/ / Language: Русский / Genre:adventure,

Квартеронка

Майн Рид


adventure Майн Рид Квартеронка ru en Курелла Шишмарева Roland ronaton@gmail.com FB Tools 2005-01-23 9AEC0DD1-DAD5-4150-8598-212831776D12 1.0

Майн Рид

Квартеронка

Глава I. ОТЕЦ ВОД

ОТЕЦ ВОД! Я славлю твой могучий бег. Подобно индусу на берегах свя— щенной реки, склоняю я пред тобою колена и возношу тебе хвалу!

Но как несходны чувства, которые нас одушевляют! Индусу воды желтого Ганга внушают благоговейный трепет, олицетворяя для него неведомое и страшное грядущее, во мне же твои золотистые волны будят светлые воспо— минания и связуют мое настоящее с прошлым, когда я изведал столько счастья. Да, великая река! Я славлю тебя за то, что ты дала мне в прош— лом. И сердце замирает от радости, когда при мне произносят твое имя!

Отец вод, как хорошо я знаю тебя! У твоих истоков я шутя перескакивал через тоненькую струйку, ибо в стране тысячи озер, на вершине Hauteur de terre, ты бежишь крохотным ручейком. На лоно вскормившего тебя голубого озерка спустил я берестяной челн и отдался плавному течению, устремивше— му меня на юг.

Я плыл мимо берегов, где на лугах зреет дикий рис, где белая береза отражает в зеркале твоих вод свой серебристый стан и тени могучих елей купают в твоей глади свои остроконечные вершины. Я видел, как индеец чи— пева рассекал твои хрустальные струи в легком каноэ, как лось-великан стоял в твоей прохладной воде и стройная лань мелькала среди прибрежной травы. Я внимал музыке твоих берегов — крику ко-ко-ви, гоготу ва-ва — гуся, трубному гласу большого северного лебедя. Да, великая река, даже в далеком северном крае, на твоей суровой родине, поклонялся я тебе!

Все вперед и вперед плыву я, пересекая один за другим градусы, широты и климатические пояса.

И вот я стою на твоем берегу, там, где ты прыгаешь по скалам и зо— вешься водопадом Святого Антония и бурным, стремительным потоком прокла— дываешь себе дорогу на юг. Как изменились твои берега! Хвойные деревья исчезли, и ты нарядился в яркий, но недолговечный убор. Дубы, вязы и клены сплетают шатром свою листву и простирают над тобой могучие руки. Хотя леса твои по-прежнему тянутся без конца и края, девственной природе приходит конец. Взор с радостью встречает приметы цивилизации, слух жад— но ловит ее звуки. Среди поваленных деревьев стоит бревенчатая хижина, живописная в своей грубой простоте, а из темной чащи леса доносится стук топора. Над поверженными исполинами гордо качаются шелковистые листья кукурузы, и золотые ее султаны сулят богатый урожай. Из-за зеленых крон деревьев вдруг выглянет церковный шпиль, и молитва возносится к небу, сливаясь с рокотом твоих волн.

Я снова спускаю челн на твои стремительные волны и с ликующим сердцем плыву вперед и вперед, на юг. Я проплываю теснины, где ты с ревом проби— ваешь себе путь, и восхищенно всматриваюсь в причудливые скалы, которые то отвесной стеной поднимаются ввысь, то расступаются и мягкими изгибами вырисовываются на синеве небес. Я смотрю на нависшую над водой скалу, прозванную наядой, и на высокий утес, на округлой вершине которого в да— лекие годы солдат-путешественник разбивал свою палатку.

Я скольжу по зеркальной поверхности озера Пепин, любуясь его зубчаты— ми, похожими на крепостную стену берегами.

С волнением гляжу я на дикий утес Прыжок любви, чьи обрывистые склоны часто отвечали эхом на веселые песни беззаботных путешественников, а од— нажды эхо повторило скорбный напев — предсмертную песнь Веноны, красави— цы Веноны, которая ради любви пожертвовала жизнью.

Вперед несется мой челн, туда, где безграничные прерии Запада подсту— пают к самой реке, и взор мой с радостью скользит по их вечнозеленым просторам.

Я замедляю ход своего челна, чтобы посмотреть на всадника с разрисо— ванным лицом, скачущего вдоль твоего берега на диком коне, и полюбо— ваться на гибких дакотских девушек, купающихся в твоих хрустальных стру— ях, а затем — снова вперед, мимо Скалистого карниза, мимо богатых рудами берегов Галены и Дюбюка и воздушной могилы смелого рудокопа.

Вот я достиг того места, где бурный Миссури яростно бросается на те— бя, как будто хочет повлечь за собою по своему пути. С утлого суденышка я слежу за вашим поединком. Жестокая короткая схватка, но ты побеждаешь, и отныне твой укрощенный соперник вынужден платить тебе золотую дань, вливаясь в твое могучее русло, и ты величественно катишь свои воды впе— ред.

Твои победоносные волны несут меня все южнее. Я вижу высокие зеленые курганы — единственный памятник древнего племени, некогда обитавшего на твоих берегах. Но сейчас передо мной встают поселения другого народа. Сверкающие на солнце колокольни и купола вздымают в небо острые свои шпили, дворцы стоят на твоих берегах, а другие, плавучие, дворцы качают— ся на твоих волнах. Впереди виден большой город.

Но я не задерживаюсь здесь. Меня манит солнечный юг, и, вновь дове— рившись твоему течению, я плыву дальше.

Вот широкое, как море, устье Огайо и устье другого крупнейшего твоего притока, знаменитой реки равнин. Как изменились твои берега! Ни нависших скал, ни отвесных утесов. Ты прорвался сквозь сковавшие тебя горные цепи и теперь широко и свободно прокладываешь себе путь через собственные на— носы. Ты сам в минуту буйного разгула создал свои берега и можешь прор— вать их, когда тебе вздумается. Теперь леса вновь окаймляют тебя — леса исполинов: раскидистые платаны, высокие тюльпанные деревья, желто-зеле— ные тополя поднимаются уступами от самой воды. Леса стоят на твоих бере— гах, и на своей широкой груди ты несешь остовы мертвых деревьев.

Я проношусь мимо последнего твоего большого притока, пурпурные воды которого лишь слегка окрашивают твои волны. Плыву вниз по твоей дельте, вдоль берегов, прославленных страданиями Де Сотоnote 1 и смелыми подвигами Ибервиляnote 2 и Ла Салляnote 3.

Тут душу мою охватывает беспредельное восхищение. Лишь человек с ка— менным сердцем, бесчувственный ко всему прекрасному, способен взирать на тебя здесь, в этих южных широтах, не испытывая священного восторга.

Сказочные картины, сменяя одна другую, как в панораме, развертываются передо мной. Нет на земле пейзажа прекраснее. Ни Рейн с его замками на скалах, ни берега древнего Средиземного моря, ни острова Вест-Индии — ничто не может сравниться с тобой. Ни в одной части света нет такой при— роды, нигде мягкое очарование не сочетается столь гармонично с дикой красотой. Однако взор не встречает здесь ни скал, ни даже холмов; лишь темные кипарисовые чащи, опушенные серебристыми мхами, служат фоном кар— тине, и они не уступают в величавости гранитным утесам.

Лес уже не подходит вплотную к твоим берегам. Его давно свалил топор поселенца, и на смену ему пришли золотистый сахарный тростник, белоснеж— ный хлопок и серебристый рис. Лес отступил назад и теперь лишь издали украшает картину. Я вижу тропические деревья с широкими блестящими листьями — пальмы сабаль, аноны, водолюбивую ниссу, катальпу с крупными трубчатыми цветами, душистый стиракс и магнолию с ее восковыми лепестка— ми. С листвой этих прекрасных туземок смешивают свою листву и сотни чу— десных пришельцев: апельсин, лимон и фиговое дерево, индийская сирень и тамаринд, оливы, мирты и бромелии, а поникшие ветви вавилонской ивы сос— тавляют разительный контраст с прямыми стеблями гигантского сахарного тростника и копьевидными листьями высокой юкки.

Окруженные этой пышной растительностью, стоят виллы и роскошные усадьбы самой разнообразной архитектуры, столь же разнообразной, как и национальности населяющих их людей, ибо на твоих берегах живут люди са— мых различных наций, и все они принесли тебе свою дань, украсив тебя да— рами всемирной цивилизации.

Прощай, отец вод!

Хоть я не родился под этим благодатным южным небом, но провел здесь долгие годы и люблю эту страну даже больше, чем свою родину. Здесь про— жил я дни светлой юности, возмужал и провел бурные годы зрелости, и вос— поминания об этих годах, полных неувядаемой романтики, никогда не изгла— дятся из моей памяти. Здесь мое сердце впервые познало Любовь — первую чистую любовь. Неудивительно, что страна эта всегда будет окружена для меня немеркнущим сиянием.

Читатель, выслушай историю этой любви!

Глава II. ШЕСТЬ МЕСЯЦЕВ В НОВОМ ОРЛЕАНЕ

Как многие юнцы, вырвавшиеся из колледжа, я тяготился жизнью в отчем доме. Мной овладела жажда путешествий; я мечтал увидеть мир, знакомый мне пока только по книгам.

Вскоре мне удалось осуществить мою мечту. Без всякого сожаления смот— рел я, как холмы моей родины скрываются за темными волнами, не тревожась о том, увижу ли я их когда-нибудь снова.

Хоть я и вышел из стен классического колледжа, я не чувствовал ника— кой склонности к классическим знаниям.

За десять лет, проведенных над напыщенными гиперболами Гомера, одно— образными стихами Вергилия и скучными нескромностями Горация Фланка, я не проникся тем восхищением перед классической литературой, какое испы— тывают — или притворяются, что испытывают, — почтенные ученые с очками на носу.

Я не создан, чтобы жить в мире отвлеченных идей или в мечтаниях о прошлом. Я люблю окружающую меня реальную жизнь. Пускай дон-кихоты изоб— ражают трубадуров среди развалин старинных замков, а жеманные барышни посещают места, воспетые в путеводителях. Что до меня, то я равнодушен к романтике прошлого. В современном Вильгельме Телле я вижу лишь наемника, готового продать силу своих мускулов любому тирану, а живописный лацца— рони, при ближайшем знакомстве, представляется мне обыкновенным мелким воришкой.

Глядя на разрушающиеся стены Афин и развалины Рима, я замечаю лишь бесприютность и голод. Я не любитель живописной нищеты. Меня не трогают романтические лохмотья.

А между тем именно жажда романтических приключений заставила меня по— кинуть родной дом. Меня увлекало все яркое и необыкновенное, ибо я был в том возрасте, когда человек больше всего влюблен в романтику. Да я и сейчас не изменился. Теперь я старше, но час разочарования для меня еще не наступил и, думаю, никогда не наступит. В жизни много романтического

— это не иллюзия. Романтика живет не в светских гостиных с их нелепыми обычаями и глупыми церемониями; она не носит блестящих мундиров и сторо— нится безвкусных придворных празднеств. Звезды, ордена и титулы ей чуж— ды. Пурпур и позолота убивают ее.

Романтику надо искать в других местах — среди великой и могучей при— роды, хотя и не только там. Ее можно найти среди полей и дубрав, среди скал и озер, так же как и на людных улицах больших городов. Ибо родина ее в человеческих сердцах — сердцах, которые охвачены высокими стремле— ниями и бьются в груди у людей, жаждущих Свободы и Любви.

Итак, я устремился не к старым классическим берегам, а в более моло— дые страны. В поисках романтики я отправился на запад. И я нашел ее и упивался ею под ярким небом Луизианы.

В январе 18 . . года я ступил на землю Нового Света, на землю, поли— тую английской кровью. Любезный шкипер, который перевез нас через Атлан— тический океан, доставил меня на берег в своей шлюпке. Я стремился уви— деть места, где происходили последние исторические сражения; в ту пору я увлекался военной историей. Но мне хотелось осмотреть поле боя в Новом Орлеане не из простого любопытства. Я придерживался мнения, считавшегося в то время еретическим, что мирные люди, вынужденные взяться за оружие, сражаются в иных случаях не хуже наемников-профессионалов, и что дли— тельная военная муштра не служит непременным залогом победы. История войн при поверхностном изучении как будто опровергает это мнение; оно противоречит также и свидетельствам военных. Однако свидетельства про— фессионалов не имеют большого значения в этом вопросе. Разве можно найти хоть одного военного, который не старался бы выставить свое искусство в самом героическом свете? Кроме того, властители не жалели сил, чтобы ввести свои народы в заблуждение. Надо же было им найти какое-то оправ— дание для той чудовищной обузы, какой для нас является «регулярная ар— мия».

Мое желание увидеть поле боя на берегах Миссисипиnote 4 имело прямое отно— шение к интересовавшему меня вопросу. Эта военная операция служила вес— ким доводом в мою пользу, ибо на этом месте шесть тысяч человек, никогда не слышавших команды: «Напра…во!», победили, разбили наголову и, можно сказать, почти стерли с лица земли прекрасно вооруженную и обученную ар— мию, вдвое превосходившую их числом.

После того как я побывал на месте этой битвы, мне довелось и самому участвовать во многих боях. И теорию, которую я в то время отстаивал, я впоследствии проверил на опыте. Вера в военную муштру — это заблуждение, а сила регулярной армии — иллюзия.

Через час я уже бродил по улицам Нового Орлеана, не думая больше о войне.

Мысли мои приняли другое направление. Передо мной, словно в панораме, развертывалась кипучая жизнь Нового Света во всей ее свежести и многооб— разии, и, вопреки принятому мною решению nil admirari — ничему не удив— ляться, — я невольно с удивлением озирался вокруг.

Одной из первых неожиданностей, поразивших меня, можно сказать, еще на пороге моей жизни за океаном, было открытие, что я ни на что не го— ден. Я мог сослаться на свой аттестат и сказать: «Вот доказательства мо— ей учености — я удостоен высшей награды в колледже». Но на что он мог мне пригодиться? Те отвлеченные науки, которым меня учили, не имели ни— какого применения в реальной жизни. Моя логика была просто болтовней по— пугая. Моя классическая ученость лишь загромождала мою память. И я был так же плохо подготовлен к жизненной борьбе, к труду на благо своему ближнему и самому себе, как если бы изучал китайские иероглифы.

А вы, бездарные учителя, пичкавшие меня синтаксисом и стихосложением,

— вы, конечно, назвали бы меня неблагодарным, если бы я высказал вам все возмущение и презрение, которое охватило меня, когда я оглянулся назад и убедился, что десять лет жизни, проведенных под вашей опекой, пропали для меня даром, что я глубоко заблуждался, считая себя образованным че— ловеком, а на самом деле ровно ничего не знаю.

Итак, с некоторым запасом денег в кармане и очень небольшим запасом знаний в голове я бродил по улицам Нового Орлеана, удивленно озираясь вокруг.

Но вот прошло полгода, а я ходил по тем же улицам уже почти без денег в кармане, но зато изрядно пополнив запас своих знаний. За эти шесть ме— сяцев я приобрел значительно больший жизненный опыт, чем за последние шесть лет моей жизни.

Этот опыт обошелся мне недешево. Взятые мною в дорогу деньги быстро исчезли в водовороте ресторанов, театров, маскарадов и «квартеронских балов». Немалую долю я оставил и в том банке, который называется «фарао— ном» и не выплачивает вкладчикам ни капитала, ни процентов.

Я даже боялся подсчитать все мои расходы. Но в конце концов я переси— лил себя и подвел итог. Оказалось, что после оплаты счета в гостинице у меня остается ровно двадцать пять долларов! На двадцать пять долларов я должен был жить, пока напишу домой и получу ответ, то есть не меньше трех месяцев, — ведь это было в ту пору, когда еще не знали больших оке— анских пароходов.

Полгода я храбро грешил. Теперь я был полон раскаяния и хотел испра— виться. Я даже охотно поступил бы на службу. Но вся моя школьная премуд— рость, которая не помогла мне сберечь кошелек, была теперь бессильна по— полнить его вновь. Во всем этом кипучем городе я не мог найти занятия, к которому был бы пригоден.

Без друзей, приунывший, немного пресыщенный и довольно сильно обеспо— коенный своим ближайшим будущим, я слонялся по улицам. С каждым днем у меня оставалось все меньше знакомых. Я не встречал их больше в увесели— тельных заведениях, где они обычно собирались. Куда же они пропали?

В их исчезновении не было ничего таинственного. Наступила середина июня, стояла изнурительная жара, и с каждым днем ртуть в градуснике под— нималась все выше. Температура доходила до 100 градусов по Фаренгейту. Через неделю-другую можно было ожидать ежегодного, хотя и нежеланного, гостя, по прозвищу Желтый Джек, которого одинаково боялись и старый и малый. Страх перед желтой лихорадкой выгонял все высшее общество из Но— вого Орлеана, и оно, подобно перелетным птицам, устремлялось на север.

Я не храбрее других. У меня не было никакого желания познакомиться с этим страшным болотным дьяволом, и я считал, что мне тоже лучше убраться подобру-поздорову. Для этого стоило только сесть на пароход и отпра— виться вверх по течению, в один из городов, куда не проникает тропичес— кая малярия.

В то время одним из самых привлекательных северных городов считался Сент-Луис, и я надумал отправиться туда, хотя и не имел представления, на что буду там существовать, так как моих средств хватало ровно на до— рогу.

Сказав себе, однако, что из двух зол надо выбирать меньшее, я твердо решил ехать в Сент-Луис. Итак, я собрал свои пожитки и поднялся на борт парохода «Красавица Запада», отходившего в далекий «Город на холмах».

Глава III. «КРАСАВИЦА ЗАПАДА»

В назначенное время я был на борту парохода. Но оказалось, что, пона— деявшись на аккуратность здешних пароходов, я пришел слишком рано, чуть ли не за два часа до отплытия.

Однако я не даром потратил время — я провел его с пользой, изучая своеобразное строение судна, на которое взошел. Я сказал «своеобразное», ибо пароходы, плававшие по Миссисипи и ее притокам, совершенно не похожи на пароходы других стран и даже на те, что плавают по рекам Восточных штатов.

Это чисто речные пароходы, они не могут выходить в открытое море, хо— тя некоторые из них и осмеливаются плавать вдоль техасского берега от Мобила до Галвестона.

Корпус у них построен так же, как и у морских судов, но значительно отличается глубиной трюма. У этих судов такая мелкая осадка, что остает— ся очень мало места для груза, а палуба поднимается всего на несколько дюймов над ватерлинией. Когда же судно тяжело загружено, вода доходит до самого фальшборта. Машинное отделение находится на нижней палубе; там же установлены и большие чугунные паровые котлы с широкими топками, так как эти суда ходят на дровах. Там же из-за тесноты трюма размещают и большую часть груза; по всей палубе вокруг машин и котлов навалены кипы хлопка, бочки с табаком и мешки с зерном. Таков груз на судне, идущем вниз по течению. На обратном пути пароход везет уже другие товары: ящики с раз— личной утварью, сельскохозяйственные орудия, модную галантерею, достав— ленную на пароходах из Бостона, кофе в кулях из Вест-Индии, рис, сахар, апельсины и другие продукты тропических стран.

На корме отведено место для беднейшей части путешественников, так на— зываемых палубных пассажиров. Здесь вы никогда не увидите американцев. Некоторые пассажиры — ирландские поденщики, другие — бедные немецкие эмигранты, направляющиеся на отдаленный Северо-Запад, а в основном — негры, иногда свободные, а чаще всего рабы.

Чтобы покончить с описанием корпуса, скажу еще, что постройка судна с такой мелкой осадкой очень разумна. Это делается для того, чтобы оно могло идти по мелководью, весьма oбычному на этой реке, особенно в пери— оды засухи. Вот почему чем меньше осадка, тем лучше. Один капитан на Миссисипи, хвастаясь своим судном, уверял, что, если выпадет сильная ро— са, он берется провести его даже через прерии.

Если у парохода на Миссисипи лишь очень небольшая часть скрыта под водой, то можно сказать обратное о его надводной части. Представьте себе двухэтажный дощатый дом длиною около двухсот футов, выкрашенный в осле— пительно белый цвет; представьте вдоль второго этажа ряд окошек с зеле— ными переплетами, или, вернее, дверей, открывающихся на узкий балкон; представьте себе плоскую или полукруглую крышу, покрытую просмоленным брезентом, а на ней ряд люков для верхнего света, словно стекла в парни— ке; представьте себе два огромных черных цилиндра из листового железа, каждый десяти футов в диаметре и чуть ли не ста футов высотой, возвышаю— щихся, как башни, — это дымовые трубы парохода; сбоку — цилиндр по— меньше, или труба для выпускания пара, а впереди, на самом носу корабля, длинный флагшток с развевающимся звездным флагом, — представьте себе все это, и вы будете иметь некоторое понятие о том, что такое пароход на Миссисипи.

Войдите внутрь — и в первую минуту вас поразит неожиданное зрелище. Вы увидите роскошный салон длиной около ста футов, украшенный богатыми коврами и красиво обставленный. Вы отметите изящество обстановки, доро— гие кресла, диваны, столы и кушетки; красоту расписанных и отделанных позолотой стен; хрустальные люстры, спускающиеся с потолка; по обеим сторонам салона десятки дверей, ведущих в отдельные каюты, и громадные раздвижные двери из цветного или узорчатого стекла, за которыми находит— ся запретное святилище — дамский салон Короче говоря, вы увидите вокруг богатство и роскошь, к которым вы совершенно не привыкли, путешествуя по Европе. Вы только читали о подобной обстановке в какой-нибудь волшебной сказке или в «Тысяча и одной ночи».

И все это великолепие порой находится в досадном противоречии с пове— дением того общества, которoe тут расположилось, ибо в этом роскошном сaлоне встречаются грубые невежи наравне с изысканными джентельмеиами. Вы можете с удивлением увидеть сапог из свиной кожи, положенный на сто— лик красного дерева, или черный oт никотина плевок, измазавший узор на дорогом ковре. Hо это случается редко, и теперь — еще реже, чем в опи— санные мною дни.

Осмотрев внутреннее помещение «Красавицы Запада», я вышел на палубу. Здесь, на носу корабля, было оставлено свободное пространство, обычно называемое тентом, — прекрасное место для отдыха мужской части пассажи— ров. Верхняя палуба, на которой расположены каюты, выдается тут вперед; ее поддерживают колонки, опирающиеся на нижнюю палубу. Крышей ей служит штормовой мостик, выдвинутый вперед, как и палуба, и укрепленный на тон— ких деревянных стойках; он защищает эту площадку от солнца и дождя, а небольшие перила делают ее совершенно безопасной. Спереди и с боков она открыта, что дает возможность пассажирам осматривать окрестности, а лег— кий ветерок во время хода судна навевает прохладу; вот почему тент — из— любленное место пассажиров. Для их удобства здесь стоят кресла и разре— шается курить.

Только человек, совсем равнодушный к кипучей жизни толпы, отказался бы понаблюдать за ней час-другой на набережной Нового Орлеана. Усевшись в кресло и закурив сигару, я решил посвятить некоторое время этому инте— ресному занятию.

Глава IV. ПАРОХОДЫ-СОПЕРНИКИ

Та часть набережной, которая была у меня перед глазами, именовалась портом. Штук двадцать или тридцать судов стояло у деревянных причалов. Некоторые пароходы только что пришли с верховьев реки и выгружали свои товары и пассажиров, очень немногочисленных в это время года. Другие, осаждаемые суетящейся толпой, разводили пары, тогда как остальные, каза— лось, были покинуты своими экипажами и капитанами, которые, наверно, в это время веселились в шумных ресторанах и кабачках. Изредка показывался франтоватый конторщик в синих хлопчатобумажных брюках, белом полотняном пиджаке, дорогой панаме, в батистовой рубашке с пышным жабо и брильянто— выми запонками. Такой расфранченный джентельмен появлялся на несколько минут у одного из опустевших судов, вероятно, чтобы заключить какую-ни— будь сделку, и спешил обратно в город, где его ждали более интересные занятия.

Особое оживление на берегу было заметно против двух крупных парохо— дов. Один из них был тот, на котором я собирался отплыть. Второй, как я прочел на штурвальной рубке, назывался «Магнолия». Это судно также гото— вилось к отплытию, о чем говорили суета на палубе, яркий огонь в топках и клубы вырывающегося со свистом пара.

На набережной разгружали последние подводы; пассажиры, боясь опоз— дать, спешили с шляпными картонками в руках; по сходням тащили ящики, сундуки, тюки, катили бочки; конторщики, вооружившись блокнотами и ка— рандашами, считали и записывали груз; все это свидетельствовало о скором отплытии парохода. Совершенно такая же сцена происходила и перед «Краса— вицей Запада».

Поглядев на эти приготовления, я вскоре заметил, что между командами пароходов происходит что-то не совсем обычное. Суда стояли у соседних причалов, и матросы, слегка повысив голос, могли переговариваться между собой, что они сейчас и делали. По некоторым долетевшим до меня фразам и презрительному тону, каким они были сказаны, я понял, что «Магнолия» и «Красавица Запада» были пароходами-соперниками. Вскоре я услышал, что они должны отчалить почти одновременно и собираются устроить гонки.

Я знал, что так называемые первоклассные пароходы нередко вступают здесь в подобные состязания, а «Магнолия» и ее соперница относились к этой категории. Оба были пароходами высшего класса и по величине, и по богатству отделки; оба сопершали одинаковые рейсы от Нового Орлеана до Сент-Луиса, наконец, обоими командовали опытные и популярные речные ка— питаны. Все это неизбежно делало их соперниками, и чувства эти разделяли обе команды, от капитана до слуги-невольника.

Что касается судовладельцев и капитанов, то их соперничество основано на расчете. Победившее судно завоевывает себе популярность среди публи— ки. Самый быстроходный пароход становится и самым модным, и хозяин может быть уверен, что списки его пассажиров будут всегда заполнены, несмотря на высокую плату за проезд, ибо у американца есть такая слабость: он го— тов истратить последний доллар, лишь бы потом говорить, что путешество— вал на самом фешенебельном пароходе, так же как в Англии многие любят кстати и некстати упоминать о том, что они путешествовали первым клас— сом. Тщеславие свойственно не одной какой-нибудь нации, это явление пов— семестное.

Предстоящие гонки между «Красавицей Запада» и «Магнолией» разожгли дух соперничества не только среди команд этих судов, — возбуждение пере— далось и пассажирам. Кажется, многие из них так же увлекаются этими гон— ками, как англичане скачками. Некоторых, без сомнения, привлекал спор— тивный азарт, но скоро я заметил, что большинство держит денежные пари.

— «Красавица» должна победить! — кричал за моей спиной какой-то дети— на с золотыми запонками. — Ставлю двадцать долларов на «Красавицу»! Хо— тите пари, незнакомец?

— Нет, не хочу, — ответил я довольно сердито, так как он позволил се— бе бесцеремонно положить руку мне на плечо.

— Что ж, как хотите! — ответил он. — Ваше дело. — И, обращаясь к дру— гому, закричал: — -«Красавица» победит, ставлю двадцать долларов! Двад— цать долларов на «Красавицу»!

Сознаюсь, в ту минуту я предавался довольно грустным размышлениям. Я первый раз пускался в плавание на американском пароходе, и мне вспомни— лись многочисленные рассказы про взорвавшиеся котлы, пробоины в корпусах и судовые пожары. Я слышал, что гонки нередко приводят к подобным ка— тастрофам, и у меня были основания верить этим рассказам.

Некоторые из пассажиров, наиболее трезвые и рассудительные, разделяли мои опасения; кое-кто даже говорил, что надо попросить капитана не раз— решать гонок. Однако они знали, что останутся в меньшинстве, и ничего не предпринимали.

Больше из любопытства, чем из боязни, я все же решил пойти к капитану и спросить, каковы его намерения. Оставив свое место под тентом, я спус— тился по сходням и поднялся на набережную, где находился капитан.

Глава V. ПРЕЛЕСТНАЯ ПОПУТЧИЦА

Не успел я заговорить с капитаном, как заметил приближающуюся к прис— тани карету, выехавшую, по-видимому, из французского квартала города. Это был красивый экипаж, которым правил хорошо одетый плотный ку— чер-негр; когда экипаж подкатил поближе, я увидел, что в нем сидит моло— дая изящная дама.

Не знаю почему, но у меня появилось предчувствие, а может быть, и тайное желание, чтоб эта незнакомка оказалась моей попутчицей. Вскоре я узнал, что она и вправду хочет ехать на нашем пароходе.

Карета подкатила к берегу, и я увидел, как дама обратилась с вопросом к одному из стоявших поблизости пассажиров, а тот указал ей на нашего капитана. Догадавшись, что речь идет о нем, капитан подошел к экипажу и поклонился. Я стоял тут же рядом, и слышал каждое слово.

— Мсье, вы капитан «Красавицы Запада»? — спросила дама по-французски.

Капитан немного знал этот язык, так как постоянно общался с креолами.

— Да, мадам, — ответил он.

— Я хотела бы уехать на вашем пароходе.

— Я буду счастлив служить вам, мадам… Мистер Ширли, у нас найдется свободная каюта? — обратился он к подошедшему стюарду.

— Это не важно, — сказала дама, прерывая его. — Мне каюта не нужна. Вы дойдете до моих плантаций еще до полуночи, и я не собираюсь спать на пароходе.

Слова «мои плантации», по видимому, произвели впечатление на капита— на. Человек вообще не грубый, он стал еще более любезным и внимательным. Владелец плантаций в Луизиане такое лицо, с которым нельзя обращаться небрежно, тем более, если это молодая и очаровательная дама. Кто мог быть с нею неучтивым! Во всяком случае, не капитан Б., командир парохода «Красавица Запада». Самое название его судна опровергало подобное пред— положение.

Вежливо улыбаясь, он спросил, куда должен доставить столь драгоценный груз.

— В Бринджерс, — ответила дама. — Мое поместье расположено немного ниже по течению, но там неудобная пристань, а у меня много груза, так что мне лучше высадиться в Бринджерсе.

И владелица кареты указала на вереницу груженных ящиками и бочками подвод, которые только что подъехали и остановились позади ее экипажа.

Вид этого груза произвел еще более благоприятное впечатление на капи— тана, который был частично и собственником судна. Он стал рассыпаться в любезностях перед своей новой пассажиркой и выразил готовность выполнить все, что она пожелает.

— Мсье капитан, — сказала прекрасная дама приветливым, но серьезным тоном, все еще не выходя из кареты, — я должна поставить вам одно непре— менное условие.

— Пожалуйста. Скажите, какое?

— Вот какое. Я слышала, что ваш пароход собирается устроить гонки с другим судном. Если это правда, я не могу быть вашим пассажиром.

У капитана вытянулось лицо.

— Однажды во время гонок я едва не погибла и твердо решила не подвер— гать себя больше такой опасности.

— Сударыня… — начал капитан и замялся.

— Ну что ж! — воскликнула дама. — Если вы не можете поручиться, что не устроите гонок, я подожду другого парохода.

Капитан стоял несколько секунд, опустив голову. Он, видимо, колебал— ся. Принять условие — значило отказаться от предвкушаемого удовольствия и азарта гонки, от победы, на которую он рассчитывал, и от выгод, кото— рые она ему сулила. Вдобавок все решат, что он не надеется на скорость своего судна и боится, что будет побежден, а это даст противнику возмож— ность всюду хвастаться и уронит капитана в глазах команды и пассажиров,

— все они уже слышали о предстоящих гонках. С другой стороны, как отка— заться исполнить просьбу этой дамы, по правде говоря, далеко не безрас— судную, а если вспомнить, что ей принадлежит большое количество груза, то даже очень благоразумную, тем более что дама — -богатая владелица плантации на «французском берегу» и может осенью послать с его пароходом несколько сот бочек сахара и столько же тюков табака, когда он пойдет в Новый Орлеан. Все эти соображения, как я уже сказал, весьма подкрепляли просьбу дамы. Я думаю, что по зрелом размышлении капитан Б. пришел имен— но к такому выводу, ибо после минутного колебания обещал исполнить эту просьбу, хотя и без большой охоты. Решение это, видимо, стоило ему неко— торой борьбы, но все же расчет победил, и он сказал:

— Я принимаю ваше условие, сударыня. Судно не будет участвовать в гонках. Даю вам слово!

— Довольно! Благодарю нас! Я вам очень обязана, господни капитан. Будьте добры принять на судно мой груз. Карету я тоже беру с собой. Вот мой управляющий… Подите сюда, Антуан!.. Он присмотрит за всем. А те— перь скажите, пожалуйста, капитан, когда вы думаете отчалить?

— Минут через пятнадцать, не больше.

— Вы в этом уверены, капитан? — спросила она с лукавой улыбкой, пока— зывающей, что ей известно, с какой точностью ходят здешние пароходы.

— Совершенно уверен, мaдaм, — ответил капитан, — вы можете на это по— ложиться.

— Тогда я не буду мешкать.

Сказав это, она легко соскочила с подножки кареты и, опершись на ру— ку, любезно предложенную капитаном, прошла с ним на пароход; он проводил ее в дамский салон, где она и скрылась от восхищенных взглядов, не только моих, но и других пассажиров.

Глава VI. УПРАВЛЯЮЩИЙ АНТУАН

Я был очень заинтересован появлением этой дамы. Меня не столько пора— зила ее красота, хотя она была замечательно красива, сколько что-то в ее манерах и осанке. Мне трудно передать свое впечатление, но в ее обраще— нии сквозила какая-то прямота, говорившая о самообладании и смелости. В ее поведении не было ничего вызывающего, но чувствовалось, что это бес— печное создание, веселое, как летний день, способно, если понадобится, проявить редкую силу воли и мужество. Эту женщину назвали бы красавицей в любой стране. С красотой у нее сочеталось изящество манер и одежды, говорившее о том, что она привыкла бывать в светском обществе. К тому же она казалась очень молодой — ей было не больше двадцати лет. Хотя в Луи— зиане климат способствует раннему созреванию, и креолка в двадцать лет часто выглядит как англичанка на десять лет старше ее.

Замужем ли она? Мне казалось это маловероятным; к тому же она вряд ли сказала бы «моя плантация» и «мой управляющий», будь у нее дома кто-то близкий, разве что она его очень мало уважала — вернее, даже если бы этот «кто-то» был для нее просто «никто». Она могла бы быть вдовой, очень молоденькой вдовой, но и это казалось мне малоправдоподобным. На мой взгляд, она совсем не походила на вдову, и не было никаких признаков траура ни в ее одежде, ни в выражении лица. Капитан, правда, называл ее «мадам», но он, очевидно, незнаком с ней, так же как и с французскими обычаями, иначе в таком неясном случае он назвал бы ее «мадемуазель».

Хотя я был в ту пору еще незрелым, зеленым юнцом, как говорят амери— канцы, я все же относился к женщинам с некоторым интересом, особенно ес— ли находил их красивыми. В данном случае мое любопытство объяснялось многими причинами. Во-первых, дама была на редкость привлекательна; во-вторых, меня заинтересовали ее манера говорить и те факты, которые я узнал из ее беседы с капитаном; в-третьих, если я не ошибался, она была креолкой.

Мне еще очень мало приходилось общаться с этими своеобразными людьми и хотелось узнать их поближе. Я слыхал, чтo они не расположены раскры— вать свои двери перед заезжими англосаксами, особенно старая креольская знать, которая и поныне считает своих англо-американских сограждан чем-то вроде захватчиков и узурпаторов. Такая неприязнь укоренилась с давних времен. В наши дни она постепенно отмирает.

Четвертой причиной, подстегнувшей мое любопытство, был брошенный на меня дамой пристальный взгляд, в котором светилось больше, чем простое внимание.

Не спешите осудить меня за эту догадку. Сначала выслушайте меня. Я ни одной минуты не воображал, будто в этом взгляде сквозило восхищение. Мне это и в голову не приходило! Я был слишком молод в то время, чтобы те— шить себя такими выдумками. К тому же я находился в самом плачевном по— ложении. Оставшись с пятью долларами в кармане, я чувствовал себя очень неважно. Мог ли я воображать, что такая блестящая красавица, звезда пер— вой величины, богатая владелица плантации, управляющего и толпы рабов, снизойдет до меня и станет заглядываться на такого бесприютного бродягу, как я?

Говорю истинную правду: я не обольщал себя подобными надеждами. Я ре— шил, что с ее стороны это простое любопытство и больше ничего.

Она заметила, что я иностранец. Моя наружность, светлые глаза, покрой одежды, быть может, какая-то неловкость в моих манерах подсказали ей, что я чужой в этой стране, и возбудили в ней минутный интерес, самый не— винный интерес к иностранцу, вот и все.

Однако ее взгляд еще больше разжег мое любопытство, и мне захотелось узнать хотя бы имя этого необыкновенного создания.

«Разузнаю у ее управляющего», — подумал я и направился к нему.

Это был высокий, худощавый седой француз, хорошо одетый и такой поч— тенный с виду, что его можно было принять за отца молодой дамы. Он дер— жался с большим достоинством, что свидетельствовало о его долгой службе в знатной семье. Подойдя к нему, я понял, что у меня очень мало надежды на успех. Он был непроницаем, как рак-отшельник. Наш разговор был очень короток, его ответы односложны.

— Мсье, разрешите спросить, кто ваша хозяйка?

— Дама.

— Совершенно верно. Это сказал бы всякий, кто имел удовольствие ви— деть ее. Но я спрашиваю, как ее имя.

— Вам незачем знать его.

— Конечно, если у вас есть причина держать его в тайне.

— Черт возьми!

Этими словами, которые он пробормотал про себя, закончился наш разго— вор, и старый слуга отвернулся, наверно называя меня в душе назойливым янки.

Затем я обратился к черному кучеру, но и тут потерпел неудачу. Он вводил своих лошадей на пароход и, не желая мне отвечать, ловко уверты— вался от моих вопросов, бегая вокруг лошадей и притворяясь, что поглощен своим делом. Я не сумел выведать у него даже имя его госпожи и отошел совсем обескураженный.

Однако скоро случай помог мне узнать ее имя. Я вернулся на пароход и, снова усевшись под тентом, принялся наблюдать за матросами, которые, за— сучив рукава своих красных рубах и обнажив мускулистые руки, перетаски— вали груз на судно. Это был тот самый груз, который только что прибыл на подводах, принадлежащих незнакомой даме. Он состоял главным образом из бочек со свининой и мукой, большого количества копченых окороков и кулей с кофе.

«Припасы для ее большого поместья», — подумал я.

В это время на сходни стали вносить груз совсем иного рода: кожаные чемоданы, портпледы, шкатулки из розового дерева, шляпные картонки и т. д.

«Ага, вот ее личный багаж», — решил я, продолжая дымить сигарой. Сле— дя за погрузкой этих вещей, я случайно заметил какую-то надпись на большом кожаном саквояже. Я вскочил с кресла и подошел поближе. Взглянув на надпись, я прочел:

«Мадемуазель Эжени Безансон».

Глава VII. ОТПЛЫТИЕ

Последний удар колокола… Члены клуба «Не можем уехать"note 5 устремляют— ся с парохода на берег, сходни втаскивают, кому-то из зазевавшихся про— вожающих приходится прыгать на берег, чалы втягивают на борт и свертыва— ют в бухты, в машинном отделении дребезжит звонок, громадные колеса кру— тятся, сбивая в пену бурую воду, пар свистит и клокочет в котлах и рав— номерно пыхтит, вырываясь из трубы для выпускания пара, соседние суда покачиваются, стукаются друг о друга, ломая кранцы, их сходни трещат и скрипят, а матросы громко переругиваются. Несколько минут продолжается это столпотворение, и наконец могучee судно выходит на широкий простор реки.

Пароход берет курс на север; несколько ударов вращающихся плиц — и течение побеждено: гордый корабль, подчиняясь силе машин, быстро рассе— кает волны и движется вперед, словно живое существо.

Бывает иногда, что пушечный выстрел возвещает о его отплытии; порой его провожают в дорогу звуки духового оркестра; но чаще всего с парохода раздается живая мелодия старой матросской песни, исполняемой хором гру— бых, но стройных голосов его команды.

Лафанет и Карролтон скоро остаются позади; крыши невысоких домов и складов скрываются за горизонтом, и только купол храма Святого Карла, церковные шпили да башни большого собора еще долго виднеются вдалеке. Но и они постепенно исчезают, а плавучий дворец плавно и величаво движется меж живописных берегов Миссисипи. Я сказал — живописных, но этот эпитет меня не удовлетворяет, хоть я и не могу подобрать другого, чтобы пере— дать мое впечатление. Мне следовало бы сказать «величественных и прек— расных», чтобы выразить свое восхищение этими берегами. Я смело могу назвать их самыми красивыми на свете.

Я не смотрел на них холодным взором равнодушного наблюдателя. Я не умею отделять пейзаж от жизни людей — не только далекой жизни прошлых поколений, но и наших современников. Я смотрел на развалины замков на Рейие, и их история вызывала во мне отвращение к прошлому. Я смотрел на построенные там новые дома и их жителей и снова чувствовал oтвращение, теперь уже к настоящему. В Неаполитанском заливе я испытал то же чувство, а когда бродил за оградой парков, принадлежащих английским лор— дам, я видел вокруг лишь нищету и горе, и красота их казалась мне обма— ном.

Только здесь, на берегах этой величественной реки, я увидел изобилие, широко распространенное образование и всеобщий достаток. Здесь почти в каждом доме я встречал тонкий вкус, присущий цивилизованным людям, и щедрое гостеприимство. Здесь я мог беседовать с сотнями людей независи— мых взглядов, людей, свободных не только в политическом смысле, но и не знающих мещанских предрассудков и грубых суеверий. Короче говоря, я мог здесь наблюдать если и не совершенную форму общества — ибо такой она бу— дет лишь в далеком будущем, — то наиболее передовую форму цивилизации, которая в наши дни существует на земле.

Но вот на эту светлую картину ложится густая тень, и сердце мое сжи— мается oт боли. Это тень человека, имевшего несчастье родиться с черной кожей. Он раб!

На минуту все вокруг словно тускнеет. Чем мы можем восхищаться здесь, на этих полях, покрытых золотистым сахарным тростником, султанами куку— рузы и белоснежным хлопком? Чем восторгаться в этих прекрасных домах, окруженных оранжереями, среди цветущих садов, тенистых деревьев и тихих беседок? Все это создано потом и кровью рабов!

Теперь я больше не восхищаюсь. Картина утратила свои яркие краски. Передо мной лишь мрачная пустыня. Я задумываюсь. Но вот постепенно тучи рассеиваются, кругом становится светлей. Я размышляю и сравниваю. Прав— да, здесь люди с черной кожей — рабы; по они не добровольные рабы, и это, во всяком случае, говорит в их пользу.

В других странах, в том числе и моей, я вижу вокруг таких же рабов, причем их гораздо больше. Рабов не одного человека, но множества людей, целого класса, олигархии. Они не холопы, не крепостные феодала, но жерт— вы заменивших его в наше время налогов, действие которых столь же пагуб— но.

Честное слово, я считаю, что рабство луизианских негров менее унизи— тельно, чем положение белых невольников в Англии. Несчастный чернокожий раб был побежден в бою, oн заслуживает уважения и может считать, что принадлежит к почетной категории военнопленных. Его сделали рабом на— сильно. Тогда как ты, бакалейщик, мясник и булочник, — да, пожалуй, и ты, мой чванливый торговец, считающий себя свободным человеком! — -все вы стали рабами по доброй воле. Вы поддерживаете политические махинации, которые каждый год отнимают у вас половину дохода, которые каждый год изгоняют из страны сотни тысяч ваших братьев, иначе ваше государство по— гибнет от застоя крови. И все это вы принимаете безропотно и покорно. Более того, вы всегда готовы кричать «Распни его!» при виде человека, который пытается бороться с этим положением и прославляете того, кто хо— чет добавить новое звено к вашим оковам.

И сейчас, когда я пишу эти строки, разве человек, который презирает вас, который в течение сорока лет — всю свою жизнь — был вашим постоян— ным врагом, не стал вашим самым популярным правителем? Когда я пишу эти строки, яркие фейерверки ослепляют ваши глаза, хлопушки и шутихи услаж— дают ваш слух, и вы вопите от радости по поводу заключения договора, единственная цель которого — лишь крепче стянуть ваши цепи. А всего год тому назад вы горячо приветствовали войну, которая была так же противна вашим интересам, так же враждебна вашей свободе. Жалкое заблуждение!note 6 И сейчас я с еще большей уверенностью повторяю то, что говорил себе тогда: честное слово, рабство луизианских негров менее унизительно, чем положение белых невольников в Англии!

Правда, здесь черный человек — раб, и три миллиона людей его племени находятся в таком положении. Мучительная мысль! Но горечь ее смягчает сознание, что в этой обширной стране все же живет двадцать миллионов свободных и независимых людей. Три миллиона рабов на двадцать миллионов господ! В моей родной стране как раз обратная пропорция. Быть может, мой вывод неясен, но я надеюсь, что кое-кто поймет его смысл.

Ах, как приятно оторваться от этих волнующих и горьких мыслей для спокойных размышлений, навеянных природой! Как отрадно мне было отдаться множеству новых впечатлений, наблюдая жизнь на берегах этой величавой реки! Даже теперь я с удовольствием вспоминаю о них; и когда я думаю о далеком прошлом, о местах, которые, быть может, мне никогда уже не при— дется увидеть, я нахожу утешение в своей верной и ясной памяти, и ее ма— гическая сила вызывает перед моим умственным взором прежние знакомые картины со всеми их живыми красками, со всеми переливами изумруда и зо— лота.

Глава VIII. БЕРЕГА МИССИСИПИ

Как только мы отчалили, я поднялся на штормовой мостик, чтобы лучше видеть места, по которым мы проезжали. Здесь я был один, так как молча— ливый рулевой, стоявший в своей стеклянной будке, вряд ли мог сойти за собеседника.

Вероятно, читателю будет интересно узнать, что ширину Миссисипи часто преувеличивают. Здесь она достигает примерно полумили, иногда и больше, случается — и меньше. (Эту среднюю ширину она сохраняет на расстоянии более тысячи миль от своего устья.) Скорость ее течения равна трем-четы— рем милям в час, вода желтоватая, с чуть красноватым оттенком. Желтую окраску дает ей Миссури, тогда как более темный оттенок появляется после впадения в нее Ред-Ривер — -Красной реки.

Поверхность реки густо покрыта плывущим по течению лесом; тут и от— дельные деревья и большие скопления вроде плотов. Наскочить на такой плот довольно опасно для парохода, и рулевой старается их обойти. Иногда плывущий под водой ствол ускользает от его взора, и тогда сильный удар в нос судна сотрясает весь корпус, пугая неопытных пассажиров. Но опаснее всего коряги. Это вырванные с корнем деревья, намокшие и отяжелевшие. Их тяжелые корни опускаются на дно и застревают в иле, который крепко дер— жит их на месте. Более легкая вершина с обломанными ветвями всплывает на поверхность, но течение не дает дереву выпрямиться и держит его в нак— лонном положении. Если вершина выступает из воды, опасность невелика, разве лишь в очень темную ночь. Но если она опустилась на один-два фута под воду, тогда коряга очень страшна. Пароход, идущий над ней против те— чения, почти наверняка погиб. Корни дерева, прочно засевшие в тине, не дают ему сдвинуться с места, а острые крепкие сучья пробивают обшивку судна, и оно может затонуть буквально в несколько минут.

Есть еще так называемый «пильщик»: это дерево, застрявшее на дне по— добно коряге, но качающееся вверх и вниз по воле течения и напоминающее движения пильщика за работой — отсюда и его название. Судно, напоровшее— ся на такое дерево, иногда застревает на его сучьях, а бывает, и разла— мывается пополам от собственной тяжести.

По течению плыло много предметов, заинтересовавших меня. Стебли са— харного тростника, видимо уже отжатые в давильне (в сотне миль выше по течению я бы их не встретил), листья и початки кукурузы, тыквенные кор— ки, пучки хлопка, доски от забора, иногда труп какого-нибудь животного с сидящим на нем ястребом или летающим вокруг черным стервятником.

Я находился в широтах, где водятся аллигаторы, но здесь эти большие ящеры встречаются редко — они предпочитают болотистые заводи или реки с дикими берегами. В быстром течении Миссисипи и на ее возделанных берегах путешественник редко увидит крокодила.

Пароход приближался то к одному, то к другому берегу. Они тут нанос— ного и сравнительно недавнего происхождения. Это полоса земли шириной от сотни ярдов до нескольких миль, которая постепенно понижается, так что иногда кажется, что река течет по вершине длинного гребня. Дальше лежит пойма — заболоченная равнина, каждый год затопляемая рекой и состоящая из озер и топей, покрытых осокой и камышом. В некоторых местах эти дикие болота и трясины простираются миль на двадцать, а то и больше. Там, куда весенние воды доходят только во время разлива, равнина покрыта темными, почти непроходимыми лесами. Между обработанной полосой земли вдоль бере— га и широкой поймой темной стеной тянутся леса, образуя как бы задний план всего пейзажа и заменяя собой горные цепи, характерные для других стран. Эти леса состоят главным образом из гигантских кипарисов. Однако здесь встречаются и другие деревья, распространенные в этих краях, как, например, стираксовое дерево, виргинский дуб, рожковое дерево, нисса, тополь и многочисленные виды магнолий и дубов. Подлесок из карликовых пальм и разные виды тростника образуют густые заросли, а с ветвей де— ревьев свешивается длинной бахромой испанский мох — странный паразит, придающий лесу мрачный характер.

Между лесом и рекой лежат обработанные поля. В некоторых местах река течет на несколько футов выше их уровня, но поля защищены дамбой — ис— кусственной насыпью, возведенной на обоих берегах, которая тянется на несколько сот миль от устья.

Тут выращивают сахарный тростник, рис, табак, хлопок, индиго и куку— рузу. На полях работают партии черных невольников в полосатых и ярких одеждах, чаще всего голубого цвета. Я вижу большие фургоны, запряженные мулами или быками: они выезжают с полей или медленно двигаются вдоль бе— рега. Вижу, как стройный креол в хлопчатобумажной куртке и ярко-синих штанах скачет верхом на небольшой испанской лошадке по прибрежной доро— ге. Вон богатая усадьба плантатора, окруженная апельсиновыми рощами, большой дом с зелеными жалюзи, прохладными верандами и красивой оградой. Дальше — огромный сарай для сахарного тростника или навес для табака, или склад для хлопка; а возле них множество чистеньких деревянных хижин, сбившихся в кучу или растянувшихся в ряд, словно купальни на модном ку— рорте.

Теперь мы плывем мимо плантации, куда съехались гости и идет шумное веселье — по-видимому, это местный праздник. В тени деревьев стоит много оседланных лошадей, среди них немало под дамскими седлами. На веранде, на лужайке перед домом и в апельсиновой роще гуляют мужчины и дамы в на— рядных платьях. Слышится музыка, пары танцуют на открытом воздухе. И я невольно завидую этим счастливым креолам и их беззаботной жизни аркадс— ких пастушков.

Картины одна другой живописнее проходят у меня перед глазами, разво— рачиваясь в красочную панораму. Захваченный этим зрелищем, я на время забыл про Эжени Безансон.

Глава IX. ЭЖЕНИ БЕЗАНСОН

Нет, неправда, я не забыл Эжени Безансон. Ее нежный образ не раз мелькал в моем воображении, и я невольно связывал его с местами, мимо которых мы проезжали и где она, наверно, родилась и выросла. А веселый праздник, в котором принимало участие много девушек-креолок, снова на— помнил мне о ней, и, спустившись со штормового мостика, я вошел в салон, надеясь опять увидеть заинтересовавшую меня незнакомку.

Однако сначала меня постигло разочарование. Большая стеклянная дверь в дамский салон была закрыта, и хотя в общем салоне было много дам, но среди них не оказалось прелестной креолки. Дамское отделение, располо— женное на корме судна, считается святилищем, куда допускаются только те мужчины, у кого там есть знакомые, да и то лишь в определенные часы.

Я не принадлежал к числу таких счастливцев. Среди более сотни пасса— жиров судна я не знал ни одной души — ни мужчины, ни женщины: к счастью или к несчастью, но и меня никто не знал. При таких обстоятельствах мое появление в дамском салоне считалось бы нарушением приличий; поэтому я уселся в общем салоне и принялся наблюдать моих спутников.

