/ / Language: Русский / Genre:det_history

После дождичка в четверг

Мэтт Рубинштейн

Талантливый переводчик Джек случайно находит в заброшенной сиднейской церкви старинный пергамент XII века, написанный на неизвестном, искусственном языке.

Что это?

Тайнопись алхимиков или каббалистов?

Оккультный текст одной из еретических сект прошлого?

Артефакт некой исчезнувшей цивилизации?

Сгорая от любопытства, Джек принимается за расшифровку.

Но чем ближе он к разгадке тайны, тем сильнее сгущаются тучи над его головой. Исследовательский центр, в котором он работает, взрывают. Его помощник чудом избегает гибели.

А возлюбленная бесследно исчезает…

Какие силы противостоят Джеку?

И какая опасная тайна скрыта в найденном им пергаменте?


Мэтт Рубинштейн

После дождичка в четверг

ГЛАВА 1

Много лет назад здесь было море, о чем свидетельствовали верфь со стапелями, старый причал и череда портовых кранов. С площадки для пикников, уставленной каменными столиками, открывался вид на пляж — бесконечную, до самого горизонта песчаную пустыню, что была когда-то морским дном. С претворением в жизнь оголтелой политики советских чиновников по изменению русла рек с целью высвобождения земель для промышленного строительства и сельского хозяйства это внутреннее море лишилось подпитки. Все рыбаки уехали; консервный завод существовал некоторое время благодаря поставкам рыбы с Балтики, но недолго. Деревня тонула в ядовитых песках.

По некогда морскому дну мимо лежавших на песке ржавых судов, отбрасывавших длинные тени в сторону деревушки, шла женщина. Закатное солнце освещало морщинистое лицо и полные невыразимой тоски глаза; возможно, она жила здесь еще девочкой, до того как ушло море. Вот она прижалась щекой к остову старой рыбачьей лодки — из-под пальцев посыпались пластинки ржавчины. Солнце блестело в кристаллах соли, которые оставило море. Это была прекрасная и пугающая глубиной психологизма сцена, великолепно поставленная и отснятая на высокочувствительной пленке.

В выражении ее лица было что-то пронзительное, и Джек наклонился ближе, чтобы ничего не упустить. Она явно что-что искала. Что эта старая женщина могла потерять на кладбище кораблей? Может быть, давно, когда все эти ржавые суда еще плавали, а море было полно загадок, она играла на берегу с подругами и что-то обронила здесь? Джек не знал, что именно она потеряла, но женщина то и дело приподнимала руку к левой груди, к сердцу, и ему подумалось, что в молодости она могла лишиться возлюбленного или даже ребенка. Он заерзал на стуле.

Из-за полузасыпанной песком землечерпалки показался приземистый мужчина в джинсах и спортивной куртке. Засунув руки в карманы, он оглянулся по сторонам, как турист, и подошел к женщине. Оба молчали. Никакой музыки на заднем фоне; только шум ветра. Джек вздрогнул. Ему определенно нравились меркнущий свет, обломки кораблей в пустыне и эти двое.

Женщина сказала: «После дождичка в четверг».

Джек нажал на «стоп», и женщина замерла с чуть приоткрытым ртом. Джек потер лоб и потянулся за сценарием — многократно отксерокопированным, скрепленным скобками, — где полстраницы занимали ремарки, а потом… «дождичек в четверг». Прежде он никогда не видел печатной машинки с кириллическим шрифтом — мог лишь представить. Эта фраза заинтриговала его. Почему «дождичек» и почему «в четверг»? На это, должно быть, имеются специфически славянские причины — бледные полуночные степи, тундра, тайга и, разумеется, некий четверг, изменивший ход истории благодаря дождю.

Это не самая распространенная русская поговорка, но Джек знал, что она означает «никогда». Есть и другие: «Когда ад замерзнет», «Когда свинья полетит». Значение то же, а стремительности, поэзии нет. Ничего похожего.

Он придвинул клавиатуру, и компьютер ожил. Мигнул курсор. Джек увидел свое отражение в обоих экранах — песочного цвета волосы, взгляд серых глаз сквозь очки. Ему было тридцать два года, и он не знал, как перевести эту строчку. «Никогда»? «Когда ад замерзнет»? «Когда в четверг случится ливень, что, по общему мнению, крайне маловероятно»?

Мужчина и женщина в пустыне, в тени старого корабля, среди песка и соли — здесь нужен правильный субтитр. Джек никак не мог понять, что женщина имеет в виду — то ли отказывается прекратить поиски, то ли, наоборот, признает свое поражение, — как не удавалось уяснить, задумывается ли она о смысле сказанного подобно ему. Дождичек в пустыне, где за сотни миль от воды стоит рыбацкая деревушка, — понимает ли она сама, в конце концов, что это значит?!

Он записал несколько вариантов, но ни один из них не годился. Возможно, он неверно понял смысл. Джек ощутил нарастающую панику. Интересно, когда вернется Бет.

Фильм назывался «Кино». В определенных кругах он пользовался дурной славой, и Джек сомневался, что его вообще удастся снабдить субтитрами. Может, по-польски или по-чешски, но точно не по-английски. Коллеги предостерегали его, когда он впервые взялся за эту работу, но их опасения лишь подстегнули его решимость. К самоуверенности прибавилась безрассудная смелость.

Паника уступила место ужасу.

Джек перемотал пленку и вернулся к началу фильма. Вероятно, он что-то пропустил. Пустыня… заходящее солнце… шум ветра… Должно быть что-то еще — это «что-то» и подскажет идеальный перевод.

После многочасового сидения перед экраном компьютера церковь казалась благословенно прохладной — именно такой, какой она и была на протяжении веков. Необозримо высокий потолок, теряющиеся в полумраке балки. Через высокие окна, точнее, смотровые отверстия, проглядывает небо, снизу кажущееся низким и хмурым; возле единственного надгробия на церковном дворе кучка скрюченных деревьев.

Джек поднялся из-за стола и отправился через неф за теплой курткой. По ту сторону окруженного перилами алтаря тянулась череда каменных келий-исповедален, заканчивавшаяся ризницей, кухней и ванной. Эта церковь, расположенная в восточном пригороде Сиднея, всего в нескольких километрах от центра, была одиннадцатым по счету образцом каменного зодчества в Новом Южном Уэльсе.

Фрэнк, отец Бет, служил здесь вот уже пятнадцать лет. Задолго до того как Джек с ним познакомился, это был молодой, исполненный энтузиазма священник, но годы шли, прихожан становилось все меньше, строение обветшало, а епархия не давала денег на ремонт. Фрэнк выкупил здание и сам взялся за реставрацию. Двери храма не открывались много лет, поскольку процесс оставался незавершенным.

Фрэнк умер месяц назад. Бет смотрела в пол, когда адвокат читал завещание, словно надеялась сквозь разглагольствования юриста расслышать отцовский голос. Последняя воля отца удивила ее. И хотя до сих пор они с Джеком ютились в квартирке с протекающим потолком и заплесневелыми стенами, где стояла неистребимая вонь грязных носков и прокисшей еды, и мечтали поскорее переехать, но в церковь… Что ж, в конце концов Фрэнк так пожелал; такова была его воля.

Когда они только переехали, пол церкви покрывал толстый слой пыли, сохранивший отпечатки ног Фрэнка. Бет не решалась вытирать пыль, дабы не исчезла память об отце. Но потом они распахнули тяжелые двери и открыли окна, внутрь ворвался ветер и снес отпечатки подобно морскому приливу. В исповедальнях обнаружилось множество журналов, теологических и научных, покоробившихся от старости.

Джек распаковал видеоаппаратуру и развесил на стенах афиши русских и немецких фильмов, которые дублировал. Бет позаботилась обо всех юридических тонкостях.

Коробки с вещами до сих пор стояли между церковными скамьями, и Джек пробирался между ними, возвращаясь за стол. Одежда, фотографии и сотни книг. Буквально повсюду.

* * *

Джек все еще смотрел фильм, когда вернулась Бет. Услышав скрип тяжелой двери и шум шагов на ступеньках, он поднялся, чтобы встретить ее.

Бет промокла насквозь. Джек так увлекся работой, что даже не заметил, как началась гроза. Струи дождя хлестали по окнам, вспышки молнии выхватывали из тьмы стволы палисандров, выл ветер. С Бет текло ручьем. Волосы облепили ей лицо, тушь размазалась. Она стояла под сводами церкви в образовавшейся на полу лужице.

— Прости, я задержалась. Мне нужно было…

После часов, проведенных в мире чужого языка, Джек иногда чувствовал, что разучился говорить по-английски. Он хотел сказать ей, что не надо оправдываться, но вместо этого оборвал на полуслове, притянул к себе и крепко обнял. Бет приподняла лицо и поцеловала его холодными от дождя губами.

— Я хотела проверить, как там мама.

— И как она?

— Не знаю… Она… наполнила чайник виски и пьет его из чашек. Представляешь, полные чашки виски. Не знаю, кого она хочет обмануть.

— Это… — Джек помолчал. — Это неплохая идея.

Бет улыбнулась:

— Наверное, с ней все в порядке. Они не такие уж и большие, эти чашки. И пьет она маленькими глоточками. Сначала дует, а потом пьет.

Бет взяла воображаемую чашку, подула, вытянув губы трубочкой, и, состроив счастливую пьяную гримасу, покачала головой:

— С ней все в порядке.

Джек отвел с ее лба прядь волос.

— А с тобой?

— Со мной тоже. Спасибо.

Он видел, что она плачет, — а может быть, это были капли дождя. Бет заметила его взгляд и отошла в глубь нефа, к укрытому тканью алтарю. Протянув руку, она провела по нему кончиками пальцев, как будто могла нащупать родные отпечатки.

— Все оказалось так сложно, — сказала она. — Пришлось подписать кучу бумаг. До сознания никак не доходил смысл того, что там говорилось. Поверить не могу, что это теперь мое… То есть наше.

— Нет, это только твоя церковь.

— Не уверена, что она мне нужна, во всяком случае, мне одной. Просто не знаю, как с ней быть.

— Ты справишься, — ведь этого хотел Фрэнк.

— Хотел, да.

По ее губам проскользнула улыбка.

Джек подошел к ней и положил руки на плечи.

— Ты вся промокла.

Бет позволила ему снять с нее пальто, развязать шарф, расстегнуть рубашку, потом сбросила сапоги, стянула носки и пошла следом за Джеком в угол, который они называли спальней, в северной части престола. Там она избавилась от джинсов и, забравшись в постель, закуталась в одеяло. Стараясь согреть, он снова обнял ее, дрожавшую как осенний лист.

Его Бет… Высокая, стройная, с необыкновенно красивой белоснежной кожей, которая казалась еще светлее благодаря темным глазам и почти черным волосам. Летом они выгорали до насыщенного каштанового, и это очень ей шло. Джеку так нравилось прикасаться прохладными пальцами к ее груди — кожа вмиг покрывалась пупырышками и туго натягивалась, отчего становились заметны голубые жилки.

Сейчас, мокрая и продрогшая, Бет казалась трогательной и беззащитной. Она прильнула к нему всем телом, и Джек почувствовал упругость ее груди. В смущении он попытался отодвинуться, но Бет уже все поняла… Уткнувшись носом ему в шею и чмокнув в подбородок, Бет потянулась и с улыбкой вскочила с постели, прихватив одеяло. Обернув его вокруг тела наподобие кокона, она принялась расхаживать по церкви, заглядывая в углы и рассматривая стены.

— Знаешь, он ведь купил ее десять лет назад. Я считала, что ошиблась, но в бумагах написано именно так. Десять лет… — Она поскребла ногтем плиту из песчаника и покатала между пальцами крошки. — Папа сам хотел отремонтировать церковь и вернуть свою паству, потому он и купил здание.

— Я так и думал.

— Но ведь все уже готово. — Бет посмотрела на потолок и прикусила губу. — Ремонт закончен. Гвозди забиты, стружка выметена, ничего больше не надо ни красить, ни шпатлевать.

Осветить всю церковь целиком можно было лишь при помощи флуоресцентных ламп под крышей. Джек и Бет предпочли напольные абажуры, которые отбрасывали гигантские тени, стоя в ярких, непересекающихся кругах света. Джек обвел глазами церковь и понял, что Бет права.

— Так почему же?..

Она быстро и мелко закивала.

— Хочешь спросить, почему он все бросил? Почему церковь так и не возродилась?

— Да.

— В том-то и дело, что я не знаю.

Она вышла из одного круга света и ступила в другой. На левом плече у нее виднелась незаконченная татуировка — две пересекающиеся густо-черные линии, одна из них — слегка изогнутая. На свой восемнадцатый день рождения Бет напилась — но не настолько, чтобы передумать. Теперь она никак не могла вспомнить, какую именно татуировку ей хотелось десять лет назад, а эти две линии могли быть началом чего угодно.

— Похороны получились странные, тебе не кажется? Что-то в них было жуткое.

Она поднялась по ступенькам к алтарю, толкнула дверь и скользнула в проход вдоль исповедален. В перерывах между раскатами грома Джек слышал ее шаги и звук передвигаемых коробок. Шум постепенно утихал, как будто у коридора нет конца.

«Прекратилась радость сердца нашего; хороводы наши обратились в сетование. Упал венец с головы нашей».

Джек редко посещал церковь и не знался с верующими, но Фрэнк выглядел именно так, как и подобает протестантскому священнику, — высокий статный мужчина с квадратным лицом и гордо выпяченной грудью, загорелый до черноты, густо поросший седым волосом, с перебитым носом, как у боксеров в кино. Джек никогда не видел его с воротничком, но нетрудно было угадать, что Фрэнк привык к нему — судя по тому, как загрубела кожа у него на шее и как он держал подбородок. Он обладал слишком тихим для священника голосом, но во всем остальном был клириком до мозга костей — серьезный, всегда готовый помочь, спокойный. Было в нем что-то несокрушимое.

«Я хожу почернелый, но не от солнца; встаю в собрании и кричу. Я стал братом шакалам и другом страусам. Моя кожа почернела на мне, и кости мои обгорели от жара. И цитра моя сделалась унылою, и свирель моя — голосом плачевным».

Епископ, который вел заупокойную службу, в солнечных очках и с ежиком седых волос походил скорее на владельца казино. То ли в его позе, то ли в голосе было что-то неубедительное. Кладбище ютилось над Тасмановым морем, между знаменитыми городскими пляжами. Внизу резвились тюлени, а на холмах стояли каменные ангелы.

«Лучше ходить в дом плача об умершем, нежели ходить в дом пира. Сетование лучше смеха, потому что при печали лица сердце делается лучше. Сердце мудрых — в доме плача».

Фрэнк был мудр, сказал епископ, во всяком случае, старался поступать мудро. В семинарии он прославился как лучший боксер и исполнитель комических ролей. Но тех, кто хорошо его знал, всегда поражали его вдумчивое отношение к изучению Писания и рвение к наукам вообще, начиная от археологии и заканчивая квантовой механикой. Его проповеди не были пустым плетением словес, и их всегда стоило послушать.

«Мудрость взывает у ворот при входе в город, при входе в двери. Слушайте, потому что я буду говорить важное, и изречение уст моих — правда. Я — разум, у меня сила. Любящих меня я люблю, и ищущие меня найдут меня».

Бет, в черном костюме, белокожая, сняла очки и стиснула Джеку руку. Ее мать Джуди стояла рядом, склонив голову в плоской черной шляпке под вуалью, с каменным выражением лица. Здесь были и их друзья — Торн и Питер, Сэнди и малыш Дэв. Они улыбались и смаргивали слезы, хотя видели мертвых всего один-два раза в жизни, а маленький Дэв вообще никогда не видел, но теперь плакал громче всех.

«Мы предаем его тело земле, прах к праху, пепел к пеплу».

Бет указала на небольшую группу старых прихожан Фрэнка, переминавшихся с ноги на ногу с виноватыми лицами. Могилу окружали священники и дьяконы в рясах и епитрахилях. Фрэнк умер от сердечного приступа, но его хоронили словно самоубийцу, как будто его смерть была недостойной. Никто не говорил о небесах, о жизни вечной, о Боге.

Бет появилась из исповедальни с картонной коробкой в руках — среди множества других эту Джек не видел. Бет, с мокрыми волосами и одеялом на плечах, выглядела как жертва кораблекрушения. По оконным стеклам текли потоки воды, раскаты грома отдавались от каменных стен. Бет уселась на пол и указала на коробку:

— Смотри. Я нашла это вчера. Мне показалось, что я ее узнала. Она стояла за журналами.

Бет раскрыла коробку и принялась извлекать содержимое: старые фотоальбомы, на снимках — беззубая, улыбающаяся малышка Бет; пластмассовые коробочки с кинопленками и слайдами; детские рисунки — их оказалось множество — с дарственной подписью цветными мелками или карандашом: «Маме и папе от Бет» (или «от бет»). Она листала альбомы и рассматривала себя на фотографиях, а Джек наблюдал за ней.

— Папа говорил, что ремонтирует церковь, а на самом деле просто сидел здесь один со всеми этими вещами. Он мог бы открыть двери и позвать своих прихожан, но вместо этого в одиночестве разглядывал снимки. День за днем.

Одеяло сползло, пока она копошилась в коробке, Джек смотрел на нее, полуобнаженную, сгорая от желания.

Не замечая его вожделенных взглядов, Бет раздраженно запихнула рисунки обратно.

— Ненавижу. Не могу себе простить, что он был тут совсем один.

Джек, не находя слов, коснулся ее шеи, и Бет инстинктивно подалась ему навстречу. Джек почувствовал, как забилась жилка под его пальцами.

— Что он мог здесь делать? — задумчиво проговорила она.

Джек лишь пожал плечами. Где-то на улице выла сирена. Из-за дождя все казалось таким далеким.

— Наверное, это хорошее место для размышлений.

— О чем?

— Не знаю. Возможно, о Боге. А может быть, и о боксе.

Бет улыбнулась.

Он коснулся ее век кончиками пальцев, легко, словно перышком. Бет блаженно закрыла глаза, уткнувшись лицом в его ладонь, но через мгновение вдруг встрепенулась.

— Это ты сделал сейчас «козу»?

Джек улыбнулся, и она попросила:

— Сделай это еще раз.

Он снова потянулся к ней, и глаза Бет наполнились слезами.

— Мы с ним часто так играли. Он хоть и был стеснительный, зато с потрясающим чувством юмора, просто невероятным. Господи, в этом есть что-то неправильное. — Она смущенно посмотрела на него. — Что еще у тебя припасено?

Джек склонился к ней и легонько укусил за нос — Бет поморщилась. Она погладила его щеку — Джек ответил тем же. Бет зажала его нос между пальцами и покрутила.

Страсть проявляется по-разному, подумал он. Может быть, скорбь все-таки лучше, чем смех. Он потянулся к Бет, и дождь забарабанил по крыше с новой силой. Стекла в каменных оконцах задребезжали.

— Знаешь, чего я хочу? — спросил он, растягивая гласные на манер уроженца Бруклина.

Бет взяла его руку и провела ею по своему телу — по упругой груди, выпуклым бедрам, животу. Блеснула молния, и она улыбнулась:

— Наверное, знаю.

Его пальцы скользнули под тонкую ткань и ощутили тепло ее тела. Деревья за окнами тряслись словно в эпилептическом припадке под порывами ветра, и где-то по соседству хлопала незапертая дверь. Бет, прикусив губу, испуганно посмотрела на него. Джек наклонился было поцеловать ее, как вдруг раздался страшный грохот. На крыше будто разорвался снаряд.

Сверху полетели дранка, мох, грязь, обломки дерева и хлынула вода. Посыпавшиеся сосульки, образуя сияющий круг, точно зависли на мгновение в воздухе, отражая уличный свет и отблески молний. Что-то темное, похожее на птицу упало и разлетелось вдребезги на полу — весь церковный свод рушился на головы Джека и Бет.

Инстинктивно они закрыли головы руками — над ними распахнулось ночное небо, откуда летели обломки черепицы. Оба вскочили и заспешили прочь, скользя на градинах. Ледышка размером с кулак Джека грохнулась на пол. Бет подобрала коробку с фотографиями и побежала в исповедальню. Джек передвинул стол в угол, в сторону от воды. Град не утихал — осколки льда жалили кожу. Бет то ли смеялась, то ли плакала — сквозь шум не разобрать.

Они спасли то, что смогли, и отправились в ванную. Джек зажег свечи, Бет наполнила ванну теплой водой, и они забрались туда вместе, с наслаждением ощущая, как жар проникает в их тела.

Сверху в ванну падали капли, по поверхности воды разбегались круги. Старая громадная ванна на ножках в форме звериных лап казалась совершенно неуместной в церкви. Град сменился дождем, и снаружи стало тихо — только ровный шум льющейся с крыши воды. Джек ногой дотянулся до крана.

Бет погрузила руки в воду, образовав два крошечных водоворота.

— Как ты думаешь, Бог на нас не злится?

— Ты имеешь в виду за то, что мы оскверняем его дом?

— Ну да. Я двенадцать лет посещала эту церковь. И теперь немножко странно слоняться здесь без всякого дела.

— Но ведь нам она досталась уже секуляризованной, если я не ошибаюсь?

— Может быть. Это не имеет значения.

— Этот тип, что был на похоронах… он епископ?

Бет уставилась на свои сморщенные от воды пальцы.

— Он как-то приходил к нам ужинать, и я помню, как они с папой спорили.

— Похоже, Фрэнк вообще был не прочь поспорить, — заметил Джек. — И что он говорил? Что эта церковь предназначалась для служения мирским делам?

— Полагаю, это не совсем то, что он имел в виду…

— Что его действия справедливы, правильны и не могут оскорбить Господа всемогущего?

Бет улыбнулась и, подавшись к нему, опустила голову на плечо. Ее грудь вздымалась из воды, покрытая мыльной пеной, ноги покоились на краю ванны. Его напрягшаяся плоть уперлась ей в спину, и Бет заерзала, устраиваясь поудобнее в переплетении его рук и ног.

Вода успокаивала их — казалось, это самое безопасное место. Каждый раз, вспоминая о церкви, Джек видел расколотый камень и расщепленное дерево, груду обломков на полу, и ему хотелось подумать о чем-нибудь еще.

Он слегка плеснул водой ей на грудь.

— Или ты думаешь, что Фрэнк на нас злится?

— Хочешь поговорить о нем?

— Я не против.

Вода достигла краев ванны. Джек принялся нащупывать затычку, и вода хлынула на пол. Бет выпрямилась и сказала через плечо:

— Я никогда не говорила ему, что утратила веру, просто по воскресеньям частенько бывала занята. Он ни о чем не спрашивал, но, наверное, все понимал.

— Или же не успел спросить.

— Быть может, — произнесла она. — Я, конечно, не рассказывала ему, что хожу на рок-концерты, курю и встречаюсь с парнями, которые мне не очень-то нравились, но папа, наверное, и об этом тоже знал. Он всегда был намного умнее меня.

— Когда тебе было пятнадцать?

— Особенно тогда. А может быть, и не знал; возможно, ему самому было что скрывать. Он не вернул церковь прихожанам, а подарил мне. Я кое-что скрывала от него, но думала, что все остальное у нас общее. Мне и в голову не приходило, что у него свои тайны.

Джек пожал плечами:

— Я никогда не понимал своих родителей. Думал, что пойму, когда они умрут, что на похоронах меня озарит. Ну или на следующий день после похорон. Но понадобились годы.

— А что ты хотел понять?

— Многое. Что они думали друг о друге, как дошли до развода, были ли по-настоящему счастливы.

— Может быть, всего лишь нужно время.

Она подтянула колени к груди и прижалась к ним щекой, устремив взор в темноту. Дождь прекратился, в воздухе повеяло прохладой, дышать стало легко и свободно. Джек стер с ее спины пузырьки пены и провел пальцем по открывшейся татуировке.

— Возможно, это была русалка.

— Что?

— Вот это. — Он принялся пальцем чертить у нее на спине развевающиеся волосы, грудь и рыбий хвост. — Или якорь, или маяк. Вот так. — И он изобразил поперек позвоночника луч маяка.

Бет взглянула через плечо:

— С чего ты взял?

— Не знаю.

— Может быть, здесь должно быть слово «Джек»? Что, если я все знала наперед?

— Тогда почему же ты не позволила закончить татуировку?

— Том бы меня убил.

Джек брызнул ей водой в лицо. Бет рассмеялась.

— И Гарри бы это тоже не понравилось.

— Ну да.

Он провел рукой по ее боку, Бет откинулась назад, зажимая его член ягодицами, расслабилась, как бы прислушиваясь к своему телу, а потом приподнялась, ухватилась за край ванны и встала на колени.

Джек усмехнулся:

— Что ты делаешь?

— Держись.

Нежно обхватив член рукой, она направила его в себя и принялась двигаться — влево, вправо, резко вниз… Вода хлынула через край. Джек обхватил ее бедра, подстраиваясь под заданный ритм. Бет медленно выдохнула, и в следующий миг ее тело содрогнулось. Через мгновение ощутил приближение кульминации и Джек. Закрыв глаза, он пробормотал себе под нос: «После дождичка в четверг… в четверг». Потом они двигались в медленном ритме, даже без всякого ритма, и смеялись, словно рассказывали анекдоты, пока Джек не почувствовал, как ее мускулы напряглись, а комната как будто наполнилась морскими богами и богинями. Бет издала странный звук — что-то среднее между хохотом и стоном, возможно, пополам со слезами, — и не поворачивалась к нему, пока не успокоилась. Джек представлял себе, как на ее лице воцаряется всеобъемлющая печаль, которая неизменно его удивляла.

ГЛАВА 2

При дневном свете церковь выглядела еще хуже: алтарь оказался заваленным обломками камня и дерева: через пролом в крыше проглядывало небо; от кое-как расставленной мебели, коробок вдоль стен и в проходах и пола поднимался пар.

Бет в растерянности созерцала беспорядок.

— Джек, ты только посмотри.

— Вижу. Уборка еще не закончена?

Она вытаращила глаза.

— Но сейчас уже куда лучше, чем было.

На улице повсюду валялись ветки и упавшие деревья; у машин повыбивало стекла; досталось и витринам. Соседи в пижамах бродили по своим изуродованным садикам и сокрушенно разводили руками. На всем пространстве между Сиднеем и побережьем виднелись следы разрушений.

Приехавшая бригада спасателей огородила улицу синими пластиковыми щитами, после чего взялась за церковную кровлю. Длины лестниц не хватало, и пришлось их соединять попарно, чтобы добраться до верха.

Вытерев вспотевший лоб, бригадир чуть было не чертыхнулся, но, вспомнив, где находится, спросил:

— Вы что, тут живете?

Бет кивнула:

— Только что переехали.

— Электричество дадут через пару часов. Надеюсь, вы застраховались?

— Это церковь. На все воля Божья.

Удивленно вскинув бровь, спасатель лишь пожал плечами. По светлеющему небу плыли облака — во второй половине дня синоптики вновь обещали дождь.

Сквозь брезент в церковь лился синий свет, разноцветные блики отбрасывали витражи. Рухнувший в алтарь здоровенный кусок кровли пробил в половицах дыру глубиной в фут, и можно было разглядеть старый настил, на котором поблескивало что-то, когда через облака пробивалось солнце.

— Ничего страшного, — успокаивала себя Бет, снимая афиши, которыми были накрыты компьютер и телевизор.

Японские комиксы, полные живописных анатомических подробностей, и эротическая история Гуттенберга утратили цвет и расползались в руках. Сохранились лишь те, что были заламинированы.

— Их нужно посушить феном, только и всего. С барахлом в коробках все должно быть в порядке — хорошо, что мы не успели их разобрать.

Наверное, она унаследовала прагматизм от Фрэнка, который всегда давал дельные советы, например, как можно использовать медную проволоку или газетные вырезки. Он научил ее вязать морские узлы, разбираться в спорте и обходиться без отца. Бет попыталась было открыть разбухшую книгу, но, взглянув на обложку, поморщилась и отбросила в сторону.

Джек зашел в разрушенный алтарь.

Под ногами гулко звучала пустота — искаженное эхо; свет отражался в латунном кольце, вбитом в старые половицы. Джек встал на колени и выгреб мусор из щели между досками, поразившись ее правильной форме. Сдвинув камень, он обнаружил прямоугольное углубление, а в нем — потускневшее кольцо. Это явно был люк.

— Посмотри.

Бет оторвалась от груды книг.

— Что это?

Джек взялся за кольцо и несколько раз топнул. Судя по звуку, под крышкой была пустота.

— Ты не знаешь, что там?

Она покачала головой и с сомнением спросила:

— Ты хочешь его открыть?

Он жестом предложил ей взяться за кольцо:

— Можешь сделать это сама.

Бет в испуге отшатнулась.

— Мне кажется, это не очень хорошая идея.

— Из-за Фрэнка?

Бет кивнула, и на секунду ему показалось, что под маской спокойствия он увидел истинные чувства, обуревавшие ее: горе, растерянность и усталость. На мгновение она сделалась совсем крошечной в такой огромной церкви.

Совладав с минутной слабостью, она неуверенно сказала:

— Хорошо… Давай откроем.

— Вовсе не обязательно…

— Ну же.

Джек понял, что она действительно этого хочет, и, потянув за кольцо, открыл люк. Крышка оказалась тяжелее, чем он предполагал. В нос ударил запах подземелья, и Джек невольно отшатнулся. На лице промелькнула гримаса ужаса.

— О Боже… Ну и вонь.

— Всего лишь застоявшийся воздух. Наверное.

Бет с сомнением покачала головой:

— Надеюсь, ты прав…

Под крышкой люка обнаружились крутые каменные ступеньки, резко уходившие вниз и исчезавшие во мраке. Джеку на миг показалось, что темнота обитаема, что она не пустует. Судя по всему, то же почувствовала и Бет. Как завороженные они смотрели вниз, в темноту.

— У нас есть фонарь? — спросил наконец Джек.

— Я принесу свечу.

Пламя свечи подрагивало, отбрасывая угловатые тени, когда они спускались вниз. Стараясь не упасть, они опирались о стены, шероховатые и сухие. Десять ступенек… двенадцать… Джек кашлянул, и ему ответило эхо. Он поднял свечу, пламя заметалось и начало угасать — они определенно находились в склепе.

— Джек…

Он успокаивающе сжал ее пальцы — они были ледяными.

Вырубленный в скале и облицованный тем же камнем, что и церковь, склеп представлял собой помещение примерно десяти футов длиной, чуть меньше шириной. Потолок едва не касался головы Джека. Следы резца при неровном свете то сливались, то вновь расходились. В двух стенах виднелись ниши, куда вполне мог улечься человек. То ли от холода, то ли от шорохов, которые, казалось, исходили от камней, Бет охватила дрожь.

У Джека было ощущение, что свеча вот-вот выхватит из темноты нечто ужасное. Но ни скелетов, ни костей не оказалось — ничего, кроме висевшей в воздухе пыли. Будто не веря своим глазам, Джек продолжал поиски: проводил пальцами по шершавой поверхности стен, обследовал ниши, подносил свечу к каждому углу. Он не мог отделаться от ощущения, что они упустили нечто важное, какую-то значимую деталь, возможно, подсказку…

Наверху вдруг тяжело захлопнулась входная дверь, и хотя весь склеп содрогнулся, звук этот донесся будто издалека. Послышались шаги, и на мгновение Джеку почудилось, что они попались в хитроумно расставленную ловушку, что все это: град, ветер, дождь — чей-то злой умысел. На самом же деле в церковь всего лишь вошла Джуди.

— Господи, что тут стряслось?

Они переглянулись в неверном свете мерцающей свечи. Джек уже хотел было жестом призвать Бет к молчанию — они могли бы спрятаться здесь и переждать, — но она все поняла по его взгляду и улыбнулась. Склеп вдруг стал уютным местом, где нет никаких тайн, и им не хотелось его покидать.

Джуди выросла не в самом благополучном районе и вырвалась оттуда лишь благодаря упорному труду и учебе. Она никогда не рассказывала об улице своего детства и сердилась, когда Бет говорила «чё» и «скоко». Джуди всегда элегантно одевалась и тщательно следила за собой, но было в ее облике что-то искусственное. Джеку казалось, что эта женщина чувствует себя не в своей тарелке. Как будто она не могла решить, что такое Фрэнк — больше или меньше, чем она заслуживает. Джек не мог понять, что вообще связывало этих столь разных людей.

— Я знала, что случится нечто подобное! Фрэнк со своими идеями…

Бет поцеловала ее.

— От бури пострадали не только мы.

Джуди обошла руины алтаря и, нахмурившись, посмотрела вверх.

— Вряд ли дело лишь в буре.

Джек подумал, что Джуди, наверное, очень давно не посещала церковь — так неуверенно шла она, будто боялась оступиться или ненароком что-нибудь задеть.

— Когда мы сюда перебрались, все было в порядке, — сказала Бет.

Джуди слегка удивилась:

— Ее что, отремонтировали?

— А он тебе не говорил?

Она покачала головой.

— Фрэнк, наверное, едва успел закончить все работы.

Бет взглянула на Джека, словно ждала ответа, можно ли задать матери несколько вопросов.

— Он каждый день сюда ходил?

— По крайней мере так он говорил. Уходил поутру и возвращался вечером. Я спрашивала, как дела, и он отвечал, что работа движется.

— Ты никогда не была здесь?

Джуди присела на скамью и принялась разглядывать груду черепицы и досок на месте алтаря. Казалось, ей хочется закурить, хотя Джек никогда не видел ее с сигаретой.

— Мы здесь венчались. Это было первое, что Фрэнк сделал сразу после его рукоположения. Народу было мало — все сидели по домам и пекли пироги для распродажи. Но это было так красиво — живописная церковь и сам Фрэнк в роли священника. Именно этим он всегда хотел заниматься.

— А тебя не удивляло, что ремонт длился десять лет?

Джуди рассматривала витраж, потускневший от пыли и дождя, — открытая Библия в лучах света.

— Работы было много, здесь все пришло в упадок. А вдвоем много ли сделаешь.

— Кто же был второй?

— Друг Фрэнка О’Рурк. Вполне приличный человек. Между прочим, каменщик. Католик. Наверное, вам бы стоило позвать его сюда.

— Да. Мы так и сделаем.

Джуди погасила невидимую сигарету и покатала незримый окурок между пальцами.

— Не знаю, увижу ли я когда-нибудь эту церковь законченной. Такой, как раньше.

— Это обязательно произойдет, и очень скоро.

— Твой отец тоже всегда так говорил.

Бет пристально взглянула на мать:

— Почему бы тебе не пожить здесь?

Джуди огляделась.

— Где?

— Мы можем спать в ванной. Она огромная.

— Не говори глупостей. Со мной все в порядке.

— Ты уверена?

Джуди кивнула и, в свою очередь, поинтересовалась:

— А вы? У вас все хорошо?

В ответ они дружно закивали — вряд ли она ожидала от них большего.

После смерти близкого человека порой совершаешь странные и труднообъяснимые поступки, которые тебе кажутся очень важными. Отец Джека после развода с его матерью и своего увлечения буддизмом совсем перестал ходить на рыбалку, но однажды привел сына на длинный скрипучий причал, покрытый морской солью и птичьим пометом, и они просидели там весь вечер, наблюдая за приливом. Он почти ничего не говорил — просто хотел провести время с самым близким человеком, своим двенадцатилетним сыном. Это было только однажды, но какая-то сила заставила самого Джека через несколько часов после похорон отца отправиться на причал. Он не знал зачем, просто чувствовал, что должен. Рыбаки неподалеку как раз вытащили крупную рыбину; Джек какое-то время наблюдал, как она бьется о доски, а потом нагнулся и бросил ее в воду. Один из рыбаков, в фетровой шляпе, подошел к нему и поинтересовался, какого хрена, но второй, разглядев траурный костюм и покрасневшие глаза Джека, решительным жестом остановил приятеля. Ему было уже известно то, что теперь открылось и Джеку, — насчет необъяснимых поступков.

Электричество дали лишь в конце дня. Бет выбрала одну из старых кассет, Джек натянул экран и установил проектор. События безмятежных семидесятых. Фрэнк, с каштановыми волосами и бакенбардами, казался сверхъестественно энергичным. Джуди, похожая на Фарру Фосетт,[1] вполголоса учила четырехлетнюю дочь выговаривать «р». Много воды — пляж, бассейн на заднем дворе, садовый шланг. Бет, с густыми светлыми волосами и смуглой кожей, казалась перевертышем самой себя нынешней — той, что сидела сейчас на церковной скамье и восхищенно наблюдала, как заходит солнце. От этой пленки веяло стариной — увядшие цвета, царапины, пятна…

Бет повернулась к Джеку:

— Смотри, это мы. Все именно так, как я помню.

— Великолепно.

— Да. Просто идеально. Каждый раз, когда я смотрела чужое домашнее видео, мне казалось, что это наша семья и сейчас нас покажут.

— У тебя было классическое детство.

Все они отдыхали на пляже, строили замки и зарывали друг друга в песок. Волны одна за другой набегали на береги откатывались. Джек не мог определить, что это за пляж, — задний фон был виден нечетко.

— Мама, папа и крошка Бет. Только посмотри на них. Родители влюблены друг в друга. Да и как же иначе.

— С этим не поспоришь.

— Они моложе, чем мы сейчас.

Джек вгляделся внимательнее — да, Бет права: Джуди на пленке вполне можно принять за младшую сестру Бет нынешней — одинаково очерченные губы, та же форма плеч. Фрэнк щеголял в синей футболке, открывавшей волосатую грудь. Вот он склонился к Бет и сделал «козу»; девочка приставила ко лбу ладонь и расхохоталась.

— А где это снимали?

— Понятия не имею.

Камера поднялась; пляж пропал. Экран потемнел, и Джек подумал, что фильм закончился, но потом увидел слабый отблеск звезд на ночном небе и оранжевые искры — видимо, от костра. Пленка не отличалась качеством, да и в церкви было недостаточно темно, но, судя по силуэтам и отсветам огня, семейство перебралось в парк на барбекю.

Бет прищурилась.

— Мы всегда сидели допоздна, пока все не расходились, и ели отбивные, а потом папа показывал нам звезды и рассказывал про них много интересного.

Джеку на миг показалось, что он разглядел Фрэнка, который стоит на коленях перед крошкой Бет и показывает ей на небо. В этой сцене было что-то вневременное — ласковая рука отца покоилась на плече дочери, а та слушала, восхищенно склонив голову.

— Он мне рассказал о происхождении Вселенной — что вначале она невероятно раздулась, а потом взорвалась. И этого было достаточно, чтобы я все поняла.

— Воздушный шарик в космических масштабах?

Бет кивнула.

— Я спросила — это что, сделал Бог? Папа не ответил — просто посмотрел на небо. А через неделю, когда мы снова сидели на том же месте, сказал, что не знает.

На экране блеснул слабый луч. Должно быть, снимала Джуди, и она ступила в круг света. На лице Бет, сидевшей на скамье, заиграли красные и оранжевые блики.

— Он никогда не говорил ничего иного, даже в церкви. Не читал из Книги Бытия, не рассказывал о чудесах. В Библии множество мест, о которых он умалчивал.

— Странно для священника.

— Папа не раз попадал в неловкие ситуации из-за того, что не в силах был поверить в невозможное. Он или старался найти иное объяснение, или просто игнорировал эти места.

— А их наверняка было немало.

— Да. — Фильм закончился, и Бет взглянула на него. — Думаю, в конце концов он просто выдохся.

— Скорее всего.

Экран осветился, проектор загудел вхолостую, но Фрэнк по-прежнему был здесь, в церкви, — сидел, положив Библию на груду журналов, и с болью в глазах выделял скобочками стих за стихом; точь-в-точь как потерпевший кораблекрушение вынужден доску за доской сжигать свой плот, чтобы выжить.

ГЛАВА 3

Бет взяла отгул, чтобы прибраться в церкви и разобрать оставшиеся вещи. Весь следующий день Джек провел один — Бет отрабатывала в библиотеке дополнительную смену. С самого утра он взялся за дело. Кое-где скамьи и половицы покоробились, когда высохли, но сама по себе церковь не особенно пострадала. Он еще не пробовал включать компьютер и видеомагнитофон.

Джек снова спустился в склеп, прихватив с собой лампу, но и при ярком свете разглядел не больше, чем при свече, и не в силах был объяснить свое первое впечатление. Лампа стояла в одной из ниш, наполняя склеп тенями. От камня отскакивало слабое эхо, похожее на отдаленные голоса, и из-за этого склеп казался еще более мрачным. Джек решил приспособить его под винный погреб.

Ниши идеально подходили для ящиков с бутылками. В первую очередь он притащил вниз самодельное вино — из винограда, который они купили вместе с Бет. И хоть вкус у него был не ахти, зато им позволили топтать грозди в деревянном чане — сок пенился между пальцами, окрашивая ноги до коленей в лиловый цвет. Затем — каберне. Джек помнил, как они бродили по винограднику, набирая полные пригоршни почти черных ягод.

Он наклонился, поднял ящик вердело, купленного с предыдущей возлюбленной, и почувствовал себя изменником. Они решили дать вину дозреть, но теперь оно наверняка прокисло и превратилось в уксус. Джек понятия не имел, зачем хранит его.

Он попытался всунуть ящик рядом с остальными, но он вошел лишь до половины — упрямый, как и бывшая возлюбленная. Джек чуть нажал, и ящик втиснулся в нишу, но так и не пожелал встать ровно.

Пришлось вытаскивать его обратно. Ниша была вымощена плитами, плотно прилегавшими друг к другу, а та, на которой стоял ящик, чуть выдавалась вперед. Джек, как ни пытался, не смог затолкнуть ее вровень с остальными и решил приподнять, но лишь ноготь сломал. Выругавшись, предпринял еще одну попытку. Видимо, злость придала ему сил — склеп заходил ходуном и плита, вывалившись из ниши, тяжело упала на пол.

Джек поднял лампу повыше и осветил образовавшееся углубление. Ни потайного хода, ни сталактитовой пещеры, которая тянулась бы под всем городом, он, конечно же, не обнаружил, зато вдруг, присмотревшись, понял, почему склеп не казался ему пустым.

То, что он отыскал, было толщиной не больше дюйма, с неровными страницами, разлохмаченными краями и грязной кожей, заменявшей обложку. И никаких рисунков или надписи. Джек сидел с книгой на полу нефа и думал, стоит ли ему открывать ее или лучше дождаться возвращения Бет. Даже в лучах полуденного солнца его знобило.

Зазвонил телефон, и Джек подумал, стоит ли говорить Бет о манускрипте. Эта вещь, старая и потяжелевшая от пыли, почему-то казалась очень важной. На том конце провода молчали; Джек сказал «алло» и повесил трубку, непонятно почему обескураженный.

Он вернулся на свое место на полу, где лежал манускрипт, и вновь взялся за слипшиеся страницы. Процесс продвигался с трудом — как Джек ни старался их выпрямить, листы так и норовили принять прежнее положение. В середине они были светлее, чем по краям. Джек открыл первую — в центре справа можно было различить два слова, выведенных причудливым шрифтом, — заглавие. Прочесть его не удавалось — очертания букв утратили четкость и выцвели.

Джек подцепил край листа ногтем, попытался перевернуть страницу, но пергамент не поддавался. Страницы, очень хрупкие на ощупь, слегка поблескивали, как отраженный в воде свет.

Записи были сделаны твердой, но неистовой рукой — слова то и дело выскакивали за пределы строк. Явно писалось быстро, но аккуратно. Текст прерывался двумя грубыми набросками: изображениями мужчины и женщины с причудливо переплетенными руками и ногами — в верхнем левом углу страницы и приземистой башни, полуразвалившейся в окружении чернильных брызг, — в противоположном углу.

Джек уже видел манускрипты с миниатюрами: все эти гигантские заглавные буквы с орнаментами, золотые листья и засечки на концах литер — по большей части репродукции, но также и несколько оригиналов, в тусклом свете знаменитых библиотек. Евангелия с Линдисфарна[2] и Келлская книга,[3] массивные груды пергамента, итог многих жизней, были выполнены четко и аккуратно, с идеальным соблюдением пропорций, яркими невыцветающими красками.

Здесь же ничего подобного не было. Буквы, и так неровные, выполнены небрежно, внизу страницы собирались в кучу рисунки, да и сам пергамент в заломах, складках и пятнах. Прочие манускрипты были воплощением разума — долгих лет кропотливого труда и здравого смысла, а эта находка казалась сплошным безумием.

