/ / Language: Русский / Genre:sf_heroic,sf_fantasy,sf_action,fairy_fantasy,sf_fantasy_irony, / Series: FANOTEKA

Славянское фэнтези

Мария Семёнова

В сборник «Славянское фэнтези» вошли произведения Марии Семёновой, Андрея Валентинова, Елизаветы Дворецкой, Николая Романецкого и других известных авторов. Доблестные витязи, могучие чародеи и коварные злодеи, мастерски владеющие всеми видами оружия, вновь сходятся в смертельных поединках. Не на живот, а на смерть бьются за любовь прекрасных дев, счастье своих близких, ради славы или презренного металла, дающего власть над людьми и странами. Берегини смертельно ранят любовными стрелами, змии подколодные, летучие и плавучие стремятся извести человечий род, волхвы и ведуны бродят по градам и весям нашей и «параллельной» Руси, награждая, карая и милуя, когда по заслугам, а когда и потакая собственной блажи. Мужают мальчишки, брошенные в бурный водоворот жизни, обретают вторую молодость старики… Авторы имеют несхожие представления о том, что такое «славянское фэнтези». Одни широко используют мифологию и этнографический материал, другие делают попытку создать альтернативную историю Руси, кто-то по-своему пересказывает древние былины, а кто-то задействует «славянский» антураж для решения вечных или, напротив, злободневных вопросов. Но все это сработано со «славянской добротностью» и российским размахом. Динамичное действие, яркие, запоминающиеся герои, головокружительные повороты сюжета. Если льется кровь — то рекой; если пир идет — то горой; если бой — то «последний и решительный», а уж коли свадебные колокола гудят… то это еще не значит, что свадьба состоится. Добро пожаловать в новые, или хорошо забытые, миры, страны и земли!

СЛАВЯНСКОЕ ФЭНТЕЗИ

антология

Дмитрий Тедеев, Мария Семёнова

БУСЫЙ ВОЛК — 2

(отрывки из романа)

ЛАТГЕРИ

Тёмное облако как-то неожиданно наползло на луну, и сосновый лес, только что стынувший в прозрачном серебре, превратился в сплошную стену отчётливо зловещего мрака.

Быть может, уцелевшим жителям деревни эта тьма казалась спасительной и благодатной, но Латгери распознал в ней неотвратимо-тяжеловесную поступь гибели.

Чужой мрак шёл к нему семивёрстными шагами, чтобы растоптать уже окончательно, и он не промахнётся…

За первой громадиной-тучей, налетевшей с востока, клубился сомкнутый строй таких же чёрных великанов, переполненных тяжёлым сокрушительным гневом. Острие этого гнева искало Латгери и должно было рано или поздно его отыскать, но мыслимо ли сразу нашарить в беспорядке свежего бурелома маленькую обречённую жизнь?.. Тьме не будет позволено даже на время стать милосердной. Небо вспыхнуло от края до края, разорванное ветвистой огненной молнией.

Латгери не успел зажмуриться и увидел среди туч рыжебородое мужское лицо, застывшее от горя и ярости. Целый миг, показавшийся бесконечным, распластанный на земле мальчишка и Небесный Воитель смотрели друг другу в глаза. Латгери успел понять, что вот сейчас просто умрёт от непереносимого ужаса, но миг кончился, и на земную твердь обрушился звук удара Божественной Секиры. Чудовищный гром расколол и заполнил собой мироздание, заложил уши, вышиб напрочь способность соображать, бояться, ощущать боль…

Вселенная содрогнулась, и тут же последовала новая вспышка, новый, ещё более страшный громовой удар, счастливо прошедший мимо сознания Латгери… — а за ним ещё и ещё. Стеной хлынул дождь, уже не солёный, исторгнутый продранным брюхом Змеёныша, а самый настоящий, тёплый и пресный. Бог Грозы нёсся над ночным лесом, гвоздя удирающего Змеёныша своей Огненной Секирой, и каждый такой взмах, должно быть, открывал ему новые причины для гнева.

Лес, над которым летела облачная колесница, был чудовищно осквернён и изгажен. Злую силу, сотворившую непотребство, отбросила совокупная воля людей и заступницы-Луны, последние поганые остатки её корчились в божественном грозовом пламени… Но там, внизу, по зелёной плоти Земли неровной полосой пролёг уродливый след, и его сумеет теперь залечить лишь неторопливое время.

Только вчера здесь высились стройные великаны-сосны, совсем недавно радовали глаз своей красой и величием, задевали кронами облака, о чём-то шептались со звёздами… Ныне лесное воинство было вырвано с корнем, медовые стволы — исковерканы и расколоты в щепы, свежая хвоя — смешана с грязью.

Как будто прекрасное женское лицо перечеркнуло ударом безжалостного кнута…

Страшно гневался Бог Грозы и люто досадовал, мало не опоздав оборонить свою землю от нежданной беды.

Тучи тяжело ворочались в небе, умывали раненый лес, силились очистить от скверны…

Тугие струи дождя пробудили Латгери от беспамятства. Глаз он больше не раскрывал, но того первоначального страха больше не было. Ну пришиб бы его Небесный Воитель, дальше-то что? Далеко не самое страшное, что с человеком может случиться… Лёжа на спине с раскинутыми руками, Латгери ловил ртом небесную влагу. Не потому, что так уж мучился жаждой. Не потому, что от этого питья ему мог быть какой-нибудь прок. Просто открывать и закрывать рот, глотать дождевую воду — было единственным, что он теперь мог.

Латгери плоховато помнил, что же с ним стряслось. Кажется, его зацепило, когда венны сумели как-то отпугнуть или одурачить Змеёныша и ошалевшее чудище накинулось на своих. Не помогли ни завесы Свирелей, ни спешно воздвигнутые охранные заклинания! Кто мог предвидеть, кто мог поверить в подобное? Латгери, как все, смотрел вверх, в вихрящееся жерло, падавшее им на головы, и, как все, не мог поверить собственным глазам… Зато смог заметить, как лопнула, словно изнутри взорвавшись, крона высоченной сосны. Как мелькнул толстый сук или даже обломок ствола, который швырнуло вниз, именно швырнуло, ибо летел он быстрей всякого падения, только Латгери почему-то успел с тошнотворной окончательностью понять — не просто так летит, а именно к нему, и увернуться, отскочить уже никак не получится… Тяжёлый обломок в самом деле настиг Латгери и вроде бы не особенно сильно задел его по загривку… и краем сознания он успел с облегчением отметить ничтожность ушиба: подумаешь, назавтра и не вспомню… только ноги почему-то сразу же подкосились… да не просто подкосились, пусть и удивительно бестолково, а как бы вовсе исчезли… сразу и окончательно… Латгери увидел их нелепо раскинутыми и чужими, утратившими ощущение, а дальше была тьма.

Та самая, которой не позволили даже на время стать милосердной.

Очнувшись в первый раз, ещё до грозы, Латгери сразу вспомнил о беде с ногами и, не теряя самообладания, решил их ощупать…

Руки тоже не повиновались ему.

Вот когда навалился непроглядный, нерассуждающий ужас. Латгери открыл рот заорать, чтобы хоть так выплеснуть из себя малую толику вселенского страха… Рот смог исторгнуть всего лишь слабенький не то хрип, не то стон. Тогда Латгери рванулся изо всех сил, сумел дёрнуть ещё повиновавшейся ему головой — и опять провалился в беспамятство, на сей раз от боли.

Теперь он лежал очень тихо, глотал дождь и пытался сообразить, что же ему теперь делать. Делать? Вернее, как теперь быть… насколько, собственно, это вообще от него зависело…

Отчасти утешало только одно. Есть боль — значит, есть жизнь. Вот если она начнёт утихать, тогда вправду останется лишь стиснуть зубы и ждать скорого конца. А пока она вспыхивает огнём и жжёт сотнями раскалённых углей, значит, не исчезла надежда сделать ещё усилие и переплавить её в движение и жизнь…

Латгери согласен был вынести любое страдание ради того, чтобы шевельнулся хоть палец, но пока ничего не получалось. В свои неполные тринадцать зим он хорошо знал, что происходит, когда у человека перешиблен хребет, и это заставляло его яростно гнать прочь все мысли о раздробленных позвонках и оборванной мозговой жиле. Нет! Он не собирался сдаваться. «Я просто сильно зашибся. Сейчас я немного отдохну, соберусь с силами и встану. Я обязательно встану. Заставлю это глупое тело подняться, и пусть только посмеет ослушаться…»

Он помнил, как ему удалось дёрнуть головой, и решил повторить это движение, только не так резко, чтобы снова не провалиться в беспамятство. Собравшись с духом, Латгери напряг мышцы… Разум немедленно залила гасящая сознание боль, но мальчишка был готов к ней и лишь заскрипел зубами от ярости, силясь сдвинуть голову ещё хоть на вершок.

Он поворачивал её влево: он чувствовал, что там, совсем недалеко, находился кто-то живой.

Когда глаза всё-таки залила чернота, сквозь которую были бессильны пробиться поредевшие вспышки Небесного Огня, а гул в ушах похоронил даже звуки громовых раскатов, — голова Латгери перекатилась на сторону. «Я смог! Пока совсем немного, но смог! Главное — начало… Я — Латгери… Я не зря ношу это имя…»

Вот только дальнейшие успехи покамест не торопились к нему. Латгери лежал на холодной мокрой земле, раз за разом собирая на вдохе волю в огненный шар. Он сжимал этот шар в плотный жгучий комок и на выдохе пускал его вдоль позвоночника, по рукам и ногам, приказывая ожить, заранее ощущая, как это будет…

Руки и ноги всё не оживали. Тело оставалось чужим и мёртвым, ниже шеи его как бы даже вообще не было. Латгери сумел кое-как повернуть голову, но приподнять её и посмотреть на себя было за пределами его сил.

И он — нет, не прекратил, а лишь временно отложил эту борьбу, решив для начала рассмотреть того, кто тихо сипел и задыхался где-то поблизости.

О да, совсем рядом умирал человек. Не просто мучился беспомощностью и болью, как вполне живой Латгери, а именно умирал, в этом никаких сомнений быть не могло. Латгери успел повидать смерть в самых разных её проявлениях. И он нипочём не ошибся бы, спутав умирающего от ран с просто раненым, даже весьма тяжело. И даже если слышал только дыхание.

Ему понадобилось до предела скосить глаза, но всё же при вспышке далёкой молнии Латгери сумел разглядеть силуэт человека, вроде бы обнявшего высокий расщеплённый пень. Человек стоял, прижимаясь к дереву грудью и держась руками за лезвия длинных смолистых мечей, в которые ярость Змеёныша превратила прочное дерево…

«Зуррат, — с первого взгляда узнал его Латгери. — Зуррат…»

Голова десятника медленно покачивалась туда-сюда, мокрая грива спутанных волос не давала рассмотреть лицо, однако Латгери успел увидеть достаточно, чтобы воочию представить глаза, закатившиеся под лоб, и ощеренный рот, хрипящий в последней муке. Стоять-то Зуррат стоял, но только потому, что упасть уже не мог. Та же сила, что отняла у Латгери способность к движению, играючи насадила Зуррата на острый древесный отщеп и оставила умирать на нём, как на колу.

Вот забавно, старый десятник, которого никакое чудо уже не могло спасти, всё никак не желал расставаться с ускользающей жизнью, всё длил и длил её мучительные мгновения, и пропоротая грудь, надо же, совершала очередной вздох…

Для Латгери это сипящее, хлюпающее дыхание зазвучало сладостной музыкой. Сосредоточившись, он принялся жадно пить страдание Зуррата, смакуя каждый глоток драгоценной силы, припадая к источнику волшебного могущества, равного которому не знал даже Владыка. О да, Зуррат был силён, и неравная схватка со смертью высвобождала сейчас всю его силу, всю до конца, заставляла извлекать её из самых тайных глубин…

Латгери пил, как прежде грозовую воду, пил и старался не обронить ни капли.

Пожалуй, умирать Зуррат будет ещё долго, его мучения вряд ли прервутся до рассвета. А значит, Латгери посетило везение, какого вряд ли дождался бы недостойный. До рассвета надо успеть так насытиться жгучей силой не желающего умирать чужого тела, чтобы обязательно суметь пробудить к жизни тело собственное. А дальше… А там видно будет, что дальше. Сейчас — пить, глотать, впитывать в себя силу… Только бы ничто этому не помешало…

К тому, кто думает о победе, приходит победа. А того, кто ждёт отовсюду погибели, эта самая погибель очень скоро и настигает.

Между переплетением изломанных древесных стволов Латгери увидел цепочку зеленоватых огоньков, то ли отражавших Луну, то ли наделённых собственным светом… Огоньки приближались бесшумно и очень быстро. Серые волки, братья веннов, именовавших себя Волками. Наверняка они теперь прочёсывали чащу в поисках уцелевших врагов…

Латгери даже толком испугаться не успел, настолько всё быстро произошло. Вот вокруг приблизившейся пары зелёных огней сгустилась лесная тьма и обернулась… Ох, что это был за волк!..

Мальчишка, думавший, что уже неспособен чего-либо бояться, испугался до такой степени, что сделал худшее из возможного: представил себя… даже не представил, это не то слово, — на какое-то время он действительно стал мёртвым. Латгери умел это делать, жестокая наука Владыки не прошла даром. Только став мёртвым, можно превратиться в непобедимого воина. Только мёртвый может воистину почувствовать движение чужой жизни. И не просто почувствовать, но и предвосхитить это движение, распознать его задолго до того, как оно состоится. Чтобы оборвать жизнь сильного врага, надо ощутить эту жизнь лучше, чем сам враг. А для этого необходимо вначале умереть. Путь воина — это путь навстречу смерти.

И Латгери умер. Перестал дышать, ощущать страх и ненависть, вообще перестал мыслить. Он не вздрогнул, даже не моргнул, когда холодный волчий нос ткнулся в его лицо. Волк немного постоял над изувеченным мальчишкой, обнюхивая человеческое дитя, зачем-то прикинувшееся пищей, потом отошёл к взрослому, хрипевшему неподалёку.

Этот чужак тоже вошёл в лес со злом. Он умышлял против людей, кровных братьев лесных охотников. В обоих постепенно затихало биение жизни. Хорошо… Незачем вести сюда двуногую родню… Волк, фыркнув, шагнул прочь и сразу исчез, растаял в ночи без следа.

Латгери ощутил его уход и попытался вновь вернуться к жизни. Получалось плохо, погружение в смерть оказалось слишком глубоким. Возвращение и раньше скверно удавалось ему, а уж теперь… теперь, когда его жизнь трепетала, как язычок пламени на порывистом ветру, а пучины беспамятства обещали такой долгожданный, такой желанный покой…

«Ну нет, — сказал себе Латгери, и ярость вернулась к нему. — Я не умру. Пусть явится настоящая смерть и призовёт меня, но и тогда я ей не поддамся без боя! Никто и ничто не сможет меня победить, покуда я сам не признаю своего поражения! А я его нипочём не признаю…»

Слабо застонав от жестокого напряжения, мальчишка ощутил наконец, что сумел нащупать и зацепиться за тонкую ниточку собственной жизни. Вот и хорошо. Теперь — вслушиваться в утробные хрипы умирающего Зуррата и пить, пить, пить драгоценную силу, собирать, взращивать, копить её в себе. Латгери ещё поборется, ещё сумеет сразиться с врагами, ощутить сладость крови, выпущенной из их жил. Он, Латгери, — сумеет.

Недаром ведь сам Владыка дал ему это имя… И пообещал при всех, что, мол, этот маленький Латгери когда-нибудь станет настоящим Латгаром! А пока и Латгери, стало быть, великая честь! Сказал, и сопляк-мальчишка всей кожей ощутил лютую зависть взрослых, опытных воинов. Ещё бы! Мавут наградил его именем зверя, никогда не сдающегося в бою. Да, он убежит от заведомо более сильного, потому что безрассудная храбрость есть глупость. Но когда бежать некуда, Латгар примет бой, кем бы ни был стоящий перед ним враг. Без страха и сомнений бросится он навстречу погибели и станет биться яростно и отважно, без мольбы о пощаде. И может быть, ещё одержит победу!

Кто же мог предвидеть, что решительный бой придётся вести в мокром ночном лесу, где никто не увидит его малодушия и не воспоёт его мужества… Латгери всё равно не сдастся и не отступит, просто потому, что он — не кто-нибудь, а Латгери! Крысёныш!

ВОЛЧОНОК

Небо в восточной стороне начинало понемногу светлеть и вот уже явственно засинело, отделилось от чёрной стены леса, густая предрассветная тьма начала таять и торопливо отбегать в по-прежнему непроглядную чащу… Всё равно даже там ей не отсидеться! Ещё немного, и юный Бог Солнца явит себя просыпающемуся миру, согреет его ласковым теплом, озарит ярким светом, от которого тьме не спастись даже в самом густом подлеске, под старыми корягами и замшелыми валежинами. В кротовые норы, в глубокие подземелья загонит её пресветлое утро…

Сторонний путник, бредущий без дороги глухими лесами веннской страны, этого самого утра ждал бы если не как избавления, то уж точно как позволения снова тронуться в путь. Не таковы здешние чащи, чтобы кто попало разгуливал здесь по ночам! Тут же провалится нога сквозь сплетение скользких корней, и хорошо, если кости не хрустнут. А вытащишь ногу, и в лицо, в самые глаза ткнутся острые обломанные концы нависших ветвей. Успеешь отвести их ладонью, и вот уже крутанулся камень под сапогом, и вот уже ты съезжаешь куда-то с отвесного гранитного лба, и не за что зацепиться, и высоко ли падать и что ждёт на дне — неведомо, пока не долетишь…

Надо думать, такого путника насмерть перепугали бы шестеро молодых Волков, парней и подростков, легконогих и босых, во всю прыть бежавших сквозь подёрнутые туманом непролазные дебри. Мелькнули бы в самых дальних отсветах костерка — и исчезли бы, не остановившись, даже шага не сбив и оставив бедного путника до утра творить охранительные знамения: люди то пробежали? Или, может, бесплотные духи лесные?..

А им что, Волкам, они были здесь дома. И лес свой знали не хуже, чем избы с дворами. Те самые ловчие корни и опасные кручи стелились им под пятки ровной дорожкой, а хищные сучья лишь расчёсывали пепельно-русые кудри.

Особенно теперь, когда венны из рода Волков спешили ему, лесу, на помощь.

Ну ладно, не всему лесу, конечно, а всего одному существу, ждавшему спасения, но всё равно…

Перепрыгивая кусты, Бусый всё прислушивался к ровному дыханию бежавшего сзади Ульгеша. Была у чернокожего парнишки удивительная способность пускаться с другом-венном, с Бусым то есть, в разные вылазки, куда его звать, в общем-то, не собирались, полагая затеваемое дело чуждым Ульгешу и по рождению, и по сноровке, — а он увязывался всё равно, причём делал это как-то так, что замечали его уже погодя, когда поздно бывало ради него возвращаться. И шёл себе, и, глядишь, радел о веннских делах, словно тут родился, да ещё и сноровку являл вполне удивительную для умника и тихони, Что когда-то на лыжах, что вот теперь. Видно, правду молвил дедушка Аканума, — отец парня действительно был великим вождём. А и не ошиблась веннская поговорка, утверждавшая — доброй крови не спрячешь… как и дурной…

Двое друзей быстрыми ящерицами пробирались сквозь месиво изувеченных стволов, мягко касаясь, словно поглаживая их ладонями. И Бусого вдруг остро кольнула жуткая мысль, что опорой его рукам служили не бесчувственные брёвна, а ещё живые израненные тела воителей, что, не умея отступать, приняли неравный бой с лютым врагом, пали на родную землю и теперь отдавали ей последнюю кровь. И даже того больше: воины эти его, Бусого, ласковые прикосновения ощущали и всем сердцем на них откликались…

Ощущение было мимолётным, нахлынуло и исчезло. Позволить себе в этом беге-полёте отвлечься на постороннюю мысль значило тут же расшибиться о пень или корягу. А расшибаться было нельзя, недосуг. Следовало спешить. Братья ждали подмоги.

После нападения Змеёныша на деревню никто из Волков в sty ночь так и не сомкнул глаз. Не до того было. Все понимали, что Змеёныш явился не сам по себе, его сюда привели, привели враги, и враги эти, именем Мавутичи, были где-то недалеко. А ещё было очень похоже, что раненый Змеёныш, обозлённый нежданным отпором, уже издыхая, набросился на самих Мавутичей. Здорово небось потрепал, но вот насколько здорово? Вдруг кто-то уцелел? И захочет всё-таки сунуться в деревню?

Если их хозяин, Мавут, хоть вполовину соответствовал тому, что говорил о нём Бусый, это были не пустопорожние страхи. А что, пусть попробуют сунуться, коли охота. Есть чем встретить… И проводить…

Мавутичи — это не Змеёныш, отчего ж с ними не совладать и без помощи свыше!

Оттого Волки, и взрослые охотники, и старики, и женщины, и детвора, все до единого, простояли ночь под открытым небом. Впитывали в себя огненную ярость Божественной грозы, торжественно очищались от скверны, принимали священное омовение тёплым грозовым ливнем. Когда Громовержец унёсся на сверкающей колеснице прочь — стали вслушиваться в начавшуюся перекличку своих братьев, лесных волков. Летом волки в стаи не собираются, ни к чему, но сегодня случай был особый, и на призывный клич вожака собралась вся большая семья. Собралась — и словно частой гребёнкой принялась вычёсывать лес, отыскивая, как поганых блох, уцелевших врагов.

Нашли очень немногих. Да и то — совсем неопасных, о чём тут же оповестили двуногих братьев в деревне.

А незадолго до рассвета позвали на помощь.

И как только Волки услышали этот призыв, Севрюк тут же, не мешкая, отправил в путь пятерых юнцов, считавшихся самыми быстроногими. И Ульгеша, дёрнувшегося с ними, ни рукой, ни словом не остановил. Поди не лишним окажется. Нечасто звала на помощь лепная родня, но уж если звала…

Мальчишки добрались до места, когда стало уже почти светло.

Бусый с Ульгешем добежали чуть вперёд остальных, последнюю валежину они перепрыгнули разом, но зрелище двух серых теней, поднявшихся навстречу, заставило потомка Леопарда сбиться с ноги. Ну то есть на чернокожего мальчишку никто не собирался нападать, он не был врагом волков и Волков, но он не был и Волком, и оба зверя покосились на него так, что он счёл за благо остановиться.

Бусого они встретили точно любимого брата.

Когда валежину перелезли остальные подростки, слегка отставшие и задохнувшиеся от напряжённого бега, Бусый уже сидел на коленях, с очень прямой спиной, и… безмятежно улыбался. Совершенно особой улыбкой, породило которую отнюдь не веселье. На его ладони, протянутые вперёд, сквозь разошедшийся туман упал первый солнечный луч, и Волчатам на миг показалось, что руки парня источали собственное золотое свечение.

Ибо он их простирал над телом волчонка. Рядом лежала мёртвая волчица, жутко бесформенная, похожая на смятую тряпку. На мать с малышом рухнул кусок толстого сучковатого бревна, обломок дерева, никогда не виданного в здешних краях. Откуда приволок его Змеёныш, из какого отравленного, напоённого злом далека?.. Волчице повезло, она умерла сразу и не слышала жалобного плача сынишки. Острый сук воткнулся под правую лопатку волчонка и, словно копьё, пронзил его насквозь, чтобы уйти глубоко в землю. И этот же сук остановил непомерную тяжесть чужого бревна, не позволив ему оказать малышу последнюю милость.

И волчонок ещё жил, ещё с болью и надеждой, с тихой радостью смотрел на родню, зверей и людей. Бусый сумел даже на время облегчить его страдания, отвести боль, и неразумное звериное дитя решило, что теперь уж всё будет хорошо. Наконец-то его нашли свои. Взрослые, умные, сильные и добрые родичи. Больше не о чем плакать, теперь его обязательно спасут. Не важно как, что-нибудь придумают. Вот только мама не отзывается…

Пользуясь тем, что волки вроде бы больше не обращали на него пристального внимания, Ульгеш обошёл кругом бревна, присел рядом на корточки, осторожно коснулся… Да-а, под рукой ощущалось совсем не то, что успела запомнить ладонь во время бега по лесу. Змеёнышу понадобилось вывалить посреди суши топляк, умерший так давно, что все воспоминания о зелёной солнечной жизни успели захлебнуться тёмной мёртвой водой… если и были они когда, эти воспоминания! Правда, изначально мёртвых деревьев никто не видал, как им, мёртворождённым, расти-то? Тем не менее Ульгеш сомневался. Он знал подобные топляки, что таились в стоячей непроглядной воде, как уснувшие крокодилы. Вздумаешь наступить, и нога не найдёт опоры в осклизлом гнилье. Но если надо защемить лодку или остановить плот, тот же самый топляк внезапно обнаруживает железную крепость. Все ножи затупятся, иззубрится лезвие топора, покуда перерубишь последний сучок…

Сук, который нужно перерубить…

И нож, который не иззубрится и не затупится…

Ульгеш подхватился с земли, осенённый, оглянулся на друга…

Бусый всё так же улыбался особенной улыбкой, его правая рука продолжала творить странные, но завораживающе красивые и полные силы движения над телом распластанного малыша, а левая в это время…

Левая рука Бусого тянула из поясных ножен подарок Крылатой родни.

Вот он погладил волчонка по голове, низко наклонился к нему, что-то прошептал в мохнатое ухо…

И Ульгеш замер, так и не произнеся ни звука. Перед ним вершилось Волчье таинство, в котором ему, чужеплеменнику, не было места. Что сейчас сделает Бусый? Быстро и милосердно взмахнёт ножом, чтобы мама наконец-то отозвалась волчонку — уже там, в священных лугах, куда добрые звери возносятся между вздохами, прямо посередине прыжка, не очень-то и заметив мгновение смерти…

— У меня отец почти так же напоролся, — самым обычным голосом сказал Бусый. И примерился лезвием к окровавленному сучку. — Помнишь? Ну, тогда?

И Ульгеш сразу вспомнил когда, и снова начал дышать, и услышал в утреннем лесу робкое, какое-то растерянное, но всё же пение птиц, и понял, что жизнь будет продолжена.

— Две слеги приготовьте, потолще да подлиннее, — распоряжался Бусый. — И с разных сторон под бревно их подсуньте. Вот здесь и вот здесь…

Не надо учить венна, как жить и обходиться в лесу, даже если венн этот — сущий мальчишка. Ребята мигом вырубили надёжные жерди, напоминавшие скорее нетолстые брёвнышки — из неломающейся рябины, и то-то, знать, радовалось славное дерево, сбитое бурей с корней, но сумевшее оградить ещё одну жизнь!

Бусый быстро и осторожно работал в это время ножом, надрезая сук над спинкой волчонка. Ульгеш поднял отлетевшую деревяшку… На миг он ужаснулся, заподозрив в ней благородный маронг, но только на миг. Древесина маронга отливала глубокой бархатной краснотой, а здесь был цвет мертвечины.

Мальчишки между тем приспособили слеги под бревно, примерились, взялись поухватистей, приготовились…

— Давайте потихоньку… Потихоньку, сказано вам! Так, ещё… Ещё немного… Стой… Ещё… совсем чуточку… Вот так замрите!

Крепкие Волчата и Ульгеш не посягали откатить в сторону Змеёнышево бревно, они лишь подвесили непомерную тяжесть на своих слегах, в то время как нож Бусого плавно скользнул поперёк подрезанного сука — и отделил его от ствола. Волчонок слегка трепыхнулся, но не взвизгнул.

— Теперь выше поднимайте! Ещё! Держите!

Перехватив нож зубами, Бусый подсунул одну ладонь под брюшко волчонка, а другой принялся быстро и осторожно выгребать из-под него дёрн. Устроив ямку, принялся кромсать лезвием нижнюю часть глубоко воткнувшейся деревяшки…

Бревно висело у него прямо над головой, цепляя крючьями веток волосы на затылке, но кому ещё доверит себя венн, если не кровной родне да стальному клинку? Не подвели ни нож, ни родня. Сук распался под лезвием, как масло. Спасибо тебе, Брат Огня из племени вилл, пусть небо всегда будет просторно под крыльями твоего симурана!..

Бусый выпрямился.

— Бросай!

Змеёнышев топляк с многопудовым глухим чмоканьем лёг на прежнее место, просев во мху ещё ниже, потому что его больше не поддерживал сук. Парни вытирали рукавами рубашек мокрые лица.

Волчонок лежал на ладонях у Бусого, маленький, мокрый и жалкий, почти такой же бесформенно-смятый, как и его мать, но — живой. Пока ещё живой. Вот он было решил, что уже стало всё хорошо, и попробовал шевельнуться, но тут же взвизгнул и снова притих.

Бусый наклонился к нему.

— Держись, малышка.

Его ладони поили теплом замёрзшего, измученного волчьего ребёнка. Тот вдруг чуть повернул голову и… лизнул Бусого в щёку.

«Летун…»

Беспокойная память немедля подсунула предсмертное пожатие Летуновой пасти.

«А что, если…»

Нет. Летун был собакой, веннским волкодавом, а собак в роду Волков не держали. Зачем, если есть братья волки? Но братья волки обитали в лесу, а не во дворах. Такой не будет ждать хозяина на пороге и умывать ему языком заплаканное лицо. Волк — плохая собака, как и собака — плохой волк. Кого выбрать? И надо ли выбирать?..

«Может, я скверный Волк… или не совсем Волк, я же только по отцу…»

Бусый шёл, очень быстро шёл, размашисто и мягко ступая. Быстрее в деревню, к дедушке Соболю! Вот бы ещё изловчиться через тот завал с волчонком на руках перелезть! Ладно, там видно будет, не перелезем, так обойдём!

«А что, если я в самом деле нового Летуна на руках несу?..»

ПЛЕВОК

Солнце стояло уже высоко, когда венны разбрелись по Змеёнышеву Следу в попытке сообразить, сколь же дорого обошлась победа их лесу, а стало быть, им самим. Не задело ли ближние ягодники и болотце, питающее ручей Бубенец? Не затронуло ли Журавлиные мхи, на которых вернувшиеся птицы как раз выводили птенцов?..

Постороннему человеку Волки напомнили бы погорельцев, которые, отстояв половину дома, довольно-таки растерянно бродят среди головней, оставшихся от второй половины, и внешне бесцельно перебирают измазанную копотью утварь: что уцелело, что нет? Что может ещё сгодиться в хозяйстве?..

Густо пахло разогретой солнцем смолой, точно на лесосеке, когда расчищают землю под огород.

— Я читал в книге про такой След, уразивший[1] землю Нарлак, — сказал Ульгеш. — Путешествующие доносят, будто он занимает чуть не четверть страны. Купцы гонят упряжных лошадей по два-три дня, не смея остановиться на отдых или ночлег!

Бусый покосился на мономатанца и недоверчиво хмыкнул. Он уже попривык доверять учёности друга, но это было уж слишком. Такое вот жуткое месиво вздыбленных корней, обломанных веток, земли, травы и воды — да на трое суток пути?..

— Ты лучше подумай, — сказал Ульгеш, — каков должен быть тамошний Змей, чтобы подобный След сотворить!

Бусый честно попробовал. И почувствовал себя букашкой, которая увернулась от воробья и взялась за победные песни, полагая, будто страшней воробья нет птицы на свете. Ощущение было не из тех, от которых за плечами появляются крылья. Бусый нахмурился и буркнул:

— Беззаконный народ, верно, живёт там, в этом Нарлаке. Иначе с чего бы такой Змей раз за разом находил к ним дорогу!

Ульгеш спокойно отозвался:

— Можно и так сказать, а можно по-другому. Например, что нарлакскому племени особое дело на свете отведено, за все другие народы против Змея стоять… — Смутился под изумлённым взглядом Бусого и поспешно добавил: — Это не я выдумал, это Салегрин Достопочтенный так пишет, и Эврих из Феда не опровергает его…

А Бусый оглянулся на тихое «Ух ты…» шедшего рядом с ними Ярострела и успел уловить мечтательный, светящийся взгляд мальца. Ярострел, по свойству всех на свете мальчишек, успел отодвинуть от себя ночной страх. Взошло солнце, и ему уже хотелось в Нарлак, порадеть и постоять против летучей напасти ещё хуже вчерашней. Бусый вдруг почувствовал себя ужасно взрослым, видевшим жизнь. Давно ли он сам был таким, как меньшой братец Ярострел? Казалось — очень давно…

А Ульгеш продолжал:

— Знаешь, очень на многое можно посмотреть с одной стороны, а можно — с другой. И окажется, что нет в этом ни греха, ни ошибки. Дедушка Аканума рассказывал мне про императора Дакори, взявшего власть восемьсот лет назад. Он дал мне прочитать две разные книги: в одной говорилось, что Дакори был из народа сехаба, а в другой — что он вышел из племени мибу. Одна описывала его жестоким завоевателем, другая — мудрым собирателем земель. И обе обладали внутренней стройностью, и каждая звала на свою сторону… — Ульгеш говорил задумчиво и так, как рассказывают о чём-то очень важном. — Я спросил дедушку, где же тут истина, и он ответил мне: «Знаешь, в нашем городе люди посейчас иногда ещё режутся насмерть из-за того, возлагал ли Дакори на себя белые перья сехаба или буйволиные хвосты мибу. Им кажется, что стоит выяснить это с окончательной определённостью, и настанет вековечная слава либо вековечный позор. Ты можешь, конечно, сделать выбор и отстаивать его до конца жизни. А можешь попробовать объять оба воззрения и разобраться, что же следует из каждого для нашей сегодняшней жизни…» — Ульгеш вздохнул. — Я вот думаю, может, не случайно мой великий и неназванный отец вручил меня именно дедушке Акануме, жрецу Мбо Мбелек Неизъяснимого… Может, однажды я должен буду на что-то с разных сторон посмотреть… и не поторопиться хвалить или осуждать…

Бусый молча положил руку ему на плечо, крепко сжал. Он-то знал теперь имя отца и мог произнести его в любое мгновение, когда пожелается: Иклун Волк. А вот Ульгешу такого счастья было не дано. Пока?

Бусый остановился около павшего дуба, чьи вывернутые корни ещё грозили, ещё пытались схватить давно улетевшего Змеёныша. Изба с крышей легко поместилась бы среди этих корней… Вообще-то дубы водились здесь неохотно, они предпочитали западные чащи с их снежными, но менее морозными зимами. В краю Волков им было холодновато, обычно они не вырастали высокими, всё жались под защиту Земли. Этот же — гордость деревни — стоял на своём холме великаном. Даже теперь, поверженный, изувеченный, он непостижимым образом сохранил суровую красоту и достоинство. Как убитый в бою воин. Сражённый, но не побеждённый, не сдавшийся. Даже жестоко изрубленный, с разбитым стволом и обломанными ветвями — он продолжал сражаться с врагом. До самой смерти. И встретил эту смерть, не дрогнув, не отступив, не склонив гордой головы…

Рядом послышался тихий вздох. Незаметно подошедшая тётушка Синеока тоже во все глаза смотрела на погибший дуб и явно думала о том же, о чём размышлял Бусый. Итерскел стоял подле. Наученный горем, всё водил глазами по сторонам, надеялся оборонить Синеоку от всякой напасти. От врага, если такой рядом вдруг затаился… Бусый в который раз вспомнил Колояра и подумал, как они всё-таки похожи, Колояр и Итерскел. Друг на друга и… на дуб этот, каким он был, покуда красовался здесь, на холме. Та же спокойная надёжность, бесхитростный нрав, неумение склониться перед злом. Даже если зло это сильнее окажется…

Почувствовав, что глаза вот-вот обожгут слёзы, Бусый подошёл к поверженному дубу и обнял его. Мать Белка научила его приникать телом к благим, почитаемым веннами деревьям. Просить добрых сил у сосны, берёзы, липы, ореха… У дуба — в первую очередь. И деревья всегда охотно делились с человеческим ростком частичкой своей спокойной, несуетной силы… Только сейчас Бусый ничего не просил. Скорее наоборот: пытался отблагодарить частью своей силы. За то, что дуб этот его, Бусого, от Змеёныша телом своим пытался прикрыть…

Дуб мальчишеского подарка не принял… Смертельно израненный, он был ещё жив, потому что деревья живут и умирают иначе, чем люди. И он даже сейчас попытался утешить пожалевшего его маленького человечка, укрепить его дух, влить в него остатки своей безбрежной некогда силы. «Это — жизнь, росточек. Мы уходим в землю, чтобы снова встать из неё. Это — жизнь…»

И Бусый ощутил неожиданное облегчение, на душе стало светло. Благодарно потёршись о ствол щекой, мальчишка выпрямился и пошёл дальше, тихонько прикасаясь ладонями к другим деревьям, прощаясь с ними, пытаясь утешить…

Деревья откликались ему. На разные голоса откликались уже из глубин последнего сна, превращавшего живой изломанный лес в обычный валежник…

Потом Бусый оглянулся на Синеоку и увидел, что его малая тётка куда-то смотрела — пристально, во все глаза. Да не на завал, а куда-то дальше, сквозь мешанину стволов.

Итерскел тронул её за руку, но девушка, отмахнувшись, двинулась дальше вдоль сваленных в неряшливом, непристойном беспорядке деревьев. А потом указала рукой куда-то вглубь Змеёнышева Следа, в самые дебри, невнятно замычала и… попыталась полезть туда. И конечно, сразу упала бы, не подхвати её Итерскел.

— Что там, тётушка Синеока?

Она замахала руками, указывая направление, силясь что-то ему объяснить. И Бусому, как обычно некстати, в который раз подумалось, что — ну нет, дурочкой, как многие полагали, его малая тётка ни в коем случае не была. Глубоко внутри она по-прежнему всё понимала и обо всём верно судила, только ни сказать, ни телом внятно выразить не умела. Потому что в далёкий и страшный день некая часть её души съёжилась до того крепко, что расправиться уже не смогла…

— Что там, тётушка?

— Ммм…

Вот так-то: он только что с деревьями разговаривал, разумея их речи, а с собственной тёткой объясниться не мог.

— Нам полезть туда? — спросил Бусый. — Посмотреть?

Синеока отчаянно задёргала головой, движение вышло беспорядочным, но Бусый успел подметить самое его начало и понял: девушка пыталась кивнуть.

И мальчишки полезли. Гибкими ужами — между расщеплёнными, грозящими бедой сучьями и стволами. Нет, деревья никого не хотели обидеть, просто в телах своих они были вольны не более, чем несчастная Синеока. Пачкая в смоле одежду и руки, Бусый с Ульгешем и Ярострелом пробирались туда, где — птицы хорошо видели это сверху — среди бурелома имелась маленькая прогаль.

Вот уж не ждал Бусый, ступая на мягкую, взбитую ночным вихрем землю и щурясь от брызжущего в глаза солнца, что здесь его перво-наперво… ударят! Причём вполне чувствительно, неожиданно и жестоко! А главное — непонятно кто, непонятно как!.. Да ещё и — вовсе не прикасаясь, не трогая тела, одним внутренним устремлением!..

Он понял только, что его посягали убить. И убили бы, добавься к решимости, помноженной на лютую ненависть, ещё хоть сколько-нибудь силы. А поскольку сил не было, вместо сокрушительного удара получился шлепок — муху прихлопнуть.

Всё это Бусый сообразил за мгновение, понадобившееся ему, чтобы отыскать на прогали нападавшего. Сперва его ищущий взгляд остановила фигура широкоплечего воина, обнявшего рослый, сплошь окровавленный пень, но воин был мертвей мёртвого, и взгляд Бусого скользнул дальше, чтобы нащупать мальчишку.

Вот так-то: его подстерёг и тщился предать смерти ровесник.

Этот ровесник лежал на спине, беспомощно разбросав руки и ноги, мокрый, закиданный землёй, ветками и клочьями дёрна, похоже, нешуточно покалеченный, со странно подвёрнутой шеей, на бескровном лице жили одни глаза, но взгляд этих глаз внятно говорил: убил бы тебя, если бы мог.

Но — не мог.

Последних встреченных в его жизни врагов ему уже не удастся сразить. Хотя он честно пытался, сделал всё, а может, даже и больше. И оттого ему нечего было стыдиться…

Бусый вдруг вспомнил бывшего венна, его страшно расширившиеся зрачки и железное мужество перед лицом жестокой боли и казавшейся неминуемой смерти. А ещё ему невесть почему вспомнилось, как когда-то, совсем мальцом, он увидел в клети с припасами крысу. Схватил веник и погнал её, и думал уже, что в угол загнал, — а крыса вдруг как развернулась в узком проходе меж кадками да как бросилась на него, тут и веник из руки выпал…

Подошедший Ульгеш сунулся было мимо Бусого, но тот его придержал. К этому мальчишке надо было подходить как к раненому животному: и помочь совесть велит, и что он сейчас выкинет — почём знать. Судя по тому удару, настоянному на желании и умении убивать, при малейшей к тому возможности этот парень дел мог наворотить — не расхлебаешь потом.

— Эй, — окликнул Бусый негромко.

Он понятия не имел, разумел ли незнакомец по-веннски, и подавно не представлял себе, откуда здесь, на Змеёнышевом побоище, было взяться мальчишке. Не Змеёныш же, действительно, приволок его из неведомой дали, чтобы сбросить из-под облаков?.. Стоило подумать об этом, и память тотчас же подсунула топляк, убивший волчицу и мало не убивший волчонка.

— Слышь, мы тебя не обидим…

Вместо ответа ровесник плюнул в сторону Бусого. Это простое движение вычерпало уже самые последние силы, плевок шлёпнулся здесь же, возле щеки, мальчишка равнодушно прикрыл веки, полностью утратив интерес к врагам и к тому, что они дальше будут с ним делать, лицо стало изжелта-серым.

— К нему с добром, а он вон как! — возмутился Ярострел. И ругнулся: — Крысёныш!

— Язык-то попридержи, — окоротил его Бусый. Не сознаваться же при меньшом, что ему самому стало здорово не по себе. — Кто в болезни лишнее молвит, никаким судом не судим!

РАЗГОВОРЫ В БАНЕ

Деревенские дворы уже затопили вечерние сумерки, но небо ещё оставалось светлым, когда Волки, взрослые мужчины и парни со старшими мальчишками, вернулись домой. Ну то есть не совсем пока что домой. Под кров, за общий стол, к жёнам, детям и матерям им пока что было нельзя. С самого рассвета они собирали по лесу мёртвых врагов. И предавали их погребению. Не так уж много было Мавутичей, но, содей Змеёныш своё дело, как следовало по замыслу Владыки Мавута, — вполне хватило бы добрать уцелевших…

Теперь им самим Волки выбрали подходящее место в десятке вёрст от деревни, там, где чёрные ели мешались с дрожащими вечной дрожью осинами, и вырыли одну большую могилу — на всех.

И не то чтобы ёлки с осинами чем-нибудь провинились, венны тоже чтили их как благие деревья, только их благо было особого рода. Они не дарили человеку добрую силу, они, наоборот, забирали дурной жар, лихорадку и боль. Оттого-то испокон века венны заговаривали зубную боль на еловую палочку, а злобную нечисть спроваживали хорошим осиновым колом, загнанным в сердце, чтобы не вылезла из могилы… Чем, собственно, Волки сегодня до вечера и занимались.

Прикосновение к мертвецу, тем более чужому и непотребно погибшему, — оскверняет. Здесь только что нарушалась граница живого мира, на ту сторону уходила замаранная злобой душа, в муках истекала из тела, насаженного на пень или стиснутого в древесном расщепе… И как знать, затянулась ли нарушенная черта, и не проскочило ли навстречу уходившей душе что-нибудь такое, о чём на ночь глядя не стоит и поминать?

А стало быть, после нынешних трудов одного омовения было недостаточно. Не отгонишь скверну, пока благодать Воды не умножится благодатью Огня.

Ульгеш знал, конечно, что такое баня. Сколько они с дедушкой жили у веннов, столько и мылись по-веннски. Топили каменку, радовались горячей воде… Мылись, правда, сам-друг, вполуха и вчуже, с удивлением слушая рассуждения белокожих северян о квасе и вениках…

Сегодня Ульгеш в самый первый раз отправился в баню вместе с веннами, уже не как гость, — как свой.

Честно сказать, веников юный мономатанец побаивался. Всё представлял, как это его станут с размаху хлестать пучками прутьев, отмоченных в кипятке. Берёзовыми, дубовыми… даже подумать страшно — сосновыми. Получалось нечто похожее не на омовение, а скорее на жестокую порку. На родине Ульгеша это считалось наказанием для рабов. Как вытерпеть, да ещё и не показать добрым хозяевам ни обиды, ни боли? Ведь они не унизить его желают, не истязать, а доставить радость и удовольствие!..

Вот мужчины окатились водой, смывая пот и первую, внешнюю грязь, а потом, заранее покряхтывая от удовольствия, стали забираться на полки. Молодые и те, кто поотчаянней, — под самую крышу, кто поскромней — чуть пониже, жару и пару и здесь достанет в избытке. Загодя подогретый квас начал щедро выплёскиваться на раскалённые камни и взрываться облаками невидимого прозрачного пара, жгучего и душистого. Ульгешу показалось, что этот пар беспрепятственно проникал сквозь кожу, расплавлял мышцы, добирался до самых костей, согревая корни души…

— Ложись, — сказали Ульгешу.

Юный мономатанец потихоньку вручил себя Неизъяснимому и растянулся на выскобленных досках, ожидая свистящих ударов наподобие тех, что уже раздавались поблизости. Однако вместо ударов веник лишь заметался над его спиной, почти не касаясь кожи, лишь обдавая горячими облачками пара, плотного, как ласковая рука. На миг отлучился — и, возвратившись, начал поглаживать, сперва осторожно, потом всё уверенней и крепче… И наконец принялся хлестать, но что это было за хлестание! Так плещет крыльями лебедь, так взмахивают ветвями, роняя лепестки, цветущие деревья на весеннем ветру…

Ульгеш блаженствовал, его душа словно воспарила над телом и витала отдельно, кувыркаясь и возрождаясь в раскалённой купели, — когда его подхватили с полка и под локти выставили из огненного пекла прямо наружу, во влажный сумеречный холодок.

— Ладно, хватит с тебя, пока не сомлел.

Под ногами сами собой пронеслись растрескавшиеся мостки, и — а-ах-х! — распаренное тело приняла студёная и тёмная вода банного пруда. Ульгеш вынырнул, отфыркиваясь и чувствуя, как душа водворяется обратно в плоть, а рассудку возвращается ясность.

Следом за Ульгешем начали выходить венны, их белые от природы тела пламенели огненным свечением. Кто-то пробегал по мосткам и, ухая, поднимал брызги в пруду, кто-то обливался из вёдер на берегу… Улыбались, поглядывали на Ульгеша, вылезшего из воды. Ох и чёрен парнишка! Неужто после пара с вениками чернота даже чуточку не отошла?

Переведя дух, вернулись в парилку, но парились уже степенней, умиротворённей, без той отчаянно-весёлой ярости, что поначалу. Длили праздник очищения тела и души.

Выйдя наружу в третий раз, начали рассаживаться на завалинке и чурбаках, медленно, с наслаждением потягивали квас, переговаривались, прикидывали работу на завтра. Говорили, конечно, взрослые, мальчишки встревать без спросу не смели.

— А я говорю, нельзя эти деревья на избы пускать!

— Деды наши из буревала не строили и нам не велели…

— Что у нечисти в зубах побывало, не свято.

Речь шла о том, что же делать с великим множеством леса, погубленного Змеёнышем. Венны, умевшие заменить деревом железо, камень и глину, никогда не взяли бы для строительства дома лесину, засохшую на корню. Они знали, что в таком доме хозяева очень скоро начнут чахнуть и сохнуть, и никакой лекарь не разберёт отчего. Никогда не вставили бы в стену и бревно с глубоким сучком, чтобы через этот сучок Незваная Гостья не вытянула чью-нибудь душу. И нипочём не подошли бы с топором к дереву, внешне здоровому, но жалобно скрипящему на ветру. Срубишь его — и не даст спать ночами душа замученного человека, оказавшаяся заключённой в стволе…

Что же делать с деревьями, с немалым множеством деревьев, погибших нехорошей, злой смертью — от бури, накликанной злым колдовством?

— На дрова разве пустить, да и то, не было бы пожара нам от таких дров…

— Погодь, Бронеслав. — Седой Севрюк положил руку на колено. — Так можно сказать, что нам и шапки на земле надо было покинуть, коли у нас их тем вихрем с голов поснимало.

Мужчины засмеялись. Бронеслав, выходец из рода Барсука, такой же седой и кряжистый, как Севрюк, буркнул что-то и замолчал, однако другие слово брать не спешили. Можно было назвать весь След нечистым и воспретить детям приближаться к завалам. И после не удивляться заведшемуся там злу. Можно было дождаться сухой погоды и просто всё сжечь. Или можно было пустить в дело поваленные стволы — и ночей не спать, размышляя, а не беду ли в гости зовёшь себе и всему своему роду…

— А у вас как о таких делах судят? — спросил вдруг Севрюк, обращаясь к Ульгешу.

— У нас… — Юный мономатанец жарко смутился, ведь он, срам вымолвить, знал свою родину больше по рассказам и книгам. И хоть вины его в том и не было, всё равно срам. — У нас… Дедушка говорил, даже благородный маронг бросят на лесосеке, если при его падении кто-то погибнет…

Сказал и только тут заметил, какие отчаянные рожи корчил ему Бусый, сидевший по другую сторону круга. Бусый ждал от него каких-то иных речей, но вот каких?..

Севрюк встал, потянулся и сказал с усмешкой, сразу всем:

— Ладно, Волки. Пошли, ещё пар погоняем. Сами к согласию не придём, может, жёны чего на ухо нашепчут… Зря ли говорят, утро вечера мудреней. А сами не вразумимся, значит, совета спросим у Тех, кто мудрей… — И Севрюк с надеждой посмотрел на небо, в котором дотлевала розовая заря. — Ну, пошли, пока каменка не застыла!

Раскалённые камни и не думали застывать. Опять парились, поддавали, хлестались до багровой красноты вениками, опять поддавали, опять хлестались. Крякали, блаженно охали, переговаривались…

— Я-то думал, ты им скажешь, как нам с Ярострелом тогда, — шепнул другу Бусый. — Ну, что можно с одной стороны посмотреть, а можно с другой…

И вроде совсем негромко шепнул, одному Ульгешу на ухо, однако был услышан. И не кем-нибудь, а Бронеславом, тем самым, что всех яростнее радел за нечистоту павших деревьев.

— Ну-ка, ну-ка? — свёл кустистые брови Барсук. — О чём взялся шушукать?

Бусый вздрогнул, беспомощно отыскал глазами дедушку Соболя, которому первому хотел поведать осенившее, да вот нелёгкая дёрнула за язык. Однако деваться было некуда, и Бусый храбро ответил:

— О том, дедушка Бронеслав, что на всё можно посмотреть справа, а можно и слева, и которая сторона воистину правая, вовек не узнать. Ну, хоть про камень вот этот: он наполовину остыл или наполовину ещё горячий? — Барсук дёрнул мокрой бородой, открыл рот и закрыл, не придумав, чем осадить разговорчивого юнца, а мальчишка продолжал: — Вот и наши деревья… Можно так молвить: сгубила их Змеёнышева нечистота, кабы где не прилипла!.. Да!.. А можно инако… — И Бусый выдохнул жарче банного пара, всей силой души: — Они же, хранители наши, за нас стояли стеной! Они первыми удар приняли, от нас его отводя! — Сглотнул и докончил: — Они там живые ещё лежат… за нас умирают… А мы судим тут, много ли скверны на них!

Теперь на него смотрела вся большая общинная баня. Бусого затрясло. И с чего это он взял, будто Посвящение произойдёт в один особо избранный день, назавтра после которого в его жизни станет всё по-другому — равным звать примутся, а слово его — слушать и чтить?.. Не-ет, тот избранный день Посвящение лишь довершит. Того прежде эту честь ещё заслужить потребно. И в том числе — речами в мужском кругу. Разумными и достойными…

Севрюк ободряюще хлопнул Бусого по плечу, переглянулся с Соболем.

— Доброй крови не спрячешь, как и дурной, — проворчал он, невольно отвечая на мелькнувшие кувырком мысли Бусого. — У твоего мальца, Соболь, все были разумом пригожи: и прадед, и дед, и отец… когда таким же отроком бегал. Да ещё и не боялись объявить, что в груди накипело.

И в это время Бусый, как порою бывало с ним от душевного напряжения, внутренним слухом уловил обрывки мыслей находившихся рядом. Сегодня — особенно отчётливо, может быть, потому, что кругом была родня. Или это банный пар истончил завесу, дал Бусому подслушать то, что каждый таил сам для себя?

«Да уж. Дед Ратислав вон всё своим умом жить хотел, и много ли нажил? Отраду вдовицей оставил, дочь — дурочкой, а и сынка не сберёг…»

«И внук в ту же породу. Не приведи Соболь мальца к нам в деревню, не было бы ни Змеёныша, ни его Следа…»

«И поди знай, что ещё за беды через него припожалуют?..»

Все голоса бубнили одинаково невнятно и глухо, поди догадайся, где чей. Бусому стало холодно в натопленной бане, кожа пошла пупырышками. «Мама…» Да не та мама, которую он тщился спасти, дотянувшись ей на выручку сквозь чужую память, а Митуса Белочка, чьи объятия совсем недавно были для него утешением и нерушимой стеной от любой беды и обиды. «Мама…»

«Глупенький, — ответил ему неведомо кто и неизвестно откуда, он не разобрал даже, мужчина или женщина, и почему-то подумалось о Горном Кузнеце, сидящем на берегу задумчивого ручья, по которому плывут щепки. — Мысли, они на то и мысли, чтобы не всякую высказывать вслух. Есть думы, как сор, да язык на то и не помело, чтоб мести что попало вон из избы. Тебе вслух хоть слово сказали? Деда и отца твоего оскорбили? А и неча подслушивать, самому чтобы не обижаться потом…»

«МАМА…»

Мальчишку, найденного в буреломе, Волки устроили по тёплому времени в одной из клетей. Ну в самом-то деле, не к очагу же святому его сразу нести? Судя по кинжалу на поясе и по расчётливому удару, которым он встретил Бусого, мальчишка вполне мог быть из Мавутичей. Но мог и не быть. Мужественного человека хочется видеть другом, а не врагом, а уж мужества мальцу было не занимать, и Бусый вовсю придумывал ему причину оказаться подле Мавутичей, но — не из их числа. Может, он крался за ними лазутчиком, думал выведать замыслы? Или Змеёныш его вовсе в иных краях подхватил и сюда случайно забросил?

Ладно, откроет глаза, заговорит — тут всё и узнаем…

Покамест мальчишка не говорил ничего.

Лежал на широкой скамье, устроенный так, чтобы можно было убирать из-под него и двигать всё тело, оберегая от пролежней, а шею, с превеликим трудом вправленную Соболем, совсем не тревожить. При смуглом лице и чёрных глазах у мальчишки были серебристо-светлые волосы, при огне казавшиеся седыми. За эти волосы, из которых Синеока понемногу вычесала сосновые иголки и грязь, мальчишку повадились именовать Беляем. Надо же было хоть как-то его называть?

Вот заговорит, тогда и посмотрим, ладно ли на нём сидит такое доброе имя…

Но Беляй говорить не торопился. Волки слышали его голос, только когда лесного найдёныша окутывало забытьё. Мучительные стоны, тихие вскрики, обрывки непонятных слов…

Порою Латгери — чего с ним давным-давно не бывало — видел себя совсем ещё малышом. Вот он тайком улизнул из дома, чтобы искупаться в Обезьяньем Озере, ласково бурлящем, таком тёплом даже зимой… Вот и берег, осталось только с обрыва спуститься…

И тут начинается Сотрясение Гор, и малыш срывается вниз, прямо на камни. И шею пронизывает боль, да такая, что вмиг делается понятно — окончательная. А Сотрясение Гор длится, не сильное и вроде бы совсем не опасное, но боль в шее растёт и растёт, заполняя всё тело, и Латгери — то есть не Латгери, а малыш, ещё не узнавший Владыку, — плачет и зовёт маму, только голоса нет.

И знает, почему-то совершенно точно знает, что мама не придёт. Не найдёт его здесь и не выручит из беды… И это знание — куда страшнее боли…

Откуда же эта мягкая рука, неожиданно и так знакомо касающаяся его головы?

«Мама! Мама… Ты всё-таки пришла… Видишь, мне плохо… Прости меня, я не послушался…»

Мама что-то отвечает, но Латгери никак не может разобрать слова. Что-то мешает ему, и постепенно он догадывается — что.

Его имя, Латгери. То самое, которым он привычно гордится. Надо вынуть его из ушей и вложить на его место то имя, которым его звала мама, и тогда он сможет понять.

Надо только вспомнить… Сделать усилие и вспомнить…

Не удаётся…

«Мама! Назови меня по имени! Пожалуйста!»

Мама гладит его по голове. Кажется, она тоже не понимает его. Но отчаяние постепенно проходит, и Латгери успокаивается, потому что рядом с ним, без сомнения, мама. Её руки, её голос ни с чьими больше не спутаешь. И говорит она на их родном языке. Ну и что из того, что говорит почему-то без слов…

«Мама… Как хорошо… Ты нашла меня, и больше мы не расстанемся… никогда-никогда…»

Синеока с самого начала взялась ходить за Беляем. Умерить горячечный жар, отогнать дурные видения, забрать на себя часть боли — нет такой веннской женщины, которая бы этого не умела, и Синеока, даром что дурочка, не была исключением. Когда Бусый заглядывал в клеть, ему порой даже казалось, будто его малая тётка тихонько что-то говорила, склонившись над раненым…

Говорила? Немая Синеока? Нет, конечно. Но мальчишка, только что стонавший от боли, начинал вдруг улыбаться в ответ на её бессловесное воркование. И на лице у него была совсем не та улыбка лютой ненависти и ожидания смерти, что в лесу. Она была совсем детская и беззащитная, жалобная и слегка виноватая. Так улыбается малыш, споткнувшийся впопыхах о порог, вдребезги расколотивший кувшин с молоком и сам изрядно зашибившийся. Улыбается матери, что прибежала на шум и ещё не смекнула, что делать: дать подзатыльник или утешать дитя бестолковое. А малыш просто знает себе, что от мамы ему ничего плохого не будет. И теперь, когда она рядом, всё обязательно наладится. И боль утихнет. И новый кувшин с молоком найдётся вместо разбитого…

КАМЕНЬ

Бусый часто заглядывал в эту клеть, но не ради Беляя; кто таков он, этот Беляй, чтобы Бусому о нём печься? Просто в той же клети, в уголке, положили маленького Летуна, и Бусый не пропускал случая проведать его. Гладил мохнатого сироту, поил молоком, на руках выносил понюхать свежую травку. Волчонок его узнавал, радовался, тянулся носом к рукам…

В ночь после бани Бусый пришёл в клеть спать. Всё равно под избяной кров было пока нельзя. Да и тётушке Синеоке помочь, если вдруг что…

Он думал, что после банного потения голову на тулупный рукав опустить не успеет, как заснет, однако ошибся. Сон не шёл, Бусый долго ворочался, припоминал и переживал подслушанные мысли сородичей. Лишь когда из-за кромки леса поднялась луна и укутала серебряным покрывалом деревню и лес, тягостные мысли отступили от Бусого, усталость взяла своё, он пригрелся, блаженно вытянулся и без оглядки провалился в сон…

Тёмное облако как-то неожиданно наползло на луну, и сосновый лес, только что стынувший в прозрачном серебре, превратился в сплошную стену отчётливо зловещего мрака. Тьма, одну за другой гасившая в небесах звёзды, не была обычной темнотой, кутающей землю с вечера до рассвета. Это была особая тьма, живущая своей, особенной жизнью вставшего зачем-то из могилы мертвеца. Древний ужас, сгустившийся в темноте. С двумя огромными, от края до края неба, чёрными крыльями. С пронзительным леденящим взглядом, от которого кровь в жилах останавливала свой ток…

Знакомый взгляд чудовища безжалостно шарил по земле, что-то выискивая, и не было укрытия от нечеловечески упорного взгляда, не было никакого спасения. Крылатая тьма приближалась…

Бусый беззвучно застонал во сне, заметался, и пальцы нащупали на шее оберег: кожаный мешочек и в нём — каменный желвачок, подарок Крылатых. Мальчишка крепко сжал его в кулаке, подтянул колени к груди, сворачиваясь в плотный клубочек, чтобы стать совсем маленьким, невидимым для приближающейся Смерти, горошиной закатиться вовнутрь чудесного камня…

Помогло.

Добрая Луна рассеяла тьму, дурной сон утратил огромность и стал просто дурным сном, от которого можно проснуться, тряхнуть головой, улыбнуться и позабыть.

Бусый увидел маленького крысёныша: тот метался, не находя выхода, а кто-то невидимый и недобрый хлестал его тяжёлой плетью. Не так, чтобы сразу убить, больше ради лютой забавы, чтобы помучился. Крысёныш сперва силился увернуться, но после, ощерив крохотную пасть, бросился на мучителя. Покатился, сшибленный ударом, но встал и, волоча перебитую лапку, молча бросился вновь.

И взгляд у зверька был — в точности как у Беляя, когда Бусый с Ульгешем его только нашли. А в здоровой лапке вдруг возник… меч. Серебристый, дивно светящийся, точно осколок лунного света. И дрогнула плеть, промедлила в свистящем замахе…

Бусый сквозь сон рванулся на выручку крысёнышу. И проснулся.

Немного полежал с открытыми глазами, тяжело дыша, хмуря брови и пытаясь отделить приснившееся от яви. Луна, поднявшаяся высоко над деревней, безмятежно смотрела на него с высоты. Безмятежно и немного насмешливо.

— Спасибо, матушка Луна… — одними губами сказал ей Бусый. Погладил насторожившего уши волчонка, тихо-тихо поднялся и бесшумно, чтобы не потревожить прикорнувшую Синеоку, скользнул к двери.

Луна царила в чисто вымытом небе, бледные весенние звёзды стыдливо прятались, не смея ревновать к такой красоте.

«Таемлу…»

Маленькая жрица, Идущая-за-Луной… Вот кого он хотел бы сейчас увидеть рядом с собой, вот кому показал бы эту дивную ночь и обо всём случившемся рассказал…

Бусый вышел на берег Звоницы, остановился у самого края обрыва. И тут-то все тягостные и тревожные мысли покинули его разом и без следа. Мальчишка просто замер, захлебнувшись восторгом.

Босые ноги холодила росистая трава, ночной ветерок веял в лицо каким-то высшим покоем. Да попустит ли спасительница Луна, чтобы изгнанная Тьма опять кого-то пугала, во сне или наяву? Её серебро омывало и исцеляло, и простор за рекой, уже ставший таким знакомым, жил в этом серебре. Гряда за грядой островерхого леса, всё вдаль и вдаль, сколько мог различить глаз, до самого небоската… уютные шорохи ночной жизни, ощущение переполнившей душу и тело звонкой, радостной силы, предчувствие чего-то доброго и хорошего…

«А ведь я… дома!»

Бусый вдруг почувствовал это пронзительно и остро, каждой частичкой своего существа. Он был здесь своим среди своих. Наконец-то. И это была его земля, земля его родичей, его предков. Земля Волков. На которой, доколе светит Луна, нечего бояться маленькому Волчонку.

«Потому что я — тоже Волк. Как все…»

Пальцы снова обошлись без осознанной мысли, сами собой нащупали на груди оберег.

— Спасибо, камешек, — прошептал Бусый.

И тут-то неожиданная мысль поразила его. Он никогда ещё не вглядывался в камень ночью, в лунном сиянии. А что, если чудесный оберег вдруг покажет ему Таемлу?..

Сказка в глубине камня дышала тем же таинством, что и ночь наяву. Леса в лунном серебре, бескрайние, дремучие… превратившиеся при совсем лёгком повороте камня в такое же бескрайнее море… Ещё поворот, и волны явили себя горами, со склонов которых срывались потоки звонких ручьёв, исчезавших в густых зарослях… Бусому померещился даже запах ночных цветов, едва уловимый, определённо чужой и всё равно — смутно знакомый. Бусый запомнил его у Горного Кузнеца, на его озере. И Поющий Водопад… образы, что в нём проплывали… если призадуматься — ведь точно как здесь!..

Бусый принялся поворачивать камень таким образом, чтобы в него заглянула и в нём отразилась Луна.

— Таемлу… Та-ем-лу…

Ровный свет проник в камень и залил — настоящий свет залил — привидевшийся в нём мир. Бусый задохнулся от ужаса и восторга, поняв: ЭТО случилось. Границы меж мирами дрогнули и растаяли. Бусый смотрел и смотрел, доверяя Луне, словно матери, в присутствии которой с бестолковым малышом недоброго приключиться не может…

БЕРЕСТЯНАЯ КНИГА

Ночь, лес, озарённый лунным светом, и Бусый как будто летит над этим лесом, с огромной высоты глядя на землю… На симуране летит? Нет, не похоже. Ни свиста ветра в ушах, ни холода, ни замирания в животе от стремительности полёта. Просто он, Бусый, как бы смотрит на этот лес глазами самой Луны…

На высоком берегу речки — деревня Волков. Ну, то есть нет, не Волков, показалось… Совсем другая веннская деревня, пусть и очень похожая… Там тоже ночь и тоже весна, и в деревне что-то происходит. Что именно — с высоты подробно не разглядеть. Мельтешение огней и теней, лязг железа, крики боли и ярости… оборвавшийся детский плач…

В деревне враги, и эти враги не щадят ни старых, ни малых.

Мавутичи!

Уж не показывает ли ему Луна, что могло случиться с Волками? Но тогда где же Змеёныш с его ревущим вихрем и Тьмой?..

Бусый чуть повернул камень, чтобы лучше видеть… Зря он это сделал, видение расплылось и исчезло.

— Эх…

Досадуя, Бусый попытался вернуть камень в прежнее положение и… невольно отпрянул, едва не угодив головой в костёр.

Это был очень недобрый костёр. И горел он, Бусый сразу понял, в той самой деревне. В огонь летела хорошо знакомая веннская утварь, которую враги сочли малоценной добычей. Детские игрушки, девичьи прялки, резные ковши, младенческая зыбка, мальчишечьи деревянные мечи… Вот в огонь полетел родовой столб, и Бусый с безмолвным ужасом понял, что род погиб. Ведь останься в живых хоть один человек, кто бы позволил чужакам надругаться над самой главной святыней?..

Столб не сразу поддался огню, но наконец вспыхнул и он. Деревянная резьба озарилась, и Бусый едва не умер на месте. Пламя пожирало родовой столб Волков!

На самом деле Бусый этого столба ещё не видел ни разу, ибо не прошёл Посвящения, и представлял его себе лишь по рассказам. Вот со страху и померещилось, будто в огне корчились, погибая, деревянные облики его, Бусого, Предков. Даже мысль успела мелькнуть, а не предостерегает ли камень: дескать, не видать тебе, малец, Посвящения…

Нет, снова ошибся. Из пламени скалился веннский волкодав, схожий с волком, словно враждебный и неуступчивый брат…

А потом в огонь полетела книга. Вроде тех, что таскает с собой Ульгеш. Но только у Ульгеша книги — поменьше, полегче, написанные на бумажных листах и мелкими буквами, путешественникам для удобства. Та же книга была большой и тяжёлой. Не для дальнего пути — для домашнего сохранения. Со страницами из берёсты. С обложкой из деревянных дощечек, искусной резьбой любовно украшенных. Чтобы гладить её ладонью, возложив на колени, потом неспешно раскрывать…

И в который раз облило холодом сердце. Резьба на деревянном окладе была веннская. Но кто хоть раз слыхивал про веннские книги?

Беспомощно распахнувшись, она опрокинулась внутрь костра, в самый жар. Оставшись без защиты обложки, берестяная страница отделилась от остальных и тотчас вспыхнула, и в огне ярко проступили, умирая, непонятные знаки, начертанные неведомо кем…

Бусый вскрикнул и бросил руку в огонь — спасти гибнущую книгу, покуда не поздно, совсем позабыв, что увидел этот костёр не наяву…

Камень подпрыгнул в ладони, и всё исчезло уже окончательно. Но в самый последний миг Бусый успел заметить, как чьи-то руки — мальчишеские руки, в точности как у него самого — выхватили-таки горящую книгу из погибельного костра…

Тяжело дыша, он даже поискал её в траве рядом с собой. Книги не было. А вот дымом вправду разило. Нет, не уютным печным дымком, долетевшим из деревни. Воняло злой и смертной гарью пожара. Бусый принюхался и понял, что пахло от его собственных рук.

И волдыри на ладонях наливались самые что ни есть настоящие…

Григорий Дондин

НЕДОСКАЗАННОЕ ЗАКЛИНАНИЕ

1. ДИРХЕМЫ ЕСТЬ ДИРХЕМЫ

Человечек в землянично-красных сапогах и темно-синей полотняной куртке с двумя серыми заплатами прилепился к Индригу возле Додолиных столбов.

— Михась Грек, — робко представился человечек. Он счел неуважительным говорить конному с пешим и потому соскочил со своей рыжей крестьянской лошадки. — Странствующий кощунник, или обаятель, если угодно.

Индриг не понаслышке знал о странных повадках и еще более странном чувстве юмора богов. Ему подумалось, что эта пестро одетая личность вполне может оказаться ответом на его молитву. Ну не зря же смешно одетый человечек появился сразу, как только Индриг положил на святое место половину каравая, завернутого в кусок льняного полотна. И это соображение было единственной причиной, по которой Индриг сию же секунду не погнал незнакомца тумаками.

— Еду в Ливград, — продолжал Михась, смелея на глазах. — А вы, позвольте узнать, туда или оттуда?

Индриг одарил его одним из самых мрачных своих взглядов, каким обыкновенно отпугивал на рыночных площадях назойливых торговцев, пытающихся втюхать всякую бесполезную мелочугу навроде безвкусных медных брошек или снадобья от клопов. Михась съежился, соображая, что именно он сделал не так.

— Туда, — сухо сказал Индриг.

— Ну так, может, вместе поедемте, если, конечно…

Индриг положил обе руки на гриву черного и довольно злобного на вид жеребца. Ловко прыгнул в кавалерийское седло с высокой лукой.

— Можно вместе. А можно и порознь. Тебе чего от меня надо?

— К делу так к делу, — развел руками Михась. — Так даже лучше получится, если я сразу скажу.

— Не тяни.

Собираясь с мыслями, Михась взобрался на лошадку. Кинул голодный взгляд на сверток, оставленный Индригом в святом месте.

— На этой дороге волколак завелся, — начал странствующий кощунник. — Страх, что про него рассказывают. Говорят, такой лютый, что хуже и не придумаешь. Я пять дней в «Семи елках» сидел, пока ехать решился. Хозяин трактира всякий раз, как про эту зверину речь заходила, бледный делался, будто молоко. Он этого волколака как-то раз издали увидал. И еще ночью слыхал, как зверина воет где-то в чаще.

— Лютый, значит? — хмыкнул Индриг, направляя злого жеребца в сторону Ливграда.

— Еще как лютый! — подтвердил Михась, догоняя воина. — Заел старушку отшельницу, двух бортников из Супяти, крестьянского мальчонку и одного купца не из местных. А когда сборщик налогов ему на зуб попал вместе со своим сундучком, воевода Турмаш… — Здесь Михась не удержался от смешка. — На самом деле Турмали его зовут, байстрюк одного аварского князька. Когда зверина его сборщика налогов заел, он так взбеленился, что послал сюда три десятка латников для расправы над нечистью. Только всем понятно было, что никакого волколака латники не поймают. Они так своим железом громыхают, что любую зверину на десять верст вокруг спугнут.

Тракт петлял по лиственному лесу, пахшему сыростью и пожухлой листвой. Осень старательно расписала окрестности желтым и бордовым. В красочных рядах березняка и ольховника иногда темными пятнами мелькали одинокие ели. Выдавшийся необычайно теплым август и последовавшие сразу за ним сентябрьские дожди вызвали подлинное буйство осенних грибов. Местами земля под деревьями была желтой не от опавших березовых листьев, а от россыпей заячьих ушек. Михась исходил слюной, вспоминая, сколь хороши эти грибы, поджаренные с яйцом и луком. Еще он думал о вареных заячьих ушках, о сырной похлебке с заячьими ушками, о пирогах с заячьими ушками. Кулинарные фантазии отозвались урчанием в животе, и странствующему кощуннику сделалось нехорошо. В последний раз он ел что-то серьезнее диких яблок два дня назад.

Грибы были большими, переросшими. Волколак насмерть перепугал местных жителей, обыкновенно подчистую выбиравших дары леса. Люди не решались заходить в лес даже в светлое время, и оттого собирать заячьи ушки было некому.

— Значит, не поймали?

— Да где им?! — презрительно воскликнул Михась, запрещая себе думать о еде. — Затыкали копьями стаю простых волков, шкуры посдирали, у кузнеца из Супяти клещи стянули, чтоб зубы выдрать, и с докладом к воеводе. А зверина, как только они ушли, на Светлой речке за прачками погнался. Только не поймал ни одну. Смешная, поди, картинка была, как они, задирая подолы, с визгом улепетывали.

Михась начал было смеяться, но умолк, ощутив на себе еще один мрачный взгляд Индрига.

— Но и страху они натерпелись, конечно, тоже, — сказал он уже вполне серьезно. — Турмаш велел своим латникам плетей всыпать, а за клыки звериные серебро обещал любому, кто эти самые клыки из нечистой пасти вырвет. Но пока смелого человека не нашлось. — Михась помолчал и добавил: — Одному мне в Ливград ехать страшно.

— А со мной, выходит, не страшно?

— Так я чего в «Семи елках» сидел? Думал, может, какой торговый человек с охраной мимо проезжать будет или другая вооруженная оказия случится. Только зря сидел. Слух о зверине далеко разнесся, и никто этой дорогой больше ездить не желает.

— Потом у тебя деньги закончились, — предположил Индриг, поглядывая на скучное осеннее небо, с которого начал накрапывать противный дождичек. Он пришпорил жеребца, начиная злиться оттого, что придется весь день мокнуть в седле.

— В точку, — грустно признал Михась, колотя пятками в бока рыжей лошадки, чтобы та поспевала за черным жеребцом. — В долг трактирщик кормить-поить не хотел, а заработать там не было никакой возможности. Людям нашей профессии, чтобы заработать, публика нужна. То есть люди. А их всех зверина распугал. В «Елках» кроме меня всего один постоялец был. Тогда я перекрестился и поехал с…

— Пере — что? — вопросом оборвал его Индриг, впервые за все время разговора искренне заинтересовавшись услышанным.

— Осенил себя крестным знамением, если так будет понятнее, — поучительным тоном объяснил Михась.

— А-а, — протянул Индриг, вновь утрачивая интерес к собеседнику. Прежде он встречал странных людей, веривших в иноземного бога и читавших молитвы на чужом языке.

— Иесус не оставил меня, — благодарно заметил Михась. — Мне был послан ты!

— А что я?

— Ну вон на тебе тегиляй стеганый с железными шишками, да и саблю аварскую носишь, поди, не только за тем, чтоб она пояс оттягивала.

Индриг не ответил. Он вспомнил взгляд, которым его новый знакомый провожал дары, оставленные в святом месте. Не сбавляя ходу, он достал из седельной сумки оставшуюся часть каравая и протянул Михасю. Не то чтобы ему так уж сильно хотелось накормить спутника. Просто надоело поддерживать разговор. Михась набросился на черствый хлеб, как волколак на старушку отшельницу. Индриг хмыкнул: видно, деньги у странствующего кощунника закончились дня за два до того, как он покинул «Семь елок». И в Ливград его гнал обыкновенный голод.

К огорчению Индрига, Михась продолжал болтать и с набитым ртом:

— Я так понимаю, ты не против моего скромного общества и я могу ехать под твоей защитой?

— Ты уж версты две как едешь, — холодно ответил Индриг и опять пришпорил злобного жеребца, надеясь, что крестьянская лошадка Михася немного поотстанет.

Свинцовое небо и мелкий сентябрьский дождь всегда навевали хандру и желание побыть в одиночестве.

— Стоило менять «Семь елок» на одну, — ворчливо заметил Михась, приваливаясь спиной к Индригу.

Железные шишки на кафтане воина болезненно уперлись ему в лопатку. Он заворочался, пытаясь устроиться так, чтобы за ночь не намять синяков. Ему и раньше случалось ночевать с попутчиками, укрывшись одной конской попоной, но те, прежние спутники, не имели привычки носить на теле столько металла.

Они остановились, когда сумерки плавно приглушили освещение почти до нуля. Михась пытался возражать, через слово поминая волколака, всеми способами демонстрировал бодрость и выражал готовность ехать без остановок, если уж на то пошло, еще сутки. Индриг заверил его, что бояться нечего и надо отдохнуть. Особо отметил собственный зад, онемевший от седла. Добавил также, что у них больше шансов попасть в беду, если они заблудятся в темноте, нежели угодить в лапы к волколаку. Михась покорился, но ел свою половину вяленого леща, извлеченного все из той же седельной сумки Индрига, так, будто это был последний ужин приговоренного — медленно и торжественно.

Костра разводить не стали, сочтя это пустой тратой времени. Дождь, моросивший с полудня, вымочил все на свете, включая и хворост. Кровом им стали раскидистые ветви старой ели, плачущей каплями смолы. Характерный запах разносился далеко вокруг. Индриг ногой отпинал от ствола упавшие шишки и бросил на хвойный ковер несколько охапок лапника. Михась тем временем надрал папоротника, чтобы выложить им колючую постель. Было уже совсем темно, Михась не решился заходить далеко в чащу, так что постель оказалась довольно тощей.

— Почему нельзя было попросить ночлега на каком-нибудь хуторе? — спросил Михась, устроившись так, чтобы железные шишки не упирались в кости.

— Осень, — сонным голосом отозвался Индриг.

— И что — осень? Чем она хуже лета или весны?

— Казима за данью идет, — пояснил Индриг. — Дождался, пока местные урожай соберут, продадут излишки, при деньгах будут и с провиантом. Теперь за своей долей идет. Это раз. Кудесник какой-то напакостил, криксов болотных, наворожил тьму. Озоруют, коз таскают, на людей кидаются. Теперь в темное время без рогатины из избы не высунешься. Это два. Да еще волколак, не к ночи будь помянут. Сейчас вокруг Ливграда так неспокойно сделалось, что даже вольница разбежалась и попряталась.

— А мы тут при чем? — не понял Михась.

— Дурень ты, хотя и грамоте обученный. В такое скверное время двое путников на хуторе скорее вилами в бок получат, чем кусок хлеба и ночлег. Крестьяне, если их напугать хорошенько, хуже самой лихой вольницы становятся. Страх их злыми делает.

— Может, караулить будем по очереди, — не унимался Михась. — Я первым согласен.

— Злодей посторожит, — зевнул Индриг.

— Какой злодей? — встрепенулся Михась.

— Да не дергайся ты так! Спать мешаешь, хвост кроличий! Коня моего Злодеем звать.

— Он у тебя заместо собаки? — хихикнул Михась.

— Он у меня заместо коня, но, если чужой подойдет, шум поднимет.

— А за что Злодеем обзываешь?

— Подойди к нему. Хочешь — спереди, хочешь — сзади. И все тебе ясно станет.

— Ну нет! Он на меня весь день так кровожадно зыркал, будто решал, что лучше сделать — лягнуть в ребра или зубами за щеку хватануть. Это у вас с ним общее. Глянете — все равно что по носу саданете.

Индриг промолчал. Тогда Михась сообщил, что его крестьянская лошадка не той породы, чтобы имя получить. Поэтому он ее зовет Просто Лошадь. Индриг отреагировал на эту информацию сонным:

— Угу.

— А твое имя как? Мы уже день знакомы, а я о твоем коне знаю больше, чем о тебе.

— Индриг. — Воин подскочил оттого, что огромная холодная капля, долго копившая силы на одной из еловых веток, наконец упала ему на нос.

— Сам чего дергаешься?! — не упустил случая отыграться Михась.

— На нос капнуло, — зло ответил Индриг, с головой залезая под попону.

— Так как, говоришь, зовут?

— Сказал же ведь — Индриг!

Михась испуганно отпрянул от воина и, зашипев по-кошачьи, несколько раз торопливо перекрестился.

— Что еще? — возмутился Индриг.

— Не хочешь имени говорить — не надо. А так не шути! Плохо это!

— Не угомонишься сию секунду, пойдешь под куст ночевать! — рассвирепел Индриг. Он вылез из-под попоны и сел, скрестив ноги на восточный манер.

Михась не придал угрозе ни малейшего значения, перекрестился еще раз, пробормотал что-то на странном языке.

— Интра — он же зверь! Он царь змеиный! Он реке подземный! Демон, по-нашему, по-христиански! А ты его именем себя называешь! — с укором говорил бывший язычник.

— По-вашему, по-христиански, — передразнил Индриг, — демоны — это дети и слуги Чернобога. Мне ученый человек рассказывал. Черномонах византийский — не чета тебе. Интра сын доброго Дыя. Он воинам помогает, клинок в бою направляет, а то, что он зверушек любит и гадов ползучих, так разве это преступление? Да и зовут его Индрик-зверь! А я Индриг-склавий! Теперь мы можем спать?

В темноте, над самым ухом Михася фыркнул Злодей, привлеченный рассерженным голосом хозяина. Странствующий кощунник трезво рассудил, что лучше провести ночь подле воина, нежели в кустах возле коня.

— Хорошо. Буду называть тебя Индригом.

— Да хоть бычьим хреном! Я спать хочу!

Они вновь устроились под елью, для тепла прижавшись спина к спине.

— Почему ты назвался греком? — спросил Индриг уже без злобы. — Я встречал греков. Они курчавые, смуглые, остроносые. Глаза как скорлупа лещины изнутри. Ты русый, нос — что фига, глаза — ледышки синие. Не похож на грека.

— Носы-то у нас с тобой одинаковые, — колко заметил Михась. — По крови я такой же склавий, как и ты. А Греком прозвали за то, что язык их понимаю и в бога ихнего верю. Иегове Есть Спасение. А в одно слово ИЕСус получается. Во как.

— Спасения, значит, ищешь?

— Ага!

Михась начал в лицах рассказывать, как он несколько лет прислуживал в богатом трактире, где все время останавливались иноземные купцы, наемные ратники и путешествующие скоморохи. Там он выучил греческий и еще пару языков, освоил грамоту и наловчился бренчать на гуслях, нараспев рассказывая кощуны. В том же трактире византийский священник Александер пристрастил его к христианской вере. Когда душной летней ночью трактир сгорел в угли, Михась решил в корне поменять характер собственного существования. Прихватив с пожарища чудом уцелевшие гусли, синюю полотняную куртку, прожженную всего в двух местах, и греческую книгу об Иесусе, он отправился в путь, влекомый романтикой профессии странствующего кощунника.

— Индриг?

Нет ответа. Только Злодей фыркнул где-то рядом, ожидая продолжения рассказа.

— Индриг!

Воин сквозь сон пробормотал невнятное ругательство и больно пихнул локтем Михася.

— Хорошо, хярошо! Будем спать, — дримирительно сказал Михась, потирая ушибленное место, и тут же боязливо поежился, напуганный уханьем филина.

Когда он не слышал собственного голоса, его уши начинали воспринимать звуки ночного леса: возню мышиного семейства в листве, хлопанье крыльев промокшей и нахохленной вороны, шорох падающих листьев, треск веточек под копытами Злодея и Просто Лошади. Заурядный лесной шум в темноте казался крайне зловещим. Потревоженный ветром куст принимал очертания крадущегося волколака, а капля дождевой воды, сорвавшаяся с березовой ветви и звонко разбившаяся о корягу, вызывала яркие ассоциации с клацаньем огромных зубов зверины. Он так и уснул — со вздыбленными на затылке волосами и длинным острым засапожником, бережно прижимаемым к груди.

Вопреки опасениям Михася и к его огромному облегчению, волколак так и не удостоил вниманием их лагерь. Криксы также обходили его стороной. Ночь выдалась спокойной, хотя и мокрой. Вечером следующего дня они въехали в Ливград. Сам город был невелик, если считать городом сотню крытых древесной корой и соломой изб, втиснутых в кольцо земляного вала. Снаружи к нему прилепилось великое множество землянок и мазанных глиной сараев. Были там еще шалаши, навесы и полстняные кибитки на колесах, но как-то не верилось, что и в них круглый год обитали люди. Особенно в это не верилось, когда налетал очередной порыв мокрого осеннего ветра, лезущего промозглой лапой под одежду и неприятно обдающего лицо изморосью.

Оказалось, Индриг в городе личность известная. Причем с какой-то очень нехорошей стороны. Михась с недоумением отметил ту трусливую резвость, с которой простолюды отскакивали в сторону, уступая дорогу черному красавцу Злодею. Реагировали они так вовсе не на коня, а на его хозяина. Михась видел, как торопливо простолюды прячут глаза, лишь бы не встретиться взглядом с Индригом. Слышал, как с шипением бросают ругательства ему вслед. Чаще всего употреблялись «нелюдь», «выродок» и «волчина». Иные даже плевали, но только когда оказывались на безопасном расстоянии от воина, облаченного в тегиляй с железными шишками и с широким поясом, оттянутым аварской саблей.

— Хоть ты и скуп на слова, Соловушка, услышал я уже достаточно, — пробасил Турмаш, грузный бородач, явно имеющий в себе треть, а то и добрую половину аварской крови. — Теперь мне хотелось бы увидеть.

Воевода сидел за обеденным столом, накрытым в небольшой горнице с узкими застекленными окнами. Подле Турмаша, надменно и чересчур сурово поглядывая из-под нависших пучков седых бровей, стоял худощавый высокий старик, назвавшийся Барбуной. Он степенным кивком выразил согласие с мнением воеводы и произнес:

— Дирхемы получишь в обмен на зубы.

— Ты ведь принес зубы? — поддакнул Турмаш.

Индриг засомневался, кто из них кому служит. Старец вел себя в палатах воеводы как законный хозяин, и Турмаш вроде бы не возражал. Даже напротив, пытался как-то угодить Барбуне. Раньше воин не встречал старика и про истребление волколака уговаривался с самим воеводой. Он пожал плечами, рассудив, что дирхемы останутся дирхемами, из чьих бы рук они ни были получены.

— Верно, — с довольной улыбкой сказал Барбуна.

— Что верно? — спросил Индриг, доставая из кармашка, пришитого к внутренней стороне пояса, окровавленную тряпицу.

Из-под седых бровей сверкнули холодные глаза, нацеленные на сверток.

— Дирхемы они и есть дирхемы.

Старичок-то не простой, сообразил Индриг. Ведун. Мысли читает, и мне это дал понять для острастки. Странно только, что кудесник всего один. На чудищ и проклятую кровь они обычно слетаются, как жирные мухи на коровью лепешку. Он протянул сверток Барбуне. Тот отшатнулся, брезгливо махнув руками.

— Мог бы и вымыть! Разверни!

Индриг подчинился. В свертке оказалось два желтушных клыка в палец длиной. На сломанных корнях малиновыми комочками торчали подсохшие обрывки плоти. Индриг особо не церемонился с поверженным чудищем и просто выбил зубы рукоятью сабли. Турмаш и Барбуна разом склонились над клыками и молча таращились на трофей. Индриг ждал.

— Они? — спросил Турмаш, расчесывая пятерней черную бороду.

— В точности, — с видом знатока подтвердил Барбуна. — Клыки волколака, также именуемого ликантропом или вурколаком. Проклятая кровь!

— Ты видел его личину? — спросил Турмаш, подняв взгляд от ладони Индрига на его лицо. — Знаешь, кто это был?

— Я не стал ждать, пока тело вернется к человеческому состоянию, — не моргнув глазом, солгал Индриг. Он дождался обращения, узнал несчастного и зарыл в землю неподалеку от Додолиных столбов. Семье бедолаги ни к чему знать о проклятии, постигшем их кормильца. Наименьшее, чего они дождутся от соседей, если тайна откроется, — поджог избы и позорное изгнание за городские пределы.

— Напрасно, — проворчал Турмаш.

Барбуна взял со стола серебряный кубок, опорожнил его двумя глотками и протянул Индригу.

— Брось сюда, — велел он.

Индриг вытряхнул клыки из тряпицы в кубок. Зубы глухо клацнули о металл. «Ведун, а проклятой крови коснуться боится, — подумал воин. — Странно как-то. Должно быть, в собственных охранительных заговорах не уверен». Барбуна прочел и эти мысли. Его ноздри раздулись, седые брови изогнулись, выражая негодование.

«Если старик не скажет воеводе имени проклятого, которое выведал в моей голове, я буду молчать о его некачественных заговорах», — думал Индриг, взвешивая на ладони мешочек с серебряными монетами. Барбуна зло сверкнул глазами и согласно кивнул, улучив момент, когда Турмаш не смотрел в его сторону.

— Ты не в первый раз служишь мне, — заговорил воевода. — И всегда добротно исполняешь поручения. Если, конечно, забыть о той истории с трехголовым идолищем мохнатым.

— Одна у него голова была, — проворчал Индриг, уже уставший от напоминаний о случившемся с ним приступе милосердия. — Твоим латникам от страха померещилось не пойми что. Спереди у идолища хвост был толстенный, а по его бокам два зуба в руку длиной каждый. Твои вояки решили, что это три головы. Ел тот зверь не человеческие потроха, а ветки ольховые. Я сам видел. От людей же он бегал шустрее зайца.

— Ну не все ли тебе равно, что оно ело? Я же велел извести.

— Незачем изводить было, — в который раз упрямо возразил Индриг. — Неопасное оно было. Я его с твоей земли прогнал, и довольно.

— Не о том речь, — вмешался Барбуна.

— Верно, что дело прошлое, — согласился Турмаш.

— Что тогда? — заинтересовался Индриг. — Вольницу замордовать надо или еще какое чудо в лесу завелось?

Турмаш поморщился.

— Десяток прыщей тебе на язык, Соловушка. На сей раз саблей махать не нужно.

— А я ничего другого не умею.

— Экий скромник! — засмеялся Турмаш. — Я не зря твои прошлые заслуги поминал. Тебе доверять можно. Надежный ты. Все, что велят, делаешь. Философствовать и рассусоливать не приучен. Если, конечно, забыть о той истории.

— Забыли, — процедил Индриг.

— Казим-хаган к нам опять пожаловал.

— Тоже новость! — хмыкнул воин.

— Погоди смеяться. Вспомни, как раньше было, когда его дружина в город входила. Девок перепортят, торговых людей оберут до нитки. Драки, поджоги, поножовщина.

— И чем я здесь помочь могу?

— Не нужен Казима в Ливграде, — продолжал Турмаш. — Лишнее это. Надо, чтоб надежный человек ему навстречу поехал и все причитающееся на большаке отдал. Не один, разумеется, поедешь. С десятком латников. Чинно и важно, как подобает законному посланцу.

— Про Ливград скажешь, что холера здесь начинается, — присовокупил Барбуна. — Если не хочет Казима, чтобы треть его войска тут от кровавого поноса передохла, пусть город стороной обходит.

Такого предложения Индриг никак не ожидал. Ему льстило оказанное доверие, но в то же время в голове роились подозрения. Он — да и не только он — как-то не представлял себя в роли посланника. Такая работа подходила ему, как козе воловья упряжь.

— Ты хотя и дань ему платишь, по отцу вы все-таки братья. Почему сам с ним на большаке не встретишься?

— То-то и оно, что братья! — воскликнул Турмаш, оскаливаясь. — Семейная неурядица у нас с Казимой вышла. Большего тебе знать не надо.

— Так бы и сказал, что братца на дух не переносишь и видеть его не желаешь. А то развел здесь: девок перепортят, избы пожгут…

— Поговори мне еще! — огрызнулся воевода.

— Когда ехать нужно?

Турмаш поразил Индрига. Вместо того чтобы ответить самостоятельно, он вопросительно уставился на Барбуну.

— Завтра, — сказал старик. — Как только солнышко над землей покажется, так и поедешь. Аккурат к вечеру о Казиму споткнешься. И не вздумай по дороге в мешки с дарами руки запускать. Даже не заглядывай, чтобы искушению не поддаваться. Дирхемы есть дирхемы.

«Мог бы и не напоминать, что мысли читаешь», — подумал Индриг.

От городских ворот они направились прямиком к палатам воеводы. Индриг не звал Михася следовать за собой, но и не гнал. Проще сказать, не замечал странствующего кощунника, плетущегося за ним на своей лошадке, будто хвост за кобелем. Таким манером Михась проник во двор Турмаша, огороженный частоколом. Он хотел было войти и в палаты следом за Индригом, но латники в начищенных до блеска колонтарях поверх красных кафтанов скрестили тяжелые наконечники рогатин перед самым его носом.

Дожидаясь возвращения Индрига, Михась не тратил времени зря. Он сразу же, безошибочно и быстро, вычислил по характерным запахам избушку, служившую кухней. Работая в трактире, он привык питаться вкусно, регулярно и досыта. Про рацион странствующего кощунника нельзя было сказать ни первого, ни второго, ни третьего. За время своих скитаний Михась успел отведать такие специфические блюда, как амбарная крыса на вертеле, гнилая капуста, тушенная с вороньим мясом, уха из лягушек, ивовая кора в собственном соку. Так что о еде он думал почти постоянно.

Обнаруженная в избушке полная розовощекая девка, выдержав первую волну комплиментов, рассмеялась и дала Михасю блин с завернутым в него творогом. Вторая волна, более тонкая и изысканная, вогнала ее в краску. Михась вылетел с кухни, охаживаемый мокрым полотенцем. Вслед за этим он помог ребятишкам выучить пушистого рыжего щенка сидеть, чем произвел сильное впечатление на подвыпившего десятника. Тот оказался человеком щедрым и общительным. Михась охотно отхлебнул из его фляги ржаного самогону. Расспросил о том о сем. Еще раз отхлебнул, пошутил, посмеялись, отхлебнул, неудачно пошутил, получил в ухо…

Индриг вышел от воеводы довольный и вместе с тем озадаченный. К тому моменту Михась просто бурлил от накопленных слухов, новостей и вопросов. Потрогав распухшее ухо, все сразу выкладывать не решился. Начал издалека. По второму уху не хотелось. Индриг, занятый какими-то беспокойными мыслями, прервал его, предложил поесть и выпить. Михась обнаружил, что путешествовать в обществе Индрига не только безопасно, но и выгодно. Люди воеводы устроили их на ночлег во вполне приличный сарай на заднем дворе, сухой и чистый. Полная розовощекая кухарка, косо поглядывая на Михася, за два захода притащила туда горшок капустного супа со свининой, копченый бараний бок, головку сыру, хлеб, уже знакомые блины с творогом и бочонок сурьи.

— Так ты и правда тот самый? — спрашивал Михась, зубами сдирая отдающее дымком мясо с бараньего ребра.

— Дело прошлое. Выпьем, Грек!

Они пригубили из внушительных глиняных кружек. Сурья была отменной, из личных запасов Турмаша.

— Подумать только! Сам Соловей-разбойник! — восхищался Михась. — Только мне одно не понятно. Если муромский воевода тебя волоком за кобылой на казнь притащил, как ты здесь со мной сидишь, мед пьешь?

— Славная была драка, — ответил Индриг, принимаясь за блины. — Сперва бились крепко и всерьез. Людей посекли примерно поровну. Когда совсем не ясно стало, чья возьмет, кто домой вернется, а кто вечно на той прогалине гнить останется, мои лихие людишки в одну сторону бежать кинулись, а Илюшины дружинники в другую. Тем все и кончилось. А насчет того, что он меня на веревке куда-то там тащил, — это Илюша сфантазировал для репутации. И кто из нас больший плут и тать, кто в жизни лиха больше наделал — я или воевода муромский, еще смотреть надо и долго сравнивать. Выпьем, Грек!

Бочонок опустел уже наполовину.

— А правда, что от твоего свиста всадники с лошадей падают?

— Врут, конечно, — ответил Индриг, ногтем ковыряя между зубами. — От свиста и лист с дерева не упадет.

— Врут, — эхом повторил Михась.

Съели сыр с хлебом.

— Почему ты мне тогда в лесу не сказал, что убил волколака? Я ж всю ночь трясся от страха.

— Слышал я, как ты трясся! — с хохотом сказал Индриг и довольно реалистично изобразил храп.

Михась надулся.

— Разве ж я храплю?

— А то?! — Индриг расхохотался еще громче.

— Но сказать-то мог!

— Вот признайся честно, ты бы мне тогда поверил, скажи я, что прикончил проклятого?

Михась почесал затылок, посопел, обдумывая вопрос.

— Нет, пожалуй.

— Выпьем, Грек!

Разлили остатки сурьи по глиняным кружкам. С сожалением встряхнув над ухом пустой бочонок и ничего не услышав, Индриг откатил посудину в угол сарая. Выпили.

— Знал я еще одного охотника за головами. — Михась икнул и заглянул в свою кружку, надеясь, что там осталось еще на глоточек. Кружка была пуста. — Его только те награды интересовали, которые за людей обещаны. А всякие чуда, упыри, проклятая кровь — этим он брезговал. Хотя я-то знаю, что на самом деле он боялся. И все другие боятся. Особенно крови проклятой. Ведь попади она в твою, и ой-ей, что с тобой сделается! Сам звериной обратишься!

Индриг отмахнулся.

— Мне что человек, что чудо. Я заговоры знаю. — Он начал перечислять, загибая пальцы: — От меча, от стрелы, от сварливой бабы, от огня, от… нет, от воды не знаю, от хворей знаю, от воды — нет. От проклятой крови знаю, от меча, ну и еще там разные. Вот. Дирхемы есть дирхемы. А за чью они голову, зубы, уши или сердце, мне без разницы.

— Выходит, ничем тебя не проймешь?

Воин вдруг помрачнел. В свой черед заглянул в пустую кружку. Мешочек, полученный от Барбуны, становился все ощутимее и тяжелее, притягивая к себе внимание. В голове шумела сурья из личных запасов воеводы.

— Смерть, и та меня не приняла, — сокрушенно пожаловался он. — Сперва схватила не глядя, а потом присмотрелась, не-ет, говорит. Не заслужил, говорит, ты, Соловушка, чтоб вот так легко и быстро. Поживи еще. Послужи.

— Кому послужить-то просила? — затаив дыхание, спросил Михась.

— А ну ее! — Мешочек за пазухой стал невыносимо тяжелым. — Пойдем лучше в корчму к Родомиру!

Михась сконфузился.

— Я бы с радостью, да только, видишь ли…

— Знаю я, что у тебя и на плесневый сухарь денег не наберется! — Индриг обнадеживающе подмигнул. — Гуляем на Барбуновы дирхемы!

— Идет! — расцвел Михась. — Тока обожди маленько, гусли возьму.

Он поднялся с соломенной подстилки и неуверенной походкой двинулся к скарбу, сваленному в углу за дверью.

— Барбуна — это который волхв?

— Угу. Странно, что только один.

— Что ж тут странного? — Михась извлек несколько нестройных писклявых звуков из инструмента.

— Ты уверен, что можешь играть на этом? — засомневался Индриг.

— Могу. — Он вновь коснулся струн. На этот раз звуки оказались гораздо приятнее. — А еще на дуде и на ложках.

— На ложках и я сыграю!

— Могли бы вместе народ на майданах радовать!

— Мне скорее конского навоза в шапку накидают, чем монет, — запротестовал Индриг, выходя из сарая в осеннюю тьму и сырь. — Ты же слышал, как меня тут любят, чего мне вслед шипят — нелюдь, выродок. С таким компаньоном, как я, ты с голоду помрешь.

— За что тебя так?

— Я ж Соловей-разбойник, тать лесной, волчина свирепая и душегуб известный. Ну а коли уж я чудищ не боюсь и крови проклятой, значит, точно со злыми духами, с упырями знаюсь. Так люди рассуждают.

— Боятся они тебя. Вот и не любят.

— Да хрен с ними! У Родомира мне всегда рады! Идем скорее!

— Ты так и не ответил.

— Что?

Индриг уверенно шел по темным узким улочкам Лив-града. Высокие деревянные заборы, едва различимые на фоне черного неба, зубастыми рядами нависали над дорогой. Тявкали дворовые псы. Под сапогами хлюпала грязь, обильно перемешанная с помоями. Воняло навозом.

— Волхв Барбуна один — и что в том удивительного? — спросил Михась, торопливо перебирая ногами по грязи. Он боялся потерять Индрига в темноте. Если отстанет, точно до утра будет блуждать в этом вонючем лабиринте частоколов.

— Ведуны, волхвы, целители, да и прочие кудесники с чародеями обычно стаями на проклятую кровь и чудищ слетаются. Ну прям как воронье на падаль. Стоит где-нибудь злобной твари объявиться, как эти из своих нор вылазят и ждут, когда нечистую силу кто-то вроде меня изведет. Тогда они на тушу набрасываются и давай делить. Хе-хе! Скандалят, ругаются, морды друг другу бьют. Спорят, кому уши брать, а кому хвост.

— Зачем им эта дрянь? — ежась от холода, подивился Михась.

— Для волшебства. Из таких трофеев, при должном обращении, огромную колдовскую силу извлечь можно. Вот я и удивился, когда за этим волколаком один только Барбуна и приехал. У меня еще сердце, хвост и уши, солью присыпанные, запрятаны. Барбуне они, видите ли, без надобы. Буду думать, кому продать. Веллевеллу, пожалуй. Старому кряхтуну. Хе!

— Удивился, говоришь? А я тебе объясню! — гордо заявил Михась, переполняясь ощущением огромной своей значимости от собственной осведомленности.

— Давай!

— Не за волколаком Барбуна приехал. Совсем не за ним.

— Вот еще! Зачем же тогда?

— Из-за Казимы он здесь. Что да почему — не знаю. Но Казим-хаган его куда больше занимает, чем твои хвосты и уши. А другие волшебные люди в Ливграде тоже были. Только, пока ты по лесу за звериной гонялся, Турмаш им от ворот поворот дал.

— Да ну тебя! — Индриг остановился, обмозговывая услышанное. — Откуда знаешь? Тебя ж здесь не было! А?

— Люди говорят.

— На хрен твоих людей! Еще и не такого наболтают! Хотя… — Индриг крепко призадумался. — Вроде все складно выходит. Казима… Барбуна… Зубы…

— Так мы идем к Родомиру или как? — нетерпеливо воскликнул Михась, начиная коченеть на холодном ветру. Наступившая ночь была морознее предыдущей. Кощунник порадовался, что ее не придется провести под елкой, поблагодарил Иесуса и перекрестился.

— Уж, считай, пришли.

2. И МОЛВИЛ ВОЛК В ДЕВИЧЬЕЙ ШКУРЕ

Утро встретило его мерзким вкусом во рту, резью в области диафрагмы, хаосом в мыслях и странным позвякиванием, доносящимся откуда-то извне. Индриг сел и закашлялся, продирая глаза. Сплюнул вязкую, горькую слюну на дощатый пол сарая. Осмотрелся, отыскивая источник назойливого звяканья. Смуглая женщина расчесывала длинные черные локоны. Она сидела на коленях, спиной к Индригу. Глядела в ведро с водой, как в зеркало. Рядом с недром в желтой лужице воска торчал огарок свечи. Пламя дергалось и подпрыгивало. На шее женщины висел добрый десяток бус, каждое из ушей блестело дюжиной колец, руки от запястий и до локтей покрывали всевозможные браслеты, на лодыжках также были браслеты. И вся эта красота ритмично звякала, чутко отзываясь на каждое движение хозяйки.

Индриг вспомнил ее. Вспомнил, как зашел в корчму, оттолкнув блюющего у входа пьянчужку. Вдохнул знакомые запахи пота, перегара и горелой каши. Ответил на приветствия. Публика, собирающаяся у Родомира, не брезговала обществом Индрига. По ночам здесь кутили такие же отщепенцы, как и он сам. Наемники, жулики, бродяги, игроки, девки, воры. И среди пьяной своры, будто заблудившаяся княжна, эта аварка. Приятное личико, гордый взгляд, лисья шубка до пояса, черные шелковые шаровары, блеск украшений. За спиной мрачные бородатые физии варяжских наемников, грубо отталкивающих любого, кто решался приблизиться к их весело щебечущему сокровищу. Говорить с ней дозволялось лишь с почтительного расстояния. Кто она и как ее занесло на эту человеческую помойку?

— Аварская прорицательница, — сказал над самым ухом Индрига подоспевший Родомир, одноглазый, лысый хозяин корчмы, вне зависимости от времени года расхаживающий в сальном фартуке и черных валенках. Он никогда и никому не рассказывал, при каких обстоятельствах потерял глаз и обморозил ноги. Индриг подозревал, что это как-то связано с отметинами от невольничьих колодок на его запястьях. — Что ни речет, все сбывается!

Она была центром, той осью, вокруг которой вращалась корчма Родомира. Уже несколько ночей кряду она пророчествовала в этой дыре. И каждый лиходей, каждый пьяница, каждая блудная девка жаждали спросить ее о чем-то своем, о заветном. Они спрашивали, а она отвечала, используя общеславянский с заметным аварским акцентом. Что удивительно, денег она за предсказания не просила. Если кто-то предлагал плату по собственному желанию, мило улыбаясь, отказывалась.

— Я сам ей платить готов, лишь бы она тут и дальше чревовещала, — сообщил Родомир, выставляя на липкий от грязи стол кувшинчик с самогоном, два глиняных стаканчика и миски с квашеной капустой и крупными кусками жареной свинины. На бурой столешнице заплясал серебряный дирхем. — Народ на нее так и валит! И пьют втрое больше обычного. Кто от радостных новостей. Кто от горьких. Выручка небывалая!

Индриг встал с соломенной подстилки, подошел к ведру, служившему аварке зеркалом, и тоже глянул в него. Картина открылась безрадостная. Припухшее лицо, воспаленные веки, синяк под глазом, соломинки и прочий сор в спутанных волосах, на шее царапины, покрытые корочкой засохшей крови. Прорицательница перевела взгляд на воина, звякнув украшениями. Улыбнулась. На фоне смуглой кожи ее зубки казались невероятно белыми.

— Это было хорошо, — сказала она голосом, от которого тут же внизу живота разливалось тепло, а грудь наполнялась истомой.

— Ты прелесть, — произнес Индриг, улыбнувшись в ответ. Ему подумалось, что его потрепанная улыбка смотрится совсем не так обворожительно и белоснежно, как ее.

Он взял ведро, обхватив его обеими руками, и начал жадно глотать воду. Как вышло, что она оказалась здесь со мной? Ага. Все началось с Грека.

Прорицательница молвила очередное предсказание, когда Михась подкрался сбоку и начал тренькать на гуслях, подбирая мелодию в такт ее голосу. Получился восхитительный дуэт. Всем понравилось. Общественность потребовала еще. Не прошло и часа, как аварка оказалась за их столом. Она сразу заинтересовалась Индригом, звонко смеялась над его шутками, бодро осушала подносимые стаканчики с самогоном, сверкала глазками. Чуть позже прорицательница мурлыкала ему на ухо по-аварски и потягивалась, словно кошка. При этом из-под расстегнутой лисьей шубки выпирала ее грудь, натягивая зеленую шелковую рубашку. Индриг смотрел на внушительные округлости и ждал, когда же наконец лопнет зеленый шелк. Он так и не лопнул.

— Откуда это? — спросил Индриг, указывая пальцем на синяк.

Аварка весело засмеялась.

— Ты стучал ложками!

— Как? — растерялся Индриг.

Она поняла вопрос буквально.

— Так, так и вот так! — Прорицательница со смехом изобразила удары деревянными ложками по ладони и коленям. — Задавал ритм, — пояснила она. — А твой друг играл на гуслях и пел что-то очень красивое. Жаль, я слов не запомнила.

Индриг кровожадно глянул на Михася, мирно посапывающего в обнимку с розовощекой кухаркой.

— А синяк?

— Людям с той улицы, где вы взялись музицировать, отчего-то не понравилась ваша мелодия. Они кричали из-за заборов, что хотят спать. Ты начал браниться. Грозил поджогом. Тебя попытались ударить оглоблей. Ты здорово дрался. Разбил несколько носов, прежде чем тебя повалили и начали бить ногами. Тогда вмешались мои варяги.

Индриг почувствовал, что начинает багроветь от стыда.

— Не думал, что в этом городе у кого-то из простолюдов хватит смелости напасть на меня, — пробурчал он, возвращаясь на солому.

— Ты очаровательно самоуверен. — Аварка грациозно присела рядом. Браслеты на руке ласково позвякивали, когда она вытаскивала соломинки из волос Индрига. Говорила тихо, с нотками нежности в голосе: — Думаю, тебя просто не узнали в темноте. Но я рада. Рада, что ты не схватился за меч. И мне кажется, это не было проявлением презрения к неуклюжим противникам. Дело в том, что ты не хотел брать их жизни. Твое сердце не такое злое и черное, как о нем говорят.

— Кто говорит?

— Люди.

— На хрен людей! — огрызнулся Индриг, отталкивая ее руку. Рассуждения прорицательницы заставили его испытать неловкость.

Аварка расхохоталась, запрокинув голову. Ее настойчивая ладонь с аккуратными красивыми пальчиками, обманув руку Индрига, скользнула под его рубашку.

— Ты похож на других мужчин, — шептала она. Пальчики гладили мускулистую грудь. — Я говорю не о свиньях с дешевыми мечами и похотливыми душонками. Ты похож на других воинов, считающих себя суровыми мечевластителями, чтящих придуманный для самих себя кодекс чести и чванящихся своей инаковостью. Однажды, через много-много-много лет, таких воинов назовут рыцарями в сияющих доспехах, охотниками на драконов.

— Драконов не существует.

— Я могла бы с тобой поспорить, но речь не об этом. В действительности такие воины до старости остаются трогательными, застенчивыми мальчиками, прячущими милосердие за хмурым взглядом и сводом благородных правил, отражающим их комплексы.

— Их — что?

— Не суть.

Индриг окаменел, объятый неопределенностью. Он понятия не имел, как следует поступить с женщиной в такой странной ситуации и стоит ли с ней как-то поступать вообще. Красивые пальчики гладили его грудь, блестящие глаза изучали лицо. Дыхание прорицательницы пахло цветами вишни.

«Вот странно! Пила наравне со мной, а перегара нет и в помине. Пожалуй, приняла какое-то снадобье».

Молчание. Долгое, неопределенное молчание, нарушаемое лишь звоном украшений и сопением Михася. С улицы донеслась спасительная варяжская брань и раздался громкий стук в дверь сарая. Похоже, долбили ногой.

— Соловушка! Эй! Солнце встает, и тебе пора! Скоро ехать, — прозвучал голос одного из воеводиных десятников.

Вновь варяжская брань и, кажется, угрозы. В ответ крепкие слова на общеславянском, произнесенные удаляющимся голосом все того же десятника.

Он хотел было встать, открыть дверь, окликнуть десятника. Прорицательница удержала, обхватив за плечи.

— Ты смерть свою привез с собой. — Теперь ее шепот стал напряженным. От прежней неги и таинственности не осталось и следа.

— Смерть отказалась от меня.

— Знаю. То была другая смерть.

— Смерть всегда на одно лицо.

— Неправда.

— Какая разница?

— Не уверена, что это тебя особенно волнует, но все-таки прими к сведению — твоя смерть приехала в Ливград вместе с тобой.

— О чем ты?

— Ты погубишь себя. И ты погубишь людей. Очень много людей. Вот это тебя должно взволновать, царапнуть по больному милосердию.

— Я не понимаю! — выкрикнул Индриг, вырываясь из объятий аварки. В нем зародилось некое новое чувство. Чувство, похожее на страх.

— Не имей дел с воеводой! Откажись от работы и уезжай отсюда! Уезжай немедля!

— Почему?

— Если уедешь сию секунду, я последую за тобой.

Индриг зло махнул на нее рукой и распахнул дверь сарая. Не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Дирхемы есть дирхемы.

Сумерки быстро отступали. Восток окрасился в светло-серые тона. Снаружи у входа деревянными истуканами застыли варяжские наемники. Они дежурили здесь всю ночь. Такая прилежная и добросовестная служба берсеркеров стоила немалых денег. Индриг попробовал угадать, сколько прорицательница платит охранникам. Цифры вызвали легкую зависть к северным великанам.

«Может, и правда ну его, этого Турмаша! Сбежать с аварской гадалкой, пожить эту зиму за ее счет…»

Он глянул на высящиеся в сумерках палаты воеводы. Ухватил мутное, замаранное алкогольным дурманом воспоминание. Вроде как он выходил среди ночи из сарая, разбуженный странным воем, и вроде как вой тот был человеческим. Доносился он из палат, над которыми плясали огоньки, похожие на те, что ночами на болотах заманивают путников в гиблые топи. Спросил варягов о ночном происшествии. Северяне покивали — мол, не понимаем. Мимо проскользнула прорицательница. Варяги двинулись следом. Индриг решил, что она даже не обернется. Ошибся.

— На вашем языке мое имя будет Оксана. Оксана из Ринга. Прощай.

Он смотрел ей вслед, вспоминая о времени, проведенном в Ринге — главной крепости аваров. Хорошее было время.

Хотя поначалу Индриг сказал «Нет!», Михась все равно поплелся за ним. Бледный как привидение от выпитого накануне самогона. Он талдычил, что хороший кощунник всегда должен быть в самой гуще событий или, во всяком случае, неподалеку.

— На дедовских кощунах, которые всем уже оскомину набили, много не заработаешь, — говорил Михась, выпроваживая из сарая розовощекую кухарку. — Надо слагать свои собственные. Это дух нашего времени. Людям непрерывно хочется новизны. А как я их сложу, не имея материала? Как, я спрашиваю?

Индриг махнул рукой. Он рассудил, что если гадалка не соврала и Грек действительно опасен, пусть лучше всегда будет на расстоянии, удобном для удара саблей. Быстро собравшись в путь, они наблюдали, как латники под руководством Барбуны грузят на подводу дары для Казим-хагана. Там была окованная медью шкатулка с монетами. Были мечи без клейм на оголовьях. Индриг узнал работу Филимы — лучшего ливградского оружейника. На голоменях клинков красовался один и тот же узор, похожий на ветви тысячелистника. Рисунок появлялся на булате оттого, что несколько прутов различной стали, накалив добела, переплетали особым образом и лишь потом проковывали, придавая им форму лезвия. Сделанное таким образом оружие не ломалось даже на самом лютом морозе и спокойно рассекало железные гвозди, не зазубриваясь. Только искуснейшие из мастеров могли похвастать абсолютно одинаковым узором на всех своих мечах. Филима относился именно к таким. Его клинки продавались по весу за серебро один к одному. Были среди даров золотые и серебряные чаши, небрежно увязанные в полотняную скатерть. В последнюю очередь латники загрузили несколько мешков, плотно набитых пушниной. Подвода, запряженная могучим черногривым тяжеловозом, неторопливо заскрипела по дороге. Латники под началом Индрига двинулись вперед, шугая с дороги ранних прохожих.

Ближе к полудню им стали попадаться крестьяне, бегущие со своих хуторов под защиту Турмаша. Те, что победнее, несли узелки с добром в руках, погоняя перед собой коз и коров. Те, которые побогаче, везли имущество на волокушах, запряженных саврасками, как две капли воды похожими на Просто Лошадь Михася. Совсем уж зажиточные гнали обозы из нескольких телег, на которых помимо узлов с вещами стояли клети с галдящими курами и гусями, визжали поросята, кричали дети и бабы.

Индриг ехал в голове отряда. Он бесцеремонно стребовал в одном из обозов крынку простокваши и теперь с задумчивым видом потягивал кислый напиток, бальзамом разливающийся по обожженным самогоном внутренностям. С самого утра он безуспешно пытался сложить два и два. Турмаш, Барбуна, Казима, Оксана, волколак, Грек и он — охотник за головами Индриг-склавий. Сложение упорно не давало результата. Тайное по-прежнему было тайным, а явное так и оставалось подозрительным и странным.

Михась, с утра ехавший позади отряда и так болтавшийся в седле, что латники начали биться об заклад, свалится он с лошади или нет, теперь ожил. Поравнявшись стремя в стремя с уже знакомым ему десятником, Грек начал рассказывать об Иесусе. Десятник понимающе кивал и время от времени позволял кощуннику смочить пересохшее горло из своей фляги. Оба уже захмелели. Остальные латники также с интересом прислушивались к рассказу о странствующем кудеснике, исцеляющем немощных и изгоняющем бесов. Иногда кто-то задавал обезоруживающие вопросы, навроде:

— Вот ты заладил — пустыня да пустыня! Ей-ей в толк не возьму, что енто за пустыня-то такая? Давай растолковывай!

Михась, никогда не видевший пустыни и знающий о ней ровно столько же, сколько и спросивший его латник, начинал озираться на тянущийся вдоль большака ивняк и ольховник. Потом многозначительно пояснял:

— Пустое место это. Пустое и гиблое.

— Как болото, что ль?

— Ага.

— Так бы и дышал, что Иесус твой к топям молиться ушел! Так-то ведь понятнее. Верно я говорю, братушечки?

— Верно, — кивали дружинники.

Михась продолжал рассказ, послушно называя пустыню болотом.

Сразу как миновали Патрянин овраг, влажный ветер донес запах жареного мяса. Впереди на большаке кто-то устроил походную кухню. Скорость отряда непроизвольно увеличилась. Было уже за полдень, и мысли сами собой вращались вокруг краткого привала. Вслед за ароматом пищи ветер принес звуки возбужденных голосов. По правую руку плотная багрово-желтая стена ольховника расступилась, открыв взгляду небольшую поляну. Там столпились человек пятнадцать. В основном галдящие крестьяне. Среди затасканных серых кожухов и грязных войлочных шапок Индриг рассмотрел зеленые тегиляи с нашитыми на груди перекрещенными золотыми стрелами.

— Это ж надо! Экие когтищи! — удивлялся пожилой землепашец. То и дело поправляя войлочный колпак на седой голове, он пялился на что-то, лежащее у его ног. — Рысь, да и только! Ан нет! Не рысь!

— У рыси покрюкастей будут, — важно заметил лесничий в зеленом тегиляе. — Эти, вишь, прямые почти.

— Но вострые! — вставил другой лесничий. Подняв правую руку, он выставил на всеобщее обозрение три ровных параллельных разреза на боку своей легкой брони.

Крестьяне дружно заохали, и человеческое кольцо вокруг предмета на земле разом сделалось шире.

— Я думал, издохла, зараза, — продолжал лесничий, не опуская руки. — Тока к ней наклоняться, а она хвать лапой!

Кольцо сделалось еще шире.

— Стал быть, топориком ее и угомонили, — пояснил первый.

— Как ножами саданула, — не унимался второй, тыча пальцем в дыры на тегиляе. — Еще малость, и печенку б из-под ребер вынула!

Крестьяне вновь дружно заохали.

— Хорошо, что я с топориком подоспел, — напомнил первый.

Собравшиеся так увлеклись разговором, что не заметили, как разложенные на углях куски кабаньего мяса начали подгорать. Подъехавших всадников они тоже заметили далеко не сразу. Индриг приблизился к крестьянам верхом на Злодее и заглянул поверх голов в центр круга. На земле лежало существо, покрытое серой, как у крысы, шерстью. Костлявое, с непропорционально длинными, тонкими конечностями, увенчанными длинными, почти прямыми когтями. Застывший оскал на вытянутой морде обнажил два ряда мелких острых зубов. Из тела торчали стрелы с таким же черным оперением, как и у тех, которые были в колчанах лесничих. На шее твари зияла рубленая рана от топорика.

— Вот, господа служивые, кикимору извели, — хвастливо сказал Рваный Бок, заметив наконец подъехавший отряд.

— Во, мля, образина! — проговорил десятник, скорчив при этом забавную гримасу. — И где вы ее?

— Тут рядышком, в Патрянином овраге, — ответил Рваный Бок.

— Кабанчика взять хотели, — добавил его товарищ. — И тут на тебе! Нечистая его вперед нас взяла!

— Мы ей этого так не спустили! — сказал Рваный Бок, гордо выпячивая грудь.

— Худые времена наступают, — задребезжал седой землепашец, вновь поправляя войлочный колпак. — Худые и недобрые! Ране-то энтих вон не на кажном болоте жило. А и жило, так по одной! А теперь среди бела дня кучами по большаку шастят! Давече Косоносик, Климов сын, тремя верстами выше еле ноги унес от энтих! Худые времена настают, говорю вам!

— Да что ране? — воскликнул Рваный Бок. — Еще летом их на всю округу полторы штуки было! А теперь на болото ни-ни! Тама они, и в большом количестве!

— Сжечь ее, паскудницу! — выкрикнул землепашец.

Остальные крестьяне поддержали его нестройным хором.

Рваный Бок с сожалением посмотрел на трофей.

— Сжечь-то, конечно, надо бы, — кисло согласился он.

— Дуралей ты лесной, — обругал лесничего десятник. — В соль ее и бегом до ближайшего волхва.

— Почто? — заинтересовался Рваный Бок.

— Я слыхал, кудесники за такую падаль хорошую цену в серебре дают.

— А и я слыхал! — припомнил лесничий, звонко хлопнув себя по ляжкам. От открывшейся перспективы скорого обогащения у него разгорелись глаза.

— Вон хоть у Соловушки спроси. — Десятник кивнул на Индрига. — Охотник за головами лучше нашего понимает в таких вопросах.

Все взгляды обратились на Индрига.

— Мясо горит, — сказал воин, не особо расположенный к разговору на профессиональные темы.

— Чего? — не понял Рваный Бок.

— Мясо, говорю, горит. Кабанчик. — Индриг ткнул пальцем в сторону костра на краю поляны.

Трое парней в крестьянской одежде, как по команде, кинулись спасать погибающий обед.

— И где мне волхва взять, так вот чтоб сразу? — озадаченно спросил Рваный Бок.

— Чтоб так вот сразу — не знаю, — съехидничал Индриг. — В Ливграде у воеводы один гостит. Только не обольщайся особо. У меня он мало что купил. На твоего крикса болотного тоже вряд ли позарится.

— Сжечь ее надо, и всего делов, — настырно повторил седой землепашец.

На этот раз его предложение уже не имело такой поддержки, как вначале. Вперед выступил другой крестьянин. Полный низкорослый бородач с веселыми и хитрыми глазами.

— Скока за совет дашь? — спросил он, обращаясь к Рваному Боку.

Тот насупился.

— Нету денег. Шкурку беличью могу дать.

— Две, — начал торговаться хитроглазый.

— Пусть две будет, — согласился Рваный Бок. — Но только если совет дельный.

— У меня других не имеется, — весело сказал хитроглазый. — Трое кудесников на моем хуторе постояльцами жили. Чем-то их там Турмаш нашенский обидел. Ругались очень. Какого-то Барбуну худым словом поминали. Сегодня утром в сторону Ихтыни подались. При деньгах были — это с ручательством.

— Полдня пути разница — разве ж за ними угонишься? — раздосадованно всплеснул руками Рваный Бок.

— Пешие они были, — добавил хитроглазый, многозначительно подняв брови. — На савраске к вечеру нагонишь.

Идея лесничим понравилась. Индриг не стал дожидаться появления на сцене беличьих шкурок. Он отправился к костру. Латники выменяли у крестьян половину кабана на бочонок воеводиной сурьи и шустро поглощали слегка подгоревшее мясо вприкуску с хлебом из собственных запасов. Михась был уже там.

Настроение Грека поднималось по мере насыщения. Бросив в угли очередную обглоданную кость, он задорно посмотрел на Индрига. Тот поморщился и выплюнул попавшуюся ему горькую обугленную корочку.

— И что в тебе такого? — с загадочным видом спросил Михась.

Индриг промолчал, не понимая, о чем речь.

— Прорицательница ради тебя одного в Ливград приехала, — продолжил кощунник. — За тридевять земель примчалась.

Индриг поперхнулся.

— Чего мелешь?

— Это не я, — с улыбкой протянул Михась, принимаясь за следующий кусок мяса. — Это люди так говорят.

Последнее слово прозвучало невнятно, поскольку Грек по привычке пытался одновременно болтать и жевать. Индриг уже готов был послать тех людей вместе с их сплетнями, но смолчал. Два и два вдруг сложилось. Он брезгливо бросил на березовое бревно, служившее им лавкой, подгорелый кусок мяса. Есть расхотелось.

— Дело в милосердии.

— Чего?

— Она толковала о милосердии. В этом все дело.

Михась хохотнул.

— Девицы слетаются на твою славу, будто мухи… мм… мотыльки на свет. Какое ж здесь милосердие? Ха!

— Она приезжала, чтобы убить меня, — уверенно заявил Индриг.

Теперь поперхнулся Михась.

— Сдурел ты, братец Соловушка! Если б ты такое про ее бычков-хранителей ляпнул, я бы еще задумался. Рожи у них что ни на есть злодейские были. Но чтоб она сама на тебя с ножом покушалась — это сказки!

— Оксана из Ринга — не иначе как сама Ласковая Рок-сани. Я слышал о ней, когда жил среди авар. — Губы Индрига тронула улыбка. — Мне даже льстит, что за мной послали именно ее.

Михась наконец перестал жевать.

— Кто она?

— Сама смерть, принявшая облик женщины.

Грек с сомнением покачал головой.

— Не-е. Смерть я бы узнал в любом обличье.

— Чудо ты греческое! Я говорю метафорически. Мне казалось, кощунники должны понимать такие образные сравнения.

Михась оскорбленно надулся и не счел нужным отвечать.

— Ласковая Роксани из того же цеха, что и я. Охотница за головами. Платная убийца. Лучшая среди ныне живущих женщин, промышляющих этим ремеслом. Среди мужчин, пожалуй, тоже.

— Если гадалка — это и вправду твоя Роксани, почему ты еще жив? — с подозрением спросил Михась. Ему казалось, что Индриг затеял какой-то странный розыгрыш. — Все удобства для покушения у нее имелись. Темная ночь, пьяная вусмерть жертва, бычки на стреме. А?

— В голове у нее что-то перекосилось, — смутившись, ответил Индриг. — Со мной так бывало. Вроде бы выследил приговоренного. Вот он, голубчик, в угол загнан. Остается только голову снять и заказчику отнести. А руки меча поднимать не желают.

Грек ехидно ухмыльнулся.

— Я у путников иноземных как-то байку подслушал о крокодиловых слезах. Крокодил — ящер огромный. Жрет людей и рыдает.

— Иди в задницу! — рявкнул Индриг и отвернулся.

В ту минуту ему страстно хотелось двинуть Михасю в ухо. Он сдержался. Смачно и зло сплюнул. Принялся разглядывать пожелтевший ивовый куст. Стало ясно, что незримая черта, к которой он так боялся подходить в отношениях с людьми, в данном случае уже давно осталась позади. Он шагнул через нее, даже не заметив. Теперь он не сможет причинить зла этому нелепому человечку в синей залатанной куртке и земляничных сапогах, даже если того потребуют обстоятельства.

Михась мечтательно закатил глаза.

— Хорошая кощуна может выйти. Обиженная аварская княжна нанимает обольстительную душегубку, чтобы наказать изменника. А та влюбляется в свою жертву, обнаружив, что у них очень и очень много общего. Затем…

— Это не месть, — оборвал его Индриг, продолжая пялиться на куст.

— Тогда что? — заинтересовался Грек.

— Я не должен делать… — Индриг задумался.

— Чего?

— Отстань, репей!

— И все-таки?

— Я не должен сделать того, что мне предначертано. Некто весьма влиятельный заглянул в мое будущее и увидел, как я ломаю его планы. Вот и весь сказ. Никакой кощуны не выйдет.

— И верно! Сплошные «некто» и «чего-то». Никакой конкретики! Идея с обиженной княжной мне больше нравится. Я бы назвал эту кощуну «Дева-смерть».

Они выехали на перекресток с Ихтыньским трактом как раз вовремя, чтобы увидеть двух крестьянских девок, с визгом сиганувших в придорожный кустарник. Вдали маячил кавалерийский отряд в десять-двенадцать сабель. Слышался топот коней, идущих галопом.

— Авары, тьфу ты, ети мать их за ногу и через коромысло, — выругался десятник, вглядываясь в быстро приближающихся всадников.

— Не иначе, гонцы, — высказал предположение один из латников, пытаясь успокоить пляшущего под ним коня.

— Верно, — обрадованно согласился десятник, — гонцы до воеводы. Едут вперед. Сказать, чтобы Турмаш дорогих гостей встречал.

Он еще раз внимательно присмотрелся к аварам.

— А может, и не гонцы. Тогда плохо дело. Что скажешь, Соловушка? Ты у нас за старшего, тебе и думать.

— К бою, — с неестественным спокойствием тихо произнес Индриг. Таким тоном распоряжение об убийстве мог отдать лишь тот, для кого резня была делом привычным, а вид крови не вызывал никаких эмоций.

— Если все-таки гонцы, тогда что? — засомневался десятник. Затевать драку с аварами ему не хотелось.

— К бою, — прежним спокойным тоном повторил Индриг. Интонация — каменная глыба, а в душе круговерть. Ему будто палкой по затылку треснули.

«Вот сейчас я сделаю то, чего делать не должен!»

В только что пустой руке блеснула темная сталь аварской сабли. Воин выхватил ее быстрым, отточенным многократными повторениями движением.

— Поговорить с ними надо, — неуверенно предложил Михась. — Объяснить, кто мы, куда и зачем.

— Короткий разговор получится, когда они узнают, что у нас на возу. А знать это они непременно пожелают. Пискнуть не успеем, как каждому по железяке в бок достанется.

— Может, деру дадим? Пропустим для общего спокойствия? — с надеждой спросил десятник.

— С этим ты деру давать собрался? — Индриг кивнул на неповоротливую подводу, груженную ценностями.

Десятник досадливо проследил за взглядом.

— С этим не получится, — признал он.

— Тебе воевода что велел?

— Что? — глуповато спросил десятник.

— Казимин оброк беречь и меня слушаться.

— Слово в слово так и велел, — закивал десятник. — Значится, к бою, братушечки.

Латники неохотно начали вытягивать из джидов, притороченных к седлам, легкие боевые сулицы с узкими наконечниками. У двоих почему-то оказались не военные, а охотничьи, с лезвиями, формой повторяющими березовый лист. Авары приближались. Стали слышны их гиканье и визг, которые могли значить как «Уступи дорогу!», так и «Умри, собака!». Латник, правивший подводой, принялся торопливо разворачивать свой неуклюжий транспорт. Он изобретательно бранил черногривого тяжеловоза с толстенными мохнатыми ногами и охаживал кнутом его могучую спину. Индриг окинул взглядом свое малое войско, по-прежнему не выказывающее особого энтузиазма касательно драки с аварами, которые вполне могли оказаться безобидными гонцами.

— Поздоровкаемся с басурманами! — крикнул десятник, раззадоривая не столько бойцов, сколько самого себя. Он вынул из ножен прямой меч с закругленным острием, рассчитанный только на рубящий удар. Вышло это у него далеко не так эффектно и быстро, как у Индрига. — Глянем, какого цвета у них потроха!

Склавии направили коней навстречу аварам, быстро увеличивая скорость и оглашая округу воем, призванным устрашить противника. Инстинкт и здравый смысл подсказали Михасю единственно верное решение. Просто Лошадь была целиком согласна с мнением хозяина и проявила небывалые для себя прыть и резвость, удаляясь от эпицентра конфликта в сторону Ихтыни. Единожды обернувшись, Грек увидел взмывшие в воздух сулицы. Вслед за первой стайкой тут же взвилась вторая. Боевые кличи смешались с криками боли.

Михась отвернулся и вдарил пятками по раздувающимся бокам. Он так бы и гнал рыжую лошадку, пока у той оставались силы, если б не внезапно возникшее препятствие. Две костлявые твари, покрытые серой, как у крыс, шерстью, выскочили из ольховника прямо под копыта. Просто Лошадь, жалобно заверещав, поднялась на дыбы. Михась едва не слетел на землю. Криксы, угрожающе шипя и похрюкивая, разом кинулись на всадника. Просто Лошадь шарахнулась в сторону. Михась завопил от страха. Вопль получился необычайно звонким и странным, совсем не похожим на человеческий крик. Он-то и спас кощунника. Необычный резкий звук насторожил чудищ, сбил ритм атаки, предоставив Просто Лошади секундную фору. Животное воспользовалось заминкой и рвануло прочь, храпя и мотая головой от ужаса.

Кощун опомнился лишь возле подводы. Прямо перед ним черногривый тяжеловоз с печальными глазами подергивал ушами и фыркал. Латник, который должен был править повозкой, лежал на мешковине, укрывающей добро. Руки широко раскинуты. Череп с левой стороны смят и залит кровью. Правая нога еще подергивалась, но это уже не было проявлением жизни. Дальше по дороге, среди двух десятков бездыханных тел и ставших бесхозными коней верхом на Злодее гарцевал Индриг. Он был единственным, кто остался в седле после короткой и жаркой стычки. Крестьянские девки, выбравшись из своего укрытия в кустах, пытались вытащить саблю, насквозь пронзившую плечо одного из латников. Служивый стонал и злобно ругался, но при этом здоровой рукой хватал девок за ноги и лез под подолы. Те вроде не возражали.

Михась боязливо подъехал к Индригу. Просто Лошадь все еще тяжело дышала и едва переставляла копыта после выпавшей на ее долю бешеной скачки. От крепкого запаха выпущенных на свет и разодранных внутренностей она со страхом прижимала уши и озиралась. Индриг провел большим и указательным пальцами по голоменям сабли, стирая кровь прежде, чем та свернется. Убрал оружие. Посмотрел на Михася и ободряюще подмигнул. Кощунник съежился. Желание что-либо говорить исчезло. Лицо воина было страшным. Кровь из широкого пореза на лбу залила щеки, малиновыми комками повисла на бровях и ресницах, бурыми пятнами растеклась по тегиляю.

— Песьи дети, сука ваша мать! — раздался горестный крик пришедшего в сознание десятника. — Комарика закололи, паскудники!

Они спешились и помогли десятнику выбраться из-под придавившего его Комарика. Из груди коня торчало сломанное оскепище кавалерийской пики. Десятник бранился и горевал о животном, не замечая ни погибших товарищей, ни собственного раздробленного колена. Кровь из рваной раны на виске широкой полосой стекала ему за шиворот. Он начал осознавать происходящее, только когда Индриг занялся его искалеченной ногой. Срубленные тут же на обочине ивовые ветви пошли на шины, зафиксированные кожаными ремнями, снятыми с убитых. Глядя, как руки Индрига затягивают узлы, десятник перестал истерично причитать и разумно сказал:

— Ох, Соловушка. Плачет по твоему заду длиннющий кол. Ох, плачет! — Вздохнул и огорченно добавил: — Да и по моему тоже.

За спиной Индрига вырос очухавшийся аварский боец. Воин понял это по изменившемуся выражению лица десятника и испуганному вскрику Михася. Он быстро обернулся. Мелькнула сабля. Авар повалился на спину с рассеченным горлом, из которого ударили небольшие, пульсирующие и при этом булькающие фон танчики. Индриг вернулся к наложению шины. Он выглядел спокойно и буднично.

— Казиминых посланников посекли, — начал перечислять десятник, настороженно выискивая взглядом других уцелевших противников, — своих людей положили. Мирную уплату дани, почитай, уже сорвали — будет грабеж и разорение. Умудрились напакостить обоим братцам единовременно. Так что если дело кончится колом, считай, что легко отделались. Вон там еще один закопошился. Добей, раз уж начал.

Индриг молча посмотрел в указанном направлении. Подошел к стоящему на четвереньках авару. Мелькнула сабля. Пальцы смахнули кровь с голоменей.

— Здорово ты наловчился ихним кривым мечом махать, — прокомментировал десятник. — По мне, так лучше дедовский, прямой.

— Воевода нас так и так приговорил, — отозвался Индриг. — По его мнению, нам не следует жить дольше чем до сегодняшнего вечера.

— С чего бы это?

— Гадалка нагадала, — сказал Индриг, одного за другим осматривая мертвецов. Он искал медальоны, бляхи и другие отличительные знаки.

Михась невнятно забормотал, заскулил. К странствующему кощуннику пришло понимание истинного масштаба и ужаса случившейся резни. О возможных последствиях он боялся и помыслить. Достаточно было того, что находилось перед глазами.

— Это та что ль, — десятник усмехнулся, — которую ты всю ночь жалил?

— Да хоть бы и она. — Индриг взял одного из погибших авар за руки и волоком оттащил в сторону.

— Дурость это! — рассердился десятник. — Дурость, которая всего этого ну никак не стоит. — Он обвел рукой место схватки.

Индриг оттащил в сторону еще два тела с овальными серебряными бляхами на шеях — послы Казим-хагана.

— Может, и обойдется, — сказал он.

— Ага! Жди! — проворчал десятник.

3. МЕШОК ЛИХА

«Ты когда-нибудь видел, как аварское войско обращается в бегство?» Не задай Индриг этого вопроса, как знать, где бы в тот вечер оказался Михась. Скорее всего, он провел бы его в корчме Родомира, еще засветло вернувшись в Ливград. Хороший кощунник всегда мог заработать на выпивку и закуску в подобных заведениях. При меньшем везении он сам стал бы закуской для обнаглевших болотных криксов.

Прежде Михась никогда не видел такого количества мертвецов зараз. При убийстве же присутствовал лишь единожды, когда в трактире, где ему довелось прислуживать, вспыхнула пьяная драка. Тогда рассорившиеся купцы похватались за ножи и один повалился на пол с кровоточащей дырой в животе. Стоило ли так горячиться из-за долга в три солида? Индриг не был похож на тех купцов. Он убивал спокойно и сноровисто. Без суеты и эмоций сек человеческую плоть и кости своей ужасной саблей. Так мастер-кожевенник выделывает телячью шкуру, или плотник собирает скамью, или иной какой человек занимается своим обычным ремеслом.

В глазах Михася охотник за головами сразу утратил романтический ореол, которым Грек наделил его поначалу. Теперь Индриг предстал перед ним в своем подлинном обличье. Он был мастером, чьим ремеслом являлась смерть. И Михась не желал путешествовать в обществе этого страшного человека. Причиной тому был не страх. Михась ощутил по отношению к убийце то же чувство, которое питали жители Ливграда, — отторжение и неприязнь. Он уже собирался с мыслями, прикидывая, как бы так поделикатнее распрощаться с воином, когда Индриг задал свой вопрос:

— Ты когда-нибудь видел, как аварское войско обращается в бегство?

— Признаться, я не видел и самого войска, — ответил Грек, в котором любопытство мгновенно пересилило все прочие чувства.

Над трактом слышались клацанье стали, топот копыт, конское ржание и человеческие голоса. Все это сливалось в единый устрашающий гул, волной катящийся по землям склавиев. Там, за поворотом, извиваясь по Ихтыньскому тракту огромной стальной змеей, двигалась дружина Казим-хагана. Пять сотен конных аварских воинов. Им навстречу неторопливо катилась подвода, запряженная черногривым тяжеловозом.

Индриг с того момента, как впервые уловил надвигающийся гул войска, смотрел не столько на дорогу, сколько по сторонам. Он что-то выискивал взглядом среди кустов и деревьев. Михась молчал. Иногда он тоскливо оборачивался назад. Где-то там остались Злодей и Просто Лошадь. Поначалу они плелись за подводой, привязанные уздечками к деревянному поручню. Потом Индриг освободил животных и с минуту шептал на ухо своему жеребцу, поглаживая его по шее. Михась не разобрал слов, но был уверен, что это один из пресловутых заговоров. Послушав хозяина, Злодей заржал, будто соглашаясь со сказанным, замотал головой.

Когда подвода вновь тронулась в путь, конь остался стоять на месте. Он перебирал передними ногами, бил копытом, тоскливо покрикивал и неотрывно смотрел вслед хозяину. Но не двигался. Просто Лошадь пошла было за подводой. Встала через несколько шагов, покрутила головой, нерешительно глядя то на людей, то на Злодея, а затем вернулась к жеребцу. У Грека от воспоминаний об этой сцене мурашки начинали бегать по коже. Можно было подумать, что животные прощаются с людьми. Навсегда.

Индриг предлагал Михасю остаться с лошадьми, посторожить их. Странствующий кощунник решительно заявил, что пойдет с воином, ибо теперь он просто обязан увидеть, чем все закончится. Заслышав вдали лязг доспехов и топот сотен копыт, он начал жалеть о своем решении. Было неимоверно страшно ехать навстречу Казим-хагану с телами его послов, небрежно брошенными поверх мешковины, укрывающей дары. Грека передернуло от воспоминания. Он помогал Индригу укладывать трупы на воз, прикасался к быстро остывающей коже на запястьях покойников, вымазал рукав синей куртки в их крови.

— Здесь, — уверенно произнес Индриг, натягивая поводья.

Черногривый тяжеловоз послушно остановился.

— Что дальше?

— Дальше?

Индриг спрыгнул на землю и двинулся к запримеченной делянке возле обочины. Кто-то из местных крестьян заготавливал здесь дрова. Теперь же небольшой пятачок покрывали свежие ольховые и осиновые пеньки. На земле всюду валялась щепа, светло-желтая от пропитавшей ее осенней влаги. На дальнем от дороги краю делянки лежала огромная ель, вывороченная с корнем. Это время и ветер уронили лесную великаншу. На дрова смолянистая древесина не годилась, и крестьяне, хозяйничавшие здесь, забросали ее ветками.

— Ну да, дальше-то что?

Михась, как приклеенный, следовал за воином. Оставлять свой скарб на попечение Просто Лошади он не решился и теперь сам таскал вещи. В котомке, переброшенной через плечо, лежали книга об Иесусе и краюха хлеба, прихваченная с воеводиной кухни. За спиной на широком ремне висели гусли. Индриг не взял из седельных сумок ничего, кроме короткого чекана. Теперь за его широким поясом помимо аварской сабли торчал еще и этот железный клюв на деревянной рукояти, незаменимый при стычках с противниками в тяжелой броне.

Они подошли к поваленной ели. Индриг внимательно осмотрел бурелом. Откинул несколько ольховых веток. Привычно быстрым и эффектным движением обнажил клинок темной стали. Грек испуганно отшатнулся. Воин недовольно посмотрел на него.

— Плохо ты сейчас обо мне подумал, братец.

— Вовсе нет! — поспешно заверил его Михась.

Индриг подрубил одну из еловых лап. Отогнул ее и протиснулся под ствол. Там было совсем немного свободного места, окруженного ветвями, будто прутьями клетки. Пахло сыростью, смолой и плесенью. Индриг попробовал на прочность окружающие его сучья. Оставшись доволен результатом, посмотрел через просветы на тракт.

— Что ты там делаешь? — Михась суетливо прыгал вокруг бурелома, пытаясь понять, чем занят воин.

— Смотрю.

— Куда?

— На телегу.

Михась обернулся, ожидая увидеть что-нибудь интересное. Ничего. Тот же черногривый, лениво подергивающий ушами, те же тела на возу. Рука одного из аваров сползла и свесилась через край. Индриг вылез из-под дерева, отряхивая с одежды веточки и хвою.

— Забирайся туда, — распорядился Индриг.

Михась озадаченно пробежался взглядом по бурелому.

— Я не против, но все-таки хотелось бы узнать…

— Зачем мы здесь? — докончил за него Индриг.

— Вот-вот.

— Прибирая к рукам отцовские владения, Казима извел всех своих братьев, которые могли претендовать на его место. Турмали — бастард, да еще и полукровка — был не в счет. Он так и останется воеводой в маленьком городишке, если с Казимой ничего не случится до того момента, как его старшенький достигнет сто восьмого месяца и будет посвящен в мужчины. А произойдет это следующим летом. Неудивительно, что Турмаш отвел нам роль палачей Казимы.

Михась аж подскочил.

— Нам? — только и выдавил он.

— Мне и тем латникам, которые остались на перекрестке. А ты по собственной дурости в это влез. Не обессудь.

— Как?.. Я хочу сказать, каким образом?

Индриг пожал плечами:

— Волшебство. Мы привезли его на этой подводе. Не берусь сказать, какое именно. Но, полагаю, чары здесь необычайной силы. Они должны убить Казиму, а заодно и нас. Свидетели Турмашу ни к чему.

— Барбуна?

— Он и есть. Ночью наш кудесник так ворожил в воеводиных палатах — стены тряслись! Мне, пьяному дураку, невдомек было, что старый шкодник затеял.

— Барбуна, которому ты продал зубы волколака? — осипшим голосом спросил Михась. Его воображение плодило страшные картины.

Индриг поскреб пальцами в волосах, обдумывая свежую идею.

— Пожалуй, в твоих словах есть доля истины, греческая твоя душа. Давай под елку! Если тут замешана проклятая кровь — дело дрянь.

— Что ж ты раньше-то не сказал, Соловушка? — бормотал Михась, суетливо протискиваясь в проделанный Индригом ход. Убежище показалось ему совсем ненадежным и не внушающим доверия. — Я б лошадок сторожить остался.

— Я думал о монгольском порохе и греческом огне. От них можно укрыться. Зубы как-то со всем этим не вязались. Теперь мне думается иначе.

Произнося это, воин печально улыбался. Он не мог с уверенностью дать определение своим эмоциям. Вначале смешались страх и возбуждение. К ним добавилось безразличие обреченного. Появилось любопытство. И еще своеобразная гордость от мысли, что если ему суждено погибнуть в ближайшие часы, то смерть эта будет достойной и весьма необычной.

Индриг вслушался в нарастающий гул. Войско совсем уже близко. Того и гляди, первые всадники покажутся из-за поворота. Он собрался последовать за Михасем, но вдруг остановился:

— Не могу я так, — развернулся и бегом кинулся к подводе.

Грек видел через прорехи в паутине ветвей, как Индриг торопливо распрягает черногривого, шепчет ему на ухо. Тяжеловоз отреагировал на тайные слова в точности как и Злодей. Заржал, замотал головой. Только вместо того, чтобы застыть столбом, резво затрусил прочь. В сторону, противоположную приближающемуся войску. Индриг проводил его взглядом и широкими прыжками вернулся к бурелому. Отдуваясь, залез в нору.

— Тесная берлога, — сказал он, опускаясь на колени и еще раз оглядывая убежище.

Грек смотрел на него, склонив голову.

— Ты знаешь, что скоро здесь погибнут люди.

— Верно, — кивнул Индриг.

— Знаешь, что сам можешь погибнуть.

— Знаю.

— И при этом заботишься о том, чтобы лошади не пострадали?

Индриг захлопал глазами, смутился.

— Не могу я так вот запросто приговорить скотину. Жалко мне ее. Понял?

— А людей?

— Иногда.

— Иногда?

— Заткнись!

Первые всадники, которых они увидели, настороженно и возбужденно закружили у подводы, сдерживая приплясывающих коней. Среди аваров особенно выделялся великан с длинными обвислыми усами. Он казался слишком большим и тяжелым для своей черной в белых яблоках лошади. Вислоусый тыкал рукоятью плети, указывая на покойников, и удивленно, а порой сердито восклицал. Остальные галдели, не соглашаясь с ним.

— Узнали мертвецов, — перевел Индриг. — Спорят, кому ехать к Казиме. Хаган может выпороть горевестника.

— Странная традиция, — заметил Михась.

Вислоусый сорвал широченной лапищей посольскую бляху с одного из тел. Силой вложил ее в ладонь оказавшегося ближе всех остальных воина. В ответ на возражения грозно рявкнул и указал рукоятью плети направление. Назначенный горевестником боец, зло ругаясь, ускакал.

— Все идет как надо, — удовлетворенно сказал Индриг.

— Ты знал, что передовой отряд не прикоснется к возу до прихода Казимы, если там будут трупы послов.

Индриг не ответил, но по его лицу можно было догадаться, что он воспринял слова Михася как похвалу. Замысел, родившийся на перекрестке одновременно с командой «К бою!», начал реализовываться. Через минуту войско Казимы шумной крикливой волной нахлынуло на обозримый участок тракта, заполонило усеянную пеньками делянку. Теперь сквозь просветы в переплетениях ветвей можно было увидеть лишь конские брюхи, хвосты и ноги. Порой мелькал сапог, упирающийся в стремя или оскепище копья. Под ель проник крепкий запах конского пота и немытых человеческих тел. Освещение заметно убавилось. Грек сжался в комочек. Он шепотом затараторил молитву, часто поминая Иесуса и мелко крестясь. Индриг отрешенно уставился в одну точку, начал быстро-быстро потирать ладони друг о друга, ничего не замечая вокруг себя.

Однородный гул, схожий с тем, который можно услышать на рыночной площади в разгар большой ярмарки, прорезали властные окрики. Мельтешение вокруг бурелома усилилось, достигло пика и резко пошло на убыль. Стало светлее. Вскоре на делянке осталось не более десятка всадников. Михась вновь мог видеть тракт и стоящую на нем подводу. Тел на возу уже не было. Два воина в добротных одеждах и украшенных золотыми завитками колонтарях стаскивали мешковину, укрывающую дары. За ними нетерпеливо наблюдал…

«Быть не может!»

Михась позабыл о молитве, тряхнул головой и посмотрел еще раз. Действительно, человека в черном меховом плаще и золоченой кольчуге, сидящего верхом на абсолютно белой породистой кобыле, издали можно было принять за Турмаша. Те же грузная фигура, округлое лицо, борода. Даже осанка такая же, как у ливградского воеводы. И все-таки это был не Турмаш. Казима, смекнул Грек. Хотя они братья только по отцу, сходство меж ними необычайное.

Воины, шурующие на возу, поочередно демонстрировали хагану трофеи. Вот шкатулка с монетами, вот мечи, идущие по весу за серебро один к одному, вот золотые и серебряные чаши. Хаган безразлично смотрел на сокровища. Зато у Михася глаза разгорались, как уголья на ветру. Индриг продолжал свою странную медитацию с потиранием ладоней и бессмысленным взглядом в никуда. Ему ни до чего не было дела.

Авары принялись потрошить первый мешок с пушниной, когда Индриг замер, издал короткий, натужный и болезненный стон. Лицо воина перекосилось. Жилы на шее натянулись и стали отчетливо просматриваться. Он развел ладони, чуть-чуть, на ширину куриного яйца — не больше. И меж ними появился колючий, пульсирующий комочек голубого света. Бережно удерживая его, будто опасаясь, что случайный ветерок может задуть волшебный огонь, Индриг выписал сведенными ладонями символ. Отливающая синевой, трепещущая руна «Мир» повисла в воздухе между воином и кощунником.

Михась напрягся не меньше Индрига. С неимоверной медлительностью он оторвал взгляд от лисьих и беличьих шкурок, мелькающих в руках аваров, и обернулся. Сперва зрачки до упора двинулись влево. Затем начала поворачиваться голова. Рука невольно совершила крестное знамение. Губы зашептали молитву:

— …Твое есть царствие, и сила, и слава! Вовеки!

Авары открыли второй мешок. Они не поняли, что их убило, и даже не испугались. Ошметки тел разлетелись по кустам. Казим-хаган прожил на мгновение дольше своих слуг, но тоже ничего не понял. Однако испугаться успел. Будто рой разъяренных ос из раздавленного гнезда, из мешка ударила буро-серая струя. Взметнулась к затянутому облаками небу и осыпалась на землю сотнями чудищ. Вой и леденящий визг ударили в уши.

Скользкие, чешуйчатые руки, растопыривая длинные пальцы с черными коготками, разом со всех сторон потянулись к людям, укрывшимся под буреломом. Михась видел сквозь прорехи в защитной путанице ветвей мерзкие рожицы с приплюснутыми носами, маленькие злые глазки. Вой сделался невыносимым. Индриг конвульсивно дернулся. Глаза закатились. Из носа, из уголков глаз, из левого уха покатились алые струйки. Сжатые в оскале зубы порозовели от крови. Руна «Мир» колыхнулась и стала ярче. Твари мигом отпрянули от поваленной ели. Злобно вереща, запрыгали на безопасном расстоянии. Михась шумно выдохнул, осознав, что уже продолжительное время сдерживает воздух в груди. Благодарно посмотрел на Индрига. Перекрестился. Зашептал:

— …Придет царствие твое, будет воля твоя!

Молитва, завещанная людям самим Иесусом, дала подобие успокоения и надежды. Твари напали во второй раз. Колючие ветви с трудом сдерживали их натиск. Руна «Мир» начала тускнеть. Длинные пальцы с черными коготками тянулись все ближе.

Индриг ничего этого не видел. Перед глазами клубился багровый дым. Тело жгло так, словно кровь подменили расплавленным свинцом. Печень ныла нестерпимо. Сердце било в ребра кузнечным молотом. «Не удержу! — вертелось в голове. — Не удержу!.. А надо! Надо держать! Жжет-то как!.. Не удержу! Не кудесник я! Нету во мне такой силы, чтоб еще миг держать… Надо… Надо! НАДО держать! Крепись, Соловушка…»

И тишина.

Когда он открыл глаза, ничего не изменилось. Темнота была абсолютной. Темнота, в которой существовала лишь головная боль. Индриг шевельнулся, и боль усилилась многократно. Он невольно застонал, зажмуривая глаза.

— Я думал, ты умер, — обрадованно сказала темнота голосом Михася.

— Вроде бы нет, — неуверенно ответил Индриг, осторожно потирая кончиками пальцев пульсирующие виски.

— Я пытался послушать твое дыхание и не услышал ничего. — Слова сопровождались шорохом одежды.

Михась придвинулся поближе.

— Что случилось?

— Полагаю, врата ада приоткрылись на секундочку. Теперь я знаю, каким будет последний день мира перед Страшным судом. — Голос в темноте стал серьезным. Таким тоном ученые люди рассуждают о метафизике.

— Что случилось со мной? — уточнил вопрос Индриг.

— Ты ворожил, ворожил, потом начал исходить кровью и, наконец, свалился. Замертво, как мне показалось. А бесы тянули ко мне свои лапы. Твое чародейство пшикнуло и исчезло.

— Тогда почему мы живы?

Индриг спросил это с искренним удивлением. Если его жизненной силы не хватило на то, чтобы питать защитную руну, все должно было кончиться очень и очень плохо. Славно, доблестно, но плохо.

Михась смущенно засопел.

— Прежде чем свалиться, ты велел звать Чура. Значит, «Зови Чура!» и — хлоп! Волшебство — пш-шик! Бесы верещат! От страха впору штаны испачкать.

Индриг молчал, ожидая продолжения и облегченно провожая отступающую головную боль.

— Идолопоклонство преступно, — виновато и в то же время назидательно заметил Михась. — Для принявшего истинную веру — в особенности.

— Но ты все же позвал?

— От страха, — оправдывающимся тоном поспешно сказал Михась. Зашуршала одежда. Индриг понял, что кощунник крестится. — Позвал, как мамка учила. Если в беду попадешь-де, молви то-то и то-то. И пальцы вот так сделай. Рожками.

— Помогло? — с сомнением спросил Индриг. Он не помнил, как и почему велел кощуннику призвать бога Чура. Это средство от нечисти всегда казалось ему по меньшей мере ненадежным. Индригу был известен единственный достоверный случай, когда крестьянин отбился таким образом от навии. Все прочие свидетельства относились к категории слухов и легенд.

— Я, Михась, прозванный Греком, говорю к тебе, Чур Оберегович, бог границ и законов, и к отцу твоему, Оберегу Сварожичу, защитнику людей. Чур меня границею отграничь от злого и недоброго, от взгляда косого, от лиха лихого, от нечистой напасти. Меня и спутника моего. Оберег, встань за людей, заступись.

Вновь синяя куртка с заплатами зашуршала от быстрых крестных знамений.

— Ну?

— Я обескуражен. Мое обращение к Иесусу не возымело никакого действия, а это… — Он замолчал и издал звук, похожий на всхлип.

— Продолжай.

— Я ведь отрекся от всего этого.

— Значит, подействовало?

— Поначалу, нет. Я повторил заговор еще раз. И еще. А они уже задевали меня руками, хватали за одежду, царапали. Я шептал заговор снова и снова, и вдруг их отринуло! Будто невидимые сильные руки оттолкнули бесов. Больше они не могли подойти. Хотели, но были не в силах. Барьер или какая-то незримая граница, непреодолимая для всего дурного.

— Чем закончилось?

— Должно быть, бесов призвал их темный хозяин. Они обратились в дым, когда еще было светло. Я до сих пор боюсь, что они могут вернуться. Сижу здесь и молюсь.

Индриг кожей ощутил исходящие от Грека волны разочарования и потерянности. Религиозные воззрения странствующего кощунника подверглись серьезному испытанию, и это событие значило для него больше, чем избавление от смертельной опасности.

— Твой Иесус нездешний. Откуда ему знать, как управиться с местной нечистью?

— Насмехаешься? — неожиданно для Индрига обиделся Михась.

— Н-да. Глупое объяснение вышло.

Воин решил, что больше не будет затрагивать эту тему. Касаться чужой веры, пусть даже с намерением поддержать и укрепить ее, — себе дороже. Пусть Грек сам разбирается со своими богами. Будь здесь старик Веллевелл, он бы сказал что-то вроде: «Когда бог один, у него руки не доходят до судьбы отдельного человека. Засим следует почитать многих божеств, из которых каждое заботится об отдельной ветви мироздания». Индриг не был ученым старцем, но придерживался такой же позиции. В его личном пантеоне места хватало на всех. В том числе и на целителя Иесуса.

Вновь шорох в темноте, но уже не такой, как прежде. Дребезг случайно задетой струны. Затем более эстетичные звуки гуслей. Сперва робкие, пробные. Потом более уверенные. И вот уже тихая приятная мелодия потекла над невидимой прогалиной.

— Никогда не думал, что смогу играть в кромешной тьме, — сообщил Михась, продолжая музицировать. Немного помолчал. Заговорил в такт мелодии: — Для чего мы остались здесь? Почему не бросить сатанинскую повозку и быстро назад? Зачем было терпеть весь этот ужас?

— Я должен был убедиться, что смерть нашла именно того, к кому ее отправили.

— Ты старался прилежно выполнить работу, невзирая на то, что Турмаш желал твоей гибели не меньше, чем гибели своего брата. Странный ты человек. Наверное, все платные убийцы со странностями.

— Все вполне закономерно, — возразил Индриг. — Мне нравятся некоторые авары, но в целом это вражий народ. И мое служение Турмашу закончилось на том перекрестке. Сюда я ехал по собственной воле и желал лишь одного — сокрушить врага. Лягнуть оккупанта в мошонку — это ли не высшее удовольствие для воина, стоящее дороже любых дирхемов, солидов и милисариев?

Мелодия стала резче и ритмичнее. Лирика уступила место маршу.

— Здешние простолюды плюют тебе вслед. Князья, рек-сы и воеводы заочно приговаривают к смерти. За твою голову готовы платить серебром и даже золотом. Тебе следовало бы возненавидеть земли склавиев и все их население. А ты вместо этого… — Михась хмыкнул. — Странный ты человек, Индриг-склавий, прозванный Соловьем-разбойником. Очень странный.

— Кто бы говорил!

Боль в голове утихла, оставив едва заметный ноющий отголосок в затылке. Индриг решил, что теперь может позволить себе движение. Он осторожно сел, готовый в любую секунду встретить новый приступ мигрени. Боль не вернулась. Он выждал еще несколько минут, слушая мелодию, вернувшуюся к лирическому ключу. Затем заливисто и протяжно засвистел. Михась от неожиданности прекратил теребить струны. Индриг свистнул еще раз.

— Тебя за это Соловьем прозвали?

Индриг не ответил.

— Кто они были — эти бесы? — спросил Михась, начиная новую мелодию.

— Их зовут упырями. Очень злобные и опасные твари. Мне доводилось видеть, как волхвы ради научного интереса обращают проклятую кровь в навий и упырей. Но чтобы так! Барбуна могуч и искусен. Такие сильные кудесники, как он, — большая редкость. Зубы одного-единственного волколака превратил в толпу упырей и всех их затолкал в мешок. Могуч, зараза!

— Почему никто ничего не заметил? Мешки выглядели вполне безобидно, пока их не начали развязывать.

— В этом-то и хитрость. Я думаю, Барбуна использовал недосказанное заклинание.

— Проклятие предмета, — сказал Михась, довольный собственными познаниями в колдовской терминологии.

— Можно сказать и так. Я всегда относил недосказанные заклинания к бабкиной ворожбе, чародейству дилетантов. Простейший способ напакостить неугодному соседу. Поднимает человек на улице монетку, или картинку покосившуюся на стене поправляет, или кубок стеклянный от края стола отодвигает, чтобы не опрокинуть ненароком. А на следующий день, глядь, куры передохли, молоко у коров пропало, сам хворый стал, да еще и кошель в рыночной толчее увели. И невдомек такому человеку, что монетка на улице не случайно лежала или картина та же не сама собой покосилась. Совершил действие — докончил чье-то паскудное заклинание. Видишь, как Барбуна приспособил бабкину ворожбу?

Михась что-то промычал, теребя струны, как это обычно делают, подбирая к тексту мелодию. Затем продекламировал:

— Он упырей в мешок запрятал
И заклинание состряпал.
Последней строчкой узел был.
Хагана узел погубил.

— Хм… Надо запомнить. Пригодится для кощуны. Только «запрятал» и «состряпал» — рифма так себе. Позже переиначу.

— Складно, — одобрительно прокомментировал Индриг.

Вдали прозвучало радостное конское ржание. Индриг встрепенулся и протяжно свистнул. Злодей откликнулся еще более радостно.

— И молвил волк в девичьей шкуре:
«Когда б не хмель от сладкой сурьи,
Не память о полночной ласке…»

Индриг беспардонно прервал сложение кощуны о своем подвиге. Сердце вдруг зашлось.

— Она была здесь?

— Была, — подтвердил Михась. — Ехала по тракту со своими бычками. Не спеша так, разглядывая кусочки, из которых раньше состоял Казима. У телеги остановилась и посмотрела сюда. Прямо на нас, будто видела сквозь все эти ветки.

— Сказала что-нибудь? — с неясной надеждой и сильным волнением в голосе спросил Индриг.

— Что-то по-аварски. Я не понял. А на общеславянском только одну фразу.

— Какую?

— «Ну и делов ты наделал, Соловушка!»

— И все?

— Все. Кивнула своим истуканам и дальше поехала.

Смутная надежда, зародившаяся было в душе Индрига, угасла.

— «Память о полночной ласке» — слишком избито и затаскано, — заключил Михась. — Лучше так:

Когда б не хмель от сладкой сурьи,
Не шепот нежный на рассвете,
Иной была б добыча смерти.

Злодей опять подал голос. На сей раз совсем близко. Уже можно было различить стук копыт. Индриг ответил свистом.

— Если бы она убила тебя, на перекрестке не случилось бы драки. Так?

Индриг молча кивнул, позабыв о том, что Михась не видит в кромешной тьме. Мысли воина целиком заняли воспоминания о Ласковой Роксани.

— Казимины гонцы беспрепятственно сунули бы нос в воеводины подарки и мешок лиха до хагана не доехал?

— Она предвидела это, — со вздохом сказал Индриг.

Злодей бодрой рысью вбежал на делянку, зафыркал, забил копытом, приветствуя хозяина. Следом появились запыхавшиеся Просто Лошадь и Черногрив. Им эта скачка далась с большим трудом, нежели породистому боевому коню. Индриг на ощупь раздвинул ветви, выбрался наружу, обнял за шею Злодея. За спиной копошился Михась, зацепившийся одеждой за сук.

— На рассвете здесь будет Турмаш. Уж точно не упустит случая поглазеть на то, что осталось от нелюбимого братца. Нам с ним встречаться резона нет. — Индриг тяжело забрался в седло. Силы, вытянутые защитной руной, еще долго не восстановятся.

— Куда направишься?

— К Веллевеллу. Надо продать остатки волколака. Заодно обо всем об этом посоветоваться. Барбуна с Турмашом так просто от меня не отцепятся.

— Позволишь с тобой? За компанию?

— Догоняй!

Декабрь, 2007 Ярославль

Андрей Валентинов

ВЫШЕ ТЕЛЕЖНОЙ ЧЕКИ

Глава первая

ХАРЛИЙСКИЕ ВОРОТА

— Кей, засада!

Велегост невольно поморщился — сторожевой кмет кричал слишком громко. Парень попал в войско не так давно и, похоже, слегка растерялся. Кей привстал в седле и поглядел вперед. Горы, седловина, узкая дорога ведет в ущелье… Если и быть засаде, то именно здесь.

— Хе? — Хоржак был уже рядом, круглое лицо улыбалось, щерились крупные зубы. Сотник напоминал голодного зверя, почуявшего дичь.

— Погоди! Остановимся…

— Стригунок! Что случилось? — Кейна Танэла, ехавшая впереди, у Стяга, возвращалась, лицо казалось озабоченным, в серых глазах — тревога. — Говорят…

— Харпы! — Велегост улыбнулся как можно беззаботнее. — Помнишь, мы все гадали, как нас встретят? Вот и встречают!..

«Стригунком» — молодым необъезженным жеребенком — он был для старшей сестры с самого детства. Она же, приемная дочь Светлого Кея Войчемира, была для него попросту «апа» — «матушка».

— Кей! Кей!

Хоржак, успевший съездить к передовой заставе, возвращался, желтоватые зубы хищно скалились.

— Говори!

Сотник спрыгнул с коня, потер руки:

— Сотни две. Копья, клевцы, луки, щитов — и тех нет. В общем — мясо! Дай мне четыре десятка…

Велегосту вспомнилось лицо отца. «Не спеши, сынок, не спеши! Харпы — они того, харпы и есть…»

— Пошли человека, — решил он. — Пусть скажет этим медведям…

Сотня спешилась — намечался короткий отдых. Велегост присел прямо на траву, рядом устроилась сестра, а поблизости, словно случайно, оказались шестеро кметов, образовав широкий круг. Охрана, выученная Хоржаком, службу знала. Велегост оглянулся, надеясь увидеть Айну, но девушки рядом не оказалось. Наверное, в передовой страже, она, кажется, еще с утра просилась…

Сестра пыталась завязать разговор, но Велегост лишь покачал головой. О чем говорить? Все и так ясно!

Для сестры он был «Стригунком», для отца и брата «младшим», для матери же — «Кеем Велегостом». Светлая Кейна Челеди не любила сына. Лишь Дий Громовик да Матерь Сва ведали — отчего. Поговаривали в Кеевых Палатах, что не может Челеди забыть первого мужа — славного воителя Кея Сварга, и будто старший сын — тоже Сварг, не от Войчемира, недаром родился через три месяца после свадьбы. И Кейну Танэлу, приемную дочь, не очень привечала, поэтому и сошлись младший брат и старшая сестра.

Любимцем был Сварг — черноволосый, веселый, скуластый. «Огрин» — звали его за глаза, но вслух говорить боялись. В младшем же, всем на удивление, казалось, нет ни капли огрской крови. Старики, помнившие давние годы, шептали, будто Велегост — сколок со своего деда, Кея Жихослава. Впрочем, говорили об этом недолго. После несчастливой охоты, когда разъяренная рысь исполосовала в клочья лицо Кея, его лишь жалели. Тихий мальчик, спокойный, вежливый — ни друзей, ни приятелей. Только сестра да верный Хоржак, которого приставили к маленькому Велегосту с самого детства, дабы хранил и оберегал Кея. Так и жил младший сын Светлого до четырнадцати лет, пока не опоясали его дедовским мечом и не послали в спокойную тихую Тустань. Куда же еще посылать мальчишку — не на полдень же, где, что ни год, появляются румские галеры! И никто не ведал о Меховых Личинах, которые, словно снежная буря, обрушатся на сиверов с полночи, о Битве Солнцеворота и о том, что из Тустани вернется не Стригунок, не тихий мальчик с изуродованным лицом, а Кей Железное Сердце — Меч Ории…

Словно из-под земли, вынырнул Хоржак. Велегост неторопливо встал.

— Хе! — Теперь усмешка сотника была злой. — Они говорят, что это их земля и они не знают никаких Кеев. Пропустят, если сдадим оружие. Кей, дозволь!

Велегост еще раз окинул взглядом близкие горы. Не хотелось начинать так, но, видать, доведется…

— Хоржак! Слева — вершина, та, где леса нет. Туда — двадцать стрелков с гочтаками. Справа — ложбина, там, кажется, есть тропа…

— Кей! — Сотник обиженно хмыкнул. — Уж не маленький, догадаюсь! Пленных брать?

По голосу Хоржака было ясно — пленных брать он не собирался. Велегост вздохнул — порой он и сам начинал побаиваться верного слуги. А ведь еще вчера вместе в бабки да салки играли!

— Всех, кто бросит оружие, — сюда. И — старшего! Поглядим, кто все это затеял.

Хоржак недовольно покрутил головой, буркнул: «Есть!» и вскочил на коня. Рядом зашумели кметы, предвкушая близкий бой. Велегост невольно усмехнулся — соскучились! Уже полгода как не обнажали мечи. С той самой ночи, когда упал на снег последний враг в меховой личине.

Десятники негромко отдавали приказы, кметы строились, и вскоре вокруг Кея осталась лишь недвижная охрана. Сам Велегост не спешил. Он уже успел хлебнуть крови и не рвался в первую же схватку. К чему? Еще успеется, этот бой только первый…

И тут впереди послышались крики. Далеко — там, где был враг. Велегост недоуменно переглянулся с сестрой. Атакуют? Эти медведи что, с ума сошли? Рука была уже на уздечке. Миг — и Кей взлетел в седло. Белый огрский конь, подарок старшего брата, нетерпеливо заржал, перебирая копытами. Рядом бесшумно, привычно садилась на коней охрана.

— Жди здесь! — крикнул он сестре и помчался вперед, туда, где кричали.

Дорога расступилась, деревья сменились густым кустарником, и вот впереди показалось заросшее лесом ущелье.

— Кей! — Хоржак оказался рядом, схватил белого за повод. — Гляди!

Из леса выбегали люди — много людей. На них не было доспехов, только длинные меховые куртки без рукавов. Велегост успел удивиться — и не жарко им летом! — но тут же заметил оружие. У каждого было копье или клевец, кое-кто держал в руках лук, а некоторые имели и кое-что посерьезнее — секиры. Кеевы кметы уже строились, готовясь встретить врага. Стрелки деловито заряжали гочтаки.

— Целься! — прошелестело по рядам.

Сейчас враги пересекут невидимую черту — черту Смерти, и рой «капель» из «свиного железа» помчится навстречу. И тут случилось нечто еще более странное — один из бегущих остановился и бросил копье. За ним другой, третий…

— Стой! Не стрелять!

Велегост крикнул, боясь опоздать. Похоже, боя не будет. Рядом недовольно заворчал Хоржак, но Кей лишь мотнул головой. Сдаются! И хорошо, да только непонятно. Почему эти медведи сбежали вниз, почему просто не ушли?

Теперь оружие бросили все — сотни полторы в одинаковых куртках мехом наружу. Войско превратилось в толпу — безоружные парни уныло стояли на солнцепеке, ожидая своей участи. И тут совсем близко, на опушке блеснула сталь.

Стрелки вновь подняли гочтаки, но Велегост жестом остановил кметов. Вот оно в чем дело!

Тех, кто вышел из леса, было немного, десятка четыре, но это была не толпа — войско. Стальные латы, шлемы, длинные мечи и даже, кажется, гочтаки. Кей переглянулся с Хоржаком. Выходит, и здесь нашлись друзья! Интересно, кто?

Один из латников вскочил на коня и помчался вперед, прямо на толпу в мохнатых куртках. Испуганный крик — кто-то упал под копытами, но всадник, не обратив внимания, гнал коня дальше. И тут Велегост с изумлением понял — мальчишка! Лет четырнадцати, не старше.

— Не стрелять! — на всякий случай повторил он и ударил белого каблуком. Всадник был уже близко, и Велегост решил встретить его на полдороге.

— Чолом, Кей!

Из-под стального шлема улыбалось безусое мальчишеское лицо. Велегост улыбнулся в ответ:

— Чолом! Ты меня знаешь?

— Знаю, Железное Сердце! — Глаза мальчишки стали серьезными. — Ты — сын Светлого Кея Войчемира и его наместник!

Велегост невольно дотронулся до изуродованного лица. Да, узнать нетрудно…

— Я Ворожко, сын Добраша, дедич тамги Барсука. Извини, кажется, не дал тебе перестрелять это быдло!..

Он обернулся туда, где толпились сдавшиеся.

— Холопы посмели взяться за колья! Ничего, сейчас живо очухаются! Рада решила не пускать тебя к харпам. Эти скоты вообразили, будто могут приказывать Кеям!

— Рада?

Вспомнилось: дядя Ивор говорил о том, что харпы не очень почитают дедичей и правит ими Рада — сход всех сельских громад…

— Но мы, дедичи харпийские, решили объяснить им, кто хозяин в Крае. Я привел своих легеней, остальные подойдут чуть позже…

Внезапно Велегост понял — вот он, ключ к Харпийским Воротам! Вольные громады не желают пускать наместника из Савмата, но дедичи верны Кеям. Отец рассказывал: так было у волотичей, у сиверов, в Валине. Именно так Кей покорили Великую Орию.

— Мы, дедичи, никак не можем объединиться, — невесело усмехнулся Ворожко. — Но теперь, когда ты здесь, Кей… Разреши, я разберусь с этим стадом!

Он кивнул в сторону сдавшихся, и в молодых глазах блеснула ненависть.

Велегост поглядел на тех, кто осмелился заступить ему путь. Теперь, вблизи, они казались жалкими — козопасы, пытавшиеся остановить Кеево войско.

— Никого не убивать! Пусть вернутся домой — и всем расскажут!

* * *

Лагерь разбили тут же, возле ущелья. «Легени» Ворожко заняли проход, но Велегост распорядился выставить и свои посты. Береженого и Дий бережет! В чужой земле нельзя верить никому.

Возле костров почти никого не было. С ужином покончили быстро, и теперь вся сотня, оставив часовых, разбрелась по опушке. Велегост остался; не хотелось ни гулять, ни разговаривать — даже с Танэлой.

…Ранней весной, когда по велению Светлого Кей Железное Сердце привел свои войска из далекой Тустани, из-за Денора пришла нежданная весть — Великий Хэйкан Тобо-Чурин, сын Алая, тяжко болен. И сразу же стало ясно: начинается что-то необычное — и очень важное.

Прежде всего в Савмат приехал Сварг. Старший брат в последнее время редко бывал в родных краях, месяцами пропадая у своих огрских родичей за Денором. Велегост догадывался — не зря. Боги не даровали детей Тобо-Чурину, и Белый Шатер мог опустеть в любой день. Кей Сварг, сын Челеди, внук Великого Хэйкана Ишбара устраивал всех — и огров, и сполотов. Об этом шептались давно, но вскоре стало ясно, что Белый Шатер — только начало. «Огрин» целыми днями беседовал с матерью, звал на совет Кеевых мужей, говорил с отцом, и вскоре по Палатам пронесся слух: Светлый Кей Войчемир завещает Железный Венец старшему сыну, чтобы тот смог править по обе стороны Денора.

Так ли это, Велегосту узнать не довелось. Его вызвал отец, но разговор пошел не о Белом Шатре и не о Венце. Младшего сына, только что прославившего свой меч в Битве Солнцеворота, отправляли на край земли — к харпам. И не одного — вместе со старшей сестрой, с единственной из семьи, кто мог поддержать его в споре за Венец.

Всю дорогу они говорили об этом с Танэлой, и апа, как могла, успокаивала младшего брата. Но обида не проходила, становясь все сильнее. Велегост хорошо помнил, что случалось с теми, кто проигрывал спор. Дед Жихослав, дядя Рацимир, дядя Валадар, дядя Сварг, дядя Улад… Отец выжил чудом. А что ждет его? На чью милость может рассчитывать Кей Железное Сердце? Матери? Брата?

Один раз, не выдержав, Велегост заговорил об этом с Хоржаком — и тут же испугался. Сотник, внезапно став очень серьезным, без привычных шуточек и ухмылок заявил, что Кеевы мужи в Савмате не хотят «Огрина», не желают, чтобы давние враги из-за Денора правили в столице. А главное, этого не хочет войско. И стоит Велегосту намекнуть…

Кей велел Хоржаку замолчать, но разговор запомнился. Стоит ему намекнуть… И дядя Ивор тоже говорил об этом!

— Кей!

Хоржак, легок на помине, вежливо кашлянул, а затем самым невинным тоном поинтересовался, ставить ли Кею шатер.

Б эти теплые ночи Велегост спал просто на траве, завернувшись в плащ. Но в шатер к нему могла прийти Айна…

Не дождавшись ответа, Хоржак хмыкнул и, обернувшись к охране, строгим голосом велел ставить два шатра. Велегост уже знал — шатер для сестры поставят подальше. Хоржак умел предусмотреть даже это. Он был догадлив, друг детства, и от этой догадливости Велегосту порой становилось не по себе.

— Кей! Я притить!

Велегост усмехнулся — Айна не говорила, она докладывала. После таких слов так и хотелось скомандовать «Вольно!».

— Садись! Ну, как там?

Он всегда задавал этот не особо понятный вопрос, с интересом ожидая, что ему ответят на этот раз.

— Порядок имеет, Кей. Жалеть я только, что воевать сегодня нет. Соскучить…

Айна присела рядом — маленькая, худая, похожая на двенадцатилетнего мальчишку. Но Велегост помнил, какая она в бою. Чего удивляться? Не простая девушка — поленка!

…Тогда, прошлой зимой, он глазам своим не поверил, когда из заснеженного леса, наперерез войску, вылетели всадницы. Много, не сотня, не две. У кметов отвисли челюсти — о таком они слыхали только в сказках. Велегост и сам немало слышал о поленках — девах-альбиршах, живущих где-то на полночи, но в это не очень-то верилось. За четыре года, пока он правил в Тустани, о поленках не было ни слуху ни духу, и он окончательно решил, что это — только давние легенды. И вот теперь…

Альбирши разворачивались в лаву, пытаясь обхватить войско с флангов. Впереди, на черном как смоль коне, мчалась высокая женщина в сверкающих латах с конским хвостом на шлеме. В воздухе свистнули стрелы…

К счастью, обошлось без боя. Удалось договориться — поленки сами боялись Меховых Личин и согласились пропустить Кеево войско через свои владения. Сотня невысоких скуластых девушек присоединилась к Велегосту. Кей улыбнулся, вспомнив, как кметы поначалу перемигивались и пересмеивались, но вскоре смех стих. Поленки дрались отчаянно — и столь же отчаянно царапали рожи тем, кто на привалах пытался подойти слишком близко. Впрочем, пару раз в ход пошли сабли. Кметы поутихли и стали поглядывать на своих новых товарищей с некоторым страхом.

После Ночи Солнцеворота те, кто уцелел, вернулись в свои леса. Но Айна — скуластая неулыбчивая девушка со странным именем — осталась. Велегост так и не понял почему. Как не мог взять в толк, чем он приглянулся маленькой альбирше. Иногда думалось, что ей просто приказали. Не Хоржак ли? С него станется!

— Мне уйтить? Кей размышлять? — Голос девушки был по-прежнему холоден и бесстрастен, и Велегост рассмеялся:

— Кмет Кеева войска Айна! Приказываю остаться. Только не вздумай отвечать: «Слушаюсь, Кей!»

— Слушаюсь, Кей. Не буду!

Велегост знал — Айну не переспорить. Да и к чему спорить? Кей дотронулся до того, что у других людей было лицом, и грустно усмехнулся. Девушка приходит к нему по ночам — и хвала Матери Сва! Днем бы… Днем бы он просто не смог взглянуть ей в глаза.

— Я соскучить! — строго повторила Айна. — Я соскучить по война. Я соскучить по наши леса. Я соскучить по Кей Велегост!

Такое можно было услышать не каждый день. Почудилось даже, что бесстрастный голос поленки дрогнул. Велегост хотел переспросить, но руки девушки уже обнимали его. Кей еще успел подумать, что ни разу, даже тогда, когда ни о чем не помнишь, Айна не дотронулась до его лица…

* * *

Мапа никуда не годилась. Харпийские Ворота были еще обозначены, а вот дальше шла пустота. Где-то посередине два маленьких домика изображали Духлу — главный город харпов. Впрочем, Кей уже знал, что Духла — даже не город, просто поселок, городов в этих диких краях не было. Те, кто составлял мапу, рисовали вприглядку, наобум. Велегост вздохнул. Хорошо, что и здесь нашлись друзья! Без них в этих горах делать было бы нечего.

Кей встал и выглянул в маленькое, похожее на бойницу окошко. Улица, совершенно пустая еще час назад, теперь была полна народу. Велегост усмехнулся — выползли! Ну кроты!

Поселок они взяли после полудня. Обошлось без боя — закрытые ворота просто вышибли бревном. Никто не пытался сопротивляться. Те, кто жил здесь, словно провалились сквозь землю. А жили не бедно. Дома были построены прочно, на каменной основе, балки украшены затейливой резьбой, внутри же оказалось полно брошенного в спешке добра — даже золотые украшения дивной алеманской работы.

Кей строжайше запретил что-либо трогать. Расположив отряд в большом доме у главного майдана, он решил ждать. И дождался — люди появились. Интересно, где они прятались?

Теперь маленькое войско Велегоста увеличилось вдвое. За перевалом, как и обещал Ворожко, к нему присоединилось еще шесть десятков кметов, приведенных тремя окрестными дедичами. Эти трое были в годах, но, к удивлению Кея, во всем подчинялись сыну Добраша, который время от времени принимался даже покрикивать на своих соседей. Юный дедич тамги Барсука оказался и в самом деле важной персоной.

Ворожко и указал Кею на этот поселок, называвшийся как-то странно, то ли Мегеш, то ли Негеш, пообещав, что можно будет обойтись без боя. Так и вышло.

Дверь скрипнула, Кей поднял голову и улыбнулся:

— Апа? Ну, что видела?

На сестре была сверкающая румская кольчуга. На этом настоял сам Велегост — в чужих краях рисковать не хотелось. Шлем Кейна надевать категорически отказалась, и теперь светлые волосы свободно падали на плечи, до самого пояса. Косы Танэла заплетать не любила.

— Уже торгуют. — Сестра усмехнулась и присела на лавку. — Все как у нас, только побогаче.

Заметив удивленный взгляд брата, она поспешила пояснить:

— Дома ты сам видел. В таких у нас только дедичи живут. И еще… У девушек — золотые бусы, у парней — серебряные фибулы. Никто не носит лаптей…

Кей кивнул — сестра имела острый глаз.

— Отец говорил: «Ищи лапотников!», — усмехнулся он. — Боюсь, с этими будет непросто. Войт появился?

— Прячется! Ворожко послал своих парней, но тот — как сквозь землю. Говорят, Рада поручила ему оборонять Мегеш…

— …А он спрятался. Интересно, что сейчас делается в Духле?

Танэла хотела что-то сказать, но не успела. Дверь снова скрипнула — на пороге стояла Айна. Велегост еле сдержался, чтобы не вскочить, но скуластое лицо поленки казалось холодным и невозмутимым. Сейчас она была просто кметом — кметом, несущим стражу у порога.

— Молодой бачка притить, — низким, чуть гортанным голосом доложила она и вопросительно взглянула на Кея.

Сполотский поленке давался с трудом. Впрочем, Велегост научился ее понимать. «Бачка» — «господин». Не Ворожко ли?

— Пусти!

Это действительно оказался Ворожко — веселый, ухмыляющийся.

— Поймали, Кей! — с порога сообщил он. — Взяли!

— Войта?

Юный дедич мотнул головой:

— Извир с ним, с войтом! Дочку самого Беркута поймали! Эту дрянь, эту…

Тут он заметил Кейну и слегка покраснел.

— Поймали, это хорошо, — усмехнулся Велегост. — А теперь давай по порядку. Кто такой Беркут и зачем нужно ловить его дочь?

— Беркут? — Дедич явно изумился. — Беркут — Старшой Рады! Этот старый мерзавец, эта гадюка…

Укоризненный взгляд Танэлы вновь заставил парня покраснеть.

— Ну, в общем… Мы ее около твоего дома взяли. Лазутчица! И меч при ней был. Кей, дозволь с ней разобраться! Я у этой стервы ремни из спины нарежу. У нашего рода с Беркутом счеты старые!

Брат и сестра переглянулись. Велегост понял без слов — «разбираться» надо самому.

— Сюда ее! — строго приказал он. — И оставь нас одних!

Дедич исчез, и на пороге вновь появилась Айна. В руках она держала меч — короткий скрамасакс в дорогих, отделанных серебром ножнах. Положив меч на стол, поленка вышла и тут же вернулась — но не одна.

В первый миг Кею почудилось, что перед ним мальчишка, немногим старше сына Добраша. Наверное, виной тому были уже знакомая куртка мехом наружу и высокие сапоги с широкими голенищами. Да и лицо у пленницы было мальчишеское, если бы не яркие тонкие губы — и не глаза. Большие синие глаза, глядевшие на Кея с неприкрытой ненавистью. На щеке краснела свежая царапина, руки скручены за спиной — дочь Беркута явно не хотела сдаваться без боя.

Велегост вздохнул — вот и разбирайся! Он вдруг увидел себя глазами этой девушки. Она наверняка ожидала увидеть страшилище. И не ошиблась…

— Ты — дочь Беркута?

В синих глазах сверкнул вызов.

— Я — дочь Беркута, сполот! Я пришла, чтобы умереть за нашу свободу. Сейчас я умру — но ты тоже умрешь! За меня отомстят. Харпы никогда не склонят голову!

Ее голос звучал под стать словам, но в конце предательски дрогнул. Похоже, девушке все-таки очень не хотелось умирать.

Сбоку послышался вздох — Танэла грустно улыбнулась и покачала головой. Велегост взглянул на сестру, кивнул и вновь нахмурил брови.

— Имя!

Тон подействовал. В синих глазах мелькнул страх.

— Стана… Дочь Беркута.

— Зачем ты здесь?

Стана гордо вздернула голову:

— Отец приказал узнать численность твоего войска, сполот. И, если удастся, убить тебя!

— Ну и батюшка у нее! — негромко проговорила Кейна по-огрски. — Я бы дочку на такое не послала!

Велегост вновь кивнул, выждал несколько мгновений.

— Ну и как?

— Можешь делать со мной, что хочешь! Я слыхала, на что способны сполоты. Вы, убийцы и грабители, пришли, чтобы уничтожить нашу землю! Но я не боюсь — ни петли, ни меча, ни огня. Не надейся — не закричу!

— Кто же их так запугал? — удивилась Танэла. — Ведь мы им ничего не сделали!

— Не наш ли дядя из Валина? — отозвался Кей. — Помнишь, он все предупреждал, какой здесь дикий народ?

Стана прислушивалась к непонятным огрским словам, лицо оставалось бесстрастным, но в глубине глаз вновь мелькнул страх.

— Итак, ты решила убить человека, которого даже не знаешь? Думаешь, ты поступаешь благородно, Стана, дочь Беркута?

И тут девушка испугалась по-настоящему. Губы дрогнули, в глазах блеснули слезы…

— Брат! — снова вмещалась Кейна, и Велегост легко ударил ладонью по столешнице:

— Стража!

При этом слове Стана побледнела и отшатнулась к стене. Вошедшая Айна вопросительно взглянула на Кея.

— Развяжи, — вздохнул он. — Только руку не выверни!

Поленка кивнула, взяла девушку за плечо и покачала головой. Похоже, «легени» Ворожко перемудрили с узлом. Айна взяла со стола скрамасакс, вынула из ножен и подошла к пленнице. Та испуганно подалась в сторону. Поленка вновь схватила ее за плечо и легко взмахнула мечом. Стана жалобно вскрикнула, и Велегосту стало жаль несостоявшуюся героиню.

— Вот так! — заметил он удовлетворенно. — Я тебя выслушал, Стана, дочь Беркута. Теперь послушай меня. Ты и твой отец ошиблись. Мы — не убийцы и не грабители. Все! Сейчас тебя накормят — и отпустят на все четыре стороны.

Теперь оставалось ждать. В синих глазах по-прежнему был ужас, но вот что-то изменилось, страх сменился изумлением, легко дрогнули губы:

— К-как?

— А так! И меч не забудь. У меня свой есть — получше.

И тут случилось то, чего Кей не ожидал. Стана неуверенно взглянула на лежавший на столе скрамасакс и вдруг решительно топнула ногой:

— Но я не хочу! Я не ребенок!

— Домой не хочешь?

Внезапно Велегосту стало весело. А девчонка-то с характером! Молодец, девчонка!

— Я должна… Отец приказал…

— Разведать? — усмехнулся Кей. — В моем войске двести двенадцать человек. Отсюда мы пойдем прямо на Духлу. Что еще хочешь узнать?

— Но… — Девушка осторожно прикоснулась к рукояти скрамасакса. — Отец приказал… Ведь ты — Кей Железное Сердце?

— Хочешь меня убить?

Взгляд синих глаз неуверенно скользнул по его лицу.

— Но ты ведь Кей Железное Сердце! Тот, кто пришел уничтожить нашу свободу, сжечь наши села! Или…

— Меня зовут Велегост. — Рука невольно коснулась щеки. — Извини, если мое лицо тебя напугало.

— Лицо? — Девушка явно смутилась. — У тебя… У тебя самое обычное лицо, Велегост! Но ведь ты… не Железное Сердце?

— А кто он, этот Железное Сердце? — осторожно поинтересовалась Танэла.

Глаза Станы сверкнули синим огнем.

— Разве ты не знаешь? Это враг всех племен Ории! Он сжег землю сиверов, уничтожил их села, отдал их девушек на поругание своим волкам. И теперь он идет к нам. Он… Он старый, страшный, как болотный упырь, жестокий, в каждом городе он приказывает кметам искать самых красивых девушек и тащить к нему в логово…

Велегост вновь провел рукой по лицу. Логово! Неплохо придумано! Разве что насчет «старого» промашка вышла.

— Ты, Велегост, служишь ему?

Девушка спрашивала столь серьезно, что Кей не выдержал и усмехнулся, хотя в этот миг было не до смеха.

— Нет. Я не служу этому… упырю. Тебе рассказал отец?

— Отец? — Стана явно удивилась. — Нет, об этом знают все харпы! К нам приехал посланец из Валина от самого Палатина Ивора, он выступал на Раде, и отец…

— Ясно…

Говорить больше было не о чем. Кей заметил, как побледнело лицо сестры. Они так верили Великому Палатину! Велегост вспомнил, как в детстве ждал приезда «дяди Ивора». Тот всегда появлялся с подарками — красивый, широкоплечий, веселый. Он умел нравиться — и убеждать. Отец, Светлый Кей Войчемир, до сих пор верит своему наместнику…

— Ты свободна, Стана, — вздохнул он. — Делай, что хочешь! Меч забери…

— Меч? — Девушка неуверенно прикоснулась к скрамасаксу. — Но он мне больше не нужен! Я… Я должна была убить врага харпов, а вовсе не… Извини, Велегост, если я обидела тебя и твою…

— …Сестру, — подсказала Кейна. — А у тебя есть сестры, Стана?

Хоржак уже несколько раз заглядывал в дверь, всем своим видом намекая, что самое время обедать, но Велегост лишь нетерпеливо отмахивался. Сотник разводил руками и исчезал — до следующего раза.

— Может, пообедаем, Стригунок? — вздохнула сестра. — Все равно когда-то надо и обедать.

— Сыт, — грустно усмехнулся брат, — Сыт по горло, апа. Вот тебе и добрый дядюшка Ивор! Говорил я тебе!..

— Но почему? — Кейна встала, дернула плечом. — Ивор предлагал тебе союз. Предлагал руку дочери…

— Палатин хорошо играет деревянными фигурками, апа! Знаешь, есть такая игра, Смерть Царя? Там надо считать ходы, и он, похоже, неплохо выучился. Ведь что выходит? Когда дядя Улад погиб, а отец был у огров, Ивор правил в Савмате. Один!

— Но… Он же не мог стать Светлым! — перебила сестра. — Только наша семья…

— Да! Могу представить, что он чувствовал, когда встречал отца у Огрских ворот! Но Ивор не прогадал, отец даровал ему Великое Палатинство в Валине. Ты знаешь, Великий Палатин может передавать свою власть по наследству…

— Но у него нет сына, — вновь вмешалась Кейна. — Только дочь!

Велегост зло усмехнулся:

— Боги завистливы, апа! Валинские дедичи не потерпят эту носатую…

— Брат!

— Ладно, ладно, эту красавицу с плечами, как у Кея Кавада. Ты заметила, ей двадцать, а отец не спешит выдавать дочурку замуж. Теперь понимаешь, почему? Он хочет, чтобы его зять стал Светлым, и тогда Савматом будут править его внуки! Вернее, он сам — ему-то сейчас едва сорок…

— Поэтому… — Кейна задумалась. — Он узнал, что отец хочет передать престол Сваргу, и решил…

— …Помочь мне. Сваргу-то, скорее всего, найдут невесту за Денором. Вот он и начал хлопотать. Сосватать носатую за урода! Но я, как помнишь, апа, стал крутить носом… Точнее, тем, что у меня от носа осталось. И вот тогда он решил слегка меня подтолкнуть. Если харпы начнут войну, мне понадобится помощь. А кто мне сможет помочь, кроме доброго дядюшки Ивора? Не зря он набрал три новые сотни! Я поклонюсь, тогда он подведет меня к своей доченьке…

Кей не договорил и умолк. Танэла резко встала, светлые волосы рассыпались по плечам.

— Надо сообщить отцу. Он должен знать!

— Сначала надо разобраться с харпами, — вздохнул брат. — Иначе мне все равно придется обратиться к Ивору. Он прав — если старший наденет Железный Венец, нам с тобой понадобится помощь. Ты же помнишь, что началось, когда умер дед…

И вновь воцарилось молчаниз. Внезапно Кейна улыбнулась:

— Если бы Беркут был Кеем — или великим дедичем харпов… Ты бы просто женился на этой девочке, и все бы решилось. Беркут не глупее дяди Ивора. К тому же Стана, по-моему, тебе понравилась. Во всяком случае, с носом у нее…

— Ты что? — Велегост растерянно поглядел на сестру. — Она же… Она же красивая!

* * *

Дорога вилась по ущелью. Вокруг было тихо, горы дышали покоем, от близкого леса веяло прохладой, и казалось, ничто не может нарушить сонную тишь этих забытых богами мест. Но люди были настороже.

— Кей, на горе пастухи! Трое!

Велегост прикрыл глаза ладонью, чтобы лучи Солнца — Небесного Всадника — не мешали видеть. Все верно: стадо, рядом три маленькие фигурки. Правда, один Дий да Матерь Сва ведают, что у этих пастухов на уме.

— Там летнее пастбище, — подсказала Стана. — Тут поблизости село…

Девушка ехала рядом с Велегостом, бок о бок. Теперь на ней, вместо нелепой куртки не по росту, были нарядное платье и легкий плащ с узорной румской заколкой. Об этом позаботилась Танэла. Сама Кейнг ехала чуть сзади, без слов уступив свое обычное место гостье.

— А у тюего отца много овец? — Кей искоса взглянул на девушку.

— Много! — Стана вздохнула и начала загибать пальцы. — Два… Четыре… Восемь! Восемь стад! И еще козы. И коровы, только не здесь, а в долине.

— Небедно живете! Любому дедичу впору!

Он шутил, но девушка оставалась серьезной:

— Мой отец — не дедич, он — свободный харп! Мы все свободные. У нас даже холопов нет!

— А кто же стада пасет? — хмыкнул Велегост.

Он уже знал немало и о харпах, и о семье старого Беркута, Две жены, пятеро сыновей и четыре дочери. Стана — младшая, любимая.

— Закупы, конечно! — удивилась девушка. — Те, кто задолжал отцу. Они очень стараются. Отец их даже не порет, разве что иногда…

Хотелось поинтересоваться, чем закупы старого Беркута счастливее холопов, но Кей сдержался. Девушка прожила всю жизнь в глухих горах, и эта жизнь казалась ей единственно возможной и единственно правильной.

— Почему ты спрашиваешь, Велегост? У вас, в Савмате, иначе?

— Немного. — Он вновь не смог сдержать улыбки.

— А как? А, знаю! У вас правят злые Кей! Они отбирают у селян овец и насилуют их жен. У нас тоже так было. Дедич мог прийти на свадьбу и увести невесту… Ну, это неинтересно! Так что там у вас, в Савмате, расскажи!..

Иногда Велегосту казалось, что девушка тоже слегка подшучивает над ним, но каждый раз он убеждался — Стана спрашивает всерьез. И неудивительно! Савмат для нее, что земля Чуго или Алатырь-остров — то ли есть он, то ли просто выдуман.

— Савмаг… — Велегост задумался. О чем тут расскажешь? Не о матери же, не о брате Сварге!

— У нас в Савмате стены каменные строят. И вежи. Высокие — как три дерева.

— Каменные? — поразилась девушка. — А зачем? У вас там деревья не растут, да? Я слыхала, что есть места, где ни леса, ни гор.

Синие гхаза горели любопытством, и Велегост не мог поверить, что совсем недавно эта девушка сжимала в руке скрамасакс, надеясь убить страшного и злого «старика» с железным сердцем. Теперь перед ним был ребенок — наивный, искренний. Ну и заморочили же девчонке голову!

Когда вопрос о каменных вежах был, плохо ли, хорошо, разрешен, Стана, временно потеряв к Савмату всякий интерес, замолчала, а затем принялась что-то тихо напевать. Велегост прислушался — эту песню он не знал.

— О чем ты поешь?

— А ты не знаешь? — вновь удивилась она. — Это весенняя песня, ее поют, когда прилетают первые ласточки. Но ты, наверное, не поймешь, Велегост, она на нашем наречии…

Странное дело, Стана говорила по-сполотски почти без ошибок. Похоже, Кееву власть в этих краях еще не забыли.

— А ты спой! — попросил он. — Может, и пойму.

— Ну… — Девушка задумалась. — Когда мы видим ласточку, то садимся в круг и… Ну, в общем…

На миг она смутилась, затем усмехнулась и негромко запела:

— Птахо-веснянко,
Прилети к нам зранку,
Неси, пташко, пирья
На мое подвирье,
Принеси ты сонэчко
У мое виконэчко.
Щоб усэ проснулося,
Щоб зима минулася.
Зийды, зийды сонэчко,
На татове полэчко,
На бабино зиллячко,
На наше подвирьячко,
Над вишнею, над сливою,
Щоб я була щасливою!

Велегост закрыл глаза. Ярко светит Небесный Всадник, красивая девушка поет о первой ласточке… Наверное, они тут счастливы, в этих горах. А он в детстве и не пел почти — разве что о войне. И почему в Савмате так много поют о войне? Ведь и в Савмат ласточки прилетают!..

— Кей! Ущелье!

Голос Хоржака заставил очнуться.

— Узко, Кей! Как бы чего…

Велегост оглянулся. Слева и справа — крутые голые склоны, наверху — зеленая стена леса…

— Ничего не видно, Кей. — Сотник с сомнением помотал головой. — Но…

— Ты прав.

Велегост вновь оглянулся. Его маленькое войско растянулось на много сотен шагов. И неудивительно — половина тех, кого привели дедичи, пешая, да еще дюжина возов с припасами.

— Конницу — рысью! Нападут — в галоп, в бой не вступать. Соберемся на другом краю. Вперед!

Солнце исчезло. Прохладная сырая тень укрыла отряд. Люди замолчали, осторожно осматриваясь. Вокруг стояла странная неживая тишина, и Велегост мельком отметил, что замолчали птицы. Не залетают? Или… спугнули?

О чем-то спросила Стана, но Кей лишь покачал головой. Не время! Отряд рысил быстро, но пешие отставали, а ущелье тянулось дальше, склоны становились круче…

— Там! — Хоржак вновь оказался рядом, рука с зажатой в ней плетью указывала куда-то вверх.

Велегост всмотрелся — у опушки мелькнула маленькая фигурка. Пастух? Но что ему тут делать, без стада?

Хоржак махнул рукой, и охрана со всех сторон окружила Кея. Велегост посмотрел назад — пешие отставали все сильнее, один из возов и вовсе остановился.

И тут послышался легкий шелест. Маленький камешек катился вниз по склону. За ним — другой, третий…

— В галоп!

Кей выхватил из-за пояса плеть и что есть силы хлестнул коня по теплому вспотевшему боку. Скорее!

…Камни, огромные серые валуны, неровные, в темно-зеленых пятнах мха, появились словно из воздуха — или из сырых земных глубин, будто кто-то бросил на край ущелья огромное серое ожерелье. Но ожерелье не лежало на месте — невидимая нить лопнула, дрогнула земля. Серые камни медленно, словно нехотя поползли вниз…

— Скорей! Скорей! — Кей гнал коня, стараясь не смотреть вверх, не слышать нарастающего гула, эхом отдающегося в ушах. Надо успеть! Конец ущелья уже виден, вот он — за двумя высокими скалами. Только бы не распался строй, не попал под копыта лошади камешек-предатель! Пару раз Велегост поглядывал вправо — Стана мчалась, как стрела, распластавшись на шее своей каурой кобылы. Дорога сужалась, и просто чудо, что кметы до сих пор не сбились в кучу, не сломали ряды…

Ущелье заполнил грохот — валуны были уже близко. Откуда-то сзади, где осталась пехота, послышался отчаянный крик. Оглядываться было некогда. Краем глаза Велегост заметил огромный камень, катящийся слева, прямо по ходу. Свистнула плеть. Огрский скакун не заржал — закричал и ударил копытами по пыльной дороге…

И тут снова крик — человеческий, негромкий, полный отчаяния. Еще не веря, надеясь на чудо, Велегост посмотрел вправо — и похолодел. Стана исчезла.

Рассуждать было некогда. Велегост бросил взгляд на катившуюся сверху смерть — и резко рванул удила, бросив коня вправо. Белый взвился свечкой, и на какой-то миг Кею показалось, что все кончено. Сейчас они упадут, конь навалится на него потным боком, а через мгновение серый валун размажет их по пыльной дороге… Но конь не упал. Резко выпрямившись в седле, Велегост бросил взгляд назад. Вначале он увидел лишь дорогу — и ряды всадников. Мимо промчался серый конь Танэлы, и Кей успел порадоваться, что сестра не заметила его. А камни были уже близко, совсем рядом. Стана! Где же она?

Сначала он увидел коня — тот лежал на боку, дергая гривастой головой и пытаясь встать. А рядом…

Вновь свистнула плеть. Велегост пустил коня по склону, чтобы не столкнуться с теми, кто мчался по дороге. Сзади мягко прошелестела каменная громада, еще один валун пробороздил неровный склон прямо перед мордой коня. А сверху катились все новые камни, и Велегост помянул Сва-Заступницу. Он жив. Он должен успеть!

Девушка лежала на земле. Увидев Кея, она попыталась приподняться, подняла руку… Плеть полетела в сторону. Велегост резко наклонился, рука вцепилась в ткань платья. Есть! Белый заржал, почуяв двойную ношу, и Велегост что есть силы ударил коня каблуком. Сзади гулко ударился о землю огромный валун. Еще один лежал на дороге, и Кей успел бросить коня влево. Но валуны преграждали путь, а сверху катились новые бусины лопнувшего серого ожерелья. Велегост услыхал стон лежавшей на седле девушки, закусил губы — и тут чья-то крепкая рука схватила коня за повод. Рывок — и они уже мчались, забирая все выше по противоположному склону, подальше от дороги, от серой смерти, катящейся с вершины.

Мелькнули скалы, кто-то бросился к коню, и Велегост почувствовал, что падает. Но упасть не дали — подхватили, опустили на землю, рядом уложили слабо стонущую Стану. Кей нашел в себе силы усмехнуться. Жива! Он все-таки успел!

— Стригунок!

Над ним склонилась Танэла, но Велегост уже пришел в себя:

— Все в порядке, апа! Все живы!

Он встал, помотал головой, прогоняя только что пережитый ужас, и оглянулся. Со Станой, кажется, все в порядке, девушка открыла глаза и даже улыбается. Ну и повезло же им! Нет, не повезло! Кто же выручил, кто так вовремя направил его коня?

— Хе! — Хоржак был уже рядом, довольный, ухмыляющийся, и Велегост улыбнулся в ответ:

— Кто?

— Догадайся, Кей! — Сотник внезапно подмигнул и кивнул в сторону.

Велегост оглянулся. Маленькая Айна стояла отвернувшись и гладила по шее взволнованного дрожащего коня.

— Она?! — Кей рванулся к девушке, но почувствовал на плече руку сотника.

— Не спеши, Кей! Потом…

Велегост кивнул — охрану не благодарят, охрана выполняет свой долг. Да и не время. Он жив, жива Танэла, жива синеглазая девушка. А остальные?

…Кей ошибся — выжили не все. Трое его кметов погибли, еще четверо ранены, но сотня отделалась легко. Тем, кто был сзади, пришлось туго. Треть тех, кого привели дедичи, превратилась в кровавое месиво, а от возов остались одни щепки. Об этом рассказал Ворожко, бледный и злой, как Извир. Его конь сломал ногу, под левым глазом у парня краснела ссадина, и юный дедич хотел одного — мести.

— Еще не время. — Велегост заставил себя улыбнуться. — Так сколько осталось до Духлы?

* * *

Айна легкой тенью проскользнула в шатер и, не сказав и слова, присела в углу. Велегост хотел подойти к девушке, но не решился. Вечером он уже пытался поговорить с ней, поблагодарить, но поленка не пожелала слушать.

— Айна! Что с тобой?

— Я больше к тебе не притить, Кей Велегост!

Сердце упало. Ну конечно, зачем он ей!..

— Я тебе не нравить, Кей Велегост! Ты смотреть на красотку с синим глазами! Ты ее спасать. Кей не должен спасать всякая девка!

Велегост чуть не ахнул. Так вот оно что! Стана! Маленькая альбирша просто ревнует!

Он подошел ближе, сел рядом, обнял девушку за узкие крепкие плечи:

— Она гостья, Айна! Гостей нельзя бросать.

— Гостья! — Поленка фыркнула. — Гостья с мечом притить…

Она всхлипнула, и Кей понял, что бесстрашная альбирша сейчас заплачет. Он осторожно дотронулся до ее щеки, погладил, коснулся губами.

— Кмет Кеева войска Айна! Я запрещаю тебе меня бросать. Я запрещаю тебе думать о синеглазых красотках!

Айна вновь всхлипнула и уткнулась лицом ему в плечо.

— Если… Если она приходить к тебе в шатер… Я ее убить! Я ее…

Велегост покачал головой. Поленка! А ведь действительно — убьет!

— Она не придет сюда, Айна! Ты же знаешь, ни одна девушка никогда меня не полюбит. Кроме тебя, наверное. Я — чудище, урод…

— Ты! Не говорить так! Не говорить, Кей…

Обида была забыта, девушка прижалась к нему, обняла?

— Не говорить так, мой Кей. Ты — самый красивый. Ты самый красивый для я! Ты…

Велегост улыбнулся, но улыбка получилась невеселой, благо в шатре было темно. Красивый! Она приходит к нему ночью. Она даже не касается его лица…

— Иди ко мне, — прошептал он и вдруг подумал о Стане. Нет, сюда синеглазая не придет. И на сердце вдруг стало горько.

* * *

Луна еще не взошла. Вокруг стояла тьма, даже звезды исчезли, скрытые густым пологом леса. Под ногой хрустнула сухая ветка, и Велегост по привычке замер, но тут же заставил себя успокоиться. Он не в бою и не в разведке. Он просто идет в гости.

— Не спеши, Кей. Успеем!

Хоржак, как всегда, был рядом — спокойный, веселый.

— Пусть старикан поскучает. Невелика птица!

— Почему — невелика? — усмехнулся Велегост. — Беркут все-таки.

…Два дня пути, минувшие после страшного камнепада, прошли совершенно спокойно, а на третий, рано утром, отряд встретили посланцы Беркута. Трое молодых парней в привычных безрукавках, но не меховых, а из дорогой ткани, шитой бисером, склонились в поклоне и передали приглашение. Старшой Рады ждал Кея Велегоста на Поляне Волатов.

— Кажется, здесь…

Хоржак знаком велел Кею обождать, прошел вперед по узкой тропинке и тут же вернулся.

— Костер. Возле него — двое. А что дальше — и не видать. Эх, Кей, охрану надо было брать, говорил тебе!

Деревья расступились, вдалеке блеснул огонек. Кей шагнул вперед и невольно остановился. Поляна Волатов! Вот, значит, почему!

Сначала он увидел стены, вернее, то, что от них уцелело. Тьма скрывала детали, но даже в темноте можно было заметить громадные, в рост человека, камни. Это были не глыбы, не бесформенные валуны — чьи-то руки аккуратно обтесали темный гранит, камни лежали впритык, гладкие, полированные, между ними нельзя было вставить даже лезвие кинжала. Велегост прошел чуть вперед, дотронулся рукой до холодной, остывшей за день поверхности. Стена, рядом еще одна. Дом? Нет, таких домов не бывает, скорее вежа. Кей прикинул, какой высоты она могла быть, и невольно покачал головой. Да, такое только волатам под силу! Стены уходили за край поляны, в лес, и стало ясно, что все это погибло очень давно, много веков назад, и на руинах теперь стоят столетние сосны.

Возле костра, как и говорил Хоржак, были двое. Кто-то высокий, худой — и девушка. Неужели Стана?

Он отпустил дочь Беркута вместе с посланцами. Стана возражала, ей хотелось прибыть к отцу вместе с отрядом, но Кею хотелось, чтобы Беркут, прежде чем они встретятся, поговорил с дочерью. Пусть послушает, что она скажет.

После случая в ущелье Стана долго не могла прийти в себя. Девушке казалось невероятным, что кто-то пытался убить их всех. Она горячилась, пыталась уверить, что это — страшная случайность, нелепица. Ведь с войском была она, отец не мог приказать такое! Похоже, дочь Беркута быстро забыла, зачем сама приехала в Мегеш. Велегост не спорил. Пусть спросит отца, может, и польза будет!

Костер был уже рядом. Их заметили, высокий остался на месте, а та, другая, шагнула вперед.

— Велегост, здравствуй!

Сердце дрогнуло. Стана! Все-таки пришла!

— Отец ждет. Пойдем!

Рядом заворчал Хоржак, но Кей жестом велел ему обождать. Опасности нет, иначе старик не пришел бы с дочерью.

— Пойдем!

Девушка взяла Велегоста за руку, подвела к костру. Высокий медленно оглянулся.

— Отец! Это Велегост!

Неяркий свет упал на худое, высохшее лицо. Большие седые усы почти закрывали подбородок, темные глаза смотрели холодно, равнодушно. Бледные губы дрогнули:

— Здравствуй, Кей Велегост! Иди, дочка…

Стане явно не хотелось уходить. Она вздохнула, неохотно отпустила руку Кея и исчезла в темноте. Велегост невольно улыбнулся:

— Чолом, Беркут! Почему мы должны встречаться именно здесь?

Старик ответил не сразу. Наконец широкие плечи дрогнули, послышался негромкий смех.

— Я бы и не встречался с тобой, Железное Сердце! Но так решила Рада. Я лишь выполняю ее волю. Большинство Рады хочет переговоров. Только я не знаю, о чем говорить с тобой…

Велегост не поверил. Им с Беркутом, конечно, есть о чем поговорить. То, что он слышит, — лишь пустые слова.

— Давай поговорим о твоей дочери. Зачем ты посылал ее на смерть? Или у тебя так много дочерей?

Темные глаза вспыхнули гневом:

— Она вызвалась сама! И не ее вина, что твой змеиный язык…

От неожиданности Велегост рассмеялся. Змеиный язык? Ну сказанул!

Смех заставил старика отшатнуться, и Велегост внезапно почувствовал уверенность. Похоже, харпы вовсе не жаждут войны — войны хочет Старшой Рады. И еще — Великий Палатин. Кажется, они с Беркутом хорошо понимают друг друга.

— Давай откровенно, Беркут. Как бы ты ни относился к нам, мое войско уже здесь. Ты не собрал ополчение и, похоже, не соберешь. Твои посланцы пытались убедить харпов, что на них напали упыри, но правду скрыть трудно. Мы не грабим и не убиваем…

— Это все — пока! — Голос старика стал тихим, еле слышным. — Ты оказался умнее, чем я думал, Кей. Но я знаю, что будет потом! Так было всюду — у сиверов, в улебской земле, у волотичей…

— Волотичи дрались вместе со мной на Четырех Полях, Беркут. Дрались и умирали за Орию! А ты подумай, что защищаешь: свободу харпов — или свою власть? Ты ведь не прочь править харпами и дальше? Или я ошибаюсь?

Велегост ждал гневной отповеди, но Беркут молчал. Затем глубоко вздохнул:

— Присядем, Кей! Когда мы стоим, все время кажется, что кто-то не удержится и выхватит меч…

У костра было теплее. Велегост устроился поудобнее, расстегнул застежку плаща и откинулся на спину. В глаза ударила звездная россыпь. Так бы и сидеть, глядя на дивные узоры созвездий! Отец учил распознавать их: Лось, Лосенок…

— Сколько тебе лет, Велегост?

Кей удивился — старик впервые назвал его по имени.

— Девятнадцать. А что, старше выгляжу?

Вновь послышался негромкий смех.

— В этом возрасте все хотят выглядеть старше. Ты понравился Стане…

— Я? — Велегост резко выпрямился.

Созвездия исчезли, прямо перед ним было лицо старика.

— Чему ты удивляешься? Но я не об этом. Мне семьдесят пять, Кей, я помню еще твоего прадеда, Хлуда. Я даже видел его, когда был в Савмате. И я хорошо знаю, что такое власть Кеев. Когда вы не воюете между собой, жить плохо, но еще можно. Но когда начинается война… Сколько людей погибло, чтобы твой отец стал Светлым? Сколько сел опустело? Думаешь, это была последняя война? Разве я могу допустить, чтобы харпы платили кровью за чужой престол? Но даже не это главное…

Старик замолчал, а затем взглянул Велегосту прямо в лицо.

— Ты пришел покорить харпов, Железное Сердце. Тогда скажи зачем? Зачем Кеям Харпийские горы? Мы ведь мы и так платим дань, и платим исправно. Или твой отец боится, что мы призовем соседей — мадов или алеманов? Мы бы давно сделали это, если б хотели, но нам не нужна чужая власть. Сполоты все-таки родичи, и мы согласны платить дань, чтобы вы не посылали войска. Или тебя призвали дедичи?

Велегост пожал плечами:

— Ория — наша земля, Беркут! Боги даровали ее Кею Каваду.

— Боги! — Старик покачал головой. — Я слыхал другое. Когда-то, очень давно, Кей Кавад был изгнан родичами из родных краев. Много лет он странствовал, пока не пришел со своими кметами на берега Денора. Он был великий чаклун, а его войско имело железные мечи. Сполоты покорились, а затем помогли покорить всех остальных. Но оставим то, что было так давно! Почему бы нам не договориться, Кей?

Договориться? Велегост не удержался от усмешки. Вот к чему все эти речи!

— За этим я сюда и пришел, Беркут. Впрочем, договариваться нам стоило раньше, еще у Харпийских Ворот. Ты не захотел и приказал тамошним козопасам остановить мое войско. Потом ты хотел убить нас в ущелье. Не только меня, но и свою дочь!

— Думаешь, я не люблю Стану? — Глаза старика блеснули. — Но есть вещи более важные, чем даже жизнь твоих близких.

— Так думали и мои предки, — сухо бросил Кей. — Так думал мой дед, когда хотел убить своего брата. Так думали мои дядья, когда резали друг друга…

— Нет! Твои предки дрались за власть, а мы боремся за свободу. Ты этого не поймешь, Кей Велегост!

Кей заставил себя сосчитать до десяти. Сначала по-сполотски, затем по-румски. Старик вызывал на спор, на ссору. Спросить об Иворе? Намекнуть, что это — не тайна? Нет, поддаваться нельзя!

— Значит, не понимаю, — вздохнул он. — Тогда объясни! Наверное, ваша свобода в том, что харпами правишь ты?

— Не я. Правят громады. И в этом — наша свобода. Каждое село само решает, как жить. А всем краем управляет Рада…

— Но Рада не хочет войны! — усмехнулся Кей.

— Да. Поэтому я пришел сюда. Так чего хочешь ты, Кей Велегост?

Разговор был долгим. Над поляной взошла кривая ущербная луна, серебристый свет упал на старые камни, на высокую сухую траву, на темные кроны деревьев. Костер догорел, Велегост и Беркут встали и не торопясь пошли к опушке. Проходя мимо того, что когда-то было стеной, Кей, не удержавшись, положил руку на холодный камень.

— Это действительно построили волаты, Беркут?

Старик усмехнулся, покачал головой:

— Волаты? Пойдем!

Он подвел Велегоста к большому плоскому камню, почти полностью утонувшему в земле. Камень был необычный — прозрачный, словно слюда, с гладкой поверхностью, на которой долгие века не оставили даже царапины.

— Стань посередине. Там, где углубление.

Велегост осторожно ступил на гладкий камень. Ноги сразу заскользили, словно под подошвами был лед. А вот и углубление — небольшая ямка, как раз чтобы стать человеку.

— Повернись на закат. Туда, где камни.

Вначале Кей ничего не увидел. Та же поляна, разрушенные стены, темные кроны старых сосен. Велегост хотел переспросить, но внезапно замер — лунный свет сгустился, и вдруг показалось, что стены начали расти ввысь. Вот над землей поднялся второй ряд камней, за ним третий, вот показалась дверь. Нет, не дверь, целые ворота, всадник с копьем проедет…

— Видишь? — донесся до него голос старика. — Только не отводи взгляда!

…Вежа росла вверх, и теперь приходилось задирать голову, чтобы рассмотреть призрачную громаду. Лунные блики упали на бесчисленные бойницы, огромные, в рост человека. Кей попытался определить высоту, но понял — не сумеет. Будь это действительно дом, то этажей здесь должно было быть… полсотни? Больше? Сва-Заступница, да зачем? Что-то чудовищное, невероятное стояло перед ним, и Велегосту стало казаться, что он различает неясные тени, прильнувшие к бойницам…

— Кей! Кей Велегост!

Знакомый голос заставил очнуться. Хоржак? Да, это он, стоит рядом со стариком.

— Что это было, Беркут?

Велегост с трудом заставил себя отвести взгляд. Все исчезло, перед ним вновь были поляна и старые руины, заросшие травой и кустарником.

— Я показал тебе то, что знаю сам. Об остальном ведают боги. Говорят, волаты построили здесь громадную вежу. Ее тень до сих пор видна в лунные ночи. Вежа была такой высокой, что прогневила богов, тогда Всадник-Солнце спустился с Золотого Неба, и его конь ударил копытом по крыше. Так ли, нет, не знаю. Наша земля очень древняя, Кей, не забывай об этом! Прощай, увидимся в Духле.

Велегост поднял руку, прощаясь, но Беркут уже уходил. Кей вздохнул и осторожно ступил на гладкий камень. Хор-жак подбежал, подал руку.

— Чего-то долго, Кей!

Велегост поглядел вслед старику, усмехнулся.

— Договорились! Нас пустят в Духлу.

— Хе!.. — Хоржак почесал затылок. — Я бы этому старикану не верил!

— Верить? — Кей рассмеялся. — О чем ты?

— Значит… — Друг детства всегда понимал его с полуслова. — Ловушка?

— Думаю, да. Но в Духлу идти надо.

* * *

Слепые глаза идола смотрели равнодушно, рот кривился усмешкой. Небольшие кривые руки сжимали топорик-клевец, за поясом торчал рог, а шею украшало странное ожерелье. Велегост вгляделся и покачал головой — вместо бусин неведомый мастер вырезал маленькие человеческие черепа.

— Неужели Дий? — поразилась Танэла. — Но почему так?

— Ворожко говорил, что его привезли издалека. — Кей еще раз окинул взглядом каменную тушу и усмехнулся. — Беркут приказал. Похоже, старику нравится.

Перед ними был обрыв. Внизу, в ущелье, шумела река, а за спиной возвышался густой частокол Духлы. Кей оглянулся и вновь прикинул, что поселок выстроен умело. Из ущелья не подняться, а единственную дорогу, что вела через лес, легко перекрыть.

— Ночью старик снова посылал гонца, — негромко проговорил Хоржак. — Это уже пятый.

Здесь, у каменного идола, можно было поговорить. Никто не мешал — вокруг недвижно застыла охрана и можно не бояться чужих ушей. В самой Духле, в большом бревенчатом доме, где они поселились, Кей старался не проронить лишнего слова — даже по-огрски.

— Завтра я скажу Беркуту, что хочу проехать по всему краю. — Велегост вновь усмехнулся. — Обрадую!

— Да, пока нам здесь не очень рады, — согласилась сестра.

— Нас боятся, Кей, — продолжал сотник. — Ворожко узнал — им сказали, что мы удвоим дань. Нам не верят.

Велегост кивнул. Да, не верят. Большой — почти на тысячу домов — поселок оказался наполовину пуст. Уехали многие, исчезла семья Беркута, семьи других старейшин. Зато остались молодые парни, глядевшие на сполотов с явным вызовом.

— Они что-то готовят, Кей. Если разрешишь, я этой ночью…

Хоржак оскалил неровные желтоватые зубы, но Велегост покачал головой:

— Нет. Поступим иначе. Смотрите!

Он развернул мапу и удовлетворенно погладил неровную бересту. Три дня в Духле не прошли даром — теперь мапа выглядела совсем иначе, пустота исчезла, сменившись хитрыми изгибами горных дорог и маленькими домиками поселков. Ворожко и его друзья имели острый глаз и неплохую память.

— Почему нас пустили сюда? Почему не дали бой?

— Испугались. — Кейна пожала плечами. — Рада не хочет войны.

— Зато войны хочет Беркут. Допустим, он готовит ловушку…

— Допустим? — не выдержал Хоржак. — Да нас просто перережут! Этот старый Извир собирает людей…

— Похоже, — невозмутимо кивнул Кей. — Нас полторы сотни, включая тех, кого привели дедичи. Если Беркут соберет своих и нападет на нас, Раде придется объявить войну.

Рука указала на три маленьких домика, приютившихся посередине мапы.

— Это Духла. Завтра мы пойдем на закат. Что сделает Беркут?

— Соберет людей и двинется за нами, — проворчал сотник.

Велегост улыбнулся:

— Возможно. В горах нас перехватить легче. Беркут считает меня мальчишкой, которого легко обмануть. Но на сборы ему понадобится несколько дней. А мы пойдем сюда!

Все склонились над мапой. Хоржак недоуменно хмыкнул.

— А что там, Кей?

Велегост пожал плечами:

— Ничего! Место! Харпы зовут его Лосиный Бугор. Очень удобное место, почти как здесь. Обрыв, вокруг лес, много воды… И двести вооруженных кметов!

— Чьих? — вырвалось у Танэлы, и Кей невольно рассмеялся:

— Угадай! Двести лехитских латников. Как думаешь, откуда они взялись?

Хоржак уткнулся носом в мапу, затем выпрямился, глаза его горели.

— Хе! Ну, Кей! А я-то, дурак!..

— Отец послал к лехитам тысячника Ворота еще два месяца назад. Он поехал к кнежу Савасу, тот наш давний союзник. Савас должен привести двести латников к Лосиному Бугру где-то дня через два. Он возьмет с собой плотников… Теперь понимаете?

— Сва-Заступинца! — ахнул Хоржак. — Крепость!

Велегост кивнул.

— Думаю, за неделю построим — лесу много. Ворожко кликнет своих дедичей, они помогут с припасами. Потом мы двинемся к границе с мадами. Там будет вторая крепость. И пусть Беркут собирает своих медведей!

Он довольно потянулся и лег на спину, глядя в белесое, горячее небо.

— Ну что, апа? Понравилось?

— Не хвастайся, Стригунок! — Кейна легко щелкнула брата по лбу. — Ты еще не победил.

— Еще нет, — согласился Кей. — Да лучше бы и не побеждать. Надеюсь, когда эти медведи узнают о новой крепости, воевать их уже не потянет. А чтоб нас не тронули дорогой, потребуем заложников…

— Стану? — бросила сестра, отвернувшись.

Велегост пожал плечами. Беркут явно не верит дочери.

Неужели старик прав и он понравился синеглазой?

— Поговорю с Беркутом, — вздохнул он. — Еще вопросы?

— Какой дорогой пойдем?

Велегост удивился — и было отчего. Если б его об этом спросил Хоржак, тогда понятно. Но Танэла прежде никогда не интересовалась такими вещами.

— Дорогой? — Он нехотя приподнялся, расправил мапу. — Здесь два пути. Один долиной, это на полдень, второй — горами. Долиной, конечно, удобнее…

Кейна долго смотрела на мапу, затем выпрямилась:

— Мы пойдем горами, Стригунок.

Велегост недоуменно поглядел на Хоржака, тот развел руками. Кейна не советовала, не просила. Она приказывала.

Кей вновь взглянул на мапу.

— Ладно! Можно рискнуть. Правда, в горах наша конница бесполезна, случись что…

— Мы пойдем горами…

Голос Кейны был тверд и решителен, и Велегост удивился еще больше. Что это с сестрой?

— Ты дашь мне мапу. Мне надо переговорить с Ворожко.

Велегост невольно потер лоб. Чудеса!

— Слушаюсь, Кейна! Какие еще приказания будут, сиятельная?

Но Танэла не стала отвечать. Отвернувшись, она глядела на бесстрастный лик каменного идола, и Кею внезапно подумалось, что он плохо знает свою старшую сестру.

* * *

— Я поеду с тобой, Велегост. Отец разрешил!

Стана не вошла — вбежала к горницу, и Кей невольно вскочил, едва не опрокинув лавку. На девушке было белое платье, шею охватывало ожерелье из красных камней, на руке золотом сверкали браслеты. Дочь Беркута явно принарядилась, прежде чем идти в гости.

— Садись! — Он кивнул на лавку и присел рядом, не зная, что сказать. Час назад он потребовал у Беркута заложников — шестерых, включая кого-то из его близких. И вот — Стана…

— Ты не рад? — удивилась девушка. — Думаешь, меня опять придется спасать? Но отец мне все объяснил, нас тогда приняли за разбойников. Кроме того, ты ведь с ним обо всем договорился!..

Хотелось просто сказать «да», но Велегост понимал — не так все просто. Старик прислал заложницей дочь. Дочь, которой не верит и которая приглянулась ему, Кею Железное Сердце…

— Я тебе все покажу, Велегост! Я хорошо знаю весь наш край…

— Погоди…

Стана удивленно замолчала, а Кей все еще не знал, как сказать о таком.

— Понимаешь… Ты будешь не просто проводницей. Твой отец прислал тебя как заложницу…

— Но так всегда делается! — перебила она. — Когда приезжают знатные гости, их сопровождает кто-то из нашей семьи. Я же тебе говорила, нас просто обманули! Сказали, что ты хочешь разорить землю харпов, что ты старый и страшный…

Рука невольно коснулась лица. Обманули? Если и да, то не во всем.

— А ты мне расскажешь о Савмате, о сиверской земле, о волотичах. Ты — и твоя сестра. Она такая умная, даже румский язык знает…

Велегост улыбнулся, но тут же вновь стал серьезным:

— Стана! Если что-нибудь случится… Если твой отец… Если харпы поднимут мятеж, заложников казнят. Понимаешь?

— Нет-нет! — Девушка даже засмеялась. — О чем ты, Велегост? Ты же не собираешься жечь села, насиловать невест. Нам просто рассказали страшную сказку про Железное Сердце…

Она не понимала — или не хотела понять. Порой Кею даже казалось, что для девушки Железное Сердце действительно кто-то другой, жуткое чудище из сказки, а не ее знакомый по имени Велегост, который так интересно рассказывает о неведомых краях.

— Хорошо, — улыбнулся он. — Собирайся!

— А я уже коня выбрала! Гнедого, мне его отец два года назад подарил. Он все понимает, я с ним даже разговариваю…

Велегост хотел спросить на каком языке, не на румском ли, но девушка уже выбежала, улыбнувшись на прощание. Кей вновь потер лицо рукой и опустился на скамью.

— Она ездить с нами?

От неожиданности он вздрогнул — в дверях стояла Айна. Первый раз она решилась заговорить с ним днем не о службе.

— Д-да, — неохотно отозвался Кей. — Она будет заложницей.

Поленка задумалась, затем на скуластом лице мелькнуло что-то похожее на улыбку.

— Хорошо! Харпы бунтовать, а ты ее сажать на кол. Или ее убить я!

Узкие раскосые глаза взглянули в упор, и Кею стало не по себе. Если старый Беркут и в самом деле вздумает поднять меч… Но Велегост тут же вспомнил — решать будет он, а значит, все это — попросту ерунда. Даже хорошо, что синеглазая будет с ними — безопаснее. Нет, не «даже»! Просто хорошо!

* * *

Выступили перед рассветом, когда Духла еще спала. Узкие улицы были пусты, и топот конских копыт разносился далеко вокруг. Велегост ехал впереди, возле свернутого Стяга. Рядом была Танэла, а чуть сзади пристроилась Стана, которую разбудили посреди самого сладкого сна. Девушка отчаянно зевала и героически пыталась не задремать.

У ворот стояли столь же сонные стражники из числа тех, кого привели с собой местные дедичи. Они оставались здесь, в Духле. Кей вздохнул — если Беркут задумал измену, никто из этих молодых «легеней» не увидит родного дома. Они остаются здесь, словно кость, брошенная собаке…

Ворожко ехал с ними — молодой дедич будет нужен там, у Лосиного Бугра. Выходит, людей можно делить на нужных и не очень? Думать о таком не хотелось, но Кей знал — и так бывает. Сын Добраша должен уцелеть, а вот эти парни… А эти парни — как выйдет.

Деревянные, кованные темным железом ворота медленно, со скрипом отворились. Дорога была свободна. Кей обернулся, хотел отдать приказ и тут заметил, что их провожают. За воротами, возле старого, почерневшего от времени идола, стоял Беркут. Велегост невольно улыбнулся — раненько же пришлось вставать Старшому Рады! Но ведь не проспал! Их глаза встретились, взгляд старика был холоден и насмешлив.

Не было сказано ни слова. Кей поднял руку, Беркут слегка наклонил седую голову, и Велегосту внезапно подумалось, что оба они уверены, будто перехитрили друг друга…

До Лосиного Бугра было еще далеко, не меньше недели пути. Кей с сожалением вспомнил, что так легко уступил сестре, согласившись идти через горы. Вечером он подробно расспросил о дороге. Рассказ не порадовал — не дорога, а тропа, то над обрывами, то через перевалы. Местами и верхом ехать опасно, разве что в поводу коней вести. Велегост хотел было еще раз переговорить с сестрой, но не решился. Не подумал, согласился — значит, сам виноват.

Впрочем, начало пути не предвещало плохого. Дорога нырнула в густой хвойный лес и начала медленно подниматься по склону. Солнце — Небесный Всадник — уже поднималось над деревьями, сразу же стало веселее, и кто-то из кметов затянул песню. Велегост усмехнулся — песня была улебской, не иначе в Валине услышали. Кажется, дядя Ивор тоже как-то пел ее. Да, лет восемь назад, когда Великий Палатин приехал в Савмат и отец собрал всех на пир…

Кей Огар идет походом,
За Денор ведет он рать.
Только войско не готово —
Надо жабу подковать.

Кей Огар сердит изрядно,
Кметам всем сулит погост,
Только войско не готово —
Прищемили мышке хвост.

Кей Огар от злости красный,
Гневом пышет все лицо.
Только войско не готово —
Жук попал под колесо.

Кей Огар зовет рахманов,
Чаклунов и мудрецов.
Только войско не готово —
Блохи съели молодцов.

Пели весело, со смехом и присвистом, и Кею вспомнилось, как смеялся отец, как все они подпевали Ивору. Да, подпевали…

Солнце было уже высоко, из близкого леса доносился запах горячей хвои, а в белесом небе беззвучно парили ширококрылые птицы. Разговоры смолкли, кметы ехали молча, то и дело вытирая пот со лба. Конечно, можно было снять кольчуги, но Велегост понимал: опасно. Лучше солнце, чем стрелы.

Зато не молчала Стана. Как-то незаметно она пристроилась рядом с Кеем, и Велегосту пришлось вновь рассказывать обо всем, что знал, — о Савмате, об ограх, о черных румских галерах и даже о воительницах-поленках. Девушка слушала, открыв рот, затем нетерпеливо кивала и задавала новый вопрос. Кей и сам хотел о многом узнать, но не спешил. Успеется, путь долгий!

Дорога шла то вверх, то вниз, позади остались несколько перевалов, бурная горная речушка, которую довелось переходить вброд; дважды отряд останавливался на короткие привалы, а вокруг было по-прежнему тихо, только птицы, словно соглядатаи, сопровождали людей. Хоржак несколько раз высылал вперед заставы, но кметы каждый раз сообщали одно и то же — дорога пуста.

Лишь однажды, уже ближе к вечеру, вдали показалось село — небольшое, прилепившееся к склону громадной, поросшей лесом горы. Велегост приказал надеть шлемы, но отряд встретила веселая стайка детей, а затем на дорогу вышли трое стариков с резными деревянными топориками и, низко поклонившись, приветствовали нежданных гостей, пригласив их на ночлег. Стало ясно — здесь их не боятся. Похоже, старый Беркут и его Рада не имели в этих местах особой власти.

Кей поблагодарил за приглашение, но останавливаться не стал. До заката еще далеко, а ночевать летней ночью можно прямо в лесу.

* * *

За селом дорога стала заметно уже. Пришлось перестроиться и двигаться по одному, в затылок друг другу. Хоржак вновь выслал вперед заставу и приказал не снимать шлемов. Впрочем, предосторожности были пока излишними, горный лес молчал, и даже птицы, весь день сопровождавшие отряд, исчезли.

Велегост приказал искать подходящее место для ночлега. Стана, узнав, в чем дело, подсказала — впереди будет небольшая речка, а возле нее — поляна. Все складывалось удачно. Велегост уже