Это была очень смешанная публика. Тут собрались богатые торговцы, банкиры, биржевые маклеры и комиссионеры из Нового Орлеана с женами и дочерьми, каждое лето уезжавшие на север, чтобы укрыться от желтой лихо— радки и отдаться более приятной эпидемии — жизни на модном курорте. Были и владельцы хлопковых и кукурузных плантаций, расположенных выше по те— чению реки, возвращавшиеся домой, и мелкие торговцы из северных городов, и плотогоны. В холщовых штанах и красных фланелевых рубахах они сплавля— ли плоты за две тысячи миль вниз по течению и теперь возвращались обрат— но, разодетые в новенькие костюмы из черного сукна и белоснежные рубаш— ки. Какими щеголями вернутся они домой, к истокам Солт-Ривер, Камберлен— да, Ликинга или Майами! Были здесь и креолы, старые виноторговцы из французского квартала, со своими семьями; костюмы их отличались живопис— ностью: пышные жабо, собранные у пояса панталоны, светлые прюнелевые башмаки и массивные драгоценности.

Попадались тут и расфранченные приказчики, которым разрешили покинуть Новый Орлеан на жаркие месяцы, и еще более богато одетые молодые люди, в костюмах из тончайшего сукна, в белоснежных рубашках с кружевными жабо, особенно крупными брильянтами на запонках и толстыми перстнями на пальцах. Это были так называемые «охотники». Они собрались вокруг стола в курительной комнате; один из них вытащил уже из кармана новенькую ко— лоду карт, выдававшую их истинную профессию.

Среди них я заметил и того детину, который так развязно предлагал мне держать пари. Он несколько раз прошел мимо меня, бросая в мою сторону взгляды, которые никак нельзя было назвать дружелюбными.

Наш знакомец управляющий тоже сидел здесь. Не думайте, что должность дворецкого или управляющего лишала его права находиться в салоне первого класса. На американских пароходах нет салона второго класса. Миссисипи — это далекий запад, и тут не знают такого разделения.

Надсмотрщики с плантаций обычно люди грубые, этого требует их профес— сия. Однако этот француз был явным исключением. Он казался очень почтен— ным старым господином. Мне нравилась его внешность, и я чувствовал к не— му симпатию, хотя он, видимо, не разделял моих чувств.

Кто-то из присутствующих пожаловался на москитов и попросил открыть дверь в дамский салон. Несколько человек — и дамы и мужчины — поддержали эту просьбу. Это ответственное дело доверялось лишь стюарду. Обратились к нему. Просьба была обоснованна, а потому ее следовало удовлетворить, и вскоре двери в «рай» раскрылись. Легкий сквозной ветерок подул вдоль длинного салона от носа к корме судна; не прошло и пяти минут, как в нем не осталось ни одного москита, кроме тех, что укрылись от сквозняка в каютах. Для пассажиров это было большим облегчением.

Стеклянную дверь разрешили держать открытой, что было приятно для всех, но особенно для кучки расфранченных приказчиков, которые могли те— перь беспрепятственно осматривать внутренность «гарема». Многие из них, как я заметил, воспользовались этой возможностью; они не глазели туда открыто, так как это сочли бы дерзостыо, но искоса посматривали в святи— лище или, делая вид, будто читают, бросали туда взгляд поверх книги, или ходили взад и вперед по салону и, приближаясь к запретной границе, как бы невзначай заглядывали внутрь. У некоторых там, видимо, были знакомые, однако не такие близкие, чтобы это давало им право войти; другие были не прочь завязать знакомство, если представится случай. Я перехватил нес— колько выразительных взглядов, а иногда и ответных улыбок, свиде— тельствующих о взаимном понимании. Часто нежная мысль передается без слов. Язык порой приносит нам горькое разочарование. Не раз бывал я сви— детелем того, как он разрушал совсем уже созревший молчаливый договор двух любящих сердец.

Меня забавляла эта безмолвная пантомима, и я сидел несколько минут, наблюдая ее. Поддавшись общему любопытству, я и сам время от времени не— вольно заглядывал в дамский салон. Я вообще люблю наблюдать. Все новое интересует меня, а эта жизнь в салоне американского парохода была мне совершенно незнакома и казалась очень занятной. Мне хотелось ближе поз— накомиться с ней. Быть может, меня интересовало и еще кое-что: я надеял— ся снова увидеть молодую креолку Эжени Безансон.

Мое желание вскоре исполнилось: я увидел ее. Она вышла из своей каюты и прогуливалась по салону, изящная и оживленная. Теперь на ней не было шляпы; ее густые золотистые волосы были уложены на китайский манер — прическа, принятая и у креолок. Пышные волосы, собранные тяжелым узлом на затылке, оставляли открытыми благородный лоб и стройную шею, что ей очень шло. Белокурые волосы и светлая кожа почти не встречаются у крео— лов. Обычно волосы у них черные, а кожа смуглая; но Эжени Безансон сос— тавляла редкое исключение.

Несмотря на кокетливое, почти легкомысленное выражение ее лица, чувствовалось, что за этой внешностью скрывается сильный характер. Она была прекрасно сложена, а лицо ее хоть и не отличалось классической пра— вильностью черт, однако принадлежало к тем лицам, на которые нельзя смотреть без восхищения.

По-видимому, она знала некоторых своих попутчиц, так как непринужден— но разговаривала с ними. Впрочем, женщины быстро сходятся, а француженки

— особенно.

Нетрудно было заметить, что говорившие с ней пассажирки относились к ней с уважением. Быть может, они уже знали, что ей принадлежит изящный экипаж с лошадьми. Весьма возможно!

Я продолжал следить за этой интересной дамой. Я не мог назвать ее де— вушкой, ибо, несмотря на свою молодость, креолка производила впечатление особы, имеющей жизненный опыт. Держалась она очень свободно и, казалось, могла распоряжаться собой и всем, что ее окружает.

«Какой у нее беззаботный вид! — подумал я. — Эта женщина не влюбле— на!»

Не могу объяснить, что привело меня к такому заключению и отчего оно доставило мне удовольствие, однако это было так. Почему? У нас с ней не было ничего общего. Она стояла настолько выше меня, что я едва осмели— вался на нее взглянуть. Я считал ее каким-то высшим существом и лишь из— редка бросал на нее робкие взгляды, как смотрел бы на красавицу в церк— ви. Конечно, у нас с ней не было ничего общего. Через час уже стемнеет, а ночью она сойдет на берег, и я больше никогда ее не увижу. Я буду ду— мать о ней еще час или два, а может, и день, и чем больше буду сидеть и смотреть на нее, как глупец, тем дольше буду думать. Я сам плел себе се— ти, зная, что стану вздыхать о ней и после того, как она сойдет на бе— рег.

Тут я решил бежать от этих чар и вернулся к своим наблюдениям на штормовом мостике. Еще один взгляд на прелестную креолку — и я уйду.

В эту минуту она опустилась в кресло, так называемую качалку, и ее движения еще раз подчеркнули красоту и пропорциональность ее сложения. Оказавшись лицом к открытой двери, она в первый раз взглянула в мою сто— рону. И, клянусь, она опять посмотрела на меня так же, как и в первый раз! Что означал этот странный взгляд, эти горящие глаза? Она не сводила с меня пристального взора, а я не смел отвечать ей тем же.

С минуту ее глаза были прикованы ко мне и смотрели не отрываясь. Я был слишком молод в ту пору, чтобы понять их выражение. Позже я сумел бы его разгадать, но не тогда.

Наконец она встала со своего места с недовольным видом, словно доса— дуя не то на себя, не то на меня, круто повернулась и, отворив дверь, вошла в свою каюту.

Мог ли я чем-нибудь оскорбить ее? Нет! Ни словом, ни жестом, ни взглядом! Я не произнес ни звука, даже не пошевелился, и мой застенчивый взор никак нельзя было назвать дерзким.

Я был очень озадачен поведением Эжени Безансон и, в полной увереннос— ти, что никогда больше ее не увижу, поспешил уйти из салона и снова заб— рался на штормовой мостик.

Глава Х. НОВЫЙ СПОСОБ ПОДНИМАТЬ ПАРЫ

Время близилось к закату; огненный диск опускался за черную стену ки— парисов, опоясавшую равнину с запада, и бросал на реку золотистый отб— леск. Прогуливаясь взад и вперед по обтянутой брезентом крыше, я смотрел на эту картину, любуясь ее сверкающей красотой.

Но вскоре мои мечтания были прерваны. Взглянув на реку, я увидел, что нас догоняет большой пароход. Густой дым, валивший из его высоких труб, и яркий огонь в топках показывали, что он идет на всех парах. Как его размеры, так и громкое пыхтенье говорили о том, что это первоклассный пароход. То была «Магнолия». Она шла очень быстро, и вскоре я увидел, что она нас нагоняет.

В ту же минуту до меня донесся снизу разноголосый шум. Громкие, сер— дитые выкрики сливались с шарканьем и топаньем многих ног, бегущих по дощатой палубе. К этой суматохе примешивались и более резкие женские го— лоса.

Я сразу догадался, что это значит. Переполох был вызван появлением парохода-соперника.

До этого времени о соперничестве пароходов почти забыли. Как команда судна, так и пассажиры уже знали, что капитан не собирается устраивать гонки, и хотя этот «выход из игры» вначале вызвал громкое осуждение, од— нако постепенно общее недовольство улеглось.

Команда была занята укладкой груза, кочегары — дровами и топками, иг— роки — картами, а пассажиры — своими чемоданами или свежими газетами. Второй пароход отплывал позже, его потеряли из виду, и мысли о гонке вы— летели у всех из головы.

Появление соперника сразу всех взбудоражило. Картежники бросили не— досданную колоду карт, надеясь начать более азартную игру; читатели пос— пешно отложили книги и газеты; пассажиры, рывшиеся в своих чемоданах, быстро захлопнули крышки; а прелестные пассажирки, сидевшие в качалках, вскочили с мест; все выбежали из кают и столпились на корме.

Штормовой мостик, на котором я стоял, был лучшим местом для наблюде— ния за приближавшимся судном, и вскоре многие пассажиры присоединились ко мне. Но мне захотелось посмотреть, что делается на верхней палубе, и я спустился вниз.

Войдя в общий салон, я увидел, что он совсем опустел. Все пассажиры, и дамы и мужчины, высыпали на палубу и, столпившись вдоль бортов, с тре— вогой смотрели на подходившую «Магнолию».

Я нашел капитана под тентом, на носу парохода. Его окружала толпа чрезвычайно возбужденных пассажиров. Все они кричали наперебой, стараясь убедить его ускорить ход судна.

Капитан, видимо пытаясь отделаться от этих назойливых просителей, расхаживал взад и вперед по палубе. Бесполезно! Куда бы он ни направлял— ся, его тотчас окружала толпа людей, приставая все с той же просьбой; некоторые даже умоляли его «ради всего святого» не дать «Магнолии» их обогнать.

— Ладно, капитан! — кричал один. — Если «Красавица» сдрейфит, пусть не показывается больше в наших местах, так и знайте!

— Правильно! — кричал другой. — Уж я-то в следующий раз поеду только на «Магнолии»!

— «Магнолия» — вот быстроходное судно! — воскликнул третий.

— Еще бы! — подхватил первый. — Там не жалеют пара, сразу видно!

Я пошел вдоль борта по направлению к дамским каютам. Их владелицы теснились у поручней и были, видимо, не менее взволнованы происходящим, чем мужчины. Я слышал, как многие из них выражали желание, чтобы гонка состоялась. Всякая мысль о риске и опасности вылетела у всех из головы. И я уверен, что, если бы вопрос о гонке был поставлен на голосование, против нее не нашлось бы и трех голосов. Признаюсь, что я и сам голосо— вал бы за гонку; меня заразило общее возбуждение, и я уже не думал о ко— рягах, «пильщиках» и взрывах котлов.

С приближением «Магнолии» общее возбуждение росло. Было совершенно ясно, что через несколько минут она догонит, а вскоре и опередит нас. Многие пассажиры не могли примириться с этой мыслью, кругом слышались сердитые возгласы, а иногда и злобные проклятия. Все это сыпалось на го— лову бедного капитана, так как пассажиры знали, что его помощники были за состязание. Один капитан праздновал труса.

«Магнолия» была уже у нас за кормой; ее нос слегка отклонился в сто— рону; она явно собиралась нас обойти.

Вся ее команда деловито сновала по палубе. Рулевой стоял наверху в рулевой рубке, кочегары суетились около котлов; дверцы топок накалились докрасна, и яркое пламя высотой в несколько футов вырывалось из громад— ных дымовых труб. Можно было подумать, что судно горит.

— Они топят окороками! — закричал один из пассажиров.

— Верно, черт побери! — воскликнул другой. — Смотрите, вон перед топ— кой их навалена целая куча!

Я посмотрел в ту сторону. Это была правда. На палубе перед пылающей топкой лежала гора каких-то темнокоричневых предметов. По их величине, форме и цвету можно было заключить, что это копченые свиные окорока. Мы видели, как кочегары хватали их один за другим и бросали в пылающие жер— ла топок.

«Магнолия» быстро догоняла нас. Ее нос уже поравнялся с рулевой руб— кой «Красавицы». На нашем судне волнение и шум все увеличивались. С на— гонявшего нас судна слышались насмешки пассажиров, и от этого страсти разгорались еще больше. Капитана заклинали принять вызов. Мужчины осаж— дали его; казалось, вот-вот начнется драка.

«Магнолия» продолжала идти вперед. Она шла уже с нами наравне, нос с носом. Прошла минута в глубоком молчании. Пассажиры и команды обоих су— дов следили за их движением, затаив дыхание. Еще минута — и «Магнолия» вырвалась вперед!

Громкий, торжествующий крик раздался с ее палубы, а затем на нас по— сыпались насмешки и оскорбления.

— Бросайте конец — мы возьмем вас на буксир!

— Где уж вашему ковчегу угнаться за нами!

— Да здравствует «Магнолия»! Прощай, «Красавица»! Прощай, старая раз— валина! — вопили пассажиры «Магнолии» среди взрывов оглушительного сме— ха.

Я не могу передать вам, какое унижение испытывали все, кто был на борту «Красавицы». Не только команда, но и пассажиры, все как один, пе— реживали это чувство. Я и сам испытывал его гораздо сильнее, чем мог се— бе представить.

Никому не нравится быть в лагере побежденных, хотя бы он и оказался там случайно: кроме того, всякий невольно поддается общему порыву. Наст— роение окружающих — быть может, в силу какого-то физического закона, ко— торому вы не можете противиться, — сразу передается и вам. Даже когда вы знаете, что ликование нелепо и бессмысленно, вас пронизывает какой-то ток, и вы невольно примыкаете к восторженной толпе.

Я помню, как однажды, охваченный таким порывом, присоединил свой го— лос к крикам толпы, во всю глотку приветствовавшей королевский кортеж. Прошла минута, возбуждение мое остыло, и я устыдился своей слабости и податливости.

И команда и пассажиры, видимо, считали, что капитан, при всем своем благоразумии, сделал большой промах. Кругом стоял ужасный шум, и крики: «Позор!» — неслись по всему судну.

Бедный капитан! Все это время я не сводил с него глаз. Мне было его очень жалко. Я был, вероятно, единственным пассажиром, кроме прелестной креолки, знавшим его тайну, и я не мог не восхищаться, с какой рыцарской стойкостью он держит свое слово.

Я видел, как пылали его щеки и гневно сверкали глаза. Если бы его попросили дать это обещание сейчас, он, надо думать, не согласился бы даже за все перевозки по Миссисипи.

В эту минуту, стараясь укрыться от осаждавших его пассажиров, он проскользнул на корму через дамский салон. Но и тут его сейчас же заме— тили и атаковали представительницы прекрасного пола, не уступавшие в настойчивости мужчинам. Некоторые насмешливо кричали, что никогда больше не сядут на его пароход, другие обвиняли его в неучтивости. Подобные об— винения могли хоть кого вывести из себя.

Я пристально следил за капитаном, чувствуя, что наступает решительный момент. Что-то должно было произойти.

Выпрямившись во весь рост, капитан обратился к толпе осаждавших его дам:

— Сударыни! Я и сам был бы счастлив, если бы мог удовлетворить вашу просьбу, но перед отъездом из Нобого Орлеана я обещал… я дал честное слово одной даме…

Но тут любезная речь капитана была прервана молодой особой, которая бросилась к нему с криком:

— Ах, капитан! Дорогой капитан! Не позволяйте этому мерзкому пароходу обойти нас! Дайте больше пару и обгоните его! Умоляю вас, дорогой капи— тан!

— Как, сударыня?! — ответил пораженный капитан. — Ведь это вам я дал слово не устраивать гонок. А вы…

— Боже мой! — воскликнула Эжени Безансон, ибо то была она. — И прав— да! Я совсем забыла!.. Ах, дорогой капитан, я возвращаю вам ваше сло— во… Увы! Надеюсь, что еще не поздно! Ради всего святого, постарайтесь его обогнать! Слышите, как они издеваются над нами?

Лицо капитана просияло, но сразу опять омрачилось.

— Благодарю вас, сударыня, — возразил он. — К сожалению, должен ска— зать, что теперь уж нет надежды обогнать «Магнолию». Мы с ней в неравном положении. Она бросает в топки копченые окорока, которые заготовила на этот случай, а я после того, как обещал вам не участвовать в гонках, не погрузил ни одного. Бессмысленно начинать гонку только на дровах, разве что «Красавица» гораздо быстроходнее «Магнолии», но мы этого не знаем, так как никогда не испытывали ее скорость.

Положение казалось безвыходным, и многие дамы бросали на Эжени Безан— сон враждебные взгляды.

— Окорока! — воскликнула она. — Вы сказали — копченые окорока, доро— гой капитан? Сколько вам нужно? Хватит двухсот штук?

— О, это больше, чем надо, — ответил капитан.

— Антуан! Антуан! Подите сюда! — закричала она старику-управляющему.

— Сколько окороков вы погрузили на пароход?

— Десять бочек, сударыня, — ответил управляющий, почтительно кланя— ясь.

— Десяти бочек хватит, правда? Дорогой капитан, они в вашем распоря— жении!

— Сударыня, я уплачу за них, — сказал капитан с просветлевшим лицом, загораясь всеобщим воодушевлением.

— Нет, нет, нет! Расходы я беру на себя. Это я помешала вам сделать запасы. Окорока были куплены для моих людей на плантации, но они им пока не нужны. Мы пошлем за другими… Ступайте, Антуан! Идите к кочегарам! Разбейте бочки! Делайте с ними что хотите, только не дайте этой против— ной «Магнолии» нас победить!.. Смотрите, как они радуются! Ну ничего, мы их скоро обгоним!

С этими словами горячая креолка бросилась к поручням парохода, окру— женная толпой восхищенных пассажирок.

Капитан сразу ожил. Рассказ об окороках мгновенно облетел весь паро— ход и еще больше разжег возбуждение и пассажиров и команды. В честь мо— лодой креолки прогремело троекратное «ура», что очень удивило пассажиров «Магнолии», которые уже несколько минут наслаждались своим торжеством и обгоняли нас все больше и больше.

На «Красавице» все горячо взялись за работу. Выкатили бочки, выбили у них днища, окорока свалили на палубу перед топками и стали кидать их в огонь. Чугунные стенки топок скоро покраснели, давление пара увеличи— лось, пароход дрожал от усиленной работы машин, судовой звонок надрывал— ся, давая сигналы, колеса вертелись все быстрей, и пароход заметно уве— личил скорость.

Надежда на успех угомонила пассажиров. Крики смолкли, и наступила от— носительная тишина. Слышались отдельные замечания о скорости пароходов, заключались новые пари, а кое-кто еще вспоминал историю с окороками.

Все взоры были устремлены на реку и пристально следили за расстоянием между пароходами.

Глава XI. ГОНКА ПАРОХОДОВ НА МИССИСИПИ

Тем временем уже совсем стемнело. На небе не было ни луны, ни звезд. В низовьях Миссисипи ясные ночи выпадают не так-то часто. Туман, подни— мающийся с болот, обычно заволакивает ночное небо.

Однако для гонки света было достаточно. Желтоватая вода блестела светлой полосой на фоне темных берегов. Фарватер был широкий, а рулевые обоих судов, старые речные волки, прекрасно знали каждый проток и каждую мель на реке.

Пароходы-соперники были на виду друг у друга. Можно было и не вывеши— вать никаких фонарей, хотя на гафеле каждого судна горел сигнальный огонь. Окна кают на обоих судах были залиты светом, а отблеск огня из топок, где ярко пылали окорока, ложился на водную гладь длинной сверкаю— щей полосой.

На том и на другом пароходе пассажиры выглядывали из окон кают или стояли, свесившись за борт, всячески выражая свой живой интерес.

К тому времени, как «Красавица» развела пары, «Магнолия» опередила ее не меньше чем на полмили. Ничтожное расстояние, если один пароход значи— тельно быстроходнее другого, но когда суда идут с почти равной ско— ростью, его очень трудно преодолеть. Поэтому прошло довольно много вре— мени, прежде чем команда «Красавицы» убедилась в том, что мы нагоняем «Магнолию». Это довольно трудно определить на воде, когда одно судно следует за другим. Пассажиры поминутно задавали вопросы команде судна и друг другу и строили всевозможные предположения на эту интересную тему.

Наконец капитан заявил, что мы нагнали «Магнолию» на несколько сот ярдов. Его слова вызвали бурную радость, впрочем не вполне единодушную, так как на борту «Красавицы» нашлись и такие отступники, которые держали пари за «Магнолию».

Прошел еще час, и всем стало ясно, что наше судно нагоняет соперника, ибо между ними осталось уже меньше четверти мили. Четверть мили на спо— койной воде — небольшое расстояние, и пассажиры обоих судов могли громко переговариваться между собой. Этим сейчас же воспользовались пассажиры «Красавицы», чтобы отплатить своим противникам. На них посыпались нас— мешки, и все их прежние оскорбления были возвращены с лихвой.

— У кого есть поручения в Сент-Луис? Мы скоро там будем и готовы вам услужить! — кричал один.

— Ура, «Красавица»! Вот это молодчина! — вопил другой.

— Хватит ли вам окороков? — спрашивал третий. — Мы можем дать вам взаймы несколько штук!

— Что отвечать, если нас спросят, где вы задержались? — кричал чет— вертый. — Мы скажем — в Черепашьей гавани!

Громкий взрыв хохота встретил эту шутку.

Приближалась полночь, но ни один человек на обоих пароходах и не по— мышлял об отдыхе. Увлеченные гонкой пассажиры и думать забыли о сне. Все, и мужчины и женщины, стояли на палубе или поминутно выходили из ка— ют взглянуть на ход состязания. От возбуждения у пассажиров, как видно, пересохло в горле, и многие уже были навеселе. Команда не отставала от них, и даже капитан был не совсем трезв. Никто не осуждал его за это, мысли об осторожности вылетели у всех из головы.

Приближается полночь. Машины лязгают и грохочут, а пароходы все идут вперед. Кругом стоит густой мрак, но никого это не смущает. Ярко пылают топки; над высокими трубами полыхает багровое пламя; пар гудит и воет в котлах; громадные плицы колес сбивают в пену темную воду; деревянный каркас судна дрожит и стонет от напряжения, а пароходы рвутся вперед.

Наступает полночь. Теперь между пароходами остается всего каких-ни— будь двести ярдов. «Красавица» уже качается на волнах «Магнолии». Еще десять минут — и ее нос поравняется с кормой соперницы! Еще двадцать ми— нут — и торжествующий крик на ее палубе прокатится вдоль берегов.

Я стоял около капитана и поглядывал на него с некоторой тревогой. Мне было неприятно, что он так часто спускается в буфет и уже сильно захме— лел. Он только что вернулся на свое место у рулевой рубки и пристально смотрел вперед. На правом берегу реки, примерно в миле перед нами, пока— залось несколько мерцающих огоньков. Увидев их, он вздрогнул и восклик— нул с сердцем:

— Черт возьми! Ведь это Бринджерс!

— Да-а, — протянул рулевой из-за его плеча. — Быстро мы добрались до него, прямо сказать.

— Боже мой! Теперь я проиграю гонку!

— Почему? — спросил тот, не понимая. — При чем здесь гонка?

— Я должен тут пристать. Мне придется… Я должен высадить даму, ко— торая дала нам окорока!

— Вон оно что! — отозвался флегматичный рулевой. — А ведь чертовски жалко! — добавил он. — Ну что ж, раз надо, так надо… Ах, будь ты прок— лят! Ведь мы вот-вот обставили бы их. Верно, капитан?

— Ничего не поделаешь, — ответил капитан. — Поворачивай к берегу.

Отдав этот приказ, он быстро спустился вниз. Видя, как он возбужден, я последовал за ним. На палубе против рубки стояла кучка дам, среди ко— торых была и молодая креолка.

— Сударыня, — сказал, обращаясь к ней, капитан, — несмотря ни на что, мы все-таки проиграем гонку!

— Почему? — спросила она удивленно. — Вам не хватает окороков?.. Ан— туан! Вы достали все, что было?

— Нет, сударыня, — возразил капитан, — не в этом дело. Благодарю вас за щедрость. Но вы видите эти огоньки?

— Вижу. Так что же?

— Это Бринджерс.

— Вот как! Уже?

— Да. Здесь я должен вас высадить.

— И из-за этого проиграете гонку?

— Конечно.

— Тогда, разумеется, я не сойду здесь на берег. Что для меня один день? Я не так стара, чтобы бояться потерять лишний день понапрасну. Ха-ха-ха! Я не допущу, чтоб вы из-за меня погубили репутацию вашего прекрасного судна! И не думайте приставать, дорогой капитан! Довезите меня до Батон Ружа, а утром я вернусь домой.

Вокруг послышались крики одобрения, а капитан бросился обратно к ру— левому, чтобы отметить свое приказание.

«Красавица» по-прежнему следует за «Магнолией», и между ними по-преж— нему около двухсот ярдов. Грохот машин, гудение пара, удары плиц по во— де, треск обшивки и крики людей на палубе сливаются в оглушительный кон— церт.

Вперед мчится «Красавица», вперед, вперед — и, несмотря на все усилия «Магнолии», догоняет ее. Ближе, еще ближе — и вот ее нос сравнялся с кормой соперницы.

Вот он уже против рулевой рубки, вот уже против штормового мостика, вот против конца верхней палубы! Теперь их огни сливаются в одну линию и вместе отражаются в воде — они идут нос с носом!

Еще минута — «Красавица» вырывается еще на фут вперед, капитан машет фуражкой, и громкий крик торжества раздается над рекой.

Этот крик не успел отзвучать. Едва он разнесся в полуночной тиши, как его прервал оглушительный взрыв, словно целый пороховой склад взлетел на воздух. Он потряс небо, землю и воду! Раздался треск, во все стороны по— сыпались доски, люди с пронзительными криками взлетели вверх, дым и пар застлали все кругом, и ужасный вопль сотен голосов раздался во мраке но— чи.

Глава XII. СПАСАТЕЛЬНЫЙ ПОЯС

Сотрясение неслыханной силы сразу же объяснило мне причину катастро— фы. Я решил, что у нас взорвались паровые котлы, и не ошибся.

В момент взрыва я стоял около своей каюты. Если бы я не держался за поручни, то, наверно, вылетел бы от толчка за борт. Сам не сознавая, что делаю, я вернулся, шатаясь, в каюту, а из нее прошел через другую дверь в общий салон.

Здесь я остановился и огляделся вокруг. Вся передняя часть судна была окутана дымом, и в салон врывался горячий, обжигающий пар. Боясь, что он настигнет меня, я бросился на корму, которая, к счастью, была обращена к ветру, сдувавшему с нее опасный пар.

Машина теперь умолкла, колеса не вращались, выпускная труба перестала пыхтеть, но вместо этого шума слышались другие ужасные звуки. Крики, ру— гань, проклятия мужчин, пронзительные вопли женщин, стоны раненых с ниж— ней палубы, мольбы о помощи сброшенных в воду и тонущих людей — все сли— валось в отчаянный вопль. Как он был не похож на тот ликующий крик, ко— торый только что звучал на устах тех же людей!

Дым и пар скоро начали рассеиваться, и я мог разглядеть, что делается на носу парохода. Там был полный хаос. Курительная комната, буфет со всем его содержимым, передний тент и правая сторона рулевой рубки совсем исчезли, как будто под ними взорвалась мина, а высокие трубы опрокину— лись и лежали на палубе. С первого взгляда я понял, что капитан, рулевой и все, кто находился в этой части парохода, погибли.

Эти мысли мгновенно пронеслись у меня в голове, и я не стал на них задерживаться. Я чувствовал, что остался цел и невредим, и моим первым естественным побуждением было постараться спасти свою жизнь. Я сохранил присутствие духа и понимал, что второго взрыва быть не может, но видел, что пароход серьезно поврежден и сильно накренился набок. Долго ли он продержится на воде?

Не успел я задать себе этот вопрос, как тотчас же получил ответ. Ря— дом послышался отчаянный крик:

— О Боже! Мы тонем! Тонем!..

Вслед за ним раздался другой крик: «Пожар!» — и в ту же минуту длин— ные языки пламени вырвались из глубины судна и взметнулись высоко вверх, до самого штормового мостика. Было ясно, что судно недолго будет нашим убежищем: нам предстояло либо сгореть на нем, либо пойти с ним ко дну.

Все мысли оставшихся в живых устремились к «Магнолии». Я тоже посмот— рел ей вслед и увидел, что она дала задний ход и прилагает все усилия, чтобы скорей повернуть обратно: однако она уже была от нас на расстоянии нескольких сот ярдов. Когда наш пароход собирался пристать к Бринджерсу, он повернул в сторону от «Магнолии», и хотя в момент катастрофы они сто— яли на одной линии, их разделяла широкая полоса воды. Теперь «Магнолия» находилась от нас за добрую четверть мили, и было ясно, что пройдет не— мало времени, пока она приблизится к нам. Сможет ли искалеченная «Краса— вица» продержаться это время на воде?

С первого взгляда я убедился, что нет. Я чувствовал, как палуба опус— кается подо мной все ниже и ниже, а пламя уже угрожало ее корме; огнен— ные языки лизали деревянную отделку роскошного салона, и она вспыхивала, как солома. Нельзя было терять ни минуты! Оставалось либо самому бро— ситься в воду, либо пойти ко дну вместе с судном, либо сгореть. Иного выхода не было.

Вы, вероятно, думаете, что я был смертельно испуган. Однако вы ошиба— етесь. Я совсем не боялся за свою жизнь. И не потому, что отличался нео— быкновенной храбростью, а потому, что надеялся на свои силы. Довольно беспечный по натуре, я никогда не был фаталистом. Мне не раз случалось спасаться от смерти благодаря присутствию духа, сильной воле и находчи— вости. Поэтому я не был суеверным, не верил в судьбу и не полагался на авось, и если не ленился, то принимал необходимые меры предосторожности, чтобы избежать опасности.

Именно так я и поступил на этот раз. В моем чемодане лежало очень простое приспособление, которое я обычно вожу с собой: спасательный по— яс. Я всегда держу его сверху, под рукой. Требуется не больше минуты, чтобы надеть его, а в нем я не боялся утонуть в самой широкой реке и да— же в море. Уверенность в этом, а вовсе не исключительная храбрость при— давала мне спокойствие.

Я побежал обратно в свою каюту, открыл чемодан и через секунду уже держал в руках пробковый пояс. Еще секунда — и я надел его через голову и прочно завязал шнурки.

Надев пояс, я остался в каюте и решил не выходить из нее, пока судно не накренится еще ближе к воде. Оно погружалось очень быстро, и я был уверен, что мне недолго придется ждать. Дверь, ведущую в салон, я запер на ключ, а другую оставил приоткрытой, но крепко держал ее за ручку.

Я недаром прятался в каюте: мне не хотелось попадаться на глаза охва— ченным паникой пассажирам, которые, не помня себя, метались по палубе, — я боялся их гораздо больше, чем реки. Я знал, что стоит им увидеть спа— сательный пояс, как они тотчас окружат меня, и тогда у меня не останется никакой надежды на спасение: десятки несчастных бросятся за мной в воду, будут цепляться за меня со всех сторон и потащат за собой на дно.

Я знал это и, крепко придерживая дверь, стоял и молча смотрел в щель.

Глава XIII. Я РАНЕН

Не прошло и нескольких минут, как перед моей дверью остановились ка— кие-то люди и я услышал знакомые голоса.

Взглянув в щель, я тотчас узнал их: это были молодая креолка и ее уп— равляющий.

Нельзя сказать, что они вели связный разговор, — это были лишь отры— вочные восклицания смертельно испуганных людей. Старик собрал несколько стульев и трясущимися руками пытался связать их вместе, чтобы сделать какое-то подобие плота. Вместо веревки у него был носовой платок и нес— колько шелковых лент, которые его хозяйка сорвала со своего платья. Если бы ему и удалось связать плот, он, пожалуй, не выдержал бы и кошки. Это была жалкая попытка тонущего человека схватиться за соломинку. С первого взгляда я понял, что такой плот и на минуту не отсрочит их гибели. Стулья были из тяжелого палисандрового дерева и, вероятно, пошли бы ко дну от собственной тяжести.

Эта сцена привела меня в смятение. Она разбудила во мне самые проти— воречивые чувства. Передо мной стоял выбор — спасать себя или оказать помощь ближнему. Если бы я не надеялся при этом сберечь и свою жизнь, боюсь, что я послушался бы инстинкта самосохранения.

Но, как я уже говорил, за себя я не боялся, и передо мной стоял лишь вопрос: удастся ли мне, не рискуя собой, спасти жизнь и этой даме? Я быстро все обдумал. Спасательный пояс был очень мал, он не мог выдержать нас обоих. Что, если я отдам его ей, а сам поплыву рядом? Я мог бы иног— да браться за него — мне этого достаточно, чтобы долго продержаться на воде. Ведь я хороший пловец. Далеко ли до берега?

Я посмотрел в ту сторону. Пылающее судно бросало вокруг яркий свет и далеко освещало реку. Я ясно видел темный берег. До него было не меньше четверти мили, да еще предстояло одолеть сильное течение.

«Конечно, я доплыву до берега, — подумал я. — И будь что будет, а я попытаюсь спасти ее».

Не скрою, что у меня были и другие соображения, когда я составил этот план. Должен сознаться, что к благородным побуждениям примешивалось и желание разыграть перед ней героя. Будь Эжени Безансон не молода и кра— сива, а стара и безобразна, пожалуй… боюсь, что я оставил бы ее на по— печение Антуана с его плотом из стульев. Так или иначе, а я решился, и мне было некогда раздумывать, из каких побуждений.

— Мадемуазель Безансон! — позвал я из-за двери.

— Кто-то зовет меня! — воскликнула она, быстро оборачиваясь. — Боже мой! Кто здесь?

— Сударыня, я хочу…

— Проклятие! — сердито пробормотал старик, когда увидел меня: он ре— шил, что я хочу завладеть его плотом. — Проклятие! Плот не выдержит дво— их, сударь.

— Он не выдержит и одного, — возразил я. — Сударыня, — продолжал я, обращаясь к его хозяйке, — эти стулья не спасут вас, а скорее потопят. Вот, возьмите. Это спасет вам жизнь. — Тут я снял и протянул ей спаса— тельный пояс.

— Что это? — быстро спросила она, но сразу все поняла и воскликнула:

— Нет, нет, нет! Что вы, сударь! Спасайте себя! Себя!

— Я надеюсь доплыть до берега и без пояса. Наденьте его, сударыня! Скорей! Скорей! Время не ждет. Через несколько минут судно пойдет ко дну. «Магнолия» еще далеко, к тому же она побоится подойти вплотную к горящему судну. Смотрите, какое пламя! Огонь приближается к нам… Ско— рей! Позвольте завязать вам пояс.

— Боже! Боже! Благородный незнакомец…

— Ни слова больше! Вот так… Готово! Теперь прыгайте в воду! Не бой— тесь! Прыгайте и держитесь подальше от судна. Вперед! Я прыгну вслед за вами и помогу вам. Скорей!

Испуганная девушка послушалась моих настойчивых уговоров и прыгнула в воду. В следующую секунду я увидел, как она показалась на поверхности реки: ее светлое платье выделялось на темном фоне воды.

Тут я почувствовал, как кто-то схватил меня за руку. Я обернулся: это был Антуан.

— Простите меня, благородный юноша! Простите меня! — воскликнул он, и слезы потекли у него по щекам.

Я не успел ответить ему, как увидел, что какой-то человек бросился к борту, с которого только что спрыгнула креолка. Он пристально смотрел на нее и, наверно, заметил спасательный пояс. Его намерения были ясны для меня. Он уже собирался прыгнуть в воду, когда я подбежал к нему. Я схва— тил его за ворот и оттащил назад. Тут пламя осветило его лицо, и я узнал наглого молодчика, который предлагал мне держать пари.

— Не спешите, сэр, — сказал я ему, все еще крепко держа его за ворот.

В ответ он выкрикнул страшное проклятие, и в ту же секунду в его под— нятой руке сверкнул охотничий нож. Он выхватил его так неожиданно, что я не успел увернуться и почувствовал, как холодная сталь вонзилась мне в руку. Однако удар был не смертелен, и прежде чем негодяй успел замах— нуться второй раз, я, как говорят боксеры, двинул его по скуле так, что он перелетел через стулья, а нож выпал из его руки. Я поднял нож и се— кунду колебался, не отомстить ли этому головорезу, однако мои лучшие чувства взяли верх, и я выбросил нож за борт.

Не теряя времени, я и сам прыгнул в воду. Пламя уже охватило рулевую рубку, у которой мы стояли, и жара становилась невыносимой. Бросив пос— ледний взгляд на судно, я увидел, что Антуан и мой противник дерутся среди стульев.

Белое платье служило мне путеводным ориентиром, и я поплыл за ним.

Течение уже отнесло девушку довольно далеко от тонувшего судна.

Я быстро сбросил в воде пиджак и башмаки, а так как был одет очень легко, то остальная одежда не стесняла моих движений. Сделав несколько взмахов, я поплыл совершенно свободно вниз по течению, следуя за белым платьем. Иногда я поднимал голову над водой и оглядывался назад. Я еще опасался, как бы тот негодяй не поплыл вслед за нами, и готов был сра— зиться с ним в воде.

Через несколько минут я оказался уже возле моей подопечной.

Сказав ей несколько ободряющих слов, я взялся одной рукой за ее пояс, а другой греб, стараясь направить ее к берегу.

Таким образом мы двигались к суше по диагонали, так как течение до— вольно быстро сносило нас вниз. Этот путь показался мне долгим и тяже— лым: если б он длился еще дольше, я, наверно, не добрался бы до берега. Наконец мы были уже недалеко: но, по мере того как мы приближались к це— ли, мои движения становились все слабее, и левая рука в последнем судо— рожном усилии сжимала пробковый пояс.

Однако я помню, как мы добрались до земли: как я с большим трудом ка— рабкался по откосу, а моя спутница поддерживала меня: помню, как перед нами вырос большой дом, — мы вышли на берег как раз против него; помню, как я услышал слова:

— Вот удивительно! Ведь это мой дом! В самом деле, мой дом!

Я помню, как шел по дороге и легкая рука поддерживала меня, как вошел в ворота и попал в прекрасный сад со скамейками, статуями и благоухающи— ми цветами; помню, как из дома выбежало много слуг с фонарями, и тут я увидел, что рука у меня в крови и с рукава капает кровь. Помню еще испу— ганный женский крик:

— Он ранен!..

И больше ничего не помню.

Глава XIV. ГДЕ Я?

Когда я очнулся, было совсем светло. Яркое солнце заливало золотистым светом мою комнату, и косые тени на полу показывали, что сейчас либо раннее утро, либо скоро наступит вечер. Однако из сада слышалось пение птиц, и я решил, что должно быть утро.

Я лежал на низкой изящной кушетке без полога, но вместо него мою пос— тель окружала тончайшая сетка от москитов. Белоснежные простыни из тон— кого полотна, блестящее шелковое покрывало, мягкий, покойный матрац подо мной — все свидетельствовало о том, что я лежу на роскошном ложе. Но я не мог наслаждаться его удобством и изяществом, так как пришел в себя от сильной боли.

Вскоре я припомнил все события прошлой ночи — они промелькнули передо мной одно за другим. До той минуты, когда мы достигли берега и выбрались из воды, я помнил все сопершенно ясно. Но что было потом, я не мог восс— тановить в памяти. Какой-то дом, широкие ворота, сад, деревья, цветы, статуи — все смешалось у меня в голове.

Мне казалось, что среди всей этой путаницы передо мной встает необык— новенно прекрасное лицо — лицо молодой девушки. В нем было что-то чарую— щее. Но я не знал, видел ли я эту девушку наяву или она пригрезилась мне во сне. Черты этого лица стояли перед моими глазами так четко и ясно, что, будь я художником, я мог бы их нарисовать. Но я помнил только лицо

— больше ничего! Я вспоминал его, как куритель опиума вспоминает свои грезы или как человек, видевший во время опьянения прекрасное лицо и только его сохранивший в памяти. Как ни странно, но я не связывал этот образ со своей ночной спутницей: он ничем не напомнил мне Эжени Безан— сон!

Была ли среди пассажирок на судне хоть одна, похожая на это видение? Нет, я не мог припомнить ни одной. Ни одна из них не возбудила во мне даже мимолетного интереса, за исключением креолки. Но черты этого вооб— ражаемого или виденного мною лица не имели с ней ничего общего. Это был совершенно иной тип.

В моей памяти вставала волна блестящих черных волос, вьющихся на лбу и спадающих на плечи крупными кольцами. Из этой темной рамы выступали черты, достойные резца великого скульптора. Нежный, красиво очерченный пунцовый рот, прямой, изящный нос с тонкими ноздрями, темные дуги бро— вей, глаза, окаймленные длинными ресницами, — это лицо, как живое, стоя— ло передо мной, и оно ничем не напоминало черты Эжени Безансон. Даже цвет лица был совсем другой. Кожа, не молочно-белая, как у креолки, хотя такая же прозрачная, отличалась смуглым оттенком, который придавал ру— мянцу на щеках более теплую окраску. Лучше всего я запомнил или предс— тавлял себе глаза, большие, темно-карие, округлой формы; главная их пре— лесть заключалась в выражении, непонятном для меня, но пленительном. Они были очень блестящие, но не сверкали и не искрились, а скорее напоминали теплое сияние самоцвета. Их взгляд не обжигал, но светился.

Несмотря на ноющую боль в руке, я довольно долго лежал, любуясь этим очаровательным образом, и спрашивал себя: живая ли это девушка или только сон? Неожиданная мысль пришла мне в голову. Я подумал, что, если, бы это видение было живым существом, я мог бы забыть ради него Эжени Бе— зансон, несмотря на романтическое приключение, с которого началось наше знакомство.

Однако боль в руке в конце концов отогнала чудный образ и вернула ме— ня к действительности. Откинув покрывало, я с удивлением увидел, что ра— на моя перевязана, и, по-видимому, опытным хирургом. Успокоившись на этот счет, я осмотрелся вокруг, чтобы понять, где я нахожусь.

Комната, где я лежал, была невелика, и сквозь сетку от москитов мне нетрудно было разглядеть, что она обставлена богато и со вкусом. В ней стояла легкая, главным образом камышовая мебель, а пол устилали тонкие циновки из морской травы с яркими узорами. На окнах висели занавески из камки и муслина, под цвет стенам. Посреди комнаты стоял стол с богатой инкрустацией, а у стены — другой столик, поменьше, на котором возле узорной чернильницы лежали перья и бювар; рядом с ним стояли полки крас— ного дерева, уставленные книгами. Камин украшали дорогие часы, а за его решеткой виднелись каминные щипцы с серебряными ручками тонкой чеканной работы. В это время года камин, конечно, не топили. Мне было бы душно даже под сеткой от москитов, но большая стеклянная дверь, а против нее широкое окно были открыты настежь, так что по комнате гулял легкий вете— рок, проникавший и сквозь мою сетку.

Этот ветерок приносил в комнату чудесный аромат из сада. В окно и в открытую дверь я видел тысячи всевозможных цветов: красные, розовые и белые розы, редкостные камелии, азалии и жасмин, сладко пахнущее китайс— кое дерево; а дальше я разглядел восковые листья и похожие на крупные лилии цветы американского лавра. Я слышал пение множества птиц и тихий равномерный плеск — по-видимому, журчание фонтана. Больше до меня не до— носилось ни звука.

«Неужели я здесь один?» Я еще раз внимательно осмотрелся вокруг. Да, должно быть, один, Я не увидел ни одного живого существа.

Меня удивила одна особенность моей комнаты. Казалось, она стоит на отлете и не сообщается ни с каким помещением. Единственная дверь, кото— рую я видел, так же как и доходившее до полу окно, вела прямо в сад, полный цветов и кустарников. По-видимому, рядом со мной никто не жил.

Сначала мне это показалось странным, но, поразмыслив, я понял, в чем дело. Американские плантаторы часто строят в стороне от большого жилого дома маленький павильон или летний домик и обставляют его со всеми удобствами и даже с роскошью. Иногда он служит комнатой для гостей. Ве— роятно, я находился в таком домике.

Во всяком случае, я был под гостеприимным кровом и попал в хорошие руки. В этом не могло быть никакого сомнения. Моя постель и все, что ме— ня окружало — например, приготовления к завтраку, замеченные мною на столе, подтверждали это. Но кто был моим хозяином? Или хозяйкой? Быть может, Эжени Безансон? Она, кажется, сказала что-то вроде: «Вот мой дом». Или мне это только померещилось?

Я лежал, размышляя и напрягая свою память, но так и не мог понять, чьим гостем я оказался. Однако у меня все же было смутное чувство, что я попал в дом к моей ночной спутнице.

Под конец я начал беспокоиться и, будучи очень слаб, почувствовал да— же некоторую обиду, что меня оставили совсем одного. Я бы позвонил, но около меня не оказалось колокольчика. В эту минуту послышался звук приб— лижающихся шагов.

Пылкие читательницы! Вы, наверно, вообразите, что шаги эти были легки и неслышны, что ножки в маленьких шелковых туфельках едва касались сыпу— чей гальки, чтобы не потревожить сон спящего больного: вы вообразите, что среди пения птиц, журчания фонтанов и упоительного аромата цветов в дверях появилось прелестное создание и я увидел нежное личико с большими кроткими глазами, устремленными на меня с немым вопросом. Вы, конечно, вообразите все это — не сомневаюсь! Но вы жестоко ошибетесь: на самом деле было совсем не так.

Шаги, которые я услышал, были тяжелы, и через минуту на пороге моей комнаты показалась пара грубых башмаков из крокодиловой кожи, больше фу— та длиной, и остановилась прямо перед моими глазами.

Я немного поднял глаза и увидел две ноги в широких синих холщовых штанах, а взглянув еще повыше, — могучую грудь под полосатой бумажной рубахой, затем две крепкие руки, широкие плечи и наконец лоснящуюся фи— зиономию и курчавую голову черного, как смоль, негра.

Голову и лицо я увидел последними. Но на них мой взгляд задержался всего дольше. Я снова и снова всматривался в негра и наконец, несмотря на сильную боль в руке разразился неудержимым смехом. Если бы я умирал, я и то, кажется, не мог бы остаться серьезным.

В физиономии этогo черного пришельца было что-то до крайности комич— ное.

Это был высокий, коренастый негр, черный, как уголь, с белыми, как слоновая кость, зубами и такими же сверкающими белками. Но меня поразило не это, а странная форма его головы, а также очертания и размеры его yшей. Голова у него была круглая, как шар, и густо обросла мелкими кру— тыми завитками черной шерсти, такими плотными, что казалось, будто они приросли к голове обоими концами, словно ворс. А по бокам этого шара торчало два громадных, оттопыренных, как крылья, уха, придававших голове невероятно забавный вид.

Вот что заставило меня рассмеяться; и хоть это было очень неучтиво, я не мог бы сдержаться даже под страхом смерти.

Однако мой посетитель, видимо, нисколько не обиделся. Наоборот, его толстые губы тотчас растянулись в широкую, добродушную улыбку, открыв два ряда ослепительных зубов, и он разразился таким же громким смехом, как и я.

Как видно, он был очень добродушен. И хоть его уши были похожи на крылья летучей мыши, но по характеру он ничем не напоминал вампира. Круглое черное лицо Сципиона Безансон, как звали моего посетителя, было воплощением доброты и веселья.

Глава XV. СТАРЫЙ ЗИП

Сципион заговорил первым:

— Добрый день, молодой масса! Старый Зип очень рад, что вы уже здоро— вы. Он очень рад!

— Сципион, так тебя зовут?

— Да, масса, — Зип, старый негр. Доктор велел ему ухаживать за белым господином. Тогда будет довольна молодая мисса, белые люди, черные люди

— все будут довольны! Ух-х!

Последнее восклицание, один из тех гортанных возгласов, какие часто издают американские негры, больше всего напоминало фырканье гиппопотама. Оно значило, что мой собеседник кончил говорить и ждет от меня ответа.

— А кто это «молодая мисса»? — спросил я.

— Боже милостивый! Разве масса не знает? Та самая молодая дама, кото— рую он спас, когда загорелся пароход. Боже ты мой! Как здорово масса плавает! Переплыли половину реки! Ух-х!

— А теперь я в ее доме?

— Ну конечно, масса, вы в летнем домике. Ведь большой-то дом в другом конце сада. Но это все равно, масса.

— А как я попал сюда?

— Бог мой! Неужто масса и этого не помнит? Да ведь старый Зип принес его сюда вот на этих самых руках! Масса и молодая госпожа вышли на берег прямо у ворот нашего дома. Мисса закричала, и черные люди выбежали и нашли их. Белый масса был весь в крови, он упал, а она приказала отнести его сюда.

— А потом?

— Зип вскочил на самую быструю лошадь, на Белую Лисицу, и поскакал за доктором, скакал, как дьявол! Ну, а доктор, конечно, приехал и перевязал руку молодому масса. Но как… — продолжал Сципион, вопросительно глядя на меня, — как молодой масса получил эту большую гадкую рану? Доктор то— же спрашивал, а молодая мисса сама ничего не знала.

По некоторым соображениям я решил пока не удовлетворять любопытства моей черной сиделки и лежал несколько минут, размышляя. Действительно, моя спутница не знала о моем столкновении с тем негодяем. Да, а как Ан— туан? Добрался он до берега? Или… Но Сципион предвосхитил вопрос, ко— торый я собирался задать.

— Ах, молодой масса, — сказал он, и лицо его омрачилось, — мисса Жени в большом горе сегодня, и все люди в большом горе. Масса Тони, бедный масса Тони!

— Ты говоришь об управляющем Антуане? Что с ним? Он не вернулся до— мой?

— Нет, масса, боюсь, что он никогда, никогда не вернется! Все люди боятся, что он утонул. Люди ходили в деревню, ходили по берегу вниз и вверх, всюду ходили. Нет Тони… Капитан взлетел кверху, прямо в небо, а пятьдесят пассажиров ушли на дно. Другой пароход вытащил нескольких че— ловек, несколько доплыли до берега, как молодой масса. Но нет масса То— ни, нигде нет масса Топи!

— Ты не знаешь, умел он плавать?

— Нет, масса, совсем не умел. Я знаю: он один раз упал в заводь, и старый Зип вытащил его. Нет, он совсем, совсем не плавал.

— Тогда боюсь, что он погиб.

Я вспомнил, что наше судно затонуло прежде, чем «Магнолия» подошла к нему. Я видел это, обернувшись, когда плыл. Те, кто не умел плавать, на— верно, погибли.

— И бедный Пьер. И Пьер тоже.

— Пьер? Кто это?

— Кучер, масса. Вот кто.

— А, помню! Ты думаешь, и он утонул?

— Боюсь, что и он, масса. Старый Зип очень жалеет Пьера. Он был хоро— ший негр, этот Пьер. Но масса Тони, масса Тони… все люди жалеют масса Тони!

— У вас любили его?

— Все любили его — белые люди, черные люди, — все его любили! Мисса Жени тоже любила. Он всю жизнь жил у старого масса Сансона. По-моему, он был опекуном мисса Жени, или как это называется… Боже милостивый! Что будет теперь делать молодая мисса? У нее нет больше друзей. А старая ли— са Гайар — очень нехороший…

Тут Сципион внезапно умолк, словно спохватился, что слишком распустил язык.

Названный им человек и определение, которое дал ему негр, сразу воз— будили мое любопытство, особенно его имя.

«Если это тот самый, — подумал я, — Сципион дал ему меткое прозвище. Но он ли это?»

— Ты говоришь про адвоката Доминика Гайара? — спросил я, помолчав.