Джек поздно научился читать и до сих пор помнил свои мучения, когда родители и учителя пытались ему втолковать, что эти замысловатые значки имеют смысл. Он соглашался с их словами, но долгое время все-таки не верил. В конце концов он нагнал своих одноклассников, но даже теперь иногда подозревал, что читает не так, как все остальные. Он по-прежнему воспринимал форму и симметрию слова чуть раньше, нежели смысл; в эту секунду у Джека не было полной уверенности, что перед ним действительно слово…

С этим манускриптом было то же самое. Буквы, выведенные уверенной рукой, казались крошечными скульптурами, но Джек не мог различить ни одной из них. Он снова почувствовал себя мальчиком, которому никак не удается разгадать тайну, известную всем остальным. Начертание литер не походило ни на один из алфавитов, что ему доводилось видеть: точки, петли и завитушки там, где их быть вовсе не должно, и все-таки Джек мог поклясться, что перед ним текст.

Он перевернул страницу, но по-прежнему ничего не мог понять. Джек заглянул было дальше, но пальцы так дрожали, что край листа порвался.

— Джек!

Наконец-то вернулась Бет. Ее тень падала на манускрипт и придавала ему странный характер. Наклонившись, она положила руку Джеку на плечо.

— Что это?

— В склепе нашел, под камнем. Похоже на пергамент?

Бет встала на колени и пощупала манускрипт.

— Несомненно. Это явно очень древняя рукопись — такие принято называть «пергамент» или «пергамен». Обложка изготовлена из более толстой телячьей кожи.

— А страницы?

— Из овечьей. Или козьей — очень тонкой и хрупкой.

— Ты не знаешь, что это может быть?

Бет ничего не ответила — будто не слышала, — и он потянул ее за рукав:

— Скажи, это похоже на текст?

Бет, прищурившись, взглянула на страницу.

— Не знаю.

Удивительно. Ни ему, ни ей не приходилось прежде видеть ничего подобного, и они не могли понять, что попало в их руки. Джек закрыл книгу и передал Бет. Та машинально с мрачным видом принялась смахивать с нее пыль.

— Вот чем на самом деле занимался папа.

— Что ты имеешь в виду?

— Фрэнк изучал самарийские манускрипты и свитки Мертвого моря, пытался разыскать оригиналы. Полагаю, для того чтобы найти ответы на мучившие его вопросы.

— Ты говоришь о Библии?

— Не только. Он старался найти объяснения непонятным явлениям с точки зрения физики. Возможно, это еще одно Евангелие или другой труд, каким-то образом связанный с его верой.

Джек снова посмотрел на потрепанный манускрипт, и опять ему показалось, что эта книга в грязной обложке, небрежно написанная, не может представлять особой ценности. И в то же время было в ней что-то таинственное, жутковатое даже.

— А тебе не знаком этот шрифт? — поинтересовалась Бет.

Джек хорошо знал множество алфавитов — причем не только латиницу и кириллицу, но и арабскую вязь, китайские и японские иероглифы. Этот шрифт как будто сочетал в себе многие и наверняка был очень древним.

— Не знаю… Во всяком случае, прочесть это я не могу.

— Может, в библиотеке поискать?..

В выражении ее лица появилось что-то странное — казалось, она испугана. Непонятный текст вселял в Джека тревогу, и он должен, если это в его силах, оградить Бет от неприятностей.

— Мы пойдем туда завтра с утра, — сказал он.

Джек согрел в ладонях бокал с вином и сделал глоток — видимо, оно еще не созрело, поскольку оказалось вяжущим на вкус и коварным. Смаковать его не хотелось, и Джек выпил его залпом.

Бет спала. Горечь утраты, события последних дней, волнения буквально вымотали ее. Джеку очень захотелось ей помочь, защитить, хотя Бет наверняка высмеяла бы его, стоило только попытаться. Пятно лунного света, пробившегося сквозь витраж, ползло по ее лицу, и Бет морщилась.

Джек снова наполнил стакан, сделал глоток и взял манускрипт. «Горы» и «долины» строчек. Личность, воплощенная в тексте. Трехмерное пространство пергамента с изображениями растений и минералов, небес и странных механизмов, крошечных фигурок людей, сидящих на корточках. Джек осушил стакан и налил еще.

Вино напомнило ему о другой возлюбленной — из давнего прошлого, когда, еще совсем мальчишкой, он путешествовал с одноклассником по Италии. Это было время золота и багрянца, земля, залитая лучами заходящего солнца. Ее звали Роза. Она говорила только на итальянском, и он не понимал ни слова. Впрочем, ему это и не было нужно — как завороженный он внимал ее голосу, не мог оторвать взгляда от губ, глаз, ног… Их обоих сжигала страсть, и незачем было что-то понимать. Они смотрели в глаза друг другу и знали, что думают об одном и том же.

Стремясь стать ей еще ближе, Джек купил учебники и кассеты и вдруг впервые обнаружил, что наделен способностью к языкам. Всего через шесть недель он уже мог свободно изъясняться на итальянском, а кроме того, понял, что между языками много общего. Стоило постичь эту истину, и языки для него исполнились некоего пространственного смысла. Оставалось лишь заполнить конструкцию глаголами и идиомами.

Но странная вещь — по мере того как его понимание росло, она становилась все сдержаннее. Потоки милой болтовни иссякли, и все, что говорила теперь Роза, Джека разочаровывало. Когда он выучил достаточно, чтобы изложить по-итальянски то, что неустанно твердил ей по-английски с начала их романа, она лишь тупо посмотрела на него.

Сердце Джека было разбито. И хотя он выбросил учебники, было уже слишком поздно: чужой язык пустил в нем корни. За итальянским последовали французский и испанский, потом — немецкий, что привело в итоге к великолепнейшему русскому и карьере переводчика. Роза осталась далеко позади. Джек больше никогда ее не видел. Теперь она была не более чем воспоминанием — а он сидел в лунном свете и гладил кончиками пальцев манускрипт, который не мог прочесть.

ГЛАВА 4

Джек повстречал Бет три года назад в библиотеке, где она работала до сих пор. Обыкновенная библиотека в центре города. Он писал субтитры к колумбийскому фильму и наткнулся на цитату. Нужно было найти первоисточник, чтобы восстановить строчку, тогда фильм обрел бы верное звучание.

Бет никак не походила на библиотекаря — с длинными темными волосами, великолепной кожей, в своей футболке она выглядела так, будто забрела сюда случайно. Джек прокашлялся и занервничал.

— Я ищу книгу «Любовь во время холеры».

— Полагаю, что сумею вам помочь, — ответила она.

Джек смотрел на нее и улыбался. Ухаживание было оригинальным: он переводил для нее стихи, а она подыскивала ему все новых авторов. Когда они смотрели иностранные фильмы, он объяснял ей неприличные шутки, которые опускались в субтитрах. Бет брала его с собой на лекции и позволяла листать редкие книги. Они чувствовали себя романтичными очкариками, самыми счастливыми в мире.

— Качество и характер перевода напрямую зависят от личности переводчика, его восприятия мира.

Они лежали в постели — впервые после нескольких часов, потраченных на раздевание.

— Как это?

— Чем красивее — тем недостовернее.

Джек улыбнулся и пальцем вывел что-то на ее коже.

— Как говорится, traduttore traditore.

— По-итальянски?

— Да. «Переводчик — предатель».

— Отлично. То, что звучит почти одинаково на двух языках, просто не может быть неправдой.

— Точно. Посмотри хотя бы на нас.

Это было неправдой. Но не существовало таких шуток и каламбуров, которые помогли бы выразить то, что он на самом деле чувствовал — даже тогда.

Джек вспомнил начало их романа, когда принес манускрипт в отдел библиографических редкостей — прохладную комнату без окон в недрах библиотеки. Ее тишина оглушала — казалось, говорить здесь можно только шепотом и ходить на цыпочках. Он ощутил нечто вроде благоговейного страха, когда принялся изучать фолианты, скрупулезно переписанные монахами, и первые печатные книги. Разные пергаменты, бумага всех видов и степеней белизны.

Здесь было множество книг по лингвистике на разных языках. Джек перерисовывал алфавитные системы до тех пор, пока у него не кончился блокнот: клинопись, иероглифы и математическое письмо древних греков; квадратное и еврейское письмо; огамическое письмо, идеальное для вырезания на дереве; язык ория — слоговое письмо для пальмовых листьев. Джек видел протохананеянские и раннефиникийские надписи, скопированные с табличек. Восточноевропейские алфавиты, возникшие на основе глаголицы и кириллицы, демонстрировали огромное количество способов написать о дождичке в четверг.

Бет возвращала книги на полки и помогала читателям разобраться с десятеричной системой. Время от времени она останавливалась, чтобы взглянуть, как дела у Джека, и каждый раз, глубоко погруженный в работу, он вздрагивал. Осторожно переворачивая страницы старинных фолиантов, он сравнивал литеры из манускрипта с буквами в древних книгах. Готический «отал», греческая «фи», древнееврейские «каф» и «шет». До него доносились отголоски арабского и самарийского, берберского и финикийского. И хотя алфавиты очень отличались друг от друга, было и нечто такое, что их объединяло, в то время как его находка казалась родственной всем системам сразу, пусть и весьма отдаленно. Бет поняла, что он озадачен своими открытиями.

— Ты что-нибудь нашел?

Джек покачал головой:

— Завтра покажу это Торну. Он лучше меня разбирается в таких штуках.

Бет неуверенно взглянула на него:

— Во всяком случае, держи это подальше от мамы.

— Ты пригласила Джуди?

— Я подумала, что так будет лучше для нее. Питер сказал, место есть.

— Да, конечно. Все будет замечательно.

Бет кивнула и покатила тележку с книгами дальше. На мгновение он забыл, чей это манускрипт. Интересно, каким образом Фрэнк умудрился извлекать какой-то смысл из языка, который, судя по всему, никому не известен? Фрэнк был невероятно образованным человеком, но, насколько знал Джек, его лингвистические интересы ограничивались ивритом и греческим — и, возможно, арамейским (поскольку это имело отношение к Библии), — а манускрипт не был написан ни на одном из этих языков.

Но даже непереведенный, он мог поколебать веру священника. Загадочные иллюстрации, буквы, напоминающие червей, — можно было сойти с ума от одного взгляда на все это. Возможно, Фрэнк, подобно переводчикам Библии, молил ниспослать ему понимание? Вполне вероятно, что эта таинственная, непонятная книга и подорвала его силы. Коснувшись пергамента кончиками пальцев, Джек вдруг ощутил легкое покалывание и с ужасом подумал, что и с ним может произойти нечто подобное.

После затяжных дождей вода в гавани значительно поднялась — осень вступала в свои права. Над бухтой плавали низкие облака, и городские огни в этот субботний вечер казались алыми, белыми и голубыми пятнами. Десятки катеров и яхт курсировали среди буйков и мостиков — народ устраивал прощальные вечеринки, мальчишники, корпоративные празднества…

Питер встретил их на паромном причале и помог взойти на борт патрульного катера — полицейского судна, оснащенного самой современной радиоаппаратурой и обладавшего высокой скоростью. Когда он скользил по воде, от него спиралями разбегалась пена. Питеру, загорелому до черноты мужчине с морщинистым лицом, было лет сорок. Служба в морской полиции позволяла ему брать с собой друзей в увлекательные поездки, и всем нравились эта незаслуженная привилегия, ощущение свободы.

— А ты уверен, что нам сюда можно? — спросила Джуди.

— Все в порядке. — Питер подал ей руку, когда она ступила на палубу. — Этот катер, перед тем как поступить в эксплуатацию, должен пройти испытания. Вот мы им и займемся.

Торн сидел на носу катера подобно изваянию — худая фигура с нимбом серебристых волос. Настоящее имя этого ирландца мало кто мог произнести, и все звали его просто Торн. Он переводил скандинавские саги и собирал для Джека иностранные поговорки. Заметив друзей, он обернулся и приветственно вскинул руку.

Питер наблюдал за ним с гордостью.

— Он получил первый приз, но ведь ни за что не признается.

— А за что? — поинтересовалась Бет.

— Норвежское общество, в котором он состоит, присуждает награду за лучший… как это называется? Ну, «море» — «дорога китов», «небо» — «колыбель луны». Торн объяснял, но я забыл.

— Эпитет? Поэтический образ?

— Да, что-то вроде этого. Он придумал «парус и солнце души», что значит «любовь».

— Замечательно.

— Да, неплохо.

С мостика спустилась Сэнди — потрясающе красивая полуиндуска с необыкновенными зелеными глазами. На самом деле ее звали Сандхья, но друзья ее имя значительно упростили. В их маленьком кругу она единственная пока еще пробавлялась случайными романами и в равной степени была объектом зависти и сожаления. Никто никогда не видел ее любовников — друзья могли лишь догадываться, что они есть. Она училась на курсах библиотекарей вместе с Бет и теперь работала в старой части города в религиозном фонде под названием «Кладезь веры».

Джек осторожно поцеловал ее.

— А где Дэв?

— С моими родителями. Ему всего два года, полагаю, этого маловато для подобных путешествий.

Сэнди хоть и выглядела усталой, тем не менее буквально сияла. Поверх золотистого платья на ней была старая куртка Питера, в руке бокал шампанского. Такая женщина вполне могла бы стоять на борту яхты миллионера.

— Мне очень понравились твои приятели из полиции, — заметила она, обращаясь к Питеру. — Они, часом, не голубые?

— С чего ты взяла? Они абсолютно нормальные парни. Их зовут Дэйв и Уоррен.

— Пожалуй, я пойду к ним, — заявила Сэнди. — Музыка есть?

— Торн что-то привез, но тебе, наверное, не понравится.

Сэнди подняла бокал.

— Торн!

Когда исландец спустился на корму, все поздравили его с наградой. Чуть смутившись, он красноречиво взглянул на Питера. Сэнди отправилась на мостик, а Джуди последовала за ней в поисках спиртного. В своем пестром костюме с шелковым шарфом она вовсе не походила на вдову. Питер провожал ее взглядом, пока она не скрылась в каюте.

— Как у нее дела?

Бет пожала плечами:

— Судя по всему, в порядке. Кажется, справляется… ну, если не совсем, то почти.

— Она хорошо выглядит.

— Да. Как всегда. И одному Богу известно, о чем она думает.

Торн коснулся ее руки:

— Знаешь, как говорят немцы? «У всего на свете есть конец. Два конца — только у сосиски».

Бет грустно улыбнулась:

— Немцы и вправду так говорят?

Глаза Торна вспыхнули.

— Знаешь, как еще они говорят?..

— Нет. Я лучше пойду помогу ей.

Она поднялась по трапу на мостик. Спустя секунду катер сделал крутой поворот, и из каюты раздался женский смех — приятели Питера, видимо, наслаждались жизнью. Торн покачал головой и обернулся к Джеку:

— Как она себя чувствует?

— Бет держится. Мы кое-что нашли в церкви. Мне кажется, это имеет отношение к Фрэнку.

Он вытащил из-под куртки манускрипт и раскрыл. Торн и Питер склонились над ним, вглядываясь в странный текст. Их руки лежали на плечах Джека и, кажется, соприкасались пальцами. В манускрипте имелись и картинки: некое подобие иллюстрированного атласа — путеводителя по миру; крошечные хлипкие пирамиды; всем известный сфинкс; поросшая камышом дельта реки; фигурки людей в остроконечных шляпах; пагоды; смуглые женщины, танцующие на краю вулкана, — полностью обнаженные, не считая головных украшений. Все люди были приземистые и толстые, как бочонки. Торн, пытаясь разобрать текст, спросил:

— Что это за язык?

— Я хотел у тебя узнать.

— В жизни ничего подобного не видел.

— Ты уверен?

— Посмотри вот сюда и сюда — разве это вообще буквы? Это руны. Или же стилизация под руны. Понятия не имею, что это такое.

Джек забрал у него манускрипт.

— А кто, по-твоему, может знать?

— Кто-нибудь из переводчиков…

Они были знакомы с множеством специалистов дубляжа, технического и художественного перевода, знавших десятки языков, но Джек вдруг понял, что не в силах пустить реликвию по рукам.

— Я бы предпочел пока держать язык за зубами.

Питер разглядывал страницы с не меньшим интересом, чем Торн. И хотя не знал иностранных языков, зато неплохо разбирался в тайнах и секретах.

— Может быть, это шифр?

— Какой?

— Не знаю. Нужно выяснить, откуда это взялось и когда было написано.

— И как ты себе это представляешь?

Помолчав, Питер предложил:

— Можно обратиться к одному из наших экспертов. Он неплохо разбирается в старых книгах и даже как-то помогал Торну.

— Мне придется отдать ему манускрипт?

— Ну или отрезать от него кусочек.

— Не уверен, что мне нравится твоя идея.

Питер пожал плечами:

— По крайней мере он точно скажет, настоящая эта штука или подделка.

— Подделка?

— Или мистификация. Их сейчас огромное количество.

Джек прикусил губу. Манускрипт лежал в склепе, под алтарем, и если последние мысли Фрэнка были посвящены этой книге, она не может быть фальшивкой — в этом он не сомневался. Ему не хотелось отдавать манускрипт в чужие руки, не говоря уже о каких-то кусочках. Джек сам не знал, отчего вдруг решил ни на минуту не расставаться с книгой.

— Если ты не хочешь огласки, можно поступить иначе, — сказал Питер.

— Каким образом?

— Привести эксперта к тебе, например. Под каким-либо предлогом.

— Может, лучше к тебе? — возразил Джек.

Торн не поддержал его, а Питер заметил:

— Ты мог бы отпраздновать новоселье. Только вообрази себе — новоселье в церкви… вся эта атмосфера… Подсветка, гости в черном и этническая музыка. У тебя еще остались те фонарики?

— Я не хочу устраивать большой праздник.

— А музыка была бы кстати, — вмешался Торн.

— После похорон прошло слишком мало времени.

— А как насчет ужина? — спросил Питер.

— Это можно, например, на следующей неделе.

— Отлично. Так мы и сделаем. Сэнди эта идея тоже понравится.

На картинке два мешкообразных человечка сидели рядышком на холме, а еще четверо — не то в озере, не то в центре огромного цветка. Один стоял в библиотеке, битком набитой книгами, а второй что-то искал на полках. Возможно, это был и легенды о какой-то древней цивилизации и в цветках сидели короли, королевы и герои. Манускрипт не мог быть подделкой. Текст, вероятно, зашифрован, но Джек чувствовал, что здесь таится нечто более ценное — древний, утраченный язык. Утраченный до нынешнего дня.

Когда катер двинулся на восток, уже начался прилив. Торн касался всего, до чего дотрагивались пальцы Питера, — перил, спасательного жилета. Миновали крошечный островок. Хорошо одетая компания, устроившаяся под навесом, проводила взглядом продефилировавший мимо патрульный катер. Из рубки с бокалами в руке вышли Сэнди и Джуди. Сэнди с напускной обидой пробормотала:

— Они учат Бет управлять катером. Куда уж мне до нее.

— Она, видимо, их очаровала, — поддел ее Джек.

Сэнди проигнорировала его замечание и обернулась к Торну:

— Что-то случилось с магнитолой.

Исландец поднялся и нырнул в рубку. Через минуту оттуда вновь понеслась музыка. Питер был прав — она ничего общего не имела с теми мелодиями, которые раздавались с проплывавших мимо судов. Унылая и ритмичная, она походила на что-то среднее между завыванием ветра и человеческим голосом, и от ее звуков мурашки бежали по коже. Торн вышел из рубки и, ни слова не говоря, уселся на носу.

Питер повернулся к Сэнди, кивком указав в сторону мостика:

— Тебе лучше вернуться. Эти ребята — моряки, и ничего не стоит их расшевелить.

— Благодарю покорно. Я уже проявила свою гордость — до сих пор не могу успокоиться. К тому же на прошлой неделе меня отшили эсэмэской.

— Мне это знакомо, — сказал Питер. — Дважды меня посылали по электронной почте и один раз — телеграммой.

— Думаешь, тебе хуже, чем мне?

Питер усмехнулся:

— У меня был безнадежный любовный треугольник с близнецами, причем один меня обожал, а другой терпеть не мог.

Они помолчали.

Город исчез за выступом мыса, на берегу стали загораться огни. В небе собрались облака, воздух сгустился, ветер и плеск волн практически заглушили музыку.

— Просто счастье, что у нас есть Джек и Бет, — неожиданно сказала Сэнди.

Джек буквально обернулся к ней:

— Это ты к чему?

— Вы наша последняя надежда. Не знаю, что бы мы без вас делали.

Палуба вдруг резко накренилась, и Торн, врезавшись в перила, что-то крикнул по-исландски. Катер вышел из поворота, и Торн, ухмыльнувшись, занял свое место на носу.

Питер обернулся к Сэнди:

— Мы всегда друг друга понимали, крошка.

Она благодарно взглянула на него:

— Да, Питер.

— Может, потанцуем?

— Почему бы и нет?

Они вскарабкались по трапу наверх и начали танцевать медленный вальс на фоне ночного неба, выбиваясь из ритма, когда палуба под ними покачивалась. Джуди смотрела в темноту, и Джек почувствовал себя неловко.

— Я… Я прошу у вас прощения за эту парочку.

Джуди улыбнулась:

— Не стоит. Они великолепны.

— Я хотел сказать… наверное, вы подумали, что они такие ограниченные…

Она стояла, облокотившись о перила, и Джек осторожно присоединился к ней. В темноте, когда не видно лица, можно говорить о чем угодно.

— Я рада, Что ты с ней, Джек. Бет и Фрэнк были единым целым, между ними всегда существовала неразрывная связь. Когда я вспоминаю, что у нее есть ты, мне становится легче.

— Мне кажется, ей немного лучше.

— Она старается.

Музыка стихла — а может, парни в рубке выключили магнитолу. Катер двигался в тишине, нарушаемой лишь плеском волн и мерным гудением двигателя. Джуди осушила свой бокал и теперь держала его обеими руками, будто пытаясь согреться.

— Я должна кое-что сказать тебе, Джек. Потерять человека, с которым прожила тридцать лет, вовсе не легко, хотя, возможно, по сравнению с некоторыми другими вещами и не так страшно.

Джек не нашел что сказать и лишь покачал головой.

Джуди между тем продолжала:

— Фрэнк был хорошим мужем, но у нас не все шло гладко. Особенно в последние годы. Понятия не имею, зачем я тебе это рассказываю. Честное слово, не понимаю причины.

В ее поведении всегда было что-то театральное. Но теперь, стоя на ветру, в ночи, она казалась искренней — такой Джек ее не знал.

— Когда умер мой отец, все его идеализировали, — сказал он. — Многое было пересмотрено. А я хотел, чтобы люди помнили, каким он был на самом деле — слегка чудным и в то же время очень спокойным, в своей уникальной манере. И мне всегда казалось, что это правильно. Что это важно.

Джуди загадочно улыбнулась:

— Наверное, так и есть.

Огни на северном берегу сменились темнотой; катер набрал скорость и сделал пологий разворот, чтобы пройти вдоль правого берега бухты. Штурвал снова был в надежных руках. Джуди, полуобернувшись к рубке, попросила:

— Не говори ничего Бет. Девочка всегда обожествляла отца.

Спустя мгновение на палубе появилась Бет. Подхватив их под руки, она взглянула за борт. В ночи ее кожа светилась, а щеки пламенели — Джек ощущал исходящее от них тепло.

— Они прогнали меня из рубки, — сказала Бет. — Ты уже показал Торну манускрипт?

— Да, но он тоже не знает, что это.

Джек под курткой прикоснулся к реликвии, покоившейся на груди. Ситуация его не обескуражила: исчезающие и исчезнувшие языки были во все времена. Это вообще чудо, что языкам удается уцелеть.

— Какой манускрипт? — встрепенулась Джуди.

— Ерунда, мама. Очередная работа Джека.

Бет, стиснув ему пальцы, виновато посмотрела на него, но тут же ее внимание переключилось.

— Ой, смотрите!

Катер приближался к Южному мысу, где стоял массивный, желтый в тумане, маяк, простиравший свои лучи до самого горизонта. Джуди, повернувшись к верхней палубе, молча наблюдала, как в тишине танцуют Питер и Сэнди. Бет не отрывала восторженных глаз от маяка, как будто много лет не была на море.

— Джек, я должна тебе кое-что показать.

— Сейчас?

— Нет, потом.

Теперь, когда они стояли на борту, все языки казались одинаково бесценными, и Джек (а в его лице — весь мир) не мог позволить ни одному из них исчезнуть — ни языку прикосновений, который объединял его и Бет, ни еретической скорописи Фрэнка и Джуди, ни завиткам и петлям, затаившимся у него под курткой. Ощутив внезапный прилив решимости спасти все это, Джек, когда катер, миновав буруны, обогнул маяк и снова начал приближаться к городу, сказал себе: «Я — их последняя надежда».

ГЛАВА 5

Самое лучшее в работе переводчика и в изучении новых языков — своеобразная текстура, которая охватывает повседневные вещи. Перед вами не просто стул. Есть «стул» по-французски и «стул» по-русски — и у каждого из этих слов свои значения и коннотации, они по-разному звучат. Это придает предметам новые измерения и нюансы; любовь не просто любовь, а слова, ее обозначающие.

Если слово забыто, вещь исчезает. Гора, океан, ветер, город приходят в забвение, если их имена утрачены. Мир сокращается, когда теряет способность читать древние тексты — индийские, меройские или ронгоронго. С каждым утраченным языком он уменьшается, даже теперь — особенно теперь.

Их первая ночь, часы, потраченные на раздевание. Джек называл каждый предмет одежды на всех языках, которые только были ему известны. Рубашка, юбка, футболка, носок. Когда они разделись, он назвал все части тела — живот, грудь, сосок, шея. Под конец он начал запинаться, и они принялись изобретать собственные слова, которые поначалу звучали глупо, но затем показались вполне правдоподобными. В этой игре Бет оказалась изобретательнее Джека — она находила удивительно изысканные слова, которые он теперь никак не мог припомнить, для самых интимных частей тела.

Усевшись за стол и повертев манускрипт в руках, Джек почувствовал, что книга становится ему все более родной. Семь толстых дестей пергамента, каждая — из десяти — двенадцати двойных, грубо обрезанных листов; итого — почти триста страниц. Содержимое и обложку связывала в единое целое полоска кожи. Кое-где пергамент был порван, а затем подштопан, но нитки выпали, и остались только крошечные дырочки. Джек подумал, сможет ли расстаться, пусть даже на время, хотя бы с частью манускрипта, чтобы показать ее знакомому Питера — специалисту по древним книгам.

Вслед за фигурками мешкообразных человечков шли гигантские буквы. Некоторые повторяли те, что встречались в тексте; все они были отчетливо прорисованы и помечены линиями и кружочками. Все диагонали и петли сопровождались бисерными комментариями, как в учебнике чистописания или в азиатских идеограммах, где каждый росчерк имеет собственное значение, а каждая буква несет в себе зачаток смысла.

Был ли манускрипт последней отчаянной попыткой сохранить исчезающий язык, на котором говорил писец, а заодно с языком — и все верования, свойственные поколениям людей, говоривших на нем? Джек представил, что он сидит и записывает все известные ему слова, по мере того как наступает пустыня и поднимаются моря. Свидетельство того, кто мы такие (есть или были) и как мы общались друг с другом — если это не одно и то же.

В животе у него стянулся тугой узел, когда Джек перевернул страницу и обнаружил наконец хоть что-то знакомое — строку на греческом, строку на санскрите и примерно еще дюжину известных ему письменных систем. На мгновение ему подумалось, что здесь, возможно, кроется ключ к прочтению манускрипта, как это было с Розеттским камнем.[4] Он буквально ощутил это кожей. Но его надежды не оправдались — это были всего лишь буквы знакомых ему алфавитов, записанные в должном порядке. Их невозможно сопоставить с языком манускрипта никоим образом, и даже после сосредоточенного изучения все эти старые записи казались столь же неудобочитаемыми, как и сам пергамент.

Приятель Питера сможет исследовать страницы при помощи углеродного метода. Вероятно, ему удастся найти ключ, которого так недостает Джеку: название города или реки, имя короля, слово, которое можно будет использовать, чтобы проложить себе путь. Но Джек не хотел ни с кем делиться. Никогда не знаешь, что окажется решающим — пятно пигмента на странице, росчерк пера, даже складка пергамента. Пренебрежение хотя бы одним из этих факторов способно сделать весь процесс бессмысленным.

Несколько страниц, заполненных изображениями растений и минералов, странных корешков и листьев, кристаллов и осколков. Потом — рисунок котелка, стоящего на маленьком огне, склянки различных форм и размеров, свет, проходящий сквозь призмы. Цвета остались яркими даже по истечении нескольких веков. Все это походило на современную физику, но, конечно, это была физика мира, описанного в манускрипте, мира пирамид и пагод; возможно, даже некая новая физика, несущая множество объяснений.

Бет открыла входную дверь, и по церкви пронесся сквозняк. Последняя часть манускрипта представляла собой энциклопедию хитроумных шестеренок, рычагов и зеркал, а также серию причудливых образов — карлики с огромными лбами и пустыми лицами; состояния природы (солнце, снег, град, ливень, морось); башня с огнем на вершине. На последнем рисунке была изображена Библия — возможно, иная массивная книга, — озаренная лучами света. У Джека появилось ощущение, что он стал свидетелем засады на самого себя, когда Бет, нагнувшись, чтобы взглянуть на манускрипт, положила руку ему на плечо. От нее пахло библиотекой.

— И все-таки что это может быть? — спросила она.

— Не знаю. Да что угодно.

— Похоже на справочник.

— Или учебник.

— Ты так и не сумел ничего прочесть?

Джек покачал головой:

— Буквы… их примерно двадцать пять, но судить трудно. Видимо, значки означают буквы алфавита, а не слоги или идеограммы.

— Так, может быть, это английский? До того как появилась W, до того как стали различаться I и J? Или латынь, или греческий…

— Посмотри на фигурки людей — на то, как они нарисованы. Это ни на что не похоже. По-моему, я нашел абсолютно новый язык. То есть, наоборот, старый, утраченный язык.

Бет сомневалась.

— А тебе не кажется, что это шифр?

— Может быть, и шифр. Что-нибудь на удивление простое, но записанное при помощи шифра. Но оно выглядит так… По-моему, это нечто большее.

— Что, например?

— Не знаю. Мифы о сотворении мира, старые легенды, уходящие в глубь веков. Что-то такое, что мы не можем себе даже вообразить, поскольку не знаем языка.

Он встретился с ней взглядом и умолк, поняв, что увлекается. Трудно было это объяснить; он не мог сказать, где заканчивается надежда и начинается уверенность. Бет снова посмотрела на манускрипт с видом человека, которому предстоит сделать в этой книге новую запись.

— Например, притчи, — сказала она. — Или хроники.

— Возможно. Зависит от того, насколько древний этот пергамент.

Бет посмотрела на него:

— Мне кажется, я понимаю, почему папу увлекла эта книга. И чем подобная работа могла для него закончиться, я тоже понимаю.

Джек энергично кивнул:

— Не сомневаюсь.

— И как нам выяснить, о чем тут говорится?

— Нужно узнать больше о самой церкви.

— Я знаю, куда следует обратиться.

«Кладезь веры» находился в подвале одного из старейших зданий Сиднея, почти в самом центре. Построенные каторжниками, эти бараки некогда были отведены для стариков и одиноких женщин, сирот и служащих. В течение двух столетий они то и дело перестраивались. Теперь там находился исторический музей. Библиотека религиозной литературы — «Кладезь веры» — с самого начала размещалась в подвале и прилегающих к нему подземельях и, по мере того как мир наверху изменялся, старела.

В деловом центре Сиднея наступил обеденный перерыв; кварталы, застроенные офисами, опустели, зато улицы были битком забиты алчущими. «Кладезь веры» жил по собственному времени, и шум города сюда почти не доносился. Целые километры полок — и никого, кроме Сэнди.

— Какой-то матрос, прибывший сюда на одном из первых кораблей, — сказала она, — привез с собой ящик книг. Он скупал все, что только мог найти. Свои сбережения он завещал на пополнение коллекции, хотя и в те времена книг было уже изрядное количество.

На Сэнди были узкая зеленая юбка и просторная белая рубашка, и Джек снова подумал, как странно видеть эту роскошную красавицу в библиотеке. На коленях у Сэнди сидел Дэв; ребенок повернул непомерно большую голову и взглянул на него широко раскрытыми глазами. Кожа у него была цвета соли с перцем. Он почти не говорил по-английски, зато уже начинал болтать на других языках.

Бет погладила его по голове:

— Ты мой красавчик.

Дэв улыбнулся.

Джек вытащил из-под куртки манускрипт и положил на стол. Малыш вытянул шею, чтобы посмотреть.

— Где вы это взяли? — спросила Сэнди.

— Нашли в церкви, — сказала Бет. — Полагаю, это папино.

— Что это?

— Мы не знаем. Возможно, какое-то религиозное сочинение. Ты никогда не видела ничего подобного?

— Загадочные религиозные сочинения? Да сколько угодно.

— Нет, я имею в виду — что-то действительно похожее на это.

— Не знаю… — произнесла Сэнди. — Со временем такие книги все становятся похожи одна на другую.

Джек оглядел полки.

— А что конкретно у тебя тут есть?

— Все, — отозвалась та. — Сочинения по всем мировым религиям. Уже лет двадцать их некуда ставить, и теперь хозяева собираются устроить аукцион. Коридоры тянутся на несколько километров. Книг здесь больше, чем кто-либо когда-либо видел.

— Мы ищем информацию о нашей церкви.

— Она построена в девятнадцатом веке?

— В самом начале.

— Посмотрите вон там.

Первоначально к главному корпусу примыкали два крыла, образуя гигантский внутренний двор. Теперь южного крыла не было, но подвалы трех зданий сохранились — они тянулись под всем двором, соединяясь с коридорами «Кладезя веры». Здесь, в цокольном этаже, количество религиозной литературы поражало. На подставках под стеклом лежали старые Библии с украшенными миниатюрами страницами. Разнообразного размера полки прогибались под тяжестью томов. Конкордансы и катехизисы, трактаты и манифесты, откровения и сборники молитв.

Целые шкафы были посвящены истории церкви в колониях — судебным тяжбам с землевладельцами и урезанию приходских земель. На первом корабле прибыли одна Библия и один молитвенник; они очень благородно смотрелись на фоне матросских гамаков и ящиков с гвоздями, масла и рома. Каторжники становились священниками, а священники — каторжниками. Джек и Бет потратили на поиски целый день — копались в пыли, проникаясь благоговением: службы отправлялись на выгонах и в хижинах, прихожане отчаянно боролись с подступающим лесом, затем появились первые каменные церкви — и наконец нашли то, что было нужно.

— Джек, смотри.

Это оказались две половинки фотографии, сделанной в 1861 году, — примерно двух дюймов в диагонали, выцветшие до серого и розовато-белого. Но это определенно их церковь. Джек посмотрел на страницу под таким углом зрения, чтобы половинки соединились и изображение приобрело определенную перспективу. Никаких деревьев, обширный церковный двор, единственное надгробие — даже надпись на нем видна.

— О!

Бет также разгадала фокус и теперь восхищалась этой маленькой иллюзией. Пятна на переднем плане — скорее всего люди, пересекавшие церковный двор; выдержка заняла несколько секунд, и движущиеся тела превратились в призраков. Бет взглянула на Джека и медленно опустила глаза.

— Потрясающе.

Она бросила взгляд на подпись под фотографией.

— Построена в 1811 году. Я и понятия не имела, что церковь такая старая.

— Просто невероятно.

— Здесь есть англиканские монахи?

— Не знаю. Сэнди!

Сэнди с Дэвом на руках подошла к ним. Никто, кроме нее, не выдерживал в «Кладезе» целый день — здесь можно умереть от тоски. Ребенок что-то невнятно бормотал, а Сэнди принялась объяснять:

— На протяжении двух веков после Реформации здесь не было протестантов — они боялись, что их примут за католиков. Думаю, «монахи», о которых здесь речь, были мирянами. Они не принимали постриг.

Бет по-прежнему смотрела на фотографию.

— Скорее всего ты права.

Джек продолжал рыться в книгах в поисках какой-либо информации о здешних монахах. Он то находил зацепки, то вновь их терял. В XX веке церковь упоминалась неоднократно, а вот о ее ранней истории не говорилось почти ничего. У него заслезились глаза.

Джек никогда не видел отца Дэва — не то биржевого брокера, не то фермера, который посылал деньги на содержание ребенка, но никоим образом не контактировал с Сэнди, что ее вполне устраивало. Джек лично отвозил ее в больницу и видел Дэва вскоре после рождения — крошечные пальчики и зеленые сопли. Джек, Дэв, а теперь и Бет — все они, за исключением Сэнди, лишились отцов и чересчур рано повзрослели.

Наконец он наткнулся на пачку документов, датированных приблизительно временем постройки церкви, в которых многократно упоминались братья — монахи-миряне. Они жили в здании церкви. Брат Алоизий безуспешно пытался выращивать овощи. Брат Лайам из-за нестерпимой жары нарушил обет молчания. И жители упорно продолжали считать их католиками.

Внимание Джека привлекла перечеркнутая страница — казалось, это сделали в момент сильнейшего негодования: линия напоминала рубец от удара хлыстом. Джек склонился над страницей и принялся читать:

«В молодости наш несчастливый брат, чье имя братия теперь отказывается произносить и просит меня, чтобы я не упоминал его в записях, пользовался репутацией хорошего толкователя и переводчика Писания, хотя был на то сподвигнут ревностью и даже подозрением. Но с тех пор он подвергся на редкость зловредному духовному недугу. Вскоре после его прибытия из Англии пошли слухи, что в Корнуолле он ознакомился с неким загадочным и, возможно, нечестивым документом и перестал читать проповеди, а вместо этого проводил опыты самого загадочного характера, и, конечно, его сильное желание присоединиться к нашему австралийскому ордену стало источником многих догадок и лишило нас покоя.

Хотя брат держится очень замкнуто и редко покидает свою келью, разве лишь затем, чтобы посетить библиотеку, где я нередко заставал его за книгами глубокой ночью (а иногда он проводит там целые сутки и ничего при этом не говорит), сами его занятия кажутся опасными и странными, ибо он роется в манускриптах, которые никто, кроме него, не способен прочесть, а также интересуется ересями и оккультными учениями, в которые не дерзает вникать никто из братии, опасаясь за свои души. Он берет с собой одну-единственную свечу, которая горит дымным пламенем и весьма коптит, но при этом не сгорает; он отсылает загадочные письма и часто получает известия, которые повергают его в глубочайшую скорбь или тревогу. А из его кельи неизменно доносится тихий скрип, как будто кто-то скребет ногтями по камню, — братия говорит, что это скрипит перо по бумаге, но никаких писаний в его келье не найдено».

Джек ощутил холодок. «Загадочный документ» — это, конечно, манускрипт. Все эти книги, которые мог прочесть один-единственный монах, все эти дни, проведенные им в библиотеке… Монах жил в церкви, возможно, даже в склепе. Бывал ли он в «Кладезе веры»? Что, если какие-нибудь из его «загадочных книг» в итоге оказались на здешних полках? Джеку показалось, что он слышит отголоски чьих-то изысканий; что, если он идет проторенным путем?

Бет, читавшая текст через его плечо, с шумом выдохнула.

— Получается, наш манускрипт написал этот монах?

— Нет. Здесь говорится, что он его нашел. В Корнуолле.

Ладонь Бет коснулась его шеи.

— Он был переводчиком…

Джек просмотрел страницу.

— Да. Переводил Библию.

В «Кладезе» хранились все издания Библии, самой переводимой книги в мире, — десятки английских переводов. Бет опытным взглядом окинула содержимое полок: перевод Чарлза Томпсона и переработанное издание Ноэ Уэбстера — ни то ни другое не имело отношения к работе англиканского монаха XVIII века. Перелистывая протоколы заседаний переводчиков, договоры об авторских правах, судебные иски, Бет то тут, то там приклеивала цветные листочки из блокнота, чтобы позже можно было просмотреть текст более внимательно. Джеку нравилось наблюдать за ней: увлеченность Бет своей работой граничила с физическим наслаждением.

Внезапно она посерьезнела и взглянула на Джека:

— Вот. Кажется, нашла.

Он склонился над книгой — очередным трудом о переводах Священного Писания, представлявшим собой отчеты комиссии, ответственной за составление Библии короля Иакова. Имена переводчиков остались неназванными — огромное количество заманчивых возможностей, но Джек не видел связи.

— Кого ты нашла?

— Человека из ордена Саула[5] и святого Павла, на Лендс-Энде. Это ведь Корнуолл?

— Кажется, да.

— Тысяча семьсот семьдесят седьмой год.

Небольшая запись — всего на страницу. Джек не нашел имени, но дата и место совпадали. Он уставился на текст при тусклом свете лампы.

«Можно подумать, что Дух Божий почиет на англичанах; те, у кого еще вчера не было Библии, написанной на их родном языке, полагались лишь на то, что дают им священники; теперь же переводов столько, что никто не почувствует себя обделенным. Но можно сказать, что мы прокляты в той же мере, в какой и озарены, потому что нет ни одного перевода, который не был бы неверным, если не сказать — ложным. Ибо все мы знаем, что в Галааде не было никакой патоки, и нигде не говорится о том, что Адам и Ева сшили себе штаны из фиговых листьев, или что Моисей грозился наслать на египтян жуков. И в самом деле, мы слышим о том, что Библия подвергается неслыханным оскорблениям, что она буквально вопиет: «Я унижена!» Хотя все эти ошибки есть не более чем комические недоразумения, они тем не менее показывают многие опасности перевода.

Даже всеми уважаемая Библия короля Иакова, пусть даже она и остается самым поэтичным из всех известных переводов, несовершенна, поскольку опирается на Библию епископов, унаследовав ее пеструю родословную; этот труд был выполнен пятьюдесятью четырьмя учеными, что, по нашему мнению, слишком много. Даже если один из них был Шекспиром, то пятьдесят три — нет, и даже если все они были Шекспиром, то, спрашивается, улучшили ли пятьдесят четыре человека написанное одним? Мы, разумеется, ответим, что это не так; они ссорились, и приходили к компромиссам, и оставили свой труд незавершенным.

В мудрости своей Господь даровал своему слуге возможность и способность прочесть и принять к сведению все ранее предпринятые попытки перевода; в частности, наиболее важные из них — Ветхий Завет на иврите и Новый Завет на греческом, как это значится в «Свитках и фрагментах древности»; упомянутый слуга Господень должен был обратить свою способность на создание нового, окончательного перевода Библии на английский. Милостью Господней он мог бы разрешить противоречия предыдущих переводов, гарантировать верность Слову Божию и вознести наш мирской язык до почитания Господа, насколько это возможно».

Еще один переводчик. Джек почувствовал, что он полностью солидарен с этим человеком, для которого галаадская патока была столь же важна, как и дождичек в четверг. Ему страстно захотелось увидеть Библию, о которой шла речь, — эпическую поэму, религиозное размышление. Последний перевод.

На лице Бет появилась неуверенность.

— Это он? Тот же самый монах?

— Все сходится. Переводчик Библии. Сама видишь, насколько люди могут быть ревнивы и подозрительны. Вот как он приобрел свою репутацию.

— И если он нашел что-то вроде нашего манускрипта, вполне возможно, что книга оказала на него определенное влияние… Именно того рода, как говорится здесь, — «запавшие глаза», «бормотание», «царапание»…

— Вполне вероятно, — согласился Джек.

— Он забросил перевод — дело всей свой жизни — как раз в тот момент, когда нашел манускрипт.

— Похоже на то.

— Совсем как мой отец с этой церковью… Он махнул на нее рукой.

Во взгляде Бет сквозило такое отчаяние, будто какая-то мысль не давала ей покоя. Это и в самом деле очень походило на болезненную метаморфозу — энергичный молодой монах, превращающийся в сгорбленного старика. Джек надеялся, что с Фрэнком такого не произошло. Он осторожно взглянул на Бет.

— Он знал наизусть почти всю Библию, причем в разных вариантах — по крайней мере во всех английских. И всегда спорил с самим собой, со своими же знаниями. Ему всегда приходилось что-то себе доказывать.

— Ты хочешь продолжать поиски?

Она прикусила губу и кивнула:

— Надо хотя бы узнать, кто этот монах.

Но имя переводчика нигде не фигурировало. Мыс Лендс-Энд находится на юго-западе Англии — в Корнуолле, как и думал Джек. Ближайшая церковь — в Сеннене — выстроена восемь столетий назад. Крещения, похороны, свадьбы, список настоятелей — но ни единого упоминания о монашеском ордене. В «Кладезе» хранятся тысячи документов, и Джек не был уверен, что все они находятся в неприкосновенности. Бет, конечно, прекрасно ориентируется во всем этом книжном царстве, но она устала. После многих часов бесплодных поисков Джек начал сомневаться, что они вообще что-нибудь найдут.

К ним направлялась Сэнди, и Джек быстро засунул манускрипт под куртку.

— Прошу прошения, но я собираюсь вас выгнать.

Бет нахмурилась:

— Но ведь еще рано.

— Уже почти полночь. На несколько часов библиотеку придется закрыть.

— Так быстро пролетело время?

— Я уже думала, вы потерялись. И вообще я тороплюсь — у меня назначена встреча.

— Здесь? — уточнила Бет. — Сейчас?

— Нет, дома. Он певец. Убаюкает сначала Дэва, а потом меня.

Дэв заворочался в своей переносной колыбельке и улыбнулся во сне. Джек погладил малыша по голове.

— Думаю, на сегодня хватит.

— Согласна, — сказала Бет. — Я хочу… мне нужно съездить в одно место.

На ее лице отражалась неудовлетворенность, как будто история монаха породила в ней еще больше вопросов. И хотя Джека удивило ее заявление, ничего уточнять он не стал.

— Ты меня отвезешь? — повернулась к нему Бет.

— Разумеется.

Они ехали по пустой дороге, соединяющей город с дальним мысом бухты Ботани. Дом с побитыми градом стеклами, сияющие заливчики, лес качающихся мачт, по мере того как дорога поднималась и сужалась. Старый «ситроен» с трудом продвигался вверх по склону. Они то и дело сбивались с пути и подолгу и упорно искали дорогу, пока Бет не велела ему остановиться.

Лучи света скользнули над ними, когда они вышли из машины, пересекли улицу и направились к маяку, старой башне в окружении деревьев, стоявшей, казалось, на краю земли. Бет провела Джека по тропинке меж утесов на поляну и уселась в траву, уже покрытую росой. Он плюхнулся рядом — уставший настолько, что сил хватало разве что наблюдать, как нагоняют друг друга лучи маяка.

— Я приводила сюда моих парней, — заговорила Бет. — Когда больше некуда было пойти. Или когда не хотелось развлекаться. Мы просто сидели и смотрели на море.

Звук прибоя, разбивающегося о скалы, смешивался с ветром. Джек думал, они отправятся на могилу Фрэнка или на дальний южный пляж, но Бет указала ему в другую сторону.

— Потом я стала приходить сюда одна, все чаще и чаще, — продолжала она. — Сидела здесь и чувствовала себя такой одинокой. Ты, наверное, знаешь все эти россказни о маяках и их смотрителях. Я частенько представляла себе, что сижу здесь со смотрителем этого маяка. Двое одиноких над морем.

— Ты никогда не думала о том, чтобы заглянуть к нему в гости?

— Маяк автоматический. С семьдесят шестого года.

— Грустно.

— Давным-давно здесь действительно жил смотритель. Родители, кажется, приводили меня сюда, когда мне было лет пять. Раз или два я вполне могла сидеть здесь вместе со смотрителем и любоваться морем, а потом забыть об этом. Но тогда я не была одинока.

— И наверное, это было днем.

— Да. Конечно, днем.

Небо посветлело, горизонт начал пропадать из виду. В отдалении, окруженный туманным сиянием, показался танкер, бесшумно скользивший по морской глади. Волны перестали биться об утесы, и теперь их шум походил на шелест ветра.

— Папа часто пересказывал нам что-нибудь из Библии — то, во что верил сам, — или из журнала «Нью сайентист», но были и другие истории… довольно странные.

— Какие, например?

— Например, о маяке в пустыне. В самом сердце пустыни. Не знаю, как он там оказался и что с ним случилось. Может быть, это была метафора, а я просто ничего не поняла. Ведь в пустыне не бывает маяков. Но я хорошо это запомнила, как будто сама его видела.

Лучи маяка начали меркнуть на фоне приближающегося рассвета; Джек то и дело терял их из виду. Пахло морем; в тишине был слышен каждый шорох. Бет, обняв колени, устремила взгляд в морскую даль, а Джеку вдруг вспомнился тот русский фильм… корабли, ржавеющие на песке. Потом мысли вернулись к манускрипту, покоившемуся под курткой, и рассказу Бет.

— Может, это было огромное озеро, окруженное опасными скалами, — сказал он. — Но потом пересохло. Или это просто ошибка геодезиста — ну, например, перепутал широту и долготу.

Бет подняла на него непонимающий взгляд.

— Не помнишь, что это была за пустыня? — спросил Джек.

— Нет. Но люди то и дело туда ездили — за сотню миль от ближайшего города. Они оставляли свои машины на краю песков, усаживались возле маяка и смотрели вдаль, на скользившие по небу лучи. Тогда дюны как будто поднимались и опускались, а ветер в пустыне шумел, как вода.

— Маяк работал?

— Тогда — да, но затем что-то случилось, может, башня начала уходить в землю и свет изменил свое направление: теперь лучи скользили не по небу, а по песку — сначала в отдалении, потом все ближе, так что в конце концов можно было сидеть и дважды в минуту купаться в них. — Бет помолчала и неожиданно абсолютно ровным голосом добавила: — Считалось, что у парочек — особенно если они трахались в этот момент, — попавших в луч света, любовь будет длиться вечно. Постепенно люди привыкли трахаться в пустыне и специально ждали, когда их нащупают лучи.

— По их словам, свет был такой яркий, что буквально проникал внутрь, — проговорил Джек.

Она удивленно посмотрела на него:

— Где ты это слышал?

— Не знаю. Просто придумал.

— Нет, я помню: именно так и говорили.

— Значит, это все-таки правда?

— Может быть.

Облака окрасились оранжевым и розовым, когда они возвращались к машине. Бет прижалась к Джеку, сунув руку в его задний карман, а он обнимал ее и старался согреть. В предрассветных сумерках «ситроен» походил на огромное насекомое или на черепаху, блестящую от росы. Машина тронулась с места, и Бет начала клевать носом, положив голову на плечо Джеку. Тишину нарушал лишь ровный гул мотора. Но вот начался подъем, и Джеку пришлось подвинуться, чтобы переключить скорость. Бет проснулась.

— Мы едем домой?

— Да.

— Давай отправимся в пустыню.

— Может быть, завтра.

— Завтра будет слишком поздно.

— Завтра уже наступило.

Вновь нахлынули воспоминания: Джек вытащил манускрипт и развернул прямо на приборной доске, лихорадочно переводя взгляд со страниц на безлюдные улицы. Накренившаяся башня на первой странице, конечно, не маяк в пустыне, но он не мог избавиться от ощущения, что история о маяке каким-то образом связана с манускриптом. Джек вдруг понял, что — едва ли не впервые — он знает, что сказать. Он нашел нужное слово.

Ему неудержимо захотелось как можно скорее попасть домой, в церковь, чтобы заняться манускриптом, раскрыть наконец его секреты. Он ощутил что-то вроде чувства вины, как будто его уличили в неверности. И прибавил газу.

ГЛАВА б

Языки исчезают гораздо быстрее, чем флора и фауна. Носителей языка может быть всего лишь сто, или пятьдесят, или трое. Некоторые существуют в сознании одного-единственного старика или старухи; возможно, это вообще не языки.

Каждый язык — взаимное соглашение людей, сотни тысяч слов, бесчисленные тонкости и различия. Но все они обречены: даже самые богатые из них умрут вместе с последним носителем, не говоря уже о диалектах, местных наречиях, изменчивых жаргонах, семейных поговорках, — большинство из них исчезают бесследно. Если очень повезет, на них можно наткнуться в письмах, книгах или надписях на могильных плитах.

Но этого недостаточно. Мало прочесть — необходимо еще и понять, для этого нужен толчок извне — подсказка вроде Розеттского камня. А у Джека ничего подобного не было. Он знал лишь, что перед ним тайна, способная погубить того, кто попытается ее разгадать. Манускрипт привел корнуолльского монаха в церковь на краю света, вселил безумие в блистательный ум — возможно, в той же самой темной норе, где Джек его нашел, загубил труд всей жизни — перевод Библии. И свел в могилу Фрэнка.

Вернувшись из поездки к маяку, они спали до полудня. Потом Бет отправилась на работу во вторую смену, а Джек бродил по церкви, не выпуская манускрипт из рук. В его сознании больше не возникало ни историй, ни подсказок. Описывая сужающиеся круги по церковному нефу, он чувствовал себя, как Фрэнк и тот безымянный монах. Когда вернулась Бет, Джек отправился спать, ощущая себя побежденным.

Следующее утро выдалось ветреным. Брезент, которым затянули дыру в кровле, хлопал — от этого Джек и проснулся. С телевидения ему прислали письмо, напоминая о русском фильме, полученном авансе и приближающемся сроке сдачи работы. Тон письма показался ему усталым — как будто оно было написано в тот же самый день, когда ему поручили это дело; как будто у них был наготове целый ящик точно таких же посланий, которые предполагалось отправлять ему одно за другим. Джек сел за стол и включил телевизор.

Изображение подрагивало, но в целом система работала. На экране — ночь; чуть виден слабый свет на горизонте и крошечные точки мириад звезд. Женщина устремила взгляд на силуэты кораблей — темные очертания на фоне ночного неба. По небу пронесся метеор. Она обернулась; мужчина исчез.

Рыбаки пытались прокопать канал, чтобы соединить деревню с морем, но море ушло. В канале в сотню метров шириной и сто километров длиной не было воды — только песок. Две грядки песка, соль от испарившейся воды и рыбацкие лодки. Мужчина шел вдоль сияющей лунной дорожки; шел всю ночь мимо освещенных луной остовов. Вскоре начало казаться, что он бредет по иным ландшафтам — по сибирским просторам, сквозь пургу и зной, под затмившимся солнцем.

Женщина наблюдала, как он идет. Песок и соль играли различными цветами — синим, белым, красным. Мужчина шел, насколько хватало кинопленки. Пейзажи таяли за его спиной и вновь возникали перед ним, черты искажались за струями дождя или в свете уличных фонарей, тогда как лицо женщины вбирало в себя все краски. Не только пейзажи — мимо мелькали картины восстаний, очереди безработных, тракторы… Он наклонялся и рассматривал каждую из этих сцен, а затем шел дальше. Он искал не это.

Рыбаки перестали рыть канал, но море продолжало отступать. Последние мили были просто пустыней. Следы на песке оставил прилив — или ветер. Наконец мужчина достиг воды — густой от соли и насыщенной химикатами, — опустился на колени и протянул к ней руку, но дотронуться не решился. Чуть помедлив, встал и пошел по своим следам обратной дорогой…

Бет сидела на скамье и, поглаживая манускрипт кончиками пальцев, рассматривала его третью часть, где мешкообразные человечки изображались в окружении цветов и злаков. Они шли к морю, спускались с гор, сидели и смотрели на небо, обильно украшенное созвездиями, говорили и размышляли, окруженные морской зыбью или искрами костра в ночи. Джек наблюдал за Бет и потому, как менялось выражение ее лица, мог понять, что представало ее взору.

Он снова вспомнил об ученом, которого упоминал Питер. Джек по-прежнему ощущал себя хранителем манускрипта. Только узкий круг посвященных знал о реликвии, и Джека вполне устраивало такое положение вещей, но ему требовалась помощь. Когда Бет принялась листать страницы, он встал.

Она подняла голову:

— Как ты думаешь, хоть кто-то из этих людей сумел разгадать смысл рукописей?

— Не уверен.

— Похоже, этот человек, монах, просидел над манускриптом немало времени. А ведь был весьма неглуп. Да и папу тоже не назовешь необразованным, хотя, кажется, он не слишком хорошо знал латынь.

— Зато у него наверняка имелись другие достоинства.

— Несомненно.

— А что, если он, как и тот монах, вплотную подошел к разгадке тайны манускрипта, но сердце не выдержало?

— Возможно, они вели какие-то записи. Если бы удалось их обнаружить, мы сэкономили бы уйму времени.

— Да, наверное.

— Если только открытие не захватило — или не испугало — их настолько, что они обо всем забыли.

Джек неуверенно кивнул, а Бет продолжала:

— Ведь бывает же так — идешь себе, идешь, и вдруг тебя охватывают самые жуткие предчувствия. Или ни с того ни с сего вспоминаешь нечто настолько ужасное, что сам не понимаешь, как вообще можно было об этом забыть.

— Но ведь бывает и наоборот?

— Иногда. Но чаще кажется, что именно от тебя зависит, чем это предчувствие обернется.

Джек пристально посмотрел на нее, но Бет не казалась захваченной жуткими воспоминаниями или странными предчувствиями.

— У тебя когда-нибудь появлялось ощущение, что ты не способен объяснить свои чувства?

— Постоянно.

Ее удивила сила, прозвучавшая в его голосе; в кои-то веки Джек наконец искренне с ней согласился.

— И что нам теперь делать?

Джек глубоко вздохнул.

— У Питера есть приятель, который может в лабораторных условиях провести ряд исследований. Ему понадобится несколько кусочков пергамента, только и всего.

На ее лице отразилась боль, и Джек ощутил новый прилив любви.

— Можно сделать соскоб. Или что-то в этом роде.

— Ну… если это единственный способ…

— Я тоже не в восторге от этой идеи, но выбор у нас небольшой.

Бет протянула ему манускрипт, и он взвесил его на руке, прежде чем убрать в сумку. Книга вдруг стала выглядеть какой-то заурядной, похожей на бульварный роман, захватанный сотнями рук.

От неожиданно раздавшегося стука в дверь Бет вздрогнула, но тут же успокоилась.

— Это папин друг. Тот самый, католик. Я попросила его взглянуть на нашу крышу.

Ступив на порог церкви, О’Рурк перекрестился. Он очень походил на Фрэнка — такой же серьезный, крепкий и седоволосый. Бет вывела его в середину нефа и указала вверх, на крышу. Когда он поставил лестницу и принялся возиться вокруг дыры, она с тревогой наблюдала за ним. Джек обратил внимание, что рубашка у нее застегнута не на те пуговицы.

— Похоже, церковь строилась на века, — произнес О’Рурк и вытер пот со лба.

Бет взглянула на него:

— Вы уверены?

— В старину строили добротно. Кто же мог предвидеть такой шторм?!

— Вы сможете заделать дыру?

О’Рурк спустился с лестницы и отряхнул пыль с рук.

— У меня нет ни материалов, милая, ни времени. Это не единственная пробитая крыша в округе, сами понимаете.

Бет смотрела в пол, засунув руки в карманы.

— Мы подумали — если вы уже работали в этой церкви…

Он сделал шаг назад.

— Едва ли я должен нести ответственность за…

— Нет-нет. Я хотела сказать — поскольку вы были папиным другом…

О’Рурк почесал затылок.

— Да. Мне очень жаль… насчет Фрэнка. Я узнал обо всем только после похорон. Мне действительно жаль.

Она умоляюще взглянула на него:

— Спасибо.

— Послушайте, я помогу вам, как только смогу. У меня сейчас новый подручный, он к вам заглянет. Но не раньше чем через неделю — это все, что в моих силах.

Бет просияла.

— Большое спасибо. Ведь брезент пока продержится?

— Думаю, да.

— Спасибо.

Он кивнул и повернулся к выходу, но Бет жестом остановила его. О’Рурк удивленно нахмурился, так что его лоб стал похож на нотный стан.

— Когда вы ремонтировали эту церковь? — спросила она.

— Семь-восемь лет назад, милая. Точнее не помню.

Она взглянула на пакет, лежащий на столе, и Джек понял, что Бет подсчитывает часы и дни, которые Фрэнк провел здесь наедине с самим собой. Получив некий результат, она удивленно моргнула.

— Так давно?

— Да. Церковь была в ужасном состоянии, но далеко не в безнадежном. На ремонт ушло не так уж много времени. У Фрэнка была настоящая мания, он не остановился бы, пока все не закончил.

У Бет сверкнули глаза, но Джек разглядел в них стальной отблеск.

— А алтарь? Когда вы его реставрировали? Он всегда здесь стоял?

— Алтарь? — О’Рурк, кажется, не понял. — Ах это. Нет, милая, мы его даже не трогали. Он тут с самого начала.

Он гордым жестом обвел заднюю часть церкви, а потом снова взглянул на Бет:

— Да, алтарь всегда был на этом самом месте.

— А как насчет новых полов?

— Не было необходимости. Мы отремонтировали почти всю паперть, или как там она называется, заменили черепицу, пару окон, несколько камней. И все. Здешние термиты, должно быть, добрые католики.

Бет слабо улыбнулась:

— Наверное.

О’Рурк наклонился к ней и ободряюще улыбнулся. Он чувствовал, что эти вопросы неспроста, но считал себя слишком старым, чтобы ломать над этим голову.

— Чем еще могу помочь, милая?

— Значит, вы ничего не находили под полом? Под церковью?

— Там сплошная скала. Ну, может, пара старых четвертаков завалялась. А что вы имеете в виду? — Он почесал в затылке и бросил взгляд в сторону алтаря — на люк. — Черт возьми. Вот вы о чем…

— Вы знали про этот люк?

Он покачал головой.

— Там внизу есть что-нибудь?

— Нет, ничего.

— Не возражаете, если я взгляну?

Джек сузил глаза, но Бет жестом пригласила старика подойти. О’Рурк поднял крышку люка и спустился в склеп. Снизу послышалось дребезжание винных бутылок, скрип камня под ногами, но О’Рурк поднялся прежде, чем Джек успел последовать за ним.

— А там холодно, — сказал старик.

— Вы точно не знали про это помещение? — безнадежно спросила Бет.

— Нет, но слышал, что такие бывают. Туда ведь клали мертвых, если не ошибаюсь?

— В общем, да.

— Жуть какая.

Они распрощались с О’Рурком, и Бет проводила его до двери. Пока они беседовали, витраж успел заиграть другими цветами. Шаги Бет отдавались эхом, когда она шла через неф обратно. Джек заторопился к ней, и они уселись на постель.

— И все-таки Фрэнк мог обнаружить склеп.

Она устало взглянула на него:

— Как?

— Сам, какое-то время спустя. Может быть, под алтарем были плохо пригнанные половицы — одна или две. За семь-восемь лет Фрэнк запросто мог это заметить.

Бет снова занялась подсчетами.

— Так долго…

— А может быть, они действительно нашли его вдвоем.

— Думаешь, этот тип нам соврал? Но зачем?

— Не знаю. Но не исключено.

Джек понимал, насколько важен этот манускрипт для Бет. Ей нужно было знать наверняка, что в смерти отца нет ее вины. Должно было произойти что-то очень существенное, чтобы Фрэнк поколебался в вере, иначе он не провел бы последние годы в медленном угасании. Джек знал, что Бет невыносима сама мысль о постепенном разочаровании.

— Мы обязательно все узнаем.

Она покачала головой:

— Может, это не так уж и важно…

— Важно. Вот увидишь.

— Джек…

— Я скоро вернусь.

Исследовательский центр находился в светлом современном здании на окраине города. Сплошь из стекла, оно почти не отбрасывало тени, совсем как полуденное солнце. В вестибюле было полно людей в форме и лабораторных халатах. Джек вынул мелочь из карманов и прошел сквозь рамку металлоискателя, в то время как охранники просветили рентгеновскими лучами его сумку. На мониторе на мгновение отразился манускрипт, его замысловатые строчки.

Он шагал по стерильным коридорам, пока не нашел нужный кабинет. Приятель Питера оказался высоким мужчиной с уверенными манерами, в очках и белом халате. В темных волосах и бровях серебрилась седина.

Они обменялись рукопожатиями, и мужчина представился:

— Зовите меня Эш. А я думал, Питер хочет меня подставить.

— Может быть, и хочет, — отозвался Джек. — Но мое дело не терпит отлагательства.

Эш взглянул на манускрипт и ободряюще кивнул:

— Да, вы обратились по адресу. Сами знаете, у каждого предмета своя история. Как и у людей.

Он говорил негромко и с энтузиазмом. Джек наблюдал, как Эш берет манускрипт и подносит к свету, рассматривая строчки.

— Вам приходилось что-либо подобное видеть?

— Я в основном работаю с другим материалом: поддельные завещания, записки с требованием выкупа, а старые документы — это что-то вроде хобби. Ваш манускрипт — просто прелесть.

— Что вы собираетесь с ним делать?

— Нужно взять маленькую частичку пергамента, чтобы датировать манускрипт, и образец чернил для хроматографического анализа. А также мы сделаем соскобы с пятен.

— Сколько времени это займет?

— Боюсь, пару недель. Мы сейчас крайне заняты.

— Ничего страшного.

Эш увидел, что Джек разочарован.

— Вполне возможно, это фальшивка. Но такие штуки зачастую бывают интереснее подлинников, если задуматься. Зачем ее сделали, как, кто…

Джек явно не разделял энтузиазма исследователя, а Эш между тем продолжал:

— Только представьте себе все возможности. Викинги открыли Америку. Святой Павел проповедовал в Лондоне. Все, что вы хотели знать об истине и красоте. Можно отрезать кусочек отсюда?

Он открыл страницу с изображением растений — зеленый плющ распустил свои усики до самого края листа. Джек сдержанно кивнул, и Эш отрезал снизу полоску пергамента.

— На ней есть и чернила, и пигмент. Послание святого Павла к лаодикеянам называют подделкой, потому что оно является контаминацией цитат из прочих посланий, но в то же время почти все, что сказано у Матфея, заимствовано у Марка, или наоборот. О чем нам это говорит?

Джек подумал, что Питер прав — Сэнди наверняка понравился бы этот страстный ученый. Только вот, слушая его, он начал сомневаться в правомерности собственных надежд, возлагаемых на манускрипт. Фальшивка не поможет Бет. Это хуже чем ничего.

Не ожидая услышать ответ, Эш снова указал на страницу:

— Еще кусочек для углеродной экспертизы. Грязь и пыль. И если можно, краешек обложки.

Джек кивнул, и Эш отделил скальпелем треугольный кусочек пергамента. Вдруг глаза его округлились, на лице застыло выражение испуга.

— Что это?

В разрезе между слоями кожи показалось что-то белое, словно обнажившаяся кость. Эш встряхнул манускрипт, и в прорехе показался уголок бумажного листа.

— Смотрите, тут что-то есть.

Он отодрал край обложки. Пергамент зашелестел, и на пол скользнул листок бумаги, сложенный пополам.

Джек подобрал его и развернул. В голове у него была единственная мысль: «Фрэнк». Фрэнк все-таки оставил записку. Кто бы то ни было, но оставил.

Витиеватый почерк, черные чернила, обращение и подпись, похоже на письмо. Джек понял, что написано по-английски, но прочесть не мог. Он до боли в глазах всматривался в текст — бесполезно. Он как будто снова вернулся в детство и заподозрил некий всеобщий заговор.

Джек еще раз рассмотрел каждую букву в надежде разобрать хотя бы имя — автора или адресата. Единственное, что можно было легко разобрать, это дата: 1781 год.

Это не мог написать Фрэнк. Письмо было старше не только церкви, но и самой колонии.

— Что это? — спросил Эш.

В его голосе прозвучал живейший интерес. Думал ли он, что письмо — это часть некоей сложной мистификации? Или его рассказ о подделках был неискренним? Возможно, он уловил за всем этим что-то действительно древнее и таинственное.

— Похоже на письмо, — сказал Джек.

— Да. Дайте-ка посмотреть…

Эш мог бы прочитать текст прямо сейчас, но Джек инстинктивно сунул письмо в карман — Эшу-цинику он доверял куда больше, чем Эшу-энтузиасту. Хотелось разобраться с письмом самостоятельно.

— Нет-нет. Ничего особенного.

— Не хотите, чтобы я его датировал?

— В этом нет необходимости. Простите, но мне нужно идти.

Эш странно взглянул на него:

— Что ж… Увидимся в выходные.

Джек сунул манускрипт в сумку и взял протянутую Эшем визитку с изображением глаза и лупы. Направляясь к посту охраны, он подумал, что ровный свет, больничная чистота и беспощадное отношение к секретам не подходят для древней книги. Джек собирался до всего докопаться сам.

Пот заливал глаза, когда он сел в машину и развернул листок. В верхнем левом углу, судя по всему, адрес. Текст расплывался, и Джек понял, что нужно успокоиться. Взгляд уловил повторяющееся сочетание букв. Имя? Бр… бра… брат. Письмо было адресовано некоему «брату» — монаху. И этого оказалось достаточно. Джек начал читать:

«Брату Констану,

орден Саула и Святого Павла, Лендс-Энд,

28 февраля 1781 года.

Дорогой брат Констан!

Хотя я и не удостоен высокой чести быть с вами знакомым, повсюду известна ваша репутация высокообразованного человека, который, несомненно, затмит своего покорного слугу во всех отношениях, за исключением возраста. Поэтому я взял на себя смелость представить вашему вниманию манускрипт, который я приобрел на аукционе у мистера Бейкера пятнадцать лет назад за крупную сумму. В описании этот манускрипт был назван алхимическим текстом или же хрониками Атлантиды.

С самого начала сей документ как будто очаровал меня своим великолепным исполнением; я восхищался энтузиастом, создавшим его, но очарование вскоре угасло и продолжает угасать, ибо я не знаю (хотя и должен) его истинного значения и природы. Манускрипт подобен прекрасной церкви или дворцу, которыми можно восхищаться годами, до тех пор, пока кто-либо не задумается о том, какие сокровища лежат внутри; и теперь, задумавшись об этом, я не в силах более наслаждаться обладанием, пока манускрипт не будет переведен.

В попытках перевести его я провел много лет, испробовал много различных способов, а именно: книги на разных языках, математические таблицы, каббалистические знаки, тайнопись и так далее; также я показывал манускрипт некоторым моим коллегам, и все они проникались внезапной и сильной скорбью. К письму я прилагаю этот в высшей степени странный документ и надеюсь, что вы преуспеете там, где все остальные потерпели поражение, и что я избавлюсь наконец от своего наваждения.

С глубочайшим уважением к вам,

Джон Джонсон».

Это было удивительно — еще не устоявшаяся орфография, восхищение при описании манускрипта, тайны алхимиков, сокровища Атлантиды и некий человек, долгие годы пытавшийся расшифровать текст. Самое главное, у монаха появилось имя — брат Констан. Переводчик, коллега Джека. Постоянный в изменяющемся мире. Он получил манускрипт в 1781-м, через четыре года после того, как начал переводить Библию, и эта рукопись вынудила его свернуть с избранного пути. Монах перевез ее из Корнуолла в Сидней, засел с ней в склепе, а потом спрятал под камень — но зачем? Чтобы скрыть навеки, уберечь мир от ее секретов, от «внезапной скорби»? Или чтобы дождаться преемника? Если Фрэнк не сумел разгадать тайну, это должен сделать он, Джек. Он перечитал письмо, надеясь отыскать подсказку. Он непременно что-нибудь найдет. Он уже знает, откуда у брата Констана появился манускрипт и где его взял Джон Джонсон.

Компания Сэмюела Бейкера по-прежнему продавала с аукциона книги, почти три столетия спустя. Скромная комната в Ковент-Гардене превратилась в сеть, охватывающую весь мир. Из Лаборатории Джек поехал в местное отделение фирмы Бейкера — длинное синего цвета здание в центре города, построенное примерно сто лет назад, но казавшееся значительно старше из-за скрипучих дубовых полов и застарелого запаха табака, въевшегося в лестничные перила. Суровые аукционисты взирали на Джека с полотен, пока он рылся в старых каталогах 1760-х годов.

Афиши и рекламные листки разворачивали перед ним удивительную панораму лондонских аукционов восемнадцатого века. «Кто больше?» Любопытные сочинения по теологии, истории, физике, математике; путевые дневники, труды по географии; сборники стихов в изящных переплетах, по большей части из юфти, с позолоченными корешками; засаленные оригиналы и чистенькие факсимиле, фолио и децимо. «О том, как правильно носить головные уборы», «Разговоры с низшими», «Диагностика и лечение истерии у женщин»…

Господи, сколько же книг было собрано и написано в те давно минувшие дни! Наряду со специальными хранилищами существуют и частные коллекции. Да у самого Джека никак не меньше сотни раритетов, не говоря уже о просто старых, полузабытых книгах. У Бет целые ящики книг, которые на аукционе, наверное, продали бы на вес. Интересно, существуют ли книжные свалки и книжные кладбища, или они просто от старости превращаются в пыль? Разные мысли приходили в голову, пока в поисках нужной страницы Джек листал каталоги.

Он прочел, что ценная библиотека мистера Йена Рейнольдса (позже банкрота) была целиком продана мистером Сэмюелом Бейкером в аукционном зале на Йорк-стрит в 1763 году. Большая часть книг, видимо, не представляла особой ценности и удостоилась лишь краткого описания; некоторым уделили чуть больше внимания благодаря их редкости или красоте переплета. И наконец:

«Лот 105. Анонимный манускрипт, пергамент. Триста страниц формата фолио. Написан превосходным почерком; на языке, по всей видимости, уникальном — возможно, на «праязыке» или алхимической тайнописи. Приобретен у одного из основателей лондонского Королевского научного общества».

Джек уставился на описание. Был ли это манускрипт, приобретенный Джоном Джонсоном? Тот самый, что лежит сейчас в его сумке? Объем и материал совпадают, не говоря уж об уникальном языке. Джек снова перечитал абзац. Манускрипт был старше Джонсона и брата Констана, значительно старше Фрэнка. Он не знал, что такое «праязык» и алхимическая тайнопись, как не знал и о Королевском научном обществе, ничего, кроме того, что оно существовало. И это позволяло Джеку сделать следующий шаг.

Он вернулся в церковь и обнаружил Бет лежащей на скамье прямо на голых досках. Сумрак помещения рассеивали несколько торшеров. На полу рядом со скамейкой стояла батарея из шести бутылок вина, открытых и початых, а на груди у Бет — бокал.

— Прости, что опоздал, — сказал Джек.

Она улыбнулась:

— Я спустилась в погреб и вдруг почувствовала, что мне хочется выпить, только никак не могла определить, чего именно. Наверное, не надо было открывать столько бутылок.

— Ничего, я всегда готов помочь.

— Посмотри…

Она наклонилась и легонько стукнула по бутылке бокалом. По церкви разнесся звон. На лице Бет появилось донельзя озабоченное выражение; она стукнула по другой бутылке и извлекла звук тоном повыше, а потом удовлетворенно кивнула и повторила свой опыт.

— Как мило, — усмехнулся Джек.

— Называется «Блюз початых бутылок».

Рядом с бутылками кучкой лежали детские фотографии Бет: вот она на маленьком деревянном самокате… на качелях… лепит пирожки из песка; здесь Фрэнк учит дочь держать крикетную биту — сонм воспоминаний, залитых равнодушным светом.

Джек склонился над ней.

— Как ты себя чувствуешь?

— Нормально. Спасибо.

— Что ты делала в склепе?

— Просто… — Она махнула рукой. — Не знаю. Лабораторный анализ что-нибудь дал?

Сердце у него заколотилось.

— Манускрипт первоначально принадлежал одному из основателей Королевского научного общества. Не знаю, кому именно. А монаха звали Констан.

— Они выяснили это, всего лишь взглянув на манускрипт?

Джек положил сумку на стол и протянул ей письмо. Бет уставилась затуманенным взглядом в листок. Оставив ее наедине с посланием, принялся обыскивать полки и коробки. Там были книги обо всем на свете — разного рода истории и биографии, небылицы и научные изыскания, разрозненные энциклопедии, купленные на дешевых распродажах. Он рылся в книгах, пока не нашел описание лондонского Королевского общества по расширению естественнонаучных знаний, основанного в 1660 году и самого старого из ныне существующих. В другой книге перечислялись знаменитые члены общества — Исаак Ньютон, Джозеф Бэнкс, Бенджамин Франклин. Интересно, но мало.

— Просто замечательно, — сказала Бет.

Она вернула Джеку листок и ободряюще улыбнулась — совсем как молодая мамаша малышу, нарисовавшему снеговика. Джек убрал письмо и продолжил свои поиски.

В исповедальнях по-прежнему грудами лежали старые журналы Фрэнка, и разнообразие его увлечений поражало воображение: богословие, теория литературы, эволюционная биология, геохронология… По мере того как Джек разбирал груду, его представления об отце Бет становились все более сложными и туманными.

В одном из журналов обнаружилась редакторская статья по поводу празднования годовщины основания Королевского научного общества, где подробно освещалась его история: первый этап существования в качестве «Невидимого университета», первый устав — приводился перечень отцов-основателей. Гук, Гленвилл, Рен… Выйдя с этим списком на свет и внимательно изучив имена, Джек ощутил себя человеком, который внезапно обрел почву под ногами.

Все это были люди науки и религии, совсем как Фрэнк: Роберт Гук назвал частицы человеческого тела клетками, потому что на латыни тем же самым словом называются монашеские кельи; священник Джозеф Гленвилл утверждал, что существуют потусторонний мир и ведовство; Кристофер Рен, заново отстроивший Лондон после Великого пожара — пятьдесят церквей и собор Святого Павла, — должно быть, в подвалах и склепах нередко натыкался на реликвии и манускрипты.

Джек лизнул палец и перевернул страницу, казалось, позабыв обо всем на свете среди груд книг и журналов.

Наклонившись, Бет подула в горлышко бутылки, и по церкви разнесся хриплый стон. Он звучал долго и замер где-то среди искалеченных стропил. Бет выстроила целую гамму, и церковь наполнилась призраками. Джек взглянул на нее, когда она наполняла свой бокал белым вином; остатки красного растворялись в нем подобно струйкам дыма.

— Ты уверена, что все в порядке? — спросил он.

— Да. Тебе удалось его найти?

— Пока не знаю.

Это мог быть Джон Уоллис, математик и криптограф, который изобрел символ бесконечности. Может быть, текст манускрипта все-таки зашифрован? Криптограф, член-основатель научного общества, тайнопись… Джек как будто стрелял наугад.

— Просто… я пытаюсь вспомнить то, чего нет ни на одной из этих фотографий. Что-то связанное с папой и нашим прошлым.

Она снова разглядывала фотографии — пляж, задний двор, ботанический сад. Это были любительские снимки — расплывчатые, неловко обрезанные; на большинстве из них виднелись только головы или ноги.

— Странная вещь воспоминания… Вот они, такие живые и подробные, что, кажется, никогда не исчезнут, — сказала Бет. — Но проходит время, и ты вдруг понимаешь, что все они умещаются в этих маленьких прямоугольничках, что им не хватает объема и что они постепенно выцветают. И больше у тебя ничего не остается.

Он положил книгу и сел рядом с ней.

— Я уверен, ты помнишь больше, чем тебе кажется. Просто нужен импульс…

Бет опустила глаза.

— Есть кое-что… Может быть, одна вещь…

— Вот видишь.

— Ты можешь снова меня отвезти?

Он весь день исследовал манускрипт и тем не менее понимал, что О’Рурк обескуражил ее, что Бет больше не уверена в какой бы то ни было связи рукописи с Фрэнком. Может быть, она и права. Если Фрэнк шел каким-то своим путем, ни одно из открытий Джека ничего не объяснит — но, вероятно, это и не важно. Возможно, манускрипт приоткроет завесу какой-то другой тайны… Джек не понимал как, но на маяке он это почувствовал.

— Конечно, отвезу. Куда захочешь, — сказал он Бет.

— Это не займет много времени.

Она пошла обуваться, а Джек заткнул бутылки пробками и убрал фотографии в альбом. Снимков была уйма, сотни, а казалось, немного. Во всяком случае, пока они мелькали перед глазами Джека — двадцать четыре штуки в секунду, длинный фильм чьей-то жизни.

Он начал собирать книги, когда его взгляд упал на один из абзацев. Секретарь научного общества Джон Уилкинс, математик, епископ, человек, рисовавший планы лунных городов, философ. Он оставил несколько книг о тайнописи, криптоанализе и языке музыки, и его последняя работа называлась «Сочинение о природе вещей и философском языке».

У Джека перехватило дыхание, и он со всей ясностью осознал, что непременно должен найти эту книгу. Он вложил письмо Джонсона в манускрипт, оставил сумку на скамье и взял ключи от машины.

Они ехали по той же длинной дороге к Южному мысу, но на этот раз не поднимались на холм, а держались побережья: мимо старой рыбацкой деревни Уотсон-Бей с ее нищими лачугами, сколоченными из старых досок, к Кемп-Коув. Крайняя точка суши. Здесь ступили на берег первые поселенцы, возможно, в их числе и Констан. Долгое морское путешествие, рассказы о чудовищах — и сигнальный огонь на том месте, где надлежало быть маяку.

— Наш монах, Констан, вероятно, прибыл этим путем, — сказал Джек.

Место выглядело точно так же, как, наверное, и в старые времена, — город теснился вдоль гавани, а противоположный берег оставался диким. Бет молча наблюдала, как исчезают последние солнечные лучи над бухтой. Джек сел на песок, а она медленно пошла к воде. Он знал, что это такое — приступ горя и ностальгии, желание не то забыть, не то вспомнить. Когда Бет вернулась, ее глаза были цвета штормового неба.

— Однажды я здесь чуть не утонула. Или мне так показалось. Не знаю.

Шел мелкий осенний дождь, песок холодил ноги. Возможно, там, на опасных скалах, сейчас и были люди, но никто не искал убежища в бухте.

Бет села рядом с ним, подтянув бледные колени к груди.

— Я тогда едва научилась плавать, ну, то есть колотила руками по воде. И отважно полезла в глубину. Родители кричали и приказывали мне вернуться. Я ничего не понимала. Там земля, а тут вода. Мне казалось, это примерно одно и то же.

Джек положил руку ей на плечи.

— Наверное, все зависит от того, как ты себя чувствуешь в воде.

— Я думала, вода мне не враг, и хотела уплыть в открытое море. А потом обернулась и увидела, что приближается шторм, что облака внезапно понеслись прочь. Ты ведь знаешь, как это бывает летом.

— Да, летний шторм…

— Я запаниковала и сразу разучилась плавать. Внезапно наступили эти жуткие сумерки, совсем как сейчас: все стало тихим и неподвижным, а я погружалась в серые молчаливые недра бухты. Вкус соли во рту. Ты знаешь, как он обжигает горло? Я была в ужасе.

— И что случилось потом?

— Папа меня вытащил. Я помню, как он буксировал меня к берегу на спине, а я все глотала и глотала воду. А потом плакала, лежа на песке, и никак не могла отдышаться. Песок был такой теплый и сухой. Папа держал мою голову и тоже плакал, и стирал с моего лица наши общие слезы.

— Потом все было в порядке?

— Наверное. Я больше ничего не помню, только то, что чуть не утонула, а потом лежала на песке. И всякий раз, когда вспоминала об этом, я снова и снова обижалась на папу.

Джек погладил ее по волосам, а Бет продолжала:

— Мне всегда казалось, что это говорит моя уязвленная гордость. Может быть, я обижалась из-за того, что он меня спас; может быть, мне стыдно или неловко — из-за того, что меня вообще понадобилось спасать. И вот какая странность…

Снова начался дождь — крупные медленные капли оставляли в песке темные воронки. Ветер налетал внезапными порывами. Позади послышались голоса — кто-то торопливо шел по тропинке в сторону парковки. Бет оглянулась и снова посмотрела на Джека.

— Я не помню, чтобы папа был мокрый. Если не считать слез.

— Что ты имеешь в виду?

— Он был совсем сухой. Наверное, меня вытащил кто-то другой, например спасатель. Но не папа.

Она посмотрела на облака и вздрогнула, когда дождевая капля попала ей на лицо. Бет стерла ее ладонью, окинула взглядом пляж и неожиданно спросила:

— Ты не хочешь искупаться?

— Слишком холодно.

Она пожала плечами:

— Может быть, я и сердилась на папу из-за этого. Что меня спас не он. В шесть-семь лет считаешь отца всемогущим и не допускаешь даже мысли, что он не в состоянии спасти своего ребенка.

Не переставая говорить, она расстегнула джинсы и, стянув с ног, бросила их Джеку.

— Что ты задумала?

— Хочу поплавать.

— Уже почти зима.

— Но ведь еще тепло.

— Дождь же. И темно.

— Пойдем к воде.

Сбросив куртку и рубашку, она осталась в одном белье, черном. Ее тело тут же покрылось мурашками. Бет продолжала что-то говорить, но смысл слов не достигал сознания Джека. Она ступила в воду.

— И теперь я гадаю: может, он понял? Может быть, он чувствовал то же самое? Я ведь перестала приходить в церковь, практически избегала его. Я оставила папу в то время, когда «его глаза уходили внутрь черепа», как у брата Констана.

— Это всего лишь догадки.

— Может, отчасти и мы виноваты — не исключено, что он стал таким странным из-за нас, потому что нас с ним не было. Все могло начаться с мелочи, а потом выйти из-под контроля.

Ее длинное гибкое тело с опущенными плечами погрузилось в воду. Джек наблюдал за ней под секущими струями дождя. Бет нырнула, и во все стороны побежали серые волны.

Джек подумал о Джуди. Она ведь тоже отдалилась от Фрэнка — или позволила отдалиться ему. А что, если все рассказать Бет, невзирая на просьбу ее матери?

Дождь усилился; на поверхности воды мелькали круги с рваными краями. В отдалении кружили птицы, заблудившиеся среди облаков. Бет плыла к берегу. Джек наблюдал, как она нащупывает дно и выходит на берег — волосы облепили спину, соленая вода стекает с тела ручьями. Усевшись на мокрый песок, она обхватила себя руками. Джек попытался накрыть ее своей курткой, но она отмахнулась.

— Ты простудишься насмерть.

— Потрогай мою кожу — разве холодная?

— Просто ледяная.

— Я плыла, пока было видно город. В дождь он смотрится потрясающе.

— Ты тоже смотрелась потрясающе. Именно в дождь.

— Зажигают огни. На мосту и в домах.

Джек принялся растирать ее, стряхивая прилипший песок. Бет, казалось, ничего не замечала — сидела задумавшись и смотрела на темную гладь воды.

Потом, будто очнувшись, заговорила:

— Я где-то слышала про город, выстроенный на краю зыбучих песков. Тех самых песков, которые все затягивают в себя и выбрасывают в воздух фонтаны пыли. По ним можно передвигаться только на большой плоскодонке, с одного края пустыни на другой.

Бет, дрожа от холода, плотно сдвинула колени, и Джек крепко обнял ее, стараясь понять, что она имеет в виду. Мысли вновь вернулись к Джону Уилкинсу и его философскому языку. Может, Констан привез сюда нечто подобное?

— Никто не знал, насколько глубоки эти пески, — продолжала Бет. — Но люди обложили пустыню камнем, выстроили вокруг нее город и поселились в нем. За многие сотни лет там время от времени пропадали маленькие девочки, и все знали, что наступит момент, когда очередная девочка попытается переплыть пустыню и песок ее поглотит. Она пойдет на дно, к остальным маленьким девочкам, и их тела будут лежать там не разлагаясь, просто высыхая… понемногу…

Теперь у нее начали стучать зубы. Бет никак не согревалась, будто ледышка, она лишь вытягивала из Джека тепло, так что оба мерзли. Джуди сказала, что Бет всегда держится до конца, — вот только знать бы, где он, этот конец. Джуди сказала, что, слава Богу, у Бет есть он, и Джек задумался, так ли это.

— Поехали-ка домой.

Бет взглянула на него так, будто только сейчас поняла, где находится.

— Хорошо.

ГЛАВА 7

Снова наступил четверг — прошла всего лишь неделя после бури. Джек почти все это время сражался с манускриптом, то чуть продвигаясь, то останавливаясь. Какая жалость, что письмо обнаружил не он, а Эш! Да и сама идея показать ему манускрипт теперь казалась не только неудачной, но и опасной. В полной мере Джек ощутил это, когда нес книгу в сумке. Экспертиза тут не поможет — нужно гораздо более глубокое исследование.

В полутемной комнате, в углу, подальше от лучей полуденного солнца, лежала стопка микрофильмов. Бет нашла нужный — полоску черного пластика, намотанную на катушку и обвязанную веревочкой. На экране появлялись отрывки из памфлетов и молитвенников, а потом Джек увидел несколько страниц из главного труда Джона Уилкинса «Сочинение о природе вещей и философском языке», впервые опубликованного по заказу Королевского научного общества в 1668 году. Джек читал и делал выписки, положив блокнот на экран проектора, и увеличенные буквы скакали по его рукам.

«Невозможно отрицать то, что многообразие письменных систем является следствием вавилонского смешения языков — а именно умножения их количества и разнообразия.

Но то, что мы предлагаем, могло бы стать несомненным средством борьбы с вавилонским проклятием и сделало бы ненужными все прочие языки и письменные системы.

Ибо алфавиты, все, сколько ни есть, во многом отношении подлежат справедливому упразднению. Они неискусны и затруднительны, гласные и согласные свалены в одну груду без разбора. Их буквы не имеют ничего общего с природой и стихиями, что было бы весьма желательно в правильно составленном алфавите.

Что касается двойственности слов вследствие метафор и фразеологии, то во всех существующих языках это настолько очевидно и присутствует в таком разнообразии, что нет необходимости на этом останавливаться; в каждом языке есть особые выражения, присущие только ему, которые, будучи переведены дословно на другой язык, покажутся бессмысленными и грубыми».

Именно такие выражения коллекционировал Джек: «пьяный в стельку», «чудеса в решете», «после дождичка в четверг»… В конце концов, это просто бессмыслица. Должен быть какой-то иной путь.

Уилкинс писал, что первый язык дал миру Бог и был тот язык превосходен. Он давал людям головокружительное ощущение силы и вселял в них амбиции, что и привело их на равнину Сеннаар, где они собирались построить башню до небес (Джек понял, что речь идет о Вавилонской башне). Разгневанный дерзостью людей, Создатель рассеял их по земле и смешал их языки, которые с тех пор развивались отдельно друг от друга. Например, одно и то же слово отец: «fader», «fadir» и «father». Джек произносил эти слова, и они становились гладкими, как речные камешки, по мере своего удаления от праязыка. Все это казалось безнадежным, но Уилкинс еще не закончил.

«Но если существовал когда-либо универсальный язык, способный давать определения вещам и идеям и понятный всем людям во всех странах — а следовательно, люди различных национальностей могли с равной легкостью читать и писать на нем, — то подобное изобретение в наши дни привело бы к повсеместному распространению и развитию наук и искусств, ибо та часть времени, которая теперь уходит у нас на изучение новых слов, могла бы быть потрачена на постижение сути вещей. Составление такого языка было бы единственным способом объединить семьдесят два наречия, существующих со времен вавилонского смешения».

Джек снова перечитал абзац. Универсальный язык, понятный людям во всех странах. Манускрипт был приобретен у одного из основателей Королевского научного общества — и вот он, секретарь Уилкинс, который обещает изобрести новую письменную систему. Джек попытался представить, как может выглядеть язык, на котором пишут и читают все, и как может выглядеть книга, написанная на этом языке. У него появилось ощущение, что он знает как.

Бет подошла к нему, когда он рылся в ящиках. На лице было то самое выражение, с которым она проснулась, — легкого беспокойства. Она обхватила себя руками, будто замерзла.

— Джек, ты ведь много раз бывал на том пляже…

— Всю жизнь, наверное.

— Ты когда-нибудь видел там спасателей?

Он помолчал.

— Кажется, нет.

— Это порт. Там вообще нет спасателей.

— Думаю, ты права.

— И никогда не было.

— Значит, был кто-то еще.

— Да. Кто-то еще.

Бет стояла в куртке и с сумочкой на поясе. Джек взглянул на библиотечные часы — начало шестого, конец ее смены. Старая книга посверкивала на экране проектора — панацея от вселенского смешения языков, великолепное изобретение.

— Я собираюсь рассказать ей про церковь, — произнесла Бет. — О том, что ремонт закончился давным-давно.

— Рассказать Джуди?

Она кивнула.

— Может, у нее имеются какие-то соображения. Возможно, всему этому есть простое объяснение. Очень простое.

Он снова задумался о том, что сказала ему Джуди на катере. Пытался ли Фрэнк когда-нибудь открыться ей? Может быть, он считал, что игра не стоит свеч? А если каждое утро он уходил из дома лишь потому, что ему там было не по себе… Бет наверняка не захотела бы это узнать, и Джуди не пожелала бы ее просвещать.

— Это обязательно? — спросил Джек.

— Я должна понять.

— Хочешь, чтобы я пошел с тобой?

— Нет. Я справлюсь сама.

Джек испытал невероятное облегчение, хотя и не мог сказать об этом. У него появилось ощущение, что теперь он сможет принести значительно больше пользы, нежели до сих пор.

Это было колоссальное по объему предприятие — список всех предметов и идей, которым предстояло дать названия. Сотни ярдов микропленки были посвящены разветвленному делению всего, что есть на небе и на земле. Абстрактные понятия, величина и пространство, чувственное и вегетативное… Растения разных видов, классифицируемые по листьям — «мясистым», или «мучнистым», или околоплодникам (люцерна, вербена, наперстянка). Рыбы подразделялись на «продолговатых» и «округлых», «плоских» и «толстых». Дождь мог быть мелким, сильным, проливным, ледяным.

Епископ изобрел собственный алфавит, чтобы выразить это деление. Джек скопировал буквы, аккуратно выводя все пересечения линий и углы и одновременно думая о Бет. В какой степени можно было бы описать ее при помощи этого языка?

Алфавит Уилкинса не походил на буквенную систему манускрипта, и Джек не мог избавиться от разочарования. Он думал, что нашел наконец ответ: Уилкинс изобрел идеальный язык и использовал его, чтобы написать манускрипт, — однако все оказалось не так просто. И все же что-то в алфавите Уилкинса напоминало Джеку манускрипт, его структуру и форму. Джек не сомневался, что какая-то связь существует, но пока не улавливал ее.

Библиотека закрывалась. На нижних этажах уже погасили свет, когда Джек добрался до конца микрофильма. Книга завершалась молитвой на пятидесяти языках, включая новоизобретенный: «Hai coba оо ia ril dad oche Izghae yease nanabaesaegh». Джек поймал себя на том, что тоже мысленно произносит слова молитвы, дабы Господь ниспослал ему силы и мудрости: «Отче наш, иже еси на небеси…»

Из динамиков рвалась похожая на завывания ветра музыка Торна. Бет намеревалась побыть с Джуди подольше, Джек решил не терять время даром. С манускриптом в руках он подсел поближе к одному из напольных светильников и открыл книгу.

Из головы никак не выходило увиденное в библиотеке. Не алфавит Уилкинса, а цель его создания. Манускрипт казался похожим на энциклопедию: мужчина и женщина, растения мира, химические вещества… Джек, как наивный романтик, почти верил, что видит перед собой утраченный язык. Но что, если это совершенно новый язык? Идеальный язык, созданный посредством логики и философии. Недостроенная башня, мешкообразные человечки и разные виды дождя — может быть, это попытка категорировать объекты окружающего мира, дать им новое выражение?

Джек обошел церковь, выключая свет. Он размышлял, каково это — изобретать новый язык и стать его единственным носителем… Какая ясность понимания — и одновременно какое одиночество! Человек уподобляет себя Богу или ангелу, который все слышит, но не способен ответить.

При свете единственной лампы Джек уселся на кушетку. И как ни хотелось ему дождаться Бет, бороться со сном не было сил. Интересно, что они с Джуди делают? Пьют вместе виски из чайника? Она забыла про манускрипт, чтобы разрешить другую загадку, и Джек понятия не имел, куда ее может занести. Ему недоставало их совместных изысканий, хотя в том, чтобы обладать манускриптом и его тайнами в одиночку, и было что-то захватывающее. Сложное чувство, и Джек сомневался, что в каком-то языке для него найдется выражение…

Сквозь сон он слышал, как поворачивается ключ в замочной скважине и открывается дверь. Раскрытый манускрипт остался лежать у него на груди. Бет на цыпочках прокралась через церковь к постели и скользнула под одеяло к Джеку, стараясь не разбудить. Он обнял ее и отвернул в сторону абажур светильника.

— Как там Джуди?

— Я ничего ей не рассказала. Собиралась. Но передумала.

Ее голос звучал ровно и решительно — так, словно она была абсолютно уверена, что поступила правильно. Джек не знал, что сказать. Он поцеловал Бет за ухом, и она прижалась к нему. Джек знал, что порой молчание красноречивее любых слов.

ГЛАВА 8

Наступила суббота — в библиотеке короткий день. С лица Бет не исчезло выражение озадаченности, когда она поутру отправилась на работу. Джек весь день бродил по церкви с манускриптом в одной руке и блокнотом для заметок — в другой. После бури и обрушения кровли прошло десять дней и более недели — с тех пор как он обнаружил в склепе манускрипт. Констан до своего приезда сюда изучал его в течение тридцати лет, Джонсон владел им лет пятнадцать, прежде чем показать монаху, и почти век разделяет смерть Уилкинса и последний аукцион Рейнольдса. Джек же обладал манускриптом чуть больше недели. Он снова и снова перечитывал свои записи и заносил в блокнот свежие идеи, так что к концу дня примерно представлял дальнейшее направление работы.

Уилкинс стремился придумать язык, безукоризненный на всех уровнях: по одной букве для передачи каждого звука, по одному звуку на каждую букву; четкие, идеально выстроенные фразы и предложения — точная и подвижная грамматика. Но начать, разумеется, надо с букв.

Джек положил раскрытый манускрипт на кухонный стол и принялся чистить рыбу. Все шесть штук были «продолговатые» и «округлые», если пользоваться классификацией Уилкинса. Джек замариновал их в «мясистых» и «мучнистых» травах. В прохладном углу кухни поднималось тесто для булок; на исходе дня он и с ними покончил. Джек смахнул муку со страниц, склонился над книгой и прищурился, рассматривая алфавит.

Вернувшись к блокноту, он переписал в него символы, стараясь понять, сколько их и в каком порядке они могут находиться. Некоторые, судя по всему, употреблялись парами, так что было трудно определить, где кончается одна буква и начинается другая. Джек вносил поправки и изменения, пока не удостоверился, что выписал все.

Единичный символ, похожий на палочку, встречался только в конце слов, так что, возможно, означал паузу или какой-нибудь базовый знак пунктуации. Остальные символы, видимо, были буквами алфавита. Двадцать четыре штуки. Джек начертил таблицу, в которой отметил частоту их совместного употребления, а в самом низу листа написал несколько правил: «И»… попадались то и дело, тогда как… «и»… нигде не стояли рядом. Он почувствовал, что у букв появляется собственная индивидуальность.

По Уилкинсу, слова должны быть благозвучными, приятными для слуха и простыми для произношения. Джек решил отделить гласные звуки от согласных и упорядочить последние, руководствуясь принципом звучности. В идеальном языке не могло быть труднопроизносимых сочетаний, типа «взгл», «мтсвр» и «пртскв», как в русском и грузинском. Звонким и глухим согласным также следовало оказать должное внимание. Джек выстраивал и перестраивал свою систему, пока не получил наиболее приемлемую.

В этом списке была приятная глазу симметрия. Некоторые согласные зеркально (или в перевернутом виде) повторяли друг друга; возможно, каждый вариант обозначал место или способ образования звука. Губы — п, б, ф и м; зубы — т, д, с и н; задняя часть неба — к, г и х (как в словах «Бах» и «Чехов»), а также носовое н. Джек произносил эти звуки и чувствовал, как его язык буквально сам собой ищет недостающие. Фрикативы, возможно, передавали ж и ш, а сонорные — разнообразные варианты л и р. Насчет шести гласных можно было только гадать, но Джек понимал, что это, видимо, а, е, и, о, у и какой-нибудь нейтральный вариант э.

Заходящее солнце отбрасывало полосы света на церковный двор и в кухню. Джек, пока возился с тестом, поглядывал в окно. На улице одинокий могильный камень блестел оранжевым; надпись на нем стерлась до такой степени, что ее невозможно было прочесть, но сейчас Джеку впервые показалось, что он может разобрать буквы: «Констан».

Солнце залило манускрипт и блокнот разными оттенками золота. Джек продолжал двигаться вниз по странице.

Уилкинс начал свое исследование с вавилонского смешения языков, когда «праязык» был расколот на семьдесят — семьдесят два. Недостроенная башня на странице манускрипта могла быть Вавилонской много лет спустя. Это должно быть где-то обозначено: названия не являются частью «философского языка». Джек искал подходящее сочетание звуков: взрывной согласный, гласный, тот же самый согласный, другой гласный, сонорный… Одно из слов примерно подходило под этот образец, но вместо взрывного в нем повторялся гласный. Никаких совпадений.

Искомую комбинацию он нашел почти в самом низу страницы. Слово оказалось слишком длинным для «Вавилон», но, возможно, два последних звука представляли собой грамматическое окончание. Это было наиболее распространенное парное сочетание из выписанных Джеком, особенно на конце слов, видимо, оно использовалось в существительных или в названиях конкретных мест. Джек еще раз просмотрел страницу и снова обнаружил его в слове. Здесь он задержался, все более и более привыкая к этому типу письма. Фрикативный, гласный, два носовых, гласный, два сонорных; возможно, это слово «Сеннаар» — равнина в Месопотамии, где была построена башня. У него появился ключ, и остальные буквы быстро встали по местам:

«Теr sholpal tikim pu nashi owal lekim us owal tokim. Shol meshom pu erayi bekh epim us pu asheki latim is Shinarim us pu esti ushim. Akim pu utoki as rapim tizh wim azh ateki ef wim as keltim us as bergim takh kir kotim namti ekh ostikim us wim azh teki ef wim as nipim atif wim ozh sherte alekh tikir faltim. Er barakim pu sherti as akim bekh ushim alekh tikir faltim us akim pu khepi as ateka tar keltim. Er kim pu nipe as Babelim tizh re barakim pu ushim babi as shol tikir lekim us barakim pu bekh ushim sherti as akim alekh tikir faltim».

Это уже походило на текст, хотя Джек понятия не имел, о чем здесь говорится. Он попытался прочитать написанное вслух. Фразы прозвучали как заклинание, которое не следует договаривать до конца или повторять.

Он поставил булочки в духовку, налил себе бокал вина и приступил к рыбе. Внезапно его охватило желание запереться в склепе, подвесив что-нибудь тяжелое к кольцу люка с внутренней стороны, отрастить волосы и ногти и позволить своим глазам беспрепятственно «уходить в глубь черепа». Это было похоже на сон, который он никогда больше не увидит, если проснется. Джек встряхнул сковородку с шипевшей рыбой, одновременно продолжая писать свободной рукой.

Все рисунки в манускрипте имеют свои словесные обозначения, догадался он. Каждое растение, каждый минерал, каждый сплав. Все виды дождя и воды. Река, впадающая в океан. Слезы, сверкающие на ресницах. Ничто из того, что обнаружил бы Эш, не могло сравниться с этим.

Масло на сковороде вспыхнуло, и Джек едва успел отскочить подальше от плиты, заслоняя манускрипт. Он закрыл сковороду крышкой, и кухня вмиг наполнилась дымом. Хлопнула входная дверь, послышались шаги Бет, а сознание Джека по-прежнему было переполнено словами: мелкий дождь, проливной дождь, радуга, поток. И тот самый дождичек, который непременно должен пойти в четверг.

* * *

Бет всегда возвращалась, источая ауру высокого профессионализма: в накрахмаленной рубашке с расстегнутой верхней пуговицей, на низких каблуках… Чуть позже, когда она собирала волосы в хвост, происходило волшебное превращение. Джеку нравились едва заметные полоски, которые оставались на ее плечах от бретелек лифчика; по мере того как они исчезали, Бет словно становилась все ближе к нему. Она заставляла его отрываться от какой угодно работы; каждую ночь она открывала его заново.

Сегодня ее движения были странно скованны, но манускрипт привлекал внимание Джека сильнее — он чувствовал, что они как бы тянутся друг к другу. Это волшебство не исчезло и после поцелуя Бет. Она остановилась и, отгоняя дым от своего лица, спросила:

— Что случилось?

— Ничего. Небольшая неприятность. Давай выйдем.

Небо потемнело, за деревьями замерцали огоньки домов.

Имя Констана исчезло с могильного камня. Бет, видимо, немного расслабилась. Джек прикоснулся к ней и наконец ощутил некоторую близость. Она обернулась:

— Ты все приготовил?

— Да. Сегодня подходящий вечер. Очень приятный.

— У нас будет еще один гость.

— Кто?

— Мама.

— У меня не хватит еды.

— Мы поделимся.

— Как Иисус Христос.

Бет, кажется, повеселела, но относительно ее планов Джек оставался в полном неведении. На ее лице застыло странное выражение, которое он никак не мог разгадать. Манускрипт звал его подобно сирене. Он отогнал эту мысль и повернулся к церкви.

— А вот и они.

* * *

Сэнди извлекла Дэва из детского креслица, пристегнутого к заднему сиденью старенького «сааба» Торна, в то время как Питер вытащил из багажника колыбельку-переноску и объемистую сумку. Торн стоял в стороне и казался чуть смущенным. К ним подошла Бет, и он протянул ей бутылку вина.

— Вы что, все вместе приехали? — удивилась она.

— Да. Как настоящая современная семья.

Джуди прибыла на такси в ту самую минуту, когда Питер втаскивал детскую колыбельку на крыльцо. Держалась она несколько неуверенно: то и дело поправляла волосы и прихорашивалась, хотя выглядела, как всегда, безукоризненно.

— Надеюсь, я вас не стесню.

— Всем места хватит, — успокоил ее Джек и обернулся к Питеру: — А твой друг не приедет? Я имею в виду Эша.

— Я предупредил его насчет времени и места, — сказал Питер. — На неделе я отправил ему несколько сообщений, но он не ответил. Мне нужно кое о чем его спросить.

Сэнди дала Дэву бутылочку и положила его спать в исповедальне. Вечер оставался все таким же благоуханным, и они ели булки и пили вино во дворе. Питер рассказал, что в бухте береговая охрана выудила из воды старый джип и нашла в нем чемодан, набитый женскими паспортами из не существующих ныне стран: ГДР, Югославии, Верхней Вольты и Заира. Питер надеялся, что все эти паспорта фальшивые, а не принадлежат секс-рабыням. Машина была сплошь облеплена ракушками и водорослями, видимо, пролежала под водой долгие годы.

— Так или иначе, Эш задерживается, — сказал Питер. — Может, начнем?

Джек оставил долю Эша на плите, а прочую рыбу разделил между остальными. Из кухни он взглянул на выставленный во двор стол. Возле каждого бокала горела свеча, а лица гостей плавали в темноте.

Они все прекрасно устроились: Питер сидел между Торном и Сэнди и обнимал обоих — Торн прижимался к нему; Джуди спокойно пила. Но обстановка была какой-то странной — то и дело за столом воцарялась тишина. Джек, вернувшись к гостям, вдруг с удивительной четкостью осознал, насколько уязвимы его друзья и как сильно зависят друг от друга.

Питер обернулся к нему:

— Дэйв и Уоррен хотят поучить Бет управлять катером. Полагаю, собираются сделать ее своим помощником.

— Везет же некоторым, — сказала Сэнди. — А меня так даже спасательный жилет не научили надевать.

— Брось, Сандхья, — отозвалась Джуди. — Ты для них слишком красива.

Бет возмущенно взглянула на мать:

— А я?

— Ты и сама знаешь, что хороша, милая. Но в Сэнди больше экзотики. Мужчины вроде Дэйва и Уоррена просто не знают, что делать с такими женщинами.

— Вы им тоже понравились, Джуди, — сказал Питер. — Они говорят, вы великолепны.

— Не упускайте возможность, — вмешалась Сэнди. — Эти парни не так уж плохи.

— Сэнди… — укоризненно вставила Бет.

— Полагаю, что еще могу рассчитывать на что-нибудь получше, хоть я и старая вдова.

— Мама!

Бет и Джуди обменялись как две капли воды похожими взглядами, полными упрека и раскаяния. Бет первая отвела глаза и повернулась к Сэнди:

— А как у тебя дела с тем певцом?

Сэнди в смущении уставилась в стол.

— Как выяснилось, он мало на что способен.

Питер демонстративно пожал плечами:

— Ну уж не знаю, что и сказать.

— Разве на сегодняшний вечер ты никого для меня не припас?

— Попытался. Не знаю, что случилось с этим парнем.

— Да с ним вроде все было в порядке, — заметил Джек, наполняя его бокал.

— Ты виделся с Эшем?

— Да. Показал ему манускрипт.

Джуди опустила бокал и взглянула на Джека:

— Тот самый, о котором ты мне говорил?

— Да, — осторожно ответил Джек. Сначала Бет хотела, чтобы он держал манускрипт подальше от Джуди, поскольку полагала, что он погубил Фрэнка, теперь она уже так не думала. Хотя, возможно, и ошибалась.

Что это мелькнуло в лицо Джуди — понимание или просто любопытство? В любом случае отступать уже слишком поздно.

— И что он сказал? — поинтересовался Питер.

— Предупредил, что, возможно, игра не стоит свеч.

— Жаль.

— Но с другой стороны, возможно, и стоит.

Торн взял бутылку и наполнил свой бокал.

— Что ты имеешь в виду?

— Внутри лежало письмо, датированное восемнадцатым веком. Оно дало мне кое-какие зацепки. Я полагаю, это образец некоего искусственного, так называемого философского, языка.

— Наверное, ты разочарован.

— Напротив, мне удалось выстроить несколько фраз. Всем известно, что язык придает мысли форму и является средством общения. Что, если мы действительно получим улучшенный способ хранения и передачи информации? Если отношениями в обществе, человеческим поведением будет управлять идеальный язык, может быть, и само общество станет идеальным?

Торн устало взглянул на него:

— По-моему, философские языки — сплошной бред. Великие цели и все такое, но сводится это обычно к списку претензий в адрес оппонентов.

— Допускаю, что предыдущие попытки оказались неудачными, но это не значит, что существование идеального языка невозможно.

Джуди указала бокалом в сторону Торна:

— Мне кажется, отличная идея. Очень полезно. Подумать только, Джек обнаружил идеальный язык.

Бет обернулась к ней:

— Мама, он не обнаружил идеальный язык.

Джуди опустила бокал на стол.

— А он говорит, что обнаружил.

Бет покачала головой:

— Это все равно что… Сэнди, помнишь, как мы в колледже изучали десятичную систему Дьюи? Помнишь этот анекдот про китайскую энциклопедию с ее забавной классификацией животных? Бродячие собаки, русалки, «та тварь, которая только что разбила этот кувшин» и животные, которые издалека напоминают мух. Это ведь на самом деле был Фуко?

— Да, но он цитировал Борхеса.

— Разве суть этого анекдота не в том, что все языки весьма относительны? Каждый раз, когда ты пытаешься классифицировать окружающий мир, неизменно получается глупость.

Торн вытянул руки.

— По-моему, Джек, она тебя уложила на обе лопатки. Естественные языки развиваются стечением времени, каждый вносит в это свой вклад — и посмотри, сколько возникает проблем. Вообрази себе, что будет, если ты захочешь пустить в обращение новый язык.

Джек окинул взглядом лица собравшихся в неровном свете свечей. Только от Джуди он мог ожидать чего-то вроде ободрения и поддержки, но целый вечер она пила не останавливаясь большими изящными глотками. Вдруг его охватило сомнение.

— Представь язык, куда войдет все самое лучшее, — сказал он. — Именно то, что является для нас наибольшей трудностью. Esprit d’escalier,[6] schaudenfreude,[7] saudade,[8] duende.[9]

Джек понимал, что его слова вряд ли будут восприняты как аргумент — скорее попытка к бегству, что разговор неизбежно свернет в сторону от идеального языка, который потерял все свое очарование. Ему вдруг стало неловко, и он добавил:

— Чтобы понять эти слова, необходимо выучить язык. А подобных слов масса.

Торн понял, куда клонит Джек, и, поставив свой бокал на стол, заметил:

— Вот что такое у Сэнди «torschlusspanik». Буквально — «боязнь опоздать к закрытию ворот». Страх оказаться забытой.

Сэнди поморщилась.

— А как насчет мужчин, которые боятся ко мне подойти? Что с ними такое?

— Türschwellenangst, разумеется. «Боязнь порога».

Джек допил остатки вина и задумался, каким словом можно обозначить капитуляцию — худшую, чем поражение, из-за причины, которая исчезла сама собой в разгар битвы.

— Таковы же, например, все русские идиомы, связанные с выпивкой, — сказал он. — У русских множество словосочетаний для обозначения различных степеней опьянения: «пьяный в стельку», «напиться до положения риз» и так далее. Есть даже специальное выражение, обозначающее последний стаканчик, который ты непременно выпиваешь, пусть он даже для тебя и лишний, — «на посошок».

Джуди осушила свой бокал.

— Какая прелесть!

Вина, конечно же, не хватило, и Джек на цыпочках пробрался мимо исповедален, мимо спящего в колыбельке Дэва, открыл люк и спустился по каменным ступенькам. Бутылки уже запылились. Он почувствовал, что вернулся к тому, с чего начал. Возможно, он обманывает самого себя. В манускрипте прослеживались определенные языковые модели, но никакого отношения к строгим моделям философского языка, где каждая буква несет определенное значение, они, разумеется, не имели: так, определенные скопления букв в окончаниях и частицах — точь-в-точь как это бывает в естественном языке.

Джек вынес вино наверх и, вернувшись в исповедальню, открыл записную книжку. «Еr kim pu nipe as Babelim. Wim azh doti af azh babi as akir lekim», — прочитал он про себя. Дэв не спал — держась за край колыбельки, он смотрел в темноту широко распахнутыми глазами. Джек наклонился к ребенку и прошептал:

— Ter sholpal tikim pu nashi.

Он не знал, отчего сказал это. Дэв моргнул, пошатнулся, тяжело сел и вопросительно взглянул на него.

Джек снова посмотрел в блокнот.

— Owal lekim us owal tokim?

Краска сбежала с личика Дэва, и он завизжал — да так, что у Джека закололо в позвоночнике и он инстинктивно зажал уши ладонями.

На крик прибежала Сэнди и схватила сына на руки. Ребенок уткнулся ей в плечо, и визг перешел в рев. Остальные отстали на несколько шагов. Следом примчались и другие, и поднялся невообразимый гвалт.

Сэнди, пытаясь успокоить ребенка, ходила с ним кругами и легонько похлопывала по спинке. Прочие притулились по углам и заткнули уши. У Питера был довольно идиотский вид, а Торн, кажется, по-настоящему испугался. Бет и Джуди стояли, обхватив себя за плечи.

— Лучше, наверное, отвезти его домой, — сказала Сэнди. — Ты не возражаешь, Питер?

— Разумеется, нет, дорогая. Можно будет опустить окна или включить музыку.

— Прости, Джек. Прости, Бет. Было так хорошо…

— С ним все в порядке?

— Вроде да. Может, просто испугался или приснилось что-нибудь…

Джуди шагнула к Питеру:

— У вас не найдется местечка и для меня?

— Конечно, найдется… но вы уверены?.. — удивленно спросил тот.

— Мы тебя отвезем, мама. Подожди минуту.

В голосе Бет скользнуло презрение, и Джуди его прекрасно уловила.

— Не глупи. Питеру все равно в ту же сторону.

Они поцеловались с хозяевами на прощание, торопливо вышли из церкви и скрылись во мраке. Голос Дэва разносился на целый квартал. Джек задумался: что он такого сказал?

Джуди ускользнула прежде, чем Бет успела что-либо спросить. Джек почувствовал это, когда они с Бет мыли посуду. Она чересчур долго вытирала тарелки, глядя во двор, а не на него. Из крана бежала горячая вода; раковина была полна грязной пены. Джек снял с плиты оставленную для Эша рыбу и сунул ее в холодильник.

Бет опустила губку и, к великому удивлению Джека, прижалась к его плечу щекой.

— Прости меня. Ну, насчет Борхеса…

Он взглянул на ее отражение в оконном стекле — Бет была на дюйм ниже его.

— Ты не отвечаешь за Борхеса.

— Нет, я имею в виду… я уверена, что ты действительно открыл идеальный язык.

— Я сам в этом не уверен.

Джек поймал ее взгляд — было в нем что-то оценивающее. Бет опустила глаза.

— Сегодня… сегодня я кое-что нашла — связано с папой. И это меня вроде как выбило из колеи.

Она всегда удивляла его, потому что неизменно опережала на несколько шагов.

— И что же ты нашла? — спросил Джек.

Мимо исповедален она повела его в неф, где на одной из скамей лежала сумка. Бет открыла ее и достала толстую пачку фотографий.

— Я думаю, папа специально оставил их здесь, в церкви, чтобы я узнала правду, если захочу.

Джеку так не казалось. Самая простая причина — это обыкновенно отсутствие всякой причины. На все воля случая — Фрэнк, возможно, просто не успел их убрать, застигнутый сердечным приступом.

— Думаешь, это что-то значит?

— А ты ничего не замечаешь?

Она протянула ему фотографии, и он принялся их перебирать. Цветные снимки, побледневшие от времени. На всех фотографиях — Бет: красивая малышка, блондинка в четыре года, брюнетка — в шесть лет, не испытывающая никакого смущения перед камерой.

Джек по-прежнему не понимал, чем эти снимки отличаются от других.

— Ты была очень славная.

— Дело не в этом. Посмотри вот на эти два.

На первом Бет лежала на бортике небольшого бассейна и, как кинозвезда, позировала фотографу — в синем купальнике и огромных солнечных очках, которые, должно быть, позаимствовала у Джуди. Поражал загар Бет — обычно детям не позволяют проводить столько времени на солнце. На следующей фотографии Бет сидела на коврике для пикника и, морща нос, сдирала шелушащуюся кожицу с предплечья. Джек повнимательнее всмотрелся в лица и фигуры.

На заднем плане, руки в карманах, стоял мужчина в бледно-голубом свитере и коричневой куртке. На первом снимке он находился по ту сторону забора, огораживающего бассейн, и смотрел на Бет, а на втором — в тени дерева, неподалеку от нее. На первой фотографии он казался более высоким, чем на второй. Может, это два разных человека, только одинаково одетые?

— Кто этот человек? — спросил Джек.

— Не знаю. Он кажется мне знакомым, но я не могу понять почему. Возможно, потому, что я весь день его разглядываю.

— Наверное.

— Но ведь по какой-то причине мой взгляд останавливается на нем… Это немного странно. Один и тот же человек на двух фотографиях.

На заднем фоне обоих снимков было полно народу — в бассейне, в парке, — но мужчина, на которого указывала Бет, казался совершенным одиночкой в большом городе. Как будто на фотографии не было никого, кроме него. Игра сознания? Самовнушение?

— Не знаю, Бет. Здесь десятки фотографий, и на двух из них — один и тот же человек… И потом, это было двадцать лет назад — в пригородах было не столь многолюдно.

— Да, наверное.

— Пригороды — это вообще особый мир. Изо дня вдень видишь одних и тех же людей, и при этом никогда не запоминаешь, если только в их внешности нет чего-то необычного. Взять, например, нас с тобой: на протяжении тридцати лет нас разделяло всего пять миль; и быть такого не может, чтобы мы ни разу не видели друг друга. К тому же я не пропускал ни одной юбки…

Он залихватски присвистнул, будто вслед очаровательной незнакомке. Бет усмехнулась:

— Но не все же тридцать лет ты был таким. Во всяком случае, в восьмидесятых, с дурацкой стрижкой и пластинками на зубах, ты увидел бы в ответ разве что это…

Она вытянула руку и сделала неприличный жест. Момент был выбран идеально — Джек расхохотался.

— Меня пугает то, что мы так мало помним, — уже серьезно сказал он. — И так много забываем. Секунда — и все пропало: до боли знакомые черты вдруг теряют четкость, лица сливаются.

Бет кивнула:

— Как это страшно…

— Я уверен, что с этими снимками не связано ничего плохого.

— Надеюсь, ты прав.

Просматривая том за томом, Джек чувствовал, как тускнеет идеальный язык. Слова кружились перед ним и завивались в спираль — хрупкие, как крылышки насекомых. Он нашел сборник рассказов и очерков Борхеса на испанском, открыл оглавление и отыскал пресловутую «китайскую энциклопедию» с забавной классификацией животных: ручные, сказочные, не поддающиеся дрессировке, бесчисленные, гуляющие на воле — и так далее, в том же шутливом тоне. Он вернулся к началу — к короткому отрывку, озаглавленному (разумеется) «О философском языке Джона Уилкинса».

Писатель-авангардист и литературный критик Борхес высоко ценил Уилкинса за разнообразие интересов и планы лунных городов, но не желал тратить время на детальный анализ «универсального языка» с его двусмысленностью, избыточностью и неполнотой. Разумное и хорошо мотивированное объяснение с долей сожаления — с таким не поспоришь.

По мере того как сгущался мрак и дыхание Бет становилось ровнее, Джек понимал, что совершил ошибку. Было что-то сверхъестественное в этом манускрипте. Увидев его за пределами церкви, пропал Эш. Джек успел заметить его молчаливое изумление, и теперь страшно даже подумать, что могло с ним случиться. Что, если манускрипт посвящен вовсе не идеальному языку, а чему-то… далекому от идеала?

ГЛАВА 9

Следующее утро выдалось солнечным и теплым. Под безоблачным небом по синей глади бухты скользили яхты, хлопая парусами, раздавались крики чаек. Джек не видел всей этой красоты — в исповедальни солнечный свет не проникал, и склеп неизменно оставался холодным и темным.

На визитке Эша значились только его рабочие телефоны. Джек звонил весь день, но никто не отвечал. Впрочем, чему тут удивляться — ведь воскресенье. Что ж, придется ждать до завтра. Он позвонил Питеру и попросил домашний телефон Эша, но тот его не знал. Джек бродил по церкви, как некогда Фрэнк, сжимая в руках манускрипт, и, по мере того как шло время, текст казался ему все менее многообещающим.

Вовсе это не идеальный язык. Ничего подобного. Возможно, подделка — или мистификация, как сказал Эш. Но Эш пропал, и Джек не мог избавиться от мысли, что его исчезновение каким-то образом связано с манускриптом. Вмешалась какая-то темная сила вроде той «таинственной скорби», что встревожила здешних монахов.

Бет разбирала фотографии и, раскладывая по стопкам, приклеивала к ним листочки из блокнота, а затем помечала стрелочками. Снимков было больше, чем прежде, — видимо, она нашла еще несколько альбомов. Бет подносила фотографии к глазам и поворачивала под разными углами. Все они казались ей слишком тусклыми.

В понедельник Джек снова позвонил Эшу, но трубку никто не взял. В регистратуре ему сказали, что отгул он не брал. И хоть Джек твердил себе, что манускрипт здесь ни при чем, беспокойство не отпускало.

Бет торопливо одевалась. Джек все еще не привык к ней — каждый раз он видел ее тело как будто в ином ракурсе. Она поймала его взгляд, натягивая рубашку, и ее губы тронула легкая улыбка. Будто засмущавшись, она повернулась к нему спиной и принялась надевать сережки. Бет едва успела натянуть брюки, когда в дверь постучали. Она обернулась к Джеку:

— Ты кого-нибудь ждешь?

Он покачал головой и подошел к двери. За последние несколько дней у него стали сдавать нервы, чему способствовало не только исчезновение Эша, но и собственные неудачи… Снаружи доносился обычный утренний шум, но Джек все равно осторожничал.

На пороге стояли О’Рурк с лестницей и его молчаливый помощник, темноволосый сероглазый мужчина, основательно обгоревший на солнце. Его взгляд, тусклый и немигающий, показался Джеку странным. О’Рурк поднес руку к козырьку кепки:

— Привет. Мы насчет крыши, как договаривались. Это Макс.

Хоть О’Рурк и говорил, что ничего не знал о склепе, Джек вдруг почувствовал непреодолимое желание спуститься в подземелье — удостовериться, что с манускриптом все в порядке. Он понимал, что ведет себя как параноик, но ничего не мог с собой поделать.

— А вы не могли бы заглянуть, например, завтра?

— Неохота терять день, — сказал О’Рурк. — Впрочем, можем зайти через месяц.

— Нет-нет. Заходите.

Бет возилась с пуговицами рубашки. Изгиб шеи, округлость груди. Взгляд помощника метнулся в ее сторону, и Бет отвернулась.

— Может, чего-нибудь выпьете? — предложил Джек.

— Спасибо. Потом.

Бет обулась, а Макс и О’Рурк вышли на улицу и по лестнице стали подниматься наверх. Вскоре послышались их шаги на крыше — кошачьи Макса и размеренные, осторожные О’Рурка. Кто-то из них отодрал брезент, и вниз упал яркий луч света. Бет поцеловала Джека и отправилась в библиотеку.

Незадолго до полудня принесли почту. Еще одно письмо относительно субтитров к русскому фильму, подписанное той же рукой, что и предыдущее. Джек почти неделю не думал о работе, но теперь был рад этому напоминанию. Он сел за стол и включил кассету.

Темные облака плыли над морем в пустыне, скрывая звезды и луну. Женщина стояла под килем проржавевшего парохода; его борта и трубы терялись из виду, по мере того как сгущались облака. Мужчина вернулся из дальних странствий и, склонившись к ней, принялся делиться своими впечатлениями о чудесах, что видел за время долгого пути. Это был несколько сумбурный рассказ о геологах, которые прокладывают многокилометровые подземные туннели в Сибири и затыкают уши, когда раздаются вопли обреченных; о соборе с бесчисленными витражами, который медленно теряет свои очертания; о стране, которая во время войны строит игрушечные аэродромы, чтобы одурачить врага, а тот, в свою очередь, сбрасывает на эти аэродромы деревянные бомбы; о библиотеках, которые уходят в землю, потому что архитекторы забыли сделать поправку на вес книг.

Человек говорил негромко, но быстро; в субтитры не поместится и половина им сказанного. На экране может появиться только две строчки за раз — пятьдесят — шестьдесят знаков. Сократить текст, сохранив его смысл, не получалось — каждое слово казалось значимым и необходимым. Глубоко вздохнув, Джек понял, что придется начинать сначала. Работа заняла весь день. Макс и О’Рурк постучали в дверь и сказали, что закончат утром. Джек снова позвонил Эшу, и опять безуспешно. Внешний мир казался мрачным и опасным.

Вернулась Бет и вновь взялась за фотографии, пока Джек упорно сражался с фильмом. Спать легли поздно. На следующий день Бет работала во вторую смену, а потому, едва проснувшись, принялась раскладывать снимки на темных половицах. Джек наблюдал за ней, пока готовил себе хлопья и завтракал, потом снова попытался дозвониться Эшу.

Бет отложила в сторону все фотографии, на которых, кроме них с Фрэнком и Джуди, присутствовал кто-то еще. Получалось, что всю жизнь за ней наблюдали: на всех снимках был хотя бы один незнакомец, который смотрел на нее издалека; некий расплывчатый соглядатай.

— Что-то нашла? — спросил Джек.

Она передвинула снимок по полу к двум другим. Это оказалась фотография Бет перед кривым зеркалом — возможно, в луна-парке, — с широко открытыми глазами и ухмыляющейся физиономией. А на периферии — там, где выпуклость стекла сменялась впадиной, — виднелся силуэт человека, почти неразличимый, так, несколько цветовых пятен — желто-коричневых и бледно-голубых.

— Думаешь, это он?

— А ты так не считаешь?

— Ну… Здесь вообще трудно что-либо определить.

— Он не везде один — иногда в компании, и всегда в разной одежде.

Джек просмотрел остальные снимки — судя по всему, Бет разложила их в определенной последовательности, — но никак не мог угадать, которую из фигур на заднем плане она имеет в виду. Все эти люди находились за гранью фокуса и либо заслоняли друг друга, либо стояли в тени.

— Я не знаю, на кого смотреть, — признался он.

— Изображение слишком мелкое. Я хочу их увеличить.

— Что именно ты ищешь?

— Пока не знаю.

Бет снова занялась фотографиями, на сей раз переместив несколько штук в своей безумной цепочке. Что она пытается найти? Какого рода связи надеется увидеть? И что могут означать эти рассказы о маяках, о Вселенной, чудесном спасении на пляже?

Зазвонил телефон, и он взял трубку, ожидая услышать болтовню рекламного агента или бодрое напоминание о счетах.

— Джек? Это Эш.

Ну слава Богу, прямо гора с плеч…

— Эш, куда вы пропали? Я уж думал, с вами что-то случилось.

— А что со мной могло произойти?

Джек не нашелся что ответить, а говорить банальности не хотел.

Затянувшуюся паузу прервал голос Эша:

— Нам нужно встретиться… И чем скорее, тем лучше.

День снова выдался ясный — на ослепительной голубизне неба светило яркое солнце, и совсем не хотелось думать о мрачных тайнах. Шагая по коридору научного центра, Джек вспомнил ледяные нотки в голосе Эша, и ему стало неуютно.

Постучав в дверь и услышав разрешение войти, он переступил порог лаборатории. Увиденное повергло его в шок: Эш казался донельзя измученным — глаза обведены темными кругами, халат грязный. Повсюду валяются коробки из-под пиццы и банки из-под безалкогольных напитков; на столе — полоски пергамента, обожженные, исцарапанные, утратившие цвет от воздействия растворителей. Тело ученого сотрясала дрожь, и его былой задор теперь напоминал горячечный бред.

— Живые организмы поглощают углерод в таком же количестве, в каком и испускают. Это если вы хотите знать… Но когда организм погибает, поглощение прекращается, и изотопы с течением времени распадаются. Таким образом, можно определить, какое количество углерода находится в организме сравнительно с объемом углерода в атмосфере, и вычислить, сколько времени прошло с момента гибели.

Джек с трудом улавливал суть его слов.

— Вы имеете в виду животное, из кожи которого изготовили пергамент?

— В том числе. Мы предполагаем, что количество углерода в атмосфере постоянно, хотя на самом деле это не так. Его объем подвержен изменениям в результате ядерных испытаний, научно-технических революций и так далее. Мы выверяем наши данные, используя, например, годовые кольца старых деревьев.

— И что?

— Я сказал бы, что это животное умертвили где-то между 1090 и 1120 годами.

Джек в изумлении вскинул брови:

— Ничего себе! Вы уверены?

— Абсолютно. Хотя записи на пергаменте могли быть сделаны гораздо позже. Но должен вам сказать, что чернила, использовавшиеся при этом, были вполне доступны и в те времена. Их изготовляли из чернильных орешков и сульфата железа — так называемого купороса.

— Так это не подделка?

— В зависимости от того, что вы имеете в виду. Да, манускрипт древний — ему несколько веков.

У Джека закружилась голова. Девятьсот лет… Сколько еще сохранилось подобных книг? И все они не более чем фрагменты, лежащие под стеклом в затемненных комнатах.

— Откуда эта рукопись? — спросил он.

— Трудно сказать. Чернильные орешки привозили из Турции, а также из аравийских стран, возможно, из Египта, но они были доступны по всей Европе, на всех торговых путях. А пыль и грязь… вряд ли по ним можно определить точное место.

Эш замолчал, но в его взгляде мелькнуло что-то вроде колебания. Джек посмотрел на полоски пергамента, затем на ученого.

— Вы чего-то недоговариваете.

— Дело в том, что купоросные чернила буквально въедаются в пергамент — и это естественная реакция — и в конце концов проедают насквозь. Здесь же они как будто лежат на поверхности. Никаких углублений.

— Вы хотите сказать, что записи сделаны недавно?

— Не то слово!.. Даже если бы их сделали не далее как сегодня утром, реакция и то была бы заметнее.

— И что это значит?

Эш окинул Джека долгим оценивающим взглядом.

— Когда мы… когда ученые доказали, что Туринская плащаница в лучшем случае изготовлена в эпоху Средневековья, наши противники возразили, что в момент Воскресения Христова исказилась вся, так сказать, матрица. Только представьте себе поток радиоактивных изотопов, обрушивающихся на плащаницу.

— Что вы имеете в виду?

— То, что я ни в чем не уверен. Посмотрите на это.

Эш включил верхний свет и поднес к настольной лампе полоску пергамента, отрезанную с обложки манускрипта. Лампа представляла собой темную трубку, которая напомнила Джеку неугасимую свечу брата Констана, горящую черным пламенем. Щелчок — и комната наполнилась ярким ультрафиолетовым светом. Эш, весь в белом, стал похож на призрака; когда он поднес пергамент к свету, пятна на его халате показались брызгами крови. У Джека перехватило дыхание.

— Что это?

— Не знаю. Здесь слишком мало…

Почти ничего — несколько петель и завитушек на лиловатом фоне, похожих на жилки под кожей. Маленький кусочек текста.

— Возможно, это какая-то надпись на оборотной стороне обложки — имя или дата, — сказал Эш. — Либо фамилия владельца. Если принесете манускрипт, мы посмотрим, что это такое.

Он старался не выдавать себя, но Джек узнал этот взгляд — так, наверное, смотрели на рукопись Джон Джонсон и его друзья, брат Констан. Эшу было необходимо узнать правду. Интеллектуальное любопытство обратилось в страсть и жажду, «таинственная скорбь» сгущалась. Пока что они с Джеком действовали на одной стороне, но Эш явно хотел бы прибрать открытие к рукам.

— Также мне нужно взглянуть на письмо, если оно по-прежнему у вас.

Лихорадочный взгляд ученого буквально прожигал Джека насквозь.

— Так вы привезете манускрипт и письмо?

— Я позвоню вам через пару дней.

Джек не знал, что делать. Манускрипт разочаровал его — как ему казалось, непростительно. Если рукопись действительно намного старше Уилкинса и не имеет с ним ничего общего… если книге девятьсот лет, то это вообще может быть что угодно. Европа затерялась во тьме веков и искала источник света. Мир раздирали войны. В Париже писал Пьер Абеляр, в Кентербери — Томас Беккет, в Нишапуре — Омар Хайям, в Норвегии и Исландии — скальды, сочинители саг. Совершались великие открытия в области теологии и мифологии, астрономии и физиологии.

Конечно, не следовало обращаться к Эшу. Джек перебирал в уме былые надежды, когда, миновав пост охраны, шагал через лужайку по направлению к парковке. Эш и его коллеги точно определят дату, восстановят историю манускрипта, прольют на него новый свет. Джек сможет избавиться от навязчивой идеи и вернуться к нормальной жизни, с синим небом и деревьями на ветру. Это так просто, больше не нужно ни о чем думать…

А потом сила тяжести подвела, и он начал падать головой вперед. Земля под ним поплыла; Джек нетвердо дошагал до купы деревьев неподалеку от парковки. Он старался идти прямо, но не мог определить направление и расстояние. И вдруг все исчезло, кроме гигантского кулака, расколовшего стеклянный стол. Этот звук буквально влепил его в дерево, и Джек понял, что уже ничего не может сделать, что уже слишком поздно…

Он попытался открыть глаза, но все было черным и красным и как будто плавилось…

Он попробовал еще раз побороться с темнотой, изо всех сил стараясь удержаться на ногах, но какая-то страшная сила бросила его на землю.

Джек поднял голову и увидел столб черного дыма, вырывающийся из лаборатории, и разбитые окна. Мигали огни и ревели сирены — к зданию спешили машины «скорой помощи». Время как будто странным образом ускорило свой бег. Джек лежал на носилках; в ушах звенело. Когда он взглянул на руины научного центра, перед глазами все замелькало.

В конце концов ему удалось ухватиться за зыбкие обрывки сознания и удержаться на краю. Его голову обматывали чем-то мягким, по лицу стекали струйки крови. Джек оглянулся, и в шее что-то хрустнуло. Трава была усыпана стеклом, вокруг стояли машины репортеров, и все, судя по всему, бежали к противоположной стороне здания — туда, где находился кабинет Эша.

Джек попытался было сесть, но медик тут же уложил его обратно.

— Пожалуй, пока не стоит.

Парни в черно-белой униформе, что оказывали ему помощь, принадлежали к добровольческой организации братьев милосердия — иоаннитов. Джеку приходилось их видеть на уличных концертах и крикетных матчах, но история ордена его никогда не интересовала. Их отличал мальтийский крест на плече — четыре белых наконечника стрелы, сходящихся в центре, на черном фоне. У настоящей «скорой помощи» такой же крест, только красный.

— Куда вы меня везете? — спросил Джек, чуть приподнявшись на локте.

Иоаннит вытащил рацию.

— Мы всего лишь оказываем первую помощь, так что вам придется подождать прибытия спасателей.

— Думаю, в этом нет необходимости.

— Дружище, еще минуту назад вы бредили. Я бы на вашем месте не торопился.

— И что я говорил?

— Нечто невразумительное. Как будто что-то о конце света.

Джек уставился на его рукав.

— О конце… Так вы…

— Что? — Иоаннит проследил за взглядом Джека. — Ах это. Нет, дружище, вы, наверное, имеете в виду Иоанна Евангелиста. А наш орден создан в честь Иоанна Крестителя. Мы прибыли сюда, чтобы помочь пострадавшим.

— Но вы… вы ведь верующие?

Иоаннит спокойно взглянул на него:

— С одной стороны, мы pro fide — за веру, но с другой — pro utilitate hominum — на пользу людям. То есть без всякой дискриминации.

— Мне и в самом деле кажется, что я в полном порядке.

— Лучше вам все-таки дождаться медиков.

— Но вы ведь не станете удерживать меня силой?

Иоаннит приподнял бровь, но все-таки отошел от носилок. Джек хотел было встать, но это оказалось труднее, чем он думал. Следующая попытка все-таки увенчалась успехом, и Джек огляделся. В небе над лабораторией, вытягиваясь в линию и снижаясь, носились стаи птиц — будто стервятники, почуявшие добычу. Джек потряс головой, и в его сознании, отделившись от клубов дыма и вспышек света, восстановились события последних дней. Чуть пошатываясь, он заковылял к зданию.

В стене лаборатории зияла черная дыра; на лужайке валялись обломки стен и осколки стекла. У пролома суетились люди, перепачканные сажей: о чем-то спорили, размахивая руками, делали пометки в блокнотах. Джек вздохнул с облегчением, когда увидел, как к нему пробирается Эш — в обгоревшем халате, с закопченными до черноты руками и лицом. Приблизившись к Джеку, он поднял с земли покореженный стул и сел.

— Что случилось? В чем дело?

Эш держал в руках безнадежно испорченные бумаги и отчаянно пытался разделить листы.

— Только посмотрите… Теперь мы не узнаем, кто виновен в краже и где спрятаны сокровища. Все погибло. Полагаю, так оно и было задумано.

— Что вы имеете в виду?

— Раньше мафиози решали свои проблемы подкупом…

— Эш, с вами все в порядке?

— Да. Это всего лишь стресс…

— У меня к вам просьба: никому не говорите, что я здесь был. Особенно полиции.

Но Эш его как будто не слышал — вновь занялся своими бумагами, пачкаясь сажей и копотью. Отпечатки и следы, неразгаданные тайны. Кто-то похлопал Джека по плечу, и в тот же миг вокруг замелькали вспышки камер. Он порадовался, что по крайней мере манускрипт в безопасности. Это не паранойя; он прав, они все правы. Таинственная, невероятная скорбь. Джек не знал, кто повинен в случившемся, но чувствовал себя так, как будто и впрямь приближался конец света.

Стараясь не попасться на глаза медикам, Джек добрался до своей машины. Скорее домой, в безопасную церковь, к манускрипту. Он долго возился с ключами, потом никак не удавалось дать задний ход и включить первую скорость. На конец он выбрался с парковки и пополз по задворкам — как можно медленнее. Перед глазами все расплывалось и мерцало. В поле зрения то и дело болезненно врывались несущиеся автомобили. И Джек вдруг понял, что не знает эти улицы — он явно заблудился.

Петляющая дорога привела его к бухте, и он с удивлением увидел пустую гавань — лишь на противоположном берегу тянулась полоса суши, заваленная обломками кораблей: паромов и пароходов, обросших ракушками, старых барж и катеров, погрузившихся в песок; их мачты походили на кости скелета. На фоне бушующего океана под небом цвета ржавчины это место казалось кладбищем для сотен прогулочных лодок и небольшой субмарины.

Через какое-то время Джек вдруг осознал, что едет уже мимо парка, где полным-полно людей, одетых почему-то совершенно одинаково — в светло-синие рубашки и коричневые куртки. Они стояли группами и провожали Джека взглядами, пока его машина, подпрыгивая и покачиваясь, катила мимо. Голову, казалось, сдавило обручем — он едва не терял сознание от боли.

Джеку очень хотелось поскорее добраться домой, но дорога привела его на северо-восток, к Южному мысу и маяку. Перед его мысленным взором извивались чернильные строчки, превращавшиеся в туннель, и Джека страшило то, на что он может наткнуться в конце этого туннеля — на некую апокалиптическую картину. Он слышал, как море поднималось и обрушивалось на скалы, и от этих звуков стало легче. Он долго сидел под бесконечный шум волн, пока не почувствовал, что с трудом удерживает глаза открытыми. Тряхнув головой, он поехал дальше. На полпути с холма у него закончился бензин, и Джек скатился вниз по инерции, под зловещее шуршание колес.

Бет встретила его в дверях. Бросив машину, Джек полчаса шел пешком и теперь едва держался на ногах. Все светильники церкви были включены.

— Я видела тебя в «Новостях», — сказала Бет. — Потом позвонила Питеру, но он ничего не знал.

— Со мной все в порядке, просто болит голова.

— Господи, у тебя, наверное, сотрясение мозга. — Бет заглянула ему в глаза, но, судя по выражению ее лица, его мысли прочесть не смогла. — Говорят, это дело рук бандитов.

Джек вспомнил, как Эш говорил о каких-то банковских счетах и документах — заурядных проблемах. Нет, здесь было что-то другое.

— Их было четверо, — произнес он. — Четверо всадников. И женщина… верхом на звере.

Бет погладила его по голове и обхватила за талию. Через ее плечо Джек видел скамьи, заваленные фотографиями.

— А друг Питера? Ты его нашел?

— Да. Его немного подпалило. — Джек вытянул руки — совсем как Эш, когда пробирался через развалины. — Но думаю, ничего серьезного.

Она увеличила фрагменты фотографий, насколько это было возможно. Зернистые, необычных цветов пятна и очертания. Иллюзии. Они походили на образы, мелькавшие в его надломленном сознании весь день.

Бет легонько коснулась ссадин.

— Во что ты впутался?

Перед глазами сгущался мрак, и Джек почувствовал, что силы покидают его тело. Бет поняла это и, подставив свое плечо, помогла добраться до кровати. Он и сам не знал, во что впутался. Бет выключила свет, и настала благословенная ночь. Перед тем как провалиться в сон, Джек успел заметить, что она снова взялась за смазанные фотографии из луна-парка, и подумал с последним проблеском сознания, что мог бы задать ей тот же самый вопрос.

ГЛАВА 10

Джек проспал ночь и весь следующий день. Временами он смутно ощущал присутствие строителей на крыше, слышал тихие шаги Бет, чувствовал, как она осторожно ложится рядом. Джек продолжал твердить, что с ним все в порядке и что не надо везти его в больницу, но это, должно быть, было во сне. Ему не хотелось вспоминать свои сны.

В глухой ночи Джек проснулся — или подумал, что проснулся, — и увидел полоску лунного света, пробивающуюся меж камней. Он вгляделся в нее мысленным взором, не открывая глаз, и понял, что перед ним какой-то знак, воспоминание… Вдруг лучик превратился в нить, извивающуюся и мерцавшую, и он догадался: это строчка из манускрипта при ультрафиолетовом свете.

В какой бы позе ни засыпала Бет, она всегда в итоге поворачивалась к нему спиной. Джек выбрался из-под одеяла и обошел кровать с другой стороны. Безмятежное лицо Бет вообще редкое зрелище — Джек видел его таким всего несколько раз: чуть разомкнутые губы, мягкие, бесформенные черты, не то на десять лет моложе, не то на пятьдесят старше, — но сегодня оно и вовсе будто затвердело. Казалось, Бет неустанно о чем-то думает и даже во сне разгадывает какие-то тайны.

Он окинул взглядом церковь: повсюду — на полу и на скамьях — лежали фотографии. Лица изображенных на них людей походили на раны. Бет разбирала снимки. Когда он вернулся домой — с перевязанным лбом, едва стоявший на ногах, — она лишь ненадолго бросила свое занятие, но все равно его тронула ее забота. То ли во сне, то ли наяву Джек стоял посреди церкви и наблюдал за серебряным лучом, протянувшимся вдоль исповедален, с единственным оправданием, что все это ради нее.

Лаборатория взорвалась, но Джек легко отделался. Те полоски, что Эш отрезал от манускрипта, сгорели вместе с оборудованием. А если бы он оставил Эшу рукопись и она погибла бы в огне?.. И он не смог бы вернуть ее в церковь? Что тогда? А может быть, оно и к лучшему. Наум почему-то пришли вечеринки, которые устраивались на Хэллоуин. Порывшись в коробках, Джек отыскал черные свечи, ультрафиолетовую лампу, целлофан и проволоку, которые они использовал и для изготовления светящихся масок. Соорудив из всего этого некое подобие светильника, Джек прихватил манускрипт и опустился в склеп.

Под воздействием ультрафиолета манускрипт сиял; прожилки и неровности каменных стен напоминали крошечные звездочки, а сами стены склепа будто растворились. У Джека внезапно возникло ощущение, что он вовсе не в церковном подземелье, а в космосе, в первые секунды сотворения мира. Ощущение было настолько реальным, что у Джека закружилась голова и ему пришлось опереться о камень, чтобы не упасть.

Он открыл манускрипт, и обложка засверкала десятками подписей — серебристо-черных при лиловом свете, как и говорил Эш. Оставил свое имя Джон Джонсон — две гигантские буквы «Д» уходили аж в нижний край листа. Йен Рейнольдс расписался в 1723 году, и даже Джон Уилкинс — в 1638 году — обозначил себя как «Джо». Он тоже был здесь — не автор манускрипта, а его исследователь, его раб. Самой ранней датой из тех, что Джек сумел разобрать, был 1554 год, но имелись и еще имена, без дат: Россиньоль, Аржанти, Джованни Порто (или Порта) — подписи шли внахлест, новые поверх старых. Джек провел пальцами по строчкам, будто не верил собственным глазам, — то, что видел, казалось чудом, фантастическим сном. Наконец он нашел имя Констана — он знал, что найдет.

Джек поднес страницу ближе к свету, надеясь отыскать имя Фрэнка — или хоть какой-то намек на то, что старик видел манускрипт. Если это так, если он действительно сидел здесь и рассматривал рукопись, если обнаружил то же, что и Джек, может быть, Бет, узнав обо всем, перестанет искать ответы на мучившие ее вопросы в своем детстве, запечатленном на фотографиях, и не придет к тому же выводу, что и Джек, — что ее родители любили друг друга не так сильно, как она любила их, и что Фрэнк, будучи не в силах ничего изменить, просто не вынес этого.

Джек перевернул страницу. В манускрипте было полно заметок на полях, как и в его собственных книгах и журналах; те же пометки: двойное подчеркивание, скобки, отмечающие границы абзаца, крошечные сокращения разными почерками. Время от времени попадались целые страницы, заполненные только текстом, особенно ближе к концу манускрипта, но их было немного.

Большинство комментариев выглядели не менее загадочными, чем сам текст. Подписи под рисунками некоторых растений были сделаны разборчивым почерком Уилкинса — он полагал, что это лишайники или камнеломки. Другие же пометки были неразборчивы, непонятно, на каком языке. Те, что удалось понять, содержали в себе подсказки, озарения, дополнения. Одним почерком под рисунком с изображением недостроенной башни было написано «Вавилон», а другим — «Фарос». Был ли это многолетний диалог, или просто два исследователя независимо друг от друга вопрошали у тьмы?

Пометки по большей части испещряли страницы, посвященные истории и каллиграфии, растениям и металлам, но самые упорные пробирались почти до конца манускрипта — их силы истощались лишь после глав о механизмах и зельях. Записи буквально плавали на поверхности манускрипта: «Исх. 14:2»; «Дан. 5:8»; «Пр. 5:4»… Джек вспомнил Констана с его знанием Библии, — возможно, эти отсылки были своего рода стенографией. Также возможно, хотя и менее вероятно, что пометки принадлежат Фрэнку. Пергамент от старости трескался, и перо монаха с трудом выводило буквы. Он стал жертвой безумия и умер на краю света, а труд его был предан забвению.

Джек водил пальцами по странице, наблюдая, как надписи то меркнут, то появляются вновь. Он понятия не имел, который теперь час, но первые звуки пробуждающегося города сюда уже доносились. На мгновение Джек почувствовал себя заключенным, который в подземелье прислушивается к каждому звуку, доносящемуся с поверхности. Это была разухабистая рассветная симфония, а потом по церковным половицам прошлепала Бет.

— Ты там?

Люк открылся, и серебристые отсветы ультрафиолета исчезли. Джек снова коснулся листа, но ничего не почувствовал. Сощурившись от солнечного света, он посмотрел на Бет:

— Вот выспался и захотел кое-что проверить.

— Как ты себя чувствуешь?

Он пощупал лоб.

— Хорошо. Гораздо лучше.

Бет склонилась в люк.

— Может, все-таки отвезти тебя в клинику на осмотр?

— Не надо. Со мной все в порядке.

— Ты как будто слегка не в себе.

— Я в норме.

— Вылезай.

Джек, поднявшись по ступенькам, прислонился к прохладной стене алтаря. Звуки утра стали еще громче — кофеварки и миксеры, газонокосилки и машины.

Манускрипт он прихватил с собой, и, когда Бет взглянула на книгу, Джек увидел, как по ее лицу проскользнуло что-то вроде ревности.

— Что тебе сказали в лаборатории? Ну, до взрыва?

— Это рукопись одиннадцатого-двенадцатого века. Ей почти тысяча лет, и многие пытались разгадать ее тайну.

— Получается, манускрипт стоит уйму денег?

— Наверное. Я не спросил.

Она прищурилась.

— И что же это, думаешь, что-то необычное? В рукописи полно великих тайн? Или как?

Джек не удержался и взглянул на манускрипт — при дневном свете книга казалась куда более заурядной, но кончиками пальцев он по-прежнему ощущал некие следы того, что ему открылось. Это не было связано с Фрэнком — ну, возможно, лишь косвенно. Он хотел сказать Бет, что делает все ради нее, пусть даже сейчас это трудно объяснить; впрочем, дело, может, вовсе и не в ней. Джек протянул ей манускрипт.

— Не знаю… Похоже, что так. Но даже если нет, я все-таки хочу понять, что это такое.

Бет к манускрипту не прикоснулась, даже руки не подняла, лишь тихо спросила:

— Зачем?

В ее голосе он не услышал обиды — только усталость и смущение, но Бет ждала ответа.

— Со мной что-то… происходит.

— Что именно?

— Хотел бы я знать.

— Объясни хотя бы тогда, в чем смысл твоих действий.

Джек промолчал, и она посмотрела на него — скептически и многозначительно. «Навязчивые идеи подобны снам, — подумал Джек, — и свои сны всегда намного интереснее чужих. Но когда любишь, искренне стараешься в них вникнуть — просыпаешься ночью и слушаешь, пытаешься понять».

Ее фотографии по-прежнему устилали скамьи и пол, и при дневном свете было видно, насколько она продвинулась. Бет сделала грустную гримасу, и Джек подумал, что она могла бы и рассказать ему о собственных поисках.

Она машинально передвинула один из снимков.

— Кажется, я опять потеряла этого человека. Посмотри. Видишь что-нибудь?

Пурпурные и золотые цвета. Кристаллы, чувствительные к основным оттенкам цвета, рассеяны кучками по всей пленке. Джек ничего в них не видел.

— В общем, нет.

Бет забрала у него фотографию.

— Просто это статика. Все встанет на свои места, если посмотреть поближе.

Он понял, что она права. Фотографии в газетах, кадры из фильма — это иллюзии, разделенные на части. Вещь распадается на атомы, на пространства между электронами.

— Папа обычно говорил, что там-то и есть Бог, — сказала Бет.

Джек вспомнил, как изучал ее кожу, блики света в глазах, контур татуировки — но тропа знания терялась в пустыне невежества. Он знал, что Бет скучает по Фрэнку, но не понимал масштабов ее тоски; ему недоставало решимости.

— Бог — на фотографиях?

Она показала ему расплывчатое фото.

— В хаосе. Там, где нет измерений. Папа знал, что Бог не меняет законы физики. Но у каждого закона есть свой предел. Есть место, где нет ничего, кроме чистой вероятности, — и папа говорил, что только там и может существовать Бог, оттуда он может дергать за ниточки незримо для нас.

— Неплохо.

— Он принес домой изображение фрактала[10] и сказал, что это карта неба. Берега и внутренние моря. Эта штука очень ему нравилась.

— Это несколько другое. Фрактал сохраняет свои детали независимо от того, насколько близко ты подходишь.

— Да, но рано или поздно ты останавливаешься. Ты вынужден остановиться, прежде чем узреть Бога.

Она разложила фотографии по мере возрастания увеличения: сначала два снимка с изображением мужчины в светло-синем и коричневом — лица были хоть и расплывчаты, но все-таки различимы; затем начинался медленный спад, а последние фотографии и вовсе утратили цвета, силуэты превратились в пятна, на них ничего нельзя было распознать.

— Так, может быть, этот человек и есть Бог? — спросил Джек.

— Возможно. Чем ближе стоишь, тем меньше видно.

Она снова собрала фотографии, положив сверху самые размытые, и спрятала их в картонную коробку.

— Нет, это не Бог. Это тупик.

Джек заглянул в коробку. Некоторые из черно-белых снимков были размером с визитную карточку.

— Кто делал эти фотографии?

— Папа. У него был такой маленький фотоаппарат — он обожал все эти миниатюрные штучки.

Она опять порылась в коробке и вытащила потускневшую серебристую вещицу размером чуть больше зажигалки. Джек взял ее в руку и ощутил значительный вес. Изящный люксметр, регуляторы выдержки и фокуса. Он потянул за концы, и вещица раскрылась, обнаружив объектив — менее полудюйма в диаметре.

— Шпионская штучка, — сказал Джек.

— Да. Годов пятидесятых — шестидесятых.

Он нажал на кнопочку, и затвор щелкнул; сотую долю секунды Бет улыбалась ему в видоискатель. Джек задумчиво покрутил фотоаппарат в руках.

— По-прежнему работает. Он полностью автоматический.

Когда он закрыл объектив, раздалось легкое жужжание и регулятор слегка передвинулся — с одной метки на другую. Джек нахмурился, снова потянул за концы и увидел паз. Стоило нажать на кнопку, как фотоаппарат раздвинулся и ему в ладонь скользнула катушка пленки диаметром примерно в дюйм — очень похоже на микрофильм.

— Смотри!

Он не был уверен, что поступает правильно. Бет отложила свои снимки. Возможно, она уже привыкла скучать по Фрэнку и не понимала Джека. Он протянул ей пленку, и она покрутила катушку в пальцах.

— Ее можно проявить?

— Не знаю.

— Ты это выяснишь? Для меня?

— Конечно. Разумеется.

Она коснулась его руки, и они вновь ступили на тропу охоты вместе. Это была ложная тропа — но все же лучше, чем ничего. С ее лица сходили последние остатки сна — взгляд прояснился, кожа разгладилась. В окна лился солнечный свет. Бет поцеловала Джека в щеку и вложила катушку с пленкой в его ладонь.

— Если у тебя будет время…

Она закрыла за собой дверь, и Джек остался один в просторной церкви с катушкой в руках. Повертев это маленькое чудо так и этак, он подумал, что еще рано — фотомагазины наверняка закрыты. Положив катушку на скамью неподалеку от двери и прислушавшись к голосам рабочих наверху, он вернулся в склеп.

* * *

Записи появлялись при черном свете, который казался непроницаемым. На полях и между строк можно было проследить историю развития каллиграфии. В библиотеке, разыскивая утраченный язык, он видел разнообразные почерки — угловатые южноитальянские минускулы, жирный готический шрифт, использовавшийся в Германии, легкий «секретарский» почерк средневековой Англии и курсивы гуманистов XVI столетия. Это была перекличка голосов, спор, к которому никто не прислушивался.

В первом разделе манускрипта комментарии были сделаны готическим шрифтом — Джек умудрился разобрать слово «Engel».[11] Оставивший запись полагал, что мешкообразные человечки похожи на ангелов, витающих высоко над миром в цветочных чашечках. Джек уже почти проникся идеей этих безобразных ангелов, когда запись оборвалась. На следующей странице какой-то француз утверждал, что эти человечки — эльфы и рыцари; под рисунками были подписи: «Оберон», «Титания», «Амир». Когда Джек добрался до раздела, посвященного письменности, несколько итальянцев беглыми курсивами обсуждали шифры и тайнопись. Они подчеркивали некоторые буквы в каждом слове и интриговали против папы римского.

Джек делал закладки в тех местах, где обрывались комментарии кого-либо из исследователей и начинались следующие. Когда он перевернул манускрипт, то заметил, что закладки отмечают все семь дестей пергамента, из которых состояла рукопись. Дести не соответствовали разделам манускрипта, и не было причин вынуждать читателя держаться в определенных границах, но тем не менее… тем не менее. Должно быть, некогда манускрипт был разделен.

Конечно. Когда-то по неизвестной причине книгу разделили на семь частей, и они разошлись по всей Европе. Каждая часть исследовалась местными учеными, которые привносили в свои интерпретации отголоски современных научных споров. Значение манускрипта, таким образом, оказалось раздробленным на десятки. А позже — возможно, через несколько столетий — рукопись собрали воедино.

Чьи-то записи, едва различимые даже при ультрафиолете, сопровождали всю книгу от начала до конца. Этот шрифт походил на минускул времен Каролингов — крошечные буквы, у которых, как и в «Беовульфе», сохранились кресты и «хвостики». Должно быть, манускрипт был разделен вскоре после того, как его прочел этот человек: следующий более или менее полный комментарий был написан куда более поздним «секретарским» почерком и испещрен алхимическими символами. Затем — рельефный и ровный почерк Уилкинса и, наконец, пометки Констана.

Констан всегда был здесь, и Джек пытался вообразить себе, какую пользу извлек пресловутый монах из своего долгого путешествия по манускрипту. Фрэнк наверняка узнал бы историю Вавилонской башни и все возможные вариации библейских стихов, не предпринимая дополнительных изысканий. Сколько времени было бы сэкономлено, если бы Фрэнк и О’Рурк передвинули алтарь и обнаружили склеп; какое утешение это принесло бы Бет.

Джек понял, что у него над головой царит тишина — ни шагов, ни шума на крыше. Поднявшись, он почувствовал, как затекли колени и спина, а когда открыл люк, немало удивился царившему в церкви полумраку. Дыра в кровле была вновь затянута брезентом. Макс и О’Рурк ушли.

Катушка с пленкой по-прежнему лежала на скамье — он увидел ее, когда включил лампу. Устыдившись, что не вспомнил просьбу Бет, Джек хотел было спрятать ее и что-нибудь придумать, но в конце концов оставил на прежнем месте.

Предисловие переводчиков было у Джека любимой частью Библии короля Иакова — и единственной, в которую он по-настоящему верил. «Перевод — это то, что открывает окно, дабы впустить в комнату свет; то, что поднимает занавеси, чтобы мы могли узреть Святое место». Он сидел со своим факсимильным изданием, сверяя его с манускриптом и комментариями Констана.

Перевод был великолепный, и Джек удивлялся, каким образом Констан собирался его улучшить, — а потом нашел первые из помет монаха: «Дан. 5:8» и «Откр. 5:4» — выдержки из ветхозаветной книги Даниила и Откровений Иоанна Богослова, или Апокалипсиса. «И вошли все мудрецы царя, но не могли прочитать написанного». Джек как будто снова ощутил силу взрывной волны и непроизвольно коснулся забинтованного лба. «И я много плакал о том, что никого не нашлось достойного раскрыть и читать сию книгу, и даже посмотреть в нее».

Книга Бытия и смешение языков упоминались на первой странице, где он нашел слова «Вавилон» и «Сеннаар», прежде чем рухнула его идея об идеальном языке. «Сойдем же и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого». Констан не противоречил Джеку. Затем шла серия алфавитных систем, а на полях упоминались чудеса из «Деяний апостолов» и «Послание к коринфянам». В разделе, посвященном зельям и колбам, имелась пометка: «Иному различение духов, иному иные языки, иному истолкование языков».

Бет, вернувшись с работы, помедлила у двери — ее глаза на мгновение остановились на скамье, где лежала катушка с пленкой. Расстегивая верхние пуговицы, она мельком взглянула на книгу, а поняв, что это Библия, удивленно посмотрела на Джека:

— Неужели ты тоже ищешь Бога?

— Не знаю. Не уверен.

Бет улыбнулась и взъерошила ему волосы.

— Если я однажды приду домой и увижу, что ты исписал все стены словами «Аве Мария»…

Он ухмыльнулся:

— Я думал, это англиканская церковь.

— Да, но построили-то ее католики, так что кто знает…

Она взглянула на потолок. С того места, где стояла Бет, никаких изменений не было заметно. Она пожала плечами; на секунду, прежде чем ее лицо ушло в полумрак, Джеку показалось, что он заметил морщинку у нее на лбу. Он собирался было извиниться за забытую пленку, но подумал, что дело, возможно, вовсе не в ней.

Он продолжал читать раздел о механизмах и рычагах. «И Тебе Самому оружие пройдет душу, да откроются помышления многих сердец». «Вот, Ты возлюбил истину в сердце и внутрь меня явил мне мудрость». Снова Даниил, великий интерпретатор: «Я подошел к одному из предстоящих и спросил у него об истинном значении всего этого, и он стал говорить со мною, и объяснил мне смысл сказанного».

«Если бы», — подумал Джек.

Бет вернулась со стаканом вина и села рядом с ним на кушетку. Лампа отбрасывала длинные тени на ее кожу. Бет сделала глоток, и ее лицо заметно расслабилось. Она принялась разглядывать свою руку, которая двигалась между светом и тьмой.

— Скажи, я выгляжу как всегда? — спросила она.

Джек отложил Библию.

— Как всегда?

— Как раньше. Сегодня на работе я увидела себя в зеркале и подумала: что-то во мне не так. Я выгляжу по-другому.

— Иногда нам и впрямь не нравится то, что мы видим в зеркале.

— Я не хочу нравиться себе или не нравиться. Я всего лишь хочу постоянства. Если зеркало показывает кого-то, кто не есть ты, это ведь не очень хорошо?

Бет прикусила нижнюю губу. Ее рубашка была расстегнута до середины груди, волосы собраны в свободный хвост, несколько прядей свисали налицо. Она казалась усталой, но, на взгляд Джека, абсолютно такой же, как и прежде.

— Ты не изменилась.

— Правда?

— Ты прекрасно выглядишь, как всегда.

Она усмехнулась — видимо, его слова ее не удовлетворили. Все эти мысли о сути вещей… Фрэнк не верил в чудеса, Джек тоже, но если есть какой-то способ истолковать метафорические пометки Констана, он перевернет небеса, чтобы докопаться до смысла. Утраченное знание или же ловкость ума… Он не знал, что это такое, но понимал: ключ нужен ему немедленно.

Последняя цитата была из «Песни песней», одного из двух разделов Библии, в которых не упоминается Бог. Джек вспомнил странные похороны Фрэнка, их сугубо мирскую направленность. Торопливая запись обрамляла изображение горящей башни на последней странице манускрипта. Джек не мог постичь ее смысла — но что-то было в этих словах, произносимых Невестой: «На ложе моем ночью искала я того, которого любит душа моя, искала его и не нашла его. Встану же я, пойду по городу, по улицам и площадям, и буду искать того, кого любит душа моя; искала я его, и не нашла его».

ГЛАВА 11

Джек не покидал церкви с тех пор, как добрался до дома после взрыва в лаборатории, — провел два дня во мраке. Решив, что пора выйти на свет, он унес манускрипт в склеп, спрятал под камень, а потом снял с головы повязку. Шагая к машине, он непроизвольно оглядывался по сторонам, гадая, где раздастся следующий взрыв.

«Ситроен» стоял в полуметре от тротуара, едва ли не перегораживая улицу. На лобовом стекле трепетали три штрафные квитанции. Джек нашел автозаправку, купил канистру бензина и залил пять литров в бак. Прежде чем повернуть ключ в замке зажигания, минуту-другую он просидел с закрытыми глазами, а затем поехал в город.

Подросток в фотомагазине баловался с компактной цифровой видеокамерой, когда Джек вошел. Парнишка смерил катушку с пленкой скептическим взглядом и сказал, что должен посоветоваться с менеджером. Когда тот увидел пленку, глаза его странно заблестели.

— Восемь на одиннадцать. Мне уже много лет такие не попадались.

— Вы сможете ее проявить и распечатать снимки?

Старик кивнул:

— До конца дня. Какого размера фотографии вы хотите?

Джек знал, как быстро меркнет изображение на пленке, и, вспомнив снимки Бет, сделал широкий жест:

— Большие.

Ей не нужны иллюзии — пусть увидит то, что там есть на самом деле.

Манускрипт побывал в руках политиков и поэтов, священников и оккультистов; должно быть, в конце концов он одерживал победу над их умами и тем самым убеждал в том, что полон секретов. Здесь было нечто общее с процессом перевода, с поиском смысла.

Бет сегодня не работала, так что Джеку пришлось самостоятельно рыться в библиотеке. Он отобрал пачку книг и унес их в укромный уголок. Это были книги о тех странах, где, по его мнению, побывал манускрипт, и обо всем, что упоминалось в комментариях. По столу медленно перемещался тусклый солнечный луч.

Джек начал с итальянцев, чьи пометы облепляли поля раздела, посвященного письменности. Леон Баттиста Альберти — архитектор, строитель соборов и акведуков, основоположник западной криптографии; Джакомо делла Порта, также архитектор, изобрел технику письма внутри крутых яиц и составил список слов, чаще всего встречающихся в зашифрованных посланиях: «дорогой» и «искренне ваш» — в деловых письмах, а «сердце», «огонь», «пламя», «смерть», «жалость», «жестокость» — в любовных цидулках.

В следующей книге он прочел об Иоганне Тритемусе, спонхеймском аббате. Его «Стеганография» была написана в конце XV века, но опубликована лишь после смерти автора: речь в ней шла об ангелах, которые-де переносили его послания на другой конец света, а потому книгу быстро запретили. Позже эти слова были сочтены замысловатой метафорой, но, возможно, цензоры в конце концов были правы. Угловатый готический шрифт в манускрипте вполне мог принадлежать Тритемусу.

По мере того как лучи света перемещались по библиотеке, похожие истории вставали со страниц книг. Всех этих ранних ученых обвиняли в колдовстве и ведовстве. Их школы разгоняли, а трактаты сжигали. Четкого разграничения между физикой и магией не было, и Джеку все они казались алхимиками. Он читал о том, как эти люди искали истинную природу вещей, как они изобретали тайнопись и использовали кодовые фразы, которые сбили бы с толку даже Торна: «зеленый лев» или «жаба, пожирающая свои внутренности». Монах-францисканец Роджер Бэкон и Томас Чарнок, великие экспериментаторы и мистики, прославились своими опытами и алхимической символикой. Джордж Рипли, монах из Йоркшира, побывал во Франции, Германии и Италии, вернулся на родину в 1478 году и во всеуслышание заявил, что ему известен секрет трансмутации — превращения свинца в золото.

След хоть и слабый, но все-таки был. Все, о ком прочел Джек, их научные труды и открытия тем или иным способом напоминали ему о манускрипте. По-видимому, каждая из частей рукописи, странствовавшей по Европе в разрозненном виде, вызвала неоднозначную реакцию. Альберти и Порта применили свои навыки по расшифровке тайнописи к тем разделам книги, которыми располагали, и вскоре погрузились в атмосферу секретов. Другая часть манускрипта увлекла Тритемуса и его последователей от тайнописи к языку ангелов. Иные части вошли в традицию труверов и трубадуров Франции, приписывавших магические способности королям и воинам. Все они прочитывали что-то свое, и каждый был по-своему прав.

Наибольших успехов достигли алхимики. Джек отчетливо ощущал их влияние, когда читал об их экспериментах и ошибках. Будучи сторонниками теории мистического озарения, подтвержденного опытом, алхимики не могли удовлетвориться жалкой одной седьмой — им была нужна книга целиком. Чтобы собрать манускрипт воедино, Джордж Рипли отправился путешествовать по Европе. Поиски увенчались успехом, и позже в своем восстановленном виде книга подействовала на каждого, кому попадала в руки, самым непредсказуемым образом: Джона Уилкинса вдохновила на создание философского языка; возможно, довела до банкротства Йена Рейнольдса; озадачила Джона Джонсона; свела с ума Констана… Но положил всему этому начало, несомненно, Джордж Рипли.

По мере того как продолжались поиски, Джек чувствовал все возрастающее уважение к алхимии, которая занималась, как выяснилось, не только металлами, но и любыми преобразованиями: свинца — в золото, болезни — в здоровье, смерти — в бессмертие. Величайшим достижением алхимии стало учение о совершенстве душ. Ну и золото, разумеется. Рипли разбогател — невероятно разбогател. Каждый год после своего возвращения в Англию он жертвовал по сто тысяч фунтов Родосскому ордену, что по тем временам считалось огромной суммой. Неплохо для монаха и ученого. Джек задумался, что это за орден и чем он заслужил такие богатства. И у него появилась идея…

Библиотекарь, взяв листок, бросил на Джека взгляд, Полный недоумения, — видимо, предположил, что интерес к книгам по криптографии и алхимии может возникнуть лишь у чудака, если не хуже. Возможно, те, кто спрашивает подобные книги, попадают в правительственные списки наряду с интересующимися «Моей борьбой» Гитлера. Джек подумал, что надо было получше замести следы, и в который раз пожалел, что Бет сегодня не работает. Взглянув на библиотечные часы, он прикинул, сколько осталось до закрытия фотомагазина, и вернулся к столу.

В первой книге, которую он открыл, говорилось о Родосском ордене, члены которого первоначально называли себя рыцарями святого Иоанна Иерусалимского; сначала это был монашеский, а затем рыцарский орден, учрежденный после завоевания Святой земли в 1099 году, в результате Первого крестового похода. Родосский орден образовался раньше своего основного соперника — ордена тамплиеров — и позже присвоил себе большую часть его сокровищ. К тому времени Иерусалим пал, и госпитальеры захватили остров Родос, на котором в течение двухсот лет и находилась их штаб-квартира. Они несколько раз отражали атаки сарацин (не без помощи Джорджа Рипли), но были побеждены Сулейманом Великолепным в 1522 году и перебрались на Мальту, где просуществовали до эпохи Наполеона.

Джек слышал множество мифов о тамплиерах, хотя и просуществовали они весьма недолго. Один из них — будто бы тамплиеры нашли Святой Грааль и ковчег Завета, а также принесли из Иерусалима Туринскую плащаницу. В конце XIII века орден обосновался во Франции, и под давлением короля против него был начат инквизиционный процесс. Тамплиеров обвиняли в идолопоклонстве и отрицании истинного Бога, неподобающем поведении — будто они целовали друг друга в губы и ягодицы, — а также в ростовщичестве. В 1312 году папа Климент V упразднил орден. Тамплиерам приписывается участие в целой серии безумных заговоров, и что здесь правда, а что ложь, понять невозможно — деятельность ордена всегда прикрывала завеса тайны.

Что же касается иоаннитов, или госпитальеров, которые были свидетелями расцвета и падения тамплиеров, благополучно присвоили их богатства и просуществовали еще более пятисот лет, о них Джек не знал ровным счетом ничего, поэтому погрузился в текст с головой. После потери Мальты в 1798 году вспышки активности ордена наблюдались по всему миру, преимущественно в России, Италии и Англии. Несмотря на обширные международные связи госпитальеров, основных точек их сосредоточения было семь, как существовали и семь языков: провансальский, французский, овернский диалект, итальянский, испанский (арагонский), немецкий и английский.

Джек с радостью осознал, что сложная структура наконец-то обрела форму. Семь языков, семь частей манускрипта. Он уже проследил путь рукописи в Англии, Германии, Италии и Франции; письменные стили Прованса, Оверни и старого королевства Арагон идентифицировать не удалось, но все это не простое совпадение. Госпитальеры разделили манускрипт на семь частей и распространили по семи регионам своего влияния; эти фрагменты делали свое дело, пока Джордж Рипли не заплатил огромные деньги, чтобы собрать их воедино. Зачем манускрипт был разделен? Чтобы увеличить шансы на его расшифровку или, напротив, сохранить секрет? И откуда же он все-таки изначально взялся?

Госпитальеры неоднократно меняли герб и штандарт, но в итоге приняли восьмиконечный крест — четыре наконечника стрелы, сходящихся в центре, — и назвали в честь ордена мальтийским. Джек подумал, что где-то уже видел такой, но не мог вспомнить где: память будто окутал дым веков — сожжение неверных, падение древних стен, конец света.

Когда Джек вернулся из фотомагазина, Бет уже была дома, а Макси О’Рурк только что закончили работу и пили кофе на кухне. Сидя перед телевизором, он слышал их приглушенный разговор, доносившийся сквозь сводку новостей. Задняя дверь, выходившая во двор, была открыта, и Джек видел, как гряда облаков меняет цвет, освещаемая лучами заходящего солнца. Бет повернулась к Джеку:

— У министра О’Рурка есть деловое предложение.

О’Рурк поднял свою кружку.

— Как я уже говорил, мы нашли материал, чтобы подправить кровлю. Отличный песчаник, просто песня.

— Хорошо. Очень хорошо.

Облака утратили цвет; на небе долгое время виднелись лишь их очертания. Джек поймал взгляд Макса: было в его глазах что-то неприятное, губы кривились в скептической улыбке, которая таяла подобно облакам.

— Макс рассказывал нам про Владивосток, — сказала Бет.

— Что-нибудь интересное? — просто из вежливости спросил Джек.

Прежде чем она успела ответить, Джек разглядел на кухонном столе кусок песчаника. На камне имелась резьба — примерно полдюйма глубиной. Гавань, полуостров, верфи. Грузовое судно на первом плане, рябь на воде. На полу осталась кучка песка.

Бет опередил О’Рурк:

— Потрясающая история, честное слово. Его жена познакомилась через Интернет с каким-то парнем отсюда, вынудила его купить ей билет и смылась из России. Все ее друзья так и поступали, как говорит Макс. Он приехал сюда за ней, а в итоге решил остаться. Он всюду носит с собой листок, где написано его имя и так далее. Я научил его нескольким английским словам, чтобы хоть названия предметов знал.

— Джек говорит по-русски, — заметила Бет.

«Почему бы и нет?» — подумал Джек и ответил по-русски:

— Да, говорю.

Макс никак не отреагировал. Что-то не так с произношением — или он, например, говорит на диалекте, близком к другому языку? Странное это место, Владивосток — форпост, окруженный Азией, кириллица в море иероглифов. Джек попытался представить себе, как Макс преследует свою жену, и не смог — трудно вообразить, чтобы этот человек с глазами сфинкса оказался способным на такие страсти.

— Все, о чем он может говорить, — это резьба по камню, — сказал О’Рурк.

— Макс вырезал эту штуку буквально только что, — добавила Бет. — Прямо у нас на глазах.

Джек коснулся камня — песчаник оказался грубым на ощупь и царапал кожу. Он провел пальцами по очертаниям гавани и корабля. Едва Джек успел убрать руку, Макс схватил молоток и стамеску и принялся вырезать полумесяц на небе.

— Давайте вмонтируем его в крышу, — предложил О’Рурк и кивнул Максу.

Тот поднял камень и понес наружу. Джек и Бет смотрели, как он ставит его наземь рядом с грудой других неподалеку от могилы Констана.

— Совсем как на открытке, — заметил О' Рурк.

Небо потемнело до цвета индиго, облака стали угольно-черными. Свет из кухни, падавший на резной камень, делал изображение расплывчатым, что сразу напомнило Джеку рисунки в манускрипте, который в данный момент хранился у него под курткой. О’Рурк и Макс собрали инструменты, и Бет, проводив их, заперла дверь. Джек повернулся к ней и протянул пачку фотографий:

— Ну что, посмотрим?

Обрадовавшись, она потрепала Джека по волосам.

— Наверное, я пока повременю помешать свое фото в рубрике знакомств.

И они склонились над фотографиями. На большинстве снимков не было ничего особенного: пересекающиеся лучи, яркие солнечные пятна, текстура камня, — но изображение на одном его насторожило. Он поднял глаза на витраж и увидел тот же круг и очертания книги, что и на снимке.

— Это сделано здесь?

— Как и все остальные. Их сделала я.

По мере того как Бет осваивала фотоаппарат, снимки начинали обретать некий смысл. Прихожан оказалось на удивление мало. Стены были покрыты пятнами и трещинами, может, из-за качества пленки, а может, наоборот, на снимках все выглядело лучше, чем на самом деле. Джек увидел Джуди, сидевшую, как и подобает жене доброго пастыря, со сложенными на коленях руками, сжатыми губами. Фрэнк стоял за кафедрой, чуть подавшись вперед, и что-то говорил прихожанам — возможно, о суровых чудесах этого мира. С энергично поднятой рукой и раскрытой ладонью он казался чуть ли не фанатиком, способным вдохновить на что угодно.

Глядя на этот снимок, сделанный снизу, Джек подумал, что видит Фрэнка таким, каким его видела Бет, — пророком, ученым, любящим отцом.

— Когда сделаны эти снимки?

— Мне, наверное, было лет восемь — десять. Папахотел, чтобы я попробовала. — Бет помолчала. — Я совсем про них забыла.

— Наверное, ты ни о чем тогда не думала, кроме фотоаппарата.

— Господи, я как будто снова там, маленькая; словно в тумане, все слегка расплывается, и плохо видно. Но вот обнаруживается нужное место, туман внезапно рассеивается, и приходит видение и понимание.

Бет по-прежнему смотрела на Фрэнка в окружении престарелых прихожан, и Джеку очень хотелось понять, что она видит. И по мере того как он всматривался, снимок обретал все большее значение. В лице Фрэнка он увидел пытливость и проницательность настоящего лидера. От мысли, что этот сгусток энергии медленно угасал в полном одиночестве, в тишине церкви, Джеку стало больно.

Вместе с болью вдруг пришло глубинное понимание, что он сумел увидеть Фрэнка таким, каким он был, и вдобавок глазами человека, который любил его больше всего на свете. Пусть он завершил жизнь в полном одиночестве, навсегда останется память: образ, дела, мысли.

Он повернулся к Бет — в ее глазах стояли слезы.

— Я думала в детстве, что папа — лучший друг Иисуса. Тогда я еще верила в него, но не знала, что такое богохульство. Я любила Иисуса и думала, что ему очень повезло иметь такого друга, как Фрэнк.

— Наверное, ты была права.

— Когда я стала старше и перестала верить, появились злость на себя и сожаление о потерянном времени, что я проторчала в церкви. И все-таки упорно продолжала туда ходить, наверное, тогда я уже начала что-то предчувствовать…

— Вот видишь.

Бет протянула ему фотографии:

— Вот эти снимки. Я оказалась права.

— Дело не в них.

Она благодарно взглянула на него:

— Я никогда прежде их не видела.

Джек кивнул, и она снова взялась за снимки. Наблюдая за ней, Джек очень надеялся, что Бет, возможно, найдет утешение в образе человека, которым на самом деле был Фрэнк, и ее горе наконец утихнет. Она уже почти успокоилась и принялась рассматривать фотографии под разными углами зрения. Он снова было уставился в телевизор, когда Бет вдруг воскликнула:

— О Господи! Это он.

Джек хотел обернуться и узнать, что она имеет в виду, но тут увидел на экране самого себя. Шла недельная сводка новостей. Взорванная лаборатория, ритмическое чередование алых и синих огней. Джек ковылял по траве в расстегнутой рубашке, держась за голову; секунду он смотрел прямо в камеру. Все это длилось не более мгновения, но его как будто пронзил разряд тока — Джек вспомнил толчок, зыбкий свет и братьев милосердия — иоаннитов.

Они появились на экране — в черно-белой униформе с мальтийским крестом. Черный плащ грешника и белый символ спасения — цвета рыцарей святого Иоанна Иерусалимского, не богатых, не рвавшихся воевать, но носивших тот же крест и существовавших под тем же именем.

Он взглянул на Бет: успела ли она увидеть его на экране? Но Бет смотрела вовсе не на экран, а на одну из фотографий, и на ее лице отражалась невероятная смесь осознания и смятения. Это был случайный снимок паствы, сильно размытый; объектив выхватил из толпы чью-то лысую макушку, наклоненную под знакомым углом, и бледно-синий ворот вокруг шеи. Джек хотел снова обернуться к телевизору и послушать новости, но Бет смотрела на него, и с ее лица как будто начисто стерли радость и надежду.

— Я не хочу, чтобы это был он. Я не хочу, чтобы он был здесь.

Больше она об этом не заговаривала. Игнорируя вопросы Джека, Бет сложила фотографии в конверт. Двигаясь будто во сне, она поужинала какими-то холодными остатками и сразу направилась к постели. Сбросив одежду на пол и укрывшись одеялом, закрыла глаза. Ее тело вздрагивало, но глаза под сомкнутыми веками оставались неподвижными, как будто волнение передалось мышцам и костям. Джек обнял ее, пытаясь успокоить, но, и погружаясь в беспокойный сон, Бет все ворочалась и вздыхала, не давая заснуть и ему. Впрочем, он бы все равно не заснул.

Лабораторию взорвали, и госпитальеры прибыли туда первыми. Было ли это некое тайное продолжение Крестовых походов? В буквах манускрипта ему изначально виделось что-то арабское. Великое столкновение цивилизаций? Иоанниты занимаются оказанием первой помощи, сарацины изготовляют бомбы; одна из сторон — а может быть, обе — поклялась найти манускрипт или предотвратить его обнаружение.

Джек не сдастся. Выпустив Бет из объятий, он встал с кровати, стараясь не скрипеть половицами, тихонько спустился в склеп. Квадрат лунного света упал на манускрипт, когда он вынес книгу наверх. Хоть дверь и была заперта, Джек прижал рукопись к груди, опасаясь, что кто-то может подсматривать в окно. В склепе манускрипт был в безопасности, но ему не хотелось выпускать рукопись из виду. Джек вернулся в постель, лег на спину и положил книгу на грудь.

Что, если госпитальеры заодно с террористами? И вовсе они не помогали раненым, а обыскивали руины в поисках общей тайны? Каких только чудовищных злодеяний не совершалось «во имя веры» и «на пользу людям» задолго до начала Крестовых походов. И по сию пору теракты и массовые убийства оправдывают этой мифической «верой».

Джек твердил себе, что это просто совпадение. В его размышления ворвалось прерывистое дыхание Бет — видимо, ей что-то снилось. Вместо того чтобы помочь ей, Джек подвергает ее жизнь страшной опасности. У него что-то сжималось в груди, когда он наблюдал за Бет в голубом полумраке. Джек говорил себе, что у него разыгралось воображение. Всю ночь он не переставал думать о том, чту ему было известно о манускрипте и великих умах, которые пытались его постичь, так что при первых проблесках рассвета, когда Бет, по своему обыкновению, откатилась на противоположный край кровати, он уже готов был поверить чему угодно.

ГЛАВА 12

Джек провалился в бредовый сон, полный ужасных книг и непроизносимых слов. Ночь во сне была очень холодной, но не менее удивительной, чем наяву. Крестоносцы и алхимики, шпионы и священники, все разновидности безумцев — определить, кто есть кто, не было никакой возможности. Проснулся он внезапно, как будто кто-то шепнул на ухо что-то страшное.

В сером утреннем сумраке Бет сидела на скамье в его футболке, подтянув колени к подбородку, и смотрела туда, где стоял алтарь. Джеку показалось, что он тоже видит расплывчатые образы, витающие перед ее взглядом: вышагивающего перед кафедрой Фрэнка, прихожан на скамьях, какую-то тень на северной стороне алтаря. Что это — сон или последствия травмы? Бет сидела не шевелясь, будто изваяние. Джек встал, подошел к ней и коснулся рукой плеча.

— Как ты?

Она пожала плечами:

— Рано проснулась.

— Что-то случилось?

Бет удивилась:

— А что могло случиться? Который час?

— Почти восемь.

— Пойду, наверное, собираться, — медленно произнесла она, не двигаясь с места.

Перед ней на полулежал все тот же снимок с размытым изображением лысого мужчины. Эта фотография была куда более четкой, чем предыдущие, так что сомнений не возникало: на ней тот же самый человек. Слегка искривленные губы, самоуверенная улыбка внушали Джеку тревогу.

— Кто это?

Бет склонила голову, чтобы ее взгляд не падал на фотографию.

— Не знаю.

Мимо прогрохотал грузовик.

— Но ты думаешь, этот человек здесь не случайно?

Бет выдохнула.

— Я не хочу об этом думать. Если этот тип, возможно, из числа прихожан, преследовал нас — вернее, меня, — а потом папа вдруг запер церковь… то что ему было нужно? Чего он хотел от меня?

— Ты ведь не думаешь…

Джек будто споткнулся. По лбу побежал холодный пот, когда он вспомнил детские фотографии Бет — она была прелестным ребенком.

Она пожала плечами:

— Это ведь церковь. Отсюда никого нельзя прогнать. В церковь приходят и одинокие, и больные, и сумасшедшие. Для многих это единственное место, куда вообще можно пойти.

— Ты ничего не помнишь?

— Нет. По крайней мере слишком многого.

— Уверен: если бы случилось что-то серьезное, ты бы помнила. Если бы что-то случилось.

— Не знаю.

Голос ее звучал ровно и бесстрастно, как будто речь шла о каком-то старом полузабытом фильме, но Джеку показалось, что есть в нем что-то замогильное. Бет слабо улыбнулась, и он увидел в этой улыбке полную покорность судьбе.

— Я лучше пойду, — сказала она и принялась стягивать футболку через голову. Джек машинально отвернулся.

Он хотел, чтобы Бет осталась в церкви, в безопасности, но не знал, как это сделать. Поведать ей о древнем рыцарском ордене, некогда поглотившем еретиков-тамплиеров вместе с их реликвиями и сокровищами? О том, как, осажденные на острове, они продали некоему алхимику самую ценную свою святыню — манускрипт, настолько загадочный, что его пришлось распылить по нескольким странам, причем даже в разделенном виде участие книги в помешательствах эпохи было весьма ощутимо? Рассказать, что алхимик разгадал секрет и унес его с собой в могилу, а орден, превратившийся со временем в благотворительное общество, продолжает разыскивать манускрипт? Бет подумает, что Джек над ней издевается и до ее собственных опасений ему нет дела. Незнакомец из числа прихожан, явно неравнодушный к красивым девочкам, кажется ей куда более правдоподобным, нежели история манускрипта. Но у Джека имелись доказательства — прочитанные книги, склеп, шрам на лбу.

— Я тебя отвезу, — предложил он.

— Ты собираешься в библиотеку?

— Нет, но у меня есть дела.

Она с любопытством взглянула на него:

— Какие дела?

— Еще одно небольшое исследование.

— Ничего страшного, я доберусь на автобусе.

— Нет.

Она недовольно пожала плечами. Джек включил мотор до того, как Бет подошла к машине. Он разыскал адрес местной штаб-квартиры иоаннитов в телефонной книге и выяснил, что та находится чуть в стороне от главной дороги в город. Джек частенько проходил мимо пешком и сотни раз проезжал на машине. Теперь же он отправился в объезд и заблудился в переулках.

— Я опоздаю, — сказала Бет. Это была скорее констатация факта, нежели опасение.

— Прости.

Наконец Джек выбрался в город и высадил Бету библиотеки. Подождал, пока она зайдет внутрь, целая и невредимая, потом еще минуту посидел в машине. Ему хотелось как можно скорее вернуться в церковь и запереться там, но он не мог просто прятаться и ждать, когда они его найдут — или когда найдут Бет. Он понимал, что должен первым шагнуть навстречу опасности.

Общество Святого Иоанна помещалось в суровом каменном здании, скрытом от посторонних взглядов смоковницами. Неудивительно, что Джек даже не подозревал о его существовании. На камне был вырезан мальтийский крест — точь-в-точь как на стенах Валетты. Джек собрался с духом и, открыв тяжелую калитку, вступил во вражескую твердыню. Даже хладнокровный наблюдатель почувствовал бы некоторую неуверенность при виде такого количества людей в униформе. Пара-тройка госпитальеров, которые время от времени прохаживались по сиднейским паркам, выглядели вполне безобидно, но целое здание, заполненное приверженцами Святого Иоанна… и так во многих городах мира… это уже куда более походило на организованную боевую силу. Каково это — знать, что члены ордена веками носили оружие и не раз пускали его в ход — в Иерусалиме, Акре, Антиохии, — а потом вдобавок выяснить все то, что стало известно Джеку? Он остановился в коридоре — мимо него торопливо проходили госпитальеры в широкополых шляпах и с рациями. Ему не следовало сюда приходить — слишком опасно. Он развернулся, прикрывая лицо в надежде выбраться на улицу неузнанным.

Молодой иоаннит с короткими темными волосами придержал дверь для своей спутницы и вошел следом за ней.

У Джека все поплыло перед глазами, когда он вспомнил, что именно этот парень оказывал ему первую помощь после взрыва в лаборатории. Он снова почувствовал, как земля задрожала у него под ногами, увидел струйки дыма на небе — иоаннит стоял здесь, прямо перед ним. Вот оно. Спасения нет.

На его счастье, парень смотрел в другую сторону и приветственно махал дежурной за столиком — высокой женщине с оливковой кожей и ослепительной улыбкой. Джек слегка расслабился. Возможно, после взрыва иоаннит оказал помощь десяткам людей и госпитальерам вообще ничего не известно о Джеке; наверняка они проведали, что манускрипт обнаружен, но не узнали, кем именно. Так что есть шанс ускользнуть.

Джек сделал шаг и остановился. Иоаннит многое знает о своей организации — ее латинский девиз, историю святого, — но может знать и больше. Он помог Джеку, каковы бы ни были его мотивы. Если Джек сейчас уйдет, то так и будет пребывать в неведении — пока не станет слишком поздно.

— Брат! Эй, брат!

Слова вырвались сами собой, и отступать некуда. Иоаннит обернулся:

— Прошу прошения, вы мне?

Джек знал, что времени у него мало.

— Мне нужна кое-какая информация.

Иоаннит указал в сторону дежурной:

— Спросите у Кэрол. Она покажет вам отчет.

— Мне не нужен отчет.

Иоаннит прищурился, пытаясь вспомнить Джека.

— Почему вы назвали меня «брат»?

— Вы же принадлежите к ордену…

— Да. Верно. И зовут меня Джон.[12] А мой папаша был рыцарем правосудия.

— У вас здесь по-прежнему есть рыцари?

Иоаннит подозрительно посмотрел на него:

— Ну да. Рыцари правосудия и рыцари милосердия. И точно такие же дамы.

Джек чуть понизил голос:

— Мы можем где-нибудь поговорить?

Иоаннит пристально взглянул на Джека, заметил шрам на лбу, и на его лице появилось что-то вроде узнавания.

— Вы там были. Когда взорвали лабораторию.

В висках у Джека застучала кровь. Сначала он решил все отрицать, но потом подумал, что это ни к чему.

— Да. И вы оказали мне первую помощь.

— У вас было сотрясение мозга. Вы в порядке?

Джек пощупал висок.

— Кажется, да.

— Поговорить можно вон там.

Джек поколебался. Иоаннит знает, что он был в лаборатории, но вряд ли ему известно, что манускрипту Джека. Возможно, он попытается забросить наживку; Джек, в свою очередь, сделает то же самое. Рискованно, конечно, но ничего уже не изменишь.

Здание походило на нечто среднее между больницей и офисом. Джек попробовал вообразить себе подземные ярусы — поросшие мхом, сырые, освещенные факелами, — но ничего не получалось. Джон распахнул дверь, и Джек на секунду замешкался: возможно, он недооценивает иоаннита и его ждет не беседа, а засада, но потом подумал о Бет и шагнул в темноту. Иоаннит закрыл за ним дверь и щелкнул выключателем. Вспыхнувший свет озарил комнату, полную тел.

Их было не меньше сотни, грудами лежавших на полу, притиснутых друг к другу, как арестанты в грузовом вагоне. Ни у одного из них не было рук и ног, а одинаковые лица выражали мир и спокойствие. Иоаннит, заметив замешательство Джека, пояснил:

— Все это копии посмертной маски девушки, утонувшей в Сене. Это произошло еще в девятнадцатом веке. Труп выловили. Кто эта девушка, так и осталось неизвестным, но она была настолько красива, что с нее сняли маску. Копии распространились по всей Европе, их вешали на стены. О девушке писали стихи, лепили ее скульптуры — а в конце концов стали делать вот эти тренировочные манекены.

Все эти бедные французские девушки, которым каждый день безуспешно делают искусственное дыхание «рот в рот», придавали комнате атмосферу трагедии. Стоило ли расценивать это как предупреждение, как завуалированную бандитскую угрозу? Поцелуй в губы — нож в спину. Джек сосредоточился на иоанните.

— Ваш отец был рыцарем ордена? И притом не из последних?

— У него даже своего кабинета не было, хотя он и значился в списке госпитальеров. Все это политика, конечно.

Сердце у Джека замерло.

— А чем занимаются госпитальеры?

— Сейчас они курируют глазную клинику в Иерусалиме — пересадка роговицы, ну и так далее. — Он взглянул на Джека и улыбнулся. — А вы что думали?

— Да нет, ничего особенного.

— Слушайте, я сэкономлю вам уйму времени. Сюда то и дело приходят люди в поисках бог весть каких страшных тайн. Мой отец добился всего собственными силами, и он был абсолютно обычным человеком. Он ездил на конференции и рассказывал о новых открытиях в медицине. Ничего чудесного я от него в жизни не слышал.

— Значит, вы утратили всякую связь с первоначальным орденом?

— Почему же? Существует уйма организаций, которые ставят своей задачей воскрешение традиций ордена. В ряде случаев они действительно созданы немногими потомками настоящих госпитальеров, но подлинной преемственности нет. Как только иоанниты покинули Мальту, так им и пришел конец.

Джон говорил как человек, который и сам увлечен разгадыванием загадок: блеск в глазах, надрыв в голосе. Возможно, его вдохновила тайна собственного отца, как и Бет, но скорее всего он тоже искал главное сокровище госпитальеров — манускрипт. Оба они ходили кругами, не решаясь обозначить цель своих поисков.

— Но их сокровища, тайны… — закинул удочку Джек. — Ведь они же не оставили свои богатства Наполеону — наверняка сумели вывезти с острова.

— Никаких доказательств, что сокровища вообще были, нет. Госпитальеры фактически изобрели банковское дело, но потеряли большую часть своих европейских капиталовложений и начали заниматься пиратством и работорговлей. Мы здесь ближе к первоначальным целям ордена, чем были госпитальеры Родоса и Мальты. Но даже во времена упадка они оставались деловыми людьми.

Иоаннит оказался непробиваем; его хорошо обучили. Джек понял, что ему придется приоткрыть карты, иначе ничего не добиться.

— Значит, деньги им приносили не успехи в области алхимии?

Иоаннит в упор посмотрел на него, и Джеку вдруг показалось, что лица всех манекенов обратились в его сторону. На них играли легкие улыбки.

— Нет. Пожертвования Рипли.

— Уйма денег.

— Да, у Джорджа Рипли денег хватало всегда — его семья владела половиной Йоркшира. Он привык швырять их направо и налево, и все думали, что он открыл секрет философского камня. Только в старости Рипли признал, что так и не сумел превратить свинец в золото, и призвал сжигать его книги, если они попадутся кому-нибудь на глаза.

— Что, простите?

— Это случилось после того, как он вернулся в кармелитский монастырь в Линкольншире. Его книги сжигали или по крайней мере переставали им верить, потому что все в них было ложью. Рипли признавал, что нашел врата, но не сумел подобрать ключ.

— Какой ключ?

— Понятия не имею. В любом случае все это ерунда.

Они обменялись легкими понимающими улыбками, и Джек почувствовал некоторое облегчение. Иоаннит говорил об отречении Рипли с сожалением, как будто его собственные надежды были столь же велики, а разочарование так же полно. Джек почти готов был поверить в то, что собеседник пытается уберечь его от подобного безрадостного итога. История была трогательная, но едва ли правдивая. Иоаннит мог почерпнуть подобные сведения о госпитальерах и их нечестивом покровителе вовсе не из тех источников, о которых упоминал. Джек не мог ему доверять.

— И для чего предназначались эти деньги?

— Трудно сказать. Но как бы то ни было, они позволили рыцарям еще сорок лет прожить на Родосе, а потом укрепиться на Мальте.

Джек окинул взглядом манекены и, вспомнив рассказ Бет, как она чуть не утонула, историю о зыбучих песках и маленьких девочках, которые покоятся на дне, задумался, что все это может значить. Он не ошибся относительно манускрипта и связанных с ним опасностей, но чувствовал некоторое замешательство, потому что не понимал, каким образом все это соединено. Возможно, в тревоге о Бет он недооценил ее страхи, не поверил ей — или просто не захотел поверить. Он позволил врагам подобраться слишком близко. И теперь Джек понял, каким будет его следующий шаг.

Когда Фрэнк решил остаться в семинарии, братья выкупили его долю отцовской фермы — тысячу двести акров песчаной земли. Засуха сделала почву бесплодной, так что доля Фрэнка обошлась им недорого. Этих денег ему хватило на маленький домик в нескольких кварталах от церкви, которая впоследствии поглотила все его сбережения и время. Джек ехал медленно и нервничал не меньше, чем по пути в штаб-квартиру госпитальеров.

Это было простое кирпичное строение, старое, потемневшее, но неизменно аккуратное. Джек не раз приезжал сюда на обед или барбекю. Небольшой сад, гараж, беседка — очень милое местечко; Джек всегда охотно бывал здесь с Бет и наблюдал семейный спектакль, который разыгрывался ради него.

Со дня смерти Фрэнка прошло всего шесть недель, а место уже казалось заброшенным, хотя Джуди и заботилась о саде: сорняки между клумбами были повыдерганы, листья с дорожки сметены.

Джуди вышла к нему в своем обычном атласном халате, с минимумом макияжа; несколько прядей выбились у нее из прически. Она шагнула на крыльцо, скрестила руки на груди и тревожно окинула взглядом улицу.

— Джек? Все в порядке?

— Можно войти?

Джуди несколько секунд смотрела на него, и Джек впервые увидел, что выглядит она на столько лет, сколько ей на самом деле. Она придержала дверь за его спиной и, снова осмотревшись, прикоснулась рукой к плечу. Джеку показалось, что пальцы у нее ледяные и проникают чуть ли не в сердце.

Признаки упадка, которые он заметил снаружи, в доме были еще очевиднее. В раковине громоздились грязные тарелки, на столах и подоконниках в беспорядке стояли бокалы и бутылки, в пепельнице полно окурков. От всего увиденного Джеку стало жутковато. Он привык к равнодушию Джуди: неудачный брак сделал ее черствой и циничной. В подобное состояние может погрузить человека скорбь, но только не ее. Джек не на шутку испугался за ее психическое состояние — выглядела Джуди зловеще.

За столом она спросила о манускрипте, и на мгновение Джек подумал, что она все поняла. Если Фрэнк все-таки нашел эту книгу, если Джуди знала, во что манускрипт превратил ее мужа, вполне возможно, что ей известно об охоте госпитальеров и за ним… Джек отогнал эти мысли и вновь напомнил себе о цели визита.

Джуди, все это время тупо взиравшая на окружающий беспорядок, с вызовом посмотрела на него. Это было так неожиданно, что сбило Джека с толку. Джуди потянулась к полупустой бутылке виски.

— Хочешь выпить?

— Сейчас только одиннадцать часов.

— Я знаю, который час. — Она взглянула на Джека. — И это мой первый стаканчик сегодня.

— Тогда ладно.

Джуди не пыталась разыграть спектакль с чайником, и Джек ощутил легкое разочарование. Виски обожгло ему язык, огнем разлилось в желудке — все-таки для алкоголя еще рановато. Вскоре неприятные ощущения исчезли, и он почувствовал, как по телу разливается тепло, а сердце проникается неким сочувствием к Джуди.

— Как дела у Бет? — бесцветным голосом спросила она.

— В общем… я потому и приехал.

Джуди с раздражением взглянула на свой бокал, будто оскорбленная тем, что Джек появился вовсе не ради пары глоточков виски в ее обществе, но уже мгновение спустя вновь подняла глаза.

— Какой помощи ты ждешь от меня, Джек?

— Простите, что спрашиваю об этом. Но тогда, на катере, вы сказали, что у вас с Фрэнком были большие проблемы…

— Мне не следовало этого говорить! — зло оборвала его Джуди.

Возможно, всему виной виски, а может быть, она просто пребывала в дурном расположении духа. Джек вздохнул и принялся осторожно рассматривать облупившийся лак на ее ногтях.

— И все-таки, прошу вас, скажите: были проблемы? Поверьте, это очень важно.

— Конечно, были. У нас были проблемы! Мы тридцать лет прожили в браке. Я понятия не имею, какого рода отношения у вас с Бет, но если вы собираетесь провести вместе достаточно долгое время, то будьте готовы к тому, что и у вас они возникнут.

Он почувствовал, что краснеет. Оттенок презрения в голосе Джуди удивил его, и Джек понял, что совершенно не знает эту женщину. Несмотря на довольно продолжительное знакомство, они оставались друг для друга посторонними.

— Я понимаю, это не мое дело, но суть в том, что Бет пытается во всем разобраться. Ей необходимо знать все о жизни Фрэнка, до самого конца. Почему-то она думает, что с ним случилось нечто ужасное.

— Ты ведь ничего ей не рассказывал?

Он увидел страх в ее глазах. Что пробило брешь в обороне? Явно не манускрипт. Грязная посуда, груды нераспечатанных писем — во всем этом, в конце концов, была какая-то тайна, и касалась она Фрэнка и Бет. Может быть, Джуди каким-то образом пришла к тому же самому выводу, что и дочь, разбирая вещи Фрэнка либо наткнувшись на его дневник? Или она всегда знала?

— Мне кажется, вам следует с ней увидеться, — сказал Джек.

И вдруг уверенность покинула его. Оказывается, он совсем не знал Джуди; вполне возможно, она куда более опасна, чем можно было подумать. Если Бет все-таки права и Джуди способна подтвердить что угодно и облечь фантомы плотью, ему не следовало приходить сюда — это решение было страшной ошибкой.

— Что я должна ей сказать? Что у нас были трудности? — усмехнулась Джуди. — Да, мы на многое смотрели по-разному. Ничего особенно серьезного. Просто не хотели ее волновать и поэтому не делились некоторыми моментами наших отношений…

— Это правда?

Ее взгляд опять упал на грязную посуду, и на этот раз Джек понял, что это не стыд за разгром в доме, а нечто похожее на панику; охваченный сомнениями, он уставился в тарелку.

— Мы всегда любили друг друга, — сказала Джуди. — Это правда. Святая правда. Не следовало, конечно, тебе этого говорить, но я не хочу, чтобы Бет когда-либо сомневалась в нашей любви.

И вдруг Джека осенило, что горы грязной посуды вполне могли остаться после вчерашней вечеринки. Может быть, странность в поведении Джуди объясняется тем, что ей стыдно? Вечеринка всего через шесть недель после смерти Фрэнка… На тарелках остатки самой разной еды, но далеко не той, что обычно подают в праздники. Четыре тарелки, шесть блюдец, восемь бокалов; диссонансом среди четных предметов смотрелась лишь пепельница, набитая окурками. Тени как будто отступили. Это был безумный вывод, но Джек сосчитал снова и понял, что не ошибся.

— Джуди, можно мне воспользоваться вашей ванной?

Она сначала удивилась, потом подозрительно посмотрела на него, но в конце концов жестом указала в сторону коридора. Джек знал, что непременно обнаружит какую-то улику — например, забытую бритву или зубную щетку. Он обыскал шкафчик, корзину и полки. Если мужчина успел выкурить столько сигарет, значит, пробыл в доме достаточно долго и наверняка оставил что-нибудь еще.

Как ни странно, в ванной, кроме нового куска мыла, сухого полотенца и запасного рулона туалетной бумаги, ничего не обнаружилось. Здесь царила безукоризненная чистота, тогда как весь остальной дом зарастал грязью. Джуди его перехитрила — это была ванная для гостей.

Он затаил дыхание и прислушался. Мужчина и сейчас мог быть где-то в доме — в спальне, в кабинете Фрэнка; наверное, он здорово нервничал, пока Джуди пыталась спровадить гостя. Тишину нарушали едва слышные звуки — позвякивание льда в бокале Джуди, поскрипывание кресла. Она, должно быть, удивлялась, где это застрял Джек. У него появилось ощущение, что в соседней комнате кто-то есть — кто-то сидит там как изваяние и, боясь дышать, выжидает, когда гость наконец-то уберется.

А потом он услышал. Мягкий щелчок, потом еще один. Чирканье зажигалки. Дважды. Этот звук доносился не с кухни. Мужчина так волновался, что не устоял перед соблазном закурить; возможно, выпускал дым в форточку и пытался унять дрожь в руках. Джек потянул носом воздух и уловил запах дыма — он почти был в этом уверен.

Он спустил воду и вернулся в кухню. На секунду Джеку показалось, что он ошибся, что курила Джуди, но это было не так. Она заново наполнила свой бокал и опустилась в кресло, а потом протянула бутылку Джеку. Ее взгляд не вызвал в нем ничего, кроме отвращения и жалости.

— Люди не всегда понимают друг друга, Джек, — медленно проговорила она. — И не видят смысла что-то менять.

Он осушил свой бокал и поставил на стол. Больше эта женщина для него не существовала.

ГЛАВА 13

Джек ехал по переулкам, и ему казалось, что мир сделался ярче и четче — теней стало меньше, недостатки выступили на поверхность. В доме Джуди мужчина, а после смерти Фрэнка прошло меньше двух месяцев. Она намекнула на «проблемы», но Джек даже представить себе не мог, что дела обстояли настолько плохо…

Он остановил машину у самой кромки воды и уселся на край мола. Всего несколько дней назад он был здесь — после взрыва в лаборатории, когда ему казалось, что гавань пересохла и зыбучие пески тянутся до противоположного берега. Та иллюзия была следствием сотрясения мозга; теперь сверкающая вода возвратилась, и все стало понятнее.

Если Джуди встречалась с другим мужчиной и Фрэнк знал об этом — или если узы брака настолько перестали ее удерживать, что она смогла влюбиться за столь короткое время, — то, конечно, вполне мог заточить себя под церковными сводами. Только вот вернуться за кафедру так и не сумел, поскольку вера была поколеблена призрачными видениями, вызванными к жизни стремлением к познанию и чтением научных журналов, а надежда походила на некое здание, в котором не было ничего, кроме пыли. В подобной ситуации трудно ожидать милосердия от кого угодно, даже от Фрэнка.

И все-таки причина могла таиться в манускрипте — он увлек Фрэнка и испугал Джуди, стал корнем бед или усугубил то, что уже было. Но Джек знал, что есть сотни куда более простых объяснений — например, тридцать лет брака.

Тайна разгадана, ответ страшен, но все-таки это не самый худший вариант. И хотя ему было жаль Фрэнка, и даже Джуди, из-за всех тех решений, которые она приняла или не приняла, он мог порадоваться за Бет, потому что человек на фотографиях был лишь плодом ее воображения. Они искали то, чего не существовало. Можно сказать, Джек их всех спас.

Он оставил машину на соседней улице и пошел через парк, то и дело оглядываясь. Когда он дошел до церкви, уже спустились сумерки. Джеку вспомнились манекены и приключение Бет на пляже. Стоит ли рассказывать ей о мужчине в доме Джуди? Может, лучше оставить все как есть? Все-таки знать, что Фрэнка предали, несоизмеримо хуже, чем гадать, почему он закрылся в церкви.

Бет сидела на ступеньках и со странным выражением лица наблюдала, как меняются цвета и очертания. На ней по-прежнему был рабочий костюм; руки стиснуты между колен. Джек присел на корточки рядом с ней.

— Забыла ключ?

— Нет.

Она чуть нагнулась к нему, подставляя щеку для поцелуя, а потом кивнула на запертую дверь:

— Я не в силах туда войти.

Он опустился на ступеньку, прислонившись спиной к старым доскам, и заметил мурашки на шее Бет. Джека не отпускало ощущение, что они не одни. Он осмотрел двор, улицу, низкий кустарник, и ему показалось, что там что-то мелькнуло. Вполне возможно, за ним все-таки следят.

— Пойдем. Ты совсем замерзла. Не нужно здесь сидеть.

— Я всегда боялась этого времени суток.

— Темноты?

— Нет, сумерек. Когда темно — это уже почти ночь. Но сумерки…

— Мне они тоже не нравятся.

— Когда я была маленькой, то боялась грабителей и чудовищ. Все мои ночные кошмары происходили в сумерках.

— Мои тоже.

Джек попытался обнять ее, но она поежилась от его прикосновения — что-то их внезапно разделило. Бет не трогалась с места. Джек держал руку в полудюйме от ее спины и чувствовал, как она дрожит от холода.

— Что-то связано с этим временем, с сумерками. Весь день эта мысль меня мучила, но я не могла в точности припомнить. Должно быть, это случилось именно в сумерки…

— Что?

— Мне было лет двенадцать или тринадцать. Я осталась здесь одна. Не знаю, куда ушли папа и мама. Не знаю, почему их здесь не было. Никого не было. Я пошла в туалет, прошла мимо исповедален, мимо кухни… Там было темно, очень темно, и казалось, что помещений так много…

В ее голосе уже не звучала неуверенность. Джек попытался по ее лицу угадать, что она скажет дальше, но его скрывала тень.

— И там был он. Внезапно появился. Сидел на выступе камня, долговязый, с острыми коленками, с таким жутким выражением на лице… что-то вроде неутолимого голода; мне сразу захотелось расплакаться и убежать.

Джек старался припомнить фотографии, которые она ему показывала, — тени, скрывавшие лицо незнакомца. Откуда взялось это «жуткое выражение»? Он ощутил неприятное покалывание где-то внутри.

— Все было так, как будто я действительно его знала. Как будто видела его, когда он околачивался поблизости — в парке, в церкви; как будто между нами действительно что-то было. А потом он… не знаю, как это случилось… но он… я помню, что…

— Бет…

— Я не знаю. Не знаю. Когда пришел папа, этот человек уже скрылся. Папа спросил, что случилось, но я только плакала и плакала, и он понял. Он ничего не сказал, просто опустил голову. Но он, конечно, все понял.

Глаза у нее горели, со лба не сходили морщины, но голос был твердым и губы не дрожали. Бет уже не стискивала руки коленями — теперь она сидела так, словно боялась о них испачкаться: локти в стороны, пальцы растопырены. Большинство клеток ее организма с тех пор изменили состав, сотни раз поменялась кожа, но собственное тело по-прежнему вызывало у нее отвращение. Это не могло быть правдой.

— Бет, ничего не произошло.

Что-то мелькнуло в ее глазах.

— Это было мое последнее посещение церкви. Больше я сюда не ходила. А потом папа запер ее и не хотел открывать — после того, что случилось, после того, что он видел…

Джек взял ее за руку. Она вздрогнула от прикосновения, но он не отпустил.

— Ты перестала ходить в церковь потому, что выросла. Только и всего. А церковь закрылась значительно позже, десять лет назад. Зачем бы тогда Фрэнку покупать ее, если все это случилось на самом деле?

Бет недоверчиво взглянула на него:

— Ты хочешь сказать…

— Ничего этого не было.

— Но к девочкам часто пристают незнакомые. В том числе в церквах.

— Я знаю. И это ужасно. Ты могла видеть, как приставали к другим.

— Но я помню…

— Что ты помнишь?

— Кое-что…

Джек услышал нехорошие нотки в ее голосе и отодвинулся.

— Раньше ты никогда ни о чем подобном не задумывалась. Ты красивая уравновешенная женщина, у тебя даже с аппетитом не бывает проблем.

— Я отчетливо помню его, этого мужчину. Здесь, в церкви, в темноте. Было холодно. Сквозняк…

— Ты просто ищешь объяснения всему случившемуся.

— Но ведь была причина…

Джек подумал о пропавших в зыбучих песках девочках, манекенах, женщине, утонувшей сто лет назад. Ее посмертную маску стали вешать на стены гостиных, а улыбку воспевать в стихах. И никому нет дела до тех девочек, чьи тела высыхают в пустыне и влага из их клеток испаряется, поднимаясь к небесам. И все потому, что однажды отца не оказалось на месте, чтобы спасти дочь. И теперь Бет смотрит на волны, пытаясь найти объяснение.

— Фрэнк купил церковь, чтобы запереть, — сказала она. — Он осознанно затягивал ремонт, чтобы только не открывать. Здесь случилось что-то ужасное, и папа обвинил себя. Он вообще не собирался кого бы то ни было сюда впускать.

— Тогда зачем он завещал церковь тебе?

— Не знаю. Не знаю…

По ее щеке скатилась слеза. Бет откинулась назад и вздрогнула, коснувшись спиной двери. Джек не выдержал.

— Дело не в этом.

Она взглянула на него:

— Что-то случилось?

— Может быть, и случилось, но не это.

— Тогда что?

Он закрыл глаза и увидел какие-то непонятные силуэты, озаренные тусклыми лучами света, а когда открыл — перед ним были только тени и обманчивые сумерки. Джек глубоко вздохнул.

— Что, если у твоей матери был другой мужчина?

Бет засмеялась, но в ее глазах промелькнула паника.

— У Джуди? Нет, это невозможно!

— И все-таки? Ну, может, поклонник?..

Бет молчала, но Джек почувствовал, как от нее будто повеяло холодом.

— Тем вечером, на катере, она сказала, что у них были проблемы, особенно незадолго до смерти Фрэнка. А сегодня я был у нее, и в доме находился посторонний.

По лицу Бет трудно было разгадать, какие чувства она испытывает: его черты как будто слились, сделались почти неразличимыми на фоне сумрака, но голос прозвучал ровно и спокойно.

— Ты уверен, что это был мужчина?

— Там было полно окурков. Джуди вела себя и говорила очень странно… А потом я услышал его и все понял.

— Но не видел…

— Нет.

— А что слышал?

— Он чиркнул зажигалкой. Дважды.

Бет подалась в сторону.

— Зажигалкой?

— Да. Дважды.

Она недоверчиво взглянула на него:

— Но это мог быть кто угодно!

— Я почуял запах дыма. А Джуди не курит!

— Она говорит, что не курит. Точно так же, как говорит, что не пьет. Но ведь мы знаем, как обстоит все на самом деле. Мне кажется, она скорее начнет курить, чем встречаться с другим.

Джек перестал тонуть, но все еще не мог нащупать дна. Он висел где-то посредине, не погружаясь и не всплывая.

— У меня было такое ощущение…

Бет резко поднялась.

— Ты говоришь, что у моей матери есть любовник. Чтобы поверить в это, мне нужно нечто большее, нежели твое ощущение и два щелчка зажигалки.

Наступала ночь. Джек не мог понять, что с Бет. Он боялся, что его открытие может ее огорчить, но никак не ожидал, что Бет ему не поверит. Очень жаль, что он не поговорил с Джуди в открытую и не выяснил правду. Бет достала ключ, открыла дверь и вошла в церковь.

— Прости меня, — сказал Джек.

ГЛАВА 14

У Джека никогда не было интрижек, и других женщин он замечал, только если на них указывала Бет. «Посмотри, она красивая?» «Тебе нравится ее платье?» Он отвечал «да» или «конечно», потому что Бет ждала от него именно этого.

Он, конечно, знал, что мужчины далеко не всегда ограничиваются одной возлюбленной, а женщины заводят многочисленные романы, но не понимал таких людей и был уверен, что среди его знакомых их нет. Назовите это самонадеянностью, высокомерием или доверчивостью, но Джек не умел ревновать. Он никогда не стал бы спрашивать у женщины, где она была.

Бет, судя по всему, его понимала, потому что ни разу не заподозрила его в измене и знала, что он не заподозрит ее. Но Джек выдвинул серьезные обвинения в адрес ее матери, и хотя скорее всего он прав, не следовало рубить сплеча. Бет замкнулась и даже утром ушла, не сказав ни слова.

Вечером Бет не испугалась открыть дверь, невзирая на то что, по ее мнению, произошло в этой церкви, и Джек увидел, как она складывает фотографии в коробки и убирает обратно в исповедальни. И непонятно было, что это значит.

* * *

Макс и О’Рурк снова возились на крыше. На полу играли пятна света и тени, утренний шум сменился полуденной тишиной. Макс наверху непонятно чему смеялся и что-то рассказывал — колкие сочетания согласных чужого языка витали под сводами церкви. Джек снова прокручивал русский фильм.

Солнце поднималось над заброшенной рыбацкой деревушкой. Соль сверкала, и тени, которые тянулись от самого моря, поползли назад, к корабельным остовам. Мужчина и женщина стояли поодаль друг от друга и наблюдали, как пустыня озаряется светом. Они начали молиться вслух, вместе: «Отче наш».

По крайней мере здесь не нужно было особо возиться с субтитрами — достаточно лишь выбрать перевод; предположим, Библию короля Иакова. Но спустя минуту Джек заметил, что дуэт распадается. Кто-то из них упорно произносил не те слова. «Дождь наш насущный дай нам днесь». Помощи от сценария ждать не приходилось — там приводился стандартный текст молитвы, на который актеры — или сумасшедшие — не обращали никакого внимания. Джеку предстояло либо писать субтитры, либо, признавая свою несостоятельность, выражения типа «Понятия не имею», «Черт знает что», «Да чтоб мне пусто было!».

Возможно, они задались целью снять фильм, не поддающийся переводу, — необъяснимая русская гордость, наследие «холодной войны». Он хотел было позвать на помощь Макса, но вспомнил, что так и не сумел найти с ним общего языка. Джеку почему-то казалось, что его история была просто выдумкой.

Память напомнила об иоанните. Джек надеялся, что не слишком много разболтал. Госпитальеры, вне всякого сомнения, охотились за манускриптом, а Джон солгал или просто не знал правды. Джек был разочарован, когда узнал, что алхимик Рипли, так ничего и не добившись, отрекся от своих взглядов. Что произошло? Может быть, в манускрипте по-прежнему недостает какой-то части? Джеку так не казалось. Семь дестей пергамента, семь языков — манускрипт был полон. Ключ таился где-то еще, возможно, в другом документе. Рипли вернулся в кармелитский монастырь в Линкольншире, чтобы изучать манускрипт и писать свой последний труд — или чтобы искать ключ? «Я искала его, и не нашла его».

Джек снова переключился на мужчину и женщину, которые перестали молиться и теперь сидели на песке под ржавым корабельным остовом и разговаривали, как показалось Джеку, с нотками отчаяния в голосе. Он не мог разобрать ни звука из того, что они говорили. Их беседа началась очень тихо, несколькими словами, которых он не знал, — возможно, это были диалектизмы. Затем непонятных слов стало еще больше, и вскоре речь утратила всякий смысл. Джек уже начал сомневаться, правильно ли он понимает сюжет фильма: так, например, он думал, что эти двое — муж и жена, но не исключено, что на самом деле они брат и сестра или вообще только что встретились.

Пески темнели, когда облака заслоняли солнце. Джек видел достаточно. Он остановил фильм, выключил телевизор и отправился в «Кладезь веры».

Библиотека выглядела так, как будто ее разграбили — половина полок пуста, книги сложены в груды на полу. В воздухе витала пыль, на книгах лежали рваные полосы солнечного света. Сэнди сидела на ковре и разбирала желтые карточки каталогов. Ее лицо было покрыто коричневой пылью. Джек наклонился к ней:

— Что происходит?

Сэнди взглянула на него:

— Это какой-то кошмар! На выходные назначен аукцион, а мы понятия не имеем, сколько здесь вообще книг. Их просто море. Над составлением каталога работают целые бригады.

Джек окинул взглядом груды томов. Как всегда, битва между хаосом и порядком. Сэнди права: слишком много книг — это неразумно. Слишком много неверных шагов, слишком много открытий. И наверное, слишком много веры.

Сэнди тоже созерцала разгром.

— Остаться за бортом не самое худшее — вот что я себе говорю.

— Никто не собирается оставлять тебя за бортом.

— Меня берут, пролистывают и ставят обратно. Я — библиотечная книга, даже хуже — журнал или газета.

— Однажды кто-нибудь решит тебя не возвращать.

— Наверное. Как поживает наша последняя надежда?

— Ничего себе.

— Как дела у Бет?

Сэнди пыталась с ним шутить, но по ее глазам было видно, что ей вовсе не до шуток. Эту экзотическую красавицу всегда отличала уверенность и сила, но порой она пускалась блуждать по голым равнинам, где не было никого, кроме нее и Дэва. Джек не понимал почему: Сэнди так привлекательна, добра и энергична. Возможно, существовало нечто важное, во что она сама не могла поверить. Чего-то она ждала от него — от них всех, — но Джек ничего не мог ей дать.

— Мне нужна литература по кармелитам, — сказал он.

— Я не знаю в точности, где что теперь лежит. Эти книги могут быть где угодно.

— Скажи хотя бы, где они стояли?

Она махнула рукой:

— Внизу, под лестницей.

— Спасибо.

Там царил хаос. Одни полки стояли пустыми, в то время как другие ломились от книг. На некоторых недоставало каждой третьей книги, и так далее. Здесь были представлены все мировые религии, евангелия и сутры, ревнивые и щедрые боги, великое множество богов…

Джек нашел старую фотографию горы Кармель, высоко поднимающейся над Средиземным морем и долиной Звулун. Он прочел, что отшельники и пророки жили там с тех самых пор, как Илия победил жрецов Ваала, но орден кармелитов возник лишь во времена Крестовых походов. Они покинули Святую землю до того, как та была окончательно захвачена сарацинами, и с успехом обосновались в Англии. Но в конце XV столетия, когда Джордж Рипли вступил в их ряды, кармелиты уже пришли в упадок; вскоре после смерти Рипли орден, как и многие другие в Англии, был распущен Генрихом VIII, а все монастыри разрушены или перестроены.

Полки поднимались все выше, и проход между ними становился все уже, по мере того как Джек пробирался в глубь «Кладезя». Из недр хранилища доносились голоса, снизу и сверху раздавались шаги. Он то и дело упирался в тупик и вынужден был возвращаться. Свет постепенно мерк, и ему приходилось нагибаться, чтобы взглянуть на корешок, и глотать пыль.

Он чуть не заплакал, когда прочел о распаде ордена. В 1534 году Генрих отправил настоящую комиссию во главе с Томасом Кромвелем по монастырям и аббатствам, чтобы переписать церковное имущество, а вскорости захватить или разрушить все, чем владели клирики. Самая страшная участь постигла монастырские библиотеки — с книг срывал и богато инкрустированные обложки, в пергамент оборачивали подсвечники, начищали им сапоги. Какое-то количество книг Генрих присоединил к своей личной коллекции, а остальное просто погибло; десятки тысяч манускриптов были утеряны. Джек прислушался к голосам сотрудников и услышал зловещее эхо. Слава Богу, Рипли не дожил до тех времен, когда в его манускрипты стали заворачивать рыбу или использовать для растопки печей.

И все же некоторые книги уцелели. Монахи утаили Келлскую книгу и прочие сокровища, и даже комиссия Кромвеля кое-что прихватила для себя. Джек ощутил некоторое облегчение. Уцелевшие книги, — возможно, десятая часть — в большинстве своем осели в огромных университетских хранилищах. Манускрипт, должно быть, спрятали под рясой или камзолом и тайно перевезли в одну из самых надежных библиотек — в Оксфорд или Кембридж — вместе с ключом, если Рипли, конечно, его нашел.

Джек услышал какой-то шорох, поднял глаза и встретился взглядом с Дэвом. Ребенок опирался на полку, а в свободной руке держал «Конкорданс» Стронга. Его комбинезончик был весь в пыли и паутине.

— Ты что тут делаешь? — спросил Джек.

Дэв вздернул пухленький подбородок:

— Ter shopal tikim…

Дети способны воспроизводить любые фонемы, в том числе с прищелкиванием и свистом. Но на этот раз Джек услышал нечто непохожее на обычное бормотание Дэва, и у него кровь застыла в жилах. В глубине его сознания начало вырастать что-то темное, но он никак не мог понять, что именно, и изумленно взглянул на Дэва.

— Owal lekim, — произнес тот.

В ушах Джека раздался громовой аккорд. Как будто запел огромный хор. Джек буквально примерз к полу. Он не мог понять, что случилось и почему бормотание Дэва кажется ему таким знакомым.

Малыш начал проявлять признаки беспокойства.

— Owal lekim.

И тогда до Джека дошло. Те же самые слова он сказал Дэву в церкви, и от них ребенок впал в истерику. Он терялся в догадках. Как малыш мог их запомнить? И почему они так странно звучат в устах ребенка — серьезно и предостерегающе? Джек вздрогнул и понял, что в библиотеке стоит тишина — все ушли. Он взял мальчика на руки.

— Пойдем-ка лучше к маме.

* * *

У стола стоял Питер в своих темно-синих брюках и тяжелых ботинках. Полицейскую фуражку он держал в руках. Сэнди взяла ребенка и отряхнула от пыли.

— Вот ты где. А я подумала, что тебя тоже внесли в каталог.

— Бет сказала, что ты здесь, — произнес Питер. — Мы просмотрели видеозапись с камер наблюдения в лаборатории. Похоже, взрывчатку оставили эти двое.

Он протянул Джеку несколько сложенных листов — распечатанные кадры пленки. Двое мужчин в рабочих комбинезонах возились в небольшом саду под окнами лаборатории. Камера запечатлела их под углом, лица оставались в тени. Один из них был не то темнокожим, не то просто загорелым, а второй — бородатым.

— Вы их уже поймали? — спросил Джек.

— Нет. Мы даже не знаем, кто это. — Питер лукаво взглянул на Сэнди. — Но мы подумали, что, может быть, Сэнди с кем-нибудь из них ходила на свидание.

Она посмотрела на снимки.

— А что, они холосты?

Оба мужчины выглядели как самые обычные садовники и не напоминали террористов. Джек присмотрелся внимательнее и увидел, что на запястье у каждого татуировка в виде извилистой линии. Рассмотреть как следует было трудно, но Джек узнал этот рисунок.

— На скамейке, прямо за дверью, спит какой-то тип. Наверняка он тебе понравится, — продолжал Питер. — Невозмутимый, как черепаха. И вдобавок любитель свежего воздуха.

— Как смешно.

Безголовая змея, пунктирная линия, ζ и Ċ. Джек счел оба значка взрывными согласными, б и д, когда думал, что манускрипт представляет собой текст на идеальном языке. Теперь же он терялся в догадках, что они значат и почему изображены на запястьях террористов.

Джека охватили сомнения. Может быть, эти двое связаны с госпитальерами? Воинствующая ветвь ордена? Или вообще другая организация, которая называется на неизвестном языке и предъявляет еще более давние права на манускрипт? Что, если каталогизаторы в «Кладезе» тоже укладываются в эту схему, а О’Рурк снабжает их информацией? Джек понятия не имел, кто его враги и что им нужно, но твердо знал: они где-то рядом и охотятся за ним.

Бет лежала на полу в центре нефа, возле единственного включенного светильника. Церковь тонула во мраке. Бет выглядела как актриса, изображающая смерть на сцене. На ней были рабочие брюки и черный лифчик. Джек закрыл дверь и запер на ключ. Бет даже головы не повернула.

— Ты не замерзла?

— Здесь не холодно.

Она рисовала. Лист в круге света, скомканная бумага по всему полу. Бет встала на колени перед своим рисунком, лицо в дюйме от карандаша. Джек поинтересовался:

— Что это?

— Ты заслоняешь мне свет.

— Извини.

Он миновал лампу и навис над Бет. Она рисовала саму себя, очень просто — овальное лицо, длинные изгибы тела. Глаза и рот изображены сердитыми косыми чертами. У Бет были трудности с изображением предметов и пейзажей, она не могла правильно передать форму, но зато фигуры людей у нее всегда получались незамысловатыми и трогательными.

Джек склонился к ней и увидел, что она плачет. Бет не сняла макияж, и по ее щекам стекали черные капли.

— В чем дело?

— Ни в чем. Я просто рисую.

— Это ты?

— А как по-твоему? Мне кажется, есть определенное сходство.

Он сел на пол рядом с Бет и заметил, как она напряжена.

Фигурка находилась ближе к краю листа, почти в углу.

— И как это называется?

— Не знаю. Может быть, «Солнце и цветы»?

— Или «День на пляже».

Бет вздрогнула, и Джек понял, что сказал не подумав. Он осторожно поднялся, обеспокоенный и этим рисунком, и ее слезами.

— Ты замерзнешь.

— Мне не холодно.

Джек потер ей плечи, чтобы согреть: кожу Бет покрывали мурашки. Рисунок походил на нее — человечек на листе тоже, казалось, дрожал от холода.

— Ты спросила у Джуди?

— О чем?

— Правда ли это.

— Это неправда.

Джек посмотрел вниз и увидел, что она водит пальцем по контурам рисунка, растушевывая саму себя. Бет как будто то появлялась из тумана, то, наоборот, растворялась в нем — так она казалась еще печальнее. Она свернула бумагу в трубочку. Джек попытался заглянуть ей в глаза.

— Ты спросишь?..

Бет положила лист на пол и обняла Джека за шею.

— Довольно. Довольно вопросов.

Но ее губы сами по себе были вопросом, и пальцы, которые расстегивали ему рубашку, — тоже. В ее прикосновениях было что-то испытующее, чего он не ощущал уже очень давно. Изгиб спины, подъем бедер — Бет спрашивала его о чем-то, когда они вместе свернулись на полу: о Джуди, о Фрэнке, о них самих. И он отвечал по мере сил. Он прижимался к ней, двигался с нею в такт и знал, что на самом деле ни на что не отвечает, — ведь нельзя считать ответом повторение вопроса. Он смотрел в глаза Бет и наблюдал, как на ее лице одно выражение сменяется другим. Джек очень хотел бы ответить, но не знал как.

ГЛАВА 15

Восходящее солнце раскрасило церковь розовым и оранжевым. Джек наблюдал, как лучи пересекают кровать и освещают ногу Бет. Как это странно — проснуться на рассвете с женщиной и так мало знать о ней. Голубые жилки на груди, угольно-черные волоски под мышками — но не более того. Можно просыпаться рядом с ней каждое утро десять лет подряд, но так и не знать, какими будут ее первые мысли.

Бет потянулась, как будто хотела втиснуться всем телом в небольшое пространство. Ее взгляд упал на Джека, потом метнулся в сторону, и даже в изгибе ее шеи читался такой упрек, что он испугался, не обидел ли ее чем-то ненароком: может, обошелся с ней слишком грубо или чересчур поспешно или назвал не тем именем… Но дело было не в этом, а в вопросах, и Джек по-прежнему не знал, как на них ответить.

— Что-то случилось?

— Ничего не случилось.

Иногда Бет спала в майке или футболке, но никогда не казалась такой недоступной, как сейчас, обнаженная. Он мог дотрагиваться до нее — она не возражала, но в душе собиралась в комочек и ничего не ощущала. Джеку стало легче, когда она села и натянула халат. Бет хоть и улыбалась, но как-то неубедительно. И несмотря на ее заверения, что все в порядке, Джек не собирался отпускать ее одну в библиотеку.

Бет получила степень магистра искусств, а затем диплом информационного менеджера — именно тогда они с Сэнди узнали про Дьюи и китайскую энциклопедию. Джек приобрел уйму знаний о переводе и языках, сам выучил несколько, хотя и не в стенах университета. Иногда он жалел, что самоучка. Особенно ему хотелось бы учиться в одном из древних университетов, причем в ту пору, когда эти здания только построили и каменные стены не успело источить время.

И в Оксфорде, и в Кембридже — университетах-соперниках — имелся колледж Сент-Джон: оксфордский построили лишь в 1555 году — через более чем десятилетие после упразднения монастырей, тогда как кембриджский основали еще в 1511-м на месте бывшего «убежища» во имя святого Иоанна.

Джек слышал поскрипывание полок, пока в поисках сведений о манускрипте или ключа читал о студентах былых времен. Призраки, поднимаясь со страниц, занимали места на полках, библиотека наполнялась шелестом страниц и приглушенными спорами; эти звуки походили на шум ветра или моря.

Бет весь день то появлялась, то исчезала. Несколько раз она собиралась что-то сказать, но потом отворачивалась, как будто вспомнив, что Джек не сумеет ей помочь, а возможно, библиотека сама по себе, с ее бесконечным «шшшш», призывала Бет к молчанию. Она бродила вдоль полок, словно что-то искала.

В отделе редких книг, где висели старые карты с незнакомыми очертаниями берегов и белыми пятнами, Джек нашел портрет худощавого мужчины, лицо которого будто состояло из треугольников, причем нос выполнял функцию гипотенузы. Портрет находился на первой странице трактата, посвященного сложной символике креста и круга. Джек знал, что элементы этих фигур присутствуют во всех алфавитных системах, и теперь вспомнил значки, нацарапанные в манускрипте. Пролистав фолиант, он выяснил, что это портрет Джона Ди, который окончил Кембридж в 1543 году, сразу после роспуска монастырей, после чего путешествовал по Европе и скупал самые обширные собрания книг и манускриптов в Англии: труды по математике, астрономии и астрологии, картографии и навигации — и особенно по магии.

Джек буквально видел старого чародея — здесь, в библиотеке, прямо перед собой, — хотя обзор ему заслоняли недостающие страницы дневников и записных книжек, а также иносказательный язык, используемый Ди, и вмешательство издателей, которые пытались его дискредитировать. Ди, как будто затерявшийся в библиотечной пыли, маячил в углу. Роясь в книгах и записях, согнувшись над своими призмами и шарами, он заливал проходы и лестницы тусклым светом.

В следующее мгновение его плоть начала съеживаться, очертания бледнеть — Джон Ди оторвался от своих вычислений и воззвал к небу, потом испытующе посмотрел в сторону Джека, но его взгляд блуждал. Он думал, что кристаллы и линзы станут окном в иные миры, и заплакал, когда понял, что ему не дано прозреть.

Джек не мог разглядеть загадочный аппарат Джона Ди — конструкцию из камней и линз, но некоторые очертания видел, и они совпадали с рисунками манускрипта. Все сходилось. Ди был счастлив, вычерчивая линии берегов и разделяя круг на секторы, пока что-то не обратило его к миру ангелов. Он нашел манускрипт в библиотеке Сент-Джона и увидел в нем нечто большее, чем идеальный язык. Джек не знал, что именно, но это, несомненно, было нечто мистическое — разговор с ангелами, новая алхимия.

Ди объехал всю Англию в поисках человека, который смог бы что-то увидеть в его кристалле, но даже целая вереница медиумов не сумела ни в чем его убедить. Ему предрекли, что он найдет ящик ценных книг в развалинах старого замка, нотам ничего не оказалось. «Много лет, в разных местах, вдали и вблизи, в разных книгах, на всевозможных языках, я искал и изучал, и советовался со всякими людьми, ища хотя бы намек и ожидая прозрения». Джек знал, что чувствовал Ди, когда ничего не нашел.

Далее шел рассказ об Эдварде Келли, ученике аптекаря и фальшивомонетчике из Ворчестера, с тяжелым взглядом и раздвоенной бородой. Он будто бы нашел красный порошок, с помощью которого можно обращать свинец в золото, и странные бумаги — но не в замке, а в руинах аббатства Гластонбери. Он слышал о попытках Джона Ди и был уверен, что в найденных им документах таится ключ к миру ангелов.

Джек снова перечитал абзац. Это, конечно, был тот же самый ключ — документ, который искал Джордж Рипли, чтобы расшифровать манускрипт, но не нашел. Он хранился не у кармелитов, а у бенедиктинцев, в Гластонбери. Судя по всему, эта часть Англии буквально кишела легендами. Пока искал сведения об аббатстве, Джек обнаружил множество книг по истории и мифологии, откуда узнал, что в Гластонбери находится первая в Англии церковь, которую посетил Иосиф Аримафейский с младенцем Иисусом, и что это место появления Святого Грааля и упокоения Артура с Гвиневрой. До осушения болот она стояла на острове Авалон. Это было богатейшее после Вестминстера аббатство — и одна из последних жертв секуляризации; должно быть, руины были совсем свежими, когда Келли открыл их тайну.

Джек снова поспешно вернулся к истории Ди. Келли смотрел в кристалл и описывал явившихся ему духов: одного с длинными руками, другого с кувшином воды, третьего с трубой. Вот сорок детей в белых шелковых одеяниях, красивая девочка лет семи — девяти, расхаживающая среди полок в библиотеке; и у каждого из них имелись буквы или цифры — на кольцах, амулетах, дощечках или на груди против сердца, — написанные на языке ангелов. Галас, Гетог, Таот, Хорлн, Иннон, Ааот, Галетог… Ди записывал их в течение семи лет, по мере того как они перебирались вместе с Келли сначала в Амстердам, а затем в Краков и Прагу, изумляя императоров и князей и обещая превратить свинец в золото.

Если Келли и был обманщиком, то неглупым, потому что вел с ангелами длинные беседы на языках, которых, по собственному заверению, не знал. Даже когда Келли сказал, что ангелы приказывают им поменяться женами, Ди последовал приказу: он даже не попросил товарища еще разок взглянуть в кристалл, а просто отправил юную Джейн в постель шарлатана. Потом Келли остался обрабатывать императора Рудольфа, а Ди со своим семейством уехал в Англию. Келли забрал «магический камень», зеркала и алтари, которые они использовали, и большую часть книг, но у Ди остались его красный порошок и гластонберийские бумаги.

Джек поднял глаза от старого экземпляра «Правдивой и подлинной истории о том, как доктор Джон Ди много лет разговаривал с некоторыми духами» и увидел, что тени тают — Ди с его камнем и компасом, Келли со своими посулами, парад духов. Джек и сам не знал, что именно видел среди полок. Ангелы обещали Ди философский камень, но так и не выполнили обещания; пророчили, но их предсказания не сбывались. И лишь язык, которому они научили алхимика, был фактом. «Od saga toltorg camliax l astel od l chamascheth» — эти слова и впрямь могли произносить ангелы… если только язык изобрел не сам Келли.

Этот язык, полный беспорядочной роскоши, не был философским. Отдельными словами обозначались целые выражения: «bams» означало «пусть они забудут об этом», «moooah» — «я сожалею», «apachana» — «отвратительные создания, сделанные из праха». Языку недоставало безупречности, которую искал Уилкинс, но, возможно, здесь присутствовала безупречность другого рода. Когда Джек снова обратился к книге, то понял, что «ангельский» язык может успешно выполнять все функции, заложенные в манускрипте: трансформация, тайнопись, цикл песнопений. Те, кто изучал манускрипт — в целом или разделенном виде, — по-своему были правы. Ди мало что видел и понимал отчетливо, но, возможно, подошел к разгадке ближе всех. «Язык ангелов» — Джек внезапно ощутил, как от этих слов по телу разливается тепло.

Бет выглядела усталой, как будто забралась еще дальше, чем он.

— Мы с Сэнди собираемся пойти выпить.

— Куда? — поинтересовался Джек, убирая книгу на место.

— Не знаю. В какой-нибудь бар.

— Что ж, неплохо.

— Ты помнишь, что у нас завтра?

Он потер глаза.

— И что же?

— Церемония награждения. Торн.

— Ах да, конечно.

Бет помолчала, поглаживая пальцами кожаные корешки книг.

— Хочешь пойти с нами?

Джек подумал, что надо бы согласиться — от тусклого света у него уже все плыло перед глазами, — но мысль о бумагах Келли, о ключе к разгадке не давала покоя.

— Я лучше поработаю.

Он как будто уловил на лице Бет что-то вроде облегчения, впрочем, он особо не всматривался.

После возвращения в Англию Джон Ди почти ничего не писал, как не писали и о нем. Джек перерыл груды книг, прежде чем нашел сноску, в которой говорилось, что Ди умер в конце 1608 года. Тех немногих, кому привелось посетить его дом в Мортлейке, немало поразило практически полное отсутствие книг в его библиотеке. Собственные сочинения Ди пропали — если верить слухам, в момент его смерти они рассыпались прахом или загорелись, сами собой. Напоследок Джек прочел несколько строк о Ди в биографии антиквара Роберта Коттона, который слышал все эти россказни, но полагал, что, судя по всему, Ди просто спрятал свои книги. Он потратил десять лет, скупая близлежащие поля и перепахивая их в поисках магических сокровищ.

Полки поплыли вокруг Джека, когда он, перемещаясь по библиотеке со скоростью Бет, принялся читать об этом новом собирателе. Коттон обладал редким даром находить бесценные манускрипты. Многие сокровища монастырей — евангелия с Холи-Айленда, уникальные экземпляры «Беовульфа» и «Сэра Гавейна» — всплыли в его библиотеке, которую украшали бюсты Калигулы и Нерона. После долгих поисков он прибавил к своему собранию извлеченные из земли труды Джона Ди. Вскоре библиотека Коттона стала самой обширной частной коллекцией, значительно превосходящей собрание Ди.

В Англии светские библиотеки подвергались ничуть не меньшей опасности, чем церковные. Коттон был политиком, и старые книги в его коллекции являлись лучшим доказательством силы. Король и его советники, страшась тех знаний, которые собрал Коттон, поспешили обвинить его в измене и прибрать к рукам ненавистные книги. Это было все равно что изъять жизненно важный орган; антиквар умер через год. И хотя большую часть книг наследникам вернули, остальные были по приговору сожжены рукой палача.

Джек перечитал эту строчку. Так оно и было: книги еретического или подрывающего государственные устои содержания относились на площадь в Вестминстере или Чипсайде и сжигались. В животе у Джека как будто стянулся узел. Суды и парламент за сотни лет обрекли на уничтожение тысячи документов — будь то рассуждения о жизни после смерти или петиция с требованием воскресного отдыха. Изучив библиотеку Коттона, король Карл приказал сжечь целую груду юридических трактатов, в которых обсуждалась королевская власть, — за мятежный дух; несколько книг о природе Троицы — за богохульство, а также длинное и непонятное письмо к гластонберийскому аббату — как подделку.

Джек покидал библиотеку с ощущением, что во всех этих книгах нет ни слова, что страницы, пожелтевшие по краям, и кожаные переплеты девственно чисты, а вернувшись в церковь, не увидел на киноафишах ни одной буквы. При мысли о манускрипте, спрятанном в склепе, его охватило чувство сродни ужасу — Джек подумал, что никогда не разгадает тайну этой проклятой рукописи. Он сидел в одиночестве на полу и тупо наблюдал, как меркнет свет и здание наполняется тенями. Не было сил даже для того, чтобы встать и включить лампу. И когда мрак окутал стены и потолок, Джек осознал, что рад этому: он ничего не мог прочесть и ничего не хотел видеть.

Он не слышал, как вернулась Бет. Вернее, ему приснилось, как она вернулась, открыла дверь, на цыпочках подошла к нему.

— Джек…

Он спал и думал о языке ангелов — о тех нескольких словах, которые Ди успел записать, прежде чем утратил ключ. Это был великолепный язык, который открывал душу; он мог, свободно циркулируя между людьми, всему их научить, но сгинул в языках пламени.

— Ты спишь?

Наверное, да — его грудь размеренно опускалась и поднималась, хотя глаза и были открыты. Он не желал отрываться от этого чудного языка и возвращаться в обычный мир.

— Джек спит.

Бет что-то пьяненько бормотала, описывая вокруг него круги; сброшенная одежда валялась по всему полу, Джек почувствовал, как нагие тени ласкают его, дразнят, будят, — возможно, его посетил суккуб.

— Спи, Джек, спи.

Он спал или притворялся, глядя незрячими глазами в сторону двери. Бет забралась в постель, прижалась пахом к его ягодицам, провела пальцами по бедру. Его окутали разнообразные запахи: дым, алкоголь, духи. Наверное, она неплохо провела вечер.

— Я думала о нашем маяке, Джек, — прошептала Бет. — Маяк в пустыне, который светит сквозь людей. Я подумала — все это очень хорошо. Но что, если свет недостаточно сильный? Он не может просветить тебя насквозь, а освещает только краешек. Тогда, значит, и ты ничего не видишь. Или видишь неправильно.

Он пытался следить за ходом ее мысли, но рассуждения Бет пошли куда-то в сторону. У пьяных своя логика.

— Свет, который проникает в тебя… Но такого света не бывает, Джек. А в потемках может случиться что угодно. Что угодно случается там, куда ты не можешь заглянуть. А когда ты хочешь увидеть… когда ты пытаешься обернуться…

Бет ослабела и стала засыпать. Если он встанет, то испугает и смутит ее. Он позволил ей лежать рядом. Утром все будет в порядке; утром он решит все проблемы.

— Это сумерки, Джек. Единственный свет, который у нас есть.

Чьи-то фары осветили витраж, на потолке заиграли все цвета радуги — эллипсы превращались в круги, а затем снова вытягивались. Прежде Джек этого не замечал.

ГЛАВА 16

Джек проснулся поздно, измученный; Бет уже ушла. Пол был усыпан скомканными листками, похожими на лилии. Джек нагнулся и стал их разворачивать, чувствуя себя столетним старцем. Тот же самый рисунок, который он видел накануне: три сердитых мазка (лицо), длинный контур тела. На первом листке фигурка была двойной, у каждой линии имелся «призрак». Точка зрения пьяного или больного.

День на пляже. На следующем листке Бет нарисовала целых три фигурки — красную, зеленую и синюю. Неуверенные контуры, приятная асимметрия: зеленая Бет находилась дальше от синей и красной, чем последние две — друг от друга. Это был хороший рисунок, и Джек почти его понимал.

На следующем рисунке обнаружились четыре Бет: черная, желтая, розовая и голубая. Что-то в цветах… Он не понимал, куда делась Бет. Они должны были вместе ехать на церемонию награждения. Все остальные рисунки изображали то же самое либо были неоконченными набросками. Джек оставил их валяться на полу.

«Норвежское общество» в основном занималось торговлей, ветряными электростанциями и производством картона, но заодно поощряло переводчиков и любителей мифов и поэзии. Церемония проходила в погожий день, зал находился в нескольких кварталах от центра города.

Джек припозднился и был вынужден стоять в задних рядах, где почти ничего не видел за норвежцами — высокими и массивными с волосами цвета серебра или меди и похожими на штормовое небо глазами. После доклада о недавних исследованиях в области саг и происхождении старинных документов речь зашла о традиционных кеннингах. Ворон — «лебедь битвы», битва — «спор мечей», меч — «кровавый змей», кровь — «вино воронов», и так до бесконечности. Все соглашались, что Торн победил по праву. Люди размышляли о «солнце и парусах души», и их красивые лица хмурились.

Есть что-то достойное жалости в том, чтобы приклеивать слова друг к другу, подумал Джек. Это язык пигмеев, но не ангелов. Он не мог стряхнуть с себя ощущение безнадежности по поводу всего происходящего. Ему нечего здесь делать. Манускрипт еще никогда не казался таким важным и таким далеким. Он обладал силой, выходящей за грани фантазии; госпитальеры и террористы сделают все, чтобы его вернуть, и единственная надежда Джека — перевести книгу первым. Но он не знал как.

После церемонии награждения они все собрались на парковке и поздравили друг друга. Дэв, сидевший у Сэнди на руках, молча посмотрел на Джека и ухватил себя за пухлую щечку.

— По-моему, неплохо, — сказала Сэнди и, понизив голос, добавила: — Но почему бы просто не сказать «любовь»? Только не говори Торну.

— Я с тобой согласен.

Сэнди просветлела.

— Интересно, как бы они назвали… лопату?

— На следующий год можешь поучаствовать в конкурсе.

— «Скорбь земли». Или «победитель картошки».

От земли поднимался легкий пар. Двое норвежцев не сошлись во взглядах и принялись обзывать друг друга «сыновьями презрения» и «иссыхающими умами». Джек покачал головой и снова обернулся к Сэнди:

— Спасибо, что вчера вывела Бет проветриться.

На ее лице мелькнуло насмешливое выражение.

— Не стоит благодарности.

— Я имел в виду, ей полезно где-то бывать.

— Мне тоже. Наплевать на все и пропустить пару стаканчиков. Приятный тихий вечер.

Джек поднял бровь.

— А что ты называешь шумным вечером?

Сэнди застенчиво улыбнулась:

— Ну, это бывало раньше… Как она себя чувствовала утром?

— Наверное, хорошо. Я думал, она приедет.

— Ой, у нее вечно что-нибудь меняется.

— Это точно.

Эш исследовал так называемую карту Винланда, которая утверждала, что викинги открыли Америку в XI веке. Теперь он стоял под деревом и разговаривал с Питером, а потом увидел Джека и помахал ему перебинтованной рукой.

— Кто это? — спросила Сэнди.

— Я как-то о нем рассказывал. Думал, он тебе понравится.

Сэнди с сомнением посмотрела на Эша:

— Что это у него с руками?

— Разве это главное?

— А ты думаешь, нет?!

— Ну откуда же я знаю, что тебе нужно!

— Неужели?

В ее голосе прозвучало разочарование; ту же неудовлетворенность Джек заметил и в глазах. Сэнди была слишком доверчива и так часто принимала ложные чувства за любовь.

— Прости. Я знаю, — сказал Джек. — И тебе это известно.

— Я так и думала.

Он смотрел ей в глаза до тех пор, пока она не поверила, — может быть, слишком долго. Сэнди отвела с лица прядь волос и отвернулась.

— Все они гомики или ненормальные.

Джек кивком указал в сторону Эша:

— Хочешь познакомлю с ним?

— Нет. — Она поудобнее перехватила Дэва, не сводившего глаз с Джека. — Сегодня у меня свидание.

— Что ж, тогда пока? Удачи.

Они попрощались, и Джек пошел к Эшу и Питеру. Торн стоял перед входом и болтал о любви с компанией норвежек. Их стальные глаза поблескивали. Питер нетерпеливо взглянул на них и отодвинулся, давая место Джеку.

Эш, с перебинтованными руками в лубках, являл собой весьма колоритное зрелище. Джек протянул было руку для приветствия, но Эш остановил его, кивнув на свои вывернутые под неестественным углом конечности.

— Вижу, вам досталось?

— Так, поверхностные повреждения. Мне повезло.

— Как там лаборатория?

— Скоро откроется. Нам всем не терпится поскорее разобраться с этим делом, но полиция считает, что мы слишком пристрастны.

— Но мы уже знаем имена и адреса, — добавил Питер.

— И кто эти люди?

— Бандиты. — Питер пожал плечами. — Один из них сидел в тюрьме за подделку документов.

— Хотя вряд ли взрыв связан с этим, — сказал Эш. — Мы много над чем работали, но ни с какими документами дела не имели.

— Кроме моего, — заметил Джек.

— Да. Кроме вашего.

— Вы кому-нибудь рассказывали о манускрипте?

Эш странно посмотрел на него:

— Джек, преступников не интересует ваш манускрипт. Во всяком случае, на протяжении последних нескольких веков.

— Так кому вы рассказали?

— Экспертам, которые производили спектрометрический анализ. — Эш вскинул руки. — Джек, вы здесь ни при чем. Случившееся никак не связано с вами.

Это был инстинктивный жест, но зрелище перевязанных ладоней Эша заставило Джека остановиться. Эш мог проявить неосторожность, но уж участником заговора он не был, поскольку не знал того, что было известно Джеку.

— Простите.

— Ничего страшного. Вы выяснили, что это за книга?

Джек покачал головой:

— Я нашел следы документа, в котором якобы находился ключ к манускрипту, но выяснилось, что его сожгли.

Эш выразительно пожал плечами:

— Бывает.

— Да. Но это просто варварство. Поверить не могу, что люди некогда сжигали книги.

— Люди некогда сжигали людей.

— Эту книгу сочли фальшивкой и обрекли на уничтожение.

Эш склонил голову.

— Фальшивка, сожженная палачом?

— Да. — Джек увидел, как в глазах Эша что-то промелькнуло. — А что?

— Ничего. Нечто похожее я раскопал для Торна пару лет назад.

— Что именно?

Эш прищурился.

— Фрагмент текста из Нортумбрии. Торн думал, что это один из источников «Сказания об Эгиле». Очень убедительная штука: старый пергамент, аутентичные чернила, — но, как выяснилось, созданная не ранее семнадцатого века.

Джек, позабыв о страсти Эша к мистификациям, ощутил вдруг прилив раздражения: к черту прочие документы, все они слишком тривиальны!

— Вся суть в том, что мы проследили историю нортумбрийского текста; главным подозреваемым в изготовлении фальшивки оказался городской палач, который заявлял, что забрал документ у одного из своих… подопечных. Это доказывает, что у казненного действительно имелся подлинник.

— Городской палач?

— Полагаю, что так. Во всяком случае, мы обнаружили настоящую традицию в среде английских палачей — изготавливать подлоги: завещания и доверенности, сборники стихов и палимпсесты — что угодно. Причем некоторые так насобачились в этом деле, что стали настоящими виртуозами. Это я к тому, что перед сожжением с вашего документа вполне могли снять копию — или сам палач, или кто-то из его коллег.

— Я не думаю, что манускрипт — подделка.

— Ну, как бы то ни было…

Джек увидел в глазах Эша странный и, как ему показалось, недобрый блеск. Интересно, откуда он столько знает об английских палачах? Может, он все-таки входит в число заговорщиков и намеренно снабжает Джека нужной ему информацией? Но с какой целью?

Размышления Джека были прерваны появившейся на парковке Бет. Судя по костюму, она прямо с работы, видимо, попросила кого-нибудь заменить ее в библиотеке. В ее движениях чувствовалась некая неуверенность, в глазах отражалось легкое изумление, как будто она была ангелом, странствующим между мирами. Поравнявшись с Торном, Бет совладала с собой и поцеловала его в щеку.

— Прости, я очень хотела прийти.

— Ничего. Ты все равно это уже слышала.

Бет улыбнулась:

— Это лучшее из всех сравнений, а ты — лучший из всех поэтов.

— Так написано в моей грамоте.

— Правда?

— Это лучшая из всех грамот.

Бет взглянула на Джека, и ее глаза внезапно потемнели и как будто постарели. Солнце заходило, усталое красное солнце, и отчего-то Джек засомневался, что Бет действительно была в библиотеке, но не стал спрашивать. Он не мог спросить у женщины, где она была.

Строители забыли закрепить брезент на крыше, но ночь была ясная, без намека на дождь. Легкий западный ветер кружил над дырой в кровле. Стены казались призрачными. Джек думал о замке, в котором Ди искал сундук с книгами, о руинах аббатства, где Келли нашел письмо, о полях, которые перепахивал Коттон, и склепе у себя под ногами, где он нашел манускрипт и где спрятал его вновь. Просто замечательно, что некоторые книги выживают в огне, в воде и в земле; что, кроме темных веков, есть и светлые.

Бет пробиралась между лампами с пачкой рисунков, которые он собрал сегодня утром — автопортреты в перекрывающих друг друга цветах.

— Не знаю, о чем я думала.

Джеку показалось, ее что-то смущает; он увидел ее лицо и ощутил всю тяжесть сказанных слов — уж очень они походили на откровенное признание.

— Не знаешь? — переспросил он в некоторой растерянности.

— Может, я просто много выпила.

Бет рылась в бумагах, разглаживая листки на бедре и качая головой. Она то приближала их к лицу, то отстраняла, а потом взглянула на Джека запавшими глазами:

— Представь: ты просыпаешься и понимаешь, что видел странный сон. Ты иначе себя чувствуешь. Ты знаешь, что сон был странным, но не можешь вспомнить, что именно тебе приснилось.

Возможно, она еще не протрезвела или в буфете у нее спрятан ликер? Непохоже: взгляд спокойный, движения медленные, но аккуратные. Не была Бет пьяна и когда рисовала свои портреты.

— Ты видела такой сон?

— Ты думаешь, что, быть может, видел человека, которого когда-то знал, но который умер. Но ты ничего не помнишь, потому что сон был слишком уж странный. Как цвет, которого ты никогда прежде не видел.

— Какой цвет?

— Ну например… вот.

Джек снова подумал, что в языке ангелов, который он почти открыл, наверняка были все нужные ей слова. Бет взяла один из рисунков и принялась разглядывать те места, где линии пересекались.

— Ты знаешь, что все на свете состоит из этих цветов. Все это смесь красного, зеленого и синего. Или синего, красного, желтого и черного. Но когда один из цветов пропадает, предметы исчезают, очертания теряют форму. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Джек очень надеялся, что понимает.

— Старый рекламный щит или коробка, оставленная на солнце. Она становится желтой. Или синей. Мне так кажется.

— Обычно синей. Этот цвет сохраняется очень долго.

— Почему?

— Это как-то связано с составом краски.

Джек почувствовал некоторое облегчение, оттого что они беседовали — говорили на одном языке. Он хотел спросить, что означают цвета, но это было бы слишком резко и могло ее отпугнуть. А чернила заставили его задуматься о подделках, купоросе и чернильных орешках… И вдруг из путаных образов сформировалась четкая мысль: фальсификатор вполне мог сымитировать эффект древних чернил, проводя черным по желтому. Если верить Эшу, именно так была изготовлена «карта Винланда». Английские палачи наверняка использовали этот способ — по крайней мере применительно к некоторым документам, попадавшим в их руки. Их подделки казались весьма убедительными, и это вселяло в Джека надежду.

ГЛАВА 17

Джек приехал в библиотеку еще до открытия. Дни становились короче, солнце низко стояло на небе, озаряя город бледно-желтым светом. Трава была холодная от росы. Джек поймал себя на том, что гораздо чаще, чем обычно, озирается по сторонам — всюду ему мерещатся террористы и мошенники. Библиотека открылась, и он скользнул за дверь.

Эш прав: сжигать книги — варварство, а вот сжигать людей… или варить заживо, или четвертовать, или потрошить… Джек и представить не мог, что это происходило настолько часто и не так уж давно. Он читал о казнях за самые разные преступления — начиная с перевода Библии и заканчивая присвоением чужого имени. Насколько он мог судить, все казни производились рукой некоего мистера Кетча — по всей вероятности, он был чертовски занят. Лишь потом Джек сообразил, что так называли всех английских палачей.

Первый Кетч прославился целой чередой неудачных обезглавливаний — ему приходилось делать четыре-пять ударов, чтобы перерубить шею, так что жертвы, его подопечные, которые платили ему мзду за то, чтобы он все сделал в лучшем виде, приходили в ярость. Что было причиной его неловкости — тупой топор или слабая рука, — осталось неясным, но мистер Кетч выпустил памфлет, в котором отрицал злой умысел или собственную склонность к пьянству, и в результате обессмертил свое имя.

Судебные отчеты сообщали, что вплоть до XVIII века фальшивомонетчиков сжигали заживо. С мошенниками обходились более гуманно — за подделки марок и печатей, расписок и векселей просто вешали. Преступников поставляли все слои общества. Среди них были банкиры и чиновники, изготовители свечей и кондитеры и даже палачи — по крайней мере один, в ноябре 1786 года.

Джек Кетч был приговорен к смерти за то, что незаконным образом изготовил множество подделок — более сотни. Среди них: памфлет под заглавием «Против всех тех, кто дерзает посягать на независимость палаты общин, а также на права, собственность и свободу граждан в целом»; рукопись Джона Эсгилла «Основанное на учении о жизни вечной, о чем речь в Писаниях, доказательство того, что человек может быть живым перенесен в мир иной»; петиция «Ходатайство о дозволении охоты в воскресенье».

По названиям и описаниям Джек узнал почти все подделки. Споры о Троице, сомнения в полномочиях короля Чарлза, анонимные переводы Библии — обо всем этом он читал буквально несколько дней назад. Это была гигантская утраченная библиотека, полная ереси, клеветы и подстрекательства; мириады сомнительных документов, обреченных на предание огню. Джек на мгновение задумался, по какому принципу составлялся этот список — документы, казалось, никак между сбой не связаны. Истину ему открыл королевский прокурор.

«Книгопродавец Уильям Бердмор может показать под присягой, что нашел в доме обвиняемого все вышеперечисленные писания; дом был буквально ими набит. Я не предлагаю вам вызвать свидетелей изготовления подделок; я предлагаю вашей светлости обратить внимание на то, что все изученные мной документы, а также любые их копии Высоким судом либо парламентом были обречены на сожжение рукой городского палача; отсюда мы делаем вывод, что все находящееся в доме обвиняемого есть не то, чем кажется, и, таким образом, должно быть признано подделкой».

Бердмор подробно описал содержимое шкафов и кладовок в доме Кетча и заявил, что документы, хранящиеся в этом доме, «отменны и верны», но согласился с тем, что они, возможно, подделаны. Джек почувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Он знал, насколько живучи книги, и желание найти гластонберийский документ и ключ к манускрипту казалось ему достаточно сильным, чтобы подчинить себе ход истории. И потому он куда меньше Высокого суда был удивлен словами Кетча.

«Обвиняемый. Ваша светлость, подделки действительно были, но я их не изготавливал и ими не обладал. Все бумаги, которые вы обрекли на сожжение, были подделаны, но на костре сгорели копии, а подлинные документы уцелели.

Судья. Что вы имеете в виду? Кто их подделал? Кто хранил?

Обвиняемый. Прочие, ваша светлость. Прочие палачи.

Судья. Что?

Обвиняемый. Когда документ приказывают сжечь, то палач, ваша светлость, снимает с него копию и сжигает ее взамен подлинника, а самый подлинник хранит и передает по наследству. Теперь мы вообще больше не сжигаем документов и просто передаем их один другому, точно так же как передали мне. Но в старые времена палачи изготовляли подделки, они не хотели сжигать бумаги.

Судья. Не хотели их сжигать? Почему?

Обвиняемый. Ваша светлость, это же прямая дикость».

Вот оно — династия английских палачей, которые не стеснялись снести голову ближнему своему, зато сидели по ночам с перьями и линзами, чтобы спасти запрещенный памфлет. В этом есть какой-то извращенный смысл, подумал Джек. Судья не поверил. Кетча признали виновным и отправили все его подделки, или чем там они являлись на самом деле, на костер вторично, а его самого приговорили к повешению. Впрочем, его светлость, должно быть, был впечатлен искренностью истории Кетча: королю послали просьбу о помиловании, и смертный приговор был заменен высылкой опального палача в Новый Южный Уэльс.

Джек не знал, работает ли Бет сегодня. Определенно он видел, как она толкает по коридору тележку и складывает листочки с требованиями, но не помнил, вчера ли это было. Когда он перечитал список сожженных документов, его охватило ощущение, что Бет незримо присутствует в библиотеке — возможно, носится по проходам, меж старых книг — или действительно бродит босиком по воде бухты, а может, сидит между небом и землей у могилы Фрэнка. Она где угодно или вообще нигде. А что, если именно таким смыслом и полнились ее рисунки? Впрочем, это было всего лишь ощущение.

В обвинениях, выдвинутых против Кетча, не упоминались никакие письма в Гластонбери — Олд-Бейли[13] не сумел заграбастать ключ к манускрипту. Да это и не важно. Отказавшись поверить в признание Кетча, предавшего собратьев, суд позволил тайне жить дальше. Новый Кетч, должно быть, сжег еще сколько-то фальшивок, пока предыдущий ждал высылки. Оригиналы остались нетронутыми, Джек был в этом убежден.

Он не знал, чтó бывший палач привез с собой в Австралию — подлинники или копии. Критерии истинного и ложного теперь казались ему надуманными. И Джек понятия не имел, зачем Кетчу вообще было это делать. Палач не знал, что водном из старых писем находится ключ к древнему манускрипту, который в год его рождения был куплен неким собирателем на аукционе, затем озадачил лучшие умы Лондона и был в итоге переправлен монаху с Лендс-Энда. Тот, возможно, изучил его, так же как и Джек, и в то же самое время Кетч был выслан за мошенничество.

А монах последовал за ним. Джек ощутил легкую дрожь: темная тропа наконец-то вывела его из лесу. Он проследил историю документа от Родосского ордена до брата Констана. Манускрипт был разделен и собран, погребен и вырыт из земли, а затем очутился в склепе под церковью. У Джека было некое смутное воспоминание еще об одном изыскании, касающемся манускрипта, еще одной загадке, которая могла быть с ним связана, но сейчас он мог думать только о ключе.

Он не находил никаких свидетельств тому, что Кетч прибыл в Австралию. В мае 1787 года преступника доставили на борт судна под названием «Дружба», которое отправилось в Новый Южный Уэльс в числе Первой флотилии, — одиннадцать кораблей, восемьсот каторжников, пятьсот членов команды, Библия и молитвенник. Когда флот достиг бухты Сиднея спустя восемь месяцев плавания и пятнадцать тысяч миль, недосчитались примерно сорока человек — на борту случались смерти, рождения и побеги. Джек Кетч исчез. Ни в одном из корабельных или береговых документов он не упоминался; не имелось никаких свидетельств его отъезда из Австралии или смерти.

Теперь Джек знал, что Бет нет в библиотеке — и не было весь день. Он искал сведения о Кетче на каждом этаже, в каждом углу. Он снова прошелся по отделу редких книг и залу открытого доступа, но Бет не обнаружил. Если ее нет на работе, то чем же она занимается?

Библиотека была на удивление пустой — несколько студентов и любителей генеалогии. Джек ощутил приступ одиночества, а затем страх, что за ним наблюдают террористы с татуировками или подозрительные иоанниты. Но если их нет здесь, если они добрались до церкви, а Бет там… Он буквально разрывался, но все же более важной счел тайну Джека Кетча.

Джек просматривал дневники и рукописные журналы, письма, исполненные тоски по дому и изданные в виде книг, акварельные и карандашные наброски колонии. Суровая местность, удивительные животные. Он прочел о нелегких отношениях между поселенцами и аборигенами, начавшихся со взаимного любопытства и окончившихся побоищами и оспой. Как развивалась бы ситуация, понимай эти люди друг друга? Они, конечно, создали пиджин, но это не язык. Все колонисты теряли зубы и страдали болью в суставах из-за цинги, хотя вокруг бухты в изобилии росли лимонные деревья и клюква.

Ни следа Кетча. Ничто более не напоминало Джеку о бывшем палаче. Было уже слишком поздно: что бы с ним ни случилось, это произошло по пути в Австралию. На каждом из кораблей по крайней мере один член экипажа вел дневник путешествия. Жара и болезни, незнакомые широты. Каторжники не вели дневников; об этих людях вообще вспоминали, лишь когда они болели, умирали или совершали новые преступления. Экипаж только изредка заглядывал в их мир, расположенный ниже ватерлинии.

«Мы обнаружили, что кто-то из каторжников с большой изобретательностью и ловкостью изготовляет фальшивые четвертаки из старых пряжек, матросских пуговиц и оловянных ложек. Чтобы найти приспособление, при помощи которого это делалось, был произведен строгий и тщательный розыск, но впустую; ничего подобного среди каторжников обнаружено не было».

Джек перелистал дневник в поисках новых записей о фальшивомонетчике, но ничего не нашел. Естественный свет угасал, горели только лампы на потолке. Солнце опускалось за небоскребы. Времени оставалось немного. Он вернул дневник на полку и взял следующий.

«6 июля. Ветер по-прежнему неблагоприятный, за минувшую неделю мы продвинулись едва ли на один градус. Теперь мы находимся на 6°36′ северной широты и более чем когда-либо горим желанием пересечь экватор, к которому приближаемся со скоростью черепахи. Порция воды сократилась до трех пинт в день, а солнце палит нещадно; некоторые заключенные и члены команды сообщают о загадочных звуках, постукиваниях и стонах, которые доносятся снаружи, а также о бледных огнях на горизонте, где не должно быть никакой земли. Один из моряков утверждает, что «Дружба» движется так медленно, поскольку плывет по песку; пришлось заковать его в кандалы и объяснить ему природу ветров в тропиках».

На столе напротив Джека мигала лампа, и при этом мерцающем свете бледный молодой человек читал журнал. Джек собрал свои книги и пересел за другой стол. Молодой человек продолжал читать, не обращая на него никакого внимания.

«7 июля. Пусть на меня самого наденут кандалы, но сегодня я видел такие странные вещи, которые невозможно объяснить жарой или унынием. Сначала свет, а затем порыв ветра и сильное волнение с правого борта. Обычно такое бывает, когда появляется стая дельфинов или летучих рыб, но на этот раз мы увидели в воде обнаженного человека. Когда его втащили на борт, выяснилось, что это матрос с нашего же корабля, который сказал, что в среду свалился в море и плыл до сих пор, причем судно неизменно держалось немного впереди его. Бедняга! Никто не поверил, что это наш матрос, но он тем не менее значился в списке, и когда мы перенесли его в кубрик, все его документы оказались в полном порядке и он был очень рад снова обрести свой сундук с книгами. Даже я не сумел его опознать, поскольку он был весь в синяках, но провел с ним остаток дня и нашел, что он очень любезен; теперь с трудом могу поверить, что мы едва не потеряли нашего дорогого мистера Фида».

Внезапно в библиотеке воцарилась тишина, и Джек увидел, что молодой человек исчез — его место заняли свечи эвкалиптов, узкий залив и пологие пляжи, которые, должно быть, находились здесь, когда первопоселенцы пересекали экватор. Моряки не утруждали себя церемониями, которые обычно происходят на стыке полушарий. Новички были признаны полноправными моряками, но произошли и кое-какие более существенные изменения. Фальсификатор, должно быть, немало потрудился над корабельным списком, но еще больше над собой — он дождался, пока Джек Кетч исчезнет и возникнет новое лицо. Ненастоящее, но в тех краях, куда он плыл, это не играло никакой роли.

Джек смеялся, читая о превращениях, которые претерпел Кетч, и о той пользе, которую бывший палач сумел извлечь из своих контрабандных книг и документов. Он стукнул кулаком по столу и рассмеялся, потому что так долго блуждал в двух шагах от ключа. Он достаточно знал латынь и историю религии, для того чтобы догадаться о значении имен. Ответ все время был здесь.

ГЛАВА 18

Был седьмой час, когда Джек добрался до «Кладезя веры», который уже закрылся. Солнце окрашивало облака последними лучами света, и стеклянные башни небоскребов, озаренные алым и оранжевым, казались лишь контурами зданий. Помещения «Кладезя» снова показались ему совсем новыми, когда он пересек двор и заколотил в дверь — достаточно громко для того, чтобы мертвые проснулись.

Ему никто не ответил. Он постучал снова и заглянул в окно. Внутри горел тусклый свет, в проходе между полками двигалась какая-то тень, и не одна. Джек прижался к стене и пригляделся. Тени бродили в полумраке, то сходясь, то расходясь, и он снова подумал о госпитальерах и испугался, что они опередили его, пока не вспомнил о предстоящем аукционе и о том, что в «Кладезе» работают над составлением каталога.

Наконец к окну подошла Сэнди. Ему показалось, что он увидел проблеск разочарования в ее глазах, когда она его заметила, но затем Сэнди жестом указала в сторону входной двери и понимающе кивнула, когда Джек прижал палец к губам.

— Что ты здесь делаешь?

Он ответил шепотом:

— Мне нужно кое-что разыскать.

— Джек, здесь сущий хаос. Мы не знаем, где что лежит.

— О том, где лежит эта вещь, не знает никто.

— Почему бы тебе не прийти за ней после аукциона?

— Тогда может быть слишком поздно.

Сэнди сделала шаг назад.

— Хорошо. Тогда разбирайся сам.

Он ступил в полумрак.

— Ты не видела Бет?

— Что ты хочешь сказать?

— Сегодня ее не было на работе.

— Она дома?

— Не знаю.

— Почему бы тебе не поехать и не посмотреть?

— Проводи меня, пожалуйста, вниз.

Сэнди вытаращила глаза, но все-таки провела его по лестнице в библиотеку, которая некогда началась с запрещенных сочинений, привезенных Кетчем, — с одного-единственного сундука, полного книг и документов, возможно, фальшивых. В кладезь мистера Фида.

Со временем «Кладезь» превратился в лабиринт, полный тупиков. Сделав несколько поворотов, Джек перестал понимать, где находится. Он наполовину выдвигал книги с полок, чтобы не сбиться с дороги; возвращаясь, он обнаруживал, что его вехи перемещены или отсутствуют. Возможно, каталогизаторы все-таки были врагами — если не госпитальерами, то по крайней мере их сообщниками, его соперниками в поисках, — причем более многочисленными и лучше организованными, вполне способными замести следы. Если даже Джек найдет ключ, его вместе с ними похоронят.

На нижних ярусах потолок опускался, полки стояли ближе друг к другу, алюминиевые стеллажи уступали место дубовым шкафам, а книги становились все более таинственными. Они притягивали его внимание, по мере того как он тщетно старался побыстрее пройти мимо. Здесь был и Джон Ди с его дьявольской машиной — соратник нечистого, заклинатель темных сил и злых духов. Последователи каббалы постигали мир, переставляя буквы в Торе. Тамплиеры воскресли в среде франкмасонов и розенкрейцеров, и даже в Королевском научном обществе, где манускрипт оставил свой след.

Лестница увела его глубже, чем казалось возможным, в подвал «Кладезя» — Джек даже не подозревал, что коллекция столь велика. Из головы не выходило, отчего бывший палач испытывал такой интерес к религии и что на самом деле привело его в Австралию. Это не могло быть простым невезением; наверняка он намеренно позволил разоблачить себя и арестовать.

Открыл ли он истинный смысл гластонберийского письма? Возможно, он что-то слышал о манускрипте — из разговоров арестантов, из признания приговоренного к смерти, — и это испугало его. Кетч знал о темноте и ужасе больше, чем Джон Ди и Эдвард Келли в те дни, когда манускрипт был собран воедино. Наверное, он был первым человеком, который понял, что это такое на самом деле, — первым и до сих пор единственным. Клятва палача не позволила Кетчу уничтожить письмо, и потому он привез его на край света и спрятал среди религиозных рассуждений и откровений; все собрание выросло из этого порыва. Тайные общества, татуировки и клятвы. Свет мерцал и размывал все очертания.

Полки начали перекрывать друг друга; Джеку приходилось перелезать через них, пригибаться, а вскоре он и вовсе оказался в туннеле. Он подумал о Констане, бродившем по вместилищу оккультизма и ереси со свечой, которая горела черным пламенем. Становилось теплее, и хотя Джек был уже в нескольких ярусах под землей, он почувствовал, что лабиринт уходит в недра, глубже туннелей метро — туда, где лежат окаменелые останки ископаемых животных. При мысли об алхимиках, каббале, тайных обществах, свете и тьме, правде и слухах, истории и вымысле и обо всех их переплетениях у него закружилась голова.

Каталогизаторы множились. Он слышал их повсюду, видел, как они исчезают между полок. Аукцион должен был начаться на рассвете подобно казни. Не важно, в какие глубины он погрузился и сквозь какие теснины пробирается, они его опередили; шепот, отпечаток в пыли — все это были послания, говорящие о том, что он опоздал.

Внезапно настала тишина, и Джек понял, что остался один. Каталогизаторы, должно быть, закончили свою работу; завтра уже наступило. Он осознал свое поражение. Он находился далеко от поверхности земли и понятия не имел, как выбраться, откуда начать. Он не высыпался неделями. Говорят, нужно придерживаться одного направления, неуклонно сворачивать налево либо направо. Джек предпочел идти налево. Он повернулся и пошел, касаясь левой рукой полок. Он всего лишь хотел вернуться домой и просто лечь спать.

Через минуту он понял, что пыль на полках уже стерта его пальцами, — он ходит кругами. Джек вернулся обратно, прочертив еще одну полоску в пыли. Никакого результата. Либо лабиринт представлял собой что-то вроде ленты Мёбиуса и измерений в нем было не три, либо это и был его центр. Джек снова обошел вокруг и убедился, что это замкнутый прямоугольник, образованный полками, куда невозможно проникнуть.

Он вытащил несколько книг и обнаружил следующий слой — еще одну полку. За ними была темнота. Джек сбросил книги, и они в облаке пыли рухнули на пол. Он сунул в отверстие голову, затем плечи, а потом, извиваясь, пролез через дыру, встал на ноги на другой стороне и отряхнулся.

Полки окружали его, поднимаясь до потолка. Он находился в маленькой комнатке размером со склеп, стены которой были образованы книжными полками. На этих полках, как выяснилось при ближайшем рассмотрении, стояли исключительно Библии — на латыни и греческом, различные английские переводы, католические и протестантские, а также всех прочих религиозных течений. Святая святых, где находились сотни старых Библий, даже экземпляр 1539 года на деревянном пюпитре. Тусклый свет пробивался сквозь отверстие, проделанное Джеком, и сверкал на золоте и серебре инкрустаций.

Должно быть, этот оплот выстроил Кетч — чтобы защитить тайну манускрипта от посягателей. Или же все было совсем иначе? Джек перестал слышать стук собственного сердца — только шуршание пергамента, — когда открыл Библию 1539 года и перевернул первые несколько страниц. Виньетки, красные буквы, готический шрифт. Он пролистал Ветхий Завет, нашел псалмы.

В середине книги было прорезано отверстие — прямоугольник в полдюйма глубиной — размером с небольшой томик. Старый трюк. Тайничок. Тот, кто это сделал, не сомневался, что этой книгой пользоваться не будут. Он вырезал тайник в Библии 1539 года.

Джек присмотрелся и увидел, что текст псалмов огибает отверстие. Библия была изначально напечатана так, чтобы в ней можно было что-то спрятать.

Но тайник оказался пуст.

Они опередили его. Каталогизаторы обнаружили потайную комнату, пробрались внутрь и выставили письмо на аукцион. Человек с татуировкой, какой-нибудь рыцарь милосердия (или правосудия), предложит за него большую сумму. Нужно выбираться на поверхность, или же разгадки так и не будет. По-прежнему ли манускрипт лежит в склепе — может быть, туда они тоже добрались? Ему следовало пойти направо, все время держаться правой стороны.

И все-таки он не мог покинуть тайную комнату.

Все эти старые Библии. Первые фрагменты, за которые был удавлен и сожжен Уильям Тиндейл. Библия Ковердейла. Кранмер и Дуэ, женевские изгнанники. Издания 1562, 1806 и 1823 годов с их забавными опечатками. Здесь было куда спрятать письмо — надежнее, чем в Библии 1539 года, лежащей на подставке в центре.

Джек осмотрел полки в поисках наименее подозрительной Библии. Небольшие потертые томики, малоизвестные переводы. Он вытащил их — книги были неповрежденные. Джек подумал о Библии короля Иакова, но не нашел письма и там. Он обыскал книги с гладкими обложками, без инкрустаций и тиснения, но все это были обычные Библии. Джек продолжал поиски.

Здесь была Библия, которую он узнал, возможно, единственная, которая значила для него больше, чем Библия короля Иакова. Вульгата. Первый перевод Библии на латынь, героический труд святого Иеронима — покровителя переводчиков и библиотекарей.

Книга была старая и потертая и казалась слишком тонкой, чтобы в ней могли что-то спрятать. Джек сам не знал, что именно его привлекло к ней. Пальцы коснулись потрескавшегося переплета, и возникло ощущение, что он притронулся к человеческой руке. Когда он снял Библию с полки, обложка соскользнула. Только обложка. Вульгаты не было — внутри лежало письмо.

Пергамент был более плотным, чем у манускрипта. Джек разделил страницы и поднес к свету. Послание было написано дрожащим почерком, первая страница озаглавлена «Epistola ad Johannem abbatem Glastoniensem»[14] и датирована «id. Mai. МССХСI» — то есть серединой мая 1291 года. Письмо было отправлено в Гластонбери из Акры, последнего оплота крестоносцев на Святой земле.

Он услышал поскрипывание в библиотеке, заглушенное бесчисленными полками, — слабое, но довольно отчетливое. Здесь оставаться опасно. Джек спрятал письмо в карман и выбрался из потайной комнаты. Он знал, куда идти.

* * *

Ветер с берега доносил до пляжа городской шум, но под защитой маяка было тихо. Свет загорался и гас в монотонном ритме, который намекал на истечение многих лет. Купоросные чернила глубоко въелись в пергамент, и когда луч попадал на страницу, казалось, что текст написан огненными буквами.

Что-то подсказало Джеку, что этот безлюдный, Богом забытый мыс безопаснее церкви и госпитальеры его здесь не настигнут. Он вспомнил историю, которую рассказала Бет, и подумал, что, возможно, это место, где правда обрушивается на берег подобно волнам. Он понял, что все нити наконец-то сошлись воедино и все ответы лежат перед ним.

«Apostolicus namque Romanae sedis ultra montanas partes quanoctis profectus est cum suis archiepiscopis episcopis abbatibus et presbiteris coepitque subtiliter sermocinari et predicare dicens Fratres uos oportet multa pati pro nomine Cristi uidelicet miseries paupertates nuditates persecutiones egestates infirmitates fames sites et alia huiusmodi».

Джек всегда с трудом разбирал латынь — как правило, с помощью французского и итальянского. Он принялся расшифровывать первые строчки, пытаясь угадать корни и задумываясь над окончаниями. «Apostolicus Romanae sedis» — это как-то связано с папой римским; ultra montanas означает «через горы». Также упоминались архиепископы, епископы и аббаты, нищета, бедность и нагота — все это оказалось не так трудно, как он предполагал. Он вспомнил приведенный Констаном стих из «Деяний»: «Как же мы слышим каждый собственное наречие, в котором родились?» Язык огня, язык чистого света. Это было что-то вроде озарения: Джек мог прочесть письмо на родном языке.

«И тогда папа отправился как можно быстрее через горы со своими архиепископами, епископами, аббатами и священниками, дабы проповедовать с великим красноречием, говоря повсюду: «Братья, предстоит вам вынести много страданий во имя Христа — горе, бедность, наготу, гонения, нужду, болезнь, голод, жажду и прочее».

Воинство Урбана, состоявшее из ста тысяч простолюдинов и немногих рыцарей, претерпело более во имя Христа, нежели думалось папе, но сначала Эдесса, затем Антиохия и, наконец, Иерусалим покорились воинственным пилигримам, и в Святой земле воцарилось христианство, хотя и ненадолго, ибо крестоносцы быстро поняли, что им более нравится причинять страдания, нежели самим переносить бедность, нужду и прочее. Так что возвращение Иерусалима под власть магометан девятью годами позже могло бы заставить наших королей и принцев усомниться в том, что они якобы способны угадывать или осуществлять волю Божью.

Не впадая в ересь, они укрепились духом и удвоили свои усилия в намерении освободить Иерусалим от Саладина, снисходительного ко всякой вере. Вот почему я прибыл из нашего аббатства в Акру в качестве духовника и советника его высочества Эдуарда, хотя и не по этой причине пробыл здесь двадцать лет».

Джек, возможно, неправильно перевел времена, кое-где перепутал субъект и объект, но и так было понятно, что у него в руках отчет свидетеля Крестовых походов, утраченный двести лет назад и еще дольше пробывший в тайнике. Даже если он располагал копией, сделанной в XVIII веке, это не играло роли — в расчет принимались только факты. И даже если эта история была выдумкой, прошло уже достаточно времени для того, чтобы она обрела собственную ценность. Стечением лет все подделки становятся подлинниками. На мгновение Джек задумался, что прославится, а возможно, и разбогатеет, — но только на мгновение, и снова взялся за письмо.

Принц Эдуард покинул Англию в 1270 году со своим духовником и тысячей рыцарей — жалким подобием той армии, которая некогда брала Иерусалим. Он собирался объединиться со своими двоюродными братьями в Карфагене, но по приезде обнаружил, что Луи умер от чумы, а Чарлз намерен вернуться. Эдуард снарядил тринадцать кораблей, но для спасения Акры, не говоря уже о Иерусалиме, этого было мало.

«Мы увидели, что остатки королевства распадаются на множество воинствующих орденов — тевтоны, рыцари Храма, Святого Иоанна, Святого Фомы и Святого Лазаря, — которые дерутся за клочки земли, как собаки за кость. Общими силами они победили сарацин еще до захода солнца, но объединиться они могли в той же мере, в какой северный и южный ветры могут дуть в одну сторону. И посему они выстроили еще больше неприступных крепостей, и враждовали друг с другом, и соперничали в убийстве мирных жителей, которые, будучи неверными, редко выказывали уважение к нынешним владыкам Иерусалима.

Единственный орден, который не запятнал себя алчностью и кровью, — это кармелиты. Со времен Первого Храма иерусалимского сила, таящаяся в этой горе, заставляла воинов оставлять оружие, торговцев — бросать свои товары, а пилигримов — отказываться от мыслей о доме ради того, чтобы жить подобно пчелам в ее пещерах и норах. Здешние правила требовали трудиться и соблюдать обет бедности, воздерживаться от мяса и пустословия и не иметь никакого личного имущества. Едва ли эти люди могли быть еще ближе к тому, что проповедовал папа, или еще дальше от невоздержанности воинствующих орденов; но теперь их более нет.

К тому времени, когда сарацины снова отняли у нас Святой город, как срывают спелое яблоко с низкой ветви, последние кармелиты покинули свою гору и уехали в Англию.

И многие в Акре говорили мне, что удача покинула королевство Иерусалимское, что храмовники и госпитальеры, избавившись от кармелитов, явили новые запасы злобы, что весть об отъезде отшельников принесла едва ли не больше горя, чем весть о взятии Иерусалима».

Все наконец встало на свои места. Госпитальеры, которые с самого начала и до сих пор охотились за манускриптом, разделили книгу на части и теперь хотели ее вернуть. И кармелиты, в чей орден вступил Джордж Рипли — после того как откупился от госпитальеров и восстановил манускрипт. Чтобы отыскать ключ, чтобы открыть тайное знание монахов, принесенное много лет назад с горы Кармель?

Вокруг маяка завывал ветер; Джек чувствовал, как воздух скользит по склонам. Страницы шуршали у него в руках, город на всех языках нашептывал свои грустные полупьяные песни о горьких радостях. Джек подумал, что слышит шаги госпитальеров, царапанье и чирканье кремня. Луч маяка осветил их, выхватив из темноты татуировки. Эти тайны были куда древнее, чем он себе представлял. В одном из журналов Фрэнка он прочел, что в пещерах горы Кармель обнаружены останки более давние, чем все истории и мифы, Гильгамеш, реки крови и ловкие боги. Пергамент трепетал в его руках.

«Я уговорил семерых госпитальеров отложить на несколько часов свои нечестивые занятия и проводить меня на гору. Это узкий и длинный хребет, круто обрывающийся к морю со стороны Акры и более пологий вблизи Иерусалима; он покрыт чахлым кустарником и сплошь усеян пещерами. Монастырь был заброшен и уже начал разрушаться, поскольку в течение тридцати лет никто его не поддерживал в должном порядке. Из кельи приора, из трапезной и часовни, а также из монашеских келий были вынесены столы, скамьи и распятия; весь скот был забит или отпущен на волю. Остались только книги — драгоценные сочинения Августина, Ансельма и Беды, даже Вульгата, которая лежала на полу пещеры.

Когда мы обозревали это запустение, то услышали в отдалении негромкий звук, как бы от бегущей воды, но убедились в своей ошибке, увидев, что источник, пробитый монахами, иссяк. Мы пошли на звук — покинули монастырь и по узкой тропе обогнули гору с севера, где нашли пещеру, расположенную поодаль от остальных и на них не похожую. Она была широкой и глубокой, но очень низкой, так что нам всем пришлось нагнуться, дабы заглянуть внутрь. Солнечный свет проникал лишь на очень небольшое расстояние, но и стены, и потолок были озарены алым и золотым, как будто в ней парили ангелы; этот свет, пробиваясь сквозь кристаллы и линзы, исходил от удивительной конструкции из стекла и дерева, в которой на медленном огне кипели некие эликсиры.

За этой необычной вещью присматривал еще более необыкновенный страж — высокий и толстый (каков и король Иерусалима, невзирая на прописанную ему диету из меда и акации), с лысой головой очень странной формы, как будто в ней помещалось два или три мозга. Кожа у него была белая, как шерсть ягненка или как снег, глаза — отнюдь не похожи на язычки пламени, а напротив, крошечные, глубоко посаженные и тусклые, одежда настолько изодрана и грязна, что и представить себе трудно. Он жалобно посмотрел на нас, когда мы окружили его и спросили, кто он такой; он посмотрел сначала на свой тигель, затем на нас, но, кажется, не способен был ответить. Зубов у него не было — только гладкие розовые десны, как у младенца.

Когда наконец он произнес несколько слов, они не походили ни на что, прежде мною слышанное. Не знаю, был ли это английский язык, или латинский, или греческий, или один из языков пустыни, но он был одновременно лучше и хуже, чем все они: лучше — потому что срывался с губ этого безумца подобно музыке, звучал певучими фразами, не спотыкаясь и не хромая, как это бывает в наших языках, и наполнил меня мыслями и образами столь ясными, что мне показалось, будто я понимаю этого человека, хотя ни одного знакомого слова я не слышал; и хуже — потому что эти внезапные мысли в точности совпадали с самыми темными моими секретами и самыми постыдными сомнениями, они напоминали мне о том, что страшило меня сильнее всего на небе и на земле.

Он обернулся к госпитальерам и заговорил с каждым из них по очереди, и я увидел, что они понимают его так же хорошо, как и я. Одному он сказал, что люди суть вместилище плотских грехов, но любовь подобна свежему плоду в пустыне, который следует не отвергать, но принимать, и лицо этого человека исказилось от гнева и, возможно, раскаяния. Другого он предостерег, что тот никогда не добьется уважения своих друзей и противников, оставаясь в Святой земле, и что ему следует поискать счастья в другом месте. И так далее, обращаясь ко всем рыцарям на своем странном языке, пока наконец чаша их терпения не переполнилась и они все, как один, не принялись жестоким образом рубить его на части.

Но пока они рубили его, он продолжал говорить, и хотя его голос был искажен болью и гневом, язык оставался столь же понятным, как и прежде. Я не знаю, почему в качестве последнего проклятия он избрал мою тайну; возможно, более всех он винил в случившемся меня, хотя я пришел без оружия и не обнажил бы меч, даже владей я им; возможно, моя тайна была худшей из всех; возможно, все мы, кто был в Святой земле, разделяли ее. «Все твои сомнения — правда, — сказал он. — Здесь нет богов и нет неверных, мы одни. Все, что мы можем, — это говорить и понимать друг друга в своем кругу, делая вид, что это нас защитит. Убив меня, вы по своей прихоти разрушите все, что мы есть и чем могли бы быть». А потом он умер и, вне всякого сомнения, отправился на небеса».

Как же мы слышим каждый собственное наречие, в котором родились? — египтяне и ливийцы, евреи и прозелиты, госпитальеры из семи стран и сбитый с толку духовник из Гластонбери. Но Джек почти не удивлялся всему этому, потому что то же самое произошло и с ним. Он читал средневековую латынь и чувствовал, что может прочесть даже созвездия, отражающиеся в воде; он слышал шаги своих врагов в шуме ветра и знал, что они по-прежнему ищут письмо. Нужно было вернуть его в «Кладезь», прежде чем госпитальеры поймут, что оно пропало.

«Обойдясь таким образом с человеком, который вряд ли представлял большую опасность для папы и христианства, рыцари поздравили друг друга и вышли из пещеры. Все они ныне уже умерли, благочестиво либо нет, и остался только я.

Оставшись один, я стоял в луже крови этого безумца, посреди осколков и щепок его тигля, и ужасался тому, что было сделано. Потом я заметил, что его рука испачкана чернилами и что неподалеку лежит странная книга, не запорошенная песком и не запачканная кровью; я открыл ее и увидел, что она написана на незнакомом языке, подобном арабскому, или еврейскому, или даже латыни, но в то же время ни на одном из них. Это был язык, на котором говорил безумец, и в течение двадцати лет я пытался расшифровать его, ибо хочу услышать его вновь. Я показывал книгу умнейшим людям всех религий, но никто до сих пор не смог либо не пожелал мне помочь.

Наше последнее пополнение — берсеркеры и мародеры в своей грубости и жестокости превзошли даже храмовников и госпитальеров, и магометане преисполнились к нам ненависти. Мамелюки при помощи катапульт и баллист пробили внешние стены; они атакуют Проклятую башню и скоро войдут в город. Несколько кораблей ждут в гавани; капитаны требуют такие деньги, словно собираются везти нас на Луну, но я возвращаюсь в Англию не затем, чтобы делать вид, будто в цивилизованном мире больше здравого смысла, нежели в Святой земле. Я всего лишь расскажу вам о том, что случилось здесь, и охотно приму судьбу, которая ждет каждого христианина и неверного.

Ханкин Кирк».

Джек свернул письмо и спрятал в карман, а затем вскарабкался на край фундамента. Лучи маяка озаряли город; Джек смотрел на них и думал о манускрипте, оставленном в склепе. Эта книга, написанная каким-то сумасшедшим в самом эпицентре исторического безумия, лишала людей рассудка в течение восьми веков — но на дне всего этого была истина, некая причина. Джек не мог прочесть манускрипт, но знал о нем достаточно. Он знал, с чего все началось, и это знание должно было умереть вместе с ним.

Он мчался подлинной дороге прочь от маяка; колеса едва касались земли. Он все время был прав — не совсем прав, но почти. Манускрипт все-таки был написан на идеальном языке, не философском, не изобретенном кем-либо, но, возможно, на некоем древнем наречии пустынь и номадов, дельт и полумесяцев; на неведомом языке, родном для всех людей. Это был человеческий язык, но созданный ангелами. Язык, который не нужно учить; для того чтобы понять его, достаточно послушать.

Мимо проносились фонари; в зеркальце заднего вида под разными углами отражалось лицо Джека. Он ехал через город и чувствовал себя непобедимым. Если безумец не просто ткнул пальцем в небо, если его тигель с зельями и линзами каким-то образом открыл ему души крестоносцев, тогда манускрипт действительно стоил того серебра, которое Рипли переправил на Родос. Он стоил ссылки в колонии и мучений каждого, кто посягал на его тайну. Обладая идеальным языком, можно выразить любую мысль; но обладая подобным механизмом, можно понять все

Его настроение изменилось, когда он добрался до «Кладезя». На улицах завывал ветер. Перед зданием стояла полицейская машина — ее фары освещали стену. В мигающем свете все как будто повторялось дважды, мир распался на две части — алую и синюю, но в самой библиотеке царил мрак — каталогизаторы ушли. Джека начало знобить, и, постучав в стекло машины, он спросил:

— Что случилось?

Полицейский покачал головой:

— Кто-то напал на библиотекаря. И куда только катится мир?!

— Господи! О Господи…

Земля закачалась у него под ногами; Джек неловко переступил, чтобы не упасть. Все эти секреты, шорохи, поскрипывание в темноте, истинная суть вещей, пятно крови на библиотечных ступеньках вдруг открыли перед ним ужасные картины темных тайн, которые лучше было бы оставить неразгаданными…

ГЛАВА 19

Джек поехал в больницу — мимо старых правительственных зданий, ярко залитых лунным светом; арок и колонн, окутанных тенью; деревьев. Он несся прямо посредине шоссе, огибая поздние такси. Бывший палач был прав: письмо и манускрипт не следует соединять. Джек сам уже страдал от раскаяния и мечтал, чтобы возмездие поразило кого угодно, только не Сэнди.

Ему сказали, что у Сэнди афазия — она не помнит слов. Глаз у нее оплыл и закрылся. Она получила сотрясение мозга, ударившись о ступеньку или пол. Сэнди лежала на больничной кровати и хмурилась, пытаясь говорить правильно. Питер гладил ее лоб, как будто внушая ей нужные слова, и, кажется, готов был расплакаться. Торн, державший Питера за руку, обернулся и посмотрел на Джека:

— Вот и ты.

Джек подошел к кровати.

— Сэнди, что случилось?

— Би…билби… библиотека… — запинаясь, произнесла она.

Джек нахмурился:

— Что?

Сэнди посмотрела на него, потом перевела взгляд на Питера, прикрывавшего ладонью нижнюю часть лица.

— Я… Он…

Мужчины обменялись взглядами; Сэнди заметила это и сдвинула брови.

— Он… прыгнул… я…

— Милая, кто это был? — спросил Питер. — Как он выглядел?

Она вздрогнула и сделала беспомощный жест, как будто пытаясь извлечь слово из воздуха. Для описания человека слов всегда недостает. Сэнди поморщилась и покачала головой.

— Врачи говорят, она поправится, — сказал Торн. — Это не навсегда.

— Слава Богу.

— Небольшая гематома. Она давит на мозг. Но потом рассосется.

— Дэв… — произнесла Сэнди.

— С ним все в порядке, — успокоил ее Питер. — Он у бабушки. Все хорошо.

— Дэв…

Джек нагнулся и поднес руку Сэнди к своему лицу. Он не подумал об этом. Если бы случилось худшее… если бы все они остались без нее, если бы Дэв лишился матери… Кровь на библиотечных ступеньках — он не мог выкинуть это из головы. И образ Сэнди, которая ищет слова.

— Прости, — сказал он и почувствовал, что все смотрят на него.

Джек даже не подозревал, что способен угадать шаги Бет, но теперь он узнал их ритм — пятка, мысок, редкое шарканье. Он повернулся к двери навстречу ей.

— О Господи! Что случилось?

— На нее напали, — сказал Питер. — На улице, возле библиотеки.

— Кто это был, Сэнди? Ты знаешь, кто это был?

Сэнди немного подумала и энергично замотала головой:

— Странный…

— Он был странный?

— У Сэнди сотрясение мозга. Афазия.

— Бедняжка.

Джек хотел спросить у Бет, где она была и чем занималась все это время, но, разумеется, не смог. Невысказанный вопрос повис в воздухе; Джек знал, что Бет это почувствовала.

— Возле библиотеки… поверить не могу.

— Ты можешь нам что-нибудь сказать про него, Сэнди?

С горящими глазами она приподнялась на постели и потерла предплечье.

— У него… здесь…

— Что?

Сэнди нахмурилась:

— На руке…

— Татуировка?

— Тату… Да.

У Джека упало сердце. Он уже позволил себе понадеяться на то, что в этом нет его вины, просто чья-то бессмысленная жестокость, а они не вернутся.

— Какая татуировка? — спросил он.

Во взгляде Сэнди читалось изумление: «Ты шутишь?» Джек решил не сдаваться и коснулся ее руки в том месте, которое она показала.

— Сэнди, какая татуировка? Какая?

— Джек…

Бет впервые обратилась к нему. Осознание вернуло его к реальности, и он заметил, что все остальные смотрят на них с Бет, будто они само воплощение чего-то ужасного. Он видел свое отражение в их зрачках и не узнавал себя.

Домой возвращались молча. Сэнди помогла ему найти письмо, которое открыло тайну манускрипта, — и пострадала от рук незнакомца с татуировкой. Джек мог лишь надеяться, что в городской клинике, подальше от иоаннитов, она в безопасности, но и там повсюду мальтийские кресты — пусть и не черные, а красные. Враги перестали быть тенями, они обрели форму — и кулаки. Он хотел объяснить это Бет, предупредить, но с чего начать? Фары светили слишком ярко, гравий скрипел чересчур громко, когда Джек остановился на подъездной дорожке и воззрился во мрак.

Войдя в церковь, он задернул занавески и отодвинул лампы от окон, а потом открыл люк и спустился в склеп в полной уверенности, что каталогизаторы побывали здесь и похитили манускрипт, но тот по-прежнему лежал под камнем, где был найден. Джек вынес его наверх.

Бет вышла из ванной, запахивая халат, надетый поверх фланелевой пижамы. Обычно она спала в футболке и семейных трусах или в майке и старых штанах от спортивного костюма. Джек не понимал, отчего она бросается в такие крайности. Бет натянула непарные носки и шапочку.

— Ты что, замерзла?

— Нет.

— Хочешь, я включу обогреватель?

— Можно посмотреть телевизор?

— Старые пленки?

— Нет, кое-что другое. Видео.

— Конечно.

— Чтобы не мешать, надену наушники.

— Как хочешь.

Она принялась рыться в коробке с кассетами, а Джек вернулся за стол и вытащил из кармана письма Ханкина Кирка. Ему очень хотелось каким-либо образом вернуть его в «Кладезь», но, возможно, толку от этого было бы немного. Враги уже знают, что письмо исчезло. Они придут за ним. Сначала Эш, теперь Сэнди — кто будет следующим?

На вершине утеса, наедине со звездами и морем, он думал, что манускрипт — это чудо. Язык, который объединяет весь мир. Механизм, который показывает истинную суть вещей. Он видел то, что видели Ди и Келли; он слышал разговор ангелов. Но когда Джек положил манускрипт и письмо рядом (они воссоединились спустя почти тысячу лет), то понял, что это ошибка. Простофиля Ди и шарлатан Келли даже понятия об этом не имели — знал только бывший палач. Правда, которая открылась Кирку на горе Кармель, была ужасной и безысходной; она разъединила духовника и его провожатых. Это была истина, которую Джек усмотрел в манускрипте с самого начала.

Неудивительно, что за манускриптом охотились госпитальеры. Они понимали, каких дел может натворить эта книга, догадывались о силе, которой она наделит человека, пережившего откровение. Увидеть неприкрытую истину и не отвести взгляда — кем ты станешь после этого? Возможно, ангелом — но ангелом Апокалипсиса, разрушителем миров.

Они искали многие века и теперь стояли у него за дверью. Кто предал его? Может быть, Эш проговорился — намеренно или же случайно? Или Торн, или Питер? Что, если Сэнди в заговоре с врагами — или они выпытали у нее его имя и убежище?

Телефонный звонок напугал его. Часы показывали полночь. Бет сидела в наушниках, поэтому Джек встал, взял трубку, но ничего не услышал. Точнее, почти ничего — тишина выдавала чье-то присутствие. Потом связь оборвалась.

Он повернулся, чтобы сказать об этом Бет, и взглянул на экран: ржавеющие корабли, бесконечные дюны. Джек вспомнил день накануне шторма и дождичек в четверг, который так его озадачил. Бет уже досмотрела до того момента, на котором Джек остановил фильм. Облака сгущались, на песок упали несколько капель дождя, затем еще. Мужчина стоял на дне канала, подставляя дождю лицо, а женщина пряталась под облупившимся остовом и плакала. Каждый раз, когда камера приближалась к ней, она начинала плакать еще сильнее.

Бет почувствовала присутствие Джека за спиной и оттянула один из наушников. Русские спорили жестяными голосами, и Джек напряг слух.

— Где ты это нашла?

— В проигрывателе.

— Я его еще не закончил.

— Прости, Джек.

— Это…

Он хотел что-то сказать, но потом увидел, что Бет плачет, и взглянул на нее. Она редко плакала — по крайней мере до сих пор. Джек в замешательстве посмотрел на экран.

— А мне казалось, этот фильм не из тех, что вышибают слезу.

— Джек…

— Может быть, ты объяснишь мне его смысл?

— Посмотри, Джек.

Мужчина начал петь. Старинную русскую песню. Джек уже ее слышал. Песню о пьяном крестьянине. У мужчины был хороший голос — сильный баритон. Субтитры пошли курсивом, что обозначало «пение».

В них была какая-то бессмыслица. «Jfeef34rwerrij4defij39f, — пел мужчина. — Leok2er werïf I8r(rf с*еfr». Строчки появлялись через полсекунды после того, как он открывал рот, и оставались на экране нужное время. По две за раз, пятьдесят — шестьдесят знаков, полная ерунда.

Женщина отозвалась ему на том же самом не-языке. «Dijf8oij doewdww 23d @ef8u! — выкрикнула она. — Dew%H weú(hRr cSEF!»

Джек нахмурился:

— Это неправильно.

Бет медленно покачала головой:

— Мне так не кажется.

— В чем дело?

— Сначала титры были в порядке. Потом промелькнула пара орфографических ошибок. Потом целые слова утратили смысл. Появились символы и цифры. И уже минут двадцать как идет вот это…

— На кассете?!

— Не знаю. Наверное.

Джек всматривался в каждую мелочь, размышлял над синонимами и идиомами, а в итоге все закончилось неразберихой.

— Возможно, барахлит программа.

— Да, наверное.

Он знал, что дело не в этом. В программу, а затем на пленку было занесено все, что он написал. Компьютер старательно передавал его безумие.

— Выключи, — сказал он.

Джек не хотел об этом думать. Он вернулся к своему манускрипту и понял, что не может его прочесть. Он потер лоб, но буквы не поддавались. Все в церкви претерпело то же изменение — киноафиши, груды газет. Он ничего не мог прочесть.

— Мы ведь пара, да, Джек?

— Думаю, что так.

— Ты провел столько времени с…

— Я не понимаю, что это.

— А я закончила… даже не знаю чем. Я перестала быть собой. Я ни в чем не уверена.

— С тобой все в порядке.

Это был рефлекс. Она красивая; да, красивая. На ней красивое платье; я куплю ей какое захочет. Джек не знал, это ли он имеет в виду. Он вообще не знал, что он имеет в виду. Он ничего не понимал. Бессмысленные субтитры и газетные столбцы выглядели одинаково.

Фильм продолжался, а субтитры оставались прежними. Джек слышал диалоги; он знал, как они переводятся, и видел, что буквы на экране не имеют ничего общего с содержанием. Но Бет продолжала смотреть на экран; она как будто не могла отвести взгляд.

— Сегодня я была у мамы, — сказала она.

— У Джуди?

— Я спросила ее.

— Спросила?..

— Я спросила, правда ли, что у нее был любовник.

Джек уставился на Бет:

— И что она ответила?

Бет обернулась к нему. Она казалась какой-то выцветшей и напоминала свои же рисунки. Губы у нее дрожали.

— Она сказала, что у них с папой были проблемы, на некоторые вещи они смотрели по-разному. Они не хотели волновать меня и потому скрывали от меня некоторые подробности своих отношений.

— Бет…

— Она сказала, что они всегда любили друг друга. Что это истинная правда.

Эти слова звучали еще менее убедительно, чем несколько дней назад, когда Джек услышал их от Джуди. Как они звучали для Бет? Разумеется, она поняла, что была страшно обманута, поэтому она казалась такой измученной. И конечно, она не использовала слова матери в качестве доказательства своей правоты.

— Прости, — сказал Джек, сомневаясь в том, что Бет его поймет.

Фильм закончился, бессмысленные субтитры наконец пропали, и Бет сняла наушники. На ее лице отражалась тоска — почти такая же, как у женщины из фильма, — и одновременно что-то вроде сочувствия, похожего на то, что объединяло героев. Но в отличие от русской женщины Бет встала и подошла к Джеку, крепко обняла и грустно поцеловала; он ощутил, что к его сердцу прихлынула знакомая волна нежности и надежды, и с сожалением подумал, что ему, как обычно, недостает слов, чтобы рассказать ей об этом.

ГЛАВА 20

Джек крепко заснул — впервые за три недели, минувшие после урагана, — и спал без снов. Когда он проснулся в полумраке, Бет еще лежала, свернувшись в клубок, рядом с ним, и Джек на мгновение почувствовал, что мир как будто менее грозен, чем казалось. Дыра в кровле была перечеркнута новыми стропилами, и сквозь брезент лился мягкий голубоватый свет. Тени в церкви стали просто тенями.

А потом Джек услышал легкий шум во дворе. И хотя это, возможно, была лишь прыгающая по гравию сорока, он сразу же вспомнил, что снаружи небезопасно: Сэнди лежала в больнице, а госпитальеры все ближе подбираются к манускрипту. Когда Бет откатилась от него на край кровати, он попытался понять, что случилось вчера вечером. Что рассказала ей Джуди и что она будет делать теперь? Простила ли она Джека за его неуклюжую помощь? Вчера он уснул с облегчением, но, проснувшись, обнаружил, что все по-прежнему.

Джек лежал неподвижно, пока Бет не встала — через полчаса. Она медленно собиралась, тяжело ступая по половицам и с усилием натягивая колготки. Потом она наклонилась, чтобы поцеловать его, и Джек услышал, как у нее хрустят суставы.

— Не ходи сегодня на работу.

— Но я должна.

— На улице небезопасно.

— Я знаю. Бедная Сэнди. Это ужасно.

— Тебе лучше остаться.

Бет надела туфли.

— Со мной все будет в порядке.

Джек сглотнул.

— То, что случилось с Сэнди… то, что произошло в лаборатории… это не просто случайности.

Она обеспокоенно взглянула на него:

— А что?

— Это… — Джек не знал, как сказать. Кто стоит за случившимся? Иоанниты или же иная секта? Он представлял себе, как это будет звучать — особенно для Бет. — Это связано с манускриптом.

Бет на мгновение замерла, и Джеку не понравилось, как она на него посмотрела — словно на сумасшедшего.

— Мне пора.

Джек потянулся за ключами.