попросту сбежать. Дансарты ни за что не примут в свою семью венгра, пусть и именитого режиссера. Но Дансарты, как ни странно, не протестовали.

Вскоре, однако, вскрылась истинная причина. Поведение Карианы уже было предметом самого глубокого беспокойства. Покой дома Дансартов нарушали отвратительные сцены. Нервные срывы, которые семейный доктор посчитал истерией. Необъяснимые припадки вспыльчивости, оставлявшие ее странно погруженной в себя, словно на какое-то время разум покидал девушку.

В восемнадцать лет она обручилась с сыном друга семьи, но помолвка оказалась неприлично короткой, и молодые люди разошлись, якобы по взаимному согласию. Потом она встретила Видала, и тот лишь мог представить себе облегчение, испытанное Дансартами. С этой минуты все странности Карианы можно было списать на мезальянс и неупорядоченную жизнь богемы.

Медовый месяц они провели в Европе, рука об руку посещали Реймский собор, римские развалины в Арле, Сикстинскую капеллу в Риме. Какой-то невероятно краткий миг он был по-настоящему счастлив.

Несчастье произошло за день до того, как они должны были выехать из Парижа в Булонь, где собирались сесть на пароход. Видал до сих пор терялся в догадках, что послужило отправной точкой, и так никогда и не разобрался в тех кошмарах, которые за этим последовали. Мгновение назад она была прекрасной, нежной и кроткой, как всегда, и вот уже превратилась в разъяренную ведьму, выкрикивающую непристойности.

Видал, спотыкаясь, кое-как выбрался из номера, не в силах поверить тому, что видит и слышит, а вернувшись, обнаружил, что жена исчезла. Карианы не было три дня. На четвертый она появилась, растрепанная, грязная, с пустым взглядом. От одежды и тела разило застарелым сексом. Он так и не узнал, где и с кем она провела это время, и с тех пор его постоянным спутником стал страх.

Это могло случиться в любую минуту и в любом месте, и весь ужас заключался в том, что Кариана ничего не помнила. В Лондоне он оставил ее в универмаге «Харродз», а сам отправился на обед со старым другом – земляком Алексом Кордой. Они с аппетитом ели, много пили и громогласно спорили. В самом превосходном настроении вернулся Видал в отель и обнаружил Кариану в постели с таксистом.

Ее недоумение при виде разъяренного мужа было поистине трогательным. Она ничего не сделала – всего-навсего приехала домой пораньше, потому что у нее болела голова. Пришлось лечь, чтобы во сне боль прошла. Его обвинения ужасны и несправедливы.

Кариана рыдала и отныне стала ложиться в постель рано и поздно вставать.

На пароходе по пути домой Видал часами простаивал у поручней, вглядываясь в омерзительно-зеленые бесконечные волны и от души желая себе смерти. Он сумел бы справиться с ее развращенностью, будь она открытой и вызывающей – избил бы Кариану, брал бы ее, пока та не обессилеет, запер бы в спальне. Но никак не мог свыкнуться со страшной истиной – целые дни и недели начисто выпадают у нее из памяти. Дни, которые она решительно отказывалась обсуждать.

Ее брезгливость в то время, которое он привык считать периодами просветления, все усиливалась. Роскошное белье надевалось всего лишь раз, а потом выбрасывалось, как, впрочем, и перчатки, которые она швыряла в мусорное ведро, едва успевала снять. Бывали минуты, когда Видал тонул в сотнях пар запакованных в целлофан перчаток, грудах лифчиков, трусиков и комбинаций.

В Нью-Йорке Кариана трогательно пыталась угодить мужу и, несмотря на холод, долго гуляла с ним по заснеженным улицам. Его напряжение и страх немного утихли. Они играли в снежки в Центральном парке, посещали картинные галереи, смотрели фильмы, смеялись, беседовали, занимались любовью. И вдруг неустойчивое равновесие и искусственно созданный призрачный мирок покоя и тихого счастья разлетелись. На этот раз любовником Карианы стал официант отеля.

Кровь вскипела в жилах Видала. Он знал, что если дотронется до жены, то непременно убьет ее. И потому выбежал из отеля и всю ночь бродил по городу. На рассвете он, замерзший и измученный, обнаружил, что стоит на пристани реки Гудзон. На угольно-черной поверхности плавали радужные пятна бензина и мусор, и Видал долго смотрел вниз, Испытывая огромное искушение броситься в холодные глубины и разом покончить со всем. Но вместо этого он поехал к родным Карианы.

Дансарты приняли его с ледяной вежливостью. Когда же Видал попытался рассказать о провалах памяти, случавшихся у жены все чаще, атмосфера стала по-настоящему враждебной. Дансарты наотрез отказались позволить ему поговорить с семейным врачом и без обиняков дали понять, что будет лучше, если Кариана вернется домой. Они позаботятся, чтобы она не опозорила честь семьи, и единственный способ сделать это – отправить ее в лечебницу.

Вне себя от ярости и отвращения, Видал вернулся домой и продолжал в одиночку оберегать и укрывать жену. Это оказалось не такой неблагодарной задачей. Большую часть времени Кариана была очаровательно застенчивой и милой. И Видал был ей даже признателен за это, поскольку ее нелюбовь к шумному обществу означала, что можно избежать многих несчастий. Разительные перемены в ее настроении обычно случались дома, и Видал оставался единственным свидетелем приступов буйства.

Он начал ощущать себя скорее врачом, чем режиссером: постоянно наблюдал за ней, пытаясь понять, что спровоцирует очередной срыв. Несколько недель он питал надежду, что всему виной алкоголь. Кариана вообще пила очень мало, не разделяла его пристрастия к водке и чаще всего ограничивалась сухим вином за обедом. Чтобы доставить удовольствие мужу, она все это время пила лишь минеральную воду. И как только Видалу показалось, что он нашел панацею, Кариана на целую неделю соскользнула в пропасть депрессии. Это закончилось дикой истерикой с воплями и гнусными оскорблениями.

Окончательно отчаявшись, Видал попытался прибегнуть к помощи профессионала. На званом обеде в Нью-Йорке он познакомился с доктором Альбертом Гроссманом, известным психиатром, имевшим собственную клинику в Берне, и попросил разрешения поговорить с ним с глазу на глаз. Они встретились на следующий день, и Видал откровенно рассказал о поведении Карианы во время приступов, испытав при этом невероятное облегчение. Правда, вскоре он осознал, какое бремя легло на его плечи.

Доктор Гроссман внимательно выслушал Ракоши и принял приглашение на обед. Несколько раз после этого он видел Кариану в обществе и пришел к выводу, что у нее врожденная шизофрения.

Видал не отрывал взгляда от пролетающих за окном машины холмов. Когда доктор Гроссман впервые дал определение душевному состоянию Карианы, в Ракоши затеплилась надежда. Ей необходимо лечение. А вместе с лечением придет исцеление.

Однако все было напрасно. Кариана не желала признавать, что больна, и отказывалась от консультаций с доктором Гроссманом. В следующем году провалы в памяти участились, Кариана становилась все более неуверенной и все сильнее боялась безымянного мрака, в котором ей приходилось жить. Наконец она неохотно согласилась уехать в Швейцарию, в клинику доктора Гроссмана.

Кариана пробыла там месяц, и в один из спокойных периодов, неизменно сменявших депрессию и истерию, выписалась. По пути в Саутгемптон, где она должна была сесть на пароход «Мавритания», чтобы вернуться домой, она остановилась в Лондоне и на пять дней исчезла из отеля, не взяв с собой ни денег, ни одежды. Встревоженный управляющий уведомил полицию и телеграфировал Видалу. Тот немедленно ринулся в Лондон и был встречен новостями о том, что его жену обнаружили, когда та бродила по набережной Темзы в вечернем платье и босая. Температура в эти дни была ниже нулевой.

Англичане вели себя безупречно. Пресса сообщила только, что миссис Ракоши заболела во время визита в Лондон и в результате перенесла амнезию. Газеты напечатали фото смеющейся счастливой пары, поднимавшейся по сходням «Мавритании». Несчастье едва удалось предотвратить. Швейцария была слишком далеко, чтобы позволить Кариане одной отправиться в такое путешествие. Пришлось обратиться к американским докторам.

Видал консультировался со всеми известными психиатрами западного и восточного побережья. Прогнозы были неутешительными. Кариана доверяла лишь доктору Гроссману и никому не позволяла ей помочь. Наконец Видал объявил Теодору Гамбетте, что ему придется покинуть студию на полгода. Гамбетта рвал и метал, но Видал не сдавался. Фильм, над которым он работал, был передан другому режиссеру. Начало съемок следующего временно отложили. По Голливуду поползли слухи о том, что Ракоши возвращается в Венгрию. Видал ничего не желал опровергать. Он не хотел, чтобы кто-нибудь узнал, что ему пришлось сопровождать жену в Швейцарию.

Пребывание в клинике, казалось, благотворно подействовало на Кариану. После их возвращения она выглядела отдохнувшей, куда менее раздраженной и капризной. Когда она попросила взять ее на премьеру фильма в кинотеатре Кана «Персиан Пикчер Пелис», Видал, поколебавшись, согласился.

Но в ту минуту, когда они выходили из автомобиля, он понял, что сделал непоправимую ошибку. Лос-анджелесская полиция едва удерживала толпы орущих, воющих фанатов. Репортер сунул ему в лицо микрофон, требуя комментариев по поводу предстоящего показа.

Всеобщая истерия сначала смутила Кариану, а потом наполнила детским возбуждением. К тому времени, когда они добрались до устланного красным ковром фойе, глаза ее сияли, щеки пылали. Теодор, благодарный за то, что Видал наконец привел свою жену на премьеру фильма «Уорлду-айд», рассыпался перед ней в комплиментах.

Луэлла Парсонс заметила их, и, не желая подвергать Кариану пристрастному допросу, Видал оставил ее с Теодором, а сам пробрался сквозь толпу, чтобы поговорить с журналисткой. Когда он вернулся, Кариана и Теодор исчезли.