Сципион вытаращил свои круглые глаза, сверкая белками, удивленный и испуганный, и сказал, запинаясь:

— Да, так зовут этого господина. Молодой масса знает его?

— Очень немного, — ответил я, и мой ответ, видимо, его успокоил.

По правде говоря, я никогда не видел Гайара, но, живя в Новом Орлеа— не, случайно слышал о нем. У меня было небольшое приключение, в котором он принял косвенное участие и, надо сказать, сыграл некрасивую роль. Я сохранил острую неприязнь к этому человеку, который, как уже упоминалось выше, был адвокатом в Новом Орлеане. Это был, несомненно, тот самый Га— йар, о котором говорил Сципион. Фамилия слишком редкая, чтобы ее носили два столь похожих человека. Кроме того, я слышал, что у него плантация где-то выше по течению реки, — в Бринджерсе, как я теперь припомнил. Все говорило за то, что это он. Если у Эжени Безансон не осталось друзей, кроме него, тогда Сципион был прав, говоря, что у нее нет больше друзей.

Слова Сципиона не только затронули мое любопытство, но вселили в меня смутную тревогу. Незачем говорить, что я был сильно заинтересован юной креолкой. Человек, спасший жизнь другому, притом красивой женщине, да еще при таких необычайных обстоятельствах, не может оставаться равнодуш— ным к ее дальнейшей судьбе. Любовь ли пробудила во мне этот интерес?

Сердце мое, к моему удивлению, ответило: нет! На пароходе мне каза— лось, что я почти влюблен в эту девушку, а теперь, после романтического приключения, которое должно было бы усилить это чувство, я совершенно спокойно вспоминал события прошлой ночи и сам удивлялся своей холоднос— ти. Я потерял много крови — уж не вытекло ли вместе с ней и мое зарож— давшееся чувство? Я пытался объяснить себе это странное явление, но в то время я делал еще только первые шаги в познании человеческого сердца. Любовь была для меня неведомой страной.

Одно удивляло меня: когда я пытался представить себе лицо креолки, передо мной с необыкновенной четкостью вставали черты другого лица из мира моих грез.

«Как странно, — думал я, — опять это прелестное видение! Плод моей больной фантазии. Ах, чего бы я не дал, чтобы этот образ оказался живым существом!»

Теперь я не сомневался: я не был влюблен в Эжени Безансон, однако и не относился к ней равнодушно. Чувство мое было дружбой, и интерес, ко— торый я испытывал, — дружеским участием. Это чувство было так сильно, что я тревожился за нее и мне хотелось узнать побольше о ней и ее делах.

Сципион не отличался скрытностью; не прошло и получаса, как он расс— казал мне все, что сам знал о ней.

Эжени Безансон была единственной дочерью и наследницей плантато— ра-креола, умершего около двух лет тому назад; некоторые считали его очень богатым, другие уверяли, что дела его сильно расстроены. Надзор за всем своим поместьем он завещал Доминику Гайару вместе с управляющим Ан— туаном. Обоих назначили опекунами молодой девушки. Гайар был адвокатом Безансона, а Антуан — его старым слугой. Антуан всегда пользовался иск— лючительным доверием своего хозяина, а в последние годы стал скорее его другом и компаньоном, чем слугой.

Через несколько месяцев Эжени Безансон достигнет совершеннолетия, но велико ли будет ее наследство, этого Сципион не знал. Он знал только, что после смерти ее отца Гайар, главный распорядитель всего имущества, давал ей очень много денег, сколько бы она ни пожелала, и ни в чем ее не ограничивал; что она была очень щедра и даже расточительна и, как выра— зился Сципион, «швырялась золотыми долларами, словно это простые камеш— ки».

И Сципион принялся рассказывать мне о блестящих балах, которые она давала на своей плантации, а также о том, как дорого обходилась жизнь «молодой мисса» в городе, где она проводила большую часть зимы. Всему этому можно было легко поверить. Судя по тому, что мне пришлось наблю— дать на пароходе, у меня создалось впечатление, что Сципион совершенно правильно описал свою госпожу. Натура пылкая и увлекающаяся, великодуш— ная и несдержанная, легкомысленная в своих тратах, живущая только насто— ящим, не думая о будущем, — такая наследница была находкой для недобро— совестного опекуна.

Я видел, что бедный Сципион очень привязан к своей хозяйке: при всем своем невежестве он подозревал, что все это расточительство не доведет ее до добра.

— Я очень боюсь, масса, — сказал он, качая головой, — что так не мо— жет продолжаться всегда, всегда. Даже сам Колониальный банк и тот лоп— нет, если вечно швырять деньги на ветер.

Когда Сципион дошел в своем рассказе до Гайара, он закачал головой еще выразительней. У него были, очевидно, какие-то подозрения насчет этого человека, но он не хотел их высказывать. Я узнал достаточно, чтобы убедиться, что этот Доминик Гайар и есть тот самый адвокат, который жил в Новом Орлеане на *** улице. У меня не осталось никаких сомнений, что это он. Юрист по профессии, но на самом деле биржевой спекулянт, дающий деньги в кредит, то есть попросту ростовщик, он был, кроме того, богатым плантатором, чье большое поместье граничило с поместьем Безансонов, и имел более сотни рабов, с которыми обращался крайне жестоко. Все это совпадало с тем, что я слышал о положении и характере известного мне До— миника Гайара. Несомненно, это он.

Сципиoн рассказал мне о нем еще кое-какие подробности. Он был совет— чиком и товарищем старика Безансона «на его беду», как выразился Сципи— он: верный негр думал, что Безансон сильно пострадал от этого зна— комства.

— Масса Гайар не раз обманывал старого хозяина. Он надувал его мно— го-много раз, можете поверить Зипу, — сказал он.

Еще я узнал от него, что Гайар проводит летние месяцы в своем по— местье, что он каждый день бывает в «большом доме», где живет мадемуа— зель Безансон и где он чувствует себя как дома, а ведет себя так, «будто все принадлежит ему и он хозяин всей плантации».

Мне показалось, что Сципион еще что-то знает об этом человеке, что-то определенное, но не хочет мне говорить. Ну что ж, вполне понятно — мы были слишком мало знакомы. Я видел, что он терпеть не может Гайара, но мне трудно было решить, потому ли, что он хорошо его знает, или в нем говорит инстинктивное чувство, очень сильно развитое у несчастных рабов, которым запрещено рассуждать.

Однако в его рассказе было слишком много фактов, чтобы считать это чувство инстинктивным. Он, видимо, действительно многое знал. Кто-то должен был сообщить ему эти сведения. От кого он их получил?

— Кто рассказал тебе все это, Сципион?

— Аврора, масса.

— Аврора?!

Глава XVI. ДОМИНИК ГАЙАР

Я сразу почувствовал сильное, почти страстное желание узнать, кто та— кая Аврора. Почему? Быть может, это необычное, красивое имя прозвучало особенно приятно для моего саксонского уха? Нет. Или это благозвучное слово вызвало у меня мифологические ассоциации, воспоминания о первых розовых лучах восходящего солнца или о нежном сиянии северной зари? Мо— жет быть, именно эти представления возбудили во мне такой

Однако прежде чем я успел разобраться в этом или задать Сципиону еще вопрос, в дверях показались два человека: не говоря ни слова, они вошли в комнату.

— Это доктор, масса, — прошептал Сципион и отошел в сторону, пропус— кая ко мне вошедших.

Мне нетрудно было догадаться, который из них доктор. Я сразу узнал его по внешности; я так же безошибочно определил, что высокий бледный человек, внимательно смотревший на меня, — врач, как если бы он держал в одной руке диплом, а в другой — дверную дощечку со своей фамилией.

Доктору было лет сорок; его приятное, спокойное лицо нельзя было наз— вать красивым, но зато оно выражало ум и сердечную доброту. Его предки, вероятно, прибыли сюда из Германии, но американская жизнь — вернее, по— литический строй смягчил жесткие черты — отпечаток, наложенный веками европейского деспотизма, — и возвратил его лицу врожденное благородство. Позже, когда я лучше узнал американцев, я сказал бы, что он житель Пен— сильвании, и так оно и было. Передо мной был воспитанник одной из круп— ных медицинских школ Филадельфии — доктор Эдвард Рейгарт. Это имя подт— вердило мое предположение о его немецком происхождении.

Как бы то ни было, мой доктор с первого же взгляда произвел на меня приятное впечатление.

Совсем иное чувство охватило меня, когда я взглянул на его спутника. Я сразу почувствовал к нему неприязнь, презрение, отвращение, ненависть! У него было чисто французское лицо, но не благородная внешность старого сурового гугенота; не был он похож и на таких наших современников, как Роллан или Гюго, как Араго или Пиаnote 7; у него была одна из тех физиономий, какие сотнями встречаются возле биржи и за кулисами Оперы или злобно пя— лятся на вас из-под тысяч солдатских киверов. Чтобы кратко определить его внешность, я скажу, что он больше всего напоминал лисицу. Право, я не шучу: сходство было поразительное. Те же хитрые, бегающие глазки, тот же внезапный пронзительный взгляд, свидетельствующий о скрытом прит— ворстве, о крайнем себялюбии и звериной жестокости.

Итак, спутник доктора был поистине лисой в человеческом образе со всеми ее ярко выраженными чертами. Мы со Сципионом полностью сошлись в его оценке, ибо у меня не было ни малейшего сомнения, что передо мной Доминик Гайар. Да, это был он.

Он был небольшого роста и худощав, но, видимо, из тех, кто может хо— рошо постоять за себя. В нем чувствовались гибкость и коварство хищника и такие же повадки. Свои хитрые раскосые глазки он почти все время дер— жал опущенными. Черные и блестящие, как у ласки, они были выпуклы, но не круглы, а скорее конусообразны, и зрачок казался как бы вершиной тупого конуса. Лицо его постоянно кривилось в усмешке, и это придавало ему ци— ничное и презрительное выражение. Тот, кто знал за собой какую-нибудь ошибку, слабость или вину, мог бы подумать, что она известна Доминику Гайару и что он насмехается над ним. Когда Гайар узнавал о каком-нибудь несчастье, случившемся с другим, его улыбка становилась еще более язви— тельной, а маленькие выпуклые глазки блестели с явным удовольствием. Он любил только себя и ненавидел своих ближних.

У него были жидкие прямые черные волосы и темные мохнатые брови; бо— роды он не носил, и на его мертвенно-бледном лице выделялся огромный нос, похожий на клюв попугая. Одежда Гайара говорила о его профессии и состояла из темного сюртука и черного шелкового жилета, а на шее вместо галстука у него был повязан широкий черный бант. На вид ему было лет пятьдесят.

Доктор пощупал у меня пульс, спросил, как я спал, посмотрел мой язык, снова пощупал пульс, а затем дружески посоветовал мне лежать как можно спокойнее. Он объяснил, что я еще очень слаб, так как потерял много кро— ви, но он надеется, что через несколько дней я снова окрепну и буду здо— ров. Сципиону было поручено следить за моим питанием и приготовить мне на завтрак жареного цыпленка, чай и гренки.

Доктор не спросил меня, как я был ранен. Сначала мне это показалось странным, но потом я решил, что он просто не хочет меня тревожить. Он, верно, боялся, что воспоминания о событиях прошлой ночи взволнуют меня. Но я так беспокоился за Антуана, что не хотел молчать, и спросил, есть ли какие-нибудь известия о нем. Нет, они ничего не слыхали. Он, несом— ненно, погиб.

Я сообщил им, при каких обстоятельствах расстался с ним, и, конечно, рассказал о моем столкновении с наглым пассажиром, который ранил меня. При этом от меня не ускользнуло странное выражение, с каким Гайар выслу— шал мой рассказ. Он слушал меня чрезвычайно внимательно, а когда я упо— мянул о плоте из стульев и заметил, что Антуан и минуты не продержался бы на воде, мне показалось, что темные глазки адвоката сверкнули злобной радостью. Без сомнения, лицо его выражало скрытое торжество, на которое противно было смотреть. Быть может, я не заметил бы этого или, во всяком случае, не разгадал, если бы не рассказ Сципиона. Но теперь я безошибоч— но понимал Гайара, и хотя он несколько раз лицемерно воскликнул: «Бедный Антуан!» — я прекрасно видел, как он втайне торжествует при мысли, что старый управляющий утонул.

Когда я кончил свой рассказ, Гайар отвел доктора в сторону, и они несколько минут разговаривали вполголоса. До меня долетали лишь от— дельные слова. Доктору было, видимо, все равно, слышу ли я его, тогда как его собеседник старался говорить тихо. По ответам доктора я понял, чго Гайар хочет отправить меня в гостиницу ближайшего селения. Он ссы— лался на «неудобное положение», в котором окажется молодая девушка — Эжени Безансон — одна в доме с чужестранцем, молодым человеком, и так далее и тому подобное.

Доктор считал эти соображения неосновательными и не хотел меня уво— зить. Сама мадемуазель Безансон не хочет этого, даже и слышать не жела— ет! Добрый доктор Рейгарт считал «неудобное положение» сущим вздором. В гостинице нет необходимых удобств; кроме того, она переполнена другими пострадавшими. Тут говоривший понизил голос, и я мог уловить только от— дельные слова: «"иностранец», «не американец», «потерял все свое иму— щество», «друзья далеко», «в гостинице не примут постояльца без денег». На это Гайар ответил, что готов взять на себя все расходы.

Последнюю фразу он нарочно сказал громко, чтобы я ее услышал. Я был бы благодарен ему за подобное предложение, если бы не подозревал, что его великодушием кроется какое-то тайное намерение. Но доктор решительно возражал против этого плана.

— Это невозможно, — сказал он. — Начнется жар… Большой риск… Не возьму на себя такую ответственность! Скверная рана. Большая потеря кро— ви… Должен остаться здесь, хотя бы первое время… Можно перевезти в гостиницу дня через два, когда он окрепнет.

Обещание перевезти меня через два дня как будто удовлетворило лису Гайара, или он убедился, что ничего другого сейчас нельзя сделать, и со— вещание закончилось.

Гайар подошел попрощаться со мной, и я снова заметил насмешливый блеск в его маленьких глазках, когда он сказал мне несколько притвор— но-любезных фраз. Он не подозревал, с кем он говорит. Если бы я назвал свое имя, его бледные щеки, быть может, окрасились бы в более яркий цвет и он поспешил бы удалиться. Но осторожность удержала меня, и когда док— тор спросил, кого он имеет удовольствие лечить, я прибегнул к прости— тельной хитрости, к которой прибегали многие славные путешественники, и назвался вымышленным именем. Я воспользовался девичьей фамилией моей ма— тери и представился как Эдвард Рутерфорд.

Повторив, чтобы я лежал спокойно и не пытался вставать с постели, доктор прописал мне кое-какие лекарства и, указав, как их принимать, откланялся. Гайар вышел раньше него.

Глава XVII. АВРОРА

Сципион отправился на кухню за чаем, гренками и цыпленком, а я остал— ся на время один. Я лежал, думая об этом посещении и особенно о разгово— ре между доктором и Гайаром: некоторые из услышанных фраз встревожили меня. Доктор вел себя совершенно естественно и как истый джентльмен, но я не сомневался, что у его собеседника есть какой-то коварный замысел.

Откуда эта тревога, это горячее желание поскорее выпроводить меня в гостиницу? Очевидно, у него была очень веская причина, если он предлага— ет оплатить все расходы; насколько я слышал, этот человек никогда не от— личался щедростью.

«Чем объяснить его желание поскорей избавиться от меня?» — спрашивал я себя.

«Ara, знаю! Догадался! Я понял его тайные замыслы! Эта хитрая лиса, коварный адвокат, так называемый опекун, наверно, сам влюблен в свою по— допечную! Что из того, что она молода, богата, хороша собой, настоящая красавица, а он стар, уродлив, низок и противен! Он-то себя не считает таким. А она? Что ж! Он все-таки может надеяться. Иной раз сбываются и более безрассудные мечты. Он знает жизнь — он юрист. Ему известно все, что ее окружает, — он ее опекун. Все ее дела в его руках. Oн ее настав— ник, поверенный, казначей — словом, распоряжается всеми ее делами. С та— кой властью чего не добьешься! Он хочет одного: либо жениться на ней, либо ее ограбить. Бедная девушка! Как мне жаль ее!»

Странно, но я испытывал только жалость. У меня не было другого чувства к ней, и я не мог понять почему.

Но тут пришел Сципион и прервал мои размышления. За ним вошла девочка лет тринадцати; она несла тарелки и блюда с едой. Это была Хлоя, дочь Сципиона, но не такая черная, как ее отец. У нее были желтая кожа и ми— ловидное личико. Как объяснил мне Сципион, мать «малютки Хло» — так он называл дочь — мулатка, а «наша Хло — вылитая мамаша. Ха-ха-ха!»

Веселый смех Сципиона показывал, что он очень доволен и горд своей хорошенькой светлокожей дочкой.

Хлоя, как и всякая женщина, была ужасно любопытна: ее круглые глаза, сверкая белками, все время бросали взгляды на белого чужестранца, спас— шего жизнь ее госпоже, и она чуть не перебила все чашки и тарелки. Бо— юсь, что если бы я не вступился, Сципион выдрал бы ее за уши. Забавная болтовня и жесты отца и дочки, их своеобразные манеры, да и вообще все особенности жизни рабов живо заинтересовали меня.

Несмотря на слабость, у меня был хороший аппетит. Я ничего не ел на пароходе; увлеченные гонкой пассажиры почти все забыли про ужин, и я в том числе. Теперь, увидев приготовления к завтраку, я почувствовал сильный голод и отдал должное стряпне матушки Хлои, которая, по словам Сципиона, заправляла всей кухней. Чай подкрепил меня, а искусно поджа— ренный цыпленок с рисом, казалось, влил свежую кровь в мои жилы. Если бы не боль в руке, я чувствовал бы себя совсем здоровым.

Отец и дочь убрали со стола, и вскоре Сципион вернулся, так как ему велели находиться при мне.

— А теперь, Сципион, — сказал я, как только мы остались одни, — расс— кажи мне об Авроре.

— О Pope, масса?

— Да. Кто такая Аврора?

— Бедная невольница, масса, такая же, как и старый Зип.

Смутный интерес, который я чувствовал к Авроре, сразу угас.

— Невольница? — повторил я разочарованно.

— Это служанка мисса Жени, — продолжал Сципион. — Она причесывает ее, одевает, сидит с ней, читает ей вслух, все делает…

— Читает ей? Как! Невольница?

Мой интерес к ней снова ожил.

— Да, масса, она самая — -Рора. Я сейчас объясню. Старый масса Сансон был очень добрый к нам, неграм, и многих научил читать. И Рору тоже. Он научил ее читать, писать и многим-многим вещам, а молодая мисса Жени на— учила ее музыке. Рора — ученая девушка, очень ученая! Она знает очень много вещей, совсем как белые люди. Играет на пьянине, играет на гитаре. Гитара — она похожа на банджо, и старый Зип тоже умеет на ней играть. Да, он тоже. Ух-х!

— А в остальном Аврора такая же бедная раба, как и все вы, Сципион?

— О нет, масса, она совсем не такая, как все. И живет она совсем не так, как другие негры. Она не делает тяжелой работы и стоит куда дороже

— целых две тысячи долларов!

— Стоит две тысячи долларов?

— Да, масса, две тысячи, и ни центом меньше!

— Откуда ты знаешь?

— Да ведь многие хотели ее купить. Масса Мариньи хотел купить Рору, и масса Кроза — тоже, и еще американский полковник с того берега, — и все они давали две тысячи. А старый хозяин только смеялся. Он говорил, что не продаст ее ни за какие деньги.

— Это было еще при старом господине?

— Да-да… Но потом был еще один, хозяин речного судна, он хотел сде— лать Рору служанкой в дамском салоне. Он грубо говорил с ней. Мисса очень сердилась и прогнала его. Масса Тони очень сердился и прогнал его. И капитан очень сердился и ушел. Ха-ха-ха!

— А почему Аврору так дорого ценят?

— О-о! Она очень хорошая девушка, очень-очень хорошая девушка, но…

— тут Сципион запнулся, — но…

— Да?

— Мне кажется, масса, что не в этом дело.

— А в чем же?

— Сказать по правде, масса, я думаю, те люди, что хотели ее купить, были плохие люди.

Он выразился очень деликатно, но я понял его намек.

— Если так, Аврора, должно быть, очень красива. Верно, друг Сципион?

— Старый негр ничего не смыслит в этом, масса, но люди говорят — и белые и черные люди, — что она самая красивая квартеронкаnote 8 во всей Луи— зиане.

— Вот как! Она квартеронка?

— Да, это так, масса, так оно и есть. Она цветная девушка, но вы бы этого не сказали: она такая же белая, как сама мисса Жени. Мисса тоже говорила это много-много раз, но я вам скажу — между ними очень большая разница: одна — богатая госпожа, другая — бедная невольница, такая же, как старый Зип. Ай-яй, совсем как старый Зип! Купи ее, продай ее — все равно!

— Ты можешь описать мне Аврору, Сципион?

Я задал ему этот вопрос не из простого любопытства: у меня была на то серьезная причина. Мое ночное видение все еще преследовало меня, передо мной стояли загадочные черты этого прелестного лица, не принадлежащего по типу ни к кавказской, ни к индийской, ни к монгольской расе. Быть мо— жет… Возможно ли?..

— Ты можешь описать ее, Сципион? — повторил я.

— Описать ее, масса? Вы хотите, чтобы Зип описал ее? Мо… могу.

Я не рассчитывал на очень ясное описание, но думал, что по каким-ни— будь отдельным чертам смогу определить, похожа ли эта девушка на мое ви— дение. В моей памяти этот образ запечатлелся так отчетливо, как если бы я и сейчас видел его перед собой. Я сразу пойму, похожа ли Аврора на не— го.

— Так вот, масса, некоторые люди говорят, что она гордая, но это по— тому, что они завидуют ей. Это правда, есть такие негры. Но она совсем не гордая со старым Зипом, уж это правда. Она разговаривает с ним, и много рассказывает ему, и учит старого негра читать, старую Хлою — тоже, и малютку Хло, и…

— Я просил тебя описать ее наружность, Сципион.

— О! Описать ее наружность?.. Что значит — на кого она похожа?

— Ну да. Какие у нее волосы, например? Какого цвета?

— Черные, масса, черные, как сапог.

— Они прямые?

— Нет, масса, что вы! Ведь она квартеронка.

— Значит, вьющиеся?

— Не такие, как вот эти, — тут Сципион показал на собственную голову, покрытую крутыми завитками, — а длинные и, люди говорят, похожи на вол— ны.

— Понимаю. Они спадают ей на плечи?

— Вот-вот, масса, на спину и на плечи.

— И пышные?

— Что это значит, масса?

— Густые, пушистые.

— Боже мой! Такие густые, как хвост старого енота!

— Ну, а глаза?

Глаза молодой квартеронки Сципион описал довольно сбивчиво, однако он сделал удачное сравнение, которое меня удовлетворило: «Они большие и круглые, а блестят, как у лани». Описание носа никак ему не давалось, но после нескольких наводящих вопросов я выяснил, что нос у нее маленький и прямой. Брови, зубы, цвет лица были описаны им очень правдоподобно, а про щеки он сказал: «Красные, как персик».

Как ни забавно было данное негром описание, мне совсем не хотелось смеяться. Я был слишком заинтересован и слушал каждую подробность с вол— нением, которое и сам не мог объяснить. Наконец портрет был закончен, и я пришел к выводу, что Сципион описал мое ночное видение. Когда он за— молчал, я горел желанием увидеть эту прелестную, бесценную квартеронку.

Вдруг раздался звонок.

— Зипа зовут, масса. Ему звонят из дома. Он сейчас же вернется назад.

С этими словами Сципион вышел от меня и побежал к дому.

Я лежал и думал о странном, можно сказать — романтическом положении, в котором оказался. Еще вчера, даже этой ночью я был бедным странником, не имеющим и доллара за душой, и не знал, под чьим кровом найду себе приют. А сегодня я — гость прекрасной дамы, молодой, богатой, свободной, ее больной гость, уложенный в постель на неопределенное время: за мной ухаживают и обо мне заботятся.

Эти мысли вскоре сменились другими. Их вытеснили воспоминания о моем видении, и я стал сравнивать его с портретом квартеронки, данным Сципио— ном. Чем больше я думал, тем больше находил в них сходства. Да и как бы я мог так ясно представить себе ее лицо, если бы никогда его не видел? Это почти невозможно. Я должен был видеть ее. Почему бы и нет? Когда я потерял сознание и меня подобрали, разве она не могла находиться среди окружавших меня людей? Это было весьма возможно и все объясняло. Но точ— но ли она была там? Надо спросить Сципиона, когда он вернется.

Длинная беседа с ним утомила меня, так как я был еще слаб и истощен. Несмотря на яркое солнце, светившее в мою комнату, я начал дремать, а через несколько минут откинулся на подушку и крепко заснул.

Глава XVIII. КРЕОЛКА И КВАРТЕРОНКА

Я проспал, вероятно, около часа. Затем что-то разбудило меня, но я продолжал лежать неподвижно, еще в полузабытьи, и впечатления внешнего мира с трудом доходили до моего сознания. Это были приятные впечатления. В воздухе был разлит нежный аромат, я слышал слабый шелест шелка, что говорило о присутствии нарядных дам.

— Он просыпается, мадемуазель, — тихо произнес нежный голос.

Я открыл глаза и взглянул на говорившую. Первую минуту мне казалось, что сон мой продолжается. Передо мной стояло мое ночное видение: пре— лестное лицо, черные волнистые волосы, блестящие глаза, изогнутые брови, нежный, красиво очерченный рот, яркий румянец — я снова увидел ее!

«Это сон? Нет, она дышит, она шевелится, она говорит!»

— Видите, мадемуазель, он смотрит на нас! Он проснулся!

«Так это не сон, не видение! Это она — Аврора!»

Я, видимо, еще не совсем пришел в себя и спросонок разговаривал вслух. Но только последние слова я произнес так громко, что их можно бы— ло расслышать. Вслед за ними раздалось восклицание, которое окончательно разбудило меня. Тут я увидел две женские фигуры, стоявшие у моей посте— ли. Они с удивлением смотрели друг на друга. Одна была Эжени, другая, без сомнения, Аврора.

— Он зовет тебя! — с удивлением сказала госпожа.

— Он зовет меня! — с таким же удивлением повторила невольница.

— Но откуда он знает твое имя?

— Не могу сказать, мадемуазель.

— Ты уже была здесь раньше?

— Нет, только сейчас…

— Очень странно! — сказала Эжени, поворачиваясь и вопросительно глядя на меня.

Теперь я совсем проснулся и понял, что невольно говорил вслух. Мне надо было объяснить, как я узнал имя квартеронки, но при всем желании я не знал, что сказать. Признаться, о чем я думал, когда эта фраза сорва— лась с моих губ, — значило поставить себя в очень глупое положение; ни— чего не говорить — значило позволить мадемуазель Безансон строить все— возможные догадки. Надо было что-то выдумать, без маленькой хитрости ни— как не обойтись.

Надеясь, что мадемуазель Безансон заговорит первая и подскажет мне какой-нибудь ответ, я пролежал несколько минут, не разжимая рта. Я сде— лал вид, что рука беспокоит меня, и повернулся на постели. Но она как будто не заметила моего движения и, все так же удивленно глядя на меня, повторила:

— Как странно, что он знает твое имя!

Мои неосторожные слова произвели на нее сильное впечатление. Я не мог дальше молчать и, снова повернувшись к ней, сделал вид, что только те— перь заметил ее. Я выразил радость, что ее вижу, и поблагодарил за гос— теприимство.

Расспросив меня о моем здоровье, она сказала:

— Но откуда вы знаете имя Авроры?

— Авроры? — ответил я. — Вам кажется странным, что я знаю ее имя? Сципион так мастерски нарисовал мне ее портрет, что я узнал ее с первого взгляда. Вот она!

И я указал на квартеронку, которая немножко отступила назад и стояла молча, с удивлением глядя на меня.

— Вот как! Сципион говорил вам о ней?

— Да, сударыня. У нас с ним был сегодня очень длинный разговор. Он много рассказывал мне о жизни на плантации. Я уже познакомился и со ста— рой Хлоей, и с малюткой Хло, и со многими вашими людьми. Ведь я новичок в Луизиане, и все это меня живо интересует.

— Я рада, что вы так хорошо себя чувствуете, мсье, — ответила Эжени, как будто удовлетворенная моим объяснением. — Доктор уверяет, что вы скоро совсем поправитесь. Благородный чужестранец! Я слышала, где вы по— лучили вашу рану. Это из-за меня! Вы меня защищали! Ах, как мне отблаго— дарить вас? Чем отплатить за спасение моей жизни?

— Вам не за что благодарить меня, сударыня. Я только выполнил свой долг. Спасая вас, я не подвергался большой опасности.

— Не подвергались опасности, сударь? Вы дважды рисковали жизнью! Вам угрожал нож убийцы и смерть на дне реки. Но уверяю вас, моя благодар— ность не уступит вашему великодушию. Так велит мне сердце! Увы, мое бед— ное сердце полно благодарности и печали.

— Да, сударыня, я понимаю, — вы горюете о потере верного слуги.

— Нет, сударь, не слуги, а друга. Скажите лучше — верного друга! Пос— ле смерти отца он стал мне вторым отцом. Все мои заботы были его забота— ми, все мои дела находились в его руках. Я не знала никаких тревог. А теперь — увы! — я не ведаю, что меня ждет.

Но тут голос ее изменился, и она взволнованно спросила:

— Вы говорили, что в последнюю минуту видели, как он боролся с ранив— шим вас негодяем?

— Да, и больше я не видел ни того, ни другого.

— Значит, нет никакой надежды! Через несколько минут пароход затонул. Ах! Бедный Антуан! Бедный Антуан!

Она горько заплакала; я и раньше заметил на лице ее следы слез. Я ни— чем не мог утешить ее. Да я и не пытался. Ей было лучше выплакаться. Только слезы могли принести ей облегчение.

— И кучер Пьер, один из моих самых преданных слуг, тоже погиб. Я очень жалею и его. Но Антуан был другом моего отца и моим другом. Ах, какое горе, какое горе! Одна, без друзей. А мне скоро будут так нужны друзья! Бедный Антуан!

Она плакала, говоря это. Аврора была тоже вся в слезах. И я, глядя на них, не мог удержаться, и, как бывало в детские годы, слезы закапали у меня из глаз.

Наконец Эжени прервала эту грустную сцену. Справившись со своим го— рем, она подошла ко мне и сказала:

— Мсье, боюсь, что теперь я буду очень невеселой хозяйкой. Мне нелег— ко забыть моего друга, но я уверена, что вы мне простите, если я иногда поддамся своей печали. А пока до свидания. Я скоро опять навещу вас и прослежу, чтобы за вами был хороший уход. В этом домике вы будете вдали от шума, и ничто вас не потревожит. Конечно, это нехорошо, что я сегодня ворвалась к вам. Доктор не велел вас беспокоить, но я… я не могла больше ждать… Я должна была увидеть моего спасителя и высказать ему свою благодарность. Прощайте, прощайте!.. Идем, Аврора!

Я остался один и задумался об этом посещении. Я чувствовал искреннюю дружбу к Эжени Безансон, даже больше, чем дружбу, — горячую симпатию, и я не мог отделаться от ощущения, что ей грозит какая-то беда и что над этой юной головкой, вчера еще такой беззаботной и веселой, сегодня соби— рается грозная туча.

Да, я чувствовал к ней расположение, дружбу, симпатию, но больше ни— чего. Почему я не полюбил ее, такую молодую, красивую, богатую? Почему?

Потому что я полюбил другую. Я полюбил Аврору!

Глава XIX. ЛУИЗИАНСКИЙ ПЕЙЗАЖ

Кому могут быть интересны подробности жизни больного, прикованного к своей постели? Никому, разве что самому больному. Моя жизнь была очень однообразна и наполнена всякими мелочами, ее скучное течение оживляло лишь появление любимой девушки. В эти минуты мое уныние сразу проходило, а постылая комната казалась мне раем..

Увы! Эти посещения длились всего несколько минут, а промежутки между ними тянулись часами. Эти долгие часы казались мне сутками… Дважды в день навещала меня моя прелестная хозяйка со своей служанкой. Но ни та, ни другая никогда не приходила одна.

Это очень стесняло меня, а порой приводило в отчаяние. Я разговаривал с креолкой, тогда как все мысли мои были заняты квартеронкой, с которой я мог лишь обмениваться взглядами. По здешним обычаям, мне не полагалось разговаривать с невольницей, однако все условности мира не могли поме— шать мне вести с ней безмолвный, но выразительный разговор.

Но и тут мне приходилось все время сдерживать себя. Я мог лишь украд— кой бросать на нее восхищенные взгляды, так как боялся себя выдать. Во-первых, я опасался, что квартеронка неправильно истолкует их и не от— ветит на мою любовь, во-вторых, что креолка слишком хорошо поймет меня и это вызовет ее гнев и возмущение. Я совершенно не думал, что могу возбу— дить ее ревность, это мне и в голову не приходило. Эжени была серьезна, приветлива и дружелюбна со мной, но в ее спокойном поведении в сдержан— ном голосе не было никаких признаков любви. Трагическое происшествие и тяжелая утрата, по-видимому, резко изменили ее характер. Она как будто совсем потеряла свою беззаботность и жизнерадостность. Из веселой девуш— ки она сразу же превратилась в серьезную женщину. Она была все так же красива, но я смотрел на нее, как на прекрасную статую. Ее красота ниче— го не говорила моему сердцу, занятому более редкой и своеобразной красо— той. Креолка не любила меня, и, как ни странно, эта мысль не задевала моего самолюбия, а, наоборот, радовала меня.

Совсем другое дело, когда я думал о квартеронке! Любит ли она меня? Вот вопрос, на который я мучительно жаждал ответа. Она всегда сопровож— дала свою хозяйку, когда та навещала меня, но я не обменялся с ней ни единым словом, хотя сердце мое стремилось поведать ей свою тайну. Я даже боялся, что мои страстные взгляды выдадут меня. Если б мадемуазель Эжени узнала о моей любви, она была бы возмущена. Как! Влюбиться в невольницу! В ее невольницу!

Я понимал ее чувства — ведь она жила в стране, где черная кожа делала человека отверженным. Но что мне до этого? Что мне за дело до обычаев и предрассудков, которые я всегда презирал в душе? Тем более теперь. Ведь любовь всех равняет! Перед лицом Любви знатность теряет свое пустое оба— яние, а громкие титулы становятся лишь пошлыми условностями. Одна только Красота достойна поклонения.

Что до меня, то я не побоялся бы сказать о своей любви всему свету; его презрение ничуть не трогало меня. Меня останавливало другое: учти— вость, которой я должен был отплатить за гостеприимство и дружбу, и ме— нее благородное, но очень разумное желание соблюдать осторожность. Я оказался в чрезвычайно сложном положении и прекрасно это понимал. Я знал, что, даже если квартеронка разделяет мое чувство, его нужно хра— нить в глубокой тайне. Если бы мне предстояло ухаживать за знатной моло— дой девушкой, наследницей громадного состояния, которая находится под неусыпным надзором строгой наставницы или целой армии сторожей, для меня было бы детской игрой справиться с окружающими ее препятствиями. Писать сонеты и карабкаться на стены — пустая забава по сравнению с борьбой против страстей и предрассудков целого народа.

Передо мной стояла очень трудная задача. Путь моей любви, по-видимо— му, будет тернистым путем.

Несмотря на однообразие жизни в четырех стенах, дни моего выздоровле— ния прошли для меня довольно приятно. Меня окружали всеми удобствами, всем, что могло доставить мне удовольствие. Мороженое, прохладительные напитки, прекрасные цветы, редкие фрукты — я ни в чем не знал недостат— ка. Что касается моих трапез, то благодаря кулинарному искусству подруги Сципиона Хлои я познакомился с такими изысканными креольскими блюдами, как гумбо — отварная рыба с пряностями, жареные лягушки, горячие вафли, тушеные помидоры, а также со многими другими деликатесами луизианской кухни. Я даже не отказался съесть кусочек жареного опоссума, изготовлен— ного собственными руками Сципиона, и однажды рискнул попробовать ломтик енота, но это было всего один раз, и то я почувствовал, что и одного ра— за более чем достаточно.

Сципион же без всяких колебаний поглощал этих своеобразных представи— телей лисьей породы и мог уничтожить добрую половину этого зверя за один присест.

Постепенно я познакомился с нравами и обычаями жителей луизианских плантаций. Старый Зип был моим наставником и постоянным собеседником. Когда мне надоедало болтать с ним, к моим услугам были книги, стоявшие на полках в моей комнате, главным образом французские. Среди них я нашел почти все, что было написано о Луизиане: по-видимому, составитель этой небольшой библиотеки был человеком весьма сведущим. Там же я нашел и прелестный роман Шатобрианаnote 9, а также историю дю Пратцаnote 10. Прочитав ро— ман, я убедился, что в нем не хватает той правдивости, которая составля— ет, по-моему, главную прелесть всякого художественного произведения и которой не может достигнуть автор, пытающийся изобразить события и нра— вы, известные ему только понаслышке.

Что касается историка, то его книга была полна наивных преувеличений, характерных для писателей того времени. Это можно сказать решительно обо всех старых авторах, писавших об Америке, будь то англичане, испанцы или французы, — они описывали двухголовых змей, крокодилов длиной в двадцать ярдов или удавов такой величины, что они заглатывали всадника вместе с лошадью. Трудно понять, как эти авторы, рассказывая подобные небылицы, пользовались доверием читателей. Однако не следует забывать, что естест— венные науки находились тогда еще в младенческом состоянии, и никто не мог проверить эти «рассказы очевидцев».

Больше всего заинтересовали меня приключения и печальная судьба Ла Салля, и я очень удивлялся, что американские писатели не постарались ос— ветить жизнь этого доблестного рыцаря, а также один из самых ярких эпи— зодов в истории своей страны, такой же интересной, как и ее природа.

«Ах, до чего же тут красиво!» — воскликнул я, когда в первый раз сел у окна и окинул взглядом открывшийся передо мной пейзаж.

Окно в моей комнате, как и все окна в креольских домах, доходило до самого пола. Когда я уселся в низком кресле перед распахнутым окном и откинул тонкие занавески, передо мной открылся широкий вид на равнину.

Это была великолепная картина! Ее яркие краски показались бы неправ— доподобными, если бы их воспроизвел живописец. Мое окно выходило на за— пад, и величественная река катила передо мной свои желтые воды, сверкав— шие на солнце, как чистое золото. На том берегу реки тянулись обработан— ные поля, на которых плавно качались высокие стебли сахарного тростника, резко выделяясь на фоне более темной зелени табачных плантаций. На этом берегу, недалеко от меня, стоял красивый дом, похожий на итальянскую виллу, с зелеными жалюзи и широкими верандами. Он был окружен апельсино— выми и лимонными деревьями, и их желтовато-зеленая листва весело блесте— ла на солнце. Вокруг не видно было гор — их нет в Луизиане, но высокая темная стена кипарисов, окаймлявшая западный край равнины, напоминала далекую горную цепь.

Я находился в очень живописном уголке — в обнесенном оградой парке поместья Безансонов. Здесь я мог рассмотреть ближайшие растения и опре— делить породу деревьев и кустарников, окаймлявших аллеи. Я видел магно— лию с большими белыми, словно восковыми цветами, напоминающую огромную гвианскую нимфу. Некоторые из ее цветов уже осыпались, и на их месте виднелись красные, как кораллы, шишки с семенами — пожалуй, не менее красивые, чем цветы.

Рядом с магнолией, королевой западных лесов, соперничая с ней красо— той и благоуханием и не уступая ей в славе, росло другое иноземное дере— во, привезенное сюда с Востока и давно прижившееся в этой стране. Его широкие перистые листья с двойной окраской — темного и светло-зеленого цвета, его сиреневые цветы, висящие длинными кистями на концах ветвей, его желтые, похожие на вишни плоды, кое-где уже заменившие цветы и даже созревшие, — все ясно говорило о том, что это за дерево. Оно принадлежа— ло к породе медоносных деревьев и называлось «индийская сирень», или «гордость Китая». Названия, данные этому прекрасному дереву в разных странах, свидетельствуют о том, как высоко его ценят. «Дерево превос— ходства» — поэтично назвали его в Персии, на его родине; «райское дере— во» — говорили в Испании, куда оно было привезено. Таковы многообразные названия этого дерева.

Я видел здесь еще много деревьев, и местных и иноземных. Раньше дру— гих я заметил катальпу с серебристой корой и трубчатыми цветами, маклюру с блестящими темными листьями, красное тутовое дерево с густой, тенистой листвой и длинными малиновыми плодами, похожими на шипы. Из экзотических деревьев я видел апельсины, лимоны, вест-индские и флоридские гуавы с листьями, похожими на листья самшита; тамариск, густо покрытый мелкими листиками и усеянный пышными метелками бледно-розовых цветов; гранаты, считающиеся символом демократии, «королеву, которая носит свою корону на груди», и знаменитое фиговое дерево, не имеющее цветов; здесь оно не нуждалось в подпорках и гордо поднималось вверх, достигая тридцати футов высоты.

Нельзя считать иноземными и такие растения, как юкка с пучками ост— рых, торчащих во все стороны листьев, или разнообразные кактусы, ибо они не чужды луизианской земле и встречаются среди растительного мира сосед— них областей.

Пейзаж, который я наблюдаю из окна, оживляет присутствие людей. По— верх кустарника выступают белые ворота парка, а за ними видна дорога, идущая вдоль берега. Хотя деревья местами скрывают ее от меня, я все же вижу в просветы, как по ней идет и едет народ. Креолы обычно носят голу— бые костюмы: на них соломенные шляпы, так называемые пальметто, или бо— лее дорогие панамы с широкими полями, защищающими их от солнца. Время от времени скачет верхом негр; голова у него повязана чем-то вроде чалмы, ибо мадрасский клетчатый головной убор очень похож на турецкий, но куда легче и красивее. Иногда проезжает открытый экипаж, и я мельком вижу мо— лодых дам в легких кисейных платьях. Я слышу их звонкий смех и знаю, что они едут на какой-нибудь веселый праздник. Мимо проходят и рабы с дальних сахарных плантаций, они часто поют хором; по реке иногда с шумом проплывет пароход, а чаще тихо скользит плоскодонная баржа или плот, на котором видны плотогоны в красных рубашках…

Все это проходит у меня перед глазами, доказывая, что жизнь здесь бьет ключом.

Еще ближе, перед моим окном, летает множество птиц. Пересмешник свис— тит на вершине высокой магнолии, а его родная сестра — красногрудка, опьяненная плодами мелии, — отвечает ему нежной песней. Иволга прыгает с ветки на ветку среди апельсинов, а красный кардинал, расправив свои пун— цовые крылья, порхает среди зарослей кустарника. Иногда промелькнет ма— ленькая «рубиновая шейка», или колибри, блеснув в воздухе, как драгоцен— ный камень. Она чаще всего кружит над красными, не имеющими запаха цве— тами американского каштана или над крупными трубчатыми цветами бигнонии.

Такой вид открывался из окна моей комнаты. Мне казалось, что я никог— да не видел более красивого пейзажа. Правда, я не был беспристрастным наблюдателем. Любовь туманила мне глаза, и, вероятно, все представлялось мне в розовом свете. Я не мог смотреть вокруг, не думая о прекрасной де— вушке, и не хватало только ее присутствия, чтобы все окружающее показа— лось мне верхом совершенства.

Глава XX. МОЙ ДНЕВНИК

Чтобы внести некоторое разнообразие в свою монотонную жизнь, я начал вести дневник. Дневник больного, не выходящего из своей комнаты, конеч— но, не богат событиями. В моем было больше размышлений, чем фактов. Я привожу несколько выдержек из него не ради их особого интереса, а пото— му, что, написанные в ту пору, они правдиво передают мои мысли и кое-ка— кие мелкие происшествия, случившиеся за время моей жизни в поместье Бе— зансонов.

12 июля. Сегодня я могу сидеть и даже немного писать. Стоит сильная жара. Она была бы невыносима, если бы не легкий ветерок, освежающий мою комнату и наполняющий ее ароматом цветов. Этот ветерок дует с Мексиканс— кого залива и пролетает над озерами Борнь, Поншартрен и Морепа. Я нахо— жусь в сотне миль от залива, вверх по течению реки, но эти большие внут— ренние моря соединяются с дельтой Миссисипи, и во время прилива море ка— тит свои волны почти до Нового Орлеана и даже еще дальше к северу. От Бринджерса можно быстро добраться до морской воды, если идти прямо через болота.

Морской ветер — большое благодеяние для населения Нижней Луизианы. Если бы не его освежающее дыхание, жить в Новом Орлеане летом было бы почти невозможно.

Сципион сказал мне, что на плантацию прибыл новый надсмотрщик. Оче— видно, его прислал «масса Доминик», так как он явился с письмом от Гайа— ра. Это весьма вероятно.

Новоприбывший произвел не очень приятное впечатление на Сципиона. По его словам, он из «белой голи», да притом еще янки. Я заметил, что негры часто относятся с неприязнью к «белой голи», как они называют людей, не имеющих ни земель, ни рабов. Самая кличка уже выражает пренебрежение, и когда негр называет так белого, тот считает это достаточным основанием для того, чтобы немедленно пустить в ход ременную плеть или «отполиро— вать ему шкуру» палкой.

Среди рабов распространено убеждение, будто самые жестокие надсмотр— щики — это уроженцы Новой Англии, или янки, как их называют на Юге. Это прозвище, которым иностранцы презрительно именуют всякого американца, в Соединенных Штатах имеет более узкое значение, и когда его употребляют как обидную кличку, оно обозначает только уроженцев Новой Англии. Обычно же ему придается шутливо-патриотический оттенок, и в этом смысле каждый американец с гордостью называет себя янки. Но у южных негров «янки» — бранное слово: в их представлении это человек без денег, низкий и злой. Для них это прозвище означает грубую брань, побои и всякие издева— тельства. Странно сказать, но для них слово «янки» — символ хлыста, ко— лодок и бесчеловечного обращения. Это тем более удивительно, что штаты Новой Англии — колыбель пуританизма, где исповедуется самая суровая ре— лигия и строгая мораль.

Но странным это кажется только на первый взгляд. Один южанин так объяснил мне это явление: «Как раз в тех странах, где распространены пу— ританские взгляды, больше всего процветают всевозможные пороки. Поселе— ния Новой Англии — оплот пуританизма — поставляют наибольшее число мо— шенников, шарлатанов и пройдох, позорящих имя американца, и это неудиви— тельно: таково неизбежное следствие религиозного ханжества. Истинную ве— ру подменяют чисто внешним благочестием и формальным соблюдением обряд— ности, и люди забывают о долге перед своим ближним; сознание долга отхо— дит на второй план, и им пренебрегают».

Такое объяснение показалось мне убедительным.

14 июля. Сегодня мадемуазель Эжени два раза заходила ко мне; ее, как всегда, сопровождала Аврора.

Наши беседы нельзя назвать непринужденными, они всегда как-то натяну— ты и длятся очень недолго. Эжени по-прежнему грустна, в каждом ее слове слышится печаль. Сначала я думал, что она горюет по Антуану, но пора бы уж ей примириться с этой утратой. Мне кажется, дело не в этом. Ее гнетет еще какая-то забота. А я принужден постоянно себя сдерживать. При— сутствие Авроры смущает меня, и я с трудом веду обычный незначительный разговор. Аврора не принимает в нем участия, она стоит возле двери или позади своей госпожи, почтительно слушая. Когда я пристально смотрю на нее, ее длинные ресницы тотчас опускаются и не дают мне заглянуть ей в душу. О, как мне высказать ей свое чувство?

15 июля. Сципиону недаром не понравился надсмотрщик. Первое впечатле— ние его не обмануло. По двум-трем мелким фактам, которые мне рассказали, я убедился, что этот человек — плохая замена доброму Антуану.

Кстати, о бедном Антуане: пронесся слух, будто его тело было выброше— но на берег вместе с плавучим лесом ниже нашей плантации, но оказалось, что это ошибка. Там действительно нашли тело, но не управляющего, а ка— кого-то бедняги, которого постигла такая же участь. Интересно знать, утонул ли негодяй, ранивший меня.

В Бринджерсе нашли приют еще много пострадавших. Некоторые умерли от ран и ожогов, полученных на пароходе. Самая мучительная смерть — от ожо— гов паром. Иные думали, что отделались пустяком, а теперь они доживают последние дни. Доктор рассказал мне много страшных подробностей.

Один из кочегаров был ужасно изуродован: ему оторвало нос. Он пони— мал, что дни его сочтены, однако потребовал, чтобы ему дали зеркало. Когда его желание исполнили, он взглянул на себя, разразился дьявольским смехом и воскликнул: «Ах, будь ты проклят! Ну и безобразный же выйдет из меня покойник!»

Такая бесшабашность характерна для здешнего речного люда. Еще не пе— ревелись потомки Майка Финкаnote 11, много представителей этого дикого племе— ни и до сих пор еще бороздят воды широких западных рек.

20 июля. Сегодня мне гораздо лучше. Доктор обещает, что через неделю я уже смогу выходить из комнаты. Это меня очень радует, хотя неделя ка— жется долгим сроком для того, кто не привык сидеть взаперти. Однако кни— ги помогут мне скоротать время. Честь и слава людям, писавшим книги!

21 июля. Сципион не изменил своего мнения о новом надсмотрщике. Его зовут Ларкин. Негр говорит, что его прекрасно знают в Бринджерсе и назы— вают Билл-бандит — прозвище, по которому можно судить о его характере. Многие невольники, работающие в поле, жаловались Сципиону на его жесто— кость и говорили, что он становится хуже с каждым днем. Он никогда не расстается с ременной плетью и уже раза два пускал ее в ход самым зверс— ким образом.

Сегодня воскресенье, и, судя по шуму в негритянском поселке, там ве— селятся вовсю. Я вижу, как разодетые в пестрое платье негры гуляют по дороге вдоль реки. Мужчины — в белых касторовых шляпах, длиннополых си— них сюртуках и белых рубашках с огромными жабо, а женщины — в цветастых ситцевых платьях, а иногда даже в пестрых шелках, словно они собрались на бал. У многих в руках шелковые зонтики, конечно, самых ярких оттен— ков. Глядя на них, можно подумать, что жизнь этих рабов не так уж тяже— ла; однако стоит посмотреть на ременную плеть мистера Ларкина, как это впечатление сразу исчезает.

24 июля. Сегодня мне особенно бросилась в глаза тайная печаль, кото— рая омрачает лицо Эжени. Теперь я убежден, что ее грусть вызвана не смертью Антуана. Еще какая-то другая забота удручает ее. Нынче она снова бросила на меня такой же загадочный взгляд, какой я заметил в день нашей первой встречи. Но он был так мимолетен, что я не понял его значения, тем более что и глаза мои и сердце были заняты другой.

Аврора смотрит на меня уже не так робко и, кажется, с интересом прис— лушивается к моим словам, хотя они обращены не к ней. Так ли это? Если бы я мог с ней поговорить, это немножко успокоило бы мое сердце, которо— му все труднее переносить это вынужденное молчание.

25 июля. Несколько негров из поселка вчера проштрафились. Они получи— ли разрешение побывать в городе и вернулись очень поздно. Билл-бандит все утро жестоко порол их всех подряд, и они ушли от него, обливаясь кровью. Для надсмотрщика-новичка он проявляет уж слишком большую прыть, но Сципион где-то слышал, что такая работа ему не внове. Их госпожа, ко— нечно, ничего не знает об этой дикой расправе.

26 июля. Доктор обещает выпустить меня из дому через три дня. Я все больше уважаю этого человека, особенно с тех пор, как узнал, что и он недолюбливает Гайара. Он даже его и не лечит. В поселке есть другой док— тор, который лечит Гайара и его рабов, а также негров с плантации Безан— сонов. Но он был в отлучке, поэтому ко мне позвали Рейгарта. В силу вра— чебной этики, а также по моей просьбе меня не передали другому врачу, и Рейгарт продолжает лечить меня. Я видел его коллегу, он как-то заходил ко мне с доктором Рейгартом и показался мне достойным другом Гайара.

Рейгарт не так давно приехал в Бринджерс и быстро завоевал уважение местных плантаторов. Правда, многие из них, особенно наиболее крупные, держат собственных медиков и платят им большие деньги. Им невыгодно пре— небрегать здоровьем своих рабов, и поэтому здесь часто лечат их лучше, чем лечат «белую голь» во многих европейских странах.

Я попытался выведать у доктора что-нибудь об отношениях между Гайаром и Безансонами. Разумеется, я мог касаться этой темы только намеками и узнал очень немного. Доктор по характеру замкнутый человек, к тому же излишняя болтливость не вяжется с его профессией и могла бы повредить ему в глазах здешних жителей. Он либо очень мало знает об этих делах, либо делает вид, что мало знает; однако по некоторым его словам я заклю— чил, что последнее вернее.

— Бедная молодая леди, — сказал он, — совсем одна на свете! У нее, кажется, есть тетка или какая-то родственница в Новом Орлеане, но нет мужчины, который занялся бы ее делами. По-видимому, все в руках у Гайа— ра.

Я узнал от доктора, что отец Эжени считался прежде одним из самых крупных плантаторов на побережье, что он был известным хлебосолом и дом его был открыт для всех. В поместье балы и празднества постоянно сменяли друг друга, особенно в последние годы. Это расточительство продолжалось и после его смерти, и Эжени Безансон по-прежнему принимает гостей своего отца с отцовской щедростью. У нее очень много поклонников, но доктор не слышал, чтобы она кому-нибудь из них оказывала предпочтение. Гайар был близким другом Безансона. Почему — никто не мог сказать. Трудно было найти людей, столь противоположных по своему характеру. Некоторые счита— ли, что их дружба похожа на отношения кредитора с должником.

Сведения, полученные мною от доктора, подтверждают рассказы Сципиона. Они также подтверждают мои догадки, что над головой молодой креолки со— бираются тучи, такие темные, какие никогда не омрачали ее юность, пост— рашнее даже, чем гибель Антуана.

28 июля. Сегодня у нас был Гайар, я хочу сказать — в большом доме. Впрочем, он бывает у мадемуазель Эжени почти каждый день; но сегодня Сципион рассказал мне нечто новое и очень странное. Несколько рабов, из— битых новым надсмотрщиком, пожаловались своей госпоже, и она заговорила об этом с Гайаром. Он же ответил ей, что «эти негодяи получили по заслу— гам, да еще не все сполна», а затем решительно поддержал негодяя Ларки— на, которому явно покровительствует. Эжени молча выслушала его.

Сципион узнал это от Авроры. Его рассказ очень знаменателен.

Бедный Сципион поделился со мной еще своей личной бедой. Он заметил, что надсмотрщик заглядывается на его малютку Хло. Каков негодяй! Неужели это правда? У меня кровь кипит от негодования! О рабство!

2 августа. Я снова услышал кое-что о Гайаре. Он был в большом доме и сидел у мадемуазель Эжени гораздо дольше, чем всегда. О чем они могли говорить? Неужели ей приятно его общество? Нет, быть не может! Зачем же эти частые посещения, эти долгие беседы? Если она выйдет замуж за этого человека, мне очень жаль ее. Бедная жертва — ибо она, конечно, станет его жертвой. Видно, у него какая-то власть над ней, если он смеет так себя вести. Он держится на плантации, как хозяин, говорит Сципион, и приказывает всем, словно господин. Все боятся его и «погонялу», как на— зывают негры негодяя Ларкина. Больше всех боится его Сципион, который видел, как тот опять приставал к маленькой Хлое. Бедняга! Он просто в отчаянии. И вполне понятно, если даже закон лишает его права защитить честь собственной дочери. Я обещал ему поговорить с мадемуазель Эжени, но, судя по рассказам, боюсь, что она так же бессильна, как и сам Сципи— он.

3 августа. Сегодня я первый раз вышел из комнаты. Прошелся по плодо— вому саду и среди цветников. Под апельсиновыми деревьями я встретил Ав— рору, собиравшую золотистые плоды; но с ней была маленькая Хлоя, держав— шая корзинку. Чего бы я ни дал, чтобы встретить Аврору одну! Увы, я мог только обменяться с ней несколькими словами, а затем она ушла.

Аврора поздравила меня с тем, что я уже могу выходить, и как будто обрадовалась, увидев меня, — так мне показалось. Она была прелестна, как никогда. Срывая апельсины, она разгорячилась, яркий румянец играл на ее щеках, и темные глаза сияли, как сапфиры. Ее грудь вздымалась и опуска— лась, а легкое платье не скрывало благородных линий ее фигуры.

Я был очарован изяществом ее походки, когда она удалялась от меня. На ходу ее стан грациозно покачивался, что объяснялось характерной для жен— щин ее племени склонностью к полноте. Она очень женственна и прекрасно сложена. У нее маленькие, изящные руки, а легкие ножки, кажется, едва касаются земли. Восхищенный, я долго смотрел ей вслед. И когда я вернул— ся в свою одинокую комнату, любовь моя разгорелась еще сильнее.

Глава XXI. ПЕРЕЕЗД В ГОСТИНИЦУ

Я думал о моем кратком свидании с Авророй, с радостью вспоминал нес— колько сказанных ею ласковых слов и был счастлив, предвкушая, что те— перь, когда я могу выходить в сад, наши встречи участятся, как вдруг в разгар моих сладких мечтаний в дверях моей комнаты, загораживая свет, выросла чья-то темная фигура.

Я поднял глаза и увидел ненавистное лицо Доминика Гайара.

Это было его второе посещение с того дня, как я попал на плантацию. Что ему надо от меня?

Я недолго ждал разгадки, так как мой посетитель, не извинившись за свое внезапное вторжение, приступил прямо к делу.

— Сударь, — сказал он, — я отдал распоряжение о вашем переезде в гос— тиницу в Бринджерсе.

— Вот как? — ответил я с возмущением, таким же резким тоном, как и он. — А кто, позвольте вас спросить, поручил вам эту заботу?

— А… а… — пробормотал он, слегка смущенный моим суровым приемом.

— Простите, сударь, быть может, вы не знаете, что я доверенное лицо, друг и опекун мадемуазель Безансон и… и…

— Значит, мадемуазель Безансон желает, чтобы я переехал в Бринджерс?

— Гм… По правде сказать, это не совсем ее желание, но, видите ли, дорогой сэр, дело очень деликатное. Если вы останетесь здесь теперь, когда вы уже почти поправились, — с чем я вас, конечно, поздравляю, — вы… вы…

— Продолжайте, сэр!

— Ваше пребывание здесь при данных обстоятельствах дало бы, вы сами понимаете, сэр… дало бы повод для разных толков среди соседей. Оно могло бы показаться неприличным…

— Постойте, господин Гайар! Я уже вышел из возраста, чтобы слушать ваши наставления.

— Простите, сэр. Я не хотел вас учить, но я… Поймите меня, я, как опекун молодой девушки…

— Довольно, сэр! Я вас прекрасно понял. Ради своих личных целей, ка— ковы бы они ни были, вы хотите, чтобы я поскорее покинул плантацию. Ваше желание будет исполнено. Я уеду отсюда, хотя и не затем, чтобы вам уго— дить. Уеду сегодня же вечером.

Поняв скрытое значение моих слов, он вздрогнул, как от электрического тока. Лицо его побледнело, а брови нахмурились. Я коснулся тайных струн его души, и это было ему явно неприятно. Однако старый пройдоха тут же овладел собой и, словно не заметив моих намеков, сказал с лицемерным огорчением:

— Сэр, я очень сожалею, но это необходимо. Вы понимаете, мнение об— щества… суетного, назойливого общества…

— Избавьте меня от нравоучений, сэр! Вы добились своего, и в вашем обществе здесь больше не нуждаются.

— Гм… — пробормотал он. — Мне очень жаль, что вы так отнеслись к моим словам, очень жаль… — И, сказав еще несколько бессвязных слов, он удалился.

Я подошел к двери, чтобы взглянуть, куда он пойдет от меня. Он напра— вился прямо к дому. Я видел, как он в него вошел.

Это посещение застало меня врасплох, хотя и не было для меня полной неожиданностью. После слышанного мною разговора Гайара с доктором все это можно было предвидеть. Однако я не думал, что мне придется так скоро покинуть плантацию. Я собирался прожить здесь еще неделю-другую и перее— хать в гостиницу, когда окончательно поправлюсь.

Я был огорчен по многим причинам. Меня возмущало, что этот негодяй пользуется здесь такой властью, ибо я был уверен, что мадемуазель Безан— сон не причастна к моему изгнанию. Наоборот, она была у меня всего нес— колько часов назад и ни словом не обмолвилась о моем отъезде. Быть мо— жет, она знала о нем, но не хотела со мной говорить? Нет, вряд ли. Я не заметил никакой перемены в ее обращении. Она была так же приветлива, также беспокоилась о моем здоровье, так же заботилась о моих удобствах, пище, обо всех мелочах моей жизни, как и всегда. Она, конечно, не пред— видела той внезапной перемены, о которой говорил Гайар. Подумав, я при— шел к убеждению, что он даже не посоветовался с ней. Какова же власть этого человека, если он может заставить ее нарушить законы гостепри— имства! Мне было больно думать, что это прелестное создание находится во власти такого негодяя.

Но другая мысль была для меня еще мучительней — мысль о разлуке с Ав— ророй. Конечно, мне и в голову не приходило, что я расстаюсь с ней нав— сегда. Нет! Иначе я не уступил бы так легко. Гайару пришлось бы силой выгнать меня из дому. Разумеется, я не думал, что переезд в гостиницу лишит меня возможности бывать на плантации.

В сущности, переезд мало изменит мое положение. Навещая их как знако— мый, я буду чувствовать себя более независимо, чем когда жил у них в до— ме. Быть может, мне станет даже легче встречаться с той, кого я люблю. Я могу приезжать сюда так часто, как мне вздумается. У меня останутся те же возможности увидеть ее. Я жаждал только одного — свидания наедине с Авророй, а затем — либо блаженство, либо разбитые надежды!

Однако в ту минуту меня тревожили и другие заботы. На что я буду жить в гостинице? Поверит ли хозяин мне на слово и захочет ли ждать, пока я получу деньги из дому? Платье у меня было, хоть я и получил его та— инственным путем. Однажды, проснувшись утром, я нашел его у своей посте— ли. Я не стал расспрашивать, откуда оно, предпочитая поговорить об этом позже. Но как мне быть с деньгами, откуда их достать? Неужели просить в долг у мадемуазель Безансон? Или занять у Гайара? Трудное положение!

Но тут я вспомнил о докторе Рейгарте. Я представил себе его спокой— ное, приветливое лицо.

«Вот выход! — подумал я. — Он мне поможет!» Казалось, мои мысли пере— дались ему, так как в ту же минуту вошел мой милый доктор, и я поведал ему все свои затруднения.

Я не ошибся в нем. Он тотчас положил на стол свой кошелек, предложив взять из него столько денег, сколько мне нужно.

— Меня очень удивляет желание Гайара поскорее удалить вас отсюда, — сказал он. — Тут кроется не только беспокойство о репутации молодой де— вушки. Нет, здесь что-то другое. Но что?

Доктор говорил, словно обращаясь к самому себе и ища ответа в собственных мыслях.

— Я очень мало знаю мадемуазель Безансон, — продолжал он, — иначе я счел бы своим долгом докопаться, в чем тут дело. Но Гайар — ее опекун, и если он настаивает, чтобы вы уехали, то, пожалуй, вам следует исполнить его желание. Она, кажется, не вправе даже распоряжаться собой. Бедняжка! Боюсь, что за всем этим скрывается крупный долг. А если так, она скоро попадет в худшую неволю, чем все ее рабы. Бедная девушка!

Рейгарт был прав. Если бы я остался, это могло бы только повредить ей. Я согласился с ним.

— Я хотел бы сейчас же уехать, доктор.

— Моя коляска стоит у ворот. Пожалуйста, я могу доставить вас в Бринджерс.

— Спасибо! Это как раз то, о чем я хотел вас попросить. С радостью принимаю ваше предложение. У меня сборы короткие — через несколько минут я буду готов.

— А я, пожалуй, пойду в большой дом и предупрежу мадемуазель Безансон о вашем отъезде.

— Будьте так добры. Гайар, наверно, еще там?

— Нет. Я встретил адвоката недалеко от ворот, он шел домой. Думаю, она теперь одна. Я поговорю с ней и вернусь за вами.

Доктор оставил меня и направился к дому. Вскоре он вернулся и передал мне все, что узнал. Он был очень удивлен тем, что услышал от мадемуазель Безансон. Час тому назад Гайар сказал ей, что я заявил ему о своем жела— нии переехать в гостиницу. Она очень удивилась, так как я ни словом не заикнулся об этом во время нашей последней беседы. Сначала она не хотела и слышать о моем отъезде, но Гайар привел веские доводы, чтобы убедить ее в разумности такого шага; доктор от моего имени тоже настаивал на этом. В конце концов она согласилась, хотя и очень неохотно. Сообщив мне все это, доктор прибавил, что она ждет меня.

Сципион провел меня в гостиную. Мадемуазель Эжени сидела на диване, но, когда я вошел, встала и пошла мне навстречу. Я увидел слезы на ее глазах.

— Правда ли, сударь, что вы собираетесь покинуть нас?

— Да, сударыня. Я уже совсем здоров. Я пришел поблагодарить вас за радушное гостеприимство и попрощаться с вами.

— Гостеприимство! Ах, сударь, какое же это гостеприимство, если я позволяю вам так скоро покинуть нас! Я хотела бы, чтобы вы остались, но… — Тут она смутилась. — Но вы не должны считать себя здесь чужим, даже если переедете в гостиницу. Бринджерс очень близко. Обещайте, что вы будете постоянно бывать у нас — каждый день!

Мне незачем говорить, что я охотно и с радостью дал это обещание.

— Теперь, когда вы дали слово, мне будет не так грустно с вами расс— таться. До свиданья!

Она протянула мне руку на прощанье, а я взял ее нежные пальчики и почтительно поцеловал. Глаза ее снова наполнились слезами, и она отвер— нулась, чтобы их скрыть. Я был уверен, что, будь на то ее воля, она не разрешила бы мне уехать. Она была не из тех, кто боится сплетен и пере— судов. Нет, тут крылась другая причина.

Я вышел в прихожую и с тревогой огляделся вокруг. Где она? Неужели я не услышу от нее ни слова на прощанье? В это время боковая дверь ти— хонько приоткрылась. Сердце бурно забилось у меня в груди. Аврора! Я не решался говорить громко, меня услышали бы в гостиной. Взгляд, шепот, быстрое пожатие руки — и я вышел. Но ее ответное пожатие, хотя очень слабое и робкое, наполнило мое сердце радостью, и я направился к воротам гордым шагом победителя.

Глава XXII. АВРОРА МЕНЯ ЛЮБИТ!

«Аврора меня любит!»

К этому заключению я пришел значительно позже того дня, когда покинул плантацию и переселился в Бринджерс. А с того времени прошел уже целый месяц.

Жизнь моя за этот месяц вряд ли интересна для моего читателя, хотя каждый ее час, полный надежды и тревоги, до сих пор живет в моей памяти. Когда сердце полно любви, каждый пустяк, связанный с этой любовью, представляется важным и значительным, и память хранит мысли и события, которые в другое время скоро бы забылись. Я мог бы написать целый том о моей жизни за этот месяц, и каждая его строка была бы интересна для ме— ня, но не для вас. Поэтому я и не написал его и даже не привожу здесь моего дневника за это время.

Я по-прежнему жил в гостинице в Бринджерсе и быстро набирался сил. Чаще всего я гулял по полям или по дороге вдоль реки, катался на лодке и удил рыбу в тихих заводях или охотился в зарослях камыша и кипарисовых лесах; иногда я проводил время, играя в бильярд, который вы найдете в каждой луизианской деревне.

Я подружился с доктором Рейгартом и, когда он не был занят практикой, проводил время с ним.

Его книги тоже стали моими друзьями, и по ним я впервые познакомился с ботаникой. Я стал изучать растительность окружающих лесов и вскоре на— учился с первого взгляда определять породу каждого дерева: исполинские кипарисы, символ печали, с высокими пирамидальными стволами и широко раскинувшимися мрачными темно-зелеными кронами; ниссы, эти водяные ним— фы, с длинными нежными листьями и плодами вроде олив; персимон, или аме— риканский лотос, с ярко-зеленой листвой и красными, похожими на сливы плодами; величавая магнолия и ее сородич — высокое тюльпанное дерево; рожковое дерево и из того же семейства белая акация с тройными шипами и легкими перистыми листьями, почти не дающими тени; платаны с гладкими стволами и широко раскинутыми серебристыми ветвями; стираксовое дерево, по которому стекают золотистые капли; ароматный и целебный сассафрас и красный лавр с запахом корицы; различные породы дубов, во главе которых стоит величественный вечнозеленый виргинский дуб, растущий в южных ле— сах; красный бук с висячими кистями; тенистая крушина с широкими сердце— видными листьями и черными ягодами и, наконец, последнее, но не менее интересное дерево — любящий воду тополь. Таковы леса, покрывающие нанос— ную почву луизианской равнины.

Область, изобилующая этими лесами, простирается выше тех мест, где растут пальмы, однако и здесь встречаются некоторые их разновидности — например, латании и саговые пальмы разных пород, так называемые пальмет— то; местами они образуют густой подлесок и придают всему лесу тропичес— кий характер.

Я изучал и паразитов этого растительного царства: огромные черные уз— ловатые лианы толщиной с древесный ствол; стелющийся камыш с красивыми, похожими на звездочки цветами; мускатный виноград с темно-красными гроздьями; бигнонии с трубчатыми цветами; густые бамбуковые заросли; ду— шистую сарсапариль и многие другие.

Меня интересовали и разные виды культурных растений — источник бо— гатства этой страны, — такие, как сахарный тростник, рис, кукуруза, та— бак, хлопок и индиго. Все они были мне незнакомы, и я с интересом изучал их особенности и способы разведения.

Можно подумать, что весь этот месяц я бездельничал, но в действи— тельности он был самым плодотворным за всю мою жизнь. За этот короткий месяц я получил больше полезных знаний, чем за многие годы обучения в колледже. Но, главное, я узнал то, что было для меня дороже всего на свете: я узнал, что Аврора меня любит!

Я узнал это не из ее уст — она ни слова не сказала мне, и все же я был уверен, что это так, уверен, как в том, что я живу. Никакие знания на свете не могли дать мне такой радости, как одна эта мысль!

— Аврора меня любит! — так воскликнул я однажды утром, отправляясь из Бринджерса на плантацию.

Я бывал там раза три в неделю, а случалось, и чаще. Иногда я встречал у них гостей, друзей мадемуазель Эжени, иногда заставал ее одну или вдвоем с Авророй. Но ни разу мне не удалось остаться с Авророй наедине. Ах, как я жаждал такого случая!

Официально я, конечно, приходил в гости к мадемуазель Эжени. Я не смел искать свидания с ее невольницей.

Эжени была по-прежнему грустна; теперь мне уж никогда не случалось видеть ее такой оживленной, как раньше. Она бывала подчас очень печальна и никогда не смеялась. Я не был поверенным ее тревог и потому мог только догадываться об их причинах. Однако я не сомневался, что виной всему Га— йар.

Последнее время я мало слышал о нем. В общественных местах он явно избегал встреч со мной, а я никогда не заходил в его владения. Я заме— тил, что мало кто из соседей уважал его, кроме тех, кто преклонялся пе— ред его богатством. Удалось ли ему добиться успеха в своих ухаживаниях за Эжени, я не знал. В обществе их союз считали вполне возможным, хотя никто его не одобрял. Я очень сочувствовал молодой креолке, но и только. Конечно, не будь я так влюблен в Аврору, судьба ее хозяйки волновала бы меня гораздо больше.

«Да, Аврора меня любит!» — повторял я про себя, выезжая на береговую дорогу.

Я ехал верхом. Великодушный Рейгарт отдал в мое распоряжение прекрас— ную верховую лошадь, и она горячилась подо мной, словно ей передавалось мое страстное нетерпение.

Мой хорошо выезженный конь и сам знал дорогу, так что я бросил по— водья, предоставив ему бежать как вздумается, а сам отдался своим мыс— лям.

Я любил квартеронку, любил горячо и преданно. И она тоже любила меня. Она не высказывала своей любви словами, но я сумел ее разгадать. Мимо— летный взгляд, движение, вздох — вот что убедило меня.

Любовь научила меня своему особому языку. Мне не надо было никаких посредников, никаких слов, чтобы понять, что я любим.

Эти мысли бесконечно радовали меня и наполняли мое сердце восторгом, но вскоре их сменили другие, гораздо менее приятные.

Кого я люблю? Невольницу! Правда, прекрасную невольницу, но все же рабыню. Весь мир поднимет меня на смех. Вся Луизиана будет смеяться надо мной — нет, не смеяться, а презирать и преследовать меня. Одно желание сделать ее моей женой вызовет насмешки и оскорбления: «Как! Жениться на невольнице! Этого не потерпят законы нашей страны!» Жениться на кварте— ронке, даже будь она свободна, — значило навлечь на себя гонения. Меня, вероятно, изгнали бы из страны, а может быть, засадили бы в тюрьму.

Все это я знал, но меня это нисколько не тревожило. Что значило для меня осуждение всего света по сравнению с любовью к Авроре? Ровно ниче— го. Конечно, я глубоко сокрушался, что Аврора — невольница, но совсем по другой причине. Как освободить ее? Вот вопрос, который волновал меня.

До сих пор я мало над этим задумывался. Пока я не убедился, что любим ею, мне казалось, что это дело далекого будущего. Но теперь, когда я по— верил в ее любовь, все силы моей души сосредоточились на одной мысли: «Как освободить ее?» Будь она обыкновенной невольницей, ответ был бы очень прост. Хоть я и не был богат, однако у меня хватило бы средств на то, чтобы купить себе живого человека.

В моих глазах Авроре, конечно, цены не было. Но что думает об этом ее молодая хозяйка? До сих пор она никому не хотела продавать мою суженую. Но даже если можно оценить девушку на деньги, согласится ли мадемуазель Эжени продать ее мне? Какая нелепая просьба: продать мне ее невольницу, чтобы я мог жениться на ней! Как отнесется к этому Эжени Безансон?

Даже мысль о предстоящем разговоре пугала меня, но время для него еще не приспело.

«Надо прежде повидаться с Авророй наедине, спросить ее, любит ли она меня, а затем, если она согласна быть моей женой, я сумею всего до— биться. Я еще не знаю каким путем, но моя любовь преодолеет все пре— пятствия. Она придаст мне несокрушимую силу, мужество и решимость. Я сломаю все преграды. Я уговорю или сокрушу всех моих противников. Я сме— ту все, что станет между мною и моей любовью! Аврора, я спешу к тебе!»

Глава XXIII. НЕОЖИДАННОСТЬ

Вдруг лошадь моя громко заржала, прервав мои размышления. Я взглянул вперед, чтобы узнать, в чем дело, и увидел, что приближаюсь к плантации Безансонов. Из ворот выехала коляска. Лошади бежали рысью, экипаж свер— нул на дорогу и помчался прочь от меня; вскоре он скрылся в облаке пыли.

Я узнал коляску мадемуазель Безансон. Хоть я и не успел разглядеть, кто в ней сидел, однако заметил, что это были дамы.

«Наверно, мадемуазель Эжени с Авророй», — подумал я. Должно быть, они меня не заметили за высокой оградой, а выехав за ворота, сразу поверну— ли.

Я был очень разочарован. Значит, я спешил напрасно, и мне оставалось только вернуться обратно в Бринджерс.

Я уже натянул поводья, собираясь повернуть, когда мне пришло в голо— ву, что я мог бы догнать их и перекинуться с ними несколькими словами. Если мне удастся обменяться взглядом с Авророй, это уже вознаградит меня за мою скачку. Я пришпорил лошадь и помчался вперед.

Поравнявшись с воротами, я увидел Сципиона. Он запирал их, пропустив коляску.

«Ага! Вот у кого я узнаю, за кем собираюсь скакать», — решил я и, придержав лошадь, подъехал к нему.

— Боже милостивый! Как шибко скачет молодой масса! Словно всю жизнь не слезал с седла! Ух!

Не обращая внимания на этот комплимент, я торопливо спросил, дома ли его госпожа.

— Нет, масса, она только что уехала. Она отправилась к масса Мариньи.

— Одна?

— Да, масса.

— С ней, наверно, и Аврора?

— Нет, масса. Она уехала одна. Рора осталась дома.

Если бы Сципион следил за мной, он заметил бы, какое впечатление про— извели на меня его слова, ибо я уверен, что изменился в лице. Сердце запрыгало у меня в груди, кровь прилила к щекам.

«Аврора дома, она одна!»

Впервые за все это время мне представился такой счастливый случай, и я невольно выдал свою радость.

К счастью, негр ничего не заметил, ибо даже верному Сципиону я не мог доверить своей тайны.

Не без труда овладев собой, я осадил свою лошадь, которая рвалась вперед, и нечаянно повернул слишком круто. Сципион подумал, что я соби— раюсь возвратиться в Бринджерс.

— Неужели масса хочет уехать и ни минутки не отдохнет у нас? Мисса Жени нет дома, но Рора — она осталась. Рора даст масса стакан кларета, а старый Зип приготовит прохладительное питье. Сегодня очень-очень жарко! Ух-х!

— Твоя правда, Сципион, — сказал я, делая вид, что сдаюсь на его уго— воры. — Сведи мою лошадь на конюшню, я немного отдохну.

И, сойдя с лошади, я отдал поводья Сципиону, а сам прошел в ворота.

От ворот до дома было шагов сто, если идти по широкой аллее, ведущей прямо к подъезду. Но были еще две боковые дорожки, которые вились между кустарниками и небольшими деревьями — лаврами, миртами и апельсинами. Того, кто шел по одной из этих дорожек, нельзя было увидеть из дома, по— ка он не подойдет вплотную к окнам. Обе дорожки, минуя главный вход, ве— ли к низкой веранде. Поднявшись на нее но нескольким ступенькам, вы мог— ли войти прямо в дом, ибо окна, как это принято у креолов, доходили до самого пола.

Войдя в ворота, я свернул на одну из этих боковых дорожек н не спеша направился к дому. Я выбрал более длинный путь и шел медленно, чтобы ус— петь справиться с волнением. Я слышал громкие удары своего сердца, и мне казалось, что, торопясь к желанной цели, они обгоняют мои шаги. Наверно, я лучше владел бы собой даже под дулом пистолета.

Долгое ожидание этой встречи, непредвиденная удача, предвкушение ве— ликого счастья — свидания наедине с той, кого я любил, — все это привело в смятение мои чувства. Неудивительно, что я немного потерял голову.

Сейчас я увижусь с Авророй наедине, и только любовь будет нашим сви— детелем. Я выскажу ей все свободно, без помех. Услышу ее голос, ее неж— ные признания… Я обниму ее и прижму к своей груди! Я буду пить слезы с ее глаз, целовать ее румяные щеки, ее коралловые губы! Я буду говорить и слушать слова любви! О, я упьюсь этими сладостными минутами!

Меня ожидало безграничное счастье. Неудивительно, что я был глубоко взволнован и тщетно пытался усмирить свои чувства.

Я подошел к дому сбоку и поднялся на веранду. Ее устилали циновки из морской травы, и я в своих легких башмаках двигался по ней почти неслыш— но. Я приближался к гостиной; ее два больших окна доходили, как я гово— рил, до самого пола.

Я поравнялся с одним из них, но тут что-то заставило меня остано— виться. В гостиной слышались голоса, и я сразу узнал голос Авроры.

«Она с кем-то разговаривает. С кем же? С маленькой Хлоей? Или с ее матерью? А может, с кем-нибудь из слуг?»

Я прислушался.

«О Боже! Это говорит мужчина!.. Но кто же? Сципион? Нет, Сципион не мог еще вернуться из конюшни. Это не он. Кто-нибудь из слуг? Жюль — дро— восек? Батист — рассыльный? Нет, говорит не негр. Это голос белого чело— века. Неужели надсмотрщик?»

Когда эта мысль мелькнула у меня в голове, я почувствовал словно укол в сердце; это была не ревность, но что-то похожее на нее. Скорее возму— щение, чем ревность. Пока я ведь еще не услышал ничего такого, что могло бы вызвать у меня ревность. То, что он подле нее и разговаривает с ней,

— еще не повод для ревности.

«Вот как, мой прыткий „погоняла“, — подумал я, — твое увлечение ма— ленькой Хлоей уже прошло! И неудивительно. Кто будет заглядываться на звезды, когда на небе светит полная луна? Хоть ты и грубый скот, однако не слепой. Я вижу, ты тоже не зеваешь и ждешь удобного случая прийти в гостиную».

Но — тсс…

Я снова прислушался. Сначала я остановился из деликатности, не желая внезапно появляться перед открытым окном, через которое было видно все, что делается в комнате. Я хотел дать знать о моем приближении каким-ни— будь шумом — покашливаньем или шарканьем ног. Но теперь мои намерения изменились. Я не мог удержаться и стал подслушивать.

Говорила Аврора.

Она, должно быть, стояла далеко от окна или говорила очень тихо, ибо я не мог разобрать ее слов. До меня доносился лишь ее серебристый голос. «Она, наверно, на другом конце комнаты», — подумал я.

Но вот она замолчала. Я ждал ответа на ее слова. Может быть, по отве— ту я пойму, о чем она говорила. Мужской голос будет, наверно, громче, и мне удастся…

Но — тсс…

Я услышал только голос, но не слова. Этот голос был мне слишком хоро— шо знаком! Узнав его, я вздрогнул, как от укуса змеи. То был голос Доми— ника Гайара!

Глава XXIV. СОПЕРНИК

Не могу вам описать, как потрясло меня это открытие. Я стоял, словно пораженный громом, не в силах двинуться и как бы потеряв сознание. Если бы даже Гайар говорил очень громко, я все равно не услышал бы его: изум— ление оглушило меня.

Негодование, которое поднялось во мне при мысли, что это говорит гру— биян Ларкин, было ничто по сравнению с тем чувством, какое охватило меня теперь. Пусть Ларкин молод и красив — правда, по описанию Сципиона этого нельзя было сказать, — но даже если это и так, я не боялся его соперни— чества. Я верил, что сердце Авроры принадлежит мне, и знал, что надс— мотрщик не имеет никакой власти над ней. Он распоряжался рабами, трудив— шимися в поле и на усадьбе, и был их полновластным хозяином. Но на Авро— ру его власть не распространялась. Не знаю почему, но с квартеронкой всегда обращались совсем иначе, чем с другими рабами на плантации. Не светлая кожа и не красота были причиной особого отношения к ней. Красо— та, правда, часто облегчает тяжелое положение невольницы, но в то же время готовит ей еще более жестокую участь. Однако доброе отношение к Авроре, насколько я мог судить, не имело с этим ничего общего. Ее забот— ливо воспитывали вместе с мадемуазель Эжени, и она получила такое же об— разование, как и ее молодая хозяйка, которая обращалась с ней скорее как с сестрой, чем как с невольницей. Никто не мог приказывать ей, кроме ее госпожи. «Погоняла» не имел с ней ничего общего, поэтому я не боялся, что он будет преследовать ее.

Но когда я услышал голос Гайара, у меня возникли самые худшие опасе— ния. В его власти была не только невольница, но даже и ее госпожа. Уха— живая за мадемуазель Эжени, как я думал до сих пор, он, конечно, не был равнодушен и к редкой красоте Авроры. Этому гнусному негодяю, вероятно, не чужды любовные увлечения. Низкое часто тянется к прекрасному. Чудови— ще может воспылать страстью к красавице.

Час, который Гайар выбрал для своего визита, тоже вызывал подозрение. Он явился как раз тогда, когда мадемуазель Эжени уехала! Быть может, он пришел еще при ней и остался в доме после ее отъезда? Едва ли. Сципион не подозревал, что он тут, иначе он сказал бы мне об этом. Негр знал, что я терпеть не могу Гайара и не хочу ветречаться с ним. Он, конечно, предупредил бы меня.

«Нет, он, несомненно, пришел сюда украдкой, — подумал я. — Он проб— рался окольным путем, через свою плантацию, и, дождавшись, когда коляска уехала, проскользнул в дом, чтобы застать квартеронку одну». Едва эти мысль промелькнула у меня в голове, как я уже не сомневался, что он был здесь не случайно, а пришел с тайной целью. Он явился сюда ради Авроры. Я был в этом уверен.

Когда я опомнился от первого потрясения, все чувства проснулись во мне с новой силой. Нервы мои были напряжены, слух обострился. Я подошел как можно ближе к открытому окну и стал слушать. Это было недостойно, я согласен, но когда имеешь дело с таким негодяем, то и сам невольно теря— ешь достоинство. Обстоятельства заставили меня совершить неблаговидный поступок, и я стал подслушивать. Но ведь это была простительная ревность влюбленного, и я прошу не судить меня слишком строго.

Я слушал. Усилием воли я сдерживал бешеные удары сердца и слушал, за— таив дыхание. Возможно, что голоса стали громче или разговаривающие по— дошли ближе к окну, но теперь я различал каждое, слово. По-видимому, они были в нескольких шагах от меня. Говорил Гайар.

— А этот молодчик не вздумал ухаживать за твоей хозяйкой?

— Откуда мне знать, мсье Доминик? Во всяком случае, я никогда этого не замечала. Мне кажется, он очень скромный джентльмен, и мадемуазель Эжени такого же мнения. Я не слышала из его уст ни слова о любви. Нет, ни единого слова!

Послышался глубокий вздох.

— Пусть он только посмеет, — воскликнул Гайар с угрозой, — пусть только посмеет намекнуть мадемуазель Эжени о своей любви или даже тебе, Аврора, — и ему не поздоровится! Он живо забудет сюда дорогу, этот жал— кий авантюрист! Можешь не сомневаться!

— Ах, мсье Гайар! Вы этим очень огорчите мою госпожу. Вспомните — ведь он спас ей жизнь! Она ему бесконечно благодарна. Она постоянно го— ворит об этом, и ее опечалит, если господин Эдвард перестанет бывать у нас. Я знаю, что это очень ее опечалит!

В голосе Авроры слышалось волнение, почти мольба, прозвучавшая музы— кой в моих ушах. Казалось, ее тоже огорчит, если господин Эдвард перес— танет бывать у них.

Должно быть, такая мысль пришла и Гайару, но ему она, видимо, не дос— тавила удовольствия. Он ответил вопросом, в котором слышались раздраже— ние и насмешка:

— А может быть, это огорчит и еще кого-нибудь? Тебя, например? Ну, конечно! Ведь так? Ты влюблена в него? Проклятье!

Последнее слово он прошипел в ярости: он, видимо, бесился и страдал — страдал от жгучей ревности.

— Ах, сударь! — воскликнула Аврора. — Что вы говорите! Я влюблена? Ведь я только бедная рабыня! Увы!

И смысл ее слов и ее тон больно задели меня. Однако я надеялся, что это лишь уловка любви, хитрость, которую я охотно прощал ей. На Гайара ее слова произвели приятное впечатление, и голос его сразу смягчился и повеселел.

— Ты — рабыня, красавица Аврора? Нет, в моих глазах ты королева! Ра— быня? Ты сама виновата, что осталась невольницей. Тебе известно, кто мо— жет дать тебе свободу. Может и хочет — хочет, Аврора!

— Пожалуйста, не говорите об этом, господин Гайар! Я уже сказала вам, что не могу слушать такие разговоры. Повторяю: не могу и не хочу!

Твердость ее голоса обрадовала меня.

— Что ты, прелестная Аврора! — взмолился Гайар. — Не сердись на меня! Я не могу иначе! Я не могу не думать о твоем счастье. Ты будешь свобод— на, перестанешь быть рабыней капризной хозяйки…

— Мсье Гайар, — воскликнула Аврора, прерывая его, — не говорите так о мадемуазель Эжени! Это неправда, она вовсе не капризна. Что, если бы она услыхала…

— Проклятье! — закричал Гайар, снова переходя на угрожающий тон. — Пускай слышит! Какое мне дело до нее? Все считают, что я ухаживаю за ней. Ха-ха-ха! И пусть себе считают! Дурачье! Скоро они узнают, что это совсем не так. Ха-ха-ха! Они думают, что я езжу сюда ради нее. Ха-ха-ха!.. Нет, Аврора, любимая моя, я приезжаю не ради нее, а ради те— бя — тебя, Аврора, моя любовь, моя…

— Мсье Гайар, повторяю вам…

— Дорогая Аврора, скажи, что ты полюбишь меня, скажи только одно сло— во! Скажи — и ты не будешь больше рабыней! Ты будешь так же свободна, как твоя госпожа. У тебя будет все: платья, драгоценности, развлечения — все, что пожелаешь! Мой дом будет весь к твоим услугам, ты будешь распо— ряжаться в нем, как хозяйка, как если бы ты была моей женой…

— Довольно, сударь! Перестаньте! Вы оскорбляете меня! Я вас больше не слушаю!

Голос ее звучал решительно и возмущенно. Ура!

— Что ты, дорогая моя, любимая Аврора! Не уходи! Выслушай меня!..

— Я вас не слушаю, сударь. Я все расскажу мадемуазель Эжени…

— Скажи мне хоть слово, хоть одно слово любви! Один поцелуй, Аврора! На коленях молю тебя!..

Я услышал, как он упал на колени, а затем шум борьбы и громкое, воз— мущенное восклицание Авроры.

Тут я решил, что пришло время действовать, и в два прыжка очутился в комнате, посреди которой стоял на коленях пылкий кавалер. Он крепко дер— жал девушку за руки и пытался привлечь к себе. Аврора же, стараясь выр— ваться — а она была довольно сильна, — быстро тащила за собой по ковру своего страстного обожателя. Вид у него был уморительный.

Когда я вошел, он не видел меня и узнал о моем присутствии по громко— му смеху, который я не мог бы сдержать даже под страхом смерти. Я про— должал хохотать и после того, как он отпустил свою жертву и вскочил на ноги; я смеялся так громко, что не расслышал ругательств и угроз, кото— рыми он осыпал меня в ответ.

— Что вам здесь надо? — были первые слова, которые я разобрал. — Что вам здесь надо?

— Ну, а мне незачем спрашивать вас об этом, мсье Гайар. Я и сам вижу, что вам надо. Ха-ха-ха!

— Я спрашиваю вас, — повторил он еще более злобно, — что вам здесь надо?

— Мне ничего не надо, мсье, — ответил я все так же насмешливо, — вер— нее, мое дело не похоже на ваше.

Мой намек, казалось, привел его в ярость.

— В таком случае, чем скорей вы уберетесь отсюда, тем лучше! — закри— чал он, свирепо сдвинув брови.

— Лучше для кого? — спросил я.

— Для вас! — ответил он.

Я уже начал терять терпение, хотя держал себя в руках.

— Сударь, — сказал я, подходя к нему вплотную, — я впервые слышу, что дом мадемуазель Безансон принадлежит Доминику Гайару. Если бы это было так, я гораздо меньше уважал бы святость этого крова. Вы же совсем не уважаете его. Вы оскорбили эту молодую девушку, эту молодую леди, так как она достойна этого звания не меньше, чем самая знатная особа в вашей стране, Я был свидетелем вашего низкого поведения и слышал ваши гнусные предложения…

Гайар вздрогнул, но не сказал ни слова. Я продолжал:

— Вы не джентльмен, сударь, и недостойны встретиться со мной, как равный, с оружием в руках. Хозяйки этого дома сейчас нет. Вы здесь такой же гость, как и я. Так вот, даю вам слово, что, если вы не уберетесь от— сюда через десять секунд, я отстегаю вас хлыстом!

Я говорил решительно и хладнокровно.

Гайар видел, что я не шучу и готов сдержать свое слово.

— Вы мне дорого за это заплатите! — прошипел он. — И увидите, что в нашей стране нет места шпионам.

— Вон!

— А вы, достойный образец добродетельной квартеронки, — добавил он, бросая злобный взгляд на Аврору, — помните: наступит день, когда вы бу— дете менее щепетильны. Тогда у вас не будет такого любезного защитника.

— Еще слово — и…

Я поднял хлыст, но Гайар не стал дожидаться удара и, поспешно юркнув в дверь, спустился с веранды. Я вышел за ним, желая убедиться, что он ушел. Дойдя до конца веранды, я посмотрел в сад. Поднявшийся вдруг пти— чий гомон указывал, что кто-то пробирается сквозь кустарник.

Тем не менее я подождал, пока не открылись ворота. Вскоре над оградой показалась голова человека, идущего по дороге. Я сразу узнал уличенного соблазнителя.

Но стоило мне отвернуться от него и направиться в гостиную, как я уже забыл о его существовании.

Глава XXV. ЧАС БЛАЖЕНСТВА

Всегда приятно, если кто-нибудь выражает вам благодарность, но во сто крат приятнее читать ее в глазах любимой и слышать из любимых уст!

Когда я входил в комнату, сердце мое трепетало от радостного волне— ния. Аврора бросилась благодарить меня в самых трогательных и пылких вы— ражениях. И не успел я ответить ей, не успел протянуть руку, чтобы удер— жать ее, как она подбежала и упала передо мной на колени. Она благодари— ла меня от всего сердца.

— Встаньте, дорогая Аврора! — воскликнул я и, взяв ее за руку, подвел к дивану. — Мой поступок того не стоит. Всякий на моем месте сделал бы то же самое.

— Ах, мсье, далеко не всякий! Вы не знаете этой страны. Кто станет здесь защищать бедную невольницу? Понятия о рыцарской чести, которыми тут так чванятся, не распространяются на нас. Мы, презираемое всеми пле— мя, стоим вне законов чести и покровительства. Ах, благородный чужестра— нец! Вы даже не подозреваете, чем я вам обязана!

— Не называйте меня чужестранцем, Аврора! Правда, нам редко удавалось поговорить, но мы так давно знаем друг друга, что вы не должны считать меня чужим. Я хотел бы, чтобы вы относились ко мне, как к близкому чело— веку.

— Близкому? Я не понимаю вас, сударь! — Ее большие карие глаза смот— рели на меня с немым вопросом,

— Да, близкому… Я хочу сказать, Аврора, что вы не должны остере— гаться меня, что вы можете быть искренни со мной и считать меня своим другом, братом.

— Что вы, сударь! Вас — моим братом? Вы белый, вы джентльмен, знат— ный, образованный! А я… О Боже! Кто я? Рабыня… Рабыня, которую каж— дый готов обидеть. Боже, Боже, за что ты послал мне такую тяжкую долю! — И она закрыла лицо руками.

— Аврора! — воскликнул я; ее отчаяние давало мне надежду. — Аврора, выслушайте меня. Выслушайте вашего друга, вашего…

Она отняла руки от лица и подняла голову. Ее полные слез глаза прис— тально посмотрели в мои, и я снова прочел в них вопрос.

В эту минуту у меня мелькнула мысль: «Долго ли мы будем одни? Нам мо— гут помешать. И мне не представится другого случая объясниться с ней. Мне нельзя терять ни минуты. Я должен сейчас же сказать ей все».

— Аврора, — начал я, — мы в первый раз остались наедине. Я страстно ждал этой встречи. Я должен сказать вам несколько слов — только вам од— ной.

— Мне одной, сударь? О чем?

— Аврора, я вас люблю!

— Меня? Ах, сударь, это невозможно!

— Не только возможно, Аврора, — это правда. Выслушайте меня. Я полю— бил вас с первого взгляда, даже еще раньше, потому что вы жили в моем сердце еще до того, как я осознал, что видел вас… С той минуты я полю— бил вас чистой и горячей любовью, а не той низменной страстью, какую вы только что отвергли. Это чувство безраздельно владеет моим сердцем. Днем и ночью я думаю только о вас, Аврора! Я вижу вас во сне и целый день храню в душе ваш образ. Не думайте, что любовь моя холодна, потому что я сейчас так трезво говорю с вами. Я должен держать себя в руках. Я пришел к вам с твердым, обдуманным намерением, вот почему я могу спокойно гово— рить о своей любви. Я уже сказал вам, Аврора, что люблю вас. И повторяю: я вас люблю всем сердцем, всей душой!

— Вы любите меня? Ах, бедная девушка!

Ее последние слова прозвучали так странно, что я невольно замолчал. Казалось, что это горестное восклицание относится не к ней, а к кому-то другому.

— Аврора, — продолжал я, — я все сказал вам. Я был чистосердечен. Будьте и вы откровенны со мной. Скажите, вы любите меня?

Я задал бы этот вопрос с большей тревогой, если бы не был уже наполо— вину уверен в ответе.

Мы сидели рядом на низком диване. Я не успел еще договорить, как по— чувствовал, что ее легкие пальчики коснулись моей руки и нежно сжали ее. Когда я замолчал, ее головка опустилась ко мне на грудь, и она прошепта— ла:

— Я тоже… с первого взгляда!

Мои руки обвились вокруг ее стана, и несколько минут мы сидели молча. Истинная любовь не нуждается в объяснениях. Горячий поцелуй, глубокий взгляд, нежное пожатие руки или объятие понятны без слов. Долгое время мы обменивались лишь бессвязными восклицаниями. Мы были слишком счастли— вы, чтобы говорить. Мы молчали — говорили наши сердца.

Однако сейчас было не время и не место слепо отдаваться радостям люб— ви, и вскоре осторожность заставила меня прийти в себя.

Надо было о многом условиться и обсудить дальнейшие планы, чтобы уп— рочить наше только что расцветшее счастье. Мы знали, какая пропасть раз— деляет нас сейчас. Мы понимали, что нам предстоит долгий и тернистый путь, прежде чем мы достигнем вершины счастья. Несмотря на минутное бла— женство, будущее наше было темно и полно опасностей. Тревожные мысли вскоре развеяли наши сладкие грезы.

Аврора теперь не боялась моей любви. Она никогда бы не заподозрила меня в обмане. Она не сомневалась, что я хочу жениться на ней. Любовь и благодарность внушили ей полное доверие ко мне, и мы говорили с такой откровенностью, какая возникает лишь после многолетней дружбы. Но надо было торопиться. Каждую минуту нас могли прервать. Мы не знали, когда снова встретимся. Приходилось быть очень краткими.

Я объяснил Авроре мое положение: через несколько дней я должен полу— чить деньги, которых, надеюсь, хватит, чтобы осуществить мое намерение. Какое намерение? Выкупить мою невесту!

— А тогда, — закончил я, — нам остается только обвенчаться, Аврора!

— Увы! — ответила она со вздохом. — Даже будь я свободна, мы не могли бы обвенчаться здесь. Разве вы не знаете, что жестокий закон преследует нас, даже когда считается, что мы свободны?

Я отрицательно покачал головой.

— Мы не можем с вами пожениться, — продолжала она печально, — если вы не поклянетесь, что в ваших жилах тоже течет африканская кровь.

Трудно поверить, что такой закон существует в христианской стране.

— Не думайте об этом, Аврора, — сказал я, стараясь утешить ее. — Мне ничего не стоит дать такую клятву. Я возьму золотую шпильку из ваших во— лос, проколю эту голубую жилку на вашей прекрасной руке, выпью каплю ва— шей крови и дам нужную клятву!

Аврора улыбнулась, но через минуту ее лицо снова омрачилось.

— Полно, дорогая Аврора! Прогоните ваши грустные мысли! Зачем нам венчаться именно здесь? Мы можем уехать в другое место. Есть другие страны, такие же прекрасные, как Луизиана, и церкви, такие же красивые, как собор Архангела Гавриила, где мы можем обвенчаться. Мы уедем на се— вер, в Англию, во Францию — все равно куда. Пусть это вас не тревожит!

— Меня тревожит не это.

— А что же, дорогая?

— Ах, я боюсь…

— Не бойтесь, скажите мне.

— Что вам не удастся…

— Что не удастся, Аврора?

— Стать моим хозяином… купить меня!..

И бедняжка опустила голову, словно стыдясь своего положения. Горячие слезы брызнули у нее из глаз.

— Почему вы так думаете?

— Потому что уже многие пытались меня купить. Они давали много денег, гораздо больше, чем вы предполагаете, но из этого ничего не вышло: им не продали меня. Ах, как я была благодарна мадемуазель Эжени! Она всегда была моей защитницей. Она не хотела расставаться со мной. Как я была счастлива тогда! Но теперь… теперь совсем другое дело. Теперь как раз наоборот.

— Ну, так я дам еще больше. Я отдам все мое состояние. Этого, навер— но, хватит. Раньше вас хотели купить с дурными целями, такими, как у Га— йара. Ваша хозяйка знала об этом и потому не соглашалась.

— Это правда. Но она откажет и вам. Я так боюсь!

— Нет, я во всем сознаюсь мадемуазель Эжени. Я скажу ей, что у меня самые честные намерения. Я вымолю у нее согласие. И я уверен, что она мне не откажет. Если она мне благодарна…

— Ax, — воскликнула Аврора, прерывая меня, — она вам очень благодар— на, вы даже не знаете, как благодарна! И все же она никогда не согласит— ся, никогда! Вы не знаете всего… Увы, увы!

Из глаз ее снова брызнули слезы, она склонилась на диван, и густые кудри скрыли от меня ее лицо.

Ее слова озадачили меня, и я уже хотел просить у нее объяснения, ког— да услышал шум подъезжающей коляски. Я бросился к открытому окну и взглянул поверх апельсиновой рощи. Над деревьями показалась голова, и я узнал кучера мадемуазель Безансон. Коляска подъехала к воротам.

Я был так взволнован, что не хотел встречаться с ней, и, наспех поп— рощавшись с Авророй, вышел из комнаты. С веранды я увидел, что если пой— ду по главной аллее, то могу столкнуться с мадемуазель Эжени. Я знал, что к конюшне можно пройти через боковую калитку и оттуда есть дорога в лес. Таким образом, я мог добраться до Бринджерса кружным путем. Спус— тившись с веранды, я прошел через эту калитку и направился к конюшне.

Глава XXVI. НЕГРИТЯНСКИЙ ПОСЕЛОК

Вскоре я вошел в конюшню, где моя лошадь приветствовала меня радост— ным ржаньем. Сципиона там небыло.

«Он, наверно, занят, — подумал я. — Должно быть, встречает свою гос— пожу. Не беда, я не буду его звать. Лошадь оседлана, я сам взнуздаю ее. Жаль только, что Сципион не получит обычной мелочи на чай». Взнуздав ло— шадь, я вывел ее за ворота и вскочил в седло.

Дорога, которую я выбрал, вела в негритянский поселок, а затем через поля в густой кипарисовый лес. Там ее пересекала тропинка, которая снова выходила к береговой дороге. Я много раз ездил по этой тропинке и хорошо ее знал.

Негритянский поселок находился примерно в двухстах ярдах от господс— кого дома: пятьдесят или шестьдесят небольших чистеньких хижин стояло по обе стороны широкой дороги. Все хижины были как две капли воды похожи одна на другую, и перед каждой из них росла большая магнолия или краси— вое китайское дерево с густой кроной и душистыми цветами. В тени этих деревьев множество негритят с утра до вечера возились в пыли. Они были всех возрастов, от крошечных ползунков до голенастых подростков, и все— возможных оттенков — от светлокожих квартеронов до черных бамбара, на коже которых, как острили американцы, «даже уголь оставляет светлые пят— на». Если не считать толстого слоя пыли, ничто не прикрывало их наготу, ибо они целый день бегали голышом. Эти черные и желтые пострелята с утра до вечера копошились перед хижинами, играя стеблями сахарного тростника, арбузными корками и кукурузными кочерыжками, такие же счастливые и без— заботные, как какой-нибудь маленький лорд в своей увешанной коврами детской, среди дорогих заграничных игрушек.

В негритянском поселке вам бросаются в глаза воткнутые перед многими хижинами высокие шесты или крепкие стебли тростника, на которых насажены громадные пустые желтые тыквы с пробитой сбоку дырой.

Это домики красных стрижей, самой красивой породы американских ласто— чек, которых очень любят здешние негры, как когда-то любили их красноко— жие обитатели этих мест.

Вы увидите, что на стенах хижин висят гирляндами длинные связки зеле— ного и красного стручкового перца, а кое-где и пучки сухих лекарственных трав, которыми пользуется «негритянская медицина». Их повесила сюда ка— кая-нибудь тетушка Феба, или тетушка Клеопатра, или бабушка Филис; а при виде восхитительного кушанья, которое может изготовить любая из них, взяв описанные выше красные и зеленые стручки и сдобрив их разными паху— чими травами, растущими в маленьком огороде возле хижины, у самого тон— кого гурмана потекут слюнки.

На стенах некоторых хижин вы увидите и шкуры представителей животного царства: кролика, енота, опоссума или серебристой лисы, иногда мускусной крысы и даже болотной дикой кошки, или рыси. Хозяин хижины, на которой сушится шкура рыси, становится героем дня, ибо рысь — самый редкий зверь, встречающийся теперь на берегах Миссисипи. Вы не увидите здесь шкур кугуара и лани; хотя эти животные и водятся в ближних лесах, но они недоступны для негритянского охотника, которому запрещено пользоваться огнестрельным оружием. Более мелких животных, о которых мы говорили, можно изловить и без ружья, и шкуры, висящие около хижин, — это трофеи многих ночных охот, добыча, принесенная каким-нибудь Цезарем, Сципионом, Ганнибалом или Помпеем. Слыша в негритянском поселке все эти имена, вы можете вообразить себя в древнем Риме или Карфагене.

Однако этим носителям громких имен никогда не доверяют такого опасно— го оружия, как карабин. Своими успехами на охоте они обязаны только собственной ловкости; оружием им служат лишь палка да топор, а вместо гончей собаки — простая дворняжка. Многочисленные представители этой по— роды валяются в пыли вместе с негритянскими ребятишками и, видимо, чувствуют себя не менее счастливыми, чем они. Охотничьи трофеи развешаны на стенах домов не для украшения. Нет, их повесили просушить, а потом заменят другими, а эти отнесут на продажу. В воскресенье, когда дядя Сиз или Зип, дядя Хэнни или Помп в праздничной одежде отправятся в город, каждый из них захватит с собой сверток со шкурками. Они зайдут потолко— вать к лавочнику, а тот выложит им пикnote 12 за мускусную крысу, бит (ис— панский реал) за енота и четвертак за лису или «кошку», после чего четы— ре дяди-охотника обменяют полученные монеты на всякого рода гостинцы для четырех оставшихся дома тетушек; эти «излишества» служат дополнением к обычному рациону риса со свининой, который получают негры на плантации.

Такова нехитрая экономика негритянского поселка.

Войдя в негритянскую деревню (негритянский поселок при крупной план— тации можно вполне назвать деревней), вы можете сами наблюдать эти мел— кие подробности ее жизни. Они видны и невооруженному глазу.

Вы увидите также стоящий на отшибе дом надсмотрщика. В поместье Бе— зансонов он находился на краю поселка, фасадом к проезжей дороге.

Дом был, конечно, совсем в другом роде, с претензией на архитектуру: двухэтажный, с жалюзи на окнах и с верандой.

Невысокая ограда оберегала его от вторжения негритянских ребятишек, однако страх перед ременной плетью делал эту предосторожность совершенно излишней.

Когда я подъехал к поселку, мне сразу бросилось в глаза его своеобра— зие; дом надсмотрщика, возвышавшийся над маленькими лачугами, казалось, сторожил и оберегал их, словно наседка выводок цыплят.

Большие красные ласточки стрелой носились взад и вперед, на минуту замирали у входа в свои домики-тыквы и с веселым щебетом — туить-ту— ить-туить — улетали прочь. Весь поселок был наполнен ароматом китайских деревьев и магнолий, который далеко разносился вокруг.

Подъехав еще ближе, я услышал смутный гул голосов, мужских, женских и детских, с характерными для негритянской речи интонациями. Я заранее представлял себе уже не раз виденную мной картину: мужчины и женщины за— няты разными домашними делами; одни, сидя перед своими хижинами в тени деревьев, отдыхают после полевых работ (в этот час они уже окончены) или, собравшись кучками, весело болтают между собой; другие чинят у по— рога рыболовные сети или силки, с помощью которых надеются поймать «большую кошку» или выловить в тихой заводи буйвол-рыбу; кое-кто из муж— чин колет дрова, вытаскивая их из общей большой поленницы, а длинноногие подростки относят их в хижины, где черные тетушки готовят вечернюю тра— пезу.

Эта патриархальная картина навела меня на размышления о кое-каких преимуществах единовластия в деревне, если не в образе рабовладельца, то в духе Раппаnote 13 и социальных экономистов.

«Вот как при таком патриархальном строе можно обходиться без сложного государственного аппарата, — говорил я себе. — Как это просто и мило и вполне достигает цели!»

Да, конечно. Но я проглядел одно обстоятельство — — несовершенство человеческой природы: проглядел возможность, даже вероятность, увы, чаще всего неизбежность превращения патриарха в деспота.

Но что это? Громкий голос… вернее, крик.

Крик радости? Нет, напротив, в нем слышится страдание. Болезненный стон, крик смертельной муки. Другие долетавшие до меня голоса звучали взволнованно, даже зловеще и не были похожи на обычный деревенский го— мон.

Снова раздался этот крик смертельной муки, еще громче и протяжней. Он слышался из негритянского поселка. В чем дело?

Я пришпорил свою лошадь и галопом поскакал в деревню.

Глава XXVII. ДЬЯВОЛЬСКИЙ ДУШ

Через несколько секунд я выехал на широкую дорогу между двумя рядами хижин и, натянув поводья, осмотрелся вокруг.

Зрелище, которое я увидел, мигом развеяло мои мечты о патриархальной идиллии. Передо мной была картина тирании и пыток — сцена из трагической жизни рабов.

На самом краю поселка, в стороне от дома надсмотрщика, за оградой виднелось большое здание — сахароварня. Внутри ограды стоял огромный на— сос высотой в десять футов с водоотливом на верхнем конце. Насос снабжал водой сахароварню, куда вода стекала по узкому желобу. Под насосом был устроен помост высотой в два-три фута, чтобы человек, качающий воду, мог достать до его ручки.

Я сразу обратил внимание на этот помост, так как мужчины обступили его плотным кольцом, а женщины и дети, столпившись вдоль ограды, смотре— ли туда же.

Все собравшиеся казались мрачными и подавленными, их лица выражали жалость и испуг. Я слышал ропот, короткие восклицания и всхлипывания, свидетельствующие об общем сочувствии кому-то, кто страдает. Я видел су— рово сдвинутые брови, говорившие о жажде мести. Но таких было немного; у большинства лица выражали лишь ужас и покорность.

Нетрудно было догадаться, что услышанный мною крик раздавался среди тех, кто стоял вокруг насоса, и, взглянув туда, я сразу понял, в чем де— ло. Здесь наказывали кого-то из рабов.

Сбившиеся в кучу люди заслоняли от меня несчастного раба, но я увидел над их головами обнаженного по пояс негра Габриэля, стоявшего на площад— ке и изо всех сил качавшего воду.

Габриэль был высокий и очень сильный негр-бамбара; на плечах у него было выжжено клеймо — королевская лилия. Этот человек свирепого вида от— личался, как мне говорили, жестоким и грубым нравом; его боялись не только негры, но даже белые, которым приходилось иметь с ним дело. Сей— час наказывали не его — наоборот, он, видимо, служил орудием пытки.

Да, это наказание было настоящей пыткой, я хорошо знал его.

Желоб, проводящий воду, был отодвинут; жертва стояла под насосом, на том месте, куда падала струя воды. Несчастного крепко привязали к кольям, так что он не мог пошевелиться, и струя непрерывно лилась ему на темя.

«И это пытка?» — спросите вы. Вы, может быть, не верите? Вы думаете, что это вовсе не так мучительно? Просто купанье, холодный душ — и ничего больше!

Вы правы. Первые полминуты это просто холодный душ, но дальше… По— верьте, струя расплавленного свинца или частые удары обухом по голове причиняют не больше страданий, чем эта непрерывно падающая струя холод— ной воды. Это невыносимая пытка, жестокое истязание! Недаром его прозва— ли дьявольским душем!

Но вот снова раздался крик смертельной муки, от которого кровь засты— ла у меня в жилах.

Как я уже говорил, сначала я не видел жертвы этой пытки. Но когда я подъехал ближе, негры поспешно расступились, как будто хотели сделать меня свидетелем происходящего. Все они знали меня и, наверно, заметили, что я от души сочувствую их обездоленному народу.

Тут мне открылась ужасная сцена; увидев ее, я вздрогнул. Пытали высо— кого, очень темного негра. Рядом с ним стояли, обнявшись, пожилая мулат— ка и молоденькая девушка — мать и дочь — и горько рыдали. Я слышал их крики и причитания, несмотря на громкий плеск воды и отделявшее меня от них расстояние. Я узнал их с первого взгляда: это были малютка Хлоя и ее мать!

Я быстро перевел глаза на несчастную жертву. Струя воды падала ему на голову и плотной завесой закрывала лицо, но по большим, торчащим, как крылья, ушам я сразу узнал, кто он. Это был Сципион.

И снова я услышал крик смертельной муки, такой скорбный и долгий, словно он вырвался из глубины его души.

Я не стал дожидаться, чтобы он замолк. Меня отделяла от страдальца дощатая ограда. Ну так что ж? Ни минуты не раздумывая, я повернул ло— шадь, чтобы дать ей разбег, пришпорил ее, и она, как птица, перелетела через ограду. Не останавливаясь и не слезая с лошади, я подскакал к по— мосту, поднял хлыст и со всего размаха ударил Габриэля по обнаженной спине. Негр завопил, бросил ручку насоса, словно она была из раскаленно— го железа, и, спрыгнув с помоста, с воем бросился к своей хижине.

В толпе негров послышались одобрительные возгласы; но моя лошадь, разгоряченная неожиданным прыжком, храпела и рвалась вперед, так что прошло несколько минут, прежде чем я успокоил ее. Тут я заметил, что негры внезапно притихли и ропот одобрения сменила зловещая тишина. Я ус— лышал, как те, что стояли ближе, бормотали, чтобы я поостерегся, как будто опасаясь за меня. Кто-то крикнул:

— Ларкин, Ларкин! Берегитесь, масса! Он идет сюда!

Тут за моей спиной послышалось отвратительное ругательство. Я обер— нулся. Да, это был надсмотрщик.

Он только что вышел из задних дверей своего дома; все это время он наблюдал за пыткой из своего окна.

Мне до сих пор не приходилось встречаться с ним. Ко мне приближался человек с грубым и жестоким лицом, франтовато, но безвкусно одетый, с тяжелым бичом в руке. Он весь побелел от ярости и, по-видимому, собирал— ся напасть на меня. При мне не было другого оружия, кроме тонкого хлыс— та, но я приготовился к защите. Он бежал, выкрикивая страшные проклятия. Поравнявшись с моей лошадью, он остановился и проревел:

— Как ты смеешь, черт тебя дери, совать нос в мои дела? Кто ты такой, будь ты проклят?! Разве ты…

Вдруг он разом оборвал свой крик и уставился на меня. Я смотрел на него с таким же удивлением, так как узнал в нем моего противника на па— роходе. Это был герой с охотничьим ножом! В то же мгновение и он узнал меня. Он остолбенел от неожиданности, но тут же пришел в себя.

— Провались ты к дьяволу! — закричал он, приходя в еще большее бе— шенство. — Так это ты? К черту бич! У меня есть для тебя кое-что получ— ше!

С этими словами он выхватил из кармана пистолет и взвел курок, целясь мне в грудь.

Я был верхом, и лошадь моя не стояла на месте, иначе он, наверно, сразу выстрелил бы в меня; но когда пистолет блеснул в его руке, лошадь взвилась на дыбы и прикрыла меня своим телом.

Как я сказал, у меня не было никакого оружия, кроме хлыста. К счастью, это был крепкий хлыст с тяжелой кованой рукояткой. Я быстро пе— ревернул его в руке и, когда передние копыта моей лошади вновь коснулись земли, глубоко вонзил ей шпоры в бока; она сделала громадный скачок впе— ред. Теперь я оказался прямо против моего противника; когда лошадь прыг— нула, он отступил назад и не успел снова прицелиться. Прежде чем он на— вел на меня пистолет, я изо всей силы ударил его рукояткой хлыста по го— лове, и он, согнувшись, свалился на землю. Падая, он спустил курок, но пуля, к счастью, вонзилась в землю между копытами моей лошади, никого не задев. А пистолет отлетел в сторону и упал недалеко от него.

Поистине мне повезло: я вовремя пришпорил лошадь, а она сделала точ— ный прыжок. Если бы я промахнулся, мне не удалось бы снова его ударить. Пистолет был двуствольный, притом позже оказалось, что у Ларкина есть и второй такой же.

Надсмотрщик лежал неподвижно, как мертвый, и я начал бояться, не убил ли я его. Это грозило бы мне тяжелыми последствиями. Хотя я и не нападал на него, а защищался, но кто бы это доказал? Свидетельства всех окружав— ших меня людей, вместе взятые, не стоили клятвы одного белого человека, а уж в данном случае они ровно ничего не стоили. Если принять во внима— ние, что было поводом нашего столкновения, их свидетельство могло скорее повредить мне, чем помочь. Да, трудное положение…

Сойдя с лошади, я подошел к лежавшему на земле Ларкину, которого ок— ружили негры. Они расступились передо мной. Став на колени, я осмотрел его голову. Кожа была рассечена, и из раны сочилась кровь, но череп был не поврежден.

Убедившись в этом, я успокоился. И в самом деле, не успел я подняться с колен, как с облегчением увидел, что Ларкин, которого спрыснули холод— ной водой, начинает приходить в себя. Тут я заметил у него за пазухой второй пистолет. Я вытащил его, поднял тот, что лежал на земле, и взял их себе.

— Когда он очнется, передайте ему, — сказал я, — что, если он вздума— ет еще раз на меня напасть, у меня тоже будет оружие.

Затем я приказал отнести его домой, а сам занялся его жертвой. Бедный Сципион! Он перенес такую страшную пытку, что еще долго не мог объяснить мне, за что был так жестоко наказан. Но когда он наконец рассказал, в чем дело, кровь закипела во мне от возмущения.

Сципион застал Ларкина за деревней около сарая, куда тот тащил ма— ленькую Хлою; девочка кричала и вырывалась. Возмущенный отец, понятно, заступился за дочку и ударил надсмотрщика. За это, согласно закону, нег— ру могли отрубить руку. Но белый негодяй побоялся придать огласке это дело, чтобы не повредить себе, и предпочел заменить законное наказание доморощенной пыткой под насосом.

Первым моим побуждением, когда я услышал эту гнусную историю, было вернуться на плантацию, рассказать все мадемуазель Безансон и убедить ее в необходимости избавиться от этого негодяя, чего бы ей это ни стоило. Но, поразмыслив, я изменил свое намерение. Я подумал, что лучше поеду завтра утром, чтобы решить дело, гораздо более важное для меня. Завтра я хотел говорить с ней об Авроре.

«Я могу начать разговор с бедного Сципиона, — подумал я. — Это будет вступлением к более важной теме».

Пообещав моему старому приятелю заступиться за него, я вскочил в сед— ло и тронулся в путь, провожаемый горячо благодарившими меня неграми.

Пока я ехал шагом по деревне, женщины и девушки-подростки выбегали из хижин и, хватаясь за стремена, целовали мне ноги.

На минуту я даже забыл о пылкой любви, все это время наполнявшей мое сердце. Ее место заняло спокойное, сладостное счастье — счастье от соз— нания, что я совершил доброе дело.

Глава XXVIII. ГАЙАР И БИЛЛ-БАНДИТ

Покинув негритянский поселок, я раздумал ехать кружным путем. Теперь мадемуазель Безансон, наверно, узнает о моем посещении, и не важно, уви— дят ли меня из дома. Я был разгорячен не меньше, чем моя лошадь, и нам ничего не стоило преодолеть любое препятствие. Итак, я повернул обратно, перескочил через две-три ограды, пересек хлопковое поле и выехал на бе— реговую дорогу.

Вскоре лошадь моя успокоилась, и я поехал медленней, размышляя о только что происшедших событиях.

Я был уверен, что Гайар устроил этого негодяя на плантацию с какой-то тайной целью. Знали ли они друг друга раньше, я не мог сказать, но по— добные люди инстинктивно находят и с первого слова понимают друг друга; вполне возможно, что Гайар и подобрал его только после кораблекрушения.

На пароходе, судя по тому, с каким азартом Ларкин держал пари, я ду— мал, что он просто шулер; возможно, что в последнее время он и занимался этим. Однако несомненно, что ему и раньше приходилось «погонять» негров; во всяком случае, он не был новичком в этом деле.

Странно, что он столько времени служил на плантации и ничего не знал обо мне. Впрочем, это объяснялось очень просто: пока я жил у мадемуазель Эжени, он ни разу не встречался со мной. Кроме того, он, вероятно, и не подозревал, что она — та самая дама, чьим спасательным поясом он хотел завладеть. Это предположение было вполне правдоподобным, так как на суд— не были и другие дамы, спасавшиеся при помощи стульев, кресел и пробко— вых поясов. Вероятно, он не видел мадемуазель Эжени до того, как она спрыгнула в воду, и потому не мог теперь ее узнать.

Причина моей болезни была известна только мадемуазель Эжени, Авроре и Сципиону, которому приказали не болтать об этом с неграми. Кроме того, надсмотрщик, будучи на плантации человеком новым, почти не видел свою хозяйку и получал все распоряжения от Гайара; к тому же это был неве— жественный и тупой детина.

Вероятнее всего, до нашей встречи он не подозревал, что я его бывший противник на судне, а Эжени Безансон — та дама, за которой он было пог— нался. Он, конечно, слышал, что я живу на плантации, но считал, что я просто пассажир с потерпевшего аварию парохода, раненый или ошпаренный, каких очень много подобрали на берегу; не было почти ни одного дома у реки, где не приютили бы какого-нибудь раненого или захлебнувшегося че— ловека. Вдобавок он был очень занят своими делами или, вернее, делами Гайара, ибо я не сомневался, что между ними существует какой-то тайный сговор. Как он ни туп, у него есть качества, которые его хозяин мог оце— нить дороже ума и которыми сам не обладает: грубая сила и наглость. Он, конечно, нужен Гайару, иначе тот не держал бы его здесь.

Теперь он узнал меня и, видимо, не скоро забудет. Станет ли он искать случая мне отомстить? Да, несомненно, но, вероятно, каким-нибудь тайным, подлым способом. Я не боялся, что он нападет на меня открыто. Я был уве— рен, что он чувствует себя побежденным и трусит. Мне уже приходилось встречать таких людей, и я знал, что, потерпев поражение, они тотчас поджимают хвост. Это был не смельчак, а наглец.

Я не боялся открытого нападения. Но мне могла угрожать тайная месть, а может быть, и преследование закона. Вас, вероятно, удивит, что мне пришла в голову мысль о законе? Но это так, и у меня для этого были ос— нования.

Узнав тайные цели Гайара, раскрыв его гнусные намерения завладеть Ав— ророй и встретившись с Ларкином, я понял, что настало время действовать. Меня охватила тревога, и я решил, что должен как можно скорее поговорить с мадемуазель Безансон о том, что больше всего волновало меня, — о выку— пе Авроры. Теперь, когда мы с Авророй открылись друг другу и, можно ска— зать, обручились, нельзя было терять даром и часа.

Я подумал было вернуться назад и уже повернул свою лошадь, но снова заколебался. Меня одолели сомнения. Я опять повернул лошадь и поехал в Бринджерс, решив, что возвращусь завтра рано утром.

Въехав в селение, я отправился прямо в гостиницу. На столе в своей комнате я нашел письмо с чеком на двести фунтов стерлингов. Его переслал мне Новоорлеанский банк, получивший для меня деньги из Англии. В письме сообщалось, что через несколько дней мне вышлют еще пятьсот фунтов. Я почувствовал большое облегчение, получив эти деньги, так как мог теперь уплатить свой долг Рейгарту, что и сделал с большим удовольствием в тот же день.

Я провел ночь в сильной тревоге и почти не сомкнул глаз. И неудиви— тельно: завтра решалась моя судьба. Что принесет мне этот день — счастье всей жизни или отчаяние? Тысячи надежд и опасений осаждали меня; моя участь зависела от предстоящего разговора с Эжени Безансон. Я ждал этого разговора с еще большим волнением, чем вчерашнего свидания с Авророй, быть может, потому, что теперь я меньше надеялся на благоприятный исход.

Рано утром, как только можно было нанести визит, не нарушая приличий, я был уже в седле и скакал к плантации Безансонов.

Выезжая из селения, я заметил, что встречные смотрят на меня с ка— ким-то особым интересом.

«Видно, им известно о моем столкновении с надсмотрщиком, — подумал я.

— Наверно, негры уже все разболтали. Такие вещи быстро узнаются».

Однако мне показалось, что люди глядят на меня отнюдь не дружелюбно. Неужели меня осуждают за то, что я защищался? Обычно победитель в подоб— ном столкновении вызывает всеобщее сочувствие, тем более в верной ры— царским традициям Луизиане. Почему же эти люди косо смотрят на меня? В чем я провинился? Я ударил хлыстом человека, которого все считают нагле— цом, и сделал это лишь защищаясь. По местным понятиям, мой поступок дол— жен был вызвать всеобщее одобрение.

Тогда почему же… Впрочем, понял! Вот в чем дело: я стал между белым и черным. Я заступился за негра и не дал наказать его. Вот что могло быть причиной этой враждебности. Возможно, была и другая, хотя и нелепая причина. В окрестностях ходили слухи, что я «в близких отношениях с ма— демуазель Безансон» и будто в один прекрасный день «этот выскочка», ко— торого никто не знает, похитит богатую наследницу.

Нет такого уголка на земле, где подобная удача не вызвала бы зависти. Соединенные Штаты не были исключением из общего правила, и я знал, что из-за этих глупых сплетен на меня косятся многие молодые плантаторы и щеголеватые торговцы, слоняющиеся по улицам Бринджерса.

Я ехал, не обращая внимания на эти враждебные взгляды, и скоро забыл и думать о них. Душа моя была полна тревоги перед предстоящим свиданием, и такие мелочи не трогали меня.

Эжени, конечно, уже знает о вчерашнем происшествии. Интересно, что она думает о нем? Я был уверен, что негодяя надсмотрщика навязал ей Га— йар. Вряд ли он мог нравиться ей. Вопрос в том, хватит ли у нее смелос— ти, вернее — будет ли в ее власти прогнать его даже после того, как она узнает, что он за негодяй. Вот в чем я сомневался.

Я горячо сочувствовал бедной девушке. Я был уверен, что она должна Гайару очень крупную сумму и этим он держит ее в руках. Все, что он го— ворил вчера Авроре, лишь подтверждало мои догадки. Кроме того, до Рей— гарта дошли слухи, что Гайар недавно подал в суд ко взысканию долга и его иск удовлетворен новоорлеанским судом; ему не чинят никаких пре— пятствий, и он может в любой момент потребовать наложения ареста на все ее имущество или на значительную его часть, покрывающую нужную сумму. Все это Рейгарт рассказал мне накануне вечером; его сообщение еще больше встревожило меня и заставило особенно спешить с выкупом Авроры.

Пришпоривая коня, я скакал галопом и вскоре подъехал к плантации. У ворот я спешился. Здесь никого не оказалось, чтобы принять у меня ло— шадь, но в Америке на это не обращают внимания, и садовая решетка или просто ветка часто заменяют конюха.

Вспомнив об этом обычае, я привязал лошадь к ограде и направился к дому.

Глава XXIX. «ОНА ВАС ЛЮБИТ!»

Вполне понятно, что я снова вспомнил моего вчерашнего противника. Встречу ли я его? Вряд ли. Знакомство с моим хлыстом, вероятно, вызвало у него такую головную боль, что он несколько дней не выйдет из дому. Од— нако я был готов к неожиданной встрече. За пазухой у меня лежал его двуствольный пистолет, которым я решил воспользоваться, если он нападет на меня. Первый раз в жизни я носил запрещенное оружие, но в те времена таков был обычай в этой стране, обычай, которому следовали девятнадцать из двадцати встречных на улице — плантаторы, торговцы, адвокаты, врачи и даже священники! Итак, я приготовился, и меня не пугала встреча с Бил— лом-бандитом. И если сердце мое билось слишком часто, а походка была не очень уверенной, то это только из-за предстоящего разговора с его госпо— жой.

Я вошел в дом, изо всех сил стараясь подавить свое волнение. Мадемуа— зель Эжени была в гостиной. Она встретила меня спокойно и непринужденно. К моему удивлению и удовольствию, она казалась веселей, чем обычно, и я заметил многозначительную улыбку на ее лице. Я даже подумал, что она до— вольна вчерашним происшествием, ибо, несомненно, знала о нем. Я это ясно видел.

Авроры не было в гостиной, и я был рад, что ее нет. Я надеялся, что она совсем не придет или хотя бы не скоро. Я был смущен. Я не знал, как начать разговор, как приступить к вопросу, который так давно лежал у ме— ня на душе. Мы перекинулись несколькими незначительными фразами, а затем заговорили о вчерашних событиях. Я все рассказал ей, все, за исключением сцены с Авророй. О ней я умолчал.

Некоторое время я колебался, говорить ли ей, кем оказался ее надс— мотрщик. Когда она узнает, что это тот самый негодяй, который ранил меня и, если бы не мое вмешательство, погубил бы ее, она конечно, настоит на том, чтобы его прогнали, чего бы это ей ни стоило.

На минуту я задумался о последствиях такого шага. «Если этот негодяй останется подле нее, она никогда не будет в безопасности, — подумал я. — Лучше ей отделаться от него раз навсегда». И я решился рассказать ей все. Она была потрясена; несколько минут она сидела, сжав руки, в без— молвном отчаянии. Наконец она простонала:

— Гайар… Гайар… Это все он, все он… Боже мой! Боже мой! Где мой отец? Где Антуан? О Боже, сжалься надо мной!

Выражение ее прелестного, омраченного горем лица глубоко тронуло ме— ня. Она была похожа на ангела скорби, печального, но прекрасного.

Я пытался успокоить ее, говоря обычные слова утешения. Конечно, я не знал всех причин ее горя, однако она внимательно выслушала меня, и, ка— жется, мои слова были ей приятны.

Тогда, набравшись храбрости, я решил спросить, что ее так угнетает.

— Мадемуазель Эжени, — сказал я, — простите мою смелость, но вот уже некоторое время я наблюдаю… вернее, замечаю, что какая-то тайная пе— чаль удручает вас…

Она посмотрела на меня с молчаливым удивлением. Я немного растерялся, заметив этот странный взгляд, а затем продолжал:

— Простите меня, мадемуазель Эжени, если я слишком смело говорю с ва— ми, но, уверяю вас, мои намерения…

— Продолжайте, сударь, — ответила она спокойным, печальным голосом.

— Я заговорил об этом потому, что, когда имел удовольствие впервые познакомиться с вами, вы держали себя иначе… можно сказать, совершенно не так, как сейчас…

Она взглянула на меня и ответила мне лишь печальной улыбкой. Я на ми— нуту умолк, а потом продолжал:

— Когда я впервые заметил в вас эту перемену, мадемуазель Эжени, я объяснил ее горем из-за гибели верного слуги и друга.

Она снова грустно улыбнулась.

— Но с тех пор прошло уж много времени, а ваше горе…

— Вы замечаете, что горе мое все не проходит?

— Да.

— Вы правы, сударь, это так.

— Поэтому я и решил, что есть какая-то другая причина вашей печали, и невольно стал искать ее…

Я снова встретил ее удивленный, испытующий взгляд и замолчал. Но вскоре я опять заговорил, желая высказаться до конца:

— Простите, что я вмешиваюсь в ваши дела, но позвольте мне спросить вас… Мне кажется, что причина вашего несчастья Гайар?

Она вздрогнула, услышав мой вопрос, и сильно побледнела. Но в следую— щую минуту овладела собой и ответила спокойно, но со странным выражением лица:

— Увы, сударь, ваши подозрения справедливы лишь отчасти… О Боже, помоги мне! — вдруг воскликнула она, и в голосе ее прозвучало отчаяние. Затем, сделав над собой усилие, она продолжала другим, более спокойным тоном: — Пожалуйста, сударь, оставим этот разговор. Я обязана вам жизнью и глубоко благодарна. Если бы я знала, как отплатить вам за ваше велико— душие и вашу… вашу дружбу! Быть может, когда-нибудь вы все узнаете… Я и сейчас сказала бы вам, но тут… тут есть еще причина, и я… нет, я не могу!

— Мадемуазель Эжени, умоляю вас, не думайте, что это лишь праздный вопрос. Я спросил не из пустого любопытства. Поверьте, у меня были бла— городные побуждения…

— Я знаю, сударь, знаю… Но лучше оставим эту тему. Прошу вас, пого— ворим о чем-нибудь другом.

О другом! Мне не нужно было искать новую тему для разговора — стоило только дать волю своему чувству. Это чувство, переполнявшее мое сердце, само просилось наружу. И в быстрых, бессвязных словах я поведал ей о своей любви к Авроре.

Я подробно описал историю моей любви с первой встречи, когда я принял ее за видение, до последнего объяснения, когда мы дали друг другу слово.

Эжени сидела на низком диване против меня, но из застенчивости я го— ворил, не поднимая глаз. Она слушала, не прерывая меня, и мне казалось, что это — добрый знак.

Но вот я кончил и с замиранием сердца ждал от нее ответа, как вдруг услышал глубокий вздох, затем глухой стук и сразу поднял глаза. Эжени лежала на полу. Она была в обмороке.

Быстро нагнувшись, я поднял ее и уложил на диван. Затем повернулся, собираясь позвать кого-нибудь на помощь, но в ту же минуту дверь отвори— лась, и кто-то вбежал в комнату. Это была Аврора.

— Боже мой! — воскликнула она. — Вы убили ее! Она вас любит! Она вас любит!

Глава XXX. ТРЕВОЖНЫЕ ДУМЫ

Эту ночь я снова провел без сна. Что теперь с Эжени? Что с Авророй?

Всю ночь меня осаждали мысли, в которых радость причудливо переплета— лась с грустью. Любовь квартеронки наполняла меня радостью, но, увы, при мысли о креолке меня охватывала глубокая грусть. Теперь я не сомневался, что Эжени меня любит, однако это чувство не только не радовало меня, но, напротив, вызывало во мне горячую жалость. Только низкая, тщеславная ду— ша может упиваться такой победой, только жестокое сердце может радо— ваться любви, которую не в состоянии разделить! Я не способен на это. Я был глубоко огорчен.

Я старался восстановить в памяти все, что произошло между мной и Эже— ни Безансон со времени нашего знакомства. Я допрашивал свою совесть: был ли я в чем-либо виноват перед ней? Пытался ли я словом, взглядом или поступком вызвать ее любовь? Произвести на нее особое впечатление, кото— рое в таком увлекающемся сердце часто переходит в глубокое чувство? Мо— жет быть, еще на пароходе? Или после? Я вспомнил, что, когда впервые увидел ее, я смотрел на нее с восхищением. Вспомнил, что заметил в ее взгляде странный интерес ко мне и приписал его простому любопытству или чему-то в этом роде. Тщеславие, которое не чуждо мне, как и всякому дру— гому, не заговорило во мне тогда, не объяснило, что значит этот нежный взгляд, не подсказало, что это росток любви, который может превратиться в пышный цветок. Моя ли вина, что этот роковой цветок распустился?

Я подробно вспомнил все, что произошло между нами за это время. Вспомнил все события на пароходе и последнюю трагическую сцену. Но я не мог припомнить ни взгляда, ни слова, ни поступка, за который мог бы осу— дить себя. Я допросил свою совесть, и она сказала мне, что я не виноват.

И дальше — после той ужасной ночи, после того как таинственное лицо с блестящими глазами, словно видение, промелькнуло в моем затуманенном сознании, я был не повинен ни в одном низменном помысле. В дни моего выздоровления, за все время, проведенное на плантации, я ни в чем не мог себя упрекнуть. Я выказывал Эжени Безансон только глубокое уважение и больше ничего. Втайне я чувствовал к ней искреннюю симпатию, особенно после того, как заметил происшедшую в ней перемену и боялся, что злове— щая туча грозит ее счастью, но не высказывал своих опасений. Бедная Эже— ни! Я и не подозревал, что это за туча! Не подозревал, как она черна.

Несмотря на то, что я не чувствовал за собой вины, я очень страдал. Если бы Эжени Безансон была заурядной женщиной, я отнесся бы к этому бо— лее легко. Но как перенесет боль неразделенной любви это благородное сердце, такое пылкое и чувствительное? Какой это для нее ужасный удар! Быть может, особенно тяжелый потому, что соперницей оказалась ее собственная невольница.

Так вот какой поверенной открыл я свою тайну! Вот кому поведал я ис— торию моей любви! Ах, зачем я сделал это признание? Какую боль я причи— нил прекрасной и несчастной девушке!

Все эти печальные мысли осаждали меня; но были и другие, не менее горькие, хотя они и шли из другого источника. Каковы будут последствия моей откровенности? Как все это отразится на нашей участи — моей и Авро— ры? Как поступит Эжени? Как отнесется ко мне? И к Авроре, своей не— вольнице?

Она не ответила на мое признание. Ее безмолвные уста не произнесли ни слова на прощанье. С минуту я смотрел на ее неподвижное тело. Но Аврора кивнула мне, чтобы я уходил, и я покинул их в полном смятении, не созна— вая, куда иду.

Что же будет теперь? Я с дрожью думал об этом. Гнев, вражда, месть?

Может ли эта чистая, благородная душа питать такие чувства?

«Нет, — думал я, — Эжени Безансон слишком добра, слишком женственна, она на это не способна. Могу ли я надеяться, что она пожалеет меня, так же как я жалею ее? Или не могу? Ведь она креолка и унаследовала горячую кровь своих предков. Если в ней вспыхнет ревность и жажда мести, ее бла— годарность может угаснуть, а любовь превратится в ненависть. Ее собственная невольница!»

Ах, я прекрасно понимаю все значение подобных отношений, но не сумею вам объяснить их до конца. Вам не понять этого страшного неравенства. Представьте себе унизительный брак помещика-аристократа с дочерью его холопа или знатной дамы с ее безродным лакеем и подумайте, какое возму— щение, какой скандал вызовет этот редкий случай. По все это ничто в сравнении с отвращением и ужасом, которые вызовет белый, вступивший в законный брак с невольницей. Не важно, что у нее белая кожа, не важно, что она красавица, даже такая красавица, как Аврора — тот, кто захочет жениться на ней, должен увезти ее подальше от родины, подальше от тех мест, где ее знают. Взять ее в наложницы — другое дело! Подобная связь простительна. Южное общество готово признать рабыню-наложницу, но никак не рабыню-жену: это немыслимо, чудовищно, этого общество не потерпит.

Я знал, что умница Эжени стоит выше предрассудков своего класса, но даже и от нее трудно было ожидать, что она не посчитается с предрассуд— ком, запрещающим жениться на рабыне. Да, надо поистине обладать сильным духом, чтобы сбросить с себя оковы, в которых держат человека воспита— ние, привычки, обычаи, весь жизненный уклад. Несмотря на характер Эжени, несмотря на ее привязанность к Авроре, я не мог на это надеяться.

Аврора была ее наперсницей, ее подругой, но все же и ее рабыней!

Я дрожал при мысли о будущем. Я дрожал, ожидая новой встречи с Эжени. Впереди я видел лишь опасности и мрак. У меня была только одна надежда, одна радость — любовь Авроры!

Я поднялся с постели после бессонной ночи. Быстро одевшись, я маши— нально проглотил свой завтрак. Но что было делать дальше? Ехать на план— тацию и попытаться снова увидеть Эжени? Нет, не сейчас. У меня не хвата— ло смелости. Пусть пройдет день-другой, и тогда я поеду. Быть может, Эжени пришлет за мной? Быть может… Во всяком случае, лучше переждать несколько дней. Ах,какими долгими будут они для меня!

Общество людей было мне невыносимо. Я избегал разговоров, хотя заме— тил, как и накануне, что привлекаю всеобщее внимание и, очевидно, служу предметом пересудов среди завсегдатаев бара и моих знакомых по биллиар— ду. Чтобы избежать их, я не выходил из своей комнаты и пытался убить время за книгой.

Но вскоре мне надоела эта жизнь отшельника, и на третье утро я взял ружье и отправился в лес.

Вскоре и шагал между рядами высоких пирамидальных кипарисов, густая, непроницаемая зелень которых смыкалась надо мной, закрывая небо и солн— це. Сумрак, царивший в лесу, отвечал моему настроению, и я шел, погру— женный в свои мысли, не замечая, куда иду.

Я не искал дичи. Я и не думал об охоте. Ружье болталось у меня за плечом. Енот, который обычно выходит только ночью, в этом темном лесу встречается и среди дня. Я видел, как этот зверек прятал свою добычу в заводи и скользил между стволами кипарисов. Я видел, как опоссум проби— рался пo упавшему тополю, а рыжая белка, мелькая, словно яркий огонек, прыгала, распушив хвост, на высоком тюльпанном дереве. Я видел крупного болотного зайца, скакавшего по краю густых камышовых зарослей, и еще бо— лее заманчивая дичь — быстрая лань дважды промелькнула передо мной, выс— кочив из темной чащи деревьев. Попался на моем пути и дикий индюк в пыш— ном наряде из блестящих перьев: а когда я шел по берегу речной протоки, мне много раз представлялся случай подстрелить голубую или белую цаплю, дикую утку, тонкого ибиса или длинноногого журавля. Даже сам царь этого пернатого царства — белоголовый орел, с громким клекотом летавший над верхушками громадных кипарисов, был не раз на выстрел от меня.

Однако двустволка по-прежнему висела у меня за плечом, я даже ни разу не прицелился из нее. Никакая охота не шла мне на ум и не могла отвлечь от мыслей, занятых тем, что было для меня важнее всего на свете — квар— теронкой Авророй.

Глава XXXI. СОН

Погруженный в свои думы и любовные мечты, я шел наугад, не отдавая себе отчета, куда и сколько времени я иду.

Я очнулся, увидев впереди широкий просвет, и вскоре, выйдя из тенис— того леса, неожиданно оказался на красивой поляне, залитой солнечным светом и усыпанной цветами. В этом диком саду, пестревшем венчиками всех оттенков, бросались в глаза бигнонии и яркие головки диких роз. Деревья вокруг поляны тоже стояли все в цвету. Это были различные виды магнолий; на некоторых крупные, похожие на лилии цветы уже сменились не менее за— метными ярко-красными шишками с семенами, и воздух был напоен их пряным, но приятным ароматом. Тут же росли и другие цветущие деревья, и их бла— гоухание смешивалось с ароматом магнолий. Не менее интересны были и ме— довая акация с ее мелкими перистыми листьями и длинными красновато-ко— ричневыми плодами, и виргинский лотос с продолговатыми янтарно-желтыми ягодами, и своеобразная маклюра с крупными, похожими на апельсины око— лоплодниками, такими же, как у многих тропических растений.

Осень начала уже понемногу хозяйничать в лесу, и яркие мазки ее па— литры проступали на листве американского лавра, сумака, персимона, ниссы и других представителей американских лесов, которые любят наряжаться в пестрые уборы, прежде чем сбросить свою листву. Кругом все переливалось желтым, оранжевым, красным, малиновым цветами и всевозможными их оттен— ками. Эти сочные краски, пылая под яркими лучами солнца, создавали нео— быкновенно живописную картину. Она напоминала скорее пышную театральную декорацию, чем живую природу.

Несколько минут я стоял как зачарованный. На фоне этой природы мои любовные мечты как будто стали еще ярче. Если бы Аврора была здесь, если бы она могла любоваться природой, гулять со мной по цветущей поляне, си— деть подле меня в тени магнолий, я был бы бесконечно счастлив. На всей земле не найти лучшего уголка. Вот истинный приют любви!

Вскоре я и правда увидел влюбленную парочку: два прелестных голубка — символ нежной любви — сидели рядышком на ветке тюльпанного дерева, и их бронзовые шейки вздувались, издавая нежное воркованье.

Ах, как я завидовал этим милым созданиям! Как бы мне хотелось быть на их месте! Быть вдвоем среди ярких цветов и сладких ароматов, весь день посвящая любви, и так всю жизнь!

Им не понравилось мое вторжение, и, заметив меня, они взмахнули кры— лышками и упорхнули. Вероятно, они испугались блестевшего за моим плечом ружья. Но им ничего было бояться: я не собирался их обижать, не хотел нарушать их блаженство.

Впрочем, нет, они меня не боялись, а то улетели бы подальше. Они просто вспорхнули на соседнее дерево и там, снова усевшись рядом, про— должали свою нежную беседу. Занятые своей любовью, они совсем забыли обо мне. Я подошел поближе, чтобы понаблюдать за этими хорошенькими птичками

— олицетворением преданности и любви. Я бросился на траву и смотрел, как они трогательно целуются и воркуют. Я завидовал их счастью.

Мои нервы были много дней в постоянном напряжении, и теперь наступила естественная реакция: я почувствовал страшную усталость. В прогретом солнцем воздухе было что-то усыпляющее, в нем был разлит дурманящий аро— мат цветов. Он успокоил мою тревогу, и я крепко уснул.

Я проспал, наверно, не больше часа, но за это время видел много снов. В моем дремлющем сознании одна картина сменяла другую… Не все они были одинаково отчетливы, но в них все время присутствовали два образа, очень ясные, с хорошо знакомыми мне чертами: Эжени и Аврора.

В этих снах появлялся и Гайар, и свирепый надсмотрщик, и Сципион, и приятное лицо Рейгарта, и кто-то, похожий на верного Антуана. Даже нес— частный капитан погибшего парохода, и сама «Красавица Запада», и «Магно— лия», и наша катастрофа — все проходило передо мной с мучительной чет— костью.

Но не все мои видения были тягостны. Некоторые, напротив, наполнили меня радостью. Вдвоем с Авророй бродил я по цветущим лугам и говорил с ней о нашей любви. Та самая поляна, на которой я лежал, привиделась мне и во сне.

Но странно: мне снилось, будто Эжени тоже была с нами и что она тоже счастлива, что она дала согласие на мой брак с Авророй и даже помогла нам упрочить наше счастье.

В этом сне Гайар был моим злым духом, он пытался отнять у меня Авро— ру. Мы вступили с ним в поединок, но тут мой сон внезапно оборвался…

Передо мной возникла новая картина. Теперь моим злым духом была Эже— ни. Мне снилось, что она отвергла мою просьбу, отказалась продать Авро— ру. Я видел ее ревнивой, враждебной и мстительной. Она осыпала меня проклятиями, а мою невесту угрозами. Аврора рыдала… Это было мучи— тельное видение.

Картина снова изменилась. Мы с Авророй были счастливы. Она была сво— бодна, она стала моей, мы были женаты. Но наше счастье омрачала темная туча: Эжени умерла.

Да, умерла. Мне казалось, что я склонился над ней и взял ее за руку. Внезапно ее пальцы обхватили мою кисть и сжали в долгом пожатии. Ее при— косновение было мне неприятно, и я постарался высвободиться, но не мог. Холодная, липкая рука крепко схватила мои пальцы, и, как ни напрягал я свои силы, я не мог вырваться. Вдруг я почувствовал острую боль от уку— са, и в ту же минуту холодная рука разжалась и выпустила мою.

Однако боль разбудила меня, и я невольно взглянул на свою руку, кото— рая продолжала болеть. Да, несомненно, она была укушена, и с нее капала кровь!

Ужас охватил меня, когда я услышал рядом громкое «с-скр-р-р…» — звук, издаваемый гремучей змеей. Я оглянулся и увидел длинное, извиваю— щееся тело, быстро уползающее от меня в густой траве.

Глава XXXII. УКУС ЗМЕИ

Моя боль не была сном, кровь на руке была настоящей. Теперь я не спал. Меня укусила гремучая змея!

В ужасе вскочил я на ноги. Еще не придя в себя, я машинально поднял руку и выдавил кровь из ранки. На кисти был лишь небольшой надрез, как от тонкого ланцета, и из него вытекло только несколько капель крови.

Такая царапина не испугала бы и ребенка, но я, взрослый человек, был в смертельном страхе: я знал, что этот маленький прокол сделан страшным инструментом — ядовитым зубом змеи — и что через час я должен умереть!

Первым моим побуждением было броситься за змеей и убить ее, но прежде чем я успел опомниться, она уже скрылась из виду. Неподалеку лежал толс— тый ствол огромного тюльпанного дерева с прогнившей сердцевиной. Без сомнения, тут и было убежище змеи, и прежде чем я успел подбежать к не— му, я увидел, как ее длинное скользкое тело с ромбовидными пятнами скры— лось в его темном отверстии. Я еще раз услышал громкое «с-скр-р-р…» — и змея исчезла. В ее треске слышалось торжество, словно она дразнила ме— ня.

Теперь я не мог ее достать, но если бы даже я убил ее, это ничуть бы мне не помогло. Ее смерть не остановила бы действия яда, уже проникшего в мою кровь. Я прекрасно знал это, но мне все же хотелось ее убить. Я был взбешен и жаждал мести.

Но таково было лишь первое чувство. Вскоре оно перешло в ужас. Было что-то жуткое в поведении и остром взгляде этой гадины; ее непонятное нападение, затем бегство и исчезновение наполнили меня темным, суеверным страхом, словно это был перевоплотившийся злой дух.

Несколько минут я стоял как потерянный… Но, снова почувствовав боль от укуса и увидев на руке кровь, я пришел в себя. Надо было немедленно действовать, сейчас же достать противоядие. Но какое?

Я был полным невеждой в этой области. Ведь я учился в классическом колледже! Правда, последнее время я немного занимался ботаникой, но ус— пел познакомиться только с деревьями, растущими в лесу, а из них ни одно не обладало такими целебными свойствами. О травах же, корнях или кустар— никах, которые могли бы мне помочь, я ничего не знал. В лесу могло быть полно всяких средств от змеиного яда, а я умер бы, не воспользовавшись ими. Да, я мог бы лежать среди зарослей змеиного корня и умирать в страшных мучениях, до последнего своего вздоха не подозревая, что сок примятого мной скромного растения через несколько часов изгнал бы яд из моей крови и вернул бы мне жизнь и здоровье.

Но я не стал терять времени на размышления об этих средствах спасе— ния. Я думал только об одном — как можно скорее добраться до Бринджерса. Вся моя надежда была на Рейгарта.

Я подхватил ружье и, вновь углубившись в темный кипарисовый лес, нервно зашагал обратно. Я шел так быстро, как только мог, но от пережи— того мною ужаса, должно быть, ослабел — колени мои дрожали и ноги подка— шивались.

Однако я стремился вперед, не обращая внимания на свою слабость и все, что было вокруг, и думая только, как скорей добраться до Бринджерса и до Рейгарта. Я перескакивал через поваленные деревья, пробирался сквозь заросли камыша, сквозь густой подлесок из пальметто; ветви прег— раждали мне путь, рвали на мне одежду, царапали лицо. Вперед, через ти— нистые ручейки, через вязкие болота, через топкие пруды, кишащие отвра— тительными тритонами и громадными лягушками, которые сопровождали каждый мой шаг хриплым кваканьем, казавшимся мне зловещим. Вперед!

«Но куда я иду? Где тропинка? Где мои прежние следы? Тут их нет. Здесь тоже нет. Великий Боже! Неужели я потерял дорогу? Потерял! Поте— рял!»

Эта мысль, как молния, сверкнула в моем мозгу. Я взволнованно осмот— релся по сторонам. Я внимательно оглядел землю кругом. Я не видел ни тропинки, ни других следов, кроме тех, что я только что оставил. Никаких признаков, напоминающих мой прежний путь! Я сбился с дороги. Сомненья нет — я заблудился!

Меня охватила дрожь отчаяния. При мысли о близкой гибели кровь леде— нела в жилах. И неудивительно: если я заблудился — значит, я погиб! Дос— таточно одного часа: за это время яд сделает свое дело. И меня найдут лишь волки да стервятники. О Боже!

Теперь я еще яснее понял весь ужас моего положения, так как вспомнил, что мне говорили, будто в это время года — в начале осени — змеиный яд особенно опасен и действует с наибольшей быстротой. Бывали случаи, что смерть наступала в течение часа.

«Боже милостивый! — подумал я. — Через час меня уже не станет!» Я не— вольно застонал.

Опасность подстегнула меня, и я снова бросился на поиски. Я повернул назад и пошел по своим следам; это лучшее, что я мог сделать, так как под темным сводом леса не было никакого просвета, который указал бы мне, что я приближаюсь к плантации. Я не видел ни клочка голубого неба, пред— вещавшего близость лесной опушки, такой желанной для заблудившегося в лесу. Даже небо над моей головой было скрыто словно темной завесой, и когда я обращался к нему с молитвой, глаза мои видели только густую, мрачную зелень кипарисов, с которых свисала траурная бахрома испанского мха.

Мне оставалось либо идти обратно и попробовать отыскать потерянную тропинку, либо идти вперед, положившись на волю случая.

Я выбрал первое. Снова я продирался сквозь заросли камыша и густой подлесок, снова переходил вброд топкие протоки и увязал в илистых боло— тах.

Но не прошел я назад и ста ярдов, как опять начал сомневаться. Я вы— шел на более высокое и сухое место, где не отпечатались мои следы, и не знал, куда идти. Я бросался то туда, то сюда, но не находил своего преж— него пути. Я растерялся и окончательно запутался. Увы, я снова заблудил— ся!

Заблудиться в лесу при обыкновенных обстоятельствах было бы не так страшно; проблуждать час-другой, даже провести ночь под деревом, не подкрепившись на сон грядущий, это не испугало бы меня. Но теперь я был в совершенно ином положении, и мысль об этом не давала мне покоя. Скоро яд отравит мою кровь. Казалось, что я уже чувствую, как он растекается у меня по жилам.

Надо бороться, надо искать выход! Я снова бросился вперед, теперь уж наудачу. Я пытался идти все прямо, но тщетно. Толстые стволы хвойных де— ревьев вставали на моем пути, и мне приходилось все время обходить их, так что скоро я снова потерял направление. Но я все шел, то устало пере— бираясь через ручьи, то увязая в болотах, то перелезая через поваленные деревья. По пути я вспугивал тысячи обитателей дремучего леса, и они провожали меня разноголосым криком. Пронзительно пищала цапля; ухала бо— лотная сова; громадные лягушки громко квакали; отвратительный аллигатор ревел, раскрывая свою длинную пасть, и сердито уползал с моей дороги; порой мне казалось, что он вот-вот повернется и бросится на меня.

«Ура! Я вижу свет! Вон небо!»

Пока только маленькое голубое пятнышко — круглое пятнышко не больше тарелки. Но вы не можете себе представить, как я обрадовался этому ма— ленькому просвету! Он был для меня тем же, чем маяк для заблудившегося моряка.

Там, должно быть, опушка леса! Да, сквозь деревья уже проникал сол— нечный свет, и постепенно лес все расступался передо мною. Несомненно, впереди — плантации. Выйдя из лесу, я быстро пересеку поля и доберусь до селения. Тогда я спасен! Рейгарт, наверно, знает, как бороться с ядом, и даст мне нужное лекарство.

С бьющимся сердцем, напрягая зрение, я спешил к светлой прогалине. Голубое пятно становилось все больше, появились новые просветы, лес ста— новился все реже, я уже был недалеко от опушки.

С каждым шагом почва становилась суше и тверже, а деревья меньше. Причудливо разросшиеся корни кипарисов теперь не мешали мне быстро дви— гаться вперед. Я шел среди тюльпанных деревьев, кизила и магнолий. Де— ревья росли не так часто, их зелень была светлее, а тень не такая гус— тая. И вот наконец я миновал последние заросли подлеска и вышел на сол— нечную поляну.

Горестный крик сорвался с моих губ, крик отчаяния. Я вышел к тому месту, откуда ушел, — я снова очутился на той же поляне!

Теперь я уже не пытался идти дальше. Усталость, разочарование и горе сломили мои силы. Я подошел, шатаясь, к лежащему на земле стволу, тому самому, в котором скрылся мой пресмыкающийся враг, и сел, совсем убитый.

Казалось, мне суждено умереть на этой прелестной поляне, среди ярких цветов, среди живописной природы, которой я так недавно любовался, — на том самом месте, где я получил свою роковую рану…

Глава XXXIII. БЕГЛЕЦ

Человек не хочет расставаться с жизнью, пока не испытает все средства спасти себя. Каким бы сильным ни было отчаяние, однако есть люди, дух которых оно не может сломить. Впоследствии при подобных обстоятельствах я не поддался бы отчаянию, но тогда я был еще молод и неопытен.

Однако мое подавленное состояние длилось недолго. Вскоре я снова ов— ладел собой и решил еще раз попытаться спасти свою жизнь.

У меня не было никакого плана, я хотел просто еще раз попробовать выбраться из лабиринта зарослей и болот и выйти к селению. Я подумал, что мне удастся определить направление с того места, откуда я в первый раз вышел на поляну. Однако и в этом я не был уверен. Я забрел сюда, не обращая внимания, как и куда иду. Прежде чем лечь и заснуть, я обошел поляну кругом. Возможно, что я уже кружил возле нее, прежде чем ее уви— дел, — ведь я все утро бродил по лесу.

Когда эти мысли пронеслись у меня в голове, я готов был снова прийти в отчаяние, но вдруг вспомнил, что кто-то говорил мне, будто табак — сильное средство против змеиного яда. Странно, что это не пришло мне в голову раньше. Впрочем, это было понятно, так как до сих пор я думал только о том, как мне добраться до Бринджерса.

Сначала, не полагаясь на собственные знания, я надеялся лишь на док— тора. И только увидев, что не могу рассчитывать на его помощь, стал ду— мать о том, что в силах сделать сам. И тут я вспомнил про табак.

Я поспешно вытащил портсигар. К моей радости, в нем оставалась еще одна сигара, и вынув ее, я принялся разжевывать табак. Как я слышал, в таком виде его следовало приложить к ране. Во рту у меня пересохло, но от горького табака он скоро наполнился слюной, и, пересиливая тошноту, я быстро разжевал сухие листья в кашицу, пропитанную крепким никотином.

Положив эту влажную массу на свою кисть, я втер ее в ранку. Теперь я заметил, что рука моя сильно опухла до самого локтя и боль в ней все усиливалась. О Боже мой! Яд уже действовал, быстро и неотвратимо! Мне казалось, что я чувствую, как огонь разливается по моим жилам.

Хотя я и приложил никотиновую примочку к руке, я слабо верил в ее действие, так как только мельком слышал о ее целебных свойствах. Вероят— но, думал я, это одно из тысячи народных средств, которыми пользуются доверчивые люди. Только отчаяние заставило меня пригнуть к нему.

Оторвав рукав своей рубашки вместо бинта, я обвязал руку, а затем по— вернулся и снова двинулся в путь. Но, не сделав и трех шагов, остановил— ся как вкопанный. Прямо против меня на краю поляны стоял человек.

Он, очевидно, только что вышел из леса, к которому я направлялся, и теперь остановился, удивленный, увидев человека в таком глухом месте. Я встретил его радостным криком.

«Вот кто выведет меня отсюда! Вот мой спаситель!» — подумал я.

Каково же было мое удивление, огорчение, возмущение, когда он быстро отвернулся от меня, бросился в кусты и исчез.

Я был поражен его странным поведением. Я успел только мельком взгля— нуть на него и заметил, что это негр и что у него испуганное лицо. Но чем же я мог его напугать?

Я закричал ему, чтобы он остановился и вернулся назад. Я звал его сначала умоляющим, а потом строгим и угрожающим тоном. Но тщетно; он не остановился, не обернулся. Я слышал, как трещали ветки, когда он проди— рался сквозь чащу, и с каждой минутой эти звуки все удалялись.

В этом человеке я видел единственное свое спасение. Мне нельзя было его упускать, и я бросился следом за ним.

Если я могу положиться на что-нибудь, так это на быстроту моих ног. А в те годы даже индейский бегун не мог бы меня обогнать, не то что неук— люжий, большеногий негр. Я знал, что стоит мне только его увидеть, как он уже не уйдет от меня, но в зтом-то и заключалась трудность. Пока я раздумывал, он успел убежать довольно далеко и теперь скрылся из виду в чаще леса.

Но я слышал, как он, словно дикий кабан, ломится сквозь кустарник, и по этому треску продолжал гнаться за ним.

Я уже немного утомился от долгой ходьбы по лесу, но сознание, что жизнь моя зависит от того, настигну ли я негра, вливало в меня свежие силы, и я мчался за ним, как гончая собака. К несчастью, успех зависел не только от моего проворства, иначе эта гонка закончилась бы очень ско— ро. Трудность была в том, что мне приходилось продираться сквозь кусты, обегать толстые деревья, все время бороться с хлеставшими меня ветвями и то и дело пускаться в обход.

Но вот наконец я увидел его. Мелкий подлесок кончился. Из черной, топкой земли торчали только громадные стволы кипарисов, и далеко впереди под темными сводами деревьев я увидел негра, который по-прежнему со всех ног удирал от меня. К счастью, на нем была светлая рубашка, иначе я не разглядел бы его в густой тени. Впрочем, он только промелькнул передо мной далеко впереди.

Лес здесь был не такой частый и заросли не преграждали мне путь. Те— перь все зависело от быстроты, и не прошло и пяти минут, как я уже наго— нял его, умоляя, чтобы он остановился.

— Стой! — кричал я. — Стой, ради Бога!

Но негр ничего не отвечал. Он даже не повернул головы и продолжал бе— жать, разбрызгивая грязь.

— Стой! — продолжал я кричать во всю силу моих уставших легких, зады— хаясь от бега. — Стой, друг! Что ты бежишь от меня? Я не сделаю тебе ни— чего плохого!

Но и эти слова не произвели на него никакого впечатления, он будто ничего не слышал. Мне показалось, что он еще ускорил свой бег или, может быть, вышел из болота и бежал теперь по твердой почве, а я как раз попал в топь. Расстояние между нами стало как будто увеличиваться, и я испу— гался, что он снова скроется от меня. Я знал, что от него зависит моя жизнь. Если он не выведет меня из леса, я погибну ужасной смертью. Он должен показать мне дорогу. Хочет он или не хочет, но я заставлю его!

— Стой! — крикнул я еще раз. — Стой, или я буду стрелять!

Я вскинул ружье. Оба ствола были заряжены. Это не было пустой угро— зой: я действительно решил выстрелить, не для того, чтобы убить его, но чтобы остановить. Конечно, я мог ранить его, но что мне оставалось де— лать? У меня не было выбора, я не знал другого средства спасти свою жизнь. Я повторил свою угрозу:

— Стой, или я стреляю!

Я выкрикнул это с такой яростью, что негр не мог сомневаться в моем намерении. По-видимому, он понял это, так как внезапно остановился и круто повернулся ко мне лицом.

— Стреляй, проклятый белый! — крикнул он. — Но если промахнешься — берегись! Тогда прощайся с жизнью, черт тебя побери! Видишь этот нож? Стреляй же и будь ты проклят!

Он стоял прямо против меня, смело подставив под пулю свою широкую грудь; в его поднятой руке сверкал нож.

Я сделал несколько шагов и подошел к нему вплотную; тут я вдруг узнал этого человека: передо мной стоял негр Габриэль, жестокий бамбара.

Глава XXXIV. НЕГР ГАБРИЭЛЬ

Могучая фигура негра, его угрожающая поза, горящие, налитые кровью глаза, выражение отчаянной решимости, белые, сверкающие зубы — все при— давало ему свирепый вид. В другое время я побоялся бы встречи с таким страшным врагом; ведь я считал его врагом: я помнил, как ударил его, и не сомневался, что и он помнит об этом. Я был уверен, что сейчас он го— товится мне отомстить — отчасти за тот удар, отчасти выполняя приказание своего трусливого хозяина. Он, наверно, выслеживал меня в лесу; возмож— но, ходил за мной весь день, выжидая удобного случая для нападения.

Но почему же тогда он бежал? Может быть, боялся напасть на меня отк— рыто? Ну конечно, его пугала моя двустволка.

Однако он мог подкрасться ко мне, когда я спал, и… Ах! Это воскли— цание невольно вырвалось у меня, когда неожиданная догадка молнией мелькнула в моей голове. Габриэль, как я слышал, был заклинателем змей, он приручал даже самых ядовитых и подчинял своей воле. Не он ли подослал ко мне змею, когда я заснул, и заставил ее укусить меня?

Как ни странно, но такое предположение в ту минуту показалось мне возможным; больше того, я поверил, что это именно так. Я вспомнил стран— ное поведение змеи, необыкновенную хитрость, с какой она скрылась от ме— ня, и ее коварное, ничем не вызванное нападение, несвойственное гремучей змее. Все эти мысли вихрем пронеслись в моей голове и убедили меня в том, что роковой укус был не случайным и что всему виной Габриэль — зак— линатель змей.

Эти размышления не заняли и десятой, даже сотой доли того времени, которое я потратил, чтобы рассказать вам о них. Убеждение в виновности Габриэля возникло во мне мгновенно, тем более что все предшествующие со— бытия были еще совсем свежи в моей памяти. Пока я думал об этом, негр не успел даже переменить свою угрожающую позу, а я — свое удивленное выра— жение лица.

И почти с такой же быстротой я понял, что ошибаюсь. Я увидел, что мои подозрения несправедливы. Я напрасно обвинял человека, стоявшего передо мной.

Поведение его вдруг резко изменилось. Поднятая рука упала, с лица ис— чезло свирепое выражение, и он сказал самым мягким тоном, какой только мог придать своему грубому голосу:

— О-о! Это вы, масса — друг черных? Вот черт! А я-то думал — это проклятый янки-погоняла!

— Так вот почему ты бежал от меня?

— Ну да, масса, только потому.

— Значит, ты…

— Я беглый, масса, вот в чем дело: я беглый негр. Вам это можно ска— зать. Габриэль верит вам, он знает — вы друг бедных негров. Посмотри— те-ка сюда!

Он приподнял желтую рубаху, висевшую на нем клочьями, повернулся и показал мне свою обнаженную спину.

Это было страшное зрелище! Рядом с клеймом — королевской лилией — и другими старыми шрамами виднелись совсем свежие раны. Темная спина была вся исполосована длинными вздувшимися багровыми рубцами, словно покрыта толстой сетью. Кожа была местами темно-фиолетового цвета от кровоподте— ков, а кое-где, там, куда попадал скрученный конец ременной плети, выс— тупало обнаженное мясо. Старую рубаху покрывали бурые пятна запекшейся крови, брызгавшей из его ран во время наказания. Мне было больно смот— реть на него, и я невольно воскликнул:

— Ох, бедняга!

Мое сочувствие, видимо, тронуло суровое сердце негра.

— Да, масса, — продолжал он, — вы тоже ударили меня хлыстом, но это ничего! Габ не сердится на вас. Габ не хотел лить воду на старого Зипа. Он был очень рад, когда молодой масса прогнал его прочь!

— Как, тебя насильно засгавили качать воду?

— Ну да, масса. Янки-погоняла заставил. И хотел заставить опять. А Габ отказался еще раз поливать старого Зипа. И вот что он сделал с моей спиной, будь он проклят!

— Тебя отстегали за то, что ты отказался наказывать Сципиона?

— Да. масса Эдвард, так оно и было. Видите, как отстегали! Но я… — Тут он остановился в нерешимости, и лицо его снова стало жестоким. — Но я отомстил этому янки, будь он проклят!

— Как — отомстил? Что ты ему сделал?

— Немного, масса: сбил его с ног. Он свалился, как бык под топором. Вот месть бедного негра. Теперь я беглый негр — и это тоже месть. Xa-xal Они потеряли хорошего негра: нет хорошего работника для хлопка, нет хо— рошего работника для сахарного тростника. Ха-ха!

Грубый смех, которым беглец выражал свою радость, удивил меня.

— Значит, ты сбежал с плантации?

— Да, масса Эдвард, так оно и есть. Габ никогда не вернется назад. — И он добавил с силой: — Никогда не вернется назад живой!

Он с суровым и решительным выражением прижал руку к своей широкой груди. Я понял, что неправильно судил об этом человеке. Я знал о нем только от его врагов — белых, которые его боялись. Несмотря на свирепое выражение лица, у него было благородное сердце. Его отстегали за то, что он отказался наказывать своего товарища — раба. Он возмутился против своего жестокого тирана и сбил его с ног. Поступая так, он рисковал зас— лужить еще гораздо более страшное наказание — он рисковал жизнью!

Для этого надо было иметь большое мужество. Только жажда свободы мог— ла вдохнуть в него такое мужество, та жажда свободы, которая заставила швейцарского патриота прострелить шапку Геслераnote 14.

Глядя на негра, который стоял передо мной, скрестив на могучей груди сильные, мускулистые руки, выпрямив стан и откинув голову, с суровой ре— шимостью во взоре, я был поражен величием его осанки и подумал, что у этого человека под рваной одеждой из грубого холста бьется мужественное и благородное сердце.

Глава XXXV. ЛЕЧЕНИЕ ОТ ЗМЕИНОГО УКУСА

Несколько мгновений я с восхищением смотрел на смелого негра, на это— го героического раба. Я мог бы долго любоваться им, но жгучая боль в ру— ке напомнила мне о грозившей опасности.

— Ты проведешь меня в Бринджерс? — поспешно спросил я его.

— Не смею, масса.

— Не смеешь? Почему?

— Масса забыл. Я — беглый негр. Белые люди поймают Габа. Они отрубят мне руку.

— Как? Отрубят тебе руку?

— Да, верно, масса. Такой закон в Луизиане. Белый человек бьет негра

— все смеются, все кричат: «Бей проклятого негра! Бей его!» Негр бьет белого человека — ему отрубают руку. Габ очень-очень хочет помочь масса Эдварду, но он не смеет ходить на опушку. Белые люди два дня ищут его. Они послали по его следам собак и охотников за неграми. Я думал, масса из их шайки, вот почему я бежал.

— Если ты не выведешь меня из лесу, мне придется умереть.

— Умереть? Умереть?! Почему масса так говорит?

— Я заблудился и не могу найти дороги из лесу. Если я не отыщу докто— ра через двадцать минут, я погиб! О Боже!

— Доктора? Масса Эдвард болен? Что с вами? Скажите Габу. Если так на— до, он отведет друга негров и не побоится рисковать жизнью. Что болит у молодого масса?

— Смотри, меня ужалила гремучая змея… И, развязав руку, я показал ему ранку и опухоль.

— О-о! Да, масса говорит правду. Это зубы гремучей змеи. Доктор не годится. Табак тоже не годится. Габ — лучший доктор от гремучей змеи. Идем скорей, молодой масса!

— Как! Значит, ты выведешь меня?

— Габ будет лечить вас, масса.

— Ты?

— Да, масса. Говорю вам — доктор не годится, он ничего не знает. Он не будет лечить, а будет убивать. Верьте мне, старый Габ — он знает, он вылечит. Идем скорей, масса, нельзя ждать!

В ту минуту я совсем забыл, что Габриэль славился как заклинатель змей и лекарь, спасавший от ядовитых укусов, хотя только что думал об этом. Теперь я снова все вспомнил, но с совсем иным чувством.

«Разумеется, — подумал я, — у него есть опыт, он знает противоядия и умеет их применять. Это тот самый человек, который мне нужен! Он сказал правду: доктор не поможет мне».

Я и сам не был раньше уверен, что доктор спасет меня, и бежал к нему, считая, что это моя последняя надежда.

«Габриэль, заклинатель змей, — вот нужный мне человек. Какое счастье, что я встретил его!»

Эти мысли мгновенно пронеслись у меня в голове, и я сказал без коле— баний:

— Веди меня! Я пойду за тобой.

Куда он меня поведет? Что будет делать? Где найдет противоядие? Как станет меня лечить?

На все эти лихорадочные вопросы я не получил ответа.

— Верьте мне, масса Эдвард, идите за мной! — вот все, что сказал негр, поспешно пробираясь между деревьями.

Мне оставалось только следовать за ним.

Пройдя несколько сот ярдов по болоту между кипарисами, я увидел впе— реди просвет. Значит, мы приближаемся к прогалине; к ней, верно, и нап— равляется мой проводник. И я не удивился, когда, выйдя из лесу, мы снова оказались на поляне — на той же роковой поляне.

Как изменилась она теперь в моих глазах! Мне был неприятен заливавший ее яркий солнечный свет, пестрота цветов резала глаза, их аромат вызывал у меня тошноту, Впрочем, мне это, наверно, только казалось. Мне было дурно совсем по другой причине. Яд отравил мою кровь. Он огнем разливался у меня по жи— лам. Я чувствовал мучительную жажду, невыносимая тяжесть давила мне грудь, я дышал с трудом — все это были явные признаки отравления змеиным ядом.

Возможно, что я преувеличивал свои ощущения. Я знал, что меня укусила ядовитая змея, и моя фантазия разыгралась. Чувства мои обострились, и я страдал так, словно болезнь уже овладела мной.

Мой спутник велел мне сесть. Ходить нехорошо, сказал он. Надо ждать спокойно и терпеливо. И он снова просил меня «верить Габу». Я решил тер— петь, хотя и не мог быть спокойным: мне угрожала слишком большая опас— ность.

Однако я послушался его. Я сел на ствол поваленного тюльпанного дере— ва, тот самый дуплистый ствол, в тени густого кизила. Собравшись с ду— хом, я молча дожидался указаний моего черного лекаря. Он отошел от меня и медленно бродил по поляне, не отрывая глаз от земли, словно что-то ра— зыскивая. Наверно, какую-нибудь траву, которая должна тут расти.

Нечего и говорить, что я следил за его движениями с напряженным вни— манием. Ведь моя жизнь зависела от результата его поисков: его успех или неудача означали для меня жизнь или смерть.

Как у меня забилось сердие, когда я увидел, что он наклонился, что-то рассматривая, а затем нагнулся еще ниже, как будто хотел вырвать что-то из земли. Радостное восклицание сорвалось с его губ, и я невольно отве— тил ему радостным криком. Забыв его просьбу сидеть смирно, я вскочил с места и бросился к нему.

Когда я подбежал, он стоял на коленях и окапывал ножом какое-то рас— тение, по-видимому, собираясь вытащить его с корнем. Это было небольшое травянистое растение с прямым стеблем, продолговатыми копьевидными листьями и небольшой кисточкой из малозаметных белых цветочков. Тогда я еще не знал, что это и есть знаменитый змеиный корень.

Негр быстро взрыхлил вокруг него почву и, вытащив его, отряхнул корни от земли. Я увидел, что на нем было много жестких кривых корневых раз— ветвлений, чуть потолще корней сарсапарили. Они были покрыты черной ко— рой и не имели запаха. В волокнах этих корней находилось противоядие от змеиного укуса, их сок должен был спасти мне жизнь!

Ни минуты не было потрачено на изготовление лекарства; в рецепте мое— го лекаря не было ни замысловатых иероглифов, ни латинских названий. Он просто сказал: «Жуйте!» — и положил мне в руку кусок очищенного от коры корня. Так я и сделал. Не прошло и минуты, как корень превратился у меня во рту в кашицу и я стал глотать его целебный сок.

Сначала у него был сладковатый привкус, который вызвал у меня легкую тошноту. Но по мере того как я жевал, он становился едким и обжигающим и начал щипать мне десны и горло.

Тем временем негр сбегал к ручью, наполнил один из своих грубых баш— маков водой и, вернувшись, смыл с моей руки табачный сок. Он разжевал несколько листьев того же растения в мягкую массу, положил ее на ранку и снова завязал мне руку.

Теперь все, что можно было сделать, было сделано. И Габриэль сказал мне, чтобы я спокойно ждал и не боялся.

Очень скоро все мое тело покрылось испариной, и я стал дышать глубже и свободней. Кроме того, я чувствовал сильную тошноту, и если бы прогло— тил немного больше этого сока, меня бы, наверно, стошнило, так как змеи— ный корень, если принимать его в больших дозах, сильное рвотное средство.

Но из всех ощущений, которые я испытывал в ту минуту, самым сильным было радостное чувство, что я спасен.

Странно, но это чувство сразу охватило меня, и я был уверен, что оно меня не обманывает. Я больше не сомневался в искусстве моего лекаря.

Глава XXXVI. ЗАКЛИНАТЕЛЬ ЗМЕЙ

Вскоре мне пришлось увидеть еще одно доказательство необыкновенных способностей моего нового приятеля.

Я ликовал, как всякий человек, неожиданно и почти чудом спасенный от смертельной опасности, как человек, который едва не утонул или уцелел на поле боя, — словом, вырвался из когтей смерти. Это было блаженное ощуще— ние. Я чувствовал глубокую благодарность к моему спасителю и готов был обнять своего черного спутника, как родного брата, несмотря на его сви— репый вид.

Мы уселись рядом на поваленном дереве и весело болтали, если можно так сказать о людях, чье будущее туманно и полно опасностей. Увы, таким оно было для нас обоих. Жизнь не баловала меня в последнее время, а его… Что ждало впереди беглого невольника?

Однако даже среди несчастий душа наша подчас отдается минутным радос— тям. Природа не допускает, чтобы горе длилось беспрерывно, и иногда че— ловек должен стряхнуть с себя свои заботы. Такая минута наступила сейчас для меня. Радость и благодарность наполнили мое сердце. Я полюбил этого негра, этого беглого раба, и был в ту минуту счастлив в его обществе.

Мы, естественно, заговорили о змеях и средствах против их укусов, и он рассказал мне много интересного о жизни пресмыкающихся. Всякий нату— ралист мог бы позавидовать этому часу, проведенному мною в обществе нег— ра Габриэля.

Во время нашего разговора мой собеседник вдруг спросил, убил ли я укусившую меня змею.

— Нет, — ответил я, — она уползла.

— Уползла? Как уползла, масса?

— Спряталась в пустом стволе, том самом, на котором мы сейчас сидим.

Глаза негра заблестели от удовольствия.

— Черт возьми! — воскликнул он, вскакивая. — Масса говорит — змея тут, в этом стволе? Вот тут? — повторил он. — Если эта гадина и вправду здесь, Габ мигом достанет ee!

— Но как? У тебя же нет топора.

— Этому негру не нужен топор.

— Так как же ты доберешься до змеи? Ты хочешь поджечь дерево?

— Хо! Огонь нехорошо. Этот чурбан будет гореть целый месяц. Огонь не— хорошо: дым увидят белые люди. Габ — беглый негр, за ним сразу прибегут собаки. Негру нельзя зажигать огонь!

— Как же тогда?

— Подождите, масса Эдвард, сейчас увидите. Негр позовет змею, и она сама выползет к нему. Пожалуйста, масса, сидите смирно и ничего не гово— рите: старая гадина слышит каждое слово.

Теперь негр говорил шепотом и неслышно скользил вокруг ствола. Я си— дел, не двигаясь, и молча следил за движениями моего странного приятеля.

Неподалеку были молодые заросли американского бамбука. Габриэль сре— зал ножом несколько побегов и, заострив их концы, воткнул в землю против отверстия в стволе. Он поставил их в ряд, один к одному, словно струны на арфе, но тесней. Затем срезал в лесу молодое деревце и, очистив от веток, оставил только длинную палку с развилиной на конце. Взяв в одну руку эту палку, а в другую — расщепленный кусок тростника, он лег во всю длину на поваленный ствол, так что лицо его оказалось над самым отверс— тием. Частокол из бамбука был прямо против него, и, вытянув руку, он мог до него дотронуться. На этом закончились приготовления, и негр приступил к «колдовству».

Положив возле себя палку с развилиной, он стал водить взад и вперед расщепленным концом тростника поперек частокола из бамбуковых палок. Этим он производил звук, очень похожий на громкое «с-скр-р-р…» грему— чей змеи, так что человек, не знающий, кто его производит, принял бы его за змеиный треск. Звук был так похож, что негр рассчитывал обмануть даже змею. Однако он, видно, не думал, что одного этого средства достаточно. При помощи наскоро сделанной свистульки из копьевидных листьев тростника он в то же время подражал писку и щебету, который издает красный карди— нал, когда сражается со змеей, опоссумом или другим своим врагом.

Такой писк часто приходится слышать в чаще американского леса, когда страшная змея заберется в гнездо виргинского соловья.

Уловка оказалась очень удачной. Через несколько минут из отверстия выглянула ромбовидная голова змеи. Ее раздвоенное жало то и дело высовы— валось из пасти, а узкие темные глазки сверкали от ярости. Слышался звук ее трещотки — по-видимому, она собиралась принять участие в схватке.

Она почти целиком выползла из норы, но тут заметила обман и поверну— лась, чтобы уползти обратно. Однако гремучие змеи на редкость неповорот— ливы, и прежде чем она успела скрыться, негр опустил раздвоенную палку ей на шею и пригвоздил ее к земле.

Ее длинное отвратительное тело беспомощно извивалось в траве, пытаясь высвободиться. Это была змея необычайной для своей породы величины, дли— ной около восьми футов, и такая толстая, как рука Габриэля. Даже он уди— вился ее размерам и сказал мне, что первый раз видит такую.

Я надеялся, что он сейчас же положит конец ее попыткам вырваться и убьет ее. Желая ему помочь, я взялся за ружье.

— Нет, масса! — воскликнул он умоляющим тоном. — Ради Бога, не надо стрелять! Масса забыл, что бедный негр — беглый!

Я понял его и опустил ружье.

— И потом, масса, я вам что-то покажу. Масса любит интересные вещи — он хочет посмотреть фокусы большой змеи?

Я ответил утвердительно.

— Тогда, пожалуйста, масса, подержите палку. Негр видел очень инте— ресное растение, только что видел здесь очень редкое растение. Вон там, в тростнике. Держите крепко, масса, я пойду принесу его.

Взяв в руки палку, я плотно прижал ее к земле и не без страха смотрел на отвратительную гадину, которая корчилась и извивалась у моих ног. Мне нечего было бояться: развилина держала змею за шею, и она не могла под— нять голову, чтобы ужалить меня. Хотя она и была очень велика, опасны были только ее зубы, так как гремучие змеи, в отличие от удавов, не об— ладают большой силой.

Габриэль вошел в кусты и вскоре вернулся обратно. Он держал в руке какое-то растение, также вырванное с корнем. Это была трава совсем дру— гого вида. У нее были сердцевидные листья с острыми концами, изогнутый стебель и темно-красные цветы.

Когда негр подошел ко мне, я увидел, как он взял в рот несколько листьев и корешков этого растения и стал их жевать. Что он собирается делать?

Я недолго оставался в недоумении. Подойдя к змее, он нагнулся над ней и выплюнул ей на голову сок этой травы. Затем, взяв у меня из рук разд— военную палку, поднял ее и отбросил в сторону.

К моему ужасу, змея была теперь свободна, и я не теряя времени, отс— кочил назад и вскарабкался на ствол.

Но мой спутник не двинулся с места; он снова наклонился над змеей, взял в руку отвратительную гадину, спокойно поднял с земли и обвил ее вокруг своей шеи, словно это была простая веревка.

Змея не пыталась его укусить. Она даже не пробовала вырваться у него из рук. Казалось, она замерла и была не в силах причинить ему ни малей— шего вреда.

Поиграв со змеей несколько минут, негр бросил ее на землю. Но и те— перь она не пыталась скрыться.

Наконец заклинатель змей с торжеством повернулся ко мне и сказал:

— Ну, масса Эдвард, теперь я за вас отомщу! Смотрите сюда!

С этими словами он поднял змею и сдавил ей шею большими пальцами так, что она широко разинула пасть. Мне были прекрасно видны ее страшные зубы и ядовитые железы. Затем, поднеся ее голову к своим губам, он выплюнул черный сок ей в самое горло и снова бросил ее на землю.

До сих пор он не причинил ей никакого вреда; все, что он проделывал с ней, не могло убить такую живучую тварь, как змея, и я думал, что она сейчас же уползет. Но нет, она не пыталась двинуться с места, кольца ее тела ослабли, и она лежала вытянувшись, без движения, только иногда по телу ее пробегала легкая судорога.

Не прошло и двух минут, как эта дрожь прекратилась; змея казалась мертвой.

— Она издохла, масса, — ответил негр на мой вопросительный взгляд, — совсем умерла.

— А что это за растение, Габриэль?

— О, это хорошая трава, масса, это редкая трава, очень редкая. По— ешьте этой травы — и никакая змея вас не тронет. Вы видели? Это трава заклинателя змей.

Ботанические познания моего черного спутника дальше этого не шли. Че— рез несколько лет мне, однако, удалось определить его «волшебную» траву; это оказалась Aristolochia Serpentaria — растение, прославленное в тру— дах Мутисаnote 15 и Гумбольдтаnote 16.

Мой спутник велел мне разжевать несколько корешков; хотя он вполне полагался на первое средство, однако считал, что не вредно лишний раз застраховать себя от опасности. Он превозносил лечебные свойства новой травы и сказал, что дал бы мне ее вместо змеиного корня, но не надеялся ее найти, так как она очень редко встречается в этих краях.

Я охотно исполнил его просьбу и проглотил немного соку из этого рас— тения. Как и у змеиного корня, он был едкий и немного обжигающий, с привкусом камфарного спирта. Но тогда как у первого не было никакого за— паха, у второго был довольно сильный аромат, напоминающий валерианку.

Я сразу почувствовал себя лучше — облегчение наступило почти немед— ленно. Прошло немного времени, и опухоль моя совсем опала, так что, если бы не повязка на руке, я уже забыл бы, что меня укусила змея.

Глава XXXVII. ЗАМЕТАЕМ СЛЕДЫ

С тех пор как мы вышли на поляну, прошло немного больше часа, но те— перь она уже не казалась мне зловещей. Яркие цветы снова радовали глаз, и я с удовольствием вдыхал их аромат. Пение птиц и жужжание насекомых вновь ласкали мой слух, а на ветке по-прежнему сидели голубок и голубка, воркуя: «Ко-ко-а…», и повторяя нежные признания в любви.

Я мог бы еще долго просидеть на этой прелестной поляне, любуясь кра— сотой природы; но дух наш бодр, плоть же немощна: я почувствовал, что проголодался, и вскоре голод начал не на шутку мучить меня.

Как мне помочь этой беде? Где бы найти чем подкрепиться? Я не мог просить моего спутника вывести меня на плантацию, после того как узнал, насколько это опасно для него. Габриэль говорил правду: он рисковал ли— шиться руки, а быть может, и жизни. Он не мог надеяться на снисхождение, тем более что у него не было влиятельного хозяина, который, ради собственной выгоды, чтобы не держать раба-калеку, заступился бы за него.

Если бы негр вышел на открытое место, его могли бы увидеть и, еще то— го хуже, спустить на него собак. Такой способ ловить беглых негров был тогда довольно распространен, и среди белых людей находились негодяи, которые сдедали это своей профессией. Так утверждал мой спутник. И вско— ре я на собственном опыте убедился, что он прав.

Мне очень хотелось есть, но что было делать? Я не мог найти дорогу сам. Я боялся, что снова заблужусь и буду вынужден ночевать в лесу. Как же быть?

Я повернулся к своему спутнику. Некоторое время он молчал, погружен— ный в свои мысли. Его беспокоило то же, что и меня. Верный товарищ, он не забыл обо мне.

— Вот, масса, о чем думает негр, — сказал он мне наконец. — Он дума— ет: когда солнце зайдет, он проводит вас, тогда он не боится. Габ выве— дет вас прямо на береговую дорогу. Масса надо ждать, когда зайдет солн— це.

— Но…

— Масса проголодался? — спросил он, перебивая меня.

Я кивнул.

— Да, Габ знает. Тут нечего есть, кроме этой старой змеи. Масса не станет есть змею, а Габ съест. Зажарит ее ночью, когда дыма от костра не видно над лесом. Есть место, где он жарит их, масса увидит. Габ верит масса Эдварду. Он сведет его в берлогу беглого негра.

Тем временем негр отрезал змее голову, связал тонким прутиком шею с хвостом, поднял скользкое тело и, перекинув его через плечо, встал, го— товый идти.

— Теперь пойдем, масса, — сказал он. — Пойдем со старым Габом. Он даст вам поесть. — С этими словами он повернулся и пошел в кусты.

Я поднял ружье и последовал за ним. Мне больше ничего не оставалось. Пытаться отыскать дорогу самому было бесполезно, уже две мои попытки ни к чему не привели. А спешить мне было некуда. Будет даже лучше, если я вернусь домой ночью: благоразумнее не показываться на глаза в изорванном и испачканном кровью платье, чтобы не привлекать к себе внимания. Поэто— му я охотно последовал за беглецом, готовый разделить с ним его убежище до захода солнца.

Мы прошли молча несколько сот ярдов. Негр озирался вокруг, словно что-то разыскивая. Но он не смотрел на землю, глаза его скользили по де— ревьям, и я понял, что он ищет не дорогу.

Вдруг он что-то пробормотал и свернул в сторону. Я пошел за ним. Вскоре он остановился под высоким деревом и стал внимательно разгляды— вать его ветви.

Это была скипидарная сосна, насколько я разбирался в ботанике. Я оп— ределил это по ее шишкам и светлозеленым иглам. Зачем он здесь остано— вился?

— Масса Эдвард скоро увидит, — ответил он на мой вопрос. — Пожалуйс— та, масса, подержите змею. Только чтобы она не касалась земли, а то проклятые собаки учуют ее.

Я взял у него ношу и, держа змею повыше над землей, как он просил, стоял и молча смотрел на него.

У скипидарной сосны прямой голый ствол и пирамидальная вершина; часто ветви у нее начинают расти на высоте пятидесяти футов от земли. Однако у этой сосны на высоте двадцати футов торчали из ствола небольшие отрост— ки: на них висели крупные зеленые шишки длиной до пяти дюймов. По-види— мому, их-то и хотел достать мой спутник, хоть я не мог понять, для чего.

Раздобыв длинный шест, он стал сбивать им шишки вместе с веточками, на которых они висели. Сбив столько шишек, сколько ему было нужно, он отбросил свой шест. Что же дальше? Я следил за ним с возрастающим инте— ресом.

Он собрал в кучу и шишки и ветки, но, к моему удивлению, откинул шиш— ки в сторону — видимо, они были ему не нужны — и оставил только молодые красновато-коричневые побеги, росшие на самом конце веток и густо покры— тые смолой. Это наиболее смолистое из всех деревьев данной породы, у не— го очень сильный запах, а отсюда и его название.

Набрав полные руки молодых побегов, мой спутник сел и крепко натер ими подошвы и верх своих грубых башмаков. Затем он подошел ко мне, наг— нулся и сделал то же самое и с моими.

— Теперь, масса, все в порядке. Проклятые собаки не учуют старого Га— ба. Идем, масса Эдвард! Идем со мной!

Сказав это, он снова перекинул змею через плечо и пошел вперед, пре— доставив мне следовать за ним.

Глава XXXVIII. ПИРОГА

Вскоре мы опять вошли в кипарисовый лес. Здесь уже почти не было под— леска. Темные деревья росли очень часто и вытеснили все другие растения; их зонтичные вершины были оплетены седоватым мхом, который свисал плот— ной бахромой и не пропускал солнечных лучей, иначе эту плодородную почву покрывал бы цветущий ковер. Но мы находились сейчас в местах ежегодных разливов, где выживают лишь немногие растения.

Между тем я почувствовал, что мы приближаемся к воде. Почва опуска— лась почти неприметно, но сырой, затхлый запах болота, громкое кваканье лягушек, крик болотной птицы и рев аллигатора указывали на близость сто— ячей воды — озера или пруда.

Чуть спустя мы и в самом деле вышли на берег пруда: перед нами была лишь небольшая часть его, так как, насколько хватал глаз, кипарисы росли прямо из воды и так густо, что местами их могучие стволы касались друг друга. Кое-где над водой торчали черные корни, их фантастические очерта— ния напоминали каких-то страшных водяных чудовищ и придавали всей карти— не сказочно-жуткий характер. Затененная сверху вода казалась черной, как чернила, а тяжелый воздух был полон удушливых испарений. Такая картина могла бы дать Данте краски для его «Ада».

Дойдя до этого мрачного пруда, мой спутник остановился. Перед нами лежало громадное поваленное дерево, росшее раньше на самом берегу, а те— перь протянувшее свою верхушку далеко в воду. Ветви его уцелели, и за— сохшие растения-паразиты густо обвивали их, напоминая разбросанные охап— ки сена. Некоторые ветки были под водой, но большая часть высоко торчала над ее поверхностью. Мой спутник остановился у корней этого дерева.

Минуту он поджидал меня; как только я подошел, он взобрался на пова— ленный ствол и, сделав знак рукой, чтобы я следовал за ним, двинулся по дереву к его верхушке.

Я тоже вскарабкался на ствол и, осторожно балансируя, чтобы не упасть в воду, пошел за ним.

У вершины было много толстых сучьев, и мы, с трудом перелезая через них, двигались вперед. Я думал, что мы уже подходим к нашему убежищу.

Но нет, мой спутник остановился, и тут, к своему удивлению, я увидел на воде маленькую пирогу; она была спрятана под мхом и так хорошо укры— та, что ее невозможно было увидеть ниоткуда, кроме того места, где мы стояли.

«Так вот зачем мы лезли по этому дереву!» — подумал я, поняв, что наш путь еще не окончен.

Негр отвязал челнок и кивком пригласил меня садиться.

Я шагнул в утлое суденышко и сел. Он последовал за мной и, хватаясь за ветви дерева, повел под ними лодку, пока не достиг чистой воды. Тогда он взялся за весло, и под его размеренные взмахи мы бесшумно заскользили по темной воде.

Первые двести-триста ярдов мы плыли очень медленно. Толстые корни и тесно стоявшие деревья то и дело преграждали нам путь, и приходилось пробираться между ними с большой осторожностью. Но я видел, что мой спутник ловко ведет свое суденышко и владеет веслом, как истый индеец. Он считался искусным охотником за енотами и рыбаком и в своих походах, должно быть, научился управлять пирогой.

Это было самое необыкновенное путешествие в моей жизни. Пирога плыла по воде, более похожей на чернила. Ни один солнечный луч не проникал сю— да. Вокруг царил таинственный полумрак.

Мы скользили по темным коридорам между могучими черными стволами, ко— торые вздымались, словно колонны, поддерживая высокий свод из тесно сплетенных ветвей. С этой живой кровли свешивались плакучие бромелии, иногда они спускались до самой воды и касались наших лиц.

Однако мы не были здесь единственными живыми существами, даже в этом ужасном месте имелись спои обитатели. Тут нашли себе надежное убежище аллигаторы; нам не раз попадались в полумраке эти чудовища, то ползущие вдоль поваленного дерева, то карабкающиеся на торчавшие из воды корни кипарисов, то медленно и бесшумно плывущие в черной воде. Были тут и большие водяные змеи, они переплывали от дерева к дереву, поднимая на воде легкую рябь, или лежали, свернувшись в клубок, на выступающих из воды корягах. Болотная сова бесшумно парила, распластав свои крылья, большие темные летучие мыши носились в погоне за добычей — комарами и мошками. Иногда они пролетали совсем близко, чуть не задевая наши лица, обдавая нас своим отвратительным запахом, и громко щелкали челюстями, что напоминало звуки кастаньет.

Эти не виданные мною картины природы захватили меня, но я не мог по— бороть какого-то смутного страха. Мне невольно вспомнились знакомые об— разы из классической литературы. Здесь воплотились видения римских поэ— тов. Мне казалось, будто я плыву по Стиксу и мой перевозчик — это страш— ный Харонnote 17.

Вдруг впереди мелькнул светлый луч. Еще несколько взмахов весла — и наша пирога была уже вся освещена солнцем. Я вздохнул с облегчением.

Теперь перед нами открылось широкое водное пространство, что-то вроде круглого озера. В действительности именно здесь и начиналось озеро, а та часть, которую мы проплыли, была лишь поймой, и все место, покрытое ле— сом, в другие времена года совсем высыхало. Этот же водоем был слишком глубок, чтобы в нем могли расти любящие болотистую почву кипарисы.

Озеро было не очень велико, всего около полумили в диаметре, и со всех сторон окружено замшелым лесом, который высился вокруг, как серая стена. Группа таких же деревьев на самой середине озера издали казалась островом.

Это уединенное место не отличалось тишиной. Наоборот, жизнь здесь би— ла ключом. Очевидно, озеро служило излюбленным местом сбора самых разно— образных представителей пернатого царства, населяющих обширные луизи— анскне болота. Тут были белые цапли, белые и красные ибисы, журавли, красные фламинго и редко встречающаяся безобразная анхинга, которая пла— вает, глубоко погрузив в воду свое тело и выставив на поверхность узкую, словно змеиную, головку. Неуклюжий белый пеликан, владыка здешних мест, стоял, высматривая в воде свою добычу. Поверхность озера кишела водопла— вающей птицей — там были утки, гуси, лебеди; над ними кружили стаями кроншнепы и чайки и, свистя крыльями, проносились кряквы.

Но не только водоплавающие птицы облюбовали это уединенное озеро. Ры— болов, высоко поднявшись в воздух, камнем падал вниз, выхватывал из воды несчастную рыбешку, подплывшую слишком близко к ее поверхности, и уносил свою добычу, для того чтобы тут же уступить ее более сильному орлану. Вот те многочисленные пернатые создания, которых я видел, когда мы вып— лыли на это дикое озеро, и я с большим интересом наблюдал за ними. Эта яркая картина из жизни природы произвела на меня необыкновенное впечат— ление, чего нельзя было сказать про моего спутника. Для него все это бы— ло неново и неинтересно, и он плыл, не обращая внимания на привычное зрелище. Не останавливаясь и не глядя вокруг, он легко погружал в воду весло, направляя пирогу к островку.

Еще несколько взмахов весла, и, подплыв к нему, наша лодка снова скрылась в тени деревьев. Но, к моему удивлению, оказалось, что это сов— сем не остров. То, что я принял за группу деревьев, был один громадный кипарис, росший на мели посреди озера. Его раскидистые ветви заросли се— доватым мхом, который длинной бахромой свисал до самой воды и затенял пространство величиной в пол-акра. Ствол кипариса был необыкновенно толст у основания; со всех сторон его поддерживали крепкие ответвления, словно подпоры, уходившие в воду, и одно это дерево занимало прост— ранство величиной с небольшой дом. Между подпорами оставались свободные проходы, и когда мы приблизились к великану-кипарису, я увидел большое темное дупло — по-видимому, внутри ствол был пуст.

Мой спутник направил пирогу в один из этих проходов, и вскоре ее нос ударился о дерево. Я увидел вырезанные в стволе грубые ступеньки, веду— щие к дуплу. Негр указал мне на них. Пронзительные крики испуганных птиц мешали мне расслышать его слова, но я понял, что он предлагает мне под— няться по ним. Я послушался и, выйдя из лодки, стал карабкаться по ство— лу.

Так я добрался до отверстия, в которое мог пролезть человек, и, про— тиснувшись внутрь, оказался в дупле. Мы достигли нашей цели — тут было убежище беглого негра.

Глава XXXIX. ДУПЛО

В дупле было темно, и вначале я ничего не мог разглядеть. Вскоре, од— нако, глаза мои немного привыкли к темноте, и я принялся осматривать это необыкновенное жилище.

Прежде всего меня удивили его размеры. В нем мог поместиться добрый десяток людей, и не только стоя, но даже сидя. От высокого пирамидально— го ствола остались только тонкие стенки, а вся его сердцевина прогнила. Из осыпавшейся трухи образовался пол; он приходился выше уровня воды и был твердый и сухой. Посередине дупла я увидел кучку золы и угли от костра; рядом лежала подстилка из мягкого сухого мха, как видно служив— шая постелью. Брошенное на нее старое одеяло подтверждало мою догадку.

Здесь не было никакой мебели. Грубый кипарисовый чурбан заменял стул, а стола вообще не было. Тот, кто сделал это дупло своим жилищем, по-ви— димому, не нуждался в удобствах. Однако он обзавелся самым необходимым. Когда глаза мои совсем освоились с полумраком, я увидел много предметов, которых сначала не заметил: глиняный горшок для стряпни, большую выдолб— ленную тыкву для воды, жестяную кружку, старый топор, снасти для рыбной ловли и кое-какую старую, поношенную одежду.

Но мое внимание больше привлекало другое — съестные припасы: изрядный кусок жареной свинины, громадная маисовая лепешка, несколько вареных ку— курузных початков и почти целая жареная курица. Все это лежало на большом блюде, вырезанном из тюльпанного дерева, какие я часто видел в хижинах негритянского поселка.

Рядом с этим блюдом лежало несколько больших темно-зеленых шаров и желтых шаров поменьше — арбузов и дынь, которые могли оказаться очень недурным десертом, Все эти наблюдения я сделал, пока мой спутник привязывал пирогу к де— реву. Я уже все разглядел, когда он вошел.

— Ну, масса, вот она — берлога старого Габа. Проклятым охотникам за неграми сюда не добраться!

— Да у тебя настоящий дом, Габриэль! Как тебе удалось отыскать такое место?

— Габ давно знает это место, масса, В старом кипарисе прятался не один беглый негр. И Габ тоже прятался тут. Он и раньше убегал. Он убе— гал, когда жил у прежнего хозяина — Хикса, раньше чем его купил масса Сансон. Но он никогда не бегал от масса Сансона. Старый хозяин был доб— рый с черными, и масса Антуан тоже добрый. А сейчас бедный негр совсем не может больше терпеть: новый надсмотрщик — он очень сильно бьет, он бьет, пока не польется кровь, он привязывает к столбу, ставит под насос, стегает ременной плетью и тяжелым бичом, он делает все, что захочет! Будь он проклят! Я никогда не вернусь назад, никогда!

— Но как же ты будешь жить дальше? Не можешь же ты всегда оставаться здесь! Где ты добудешь себе пищу?

— Ничего, масса Эдвард, не бойтесь! У Габа всегда хватит еды. У бед— ного беглеца есть друзья на плантации. Да вдобавок он и сам возьмет все, что нужно, чтобы не умереть с голоду. Ха-ха-ха!

— О-о!

— Но Габу незачем воровать сейчас. Он берет только дыни и кукурузу Смотрите, что старый Зип притащил ему. Прошлой ночью Зип пришел на опуш— ку и принес все это добро… Ох, масса, простите меня! Я совсем забыл — вы очень голодный. Ешьте свинину, ешьте курицу. Ее сготовила Хлоя, очень вкусная курица. Ешьте, масса!

С этими словами он поставил передо мной деревянное блюдо со всем, что на нем было. Наша беседа на время прервалась, так как и я и мой спутник с большим рвением набросились на еду. С полчаса мы усиленно наполняли свои желудки, причем арбузы и дыни оказались восхитительным десертом. Наконец мы утолили голод, уничтожив большую часть припасов моего спутни— ка.

После обеда мы долго беседовали, не отказав себе и в удовольствии по— курить. Среди запасов Габа оказалось несколько пучков сухих листьев та— бака, а кукурузная кочерыжка с воткнутым в нее стеблем тростника служила нам трубкой, и мы с наслаждением затягивались, словно курили самую аро— матную гаванскую сигару.

Я был глубоко благодарен моему спасителю и чувствовал горячий интерес к его судьбе, а потому заговорил с ним о его дальнейших намерениях. У него не было определенных планов, хотя он подумывал о том, чтобы как-ни— будь добраться до Канады или Мексики, а не то бежать из Нового Орлеана на пароходе.

Мне пришла в голову одна мысль, но я не хотел говорить ему о ней, так как не был уверен, удастся ли мне ее осуществить. Все же я попросил его не покидать этого убежища, не повидавшись со мной, и обещал, что поста— раюсь найти ему доброго хозяина.

Он охотно согласился исполнить мою просьбу, и так как время близилось к закату, я стал готовиться к возвращению домой.

Мы сговорились о сигнале, которым я мог бы вызвать его с пирогой, когда захочу повидаться с ним; после чего сели в пирогу и тронулись в обратный путь.

Переплыв озеро и спрятав лодку под упавшим деревом, мы углубились в лес.

Но теперь мне было легко идти за Габриэлем; по пути он делал зарубки на деревьях и указывал на другие приметы, по которым я мог один найти дорогу к нему.

Не прошло и часа, как мы вышли на опушку. Тут негр отправился на ка— кое-то условленное свидание, а я повернул к деревне по дорожке, которая шла между двумя изгородями, так что мне уже не угрожала опасность сбиться с пути.

Глава XL. ПЕРЕСУДЫ В ГОСТИНИЦЕ

Когда я вернулся в деревню, было еще не очень поздно. Я осторожно пробирался по улицам к гостинице, стараясь никому не попадаться на гла— за. К несчастью, чтобы подняться к себе в комнату, мне надо было пройти через бар. Время близилось к ужину, и постояльцы уже толпились у стойки и на крыльце.

Мое изорванное платье, закапанное кровью и перепачканное илом, прив— лекало всеобщее внимание. Прохожие бросали на меня удивленные взгляды, а иногда поворачивались и смотрели мне вслед. Постояльцы гостиницы оста— навливали меня и допытывались, где я был. Кто-то крикнул мне:

— Хэлло, мистер! Уж не сцепились ли вы с дикой кошкой?

Я ничего не отвечал. Быстро взбежав по лестнице, я заперся у себя в комнате и наконец отделался от любопытных.

В колючих зарослях я сильно исцарапался и нуждался в перевязке. Приш— лось послать за доктором Рейгартом. К счастью, он оказался дома и тотчас же поспешил ко мне. Войдя а комнату, он остановился, с удивлением разг— лядывая меня.

— Дорогой мой Эдвард, где вы были? — спросил он наконец.

— В болотах.

— А что значит ваше изорванное платье, эти ссадины и кровь?

— Царапины от колючек — больше ничего.

— Но где же вы были?

— В болотах.

— В болотах? Но кто же привел вас в такой жалкий зид?

— Меня укусила гремучая змея.

— Как?! Гремучая змея? Вы шутите?

— Нет, истинная правда. Но я принял противоядие. Меня уже вылечили.

— Какое противоядие? Вылечили? Чем? Кто дал вам противоядие?

— Друг, которого я встретил на болотах.

— Друг на болотах! — воскликнул Рейгарт со все возрастающим удивлени— ем.

Я чуть не забыл о том, что должен хранить тайну, и понял, что говорю слишком неосторожно. Любопытные глаза заглядывали в щель моей двери, жадные уши ловили каждое слово.

Хотя жители Миссисипи и не отличаются особым любопытством, что бы не рассказывали о них болтливые туристы, но мой растерзанный вид и нежела— ние объясниться могли возбудить любопытство и у самых равнодушных людей. Взволнованные постояльцы толпились в коридоре у дверей моей комнаты, спрашивая друг у друга, что со мной случилось, и делясь своими домысла— ми. Я ясно слышал их, хотя они этого и не знали.

— Он, верно, дрался с пантерой, — сказал один.

— С пантерой или с медведем, — заметил другой.

— Уж какой ни на есть дикий зверь, а он оставил на нем свою метку.

— Это тот самый парень, который свалил Билла-бандита?

— Тот самый.

— Он что, англичанин?

— Не знаю. Он из Англии, а уж англичанин ли, ирландец или шотландец — кто его знает! Лучше с ним не связываться. Черт возьми! Он уложил Бил— ла-бандита на месте, можно сказать, голыми руками, каким-то хлыстом, и отобрал у него пару пистолетов. Ха-ха-ха!

— Здорово!

— Такой парень шутя справится с дикой кошкой. Я думаю, он убил рысь, вот что!

— Наверно, так оно и есть.

Я думал, что своей стычкой с Биллом-бандитом наживу себе врагов среди этих людей. Но по всему разговору и по тону собеседников было ясно, что это не так. Хотя, быть может, они и были немного задеты тем, что иност— ранец, да еще такой юнец, как я, победил одного из их приятелей, однако эти лесные люди не слишком держались друг за друга, а грубияна Ларкина явно недолюбливали. Если бы я отхлестал его по другому поводу, я, несом— ненно, заслужил бы всеобщее одобрение. Но я защищал негра — я, иностра— нец, и к тому же англичанин! Этого мне не могли простить. Вот что мешало моей популярности, вот почему меня считали в этих местах подозрительным человеком.

Все эти пересуды забавляли меня, пока я дожидался прихода Рейгарта, однако я не придавал им большого значения.

Но вдруг чье-то громкое замечание заставило меня насторожиться:

— Говорят, он увивается за мисс Безансон.

Теперь я заинтересовался. Я подошел к двери и, приложив ухо к замоч— ной скважине, стал слушать.

— Вернее, за ее плантацией, — заметил другой, после чего раздался многозначительный смех.

— Ну что ж, — послышался третий голос, звучавший очень самоуверенно,

— тогда он гоняется за тем, чего не получит.

— Как? Почему? — раздалось несколько голосов.

— Он, может, и получит молодую леди, — продолжал тот же внушительный голос, — но плантации ему не видать, как своих ушей.

— Почему? Что вы хотите сказать, мистер Моксли? — снова спросило нес— колько голосов.

— То, что говорю, джентельмены, — ответил прежний голос и снова пов— торил свои слова тем же самоуверенным тоном: — Молодую леди он, может, и получит, но плантации ему не видать.

— О, значит это правда? — восликнул новый голос. — Она несостоя— тельная должница? Да? А старик Гайар?..

— Скоро завладеет плантацией.

— Вместе с неграми?

— Со всеми потрохами. Завтра шериф наложит арест на все имущество.

В ответ раздались удивленные возгласы, в которых слышалось осуждение и сочувствие:

— Бедная девушка! Какая жалость!

— Нечего удивляться! После смерти старика она швыряла деньги направо и налево.

— Говорят, он ей вовсе не так много оставил. Большую часть имения он заложил сам…

Но тут приход доктора прервал этот разговор и избавил меня от жесто— кой пытки.

— Вы говорите, что встретили друга среди болот? — снова спросил он.

Я не решался ответить ему, помня о толпе за дверью, и сказал тихим, серьезным тоном:

— Дорогой друг, у меня было приключение в лесу. Как видите, я сильно поцарапан. Полечите мои ссадины, но не расспрашивайте меня о подробнос— тях. По некоторым причинам я ничего не могу сказать вам сейчас. Потом я все расскажу. А пока…

— Хорошо! Хорошо! — прервал меня доктор. — Не волнуйтесь. Дайте мне взглянуть на ваши раны.

Добрый доктор замолчал и занялся моими царапинами.

В другое время перевязка этих болезненных ссадин была бы довольно му— чительна, но только что услышанные новости так сильно взволновали меня, что я не чувствовал боли.

Я был в смертельной тревоге. Я горел нетерпением расспросить Рейгарта о делах на плантации, о судьбе Эжени и Авроры. Но я не мог, так как мы были не одни. Хозяин гостиницы и слуга-негр вошли в комнату, чтобы по— мочь доктору. Я не решался заговорить об этом в их присутствии, и мне пришлось сдерживать нетерпение, пока с перевязкой не было покончено и они не ушли.

— Скажите, доктор, что это толкуют о мадемуазель Безансон?

— Разве вы ничего не знаете?

— Только то, что услышал сейчас от этих болтунов за дверью. — И я пе— редал Рейгарту слышанный мною разговор.

— А я думал, вам известны все эти новости. Я даже считал, что они-то и были причиной вашего долгого отсутствия, хотя и не представлял себе, какое вы имеете к ним отношение.

— Я ничего не знаю, кроме того, что случайно услышал здесь. Ради Бо— га, расскажите мне все! Значит, это правда?

— Совершенная правда, к сожалению.

— Бедная Эжени!

— У Гайара была закладная на все имение. Я давно это подозревал и бо— ялся, что он ведет нечестную игру. Гайар подал ко изысканию и, говорят, уже введен в права владения. Теперь все принадлежит ему.

— Все?

— Все, что находится на плантации.

— А невольники?

— Тоже, разумеется.

— Все… все… и Аврора?

Я не сразу решился задать ему этот вопрос. Рейгарт не подозревал о моих чувствах к Авроре.

— Вы говорите о квартеронке? Конечно, и она вместе со всеми. Она та— кая же невольница, как и остальные. Ее продадут.

«Такая же невольница! Продадут вместе со всеми!» Однако я не высказал этого вслух.

Не могу выразить, в какое смятение повергли меня его слова. Кровь бросилась мне в голову, и я с трудом удержался от гневного восклицания. Но как я ни боролся с собой, я, видно, не мог скрыть своего волнения, ибо всегда спокойные глаза Рейгарта с удивлением остановились на мне. Однако если доктор и угадал мою тайну, он был великодушен и не задавал мне вопросов.

— Значит, все невольники будут проданы? — пробормотал я снова.

— Без сомнения, все пойдет с торгов — таков закон. Надо полагать, Га— йар и купит плантацию, ведь она граничит с его землей.

— Гайар! О негодяй! А что же будет с мадемуазель Безансон? Неужели у нее нет друзей?

— Я слышал о какой-то тетке, у которой есть небольшое состояние. Она живет в городе. Должно быть, Эжени будет теперь жить у нее. У тетки, ка— жется, нет детей, и Эжени — единственная наследница. Впрочем, не могу поручиться, что это так. Знаю только по слухам.

Рейгарт говорил спокойным, сдержанным тоном. Мне даже сначала пока— зался странным этот тон, но я понял причину его сдержанности. У него бы— ло ложное представление о моих чувствах к Эжени. Однако я не хотел разу— верять его.

«Бедная Эжени! У нее двойное горе. Неудивительно, что она так измени— лась в последнее время! Неудивительно, что она была так печальна!»

Все это я подумал про себя.

— Доктор, — сказал я вслух, — мне необходимо поехать на плантацию.

— Только не сегодня.

— Сейчас, сейчас!

— Дорогой мой Эдвард, вы не должны этого делать!

— Почему?

— Это невозможно, я не могу вам разрешить. У вас начнется горячка. Это может стоить вам жизни!

— Но…

— Нет, нет! Я и слушать вас не стану! Уверяю вас, вам грозит горячка. Вы не должны выходить из комнаты хотя бы до завтра. Утром — другое дело. Сегодня это невозможно.

Мне пришлось подчиниться, хотя я отнюдь не был уверен, что, оставшись дома, выбрал лучший способ спастись от горячки. Причина ее была во мне самом, а вовсе не в опасном ночном воздухе.

Сердце колотилось у меня в груди, кровь прилила к голове, сознание затуманилось.

«Аврора — невольница Гайара! Ха-ха-ха! Его рабыня! Гайар — Аврора! Ха-ха-ха! Это его я схватил за горло. Нет! Это змея! Ко мне! Помогите! Помогите! Воды, воды! Я задыхаюсь!.. Нет, это Гайар! Я держу его! Опять не он — это змея! О Боже! Она обвилась вокруг моей шеи! Она душит меня! Помогите! Аврора! Любимая! Не уступай ему!»

«Я умру, но не уступлю!»

«Я так и знал, благородная девушка! Я иду к тебе на помощь!»

Как она бьется в его руках! Прочь, дьявол, прочь! Аврора, ты свобод— на! Свободна! Ангелы небесные!

Таковы были мои сны в эту ночь — лихорадочный бред помутившегося рас— судка.

Глава XLI. ПИСЬМО

Всю ночь я то впадал в забытье, то просыпался, то бредил, то вновь приходил в себя.

Ночь не принесла мне отдыха, и утром я проснулся, почти не освежен— ный. Некоторое время я лежал, припоминая все события вчерашнего дня, и думал, что же теперь предпринять. Наконец я решил тотчас же ехать на плантацию и собственными глазами убедиться, что там происходит. С этим решением я встал.

Одеваясь, я случайно взглянул на стол и увидел письмо. На нем не было марки, и оно было подписано женским почерком: я сразу догадался, от кого оно.

Разорвав конверт, я прочел:

«Сударь!

Сегодня, по законам Луизианы, я стала совершеннолетней, но нет на свете женщины несчастнее меня. Солнце, осветившее день моего совершенно— летия, осветило и мое разорение!

Я собиралась устроить ваше счастье: доказать вам, что умею быть бла— годарной. Увы! Это уже не в моей власти. Я больше не владелица плантации Безансонов и не хозяйка Авроры. Я потеряла все: Эжени Безансон теперь нищая. Ах, сударь! Это печальная история, и я не знаю, к чему она приве— дет.

Но увы! Есть несчастья еще более тяжкие, чем потеря состояния. Такая потеря может со временем возместиться, но тоска неразделенной любви — любви сильной, единственной н чистой, как моя, — длится долго, быть мо— жет, вечно.

Знайте, сударь, что в горькой чаше, которую мне суждено испить, нет ни капли ревности или упрека. Я одна виновата в постигшем меня нес— частье.

Прощайте, сударь! Прощайте и будьте счастливы! Нам лучше больше не встречаться. О, будьте счастливы! Ни одна моя жалоба никогда не коснется вашего слуха и не омрачит вашего светлого счастья. Отныне только стены монастыря Сакре-Кер будут свидетелями горя несчастной, но благодарной

Эжени».

Письмо было написано накануне. Я знал, что это день ее рождения: вче— ра она стала совершеннолетней.

«Бедная Эжени, — думал я, — ее счастье ушло вместе с беззаботной юностью! Бедная Эжени!»

Слезы катились у меня из глаз, когда я читал это письмо. Я поспешно вытер их и, позвонив слуге, приказал оседлать мою лошадь. Быстро одев— шись, я вышел. Лошадь стояла уже у крыльца. Я вскочил на нее и поскакал к плантации.

Выехав из деревни, я вскоре нагнал двух всадников; они держали путь в том же направлении, что и я, но только не так спешили. Одеты они были, как обычно одеваются плантаторы, и неискушенный наблюдатель принял бы их за местных землевладельцев. Однако в их наружности было что-то, делавшее их не похожими ни на плантаторов, ни на торговцев, ни вообще на людей, которые занимаются одной из распространенных здесь профессий. Я судил не по одежде, а по тому особому отпечатку, который трудно определить слова— ми, но по которому легко распознать служителей закона. Даже в Америке, где они не носят форменной одежды или специальных значков, я сразу заме— чал этот отпечаток и думаю, что мог бы узнать полицейского в любом штатском платье.

У людей, о которых я говорю, это особое выражение сразу бросилось мне в глаза, и я подумал, что это констебли или представители шерифа. А меж— ду тем, проезжая мимо, я успел только мельком взглянуть им в лицо и в другое время не обратил бы на них внимания.

Я не поклонился этим людям, но заметил, что мое появление их заинте— ресовало. Обернувшись назад, я увидел, что они подъехали вплотную друг к другу и о чем-то оживленно беседуют, а по их жестам догадался, что раз— говор идет обо мне.

Вскоре я ускакал далеко вперед и перестал о них думать. Я спешил на плантацию, еще не зная, что предпринять.

Я выехал по первому побуждению, надеясь только скорей узнать, что там делается, либо от Эжени, либо от самой Авроры.

Так ничего и не обдумав, я доехал почти до самой плантации. Теперь я немного придержал коня, чтобы собраться с мыслями. Я даже на минуту ос— тановился. Здесь речной берег делал небольшой изгиб, и дорога как бы срезала его. Эта часть берега была не возделана и не огорожена. Свернув к реке, я остановил лошадь у воды и сидел, не слезая с седла, погружен— ный в раздумье.

Я старался составить какой-нибудь план действий. Что мне сказать Эже— ни? Что — Авроре? Захочет ли Эжени видеть меня после того, что она напи— сала? В своем письме она сказала мне «прощайте», но сейчас было не время соблюдать какие-то церемонии. А если она не захочет, удастся ли мне по— видаться с Авророй? Я должен видеть ее. Кто может мне помешать? Мне надо так много сказать ей! Сердце мое было переполнено. Только разговор с на— реченной мог принести мне облегчение.

Так и не приняв никакого решения, я снова повернул коня и, пришпорив его, поскакал по береговой дороге.

Подъехав к плантации, я увидел у ворот двух верховых лошадей. Я сразу узнал лошадей тех всадников, которых обогнал на дороге. Они опередили меня, пока я стоял на берегу реки. Теперь седоков не было видно: они, должно быть, вошли в дом.

Лошадей держал негр. Это был мой старый друг Зип.

Я подъехал и заговорил с ним, не слезая с седла. Мне хотелось узнать, кто эти люди.

Его ответ меня не удивил. Предположение мое оправдалось. Это были блюстители закона — местный шериф и его помощник. Незачем было спраши— вать, по какому делу они приехали, я и сам догадался.

Я только спросил Сципиона о подробностях. Он коротко рассказал мне все, что знал, а я слушал, не прерывая его. Шериф наложил арест на дом и все имущество; Ларкин пока по-прежнему управляет негритянским поселком, но скоро всех негров продадут; Гайар постоянно бывает здесь, а «мисса Жени уехала».

— Уехала? Куда?

— Не знаю, масса. Наверно, в город. Она уехала этой ночью.

— А…

Я на минуту остановился, сердце мое бешено колотилось.

— А Аврора? — спросил я с усилием.

— Рора тоже уехала, масса. Она уехала вместе с мисса Жени.

— Аврора уехала?!

— Да, масса, она уехала, истинная правда.

Я был крайне удивлен тем, что он мне сообщил, меня поразил этот та— инственный отъезд. Эжени уехала ночью! Вместе с Авророй! Что это значит? Куда они поехали?

Но сколько я ни расспрашивал Сципиона, мне не удалось раскрыть эту тайну. Он ничего не знал о делах своей госпожи, ничего, кроме того, что касалось негритянского поселка. Он слышал, что его самого, его жену и дочь, малютку Хло, как и всех его товарищей-негров, отправят в город и продадут с торгов на невольничьем рынке. Отъезд был назначен на следую— щий день. О продаже с аукциона уже дали объявление в газетах. Вот и все, что он знал. Нет, не все. У него была еще новость для меня. Это истинная правда, он слышал, как об этом говорили белые люди — Ларкин, Гайар и ра— боторговец, который теперь занимался их продажей. Речь шла о квартерон— ке. Ее должны были продать вместе со всеми.

Кровь закипела во мне, когда я услышал рассказ Сципиона. Нечего и го— ворить, что я верил ему. Все подробности разговора звучали в его переда— че вполне правдоподобно. Не могло быть никаких сомнений, что он говорит правду.

Плантация Безансонов утратила для меня всякую привлекательность. Да и в Бринджерсе мне больше нечего было делать. Новый Орлеан — вот куда я теперь стремился.

Дружески простившись со Сципионом, я повернул коня и поскакал обрат— но. Благородное животное чувствовало мою тревогу и мчалось галопом. Эта бешеная скачка была под стать бушевавшим во мне чувствам.

Через несколько минут я уже передал свою лошадь конюху и, поднявшись к себе в комнату, стал готовиться к отъезду.

Глава XLII. ПЛАВУЧАЯ ПРИСТАНЬ

Теперь я ожидал только парохода, который доставил бы меня в Новый Ор— леан. Я знал, что долго ждать не придется. Ежегодная эпидемия пошла на убыль, в городе должна была возобновиться обычная деловая жизнь и на— чаться сезон развлечений. Пароходы, ушедшие на север, уже побывали на всех притоках Миссисипи и, нагруженные дарами щедрой долины этой могучей реки, устремились к великому южному пакгаузу американской торговли.

Пароход мог прийти со дня на день, вернее — с часу на час.

Я решил отплыть с первым же из них.

Гостиница, в которой я жил, да и сама деревня находились на порядоч— ном расстоянии от пристани; ее отнесли подальше от реки из разумной пре— досторожности. Здесь, как и на тысячи миль вверх и вниз по течению, бе— рега Миссисипи поднимаются всего на несколько футов над ее уровнем, вода день за днем подмывает грунт, и красноватый поток подчас уносит целые пласты прибрежной земли.

Казалось бы, что такая неустанная работа воды должна со временем не— померно расширить ложе реки. Но нет: под действием течения, образованно— го новой излучиной, то, что снесено на одном берегу, отлагается на дру— гом, и река сохраняет свою первоначальную ширину. Это примечательное яв— ление размыва и отложения наблюдается от устья Огайо до устья самой Мис— сисипи, хотя далеко не всюду в одинаковых масштабах. В иных местах раз— мыв происходит столь стремительно, что в несколько дней вода может унес— ти не только часть поселка, но и целую плантацию. Нередко также во время весеннего паводка своенравная река бросается наперерез собственной излу— чине и в течение нескольких часов образует новое русло, куда и устремля— ет свои воды. Представьте себе, что в глубине излучины расположена план— тация, а иногда даже три-четыре, — и вот в один прекрасный день хозяин, который лег спать в полной уверенности, что он прочно обосновался на ма— терике, утром просыпается на острове. В ужасе видит он перед собой крас— но-бурый поток, который мчится мимо, отрезая его от суши. Теперь без па— рома, который обойдется недешево, ему уже не попасть в соседнюю деревню; не попасть на рынок и фургонам, нагруженным гигантскими кипами хлопка и бочками с табаком и сахаром. Случись еще раз подобное вторжение — и сви— репая река унесет, пожалуй, самого хозяина и дом, а заодно и несколько сот его полуголых негров. В страхе перед грозящей гибелью человек броса— ет родной очаг и переселяется куда-нибудь выше или ниже по течению, где, как ему кажется, он будет надежнее защищен от неожиданной напасти.

Из-за причуд Миссисипи трудно найти в ее низовьях безопасное место для жилья. На протяжении почти пятисот миль от устья только изредка встречаются небольшие, годные для заселения возвышенности, но ис— кусственная насыпь восполняет этот недостаток и обеспечивает здешним го— родам и плантациям сравнительную безопасность.

Как я уже сказал, моя гостиница стояла несколько в стороне, и прибыв— ший с верховьев пароход, подойдя к пристани, мог отчалить прежде, чем меня успели бы предупредить. Нагруженное и не заинтересованное во фрахте судно не станет здесь долго задерживаться, а харчевня на Миссисипи — не лондонская гостиница, где вы можете смело положиться на исполнительного коридорного. Шансов на то, что Самбо разбудит вас вовремя, не больше од— ного на сто, ибо сон его крепче вашего.

Я давно убедился в этом и теперь, боясь пропустить пароход, решил расплатиться и, забрав свои пожитки, заблаговременно отправился на прис— тань.

Мне не угрожала опасность провести ночь под открытым небом. Настоящей пристани здесь не было, зато стоял огромный остов давно уже отслужившего парохода.

Эта махина, пришвартованная к берегу крепкими канатами, представляла отличную пристань, а ее просторные палубы, салоны и каюты служили скла— дом для всякого рода грузов. Старое судно с успехом выполняло и то и другое назначение и было известно под названием «плавучей пристани».

Было уже поздно, около полуночи, когда я поднялся на его борт. Даже последние замешкавшиеся здесь местные жители уже давно разошлись; ушел и хозяин складов. Сонный негр был единственным человеческим существом, ко— торое попалось мне на глаза. Он сидел в отгороженном стойкой углу нижней палубы. Перед ним стояли весы с гирями, лежал большой моток толстой бе— чевки, кухонный нож и прочие необходимые для торговли предметы, которые вы можете встретить в любой мелочной лавке. Позади, на полках, были расставлены бутылки с разноцветными напитками, стаканы, ящики с галета— ми, сыр из «Западных резерваций», кадки с прогорклым маслом, пачки жева— тельного табака и дешевых сигар — словом, обычный ассортимент бакалейной лавочки. Остальная часть просторного помещения была завалена товарами в самой разнообразной таре: в кипах, мешках, бочках и ящиках. Одни грузы прибыли из дальних краев через Новый Орлеан и направлялись вверх по ре— ке, другие — -щедрые дары земли — шли в обратном направлении, к устью Миссисипи, чтобы переплыть через Атлантический океан в трюмах огромных кораблей. На нижней палубе буквально негде было ступить, и, озираясь кругом, я тщетно искал места, где бы улечься и хоть немного соснуть. При свете я, вероятно, нашел бы себе укромный уголок, но сальная свеча, вставленная в бутылку из-под шампанского, сильно оплыла и едва освещала царивший здесь хаос. Все же слабые отблески огня, игравшие на черном ли— це единственного здешнего обитателя, помогли мне до него добраться.

— Что, дядюшка, дремлете? — спросил я, подходя к стойке.

Американский негр никогда не позволит себе ответить вам грубо, тем более на вежливый вопрос. Мое приветливое обращение, видимо, затронуло чувствительную струнку в душе чернокожего, и в ответ на мои слова лицо его расплылось в благодушной улыбке. Он не спал, и мой вопрос был задан с единственной целью завязать разговор.

— Ах, Боже ты мой, да это масса Эдвард! Дядя Сэм знает вас. Вы не обижаете черный народ. Чем могу служить, масса Эдвард?

— Да вот еду вниз, в Новый Орлеан, и хочу дождаться здесь парохода. Говорили, какой-то будет сегодня ночью.

— Обязательно будет, масса Эдвард, обязательно! Хозяин тоже ждет. Как раз сегодня ночью должен прийти один пароход с Ред-Ривер — «Хоума» или «Чоктума».

— Отлично! Так вот, дядя Сэм, если у вас здесь найдется свободная по— ловица футов в шесть длиною и вы не откажетесь разбудить меня, как только появится пароход, эти полдоллара будут ваши.

При виде серебряной монеты глаза дядюшки Сэма округлились от удо— вольствия и еще ярче засверкали его и без того яркие белки. Недолго ду— мая, он схватил бутылку с торчавшей в ней свечкой и, лавируя между тюка— ми и ящиками, повел меня к трапу. Мы поднялись на вторую, так называемую пассажирскую палубу и очутились в салоне.

— Вон как много места, масса Эдвард! Жаль, нет кровати. Но если масса не прочь поспать на мешках с кофе, Сэм очень рад, очень. Я вам свечу ос— тавлю, у меня есть внизу другая. Доброй ночи, масса Эдвард, доброй ночи! Я разбужу, разбужу, не беспокойтесь.

С этими словами добродушный негр поставил свечу на пол и направился к трапу, а я остался один со своими мыслями.

При тусклом свете сальной свечи я оглядел свою спальню. Как сказал дядя Сэм, здесь и вправду места хватало. Когда-то это было помещение для пассажиров, но перегородку между дамским и общим салоном убрали, и сей— час оно представляло собой один огромный зал, более ста футов длиной. Я стоял почти на середине, и оба конца его, уходя вдаль, терялись где-то в темноте. Каюты по обе стороны зала и даже двери с узорчатым стеклом ос— тались нетронутыми; одни были наглухо заколочены, другие прикрыты или распахнуты настежь. Роспись и позолота на потолке и стенах салона потем— нели и облупились, и только над аркой входа в общий салон ярко блестела золотом надпись «Султанша», свидетельствовавшая о том, что я нахожусь в остове одного из самых прославленных пароходов, когда-либо бороздивших воды Миссисипи.

Странные мысли бродили в моей голове, когда я стоял, осматриваясь, в этом разоренном зале. Безмолвный и пустынный, необъяснимый интерес к имени Аврора? испытаешь и в самой глухой лесной чащобе.

Не слышно было ни одного привычного звука — ни стука машин, ни пых— тенья вырывающегося пара, ни гула мужских голосов или звонкого смеха; не видно было привычных предметов — блестящих канделябров, длинных, сверка— ющих хрусталем столов, и эта тишина, это отсутствие праздничного уб— ранства в когда-то роскошном зале усиливали впечатление заброшенности. Казалось, что стоишь среди развалин древнего монастыря или на старом кладбище.

Мебели тут не осталось никакой. На полу лежали только грубые джутовые мешки с кофе, любезно предложенные мне Сэмом вместо постели.

Осмотрев свою необычную спальню, давшую столь странное направление моим мыслям, я стал подумывать о том, чтобы лечь. Здоровье мое еще не— достаточно окрепло, и я сильно устал. Мешки с кофе манили меня. Я прита— щил их с полдюжины, сложил в ряд и, растянувшись на спине, накрылся пла— щом. Кофейные зерна, подавшись под тяжестью моего тела, оказались до— вольно удобным ложем, и не прошло пяти минут, как я уснул.

Глава XLIII. КРЫСЫ

Спал я, должно быть, час, а то и больше. Когда я лег, мне не пришло в голову взглянуть на часы, а когда проснулся, было уже не до того. Но что прошло никак не меньше часа, я мог заключить по величине огарка.

Этот час был одним из самых страшных в моей жизни. Я видел отврати— тельный сон. Однако я неправ, называя это сном. То не было сновидением, хотя тогда мне казалось, что я сплю и все это мне лишь грезится.

Но слушайте!

Как уже было сказано, я лег на спину и натянул свой широкий плащ до самого подбородка. Открытыми оставались только лицо да сапоги. Один ме— шок я подложил себе вместо подушки под голову так, что мне хорошо было видно все мое распростертое на мешках тело и торчавшие из-под плаща нос— ки сапог. Свечу я поставил прямо перед собой в ногах, и пол был мне ви— ден на расстоянии нескольких ярдов. Я повторяю, что заснул сразу же. По крайней мере, так мне показалось, да и сейчас кажется, хотя глаза у меня были открыты и я ясно видел перед собой и свечу и ту часть пола, которую она освещала. Я старался закрыть глаза, но не мог; не мог и переменить положение и лежал, глядя на язычок пламени и светлый круг на полу. Вско— ре мне представилось странное зрелище. В темноте предо мной вдруг запля— сало несколько крохотных светящихся точек. Сперва я принял было эти точ— ки за светлячков, которых множество в здешних местах, но как могли они попасть в закрытое помещение? И потом, они кружились у самого пола, а не в воздухе, что было уже совсем странно.

Огоньков становилось все больше и больше. Теперь их было не меньше сотни, и что всего удивительнее, они двигались как бы парами. Нет, это не могли быть светляки!

На меня напал страх, я вдруг почувствовал, что эти движущиеся над по— лом бесчисленные огненные точки таят в себе опасность. Но что бы это могло быть?

Едва я задал себе этот вопрос, как тут же получил на него ответ, нис— колько, правда, меня не успокоивший. Меня вдруг словно осенило: каждая пара этих горящих точек — глаза!

Догадаться, что это глаза крыс, не представляло труда, но это было для меня слабым утешением. Вы, возможно, посмеетесь над моим страхом, но я скажу вам без шуток, что, если бы, проснувшись, я увидел перед собой готовую к прыжку пантеру, я испугался бы не больше. Я слышал немало рассказов, да и сам был очевидцем наглых набегов и кровожадных подвигов крыс в Новом Орлеане, где в то время они расплодились в неимоверном ко— личестве, и теперь один вид их вызывал во мне чувство омерзения и ужаса. Но всего ужаснее было то, что они надвигались на меня все ближе и ближе, а бежать от них я не мог. Да, не мог! Мои руки и ноги как бы налились свинцом, и я не в силах был пошевельнуться.

Тогда-то я и подумал, что все это мне грезится.

«Ну конечно, — рассуждал я, ибо еще не лишился способности рассуж— дать, — это мне только снится. Но какой ужасный, отвратительный сон! Проснуться бы поскорей! Вот он, настоящий кошмар! Так всегда и бывает. Хоть бы я пальцем мог пошевельнуть! Господи!»

Эти мысли действительно мелькали в моем мозгу. Такое состояние бывало у меня и раньше, когда я находился во власти кошмара. Но с тех пор как я узнал способ отгонять эти мучительные сны, они уже меня не пугали.

Однако теперь я не мог этого сделать. Я лежал, как покойник, которому не закрыли глаза. Мне казалось, что я сплю. Но спал я или нет, самое страшное было еще впереди.

Продолжая вглядываться в темноту, я заметил, что количество мерзких животных продолжает быстро расти. Вот они достигли освещенного прост— ранства, и я видел уже их тельца, покрытые бурой шерсткой. Они заполони— ли все кругом. Пол кишел ими, и они колыхались, как волны, гонимые вет— ром. Отвратительное зрелище!

Крысы подступали все ближе. Я уже различал их длинные мордочки с се— рыми щетинистыми усами, их острые зубы, видел их злобные, колючие глаз— ки.

Все ближе!.. Они взбираются на мешки, они уже шныряют по моему те— лу… Они гоняются друг за другом в складках моего плаща, они грызут мои сапоги… Ужас! Ужас! Они хотят сожрать меня!..

Их мириады! Они всюду! Мне не видно, что делается справа и слева от меня, но я знаю, что они здесь. Я слышу их пронзительный писк, воздух пропитан запахом этих гнусных тварей. Я задыхаюсь от него. Ужас!.. Ужас!.. «О милосердный Боже, пробуди меня от этого страшного сна!..»

Таковы были мои мысли и чувства в эти минуты. Я прекрасно сознавал все, что происходило, и потому был уверен, что это сон.

Я делал нечеловеческие усилия, чтобы проснуться, чтобы пошевелить ру— кой или ногой. Но тщетно: ни один мускул не повиновался мне, каждый нерв моего существа оцепенел. Кровь застыла в жилах.

Мне казалось, что эта пытка длится уже целую вечность. Я леденел при мысли, что они съедят меня живьем. Правда, кровожадные зверьки пока на— кинулись только на мой плащ и сапоги, но ужас мой не знал пределов. Я ждал, что вот-вот они вопьются мне в горло…

Но что-то отпугивало их от моего лица. Уж не пристальный ли взгляд моих широко открытых глаз? Не это ли удерживало их от нападения? Несом— ненно! Крысы копошились вокруг меня, взбираясь даже на грудь, но не ре— шаясь приблизиться к моему лицу.

Не знаю, как долго удерживал бы их этот спасительный для меня страх, потому что мучения мои неожиданным образом кончились.

Свеча догорела, огарок с громким шипеньем провалился в горлышко бу— тылки, и наступила темнота.

Омерзительные животные, испуганные внезапным переходом от света к тьме, со страшным писком бросились врассыпную. Я слышал только торопли— вый топот лапок по дощатому полу.

Можно было подумать, что именно свет магически действовал на меня и держал в железных тисках кошмара. Как только свеча погасла, ко мне вер— нулись силы. Вскочив на ноги, я схватил плащ, стал неистово размахивать им вокруг себя и закричал во весь голос.

Я обливался холодным потом и чувствовал, что волосы у меня встали ды— бом. Но я все еще был уверен, что видел сон. Только когда перепуганный Сэм со свечой в руках явился на мой крик, я по плачевному состоянию сво— его плаща и сапог убедился в том, что меня в самом деле посетили эти мохнатые гости и что все это происходило наяву.

Я бросился вон из салона и, завернувшись в плащ, как мог устроился на палубе.

Глава XLIV. «ХОУМА»

Я недолго сидел на пристани. Вскоре до меня донеслось хриплое пых— тенье, вдали показались огни топок, бросавшие на воду багровый отсвет, затем послышалось хлопанье пароходных плиц, бьющих по бурой воде Мисси— сипи, звон колокола, громкие слова команды, передаваемой от капитана его помощнику, а от него — матросам, и минут через пять пароход «Хоума», идущий с Ред-Ривер, подошел вплотную к старой «Султанше».

Я взбежал по сходням, бросил на палубу свой багаж, поднялся наверх и уселся под тентом.

Десятиминутная суматоха, тяжелое топанье ног по сходням и палубе — одни пассажиры спешили сойти на берег, другие торопились на пароход, — пронзительные гудки, грохот огромных поленьев, бросаемых в топку; в про— межутке — громкая команда, взрыв раскатистого смеха в ответ на грубую шутку и сдержанный шепот прощанья… Десять минут шума и суеты, и снова звон большого колокола, возвещающий об отплытии.

Я уселся в кресло возле стойки тента, почти у самого борта. Отсюда видны были сходни, соединявшие пароход с плавучей пристанью, которую я только что покинул.

Рассеянно и равнодушно смотрел я на суматоху внизу. Если я и думал о ком-нибудь, то предмет моих мыслей был не здесь, и самое воспоминание о нем заставляло меня отворачиваться от этих суетящихся людей и устремлять свои взоры на левый берег реки. Быть может, эти мимолетные взгляды соп— ровождались вздохами, но когда я отводил глаза, мои мысли не останавли— вались ни на чем определенном, и мелькавшие передо мной люди казались мне тенями.

Вдруг что-то вывело меня из глубокой апатии. Мой взгляд случайно упал на две человеческие фигуры, стоявшие на плавучей пристани, но не вблизи мостков, где фонарь бросал яркий свет на торопливо бегущих пассажиров, а в отдаленном углу, под тентом. Я не различал ни их лиц, ни фигур под черными плащами, но по их позам, по тому, что они старались держаться подальше от света, и по их явно взволнованному шепоту я решил, что это влюбленные. Сердце подсказало мне это заключение, и я уже не искал дру— гого.

«Да, это влюбленные! Счастливые влюбленные! Впрочем, нет, не такие уж счастливые: их ждет разлука. Очевидно, юноша — начинающий конторщик или торговец — уезжает в город на зимний сезон. Ну так что ж! Весной он вер— нется и снова пожмет эти тонкие пальчики, обнимет этот прелестный стан, повторит те же ласковые слова, которые после долгого молчания прозвучат еще нежнее… Счастливый юноша! Счастливая девушка! Что значит печаль вашего прощания перед той жестокой разлукой, что выпала на мою долю! Ав— рора! Аврора!.. О, если бы ты была свободна! Если бы ты была дочерью знатных людей! Не потому, что я любил бы тебя больше — больше, чем я люблю, любить невозможно! — но я мог бы смелее домогаться твоей любви, лелеял бы надежду… А сейчас — увы! — между нами разверзлась бездна, нас разделяет пропасть социального неравенства! Но и она не разъединит наши сердца! Любовь преодолеет все!..» Ах!..

— Хэлло, мистер! Что случилось? Кто-нибудь упал за борт?

Я не обратил внимания на этот грубый окрик. Жгучая боль сжала мое сердце, из груди вырвался невольный крик, который и дал повод к этому вопросу.

Пожав друг другу руки и обменявшись поцелуем, молодая чета расста— лась. Юноша быстро взбежал по сходням. Я даже не посмотрел на него, ког— да он прошел мимо, освещенный ярким светом фонаря. Он меня не интересо— вал. Я не мог отвести глаз от девушки. Мне хотелось увидеть, как поведет она себя в последнюю минуту расставанья.

Убрали сходни. Прозвучал колокол. Мы отчаливали.

В это мгновение закутанная в плащ женская фигура выступила из тени, отбрасываемой тентом. Девушка хотела поймать прощальный взгляд возлюб— ленного. Сделав несколько шагов, она очутилась у самого края плавучей пристани, там, где горел фонарь. Соломенная шляпка, завязанная под под— бородком на манер капора, съехала на затылок. Луч света упал на ее лицо, скользнул по волнам черных волос, сверкнул в чудесных глазах.

Боже милосердный, глаза Авроры!..

Неудивительно, что я крикнул отчаянным голосом:

— Это она!

— Что вы сказали? Женщина за бортом? Где? Где?

Человек был встревожен не на шутку. Услышав мой крик, он, очевидно, счел его ответом на свой предыдущий вопрос, а мой взволнованный вид подтверждал его предположение, что какая-то женщина упала в воду.

Стоявшие поблизости пассажиры расслышали его слова и передали их со— седям. Тревога распространилась по судну с быстротой лесного пожара. Пассажиры выбегали из кают и салонов и мчались к переднему тенту с кри— ком: «Кто? Как? Где?» Кто-то громко крикнул: «Человек за бортом! Женщи— на!»

Я-то знал причину этой нелепой тревоги и потому даже не оглянулся. Мои мысли были заняты другим. Первая вспышка отвратительного чувства — ревности — поглотила все мое существо, и я не обращал внимания на то, что творится вокруг.

Не успел я разглядеть лицо девушки, как судно, развернувшись против течения, заслонило ее от меня. Я кинулся вперед, к трапу. Но тут рулевая рубка загородила мне вид на берег. Это меня не остановило. Я решил за— лезть на нее. Взбудораженные пассажиры оттеснили меня, и прошло немало времени, прежде чем мне удалось забраться на покатую крышу рубки. А ког— да мои усилия увенчались наконец успехом, было поздно: пароход отошел на несколько сот ярдов. Я видел издали плавучую пристань с ярко горящими фонарями, различал даже фигуры стоящих на ней людей, но уже не видел той, которую искал мой взор.

Разочарованный, я перешел на штормовой мостик, который почти соприка— сался с крышей рулевой рубки. Там я надеялся остаться наедине со своими горькими мыслями.

Но и в этом было мне отказано. Снова послышались громкие голоса, то— пот тяжелых сапог и быстрые шаги женщин, и в то же мгновение поток пас— сажиров хлынул на штормовой мостик.

— Вот этот джентльмен! Вот он! — раздался чей-то голос.

В один миг возбужденная толпа окружила меня.

— Кто упал за борт? Кто? Где? — посыпались вопросы.

Я, разумеется, сразу понял, что вопросы относятся ко мне и что пора наконец объясниться и прекратить эту беспричинную панику.

— Леди и джентльмены! — сказал я. — Мне ничего не известно о том, что кто-то упал за борт. Почему вы обращаетесь ко мне?

— Хэлло, мистер! — вскричал виновник переполоха. — Разве вы не сказа— ли…

— Ничего я не говорил.

— Но я же спрашивал вас, не упал ли кто за борт?

— Спрашивали.

— И вы ответили мне…

— Ничего не ответил.

— Будь я проклят, если вы не сказали не то: «Вот она!», не то: «Это она!» или что-то в этом роде.

Я повернулся к говорившему, который, как я заметил, начинал уже те— рять доверие пассажиров.

— Мистер, — произнес я ему в тон, — очевидно, вы никогда не слыхали о человеке, который нажил огромное состояние, занимаясь исключительно сво— ими собственными делами.

Моя реплика положила конец переполоху. Она была встречена взрывом хо— хота, который нанес моему противнику полное поражение, и он, немного по— кипятившись и покричав, отправился в бар, чтобы утопить обиду в стакан— чике спиртного.

Пуб репликстепенно разошлась по каютам и салонам, и я снова остался один на штормовом мостике.

Глава XLV. РЕВНОСТЬ

Любили вы когда-нибудь девушку простого звания? Прелестную юную де— вушку, которой предназначен самый скромный удел, но чья блистательная красота уничтожает всякую мысль о социальном неравенстве? Пословица «Пе— ред любовью все равны» стара, как мир. Любовь смиряет гордые сердца, учит высокомерных снисхождению, но главное ее свойство — все возвышать и облагораживать. Она не превратит принца в простолюдина, но зато превра— тит простолюдина в принца.

Взгляните на вашу богиню, когда она хлопочет по дому. Вот она возвра— щается от колодца с кувшином воды. Босая, идет она по хорошо знакомой тропинке, и эти нежные ножки в их целомудренной наготе не могли бы быть прекраснее даже в самых изящных атласных или шелковых туфельках. И разве не тускнеют перед блеском ее черных растрепавшихся кудрей золотые шпильки и драгоценные диадемы, венки из цветов и жемчужные нити, украша— ющие затейливые прически светских дам, гордо восседающих в ложах бельэтажа? Она несет свой глиняный кувшин с такой грацией, будто ее го— лову венчает золотая корона, и каждый ее жест, каждое движение достойны резца ваятеля или кисти художника. Ее простое холщовое платьице в ваших глазах милее самого роскошного туалета из лионского бархата. Но что вам ее наряд! Вас привлекает не оправа, а жемчужина, заключенная в ней.

И вот девушка исчезает в хижине, в своем убогом жилище. Убогом? В ва— ших глазах оно уже отнюдь не убого. Эта маленькая кухонька с табуретами и столом из некрашеного дерева, с сосновой полкой, где в порядке выстро— ились кружки, чашки и расписные тарелки, с выбеленными стенами, увешан— ными дешевыми литографиями — на одной изображен солдат в красном мунди— ре, на другой матрос в синей рубашке, — эта хижина, крошечный храм, пос— вященный пенатам бедняка, вдруг озаряется светом, придающим ей такой блеск и великолепие, перед которыми меркнут раззолоченные гостиные бога— чей. Маленький, увитый зеленью домик с низкой кровлей превратился во дворец. Свет любви преобразил его! Это рай, и рай запретный. Да, при всем вашем богатстве и власти вы с вашей изысканной внешностью, громкими титулами, безукоризненным костюмом и лаковыми сапожками не посмеете пе— реступить его порога.

И как вы завидуете смельчаку, отважившемуся войти туда! Как вы зави— дуете и франтоватому подмастерью и этому детине в холщовой рубахе, кото— рый громко хлопает кнутом и беспечно насвистывает, будто идет за плугом, хотя благоговейный трепет перед прекрасным видением должен был бы ско— вать его уста! Пусть он неуклюж, как медведь, но вас гложет ревность, и вы готовы убить его за милые улыбки, которые, как вам кажется, она рас— точает именно ему.

Возможно, что эти улыбки ничего не значат, что они выражают только доброту ее сердца, дружбу и невинное кокетство, но вы не можете подавить в себе зависть и подозрение. А если она улыбается не без причины, если это улыбка любви и простая девушка сделала своим избранником молодого подмастерья или этого увальня с кнутом — вас ждут самые ужасные страда— ния, какие только знает человеческое сердце. Это не простая ревность. Это гораздо более мучительное чувство, потому что оно отравлено ядом уязвленного самолюбия. О, его нелегко пережить!

Такие именно муки испытывал я, шагая взад и вперед по штормовому мос— тику. Счастье еще, что пассажиры все разошлись. Я не в силах был скры— вать обуревавшие меня чувства. Мой вид и дикая жестикуляция выдали бы меня и дали бы повод к насмешкам и шуткам. Но я был один. Рулевой в сво— ей стеклянной будке меня не замечал. Он сидел ко мне спиной, устремив пристальный и зоркий взгляд на воду, и был слишком поглощен песчаными отмелями, корягами и плывущими по реке бревнами, чтобы обращать внимание на мои безумства.

То была Аврора! В этом я нисколько не сомневался. Я не мог ошибиться, не мог спутать ее ни с кем. Только она одна на свете обладала столь пле— нительной, но, увы, пагубной красотой!

Но кто же он? Какой-нибудь городской сердцеед? Молодой приказчик? Служащий на плантации? Кто? Быть может, — при этой мысли сердце во мне дрогнуло, — он тоже принадлежит к гонимой расе? Может быть, это негр, мулат или квартерон — словом, раб? Иметь соперником раба! Соперником? Он

— ее счастливый избранник! Подлая кокетка! Как мог я поддаться ее чарам, принять ее лукавство за простодушие, ее лицемерие — за искренность.

Но кто же он? Я обыщу весь пароход и найду его? К сожалению, я не ви— дел его лица и не заметил, как он одет. Когда они расстались, я смотрел только на нее. В темноте я не мог хорошенько его разглядеть, а когда он проходил мимо фонаря, я даже не взглянул в его сторону. Нелепо думать, что я разыщу его. Как узнаешь его в толпе пассажиров?

Я спустился вниз, прошел через салон к переднему тенту, обошел палу— бу. Я всматривался в каждое лицо с таким вниманием, что это могло пока— заться дерзостью. Все молодые, красивые мужчины возбуждали во мне рев— ность, и я пристально изучал их. Таких среди пассажиров оказалось нес— колько человек, и я старался угадать, кто сел в Бринджерсе. Некоторые, судя по всему, сели недавно, но это было, в сущности, лишь предположе— ние, и мои поиски счастливого соперника не увенчались успехом.

Расстроенный своей неудачей, я вернулся обратно на штормовой мостик, но едва я туда поднялся, как меня осенила новая мысль. Я вспомнил, что всех невольников должны были отправить на рынок с первым пароходом. Не с нашим ли они едут? Я видел, как целую толпу негров — мужчин, женщин и детей — гнали вверх по сходням. Тогда я не обратил особого внимания на эту картину, так как ее можно было наблюдать ежедневно и ежечасно. Мне и в голову не приходило, что это могли быть невольники с плантации Безан— сонов.

Если это действительно они, еще не все потеряно. Пусть Аврора не с ними, но это ничего не значит. Хотя она такая же рабыня, ее вряд ли мог— ли заставить ехать на палубе. Когда я увидел ее на плавучей пристани, сходни были уже убраны — значит, она осталась. Мысль, что невольники Бе— зансонов находятся на нашем пароходе, успокоила меня. Я стал надеяться, что мои опасения напрасны.

«Почему?» — спросите вы. Да просто потому, что юноша, который так нежно прощался с Авророй, мог быть ее братом или близким родственником. Я не знал, есть ли у нее родные, но это было возможно, к тому же истер— занное ревностью сердце жадно цеплялось за любую догадку.

«Надо положить конец мучительным сомнениям», — решил я и, прервав свою прогулку, поспешил вниз, на пассажирскую палубу, а оттуда по глав— ному трапу на нижнюю, где стояли котлы. Ловко лавируя между грудами меш— ков с кукурузой и бочками с сахаром, то ныряя под колесный вал, то ка— рабкаясь на гигантские кипы хлопка, я добрался до кормы, отведенной для палубных пассажиров, где бедные ирландские и немецкие иммигранты ютятся бок о бок с чернокожими рабами юга.

Я не ошибся. Вот их добродушные черные лица. Здесь были все: и старый Зип, и тетушка Хлоя, и малютка Хло, и новый кучер Ганнибал, и Цезарь, и Помпей — словом, все, кого ждал страшный невольничий рынок.

Я не сразу подошел к ним. Свет падал в ту сторону, и, пользуясь этим, я несколько мгновений рассматривал их, прежде чем они заметили меня. Это было печальное сборище. Не слышно было ни смеха, ни задорных шуток, как бывало, когда они после долгого дня работы усаживались отдохнуть на по— рогах своих лачуг. Здесь царили печаль и уныние. Даже маленькие дети, которые обычно не задумываются над тем, что их ждет, казалось, проник— лись тревожным настроением старших. Они не возились, не шалили. Они даже не играли, а сидели притихшие и молчаливые. Эти маленькие рабы уже знали достаточно, чтобы страшиться за свое будущее и трепетать при словах «не— вольничий рынок».

Все были подавлены. И немудрено: они привыкли к доброму обращению и теперь боялись очутиться во власти жестокого надсмотрщика. Никто не знал, где он окажется завтра и какой деспот будет его господином. Но это еще не все, их ждало горшее испытание. Друга разлучат с другом, родных разметают по разным плантациям, и кто знает, суждено ли им будет ког— да-нибудь свидеться! С болью в сердце, с мучительной тоской глядел те— перь муж на жену, брат — на сестру, отец — на сынишку, мать — на своего беспомощного малютку.

Как тяжело было смотреть на этих несчастных, видеть их страдания, чи— тать следы душевной тревоги на каждом лице, думать о той несправедливос— ти, которую один человек, прикрываясь законом, вправе причинять другому, попирая все законы человеческого сердца! О, как тяжело было смотреть на эту картину!

Единственное, что смягчало мою боль, — это сознание, что я своим по— явлением хоть ненадолго рассеял их печаль. Меня встретили радостными возгласами и улыбками, и эти улыбки согнали с их лиц суровую тень. Будь я даже их спасителем, и тогда я не мог бы рассчитывать на более горячий прием.

Среди пылких изъявлений радости слышались и страстные мольбы купить их, стать их господином, и торжественные обещания преданно служить мне. Увы, они не знали, какие муки доставляла мне в эту самую минуту мысль о том, удастся ли мне спасти ту, которую я так страстно мечтал выкупить.

Я старался казаться веселым, ободрить и утешить их, тогда как сам нуждался в утешении.

Между тем я напряженно всматривался в окружавшие меня лица. Здесь го— рело два фонаря, так что было довольно светло. Среди молодых мужчин ока— залось несколько мулатов, и я подозрительно приглядывался к каждому. Как трепетало при этом мое сердце! О радость! Я не находил никого, кто был бы достоин ее любви. Но все ли здесь? Сципион уверял, что все — все, кроме Авроры.

— А где Аврора? — спросил я. — Ты слышал что-нибудь о ней?

— Нет, масса! Говорят, Рора уехала в город. Ее отправили туда в каре— те, не на пароходе. Так мне рассказывали.

Мне показалось это странным. Отведя негра в сторону, я спросил:

— Скажи, Сципион, нет ли среди вас каких-нибудь родственников Авроры? Сестер, братьев, родных или двоюродных?

— Нет, масса, нету! Ей-богу, никого нету! Рора почти такая же белая, как мисса Жени, а здесь все чернокожие или смуглые. Рора — она кварте— ронка, а у нас все мулаты. Родных у Роры никого нет.

Я был удивлен и испуган. Ко мне вернулись прежние подозрения, и вновь вспыхнула ревность.

Сципион не мог мне объяснить этой тайны. Его ответы на другие мои вопросы тоже не помогли ее разгадать, и я вернулся наверх с тяжелым чувством растерянности.

Меня поддерживала только мысль, что я ошибся. Вероятно, это все-таки была не Аврора.

Глава XLVI. ДЖУЛЕП ПО ПОСЛЕДНЕМУ СЛОВУ НАУКИ

Люди пьют, чтобы потопить в вине заботы и горе. Спиртные напитки, принятые в надлежащей дозе, способны заглушить и физическую и нравствен— ную боль — правда, только на время. Но нет таких физических и нравствен— ных мук, которые было бы труднее укротить, чем терзания ревности. Надо много и долго пить, прежде чем смоешь этот разъедающий сердце яд.

Однако и бокал вина может принести какое-то облегчение, и я прибегнул к этому средству. Я знал, что действие его кратковременно и что мученья мои скоро возобновятся, но даже такая недолгая передышка была мне желан— на. Уж слишком тяжело было оставаться наедине со своими мыслями.

Я не из тех, кто мужественно переносит боль. Сколько раз я прибегал к вину, желая успокоить ноющий зуб! Таким же точно способом я решил успо— коить и жестокие страдания сердца. Лекарство было под рукой, и притом любое — на выбор.

В одном углу курительного салона помещалась роскошная буфетная стой— ка, уставленная шеренгами графинов и бутылок с этикетками и серебряными пробками, стаканами, горками лимонов; тут же стояли ступки для сахара и пряностей, висели пучки благоухающей мяты, красовались душистые ананасы, бокалы с соломинками, через которые тянут мятный джулеп, кобблер с хере— сом и другие не менее изысканные напитки.

И над всем этим великолепием царил бармен. Но не подумайте, что это был какой-нибудь субъект из породы официантов, испитой, с землистыми ще— ками и нечистой кожей, это сомнительное украшение всех английских оте— лей, которое одним своим видом способно отбить всякий аппетит. Напротив: представьте себе щеголя, одетого по последней моде — разумеется, по моде своей страны и своего сословия, то есть людей на Миссисипи. При исполне— нии обязанностей он не носит ни сюртука, ни жилета, но рубашка его дос— тойна особого описания; она из тончайшего полотна ирландских мануфактур, слишком тонкого, чтобы его могли носить те, кто ткет, а такой прекрасной работой не может похвалиться даже первоклассный лондонский поставщик с Бонд-стрит. В манжетах золотые запонки, в пышных складках жабо на груди сверкают брильянты. Из-под отложного воротничка виднеется черная лента, повязанная спереди бантом а ля Байрон; впрочем, тут уж скорее повинно жаркое тропическое солнце, чем желание подражать поэту-мореплавателю. Поверх рубашки он носит шелковые, искусно вышитые подтяжки с массивными золотыми пряжками. Шляпа-панама, сплетенная из ценной травы с островов Океании, венчает его напомаженные кудри. Таков наш бармен с парохода. О нижней половине его туловища говорить не стоит: эта часть бармена не видна, она закрыта стойкой.

Словом, это отнюдь не подобострастно ухмыляющийся холуй, а франтова— тый, весьма самоуверенный модник; ему нередко принадлежит буфет со всем его содержимым, и ведет он себя столь же независимо, как стюард или даже сам капитан.

Я еще не подошел к буфету, а уж на стойке оказался стакан, и молодой человек бросил в него несколько кусочков льда. А ведь мы еще не обменя— лись с ним ни единым словом. Он не стал дожидаться заказа, прочтя в моих глазах твердое намерение выпить.

— Кобблер?

— Нет, — сказал я, — мятный джулеп.

— Прекрасно! Я приготовлю вам такой джулеп, что на ногах не устоите.

— Спасибо. Вот это как раз мне и нужно.

Тут бармен поставил рядом два больших бокала. В один он насыпал ложку сахарной пудры, бросил туда ломтик лимона, ломтик апельсина, несколько веточек зеленой мяты, затем пригоршню толченого льда, добавил треть ста— кана воды и наконец большую стеклянную стопку коньяку. Покончив с этим, он взял в обе руки по бокалу и стал переливать содержимое из одного в другой с такой скоростью, что лед, коньяк, лимон и все прочее находились как бы во взвешенном состоянии между двумя сосудами. Заметим, что расс— тояние между бокалами было по меньшей мере два фута. Это искусство, ко— торое дается лишь долгой практикой, составляло, как видно, предмет осо— бой профессиональной гордости бармена и неотъемлемую принадлежность его ремесла. После многократных эволюций джулепу наконец разрешено было ос— таться в одном из двух бокалов и украсить собою стойку.

Теперь надлежало завершить творение. От ананаса был отрезан тонкий ломтик, затем этот ломтик зажали между большим и указательным пальцами, перегнули его пополам и ловким круговым движением протерли им края бока— ла.

— Новейшая орлеанская мода, — заметил с улыбкой бармен, заканчивая манипуляцию.

Последняя процедура имела двоякое назначение. Ломтик ананаса не только снимал налипшие на стекло остатки сахара и кусочки мяты, но, пус— кая сок, добавлял свой аромат к напитку.

— Новейшая орлеанская мода, — повторил бармен. — Последнее слово нау— ки.

Я кивнул в знак одобрения.

Наконец джулеп был готов — это явствовало из того, что бокал пододви— нули ко мне по мраморной стойке.

— Соломинку? — последовал краткий вопрос.

— Да, пожалуйста.

В бокал была опущена соломинка, и, зажав ее губами, я стал жадно втя— гивать в себя, быть может, самый упоительный из всех алкогольных напит— ков — мятный джулеп.

После первого же глотка я почувствовал его действие. Пульс стал ров— нее, лихорадка улеглась, кровь спокойнее потекла по жилам, а сердце буд— то погрузилось в струи Летыnote 18. Облегчение наступило почти мгновенно, и я не понимал, как раньше до этого не додумался. На душе у меня, правда, все еще было скверно, по теперь я знал, что нашел безотказное средство утешения. Пусть действие его будет временным, но я был рад и этому. И, припав к соломинке, я стал жадно, большими глотками втягивать в себя бо— жественный напиток и втягивал его до тех пор, пока звон потревоженных соломинкой кусочков льда о дно бокала не оповестил меня о том, что джу— леп иссяк.

— Еще один, пожалуйста!

— Вам понравилось?

— Чрезвычайно!

— Я же вам говорил. Смею вас уверить, сударь, что на нашей посудине вам смешают мятный джулеп не хуже, если не лучше того, что подают в Сент-Чарльзе или на Веранде.

— Великолепная штука!

— Могу вам предложить кобблер с хересом — тоже язык проглотите.

— Не сомневаюсь, но я не люблю хереса, предпочитаю вот это.

— Вы правы. Я лично — тоже. А ананас — это новинка, и я нахожу — но— винка удачная.

— И я нахожу.

— Возьмите другую соломинку.

— Спасибо.

Бармен был на редкость любезен. Я полагал, что любезность эта вызвана моими похвалами его джулепу. Но, как я установил потом, дело было не в этом. В Луизиане люди не так-то податливы на дешевую лесть. Я был обязан его хорошему мнению о моей особе совершенно иной причине — тому, что я так ловко осадил назойливого пассажира! Возможно также, что ему стало известно, как я проучил подлеца Ларкина. Весть о подобного рода «подви— гах» очень быстро распространяется на Миссисипи, где такие качества, как сила и мужество, ценятся превыше всего. Посему в глазах бармена я был лицом, которое можно удостоить внимания, и за дружеской беседой с ним я проглотил второй джулеп, а затем попросил и третий.

Аврора была на время забыта, а если образ ее вдруг всплывал в моем воображении, то не вызывал уже прежней горечи. Иногда я снова видел сце— ну прощания, но поднимавшаяся в душе боль икстепенно притуплялась, была не так невыносима, как прежде.

Глава XLVII. ПАРТИЯ В ВИСТ

Посередине курительного зала стоял стол, за которым сидели человек пять-шесть. Примерно столько же стояло позади, заглядывая им через пле— чо.

Жесты и сосредоточенные лица этих людей, а также характерное хлопанье по столу, звон долларов и частые возгласы: «туз», «валет», «козырь» — свидетельствовали о том, что здесь идет карточная игра. То был юкр.

Мне давно хотелось узнать этy весьма распространенную в Америке игру, поэтому я подошел поближе и стал наблюдать за игроками. Один из них был мой давешний приятель, поднявший ложную тревогу. Он сидел ко мне спиной и не сразу меня заметил.

Двое или трое игроков были превосходно одеты. На них были сюртуки из тончаншего сукна, жабо из самого дорогого батиста, в манишках сверкали драгоценные запонки, на руках — драгоценные перстни. Но руки выдавали их. Они яснее всяких слов говорили, что эти господа не всегда носили столь изящные безделушки. Никакое туалетное мыло не могло ни смягчить грубую, шершавую кожу, ни уничтожить мозолей — следов тяжелого труда.

Что из того! Мозоли на руках не мешают быть джентльменом. На далеком Западе происхождение не играет большой роли, и простой деревенский па— рень может здесь стать президентом.

Но что-то во внешности этих джентльменов, чего я не могу даже опреде— лить словами, заставляло усомниться в том, что они джентльмены. А между тем в их манерах не чувствовалось ни высокомерия, ни глупого чванства. Напротив, из всех сидящих за столом они казались наиболее благовоспитан— ными. Играли они необычайно сдержанно и спокойно. И, возможно, именно эта чрезмерная сдержанность, невозмутимость и внушили мне какие-то неяс— ные подозрения. Настоящие джентльмены из Теннесси или Кентукки, а также молодые плантаторы из долины Миссисипи и французские креолы из Нового Орлеана вели бы себя иначе. Хладнокровие и выдержка, полное спокойствие при объявлении козыря, ни тени досады при проигрыше доказывали, во-пер— вых, что это люди бывалые, а во-вторых, что юкр для них не новинка. Вот и все, что мне удалось заключить по их внешнему виду. Это могли быть врачи, адвокаты или просто праздные люди — категория, нередко встречаю— щаяся в Америке.

В то время я еще слишком плохо знал далекий Запад, чтобы отнести их к определенной общественной группе. Кроме того, в Соединенных Штатах и, в частности, на Западе нет того различия в одежде и внешности, которая в Старом Свете выдает принадлежность к той или иной профессии. Вы встрети— те священника в синем фраке с блестящими пуговицами: судью в таком же фраке, но зеленом; врача в белом полотняном пиджаке, а булочника — оде— тым с ног до головы в тонкое черное сукно. Там, где каждый человек при— тязает на звание джентльмена, он старается не подчеркивать свою профес— сию ни одеждой, ни чем-либо еще. Даже портной никак не выделяется в тол— пе своих сограждан-клиентов. Страна характерной одежды лежит дальше на юго-запад — я имею в виду Мексику.

Некоторое время я стоял и присматривался к игрокам и игре. Если бы я не был знаком с особенностями денежного обращения на Западе, я бы пред— положил, что игра идет на огромные суммы. По правую руку каждого игрока рядом с небольшими столбиками серебра достинством в один, половину и четверть доллара лежала груда банковских билетов. Так как мой глаз при— вык к купюрам в пять фунтов стерлингов, то куши могли показаться мне ог— ромными, но я уже знал, что эти внушительных размеров банкноты с эффект— ной гравировкой и водяными знаками — всего-навсего обесцененные ассигна— ции стоимостью от одного доллара до шести с четвертью центов. Тем не ме— нее ставки были далеко не маленькие, и часто за одну партию из рук в ру— ки переходили суммы в двадцать, пятьдесят и даже сто долларов.

Я заметил, что виновник ложной тревоги тоже участвовал в игре. Он си— дел ко мне спиной и, казалось, был так поглощен юкром, что даже не обо— рачивался. Как одеждой, так и всем своим видом он сильно отличался от остальных. На нем была белая касторовая шляпа с широкими полями и прос— торная, со свободными рукавами куртка. Он походил не то на зажиточного фермера из Индианы, не то на торговца свининой из Цинциннати. Чувствова— лось, однако, что ему не впервые совершать путешествия по реке и он уже не раз бывал на Юге. Вероятно, мое второе предположение было правильно — он и впрямь был торговцем свининой.

Одни из описанных мною элегантных джентльменов сидел пpoтив меня. Он все время проигрывал крупные суммы, которые переходили в карман моему торговцу свининой или фермеру. Отсюда следовало, что в картах везет не тому, кто лучше одет, и это внушало простым людям желание, в свою оче— редь, попытать счастья.

Я даже невольно проникся сочувстоием к элегантному джентльмену — уж очень ему не везло. Да и трудно было не восхищаться самообладанием, с каким он принимал очередной проигрыш.

Но вот он поднял глаза и испытующе посмотрел на стоящих вокруг. Он, видимо, решил выйти из игры. Его взгляд встретился с моим:

— Не желаете ли, молодой человек, сыграть? Если угодно, можете занять мое место. Мне сегодня не везет, и я уж ни за что не отыграюсь. Придется бросить.

При этих словах его партнеры, в том числе и торговец свининой, огля— нулись в мою сторону. Я ждал, что он сейчас же накинется на меня, но ошибся. К моему удивлению, торговец свининой дружески меня окликнул.

— Хэлло, мистер! — закричал он. — Надеюсь, вы на меня не сердитесь?

— Нисколько! — ответил я.

— И хорошо делаете. Я ведь не хотел вас обидеть. Думал, кто-то за борт свалился. Будь я проклят, если вру!

— Я и не обиделся, — подтвердил я, — и в доказательство прошу вас вы— пить со мной.

Несколько бокалов джулепа и желание забыться настроили меня на общи— тельный лад; к тому же этот искренний тон подкупил меня, и я простил торговцу свининой его невольную вину.

— Идет! — согласился обладатель белой шляпы. — К вашим услугам, нез— накомец! Но только разрешите мне угостить вас. Видите ли, я тут малость выиграл, так это уж мое дело — вспрыснуть мировую.

— Не возражаю.

— Ну, значит, опрокинем по стаканчику. Плачу за всех. Что вы на это скажите, друзья? — обратился он к присутствующим.

Ему ответили одобрительными возгласами.

— Вот и отлично! А ну-ка, буфетчик, поднеси всей честной компании!

С этими словами торговец свининой подошел к буфету и бросил на стойку несколько долларов. Все, кто стоял поближе, последовали за ним, причем каждый старался как можно громче выкрикнуть название своего любимого на— питка. Кто требовал джинслингу, кто коктейля или кобблера, джулепа и прочих замысловатых смесей.

В Америке не принято пить вино маленькими глотками, сидя за столом: здесь пьют стоя, вернее — -на ходу. Будь вино холодным или горячим, сме— шанным или неразбавленным — американец глотает его залпом, а потом возв— ращается на место и там курит сигару или жует табак до нового приглаше— ния: «Ну-ка, опрокинем по стаканчику!»

Все выпили, и игроки снова уселись вокруг стола. Джентльмен, предло— живший уступить мне свое место, отказался участвовать в игре. Ему сегод— ня не везет, повторил он, больше он не намерен играть.

Может быть, кто-нибудь сядет вместо него? И все игроки повернулись ко мне.

Я поблагодарил своих новых знакомых, но отказался наотрез. В юкр я никогда не играл и не имею о нем никакого представления, объяснил я, ес— ли не считать того, что я успел усвоить, наблюдая за их игрой.

— Ну, это никуда не годится! — заявил торговец свининой. — Как же это мы останемся без партнера? Пожалуйста, мистер Чорли, — так вас, кажется, зовут? (Эти слова были обращены к джентльмену, покинувшему свое место.) Что же вы нас подводите? Вы расстраиваете всю игру.

— Если я снова сяду, — возразил Чорли, — я окончательно проиграюсь. Нет, не желаю рисковать.

— Но, может быть, этот джентльмен играет в вист? — предложил другой, указывая на меня. — Ведь вы, сэр, англичанин, а ваши соотечественники все мастера играть в вист.

— Да, в вист я играю, — ответил я довольно опрометчиво.

— Вот и прекрасно!.. Что вы скажете насчет виста? — спросил тот же джентльмен, обратившись к сидящим за столом.

— Ну, в вист я не игрок, — недовольно заявил торговец свининой. — Да уж, так и быть, рискну, просто чтобы не расстраивать компанию.

— А я уверен, что вы играете не хуже меня, — сказал предложивший вист.

— Да я и не помню, когда играл. Но раз нельзя составить партию в юкр

— пожалуй, попробую…

— Однако позвольте… Если вы затеваете вист… — прервал его джентльмен, отказавшийся от юкра, — если вы затеваете вист, я не прочь примкнуть к вам — может быть, хоть сейчас повезет. И если джентльмен не возражает, я буду рад иметь его своим партнером. Как вы правильно изво— лили заметить, сэр, англичане — знатоки по части виста. Их национальная игра, насколько мне известно.

— Это нам, пожалуй, невыгодно, мистер Чорли, — заметил специалист по окорокам. — Но поскольку вы предлагаете и мистер Хэтчер… Хэтчер, если не ошибаюсь?

— Да, меня зовут Хэтчер, — ответил поклонник виста, к которому отно— сился этот вопрос.

— Если мистер Хэтчер согласен, — продолжала белая шляпа, — то и я не пойду на попятный, черт меня побери!

— О! Мне решительно все равно, — сказал Хэтчер, махнув рукой, — лишь бы играть.

Надо заметить, что я никогда особенно не увлекался картами, а тем бо— лее не играл систематически, но в силу некоторых обстоятельств сносно играл в вист и знал, что не всякий меня обыграет. Если партнер у меня достойный, то, уж конечно, мы сильно не пострадаем, а, судя по всему, этот знал свое дело. Кто-то из стоявших рядом успел шепнуть мне, что он дока по этой части.

Потому ли, что на меня нашел какой-то бесшабашный стих, потому ли, что меня толкало тайное побуждение, которое особенно окрепло впос— ледствии, потому ли, что меня попросту одурачили и приперли к стене, но я дал согласие, и мы с Чорли стали играть против Хэтчера и торговца сви— ниной.

Партнеры сели за стол друг против друга, карты перетасовали, раздали, и игра началась.

Глава XLVIII. ИГРА ПРЕРВАНА

Первые две или три партии мы играли по маленькой — всего по доллару. Это предложение исходило от Хэтчера и торговца свининой, которые не же— лали рисковать, ибо давно не играли в вист. Зато оба усиленно бились об заклад с моим партнером Чорли и любым желающим. Спорили, на какой будет открыт козырь, на масть, на «онер» и на «решающую взятку».

Первые две партии мы с Чорли выиграли без труда. Я заметил, что наши противники допустили несколько грубых промахов, и решил, что мы их затк— нем за пояс. Чорли не преминул заявить об этом, словно мы играли не на интерес, а ради того, чтобы отличиться друг перед другом. Немного пого— дя, когда мы выиграли еще одну партию, он снова стал бахвалиться.

Торговец свининой и его партнер начинали мало-помалу злиться.

— Не идет карта, и все! — с обиженным видом оправдывался последний.

— Что это за карта! — подтвердила касторовая шляпа. — Хоть бы раз сдали что-нибудь путное. Ну, вот опять!

— Опять дрянь? — с мрачным видом осведомился его партнер.

— Хуже нельзя! Тут и на картофельные очистки не выиграешь.

— А ну, джентльмены! — вмешался мой партнер Чорли. — Нельзя ли без разговоров? Неудобно все-таки!

— Эх! — воскликнул торговец свининой. — Если на то пошло, хотите, я вам свои карты открою? Все равно ни одной взятки.

И опять выиграли мы!

Это еще больше раздосадовало наших противников, и они предложили уд— воить ставку. Мы согласились, и игра продолжалась.

Снова мы с Чорли оказались в выигрыше, и торговец свининой спросил своего партнера, согласен ли он повысить ставку. Тот поколебался немно— го, словно сумма показалась чересчур уж высокой, но в конце концов сог— ласился. Нам, выигрывавшим раз за разом, тем более неловко было отказы— ваться, и мы снова, по образному выражению Чорли, загребли всю казну.

Ставку опять удвоили и, возможно, продолжали бы и дальше увеличивать в той же пропорции, если бы я наотрез не отказался играть на таких усло— виях. Я знал, сколько у меня денег, и понимал, что, если ставки будут расти с такой головокружительной быстротой, а счастье вдруг переменится, я сяду на мель. Все-таки я согласился увеличить ставку до десяти долла— ров, и мы продолжали игру.

Хорошо, что мы вовремя остановились, потому что с этой минуты счастье от нас отвернулось. Мы чуть ли не всякий раз проигрывали, и это при ставке в десять долларов! Кошелек мой заметно съежился. Еще немного, и я проигрался бы в пух.

Мой партнер, который до сего времени играл хладнокровно, вдруг начал горячиться, проклинал карты и ту несчастную минуту, когда сел за этот паршивый вист. То ли от волнения, то ли по другой причине, но играл он теперь из рук вон плохо. Несколько раз с непонятной опрометчивостью ски— дывал не ту карту и делал неправильные ходы. По всей видимости, наши не— удачи так обескуражили его, что он зарывался, играл все небрежнее и, ка— залось, совсем не думал, к каким плачевным результатам может привести подобная невнимательность. Признаюсь, я удивился, так как всего час на— зад он на моих глазах с завидным спокойствием проигрывал в юкр куда бо— лее значительные суммы.

Я бы не сказал, что нам не везло. Карта нам шла неплохая, и несколько раз мы, несомненно, могли бы выиграть, если бы мой партнер проявил большее искусство. Но из-за его промахов мы продолжали проигрывать, и вскоре более половины имевшихся у меня денег благополучно перекочевало в карманы Хэтчера и торговца свининой.

Вероятно, туда последовали бы и остатки моих капиталов, если бы наш вист не был прерван, и притом весьма загадочным образом.

Мы услышали вдруг какие-то возгласы, идущие, по-видимому, с нижней палубы, потом два пистолетных выстрела, словно на выстрел ответили выст— релом, и секунду спустя кто-то закричал:

— Господи, человека застрелили!

Карты выпали у нас из рук, каждый, вскакивая из-за стола, схватил свою ставку, и игроки, и те, кто ставил на на них, и просто зрители — все повалили к передним и боковым дверям салона. Одни побежали вниз, другие полезли на штормовой мостик, кто кинулся на корму, кто на нос, и все наперебой кричали: «Что такое? Что случилось? Кто стрелял?.. Убит?» А в этот шум еще врывался отчаянный визг дам, забившихся в свои каюты. Тревога, вызванная криком «Женщина за бортом», не шла ни в какое сравне— ние с теперешним переполохом. Но странно: ни убитого, ни раненого так и не удалось обнаружить. Не удалось отыскать и того, кто стрелял или хотя бы видел стрелявшего. Выходило, что никто не стрелял и никого не застре— лили!

Что все это могло означать? И кто же тогда крикнул, что кого-то заст— релили? Никто ничего не знал. Чудеса, да и только! Осмотрели с фонарем все уголки и закоулки парохода, но нигде не нашли ни убитого, ни ранено— го, ни даже следов крови. Кончилось тем, что пассажиры посмеялись и ре— шили, что кто-то над ними подшутил. Во всяком случае, так уверял торго— вец свининой, довольный, что на этот раз всех всполошил не он.

Глава XLIX. «ОХОТНИКИ» НА МИССИСИПИ

Тайна загадочного происшествия открылась мне задолго до того, как улеглась суматоха. Только я один да непосредственный виновник переполоха знали, что произошло на самом деле.

Когда поднялась стрельба, я выбежал под тент и перегнулся через пери— ла. Мне показалось, что крики, предшествовавшие стрельбе, донеслись с носовой части нижней палубы, где помещались котлы, хотя выстрелы прозву— чали как будто гораздо ближе.

Большинство пассажиров устремились в боковые двери и стояли теперь, сбившись в кучу, на палубе, так что я, окруженный непроницаемой завесой мрака, был здесь один или, во всяком случае, почти один. Несколько се— кунд спустя какая-то темная фигура оперлась на перила подле меня и дот— ронулась до моего локтя. Я повернулся и спросил, с кем имею честь гово— рить и чем могу служить. Мне ответили по-французски:

— Я ваш друг, мсье, и хочу оказать вам услугу.

— Мне знаком ваш голос. Так, значит, это кричали вы…

— Да, это я крикнул.

— И вы же…

— Я же и стрелял.

— Так, значит, никто не убит?

— Насколько мне известно, никто. Я стрелял в воздух и к тому же хо— лостыми патронами.

— Рад слышать это, мсье. Но чего ради, позвольте вас спросить, вы…

— Единственно для того, чтобы оказать вам услугу, как я уже говорил.

— Но, помилуйте, какая же это услуга: палить из пистолета, насмерть перепугать всех пассажиров?

— Ну, беда невелика. Они быстро оправятся от испуга. Мне нужно было поговорить с вами наедине, и я не мог придумать иного способа оторвать вас от ваших новых знакомых. Стрельба из пистолета была лишь маленькой военной хитростью. Как видите, она удалась.

— А, так, значит, это вы, мсье, шепотом предостерегали меня, когда я садился играть в карты?

— Да. И разве мое предсказание не оправдалось?

— Пока что — да. И, значит, это вы стояли напротив меня в углу сало— на?

— Я.

Последние мои два вопроса нуждаются в некотором пояснении. Когда я уже согласился сесть за вист, кто-то дернул меня за рукав и шепнул по-французски:

— Не играйте, мсье! Вас наверняка обыграют.

Я обернулся и увидел, что от меня отошел какой-то неизвестный мне мо— лодой человек. Но я не был уверен, что именно он дал мне этот благой со— вет, и, как известно, ему не последовал.

Потом, во время игры, я заметил того же самого молодого человека; он стоял против меня, держась самого отдаленного и темного угла салона. Несмотря на полумрак, я видел, что он не спускает с меня глаз и внима— тельно следит за игрой. Уже одно это могло привлечь внимание, но еще больше заинтриговало меня выражение его лица; и всякий раз, когда сдава— ли карты, я пользовался случаем, чтобы взглянуть на загадочного незна— комца.

Это был хрупкий с виду юноша чуть ниже среднего роста, лет, вероятно, не более двадцати, однако разлитая по его лицу грусть несколько его ста— рила. Черты лица у него были мелкие, тонко очерченные, нос и губы, пожа— луй, даже чересчур женственные. На щеках играл слабый румянец, черные шелковистые волосы, по тогдашней излюбленной креолами моде, ниспадали пышными локонами на шею и плечи. И склад лица, и манера одеваться, и французская речь, — я был уверен, что именно он обратился ко мне в сало— не, — говорили о том, что юноша — креол. Во всяком случае, костюм его был именно таким, какие носят креолы: блуза из сурового полотна, но сши— тая не на обычный французский лад, а на манер креольской охотничьей куртки, со множеством складок на груди и красиво драпирующаяся на бед— рах. К тому же качество ткани — тончайшее неотбеленное льняное полотно — показывало, что юноша скорее заботился об изысканности туалета, чем о его практичности. Панталоны молодого человека были из великолепной голу— бой хлопчатобумажной материи производства опелузских мануфактур. Собран— ные у пояса в крупную складку, они кончались у щиколоток разрезом, укра— шенным длинным рядом пуговиц, которые при желании можно было застегнуть. Жилета на нем не было. Вместо этого на груди топорщилось пышное кружев— ное жабо. Обут он был в прюнелевые, отделанные лаком светло-коричневые башмаки на шелковой шнуровке. Широкополая панама завершала этот поистине южный наряд.

Но ни в головном уборе, ни в обуви, ни в блузе и панталонах не было ничего кричащего. Все гармонировало друг с другом, и все полностью отве— чало требованиям моды, принятой тогда на Нижней Миссисипи. Так что не наряд юноши привлек мое внимание — такие костюмы мне приходилось видеть чуть ли не ежедневно. Значит, дело было не в этом. Нет, не платье пробу— дило во мне интерес к нему. Может быть, тут сыграло роль то обстоя— тельство, что он — или во всяком случае, мне так почудилось — -подал мне шепотом совет. Но и это было не главное. Что-то в самом его лице прико— вало мое внимание. Я даже подумал было: уж не встречал ли я его раньше? При более ярком свете я, возможно, в конце концов вспомнил бы, но oн стоял в тени, и мне никак не удавалось его хорошенько рассмотреть.

Когда же я снова поднял глаза, его уже не было в углу салона, и нес— колько минут спустя раздались выстрелы и крики на палубе…

— А теперь, мсье, разрешите узнать, почему вы непременно желаете го— ворить со мной и что вы имеете мне сообщить?

Непрошеное вмешательство юнца начинало меня раздражать. Да и кому приятно, чтобы его ни с того ни с сего отрывали от партии виста, даже проигранной!

— Я желаю говорить с вами, ибо принимаю в вас участие. А что имею вам сообщить, вы сейчас узнаете.

— Принимаете во мне участие! Но чем я обязан, позвольте вас спросить?

— Хотя бы уже тем, что вы иностранец, которого собираются обобрать, что вы — «карась».

— Как вы сказали, мсье?

— Нет, нет, не сердитесь на меня! Я сам слышал, что вас называли так между собой ваши новые знакомые. И если вы опять сядете играть с ними, боюсь, что вы оправдаете этот почетный титул.

— Это, в конце концов, нестерпимо, мсье! Вы попросту вмешиваетесь не в свое дело!

— Вы правы, мсье, это не мое дело, но оно ваше и… ах!

Я уже собирался было покинуть несносного юношу и вернуться к прерван— ной партии виста, но грустная нотка, вдруг прозвучавшая в его голосе, заставила меня изменить мое решение, и я остался.

— Но вы так мне ничего и не сказали.

— Нет, сказал. Я предупредил вас, чтобы вы не садились за карты, если не хотите проиграться. И могу лишь повторить свой совет.

— Правда, я проиграл какие-то пустяки, но ведь отсюда вовсе не следу— ет, что счастье не переменится. Тут уж скорее можно винить моего партне— ра — он играет из рук вон плохо.

—  — Ваш партнер, насколько я понимаю, одни из опытнейших картежников на Миссисипи. Если не ошибаюсь, я уже встречал этого джентльмена.

— А, так вы его знаете?

— Немного. Вернее, знаю кое-что о нем. А вы-то его знаете?

— Впервые вижу.

— А остальных?

— Я никого из них не знаю.

— Значит, вам неизвестно, что вы играете с «охотниками»?

— Нет, но я рад это слышать. Я и сам немного охотник и, вероятно, не меньше, чем они, люблю собак, лошадей, хорошие ружья.

— Мсье, вы, как видно, меня не поняли. Охотник в вашей стране и «охотник» на Миссисипи — это не одно и то же. Вы охотитесь на лисиц, зайцев, куропаток. А дичью для таких господ, как эти, служат «караси», или, вернее, их кошелек.

— Так, стало быть, я играю с…

— С профессиональными картежниками — пароходными шулерами.

— Вы в этом уверены, мсье?

— Совершенно уверен. Мне часто приходится ездить в Новый Орлеан, и я не раз встречал эту компанию.

— Позвольте, но один из них — бесспорно фермер или торговец — скорее всего, торговец свининой из Цинциннати, у него и выговор такой.

— Фермер… торговец… Ха-ха-ха! Фермер без земли, торговец без то— вара! Мсье, этот нарядившийся под фермера старикан — самый дошлый, как выражаются янки, то есть самый ловкий шулер на всей Миссисипи, и таких здесь немало, могу вас уверить.

— Но они просто случайные попутчики, а один из них даже мой партнер. Я не представляю, как…

— Случайные попутчики! — перебил мой новый знакомец. — Вы думаете, они только что встретились? Да я сам видел всех троих дружков и за тем же занятием почти всякий раз, как плавал по реке. Конечно, они разгова— ривают между собой, будто впервые видят друг друга. Но это у них заранее условлено, чтобы лучше обманывать таких, как вы.

— И вы в самом деле думаете, что они жульничали?

— Когда ставки поднялись по десяти долларов, несомненно.

— Но как?

— Да очень просто: иногда ваш партнер нарочно ходил не с той карты…

— Так вот оно что! Теперь понимаю. Пожалуй, вы правы.

— Впрочем, это даже необязательно. Будь у вас честный партнер, все равно кончилось бы тем же. У ваших противников разработана, целая систе— ма знаков, с помощью которых они сообщают друг другу, какие у них карты

— масть, достоинство и так далее. Вы не обратили внимания, как они дер— жали руки, а я обратил. Когда они кладут один палец на край стола, это значит один козырь, два пальца — два козыря, три — три, и так далее. Согнутые пальцы указывают, сколько среди козырей онеров, поднятый большой палец — туз. Таким образом, оба ваших противника знали, какие карты у них на руках. Чтобы обыграть вас, третьего помощника, собствен— но, и не требовалось.

— Какая подлость!

— Конечно, подлость, и я бы предостерег вас раньше, будь хоть малей— шая возможность. Сделать это в открытую я не мог. И я прибег к хитрости. Господа эти не какие-нибудь мелкие плуты. Каждый из них счел бы себя ос— корбленным и вступился бы за свою честь. Двое из этих господ — известные бретеры. По всей вероятности, меня бы завтра же вызвали на дуэль и пристрелили. Да и вы вряд ли поблагодарили бы меня за мое вмешательство.

— Я вам чрезвычайно признателен, сударь. Вы меня окончательно убеди— ли. Но как вы посоветуете мне поступить теперь?

— Примириться с проигрышем и бросить игру, только и всего. Все равно вам не отыграться.

— Как! Позволить им насмеяться над собой? Дать себя безропотно огра— бить? Я сяду с ними снова, я буду следить и…

— Это неблагоразумно. Я повторяю, мсье, — они не только шулеры, но известные бретеры, и не трусливого десятка. Один, как раз ваш партнер, это уже доказал, отправившись за триста миль, чтобы драться с джентльме— ном, который якобы оклеветал его, на самом же деле сказал о нем чистую правду. И в довершение всего убил своего «обидчика». Уверяю вас, мсье, что вы ничего не добьетесь, затеяв с ними скандал, разве только, что вас продырявят пулей. Вы иностранец и не знаете здешних нравов. Послушайтесь доброго совета и сделайте, как я вам сказал. Оставьте им эти деньги. Время уже позднее. Ступайте к себе в каюту и не думайте больше о проиг— рыше.

Возможно, на меня подействовало волнение, вызванное ложной тревогой, или же наша несколько необычная беседа, а также прохладный речной воз— дух, но, так или иначе, хмель прошел, и в голове у меня прояснилось. Я не сомневался теперь, что молодой креол говорит правду. Его манеры, тон, приведенные им доказательства окончательно меня убедили.

Я был ему очень признателен за услугу, которую он оказал мне, рискуя очень и очень многим, ибо даже самая хитрость, к которой он прибег, мог— ла иметь для него неприятные последствия, если бы кто-нибудь видел, как он разряжал свой пистолет в воздух.

Но почему он это сделал? Почему он принял во мне такое живое участие? Открыл ли он мне истинную причину? Действовал ли он из рыцарских побуж— дений? Я много слышал о великодушии и благородстве французских креолов в Луизиане, и вот яркое тому доказательство. Как уже сказано, я был глубо— ко благодарен юноше и решил последовать его совету.

— Я поступлю, как вы сказали, мсье, но при одном условии, — ответил я.

— Каком, разрешите полюбопытствовать?

— Дайте мне ваш адрес, чтобы в Новом Орлеане я мог возобновить зна— комство с вами и доказать вам свою признательность.

— Увы, мсье, у меня нет адреса.

Я смутился. Печаль, с которой он произнес эти слова, не оставляла сомнений; я почувствовал, что какое-то большое горе гнетет это юное и великодушное сердце.

Не мне было спрашивать о причине, да еще сейчас. Однако, терзаемый собственным тайным горем, я теперь глубже сочувствовал горю других и ви— дел, что передо мной стоит человек, над головой которого сгустились ту— чи. Ответ его смутил меня и поставил в довольно затруднительное положе— ние. Наконец я сказал:

— Тогда, может быть, вы окажете мне честь посетить меня? Я останов— люсь в отеле «Сен-Луи».

— Очень буду рад.

— Завтра.

— Завтра вечером.

— Я буду вас ждать. Спокойной ночи, мсье.

Мы раскланялись и разошлись по своим каютам. Я повалился на койку и через десять минут уже спал, а еще через десять часов пил кофе в отеле «Сен-Луи».

Глава L. ГОРОД

Мне по душе сельская жизнь. Я страстный охотник и страстный рыболов. Но если поглубже вникнуть, весьма вероятно, окажется, что страсть моя имеет более чистый источник — любовь к самой природе. Я выслеживаю лань, потому что следы приводят меня в чащу леса. Я иду за форелью вдоль ручья, потому что она ведет меня по краю тенистых заводей в тихие угол— ки, где редко ступает нога человека. Но едва я попадаю в их уединенный приют, как мой охотничий пыл гаснет: удочка так и остается воткнутой в землю, ружье в небрежении валяется рядом со мной, и я отдаюсь высокой радости — созерцанию природы. Ибо мало кто любит лес, как люблю его я.

И все же не стану отрицать, что первые часы, проведенные в большом городе, всегда имели и будут иметь для меня неизъяснимую прелесть. Вам становится вдруг доступен целый мир новых удовольствий, вам открывается бездна еще не испытанных наслаждений. Душу очаровывают изысканные утехи. Красота и пение, вино и танцы расточают перед вами свои соблазны. Лю— бовь, а то и страсть вовлекает вас в самые сложные и запутанные романти— ческие приключения, ибо романтика живет и в городских стенах. Ее подлин— ная родина — человеческое сердце, и лишь донкихотствующие мечтатели мо— гут воображать, что пар и цивилизация враждебны высоким взлетам поэзии. Благородство дикаря — лишь бессодержательный софизм. Как ни живописны его лохмотья, они часто прикрывают продрогшее тело и пустой желудок. Хоть я и веду жизнь солдата, но предпочитаю веселый грохот фабрики грому пушечной канонады, и заводская труба с султаном черного дыма, на мой взгляд, неизмеримо прекраснее, чем крепостная башня с горделиво реющим над ней, но недолговечным флагом. Шум бьющих по воде пароходных плиц — самая сладостная для меня музыка, и для моего слуха гудок железного коня прекраснее ржанья холеной кавалерийской лошади. Палить из пушек может и племя мартышек, но чтобы управлять могучей стихией пара, нужны люди.

Я предвижу, что подобные мысли не найдут отклика в надушенных будуа— рах и пансионах для благородных девиц. Современные дон-кихоты будут по— носить грубого писаку, который осмелился поднять руку на рыцаря в доспе— хах и пытался его обесчестить, сорвав у него с головы украшенный перьями шлем. Даже с самыми нелепыми предрассудками и предубеждениями человек расстается неохотно. Да и автору, признаться, пришлось выдержать жесто— кую внутреннюю борьбу. Нелегко было ему отказаться от гомеровской иллю— зии и поверить, что греки были обыкновенные люди, а не полубоги; нелегко было признать в шарманщике и оперном певце потомков героев, воспетых Вергилиемnote 19; и тем не менее, когда я в дни своей мечтательной юности устремился на Запад, я был глубоко убежден, что меня ждет страна прозы, а страна поэзии остается позади.

Счастье еще, что любовь к охоте и звон золота, звучащий в слове «Мек— сика», привели меня в эти края. Однако не успел я высалиться на прослав— ленный берег, где ступала некогда нога Колумбаnote 20 и Кортесаnote 21, как сразу же понял, что это и есть истинная родина поэзии и романтики. В этой стране — стране долларов, которую называют прозаической, — я ощутил дух истинной поэзии, но не в книгах, а в самых совершенных образах челове— ческого тела, в благороднейших порывах человеческой души, в горах и ре— ках, в птице, дереве, цветке.

В том самом городе, который по вине недобросовестных и предубежденных путешественников всегда представлялся мне каким-то лагерем отщепенцев, я обнаружил чудесных людей, прогресс, не чурающийся наслаждений, культуру, увенчанную духом рыцарства. Прозаическая страна! Народ, жадный до долла— ров! Смею утверждать, что на ограниченном пространстве, где расположился полумесяцем Новый Орлеан, можно найти большее разнообразие человеческих типов и характеров, нежели в любом равном ему по населению городе земно— го шара. Под благодатным небом этого края человеческие страсти достигают наивысшего и полного развития. Любовь и ненависть, радость и горе, ску— пость, честолюбие расцветают здесь пышным цветом. Но и нравственные доб— родетели вы встретите во всей их чистоте. Ханжеству тут не место, и ли— цемерие должно прибегать к самой тонкой игре, чтобы избежать разоблаче— ния и суровой кары. Талант встречается здесь на каждом шагу, так же как и неутомимая энергия. Глупый и ленивый не уживаются в этом водовороте кипучей деятельности и наслаждений.

Не меньшее разнообразие представляет этот любопытный город и по свое— му этническому составу. Пожалуй, нигде в мире вы не увидите на улицах такой пестрой толпы. Заложенный французами, перешедший к испанцам, «ан— нексированный» американцами, Новый Орлеан представляет конгломерат этих трех наций. Однако здесь встречаются представители почти всех цивилизо— ванных и так называемых диких народов. Турок в тюрбане, араб в бурнусе, китаец с обритым теменем и длинной косой, черный сын Африки, краснокожий индеец, смуглый метис, желтый мулат, оливковый малаец, изящный креол и не менее изящный квартерон заполняют его тротуары и сталкиваются с му— жественными северянами — немцем и галлом, русским и шведом, фламандцем, янки, англичанином. Население Нового Орлеана — это удивительная челове— ческая мозаика, пестрая и разномастная смесь.

И вправду, Новый Орлеан — крупнейший современный город и больше похож на столицу, чем многие города Европы и Америки со значительно превосхо— дящим населением. В Новом Орлеане нет ничего захолустного, как легко убедиться, пройдясь по его улицам. В витринах магазинов выставлены только первоклассные товары самой лучшей выработки. На его проспектах возвышаются похожие на дворцы отели. Роскошные кафе гостеприимно распа— хивают перед вами свои двери. Его театры — это величественные по архи— тектуре храмы, на сцене которых вы можете посмотреть хорошо исполненную драму на французском, немецком или английском языках, а с открытием зим— него сезона послушать выразительную музыку итальянской оперы. Если же вы поклонник Тернсихорыnote 22, Новый Орлеан особенно придется вам по вкусу.

Я знал, сколько возможностей предоставляет Новый Орлеан любителю развлечений. Знал, где искать эти удовольствия, и все же не искал их. После долгого пребывания в деревне я приехал в город, не помышляя о го— родских удовольствиях, — случай, редкий даже для самых солидных и сте— пенных людей. Маскарады, квартеронские балы, драма, сладостные мелодии оперы утратили для меня всю свою прелесть. Никакое развлечение не спо— собно было меня развлечь. Одна мысль владела мною безраздельно — Аврора! И эта мысль вытеснила все прочие. Я не знал, на что решиться. Поставьте себя на мое место, и вы согласитесь, что положение мое и в самом деле было незавидным. Во-первых, я был влюблен, влюблен без памяти в прекрас— ную квартеронку! Во-вторых, ее, предмет моей страсти, должны были про— дать с публичных торгов! В-третьих, я ревновал — и еще как ревновал! — ту, что могли продать и купить, словно кипу хлопка или мешок сахара! В-четвертых, я даже не был уверен, в моей ли власти будет ее купить. Кто знает, пришло ли уже письмо моего банкира в Новый Орлеан! Океанских па— роходов тогда еще не существовало, и почту из Европы доставляли весьма неаккуратно. Если письмо запоздает, я пропал! Кто-нибудь другой завладе— ет тою, что мне дороже всего на свете, станет ее господином и полнов— ластным повелителем. Я холодел при одной этой мысли и гнал ее прочь от себя.

А потом, если даже письмо придет вовремя, хватит ли присланной суммы? Пятьсот фунтов стерлингов — пятью пять — это две с половиной тысячи дол— ларов. Оценят ли в две с половиной тысячи то, чему нет цены?

Я сомневался. Мне было известно, что примерная цена негра была в то время тысяча долларов. Заплатить вдвое большую сумму могли разве только за какого-нибудь сильного мужчину — искусного механика, хорошего кузне— ца, умелого цирюльника.

Но то была Аврора! Я слышал немало историй о поистине фантастических суммах, которые платили за такой «товар», о мужчинах с тугими кошельками и дурными намерениями, которые, не считаясь ни с чем, все набавляли и набавляли цену, чтобы перебить его у другого такого же развратника.

Подобные мысли были бы мучительны и для стороннего наблюдателя. Како— во же было мне! Трудно выразить, что я испытывал. А если деньги и прибу— дут вовремя, если даже их окажется достаточно, если мне в самом деле посчастливится стать хозяином Авроры, что из того? Что, если мои ревни— вые подозрения оправдаются? Что, если она меня не любит? В самом деле, было от чего лишиться рассудка. Мне будет принадлежать лишь ее тело, а сердце и душа будут отданы другому. Страшный удел — быть рабом рабыни!

Но зачем вообще помышлять о ее покупке? Зачем лелеять в душе мучи— тельную страсть, когда, сделав над собой героическое усилие, я мог бы навсегда избавиться от муки? Аврора недостойна жертвы, которую я готов принести ей. Нет, она обманула меня, бесстыдно обманула! Зачем же хра— нить верность клятве, пусть даже скрепленной словами горячей любви? По— чему не бежать отсюда, не попытаться скинуть с себя наваждение, терзаю— щее ум и сердце? Почему?

В спокойные минуты, быть может, и стоит задуматься над такими вопро— сами, но сейчас это было для меня невозможно. Я не задавал их себе, хотя они и проносились тенями в моем мозгу. В том состоянии, в каком я пребы— вал, меньше всего думают об осторожности. Благоразумию нет места. Я все равно не внял бы холодным советам рассудка. Тот, кто страстно любил, поймет меня. Я решил поставить на карту все: свое состояние, доброе имя и самую жизнь, лишь бы владеть той, которую я боготворил.

Глава LI. КРУПНАЯ РАСПРОДАЖА НЕГРОВ

— «Пчелу», сударь?

Официант, поставив на столик чашку ароматного кофе, подал мне свежий номер газеты.

На одной стороне широкой газетной полосы название было набрано по-французски: «L'Abeille», а на оборотной — по-английски: «The Bee». Текст тоже печатался на двух языках — французском и английском.

Я машинально взял из рук официанта газету, не собираясь, да и не ис— пытывая ни малейшего желания читать, и так же машинально стал скользить взглядом по колонкам. И вдруг выделенное жирным шрифтом объявление бро— силось мне в глаза. Оно попалось мне на французской стороне газетного листа:

ANNONCE!

VENTE IMPORTANTE DE NEGRES!

Вне всякого сомнения, это были они. Объявление меня не удивило, я ждал этого.

Я обратился к переводу на оборотной стороне, чтобы лучше понять его смысл. Да, там тоже зловеще чернели слова:

КРУПНАЯ РАСПРОДАЖА НЕГРОВ!

Я стал читать дальше:

ИМУЩЕСТВО ПРОДАЕТСЯ ЗА ДОЛГИ.

ПЛАНТАЦИЯ БЕЗАНСОНОВ!

Бедная Эжени!

И дальше:

«Сорок сильных и здоровых негров различного возраста, знающих полевые работы. Несколько хорошо обученных слуг, кучер, повара, горничные, воз— чики. Партия миловидных мальчиков и девочек мулатов в возрасте от десяти до двадцати лет»… и т. д. и т.п.

Далее следовал подробный перечень. Я прочел его:

«No 1. С ц и п и о н. 48 лет. Сильный негр, рост 5 футов 11 дюймов. Может вести хозяйство, ходить за лошадьми. Здоров, физических изъянов не имеет.

No2. Г а н н и б а л, 40 лет. Темный мулат, рост 5 футов 9 дюймов. Хороший кучер. Здоров. Не пьет.

No3. Ц е з а р ь. 43 года. Негр. Пригоден для полевых работ. Здо— ров…» и т. д.

У меня не хватило терпения читать эти возмутительные подробности. Я лихорадочно пробежал глазами всю колонку. Вероятно, я нашел бы ее имя быстрее, если бы у меня так не тряслись руки; лист газеты прыгал, строки расплывались. Но вот и оно, самое последнее в списке. Почему же ее по— местили последней? Не все ли равно! Вот ее описание:

«No 65. А в р о р а, 19 лет, квартеронка. Миловидна, умелая экономка и швея».

Вот уж поистине тонкий портрет — коротко и выразительно!

«Миловидна»! Ха-ха-ха! «Миловидна»! Невежественный скот, автор переч— ня, и самое Венеру назвал бы миловидной девчонкой. Проклятье! Но мне бы— ло не до шуток. Это осквернение самого прекрасного, самого для меня свя— щенного, самого дорогого не могло сравниться ни с какой самой жестокой пыткой. Кровь закипала в жилах, грудь теснило от страшного волнения.

Газета выпала у меня из рук, и я низко склонился над столом, до боли сцепив пальцы. Будь я один, я наверно бы застонал. Но вокруг были люди — я сидел в ресторане большого отеля. И если бы окружающие знали причину моих страданий, они, конечно, подняли бы меня на смех.

Прошло несколько минут, прежде чем я собрался с мыслями. Оглушенный прочитанным, я сидел в каком-то отупении.

Наконец я очнулся, и первая моя мысль была: действовать! Теперь, больше чем когда-либо, я хотел купить красавицу-рабыню и избавить ее от гнусного рабства. Куплю ее и отпущу на волю. Верна она мне или нет — все равно. Мне не нужна ее благодарность. Пусть выбирает сама. Пусть призна— тельность не неволит ее сердца и она распорядится собой по собственной воле. Любви из благодарности я не приму. Такая любовь недолговечна. Пусть она повинуется велению своего сердца. Если я завоевал его — хоро— шо. Если нет, если она отдала его другому, — я примирюсь со своим горем. Но зато Аврора будет счастлива.

Сила любви меня преобразила и подсказала это благородное решение.

Так будем же действовать!

Но когда состоится это отвратительное торжище, эта «крупная распрода— жа»? Когда выведут на аукционный помост мою нареченную и я буду свидете— лем этого позорного зрелища?

Я схватил газету, желая выяснить время и место аукциона. Оказывается, я хорошо знал это место — ротонду биржи Сен-Луи. Она непосредственно примыкала к отелю и находилась всего в двух десятках шагов от ресторана, где я сейчас сидел. Там помещался невольничий рынок. Но на какое число назначен аукцион — вот что важно, вот что всего важнее! Странно, как я об этом раньше не подумал! Что, если распродажа состоится в один из бли— жайших дней и письмо к тому времени еще не придет? Я старался отогнать от себя мрачные мысли. Вряд ли такую крупную распродажу назначат раньше чем через неделю или хотя бы через несколько дней. А если объявление пе— чатается уже не в первый раз? Негров ведь могли привезти и в самую пос— леднюю минуту.

Еле сдерживая дрожь, я стал искать глазами объявление. Но вот и оно. И я с ужасом прочел:

«Завтра, в двенадцать часов дня!»

Я посмотрел, от какого числа газета. Да, это был утренний выпуск. Посмотрел на висевшие на стене часы: стрелки стояли на двенадцати. В мо— ем распоряжении оставались только сутки!

Боже мой, что будет, если письмо еще не пришло!

Я вытащил кошелек и машинально пересчитал его содержимое. Не знаю да— же, почему я это сделал. Мне было хорошо известно, что в кошельке все— го-навсего сто долларов: «охотники» сильно меня пообчистили. Закончив счет, я горько усмехнулся: «Сто долларов за квартеронку! Миловидна, хо— рошая экономка и так далее и тому подобное! Сто долларов! Кто больше?» Аукционист вряд ли даже пожелает объявить такую сумму.

Все теперь зависело от почты из Англии. Если она еще не прибыла или не прибудет до утра, я буду бессилен что-либо сделать. Без письма к мое— му новоорлеанскому банкиру я не добуду и пятидесяти фунтов, если даже продам или перезаложу все, что у меня есть, — часы, драгоценности, платье. О займе я и не помышлял. Кто даст мне в долг? Кто ссудит незна— комцу такую крупную сумму? Разумеется, никто. У Рейгарта не могло быть таких денег, даже если бы и оставалось время снестись с ним. Нет, не бы— ло никого, кто бы захотел и мог прийти мне на помощь. Во всяком случае, такого человека я не знал.

Стой! А мой банкир? Блестящая мысль — банкир Браун! Добрый, велико— душный Браун из английского банкирского дома Браун и Кo, который с лю— безной улыбкой выплачивал мне деньги по переводам. Он мне поможет! Он не откажет мне! Как я не подумал об этом раньше? Ну конечно, если письмо не пришло, я скажу, что жду со дня на день, сообщу ему сумму перевода, и он ссудит меня деньгами.

Но уже первый час. Нельзя терять ни минуты! Сейчас он у себя в конто— ре. Прямо отсюда пойду к нему.

Схватив шляпу, я выбежал из отеля и поспешил к банкирскому дому Браун и Кo.

Глава LII. БРАУН и Кo

Банкирский дом Браун и Кo находился на Кэнел-стрит. От биржи Сен-Луи на Кэнел-стрит можно пройти через рю Конти, идущую параллельно рю Рояль. Последняя — излюбленное место прогулок веселых креолов-французов, совер— шенно так же, как Сент-Чарльз-стрит — американцев.

Вас, быть может, удивит это смешение французских и английских назва— ний улиц. Дело в том, что Новый Орлеан имеет одну довольно редкую осо— бенность: он состоит из двух различных городов — французского и амери— канского. Точнее сказать, даже трех, ибо там имеется еще и испанский квартал, совершенно отличный от двух других, на перекрестках которого вы прочтете слово «калье», что по-испански значит «улица», как, например: калье де Касакальво, калье дель Обиспо и т. д. Эта особенность объясня— ется историческим прошлым Луизианы. Французы колонизировали ее в начале восемнадцатого столетия, и, в частности, Новый Орлеан был основан в 1717 году. Луизиана принадлежала французам вплоть до 1762 года, затем была уступлена Испании, во владении которой оставалась почти полвека — до 1798 года, после чего снова перешла к французам. Пять лет спустя, в 1803 году, Наполеон продал эту богатейшую страну американскому правительству за пятнадцать миллионов долларов — выгодная сделка для братца Джоната— наnote 23 и, по-видимому, не столь удачная для Наполеона. Впрочем, Наполеон не прогадал. Дальновидный корсиканец, вероятно, понимал, что Луизиана недолго останется собственностью Франции. Рано или поздно американцы водрузили бы свой флаг над Новым Орлеаном, и уступчивость Наполеона только избавила Соединенные Штаты от войны, а Францию — от унижения.

Этой сменой хозяев и объясняется своеобразие Нового Орлеана и его на— селения. Черты всех трех наций ощущаются в его улицах и зданиях, в обли— ке, обычаях и одежде жителей. И ни в чем национальные особенности не проявились столь резко, как в архитектурных стилях. В американской части города вы видите высокие, в несколько этажей, здания с рядами окон по всему фасаду — здесь легкость и изящество сочетаются с прочностью и удобством, что типично для англо-амернканцев. А для французского харак— тера столь же типичны небольшие одноэтажные деревянные домики, выкрашен— ные в светлые тона, с зелеными балюстрадами и открывающимися, как двери, окнами, за которыми колышутся воздушные тюлевые занавески.

Угрюмой торжественности испанцев отвечают массивные и мрачные здания из камня в пышном мавританском стиле, которые и поныне встречаются на многих улицах Нового Орлеана. Великолепным образцом этого стиля может служить собор — памятник испанского владычества, который будет стоять и тогда, когда испанское и французское население города давно уже будет поглощено и растворится, пройдя обработку в перегонном кубе англо-амери— канской пропаганды. Американская часть Нового Орлеана лежит выше по те— чению реки и известна под названием предместья Святой Марии и Благовеще— ния. Кэнел-стрит отделяет это предместье от французского квартала, так называемого старого города, где живут по большей части креолы — французы и испанцы.

Еще несколько лет назад численность французского и американского на— селения была примерно одинакова. Теперь англо-американский элемент явно преобладает и быстро поглощает все остальное. Со временем ленивый креол должен будет, как видно, уступить свое место более энергичному американ— цу — иными словами, Новый Орлеан американизируется. Прогресс и цивилиза— ция от этого выиграют, хотя, быть может, на взгляд ревнителей сентимен— тальной школы, в ущерб поэтическому и живописному.

Итак, Новый Орлеан распадается на два совершенно не схожих между со— бой города. И в том и в другом имеется своя биржа, свой особый муниципа— литет и городские власти: и в том и в другом есть свои кварталы богачей и любимый проспект, или променад, для щеголей и бездельников, которых немало в этом южном городе, а также свои театры, бальные залы, отели и кафе. Но что всего забавнее— — достаточно пройти несколько шагов, и вы уже переноситесь из одного мира в другой. Пересекая Кэнел-стрит, вы как бы попадаете с Бродвея на парижские бульвары.

И по своим занятиям жители этих двух кварталов резко отличаются друг от друга. Американцы торгуют предметами первой необходимости. Это вла— дельцы складов продовольствия, хлопка, табака, леса и всевозможного сырья. Тогда как предметы роскоши — кружева, драгоценности, туалеты и шляпки, шелк и атлас, ювелирные изделия и антикварные редкости — прохо— дят через искусные руки креолов, унаследовавших сноровку и вкус своих парижских предков. Во французском квартале немало и богатых виноторгов— цев, составивших себе состояние ввозом вин из Бордо и Шампани, ибо крас— ное вино и шампанское особенно щедро льются на берегах Миссисипи.

Между двумя этими нациями идет глухое соперничество. Стильный, энер— гичный кентуккиец делает вид, что презирает веселых, легкомы