Смятение и ужас охватили Видала. Никто не знал, где находится сейчас глава студии. Во время демонстрации фильма почетное, место оказалось пустым, терзаясь тревогой, Видал бросился прочь из кинотеатра и поехал в дом Гамбетты. Мистер Гамбетта еще не возвращался. Ракоши на головокружительной скорости объехал Беверли-Хиллз в поисках бросающегося в глаза «пирс-эрроу» Гамбетты. Машины нигде не было видно. Наконец он добрался до Вилладьг и заметался по комнатам, накачиваясь водкой, в страхе ожидая звонка.

Но так и не дождался. В три часа утра под окнами раздался скрежет шин. Видал подбежал к двери, распахнул ее настежь. В комнату ввалился Гамбетта с расцарапанным лицом. Кровь капала на безупречно белую вечернюю сорочку, галстук-бабочка был оторван, а воротничок сбился, несколько пуговиц сорочки отсутствовали.

– Простите, – невнятно пробормотал он, едва не падая на Видала. – Я не знал… не представлял…

– Что случилось? Где Кариана? – хриплым от ужаса голосом спросил Видал.

– Не знаю. Мне очень жаль, Ракоши, я…

– Где она?! – прогремел Видал, поднимая Гамбетту с пола за лацканы смокинга и начиная с силой трясти.

– Не знаю, – беспомощно повторил Гамбетта. – Я всю ночь ее искал! Кариана почувствовала себя плохо. Я отвел ее подальше от давки. Она сказала, что толпа пугает ее. Потом захотела немного прокатиться.

– И? – допытывался Видал, сверкая глазами.

– Я подумал, что это неплохая идея. Конечно, я понимаю, как это может выглядеть, Ракоши, но я не намеревался…

– К дьяволу все ваши намерения! – Видал отшвырнул Гамбетту и, сжав кулаки, процедил: – Что случилось, мать твою?

– Я… мы отправились в холмы.

Гамбетта вытер струйку крови, сочившуюся из уголка рта.

– Мы поцеловались несколько раз. Но все это невинно, совершенно невинно, поверьте… и потом когда я предложил, чтобы мы вернулись в кинотеатр, она… – Он тряхнул головой. – Она словно обезумела. Начала орать на меня. Выкрикивала такие непристойности… поверить невозможно. Я просто остолбенел. Не знаю, что с ней стряслось. Поэтому я и решил, что лучшим выходом будет привезти ее сюда.

– И? – спросил побелевший Видал.

Теодор съежился и, казалось, стал меньше ростом.

– Она продолжала вопить. Сказала, что не желает возвращаться. Принялась… рвать на себе одежду, пока… пока не осталась совсем голой. Я ехал со скоростью около сорока миль, и она попыталась выскочить из машины на полном ходу. Мне пришлось удерживать и ее, и руль. Автомобиль бросало из стороны в сторону, но Кариане, казалось, было все равно. Я изо всех сил нажал на тормоза и хотел схватить ее покрепче, но она вывернулась как змея.

– Где вы были, когда она выпрыгнула?

– Неподалеку от дома Беллоу. К тому времени как мне удалось выровнять машину и развернуться, она уже успела скрыться в зарослях. Я спустился с холма и облазил всю округу, но так и не нашел ее. – Что-то похожее на рыдание вырвалось у Гамбетты: – Дьявол побери, Ракоши! Я понятия не имел, что делать! Как я мог заявиться и сообщить, что ваша жена бегает по городу в чем мать родила?

– Вы отправились за помощью? Рассказали кому-нибудь?

Гамбетта покачал головой, и Видал ринулся во двор, где стоял «дузенберг».

– Куда вы, Ракоши? В полицию?

– Нет, – крикнул на бегу Видал, захлопывая дверцу. – Попытаюсь отыскать жену, да поможет мне Бог.

Гамбетта подбежал к машине.

– Возьмите меня с собой! Позвольте вам помочь! Видал развернул автомобиль и открыл противоположную дверцу. Гамбетта рухнул на сиденье.

– Мне жаль, Ракоши. Чертовски жаль!

Видал не ответил, сосредоточившись на темной дороге и склоне холма, где Гамбетта в последний раз видел Кариану. Если проезжающий водитель подберет ее голую, скандала не миновать. По спине Видала ползли струйки пота. Обычно тяжелые приступы случались вдалеке от Голливуда, в Лондоне или Париже. Там ее не знали, и огласки можно было избежать. Ранее, когда Кариана в очередном припадке буйства сбегала из Виллады, она всегда направлялась в Лос-Анджелес, где так легко затеряться, словно, несмотря на безумие, в ней еще теплилась искорка инстинкта самосохранения.

Но если Кариану найдут в Беверли-Хиллз, почти нет шансов, что она останется неузнанной. А когда к ней вернется рассудок, ей придется столкнуться с газетными заметками, грязными намеками, смешками и сплетнями. Ему необходимо отыскать ее и защитить. При одной мысли о том, что сделает с Карианой пресса, если история выплывет наружу, у него холодела кровь.

На поиски ушла вся ночь. Они обнаружили Кариану у подножия холма, где она сидела, словно нимфа, под гигантской елью. Кариана растянула ногу и, не в силах больше бежать, прикорнула на земле.

Заслышав шаги, Кариана повернула голову и непонимающе уставилась на мужчин подернутыми мутной пеленой глазами. Видал осторожно накинул смокинг на ее обнаженные плечи и поднял жену на руки. Страх и гнев куда-то испарились. Он ощущал лишь невероятную усталость. Скоро Кариана уснет, а потом, как эпилептик после припадка, не сумеет вспомнить, что произошло. Она в каком-то отношении счастливее его. Сам Видал не забудет ни мельчайшей детали. Ему придется выносить жалость Гамбетты. И написать доктору Гроссману, что состояние Карианы ухудшается.

Они наконец вернулись в Вилладу, и, дождавшись, пока Видал уложит жену в постель, Теодор, неловко переминаясь, спросил:

– Как часто это происходит, Видал?

Видал на глазах осунулся.

– Трудно сказать. Иногда раз в месяц. Иногда через полгода.

– Неужели ничего нельзя сделать? Она советовалась с докторами? С психиатрами?

– С кем только можно было. Единственный, кто немного помогает ей – швейцарец, имеющий клинику в Берне.

Гамбетта налил виски себе и водки Видалу.

– Ясно. Теперь я понимаю, почему ты отказался делать те фильмы и уехал в Европу.

Видал взял протянутый стакан и откинулся на спинку дивана. Плечи его устало поникли.

– Я думал, это поможет покончить с проклятым кошмаром.

– У всего существует конец, – философски заметил Гамбетта. – Другое дело, что мы не всегда знаем, каким он будет. – И, осторожно коснувшись руки Видала, добавил: – Что касается меня, то я уехал с премьеры, потому что неважно себя почувствовал. И отправился домой, спать. Это все, что я скажу остальным. А больше ничего не помню.

Дверь тихо закрылась за ним, а Ракоши еще долго сидел внизу, невидяще глядя в широкое окно, как кроваво-красное солнце поднимается над голливудскими холмами, окрашивая небо багрянцем.

После этого случая что-то изменилось в Кариане, словно миазмы мерзких воспоминаний по-прежнему льнули к ней, отказываясь выветриться. Ее зависимость от мужа стала полной и удручающе-абсолютной. Только сейчас Видал в полной мере осознал, на что обрек себя. Ежедневные истерические телефонные звонки заставляли его бросать все дела и ехать в Вилладу. Окончательно отчаявшись, он предложил жене взять в дом компаньонку. Хейзл Ренко, двадцатишестилетняя медсестра, имевшая опыт работы в психиатрии, к невероятному облегчению Видала, мгновенно подружилась со своей пациенткой.

Теперь он по крайней мере мог работать. Они с женой даже выезжали по вечерам и иногда принимали гостей. Провели уик-энд в горах Эрроухед и еще один на скачках в Санта-Аните. В душе Видала снова пробудились слабые ростки надежды.

Позвонили, когда Видал уехал на натурные съемки в Неваду. Жара была невыносимой, и он, мокрый от пота и донельзя раздраженный, подошел к телефону. Это оказалась Хейзл. В его отсутствие Кариану вновь поглотила пропасть амнезии, а припадки были настолько сильными, что ни Хейзл, ни Чей не могли с ней справиться.

Видал немедленно вернулся в Вилладу. Целую неделю он почти не спал и не ел. Вместе с Хейзл они не дали Кариане исчезнуть из дома. Она так буйствовала, сыпала такими оскорблениями, что потрясла даже его. В доме не осталось ни одного целого зеркала, ни одной неразбитой вазы.

Наконец все кончилось так же внезапно, как началось. Вымотанная и измученная, Кариана пришла в себя, ошеломленно моргая, как человек, выступивший из мрака на яркий свет. Муж уложил ее в постель и позвонил доктору Гроссману.

Тот предложил Кариане вернуться в клинику, на сей раз на более продолжительное время. Он был настроен оптимистично и не видел причин, почему состояние Карианы не должно стабилизироваться, особенно теперь, когда она наконец осознала, как больна.

Они договорились, что отправятся в Швейцарию при первой же возможности. Видал объявил Гамбетте, что в этом году больше не снимет ни одного фильма, и тот принял новость молча и безропотно.

Именно тогда Видал впервые почувствовал к Кариане нечто вроде ненависти. Он не хотел покидать Голливуд. Не желал на полгода, а может, и на год отказываться от своей профессии и сопровождать ее в Швейцарию.

За два дня до отъезда Хейзл Ренко предложила ему остаться, уверяя, что прекрасно справится сама, и Видал долго стыдился облегчения, которое ощутил в этот момент.

Луна вышла из-за темных облаков, и «роллс-ройс» бесшумно остановился у дверей.

Кариана провела в клинике шесть месяцев, а по пути домой навестила родных в Бостоне. Хейзл позвонила Видалу и сообщила, что нет нужды тревожиться. Кариана спокойна и не выказывает признаков ухудшения. Через три дня они сядут в экспресс, следующий в Лос-Анджелес.

У Видала было такое чувство, словно стены смыкаются вокруг него. Он не желал возвращения Карианы. Не желал снова жить в страхе, когда каждый нерв напряжен до предела, не желал возвращаться вечером со студии, не зная, что его ожидает. Однако иного выхода не было. Нельзя развестись и бросить Кариану. Что станет с ней без его поддержки?

Видал угрюмо ожидал на перроне прибытия поезда. Кариана вышла из вагона. Она выглядела изумительно. Светлые волосы сверкали золотом в солнечных лучах, норковый жакет красиво оттенял белизну лица. Прежний инстинкт защитника взял верх, и Видал обнял жену. Но любовью это назвать было нельзя. Теперь он просто не мог позволить себе подобных эмоций ни по отношению к Кариане, ни к любой другой женщине.

На мгновение воспоминания о Валентине вытеснили все остальные мысли. С ней он мог забыть безнадежность, в которую теперь превратилось его существование. Видал перебирал в памяти часы мира и покоя, проведенные в устланном розовым ковром номере, когда он читал ей Шекспира.

Но тут в мозгу Видала ярко вспыхнула картина: Валентина вместе с Роганом Тенантом, – и он сжал кулаки в бессильной ревности.

– Доброго вам вечера, мистер Ракоши, – пожелал водитель, открывая ему заднюю дверцу.

– Спасибо.

Если в его голосе и звучала ирония, то водитель этого не заметил.

Видал ступил на посыпанную гравием дорожку и, вместо того чтобы войти в дом, медленно побрел к вершине холма. Земля уплывала из-под ног, звезды нависали низко над головой, ночной воздух был напоен ароматами бугенвиллеи и гибиска. Он стоял, высокий, стройный, глядя в темноту долины Кахуэнга.

Только когда водитель поднялся в свою комнату над гаражом и лег спать, Видал повернулся и, полуприкрыв стынущие безысходной тоской глаза, медленно направился к дому.

Атмосфера на площадке утром следующего дня оказалась невыносимой. Валентина была чем-то поглощена, притом отнюдь не своей ролью. Дважды она переступала метки, и Гаррису приходилось повторять ей наставления.

Видал скорчился в кресле, угрюмый, хмурый, и его молчание выводило из себя присутствующих куда сильнее взрывов ярости.

Только Роган, похоже, не замечал царившей напряженности. Он постоянно делал язвительные замечания Саттону и Лейле. Отпускал реплики, откровенно не заботясь о смысле и о бесчисленных дублях, которые приходилось переснимать по его вине. Дон Саймонс и Гаррис исподтишка поглядывали на режиссера, но мысли Видала явно блуждали где-то далеко. Он почти не обращал внимания на происходящее.

– Что это с ним? Кто-нибудь умер? – шепнул Гаррис Дону, когда Роган пропустил строчку, а Видал и глазом не моргнул.

– Хоть убей, не знаю, – пожал плечами сбитый с толку Дон. – Я впервые в жизни вижу его в таком состоянии. Сколько дерьма мы сегодня наснимали, а ему все равно.

– Ничего, опомнится, когда увидит отснятый материал, – мрачно предсказал Гаррис. – Хотел бы я знать, черт возьми, какого дьявола Роган так доволен собой. На его месте я бы рыдал от такой игры, а не ухмылялся во весь рот!

К Видалу с опаской приблизилась его секретарь.

– Вас к телефону, мистер Ракоши.

Но Видал пристально смотрел на Валентину, сжав губы в тонкую плотную линию.

Секретарь смущенно откашлялась и еще раз окликнула Ракоши. Видал оторвал взгляд от Валентины и поднял голову.

– Да? В чем дело?

– Ваша жена звонит, мистер Ракоши.

Видал немедленно встал.

– Дубль пятый, – отрывисто велел он. – И когда я вернусь, надеюсь все-таки увидеть хоть какое-то подобие игры. Ваше кривлянье не сделало бы чести даже ресторанным шутам.

Роган покраснел до корней волос и, отвернувшись от режиссера, припал к плоской серебряной фляжке. Глаза Видала сузились. После следующего же дубля Роган обнаружит, что его источник бодрости вылит в унитаз.

Глядя в спину уходящему режиссеру, Роган злобно прошептал Валентине:

– Настоящий варвар! Тридцать лет назад он не пробрался бы дальше Эллис-Айленда[15].

Валентина не ответила. Голову обручем сдавила тупая боль. Все утро она мучилась необходимостью принять решение. Стоит ли ей выходить замуж за Рогана или идти по жизни в одиночку?

– Я нужен дома, – объявил Видал Гаррису. – Не отпускайте Тенанта, пройдите сцену еще несколько раз, но не снимайте ничего до моего возвращения.

– Будет сделано, мистер Ракоши, – с несчастным видом пробормотал Гаррис. – Как скажете.

Видал схватил пиджак и без единого слова, ни на кого не глядя, ушел с площадки.

– Что все-таки происходит? – повторил Дон, выходя из-за прожекторов и направляясь к Гаррису.

– Будь я проклят, если хоть что-то понимаю. На следующей неделе должны начаться натурные съемки, а мы безнадежно отстали с дворцовыми сценами. Скоро мы окончательно выйдем из бюджета, и Теодор начнет изрыгать огонь и дым, как сказочный дракон!

– Успокойтесь, джентльмены, – невозмутимо вмешался Саттон, закуривая сигару и устраиваясь поудобнее. – Когда божественная Кариана возвращается домой, наш режиссер то и дело отвлекается. Такое постоянно случалось на съемках «Безумного лета». Посредине самой главной сцены фильма раздается звонок от возлюбленной, и – р-раз! Все мгновенно замирает, пока Ракоши не ответит на зов любви.

– По-твоему, он оставил нас умирать от жары в этих тряпках, чтобы поехать домой и срочно заняться с женой любовью? – рявкнул Роган.

Саттон с деланным неодобрением покачал головой.

– Какая невоспитанность, Тенант! Проще сказать, что хотя мы находим нашего режиссера не слишком приятным человеком, его половина не разделяет нашего мнения. Вспомни, ты видел когда-нибудь, чтобы она выезжала без него?

– Нет, но это не значит, что будь у нее возможность, она не вырвалась бы на волю, – злобно прошипел Роган. – Если она так чертовски предана ему, то почему столько времени проводит в Европе?

– Культура, дорогой мальчик. Культура, – пояснил Саттон, расплывшись в сияющей улыбке. – Кариана Ракоши родом из восточных штатов и к тому же хорошо воспитана. Как бы это ни казалось тебе поразительно, однако Голливуд отнюдь не считается интеллектуальной столицей мира. Не удивлюсь, если окажется, что леди, подобная Кариане Ракоши, находит его попросту вульгарным.

– А прыгать в постель в одиннадцать утра, по-твоему, признак утонченности? – язвительно осведомился Роган. – Особенно когда семьдесят-восемьдесят человек бьют баклуши в ожидании, пока она еще раз докажет супружеские права на мужа!

Среди операторор послышались ехидные смешки, и Валентина почувствовала, как загорелись ее щеки.

– Ну а сейчас кончайте бездельничать и за работу! – уничтожающе бросил Гаррис. – Будем репетировать эту сцену, пока не доведем ее до совершенства. Когда мистер Ракоши вернется, обязательно потребует, чтобы мы сняли ее за один дубль.

– Иисусе, я могу прочесть эту чертову сцену даже задом наперед! Если Ракоши может позволить себе прерваться в середине дня, то почему нам нельзя?

– Потому что ты актер, а актера легко заменить, Тенант.

– Черта с два, – без особого убеждения пробормотал Роган. – Да этот фильм развалится без меня как карточный домик!

– Если ты будешь играть, как сегодня, он развалится из-за тебя, – мрачно пообещал Гаррис. – А сейчас все по местам. Попробуем еще раз.

– Слушай, ты не находишь, что эта Кариана – счастливица? – шепнула Лейла Крейн Валентине, пока обе шли на площадку. – Представляешь, как только у нее засвербит в одном месте, стоит лишь поднять трубку, и такой парень, как Ракоши, к твоим услугам.

– Он с ума по ней сходит, – заметил Дон Саймонс. – Когда они вместе, глаз с нее не спускает.

– А мне не везет, – вздохнула Лейла. – Откуда только такие мужья берутся? У меня их трое было, и все, ублюдки, на один лад – бегали за каждой юбкой.

– Я слышал, что последний, кроме этого, питал слабость и к брюкам, – ухмыльнулся Роган.

Лейла ущипнула его за плечо и рассмеялась.

– Можешь биться об заклад, так оно и было. Ну почему с древа жизни мне достаются одни лимоны? Надеюсь, в следующий раз я окажусь удачливей!

– Тишина! – рявкнул Гаррис. – Я хочу, чтобы к приезду мистера Ракоши сцена была отшлифована на все сто! Начнем с твоего появления перед Маргаритой и Генрихом, Тенант, и на этот раз перестань заниматься ерундой и думай головой, а не другим местом!

Валентина, гордо выпрямившись, сидела на троне рядом с Саттоном. Ее одеяние было тщательно расправлено, и Дон в последнюю минуту внес изменения в расположение юпитеров. Но Валентина думала лишь о том, что Видал работал над фильмом по восемнадцать часов в сутки и ничто не могло его отвлечь. Однако сегодня произошло невероятное: он ушел с площадки в самый разгар съемок, только из-за того, что его жене стало тоскливо и она захотела видеть мужа.

Едва ворочая одеревеневшим языком, она произносила роль. Какая пустота внутри! Мертвенный холод и невыносимое одиночество.

– Владетельные лорды собирают армии, мой повелитель, – начал Роган, опускаясь на колено перед Саттоном. – Невилли, Бичампы, Клиффорды – все готовы восстать против короля.

Короткий плащ был небрежно наброшен на плечо. Длинные светлые волосы разметались по высокому вороту камзола. Валентине показалось, что мужчины красивее его она не встречала. Кроме того, он любит ее и хочет на ней жениться.

– В таком случае мы должны успокоить их, мой добрый Суффолк, – произнес Саттон с кротостью святого. – Наш долг любить подданных и прощать им опрометчивые поступки.

В этом месте от Валентины и Рогана требовалось обменяться взглядами полными отчаяния и раздражения: наконец-то отсутствие воинственного духа в Генрихе стало печально и окончательно очевидным. Девушка посмотрела в глаза Рогана, и вихрь горького безрассудства подхватил ее.

– Да, – сказала она, как только Гаррис потребовал пройти сцену с самого начала, – я выйду за тебя, Роган.

Несколько мгновений тот, не веря своим ушам, глазел на нее и наконец, сообразив в чем дело, издал оглушительный торжествующий вопль и, подхватив Валентину, весело закружил.

– Какого дьявола? – взвился Гаррис. – К твоему сведению, я пытаюсь чего-то добиться, Тенант, а ты ведешь себя как мальчишка и только все портишь!

– И буду по-прежнему портить! – объявил Роган, подходя ко второму режиссеру и обнимая Валентину за талию. – Я не собираюсь пережевывать эту проклятую сцену снова и снова. Сейчас я немедленно пошлю за шампанским, и мы отпразднуем мое предстоящее бракосочетание.

– Твое что? – устало осведомился Гаррис, вытирая лоб и шею шелковым платком.

– Бракосочетание. Именно так принято говорить в приличном обществе, – расплылся в улыбке Роган. – Меня поймали, стреножили, повязали. Же-ню-сь. Понятно?

– Ты это серьезно? – уставился на него Гаррис.

– В жизни не был серьезнее. Позвольте представить вам мою будущую супругу.

Он церемонно, все еще не выходя из образа графа Суффолка, склонился в низком поклоне перед Валентиной. На площадке раздались дружные ахи и охи. Гаррис почувствовал, что бледнеет. Вряд ли Гамбетте придется по душе, если его самая яркая звезда превратится в милую хозяюшку Рогана Тенанта.

– Ну, Гаррис, я жду поздравлений.

В голосе Рогана зазвенела сталь. Он знал, что не нравится Гаррису, но тот по крайней мере мог бы проявить элементарную вежливость!

– А мистер Ракоши знает о твоих планах?

Валентина чуть заметно вздрогнула, и Роган наконец потерял терпение.

– Нет, не знает! – вспыхнул он. – И это не его чертово дело! Иисусе, ты так перед ним пресмыкаешься, что можно подумать, этот человек – сам Господь Всемогущий! Удивительно, и как еще ты в туалет ходишь без его разрешения!

На шее Гарриса вздулись жилы, он невольно сжал кулаки.

– С меня довольно, Тенант! Не забывайся! Мистер Ракоши дал тебе единственный шанс, который только может выпасть на долю актера, а ты при каждом удобном случае тявкаешь на него исподтишка!

Роган отпустил Валентину и угрожающе шагнул к Гаррису.

– Я не нуждаюсь в таких шансах! Ни от Ракоши, ни от самого де Милла, ни от кого на свете! Я звезда, Гаррис. Самая знаменитая на этой студии!

– Но не в моих глазах! – с бешенством бросил Гаррис. – Ты самодовольный, высокомерный, самовлюбленный кусок дерьма, без которого этот фильм прекрасно обойдется!

Кулак Рогана с неумолимой силой врезался в челюсть Гарриса. Тот пошатнулся, но удержался на ногах и с яростным ревом бросился на Рогана. Операторы, рабочие и электрики ринулись к дерущимся, пытаясь удержать Гарриса, пока Роган, побелев, начал благоразумно отступать. Гаррис был настоящий гигант и здоров как бык, и Роган едва не свалил его лишь потому, что застал врасплох. Если второй режиссер вырвется, скорее всего попросту убьет обидчика и, уж конечно, попортит ему физиономию, чего Роган никак не мог позволить – лицо было его состоянием.

– Успокойся, – посоветовал Гаррису Дон. – Он того не стоит. Впереди месяцы работы, и мы ни на шаг не продвинемся, если Тенант окажется в больнице со сломанной челюстью.

Гаррис стряхнул с себя чужие руки и выпрямился.

– В таком случае пусть впредь держит свое мнение при себе, иначе худо ему придется.

Прежде чем Роган успел бросить очередную ехидную реплику и еще больше обозлить Гарриса, Саттон выступил вперед и дружелюбно сказал:

– Позволь первым принести свои поздравления, Тенант! Тебе можно только позавидовать. – Потом поцеловал руку Валентины. – А вы, моя дорогая, будете самой очаровательной невестой в этом городе.

– Поздравляю, – присоединилась Лейла, с искренним чувством целуя Валентину в обе щеки. – Надеюсь, вы будете очень счастливы.

Дон Саймонс сжал руки девушки в своих.

– Настоящая темная лошадка, – нежно заметил он. – Ухитрилась держать все в секрете!

Невесту и жениха окружили, затормошили, осыпали добрыми пожеланиями, и даже Гаррис протиснулся вперед и, подчеркнуто игнорируя Рогана, пожал руку Валентины.

– Мне очень жаль, что так вышло с Роганом, – пробормотал он. – Надеюсь, я не испортил великую минуту в вашей жизни.

Валентина сумела выдарить из себя улыбку, хотя была потрясена внезапным взрывом насилия.

– Нет, Гаррис. Вы не виноваты. По-моему, Роган немного нервничает. Не каждый день он обручается.

Гарриса так и подмывало заметить, что у Тенанта в этом деле есть немалый опыт, поскольку тот уже был женат трижды. Однако он сдержался. Гаррису нравилась Валентина. Она была красива, умна и талантлива. Непонятно, зачем ей понадобилось выходить замуж за такое ничтожество вроде Тенанта.

– А вот и шампанское! – объявил помощник режиссера, увидев рабочего, тащившего ящик с «Пайпер Хайдстик».

– Где, черт возьми, ты умудрился достать это? – поинтересовался Дон, вытаскивая бутылку, и удивленно поднял брови при виде даты на этикетке.

– Хороший рабочий знает, где и чем можно разжиться по первому слову.

– А не слабо ли тебе привезти мне симпатичную рыженькую дамочку со всеми женскими причиндалами, скажем, сегодня, к половине пятого? – мечтательно спросил Саттон.

– Нет ничего проще, – ухмыльнулся рабочий и открыл бутылку, облив шампанским смеющегося Рогана и Валентину. Саттон громко вздохнул в очевидном предвкушении ожидающих его радостей.

– Хватит, Гаррис, пора оттаять и хорошенько повеселиться. Все равно пока мистер Ракоши не вернется, работы не жди, – уговаривала Лейла, протягивая Гаррису стакан с шампанским. Тот, поморщившись, принял стакан.

– А вам не кажется, что мистер Ракоши будет не слишком доволен, услышав новости?

– Тут вы ошибаетесь. Между ними ничего нет. Сначала я сама так думала, но их отношения ограничиваются съемочной площадкой.

– Я никогда не считал иначе, – сухо буркнул Гаррис. – Но если она выйдет за Тенанта, тот начнет на нее влиять. Указывать, каких ролей следует добиваться, а от каких отказываться. Кроме того, она протеже мистера Ракоши. – Он задумчиво пригубил шампанского и добавил: – Нутром чувствую, Лейла, мистеру Ракоши все это придется не по сердцу.

Видал ворвался в дом. Внутри у него все сжалось в знакомый комок дурных предчувствий и страха. Кариана рыдала в телефонную трубку и всхлипывала так, что слов почти нельзя было разобрать. Хейзл уехала в город к дантисту. Кран в ванной потек, и Чей помчался в Беверли-Хиллз, чтобы купить новую прокладку. Она осталась одна и ужасно боится.

– Видал! Это ты? О, слава Богу! – Кариана с измученным видом бежала ему навстречу. – Почему все покинули меня? Они знают… что я ненавижу одиночество! Это несправедливо…

Она разразилась слезами, и Видал, обняв жену за плечи, осторожно повел в глубь дома.

– У Хейзл невыносимо разболелся зуб, Кариана. Ей волей-неволей пришлось ехать к дантисту. Она не задержится. Всего час-полтора, не больше.

Кариана уселась на диван и принялась судорожными движениями рвать обшитый кружевом носовой платочек. Видал распознал знакомые признаки и приготовился к худшему. На нее снова накатывало одно из тех непредсказуемых настроений, превращавших жену в совершенно незнакомого, чужого человека.

– Она нарочно убежала, я знаю! Она больше меня не любит, Видал. И специально открыла краны, чтобы расстроить меня!

– Хейзл обожает тебя, – возразил Видал, пытаясь не сорваться. – Позволь, я сварю тебе кофе. К тому времени как ты его допьешь, Хейзл вернется.

Если повезет, истерика окончится потоком слез. Если же нет, Кариана погрузится во тьму, где царят насилие и ярость.

– А потом ты меня оставишь! – злобно взвизгнула жена. – Тебе тоже на меня плевать!

– Это не так, Кариана, – искренне ответил Видал. – Я тебя очень люблю, и мне больно видеть, как ты себя изводишь. Почему бы тебе не прилечь? Поспи немного.

Он обнял Кариану за плечи, но она взметнулась с дивана, едва не сбив его с ног. Хорошенькое личико мгновенно заострилось и стало хищным.

– Меня от тебя тошнит! Вечно ползаешь передо мной из-за денег! Украл у меня сотни тысяч! Воруешь мои идеи для своих фильмов!

Ледяное отчаяние захлестнуло Видала. Не впервые он выслушивал несправедливые упреки. Кариана не могла унаследовать часть огромного состояния деда до тридцати лет, но Видал никогда и не рассчитывал на ее деньги, не взял из них ни цента. Однако его раздражало, когда она заявляла, что он украл ее идеи. Кариана в жизни не проявляла ни малейшей склонности к творчеству, и разговоры о делах студии вызывали у нее лишь скуку. Немного послушав, она обычно меняла тему. Видал показывал ей декорации к «Королеве-воительнице», и Кариана восхищалась интерьером средневекового дворца, но особого интереса не выказывала. Если он пытался поделиться с ней своими мыслями о фильме, она просто отходила и включала проигрыватель, наполнявший дом звуками музыки Моцарта или Шопена.

Подумав, что музыка может успокоить жену, Видал поставил на проигрыватель пластинку с записью увертюры к «Сороке-воровке» Россини.

– Выключи этот чертов вой! – закричала Кариана. – Не могу его вынести! Все, что я слышу – шум! Шум! Шум!

Она прижала ладони к ушам, конвульсивно мотая головой из стороны в сторону, словно ища спасения от кошмара, терзавшего разум.

Видал остановил пластинку и отправился на кухню, чтобы сварить кофе. Было время, когда он считал, что подобные сцены можно прекратить, обращаясь с Карианой как с напуганным ребенком. Но все его попытки пропадали втуне. Так просто она из этого состояния выйти не могла.

Он снял с полки пузырек, вытряхнул на ладонь три таблетки снотворного и растер их ложкой в порошок. Как только кофе сварился, он налил себе и Кариане, добавил в ее чашку сахар, сливки и растертые таблетки.

Помнится, когда Хейзл предложила ему такой способ подавлять приступы Карианы, Видал отказался, находя это отвратительным, но в конце концов понял, что так лучше для самой Карианы.

Она принимала снотворное по доброй воле лишь в очень редких случаях. Обычно флакончики с лекарством летели ему в голову или в окна. Однажды Кариана со слезами заявила, что если она, по его мнению, нуждается в таблетках, значит, выпьет сразу все. И прежде чем Видал успел остановить жену, та промчалась мимо него с полным пузырьком таблеток в руке и заперлась в ванной. Не долго думая, он вышиб дверь и нашел Кариану скорчившейся на полу. Повсюду были разбросаны таблетки. Она успела проглотить всего несколько штук, но Видал хорошо запомнил тот случай.

Он вернулся в комнату и поставил чашки на стол.

– Садись, Кариана, и постарайся расслабиться, – мягко попросил он.

Но жена резко повернулась к нему, сверкая глазами.

– Садись, Кариана, будь хорошей девочкой, Кариана, – передразнила она, нервно шагая по пушистому ковру. – Почему ты не оставишь меня в покое? Вечно следишь за мной! Шпионишь!

Видал вздохнул. Бесполезно объяснять, что он приехал, потому что Кариана умоляла его побыть с ней. Что из-за нее он, как это было неоднократно в прошлом, совершил непростительную для режиссера вещь – ушел с площадки в разгар съемок. В его отсутствие актеры и съемочная бригада начнут нервничать и раздражаться. Вспыхнут ссоры. Снова поползут слухи, и тогда неприятностей не оберешься.

Видал взглянул на часы. Полдень. И ни малейших признаков слез, которые обычно выматывают Кариану до изнеможения. Сегодняшний день добром не кончится – впереди долгое, бесконечно мучительное испытание. Скоро она примется сыпать непристойностями, потом впадет в буйство. Ни он, ни Хейзл не смогут покинуть дом, боясь, что она ускользнет и доберется до «роллс-ройса» или «дузенберга».

– Я здесь потому, что забочусь о тебе, Кариана, – устало пробормотал он. – Если ты ненадолго ляжешь, почувствуешь себя…

– Я не больна! Зачем мне ложиться?

Клочки разорванного платка разлетелись по полу, и Кариана нетерпеливо вцепилась ногтями себе в руки, оставляя длинные кровавые борозды.

– Почему я должна делать то, что приказываешь ты? Грязный поляк, итальяшка, еврей! Ненавижу! От тебя воняет!

Она истерически расхохоталась, и Видал отвел глаза. Невозможно поверить, что нежная, добрая женщина, с которой он расстался всего несколько часов назад, превращается в уродливую злобную ведьму. На свете словно существовало две Карианы. Одна – воспитанная, утонченная; другая – мерзкая, грубая тварь. Теперь ее нипочем не уговорить, никакими словами. И сделать ничего невозможно. Приступ развивается по своим законам, и единственный выход – перетерпеть все от начала до конца.

Кариана подняла руку и с торжествующим видом смела с каминной полки его бесценную коллекцию статуэток из нефрита и слоновой кости. Фигурки с грохотом разлетелись по полу.

Видал с поразительным самообладанием повернулся к ней спиной и налил в стакан водки. Доктор Гроссман не раз говорил, будто худшее, что он может сделать – грубо охватить ее, тряхнуть или ударить. Вынуждая себя не шевелиться и не обращать внимания па разбросанные осколки, он проглотил водку.

– Ублюдок! – завизжала Кариана, бросаясь на него, растопырив пальцы с острыми ногтями. – Ублюдок! Ублюдок! Ублюдок!

Глава 12

Я никак не мог заставить актеров работать, – извиняющимся тоном объяснил Гаррис, когда уже на закате Видал с осунувшимся, смертельно-бледным лицом появился на площадке. – Делал все, что в моих силах. Правда, мы прошли один раз сцену, и Дон отладил освещение.

Видал оглядел площадку. Кариана, измученная и обессиленная, спала. Хейзл дежурила у ее постели. Завтра жена ничего не будет помнить о том, что натворила сегодня. Чей вымел осколки слоновой кости, и она с трогательно-жалким любопытством примется расспрашивать, куда девались статуэтки.

– Давай еще раз посмотрим график съемок, – предложил Видал Гаррису, – похоже, у нас проблемы с декорациями поля битвы при Сент-Олбанс.

Гаррис, кивнув, поспешил за режиссером. Когда они вышли из студии, он заметил царапины на его лице и уже хотел спросить что-то, но предпочел воздержаться. Личная жизнь мистера Ракоши никого не касается.

– В той местности слишком мало зелени, – говорил Видал, раскладывая на столе эскизы декораций. – Это Англия. На заднем плане нужны леса. Лужайки.

– Но там уже выложено торфа на несколько тысяч долларов.

– И выглядит в точности как торф, – резко бросил Видал. – Обычными мерами не превратишь долину Сан-Фернандо в зеленые просторы Англии. Мне нужна поэтическая сельская местность, поруганная и истоптанная копытами сотен лошадей.

– Но так всегда делалось раньше, – с сомнением заметил Гаррис. – У нас лучший оформитель в городе!

– Вызови его. Сегодня же. Если он не добьется того, чего я требую, мне придется перенести съемки в Новую Англию.

При мысли о том, что потребуется везти на восточное побережье декорации, костюмы и осветительные приборы, Гаррис побелел. Это невозможно. Размещать и кормить десятки людей, не говоря уже о лошадях и гардеробных?! А бесконечные капризы артистов чего стоят! У Гарриса закружилась голова.

– Сейчас же позвоню ему, – пробормотал он. – И своей жене тоже. Надо предупредить, что я буду дома поздно.

– Лучше объясни, что ты проторчишь здесь всю ночь, – перебил его Видал. – Мы вышли из бюджета, и я хочу точно подсчитать, сколько еще предстоит потратить. Нужно быть готовым, когда Гамбетта впадет в панику и попытается свернуть съемки.

Гаррис судорожно сглотнул. Если они уже сейчас превысили бюджет, во сколько же обойдется путешествие на восточное побережье?! Набрав номер, он после короткой паузы сухо бросил в трубку:

– Немедленно приезжайте. У нас возникли проблемы.

Они работали всю ночь, и на рассвете, когда Видал наконец отодвинул кресло и встал, оказалось, что план долины Сан-Фернандо принял совершенно иной вид. Гаррис, декоратор и специалист по трюковым эффектам, шатаясь, вышли, чтобы отправиться домой и хотя бы немного поспать, однако Видал остался в офисе, с ужасом думая о возвращении в Вилладу. Он растянулся на длинном кожаном диване и уставился во тьму. Недавно Луэлла Парсонс в одной из своих заметок назвала его человеком, у которого есть все.

Губы Видала скривились в горькой усмешке. Луэлла жестоко ошибалась. Он навсегда лишен истинных ценностей, и с этим ничего не поделаешь.

Утром Гаррис, усталый и невыспавшийся, нервно оглядываясь, подошел к нему.

– Рогана Тенанта и Валентины нигде нет. Они не появлялись ни в костюмерной, ни в гримерной.

Видал, сжав челюсти, взглянул на часы.

– Значит, они у парикмахера или в столовой.

– Нет, мистер Ракоши, их нет на студии.

– А студийные машины, посланные за ними, вернулись?

– Только машина Тенанта, – неловко переминаясь, объяснил Гаррис. – Где автомобиль Валентины – неизвестно.

– Сейчас поговорю с водителем Тенанта. Пусть Роган хоть умирает, все равно должен немедленно быть на студии.

Дон Саймоне, слышавший разговор, нерешительно пробормотал:

– Вряд ли он болен, мистер Ракоши. Вчера на площадке произошло небольшое недоразумение. Тенант обозлился и ударил Гарриса.

Видал смачно выругался по-венгерски. Это должно было случиться. Съемочная бригада и актерский состав проводили вместе целые дни, и площадка превращалась в настоящий рассадник раздоров. Люди, которые в обычных обстоятельствах даже не поздоровались бы друг с другом, были вынуждены работать бок о бок, в тесном контакте. В результате постоянно возникали ссоры и скандалы. Этим, вероятно, объяснялось отсутствие Валентины.

– Она, похоже, сильно расстроилась? – резко спросил Видал.

Гаррис непонимающе заморгал, и Видал ощутил почти непреодолимое желание последовать примеру Рогана.

– Валентина, – процедил он сквозь стиснутые зубы. – Она казалась расстроенной из-за сцены между вами и Тенантом?

– Немного разнервничалась, – кивнул Дон.

– Должно быть, не так уж немного, если предпочла остаться дома, чем видеть ваши физиономии сегодня утром, – разъяренно прошипел Видал, поворачиваясь к выходу. – Я сейчас позвоню в «Беверли-Хиллз». Передайте Тенанту, что если он не поднимет задницу и не окажется на площадке через полчаса, я снимаю его с роли.

Дон и Гаррис переглянулись, прекрасно сознавая, что где бы ни находились сейчас Тенант я Валентина, они были вместе.

– Возьмите запасной ключ! – прогремел Видал в трубку. – Если она не отвечает, значит, заболела.

Он мгновенно осунулся, на лице выступили скулы. Непонятно, почему разногласия между Гаррисом и Тенантом подействовали на Валентину так сильно, что она позволила себе сорвать съемки! Возможно, просто не смогла уснуть и выпила снотворное. Она не привыкла к таблеткам. А что, если девушка нечаянно приняла слишком большую дозу?

Видал сжимал трубку так, что побелели костяшки пальцев, а на лбу выступили крупные капли пота.

– Дама из восьмого бунгало настоятельно просила не беспокоить ее, сэр, – почтительно откликнулся портье на другом конце.

– Это Ракоши! – взорвался Видал. – Немедленно идите в номер и узнайте, что там творится, ясно?

Повисла неловкая пауза, и портье извиняющимся голосом пролепетал:

– По-моему, у дамы… э-э-э, гости, сэр.

Видал застыл, прекрасно поняв, что означает вежливый эвфемизм[16]. На какое-то мгновение показалось, что он вот-вот потеряет сознание. Очень медленно он положил трубку на рычаг.

Дон смущенно откашлялся. Портье говорил достаточно громко, чтобы услышали окружающие.

– Наверное, они праздновали вчерашнее событие и проспали. Я немедленно пошлю туда кого-нибудь.

– Кого, спрашивается, ты подразумеваешь под словом «они», и что именно эти «они» празднуют? – поинтересовался Видал, оборачиваясь с таким потемневшим от злобы лицом, что Дон машинально отступил.

– Роган Тенант и Валентина. Именно из-за них вчера все и началось. Роган пытался устроить импровизированную вечеринку в честь их помолвки.

– Господи Иисусе, – мягко выговорил Видал, смертельно побледнев.

Дон и Гаррис смущенно отвели глаза. Они ошибались в своих предположениях. Между Ракоши и Валентиной действительно было что-то, только окружающие оказались слепы и ничего не поняли.

Никто не произнес ни слова. Мгновение, казалось, тянулось бесконечно. Наконец Видал вынудил себя шевельнуться. Неукротимый дикий зверь, обычно едва скрытый тонким налетом цивилизованности, сейчас вырвался наружу. В эту минуту Ракоши готов был на любое преступление, вплоть до убийства. Его глаза сверкали неистовой яростью. Выбежав из-за стола, он ринулся из комнаты.

– Мистер Ракоши, – окликнул его Гаррис, но тот уже открывал дверцу «роллс-ройса».

Испуганный водитель включил зажигание, и машина рванулась к воротам студии без всякого почтения к правилам, требующим обязательной скорости пять миль в час.

Когда облако пыли рассеялось, Гаррис побрел в офис Видала и рухнул на стул.

– Первый раз в жизни мне искренне жаль этого подонка Тенанта, – покачал он головой, нашаривая в кармане сигареты. – Ракоши сделает из него отбивную!

Дон мудро промолчал. Если гнев Ракоши не остынет по дороге от студии до отеля, Рогану Тенанту грозит не только жестокая трепка. Видал просто отправит его к праотцам, а сам сядет на скамью подсудимых за убийство.

Дон тихо вышел из комнаты, одолеваемый самыми дурными предчувствиями.

Глава 13

Впервые за долгие годы Ракоши был не в состоянии логично мыслить или строить планы. Он сознавал лишь, что видеть Валентину женой Рогана Тенанта будет жесточайшей мукой, пыткой, вынести которую он не сможет. Кровь шумела в ушах, голова кружилась. Он не заметил, как машина вылетела из пыльного каньона на широкий, обсаженный эвкалиптами бульвар.

Наконец показались розовые, словно сошедшие со страниц волшебной сказки, купола отеля «Беверли-Хиллз», и прежде чем «роллс-ройс» успел остановиться, Видал открыл заднюю дверцу и выскочил на ходу. Водитель, ошеломленно посмотрев ему вслед, отогнал машину от главного входа.

Видал, не обращая ни на что внимания, пробежал через идеально ухоженный сад к бунгало под красной черепичной крышей. У него не было запасного ключа, однако Видал вовсе не намеревался появляться в вестибюле и требовать его у портье. Тенант откроет дверь, или больше ноги его не будет на площадке. jqj

К горлу подступала тошнота. Если Тенант действительно находится в номере, значит, он и Валентина уже стали любовниками.

Занавеси на окнах были спущены, и Видал, ударив плечом в дверь, заорал:

– Открой, Тенант, черт бы тебя побрал!

Официант, везущий тележку с завтраком в какое-то из бунгало, оставил серебро без присмотра и поспешил уведомить службу безопасности, что возле восьмого номера происходят какие-то беспорядки.

Роган, полуодетый, с опухшими глазами, спотыкаясь, выбрался из постели. Вчера вечером он слишком много выпил и теперь смутно припоминал, как весело резвился в фонтане перед отелем и как пьяные спутники всю дорогу поздравляли его и вели к бунгало.

Ошеломленно поискав глазами Валентину, он заметил подушку, одеяла и смятые простыни на диване.

– Какого дьявола… – пробормотал он, уставясь на дверь, откуда доносились оглушительный стук и поток венгерских проклятий.

– Это Видал, – прошептала побледневшая Валентина, выходя из гостиной. Из-под туго подпоясанного розового пеньюара выглядывали босые ступни. – Я велела портье, чтобы нас не беспокоили. Они, должно быть, посчитали, что я имела в виду не вчерашнюю ночь, а сегодняшнее утро. Даже не соединили со студией, а ведь те наверняка звонили.

– Но какого хрена случилось вчера ночью? – удивился Роган.

Дверь затрещала, и на лбу актера выступил пот. Валентина боязливо посмотрела в сторону входа.

– Мы были на праздничном ужине, – запинаясь, пояснила она, – а потом пошли выпить в бар, где оказался Саттон. Он заказал шампанское. Поэтому остальные узнали о помолвке, и тут все пошло наперекосяк. Саттон сказал, что вечерние газеты тотчас же обо всем раззвонят и мне лучше предупредить портье, чтобы нас не беспокоили.

– Господи, – с отчаянием пробормотал Роган, видя, что дверь вот-вот поддастся. – Зато теперь нас беспокоят, да еще как!

Видал ворвался в комнату, подобно торнадо. Одного взгляда было достаточно, чтобы заметить смятую постель, пустую бутылку из-под шампанского, стаканы, Рогана, лихорадочно пытавшегося натянуть сорочку и пиджак, и Валентину, спокойную, сдержанную, ничуть не утратившую самообладания. И невероятно красивую.

Вся страсть, ревность, собственнические инстинкты, которые он так долго держал в себе, вырвались на свободу. Он хотел Валентину с самой первой встречи и старательно обманывал себя уверениями, что желает лишь снимать ее. Однако вот уже несколько недель, как горькая правда открылась Видалу и он как мог боролся с ней. Но сил больше не осталось.

С быстротой и проворством разъяренного тигра он схватил все еще полуобнаженного Рогана и выбросил его за порог, прямо на усыпанную гравием дорожку. А потом захлопнул ногой разбитую дверь и шагнул к Валентине, тяжело дыша, сверкая глазами, ставшими темнее, чем адские угли.

– Это… я виновата… – с трудом вымолвила Валентина. Слова застревали у нее в горле; девушка не могла ни пошевелиться, ни вздохнуть. – Вчера я попросила портье не беспокоить нас, – произнесла она наконец. – Он меня неправильно понял и поэтому не соединил, когда звонили со студии.

– Ты была в постели с Тенантом, – разъяренно прошипел Видал, стискивая ее запястье стальными пальцами.

Валентина непонимающе уставилась на него. Ракоши, конечно, вне себя оттого, что она опоздала на съемки. Но при чем здесь Роган?

– Вчера мы обручились, – пояснила она, начиная дрожать.

– Черта с два!

Жар его прикосновения сжигал Валентину. Он так сильно сжимал ее руку, что девушка едва не теряла сознание от боли. В углах рта залегли тонкие морщинки, и ноздри раздувались от злобы.

– Вы делаете мне больно!

Но Видала уже ничто не могло остановить.

– Из всех мужчин в мире ты отдала девственность безмозглому тщеславному кретину Тенанту!

– И какое вам дело до этого? – вскинулась девушка. Первоначальное потрясение сменилось яростью. – Я не ваша собственность! И имею право жить как хочу! Остальное вас не касается!

– Ошибаешься! – проревел Видал. – Касается!

Он схватил Валентину за плечи, привлек к себе, целуя с исступлением умирающего от жажды человека.

На кратчайшее мгновение она оставалась застывшей и неподатливой в его объятиях и, неожиданно всхлипнув, обвила руками его шею, а ее губы сами раскрылись в ответ на его поцелуй.

Видал сгорал от ощущений, которым доселе не давал воли. И припав к этим похожим на лепестки губам, внезапно понял, что его посетила не просто страсть, а та всепоглощающая любовь, что приходит лишь к избранным.

Застонав, он подхватил девушку на руки и понес к постели. Тонкие шелковистые волосы разметались по его груди. Видал подмял ее под себя, и полы тонкого халатика разошлись. Он осыпал поцелуями ее лицо, шею, плечи; рука быстро скользнула вниз, властная и диктующая. Валентина тихо охнула и тут же забыла обо всем, тело же вообще больше ей не принадлежало.

– Я люблю тебя, – горячо прошептал он, и в висках Валентины громом отдались удары сердца. – Мне нет без тебя ни жизни, ни покоя.

Видал мощным рывком вошел в нее, и Валентина, презрев боль, вскоре утонула в блаженстве, безрассудном и остром. В наслаждении любить и быть любимой. Ее тело, словно иссушенная засухой земля, жадно впитывало сладостный, благодатный дождь.

– Я люблю тебя, – выдохнула она в ответ, выгибаясь навстречу его толчкам, запустив пальцы в густую смоляную шевелюру. – Люблю тебя! Люблю!

Потом они долго лежали не двигаясь. Валентина обнимала его так крепко, словно ни за что не хотела отпустить. За окном трещали птицы, утренние лучи пробивались сквозь неплотно прикрытые занавески, заливая Валентину и Видала золотым светом. Видал очень медленно приподнялся на локте и, взглянув на Валентину, нежно отвел прядь волос с влажного лба.

– Ты никогда не спала с Тенантом, верно?

Валентина улыбнулась нежной пьянящей улыбкой истинной женщины.

– Нет, – покачала она головой, коснувшись его плеча губами. – Никогда.

Он долго, пылко целовал ее, и когда приподнял голову, Валентина вздохнула. Все ее существо трепетало от ослепительной, невыразимой радости.

– Мне следовало бы взять тебя в ту ночь на пляже, – шепнул он, лукаво блеснув глазами.

– Да, – согласилась Валентина, едва прикасаясь к нему, гладя теперь уже знакомое тело.

Как долго он ждал этих ласк!

Потом они снова любили друг друга, на этот раз неспешно, наслаждаясь каждым мгновением. Тела двигались в полной гармонии, и все происходящее с ними напоминало волшебный сон.

Солнце уже стояло высоко в небе, когда Валентина потянулась к телефону и заказала завтрак на двоих.

– И бутылку шампанского, – подсказал Видал, обводя кончиком пальца восхитительные изгибы ее тела.

– И бутылку шампанского, – повторила она, смеясь. – И черную икру, и море черного кофе, и яичницу-глазунью.

– Дьявол, – простонал Видал, – ну и смесь!

Валентина улеглась рядом, осторожно дотрагиваясь своих горящих распухших губ.

– После завтрака нужно возвращаться на студию? Видал поморщился. – Вот уже два дня не снято ни единого кадра. Должно быть, сейчас Гамбетта мечется по площадке, как бешеный бык.

– Сомневаюсь, что Тенант посмеет сунуться на площадку, но нам лучше быть там. Наверное, все уже гадают, что происходит.

Валентина, восторженно засмеявшись, прижалась к нему обнаженным телом.

– И ты им скажешь?

В глазах Видала загорелось пламя.

– Ах ты бессовестная распутница, – пробормотал он и притянул ее к себе, лаская точеные бедра и ягодицы.

– Не настолько бесстыдная, чтобы забыть о завтраке, – по-прежнему смеясь, объявила Валентина и, прикусив мочку его уха, соскользнула с постели, натянула смятый пеньюар как раз в ту минуту, когда постучал официант.

Видал сел на постели, скрестив ноги, а Валентина встала рядом на колени. Пробка от шампанского взлетела к потолку. Вино было ледяным и невероятно вкусным, совсем не выдохшимся, каким казалось вчера вечером.

– Думаю, – решила Валентина, откусывая кусочек тоста с икрой, – мне все-таки придется разорвать помолвку.

– И побыстрее, – кивнул он, слизывая золотистые капельки с ее груди.

– А ты? – спросила она, кладя голову ему на плечо. – Сколько времени тебе понадобится, чтобы вновь стать холостым?

Бокал Видала замер в воздухе. После долгого молчания он чуть резче, чем следовало, ответил:

– Я не собираюсь разводиться, Валентина. Радость в глазах девушки померкла.

– Но ты любишь меня! Я знаю это! Ты легко можешь получить развод!

– Нет!

Бронзовое от загара лицо внезапно окаменело и стало жестким.

– Я безумно люблю тебя, но не стану разводиться. – И с неподдельной мукой в голосе добавил, ставя бокал на стол и сжимая руку девушки: – Я никогда не смогу жениться на тебе, Валентина.

В первое мгновение она просто не поверила Видалу, но наконец чудовищный смысл его слов дошел до нее, и Валентина отпрянула, судорожно вздрагивая.

– Не понимаю… Мы любим друг друга. И должны быть вместе…

Видал не пошевелился, не протянул ей руку.

– Я женат, Валентина. У меня обязанности по отношению к жене. Она во мне нуждается.

Горькая обида и разочарование обожгли душу девушки, словно кислотой.

– Ты нужен мне! – с тоской вскрикнула она, не сдержавшись. – Я люблю тебя! Всегда любила! И всегда буду любить. Но я не смогу быть твоей любовницей, если ты останешься с женой!

Видал медленно встал и потянулся за рубашкой.

– Моя жена больна, – тихо, отчетливо ответил он. – Я не могу ее покинуть, Валентина. Пожалуйста, не требуй этого от меня.

– Но ей станет лучше!

Валентина бросилась перед ним на колени. Взгляд девушки на миг загорелся безумной надеждой. Значит, дело не в том, что он недостаточно любит ее! Несмотря на внешнее равнодушие, холодность и временами даже жестокость, Видал – человек чести.

– И тогда мы сможем пожениться! О, пожалуйста, Видал! Я не смогу жить, зная, что нам никогда не удастся быть вместе!

Солнечный луч падал на пол за спиной девушки, окружая золотистым нимбом темные волосы. Видал осторожно приподнял ее подбородок.

– Как бы нам ни приходилось худо, Валентина, вместе мы сумеем все вынести.

Надежду постепенно вытеснял страх, которому Валентина не могла пока подобрать названия. Впервые она поняла, что глубокие морщины в уголках рта Видала прорезаны годами страданий.

– Все настолько плохо? – прошептала она, умоляя взглядом ободрить ее и утешить. Возродить надежду. Сделать так, чтобы все было как раньше. Но Видал за эти мгновения, казалось, состарился на несколько лет.

– Да, – тихо выдохнул он. – Настолько.

Их взгляды встретились, и Валентина поняла, что о принятии каких-то окончательных решений не может быть и речи. Все уже решено давным-давно, когда она появилась на съемках «Черных рыцарей» и даже не знала его имени.

– Тогда мы больше не станем говорить об этом, – с разрывающей сердце простотой сказала она. – Только будем любить друг друга, пока живы.

Видал поднял ее на ноги, притянул к себе, прильнул к губам исступленным поцелуем, твердо зная, что отныне найдет поддержку и опору в том неиссякаемом источнике внутренней силы, которым обладала Валентина. По отношению к Кариане Видал не испытывал ни малейших угрызений совести – он ни в чем не виноват. Их интимной жизни давно не существует. Кариана потребовала, чтобы муж остался с ней, оберегал и защищал, и Видал сдержит слово.

Валентина наконец немного отстранилась, и оба взглянули друг на друга, отчетливо сознавая, что связаны не мимолетным романом, а обетом пожизненной верности. Всего за одно ясное, солнечное утро Валентина превратилась из девушки в женщину. Любящую и любимую.

– Студия! – внезапно вспомнила она, смеясь. – Еще есть время не дать Рогану напиться до бесчувствия! Мы могли бы, по крайней мере сегодня, закончить сцену между Генрихом и Суффолком!

Видал посмотрел на часы и бросился одеваться. Остается надеяться, что Гаррису удастся все держать под контролем. Если поторопиться, они еще успеют сегодня inn немало отснять!

Поспешно выбирая белье, платье и туфли, Валентина наблюдала, как перекатываются бугры мышц под загорелой кожей Видала, натягивавшего сорочку. Брюки облегают мощные бедра, пояс подхватывает тонкую талию.

– Готова? – спросил он, лишь только Валентина расчесала спутавшиеся волосы.

Она кивнула.

– Прекрасно. Посмотрим, сумеем ли мы с такой скоростью выгнать Тенанта на площадку.

Он поднял трубку, попросил соединить его с городом и быстро набрал номер особняка Рогана.

Валентина, естественно, не могла слышать, что отвечает актер, но представляла, какой ужас охватил его при резких словах Видала:

– Я немедленно уезжаю на студию и ожидаю, что вы встретите меня на площадке, иначе больше в этом фильме вам не сниматься.

И не вслушиваясь в пространные объяснения, Видал бросил трубку.

– Не меньше десяти минут у него есть, – кивнул он, сжав руку Валентины. – Думаешь, он успеет?

– Надеюсь! – прокричала она на ходу, стараясь не отстать от бегущего Видала. – Он на все способен, если захочет.

– Но сегодня на него свалилось сразу все – жестокое похмелье, разрыв помолвки и тумаки, которыми я его наградил, когда выбрасывал за дверь, – сухо напомнил Видал, усаживая Валентину на заднее сиденье «роллс-ройса».

– Считаешь, он тяжело воспримет это? – с тревогой спросила Валентина, когда автомобиль выехал с обсаженной рододендронами аллеи на бульвар Сансет.

– Единственное, что тяжело воспринимает Роган, – это уничтожающие рецензии в прессе, – ухмыльнулся Видал. – Не волнуйся за нашего неотразимого красавчика. Он выживет.

Очутившись на студии, Валентина постаралась как можно быстрее загримироваться и побывать у парикмахера и костюмера. На площадке ее встретили любопытными взглядами и тихим перешептыванием. Девушка улыбнулась. Пусть думают что хотят. Все, чего она ждала, о чем мечтала, сбылось. Видал любит ее. Они никогда не расстанутся, никогда не разлучатся, ни духовно, ни физически.

Гримеру удалось искусно скрыть уродливый синяк на лбу Рогана.

– Придется снимать его с левой стороны, – вздохнул Дон. – Сегодня это несущественно, но завтра, в сцене с придворными могут возникнуть сложности.

– Будем снимать его в профиль, пока синяк не исчезнет, – решил Видал, не обращая внимания на злобный взгляд Рогана.

– Варвар, – прошипел тот Лейле сквозь стиснутые зубы. – Прекрасно знает, что справа я куда фотогеничнее.

– Что это с тобой? – полюбопытствовала Лейла.

Роган поморщился. Голова невыносимо болела, а на теле не было живого места, словно его переехал грузовик.

– Дьяволу одному известно, – с горечью вздохнул он.

– По местам, – коротко велел Видал. – Мне нужен единственный, но безупречный прогон.

Роган, вопросительно подняв брови, пытался встретиться глазами с Валентиной. Им не удалось обменяться ни единым словом, однако Тенант хотел знать, что произошло между ней и Ракоши.

После унизительной сцены он уехал домой и прикончил чуть не целую бутылку бренди, корчась от ужаса при мысли о том, что Ракоши собирается потребовать замены их обоих. Но тут раздался телефонный звонок, и Тенант облегченно вздохнул. Ракоши, очевидно, понял, что от него не так легко избавиться! Его имя кое-что значит в «Уорлдуайд»! Гамбетта не вложил бы столько денег в этот фильм, не согласись такая звезда, как Роган Тенант, играть главную роль! Но Валентина не настолько известна! Если ее снимут с роли, потребуются недели повторных съемок! Господи! Один лишний день в обществе Ракоши уже чересчур много для нормального человека!

Валентина, понимая причину его беспокойства, ободряюще улыбнулась Рогану, сидя на троне рядом с Саттоном. Ей придется поговорить с бывшим женихом, но не здесь, не на студии, где сотни ушей так и ловят каждое слово.

Тревога в глазах Рогана растаяла. Ракоши, очевидно, не удалось растоптать и запугать Валентину! А сегодняшняя ночь будет совсем иной, чем предыдущая! Никакой выпивки! Он и капли в рот не возьмет! Хочет запомнить каждую восхитительную подробность!

Роган одарил невесту взглядом, исполненным жгучей страсти, за который дамы от Цинциннати до Чаттануги отдали бы все на свете, и упал на одно колено перед Саттоном.

Гример поспешила запудрить блестевшие от пота лоб и нос Саттона. На площадке воцарилась напряженная тишина.

– По местам, – приказал режиссер, мельком оценивая все – от короткого плаща на плече Рогана до картинно раскинутой юбки Валентины. – Мотор! Начали!

– Сцена седьмая, дубль первый, – объявил помощник режиссера.

Эпизод был отснят за два дубля, и присутствующие облегченно вздохнули. Наконец-то день вошел в свою колею! Слухи о том, как безжалостно Ракоши избил самого высокооплачиваемого актера студии, будут смаковаться позже, за ресторанными столиками и стойками бара.

– Хорошо, – кивнул вскоре Видал, удовлетворенный сделанным. – На сегодня все.

– Слава Богу, – сказал Роган Валентине, стараясь, чтобы Видал их не услышал. – Я зайду за тобой в гардеробную, после того как приму душ и переоденусь.

Валентина кивнула. Именно в гардеробной, подальше от посторонних, она объявит Рогану неприятную новость. Видал сочувственно смотрел на Валентину, понимая, что именно собирается она сообщить Рогану. Нелегко ей придется!

Однако девушка улыбнулась, и его волнение улеглось. Она сумеет сделать так, что Тенанту покажется, будто разрыв помолвки – его собственная идея!

Видал перевел многозначительный взгляд на губы Валентины, и она почувствовала, что краснеет. Он берет ее на глазах у всех, берет без слов и прикосновений. Желание, жаркое и неотвязное, запылало в крови. Он подождет, пока она не закончит выяснять отношения с Роганом, и тогда они смогут разговаривать, смеяться и любить друг друга. Возможно, им даже удастся просмотреть отснятый материал!

– Ну и ну, – с любопытством протянул Саттон, глядя вслед девушке, спешившей в гардеробную с сияющим лицом и блестящими глазами. – В жизни не подумал бы, что наш драгоценный Роган может пробудить подобные эмоции. Кажется, я совершил огромную ошибку, недооценив его!

– Много бы я дал, чтобы узнать, кто наставил ему синяков, – вмешался Дон Саймонс, натягивая куртку.

– Ракоши, конечно, – невозмутимо пожал плечами Саттон, ничуть не взволнованный мыслью о том, что режиссер способен ни с того ни с сего задать трепку ведущему актеру.

Дон покачал головой.

– Такое не в характере мистера Ракоши. Он может уничтожить Тенанта словами, не прибегая к насилию.

– Да, это уже слишком, – согласился Саттон. – Однако сам я постараюсь так сильно не проштрафиться. Столь жестокое наказание всего лишь за опоздание на съемки означает, что мне придется искать средства к существованию где-нибудь в другом месте.

– Если преступление заключалось только в этом, – сухо буркнул Саймонс.

Саттон поднял брови:

– Но, дорогой мой, в чем же еще?

– Понятия не имею, – пожал плечами Дон, – но мы, вне всякого сомнения, скоро все узнаем. Тенант не умеет держать язык за зубами.

– Мистер Тенант придет через несколько минут, – сказала Валентина, пока Элли отстегивала бесчисленные крючки и кнопки на тяжелом средневековом наряде. – Не возражаете, если я попрошу вас оставить нас наедине. Мне нужно поговорить с ним с глазу на глаз.

– Я понадоблюсь вам позже? – спросила горничная, вручая Валентине крем для снятия грима и салфетки.

– Нет, вы свободны на весь вечер, Элли.

Элли зашла в ванную, включила душ, проверила температуру воды и, поставив поближе лосьон для тела и душистый тальк, вышла в комнату.

Валентина и Роган Тенант объявили о намерении пожениться лишь накануне и поэтому, естественно, при каждой возможности хотели остаться одни. Но горничная почему-то чувствовала, что дело не в желании Валентины улучить минутку и насладиться любовным свиданием. Снимая грим, актриса мрачно хмурилась. Элли почему-то стало неприятно. Неужели между влюбленными уже начался разлад?

– Какое платье вы наденете? – спросила горничная, когда Валентина встала под душ.

– Белое шелковое с золотым поясом, – откликнулась та, перекрывая шум льющейся воды.

Горничная вынула из гардероба платье от Люсьена Ле-лонга и к нему белые лодочки. Она уже собиралась открыть шкатулку с драгоценностями и взять оттуда любимые серьги актрисы, но в этот миг в дверь громко постучали.

– Это, должно быть, мистер Тенант, – сказала Валентина, накидывая махровый халат с атласными отворотами. – Впустите его, пожалуйста.

Элли открыла дверь, и на пороге появился Тенант, с приглаженными, блестящими от воды волосами, распространяя аромат дорогого одеколона.

– Доброй ночи, мадам, – пожелала Элли. Валентина подошла к тележке с напитками и налила Рогану шотландского виски. Не успела горничная выйти, как Роган обнял Валентину и поцеловал ее в затылок.

– Иисусе, беби, ну и денек! Ракоши только что был у меня, извинялся за свое поведение и умолял не говорить Гамбетте.

Валентина, понимая, что Роган лжет, молча обернулась и вручила ему стакан с виски.

– Конечно, я не проболтаюсь, – продолжал Роган, – но этому ублюдку не сказал ничего. Пусть немного помучается! Не будь тебя, я бы намял ему бока! Самым трудным оказалось сдержаться и спокойно выйти.

Валентина поджала губы, чтобы скрыть улыбку. Роган не ушел. Он выкатился, спотыкаясь, не зная, как поскорее скрыться от ярости Ракоши.

Роган сел и притянул ее к себе на колени.

– Тебе тяжело с ним пришлось? Он устроил тебе сцену?

– Нет, – мягко ответила она, – нет, Роган.

Роган обескураженно поднял брови.

– Он просто лопался от злости! Я все утро сходил с ума от тревоги за тебя!

Валентина поспешно опустила глаза. Если он в самом деле беспокоился, почему не остался? Но это лишь поможет все ему объяснить.

– Роган, я хочу поговорить с тобой о том, что случилось вчера.

Вспомнив вчерашний дебош, Роган побагровел от неловкости. Он деланно рассмеялся и глотнул виски.

– Прости, если разочаровал тебя, ангел мой. Слишком много поздравлений и тостов! – И многозначительно ухмыльнувшись, добавил: – Сегодня это не повторится, обещаю.

– Ничего сегодня не будет, Роган, – твердо заявила Валентина, перехватывая его руку, крадущуюся под халат. – Я сделала ошибку, решив, что смогу выйти за тебя. У нас с тобой ничего не получится. Я принесу тебе одни несчастья.

Роган замер, не в силах понять, правильно ли он расслышал.

– Прости, ты был так добр ко мне, – продолжала Валентина, мечтая, чтобы он произнес что-то и не таращился на нее с таким ошарашенным видом.

– Кто сказал, что ты испортишь мне жизнь? – выговорил наконец Роган. – Романа? Солнышко, эта баба настоящая отрава. Не верь ни слову из ее гнусной болтовне!

Валентина даже не знала, что у Рогана был роман с кинозвездой. Новость заинтересовала, но не расстроила ее.

– Это не Романа, Роган. Вчера я совершила ошибку и теперь сожалею.

– Тогда кто, черт возьми? – раздраженно вскинулся Роган, вырвав руку.

– Никто.

– Не может быть! – завопил он, устремляясь к бару и наливая себе новую порцию виски. – Дьявол, ты не стала бы разыгрывать из себя мученицу, если бы кто-то тебе не сболтнул, что ты должна разорвать помолвку!

Валентина уставилась на него со смешанным чувством жалости и симпатии.

– Никто не утверждал, что я принесу тебе несчастье, если стану твоей женой. Я сама пришла к этому заключению.

Роган осушил стакан и поставил его на стол. День выдался длинным и гнусным, и он вполне мог обойтись без внезапных приступов комплекса неполноценности у Валентины.

– Послушай, кошечка, – терпеливо пояснил он, – я звезда, а ты еще только начинаешь карьеру. Конечно, люди начнут злословить и утверждать, будто некоторые роли ты получила лишь потому, что вышла за меня замуж. Мне все это совершенно безразлично, так почему это должно волновать тебя?

– Я не стану твоей женой, Роган, – вздохнула Валентина, – потому что не желаю.

Роган уставился на нее как на сумасшедшую. Валентина встала, жалея, что он вынуждает ее говорить откровенно и не пытаться смягчить удар.

– Я не люблю тебя, Роган, и никогда не любила. Ты мне очень, очень нравишься, и я посчитала, что со временем смогу полюбить тебя, но теперь поняла, как ошибалась.

– Ты рехнулась! – прошипел Роган, однако в его голосе не было убежденности, а красивое лицо побледнело. – Это Ракоши тебя заставил? Уверял, что в твоем контракте есть пункт, запрещающий выходить замуж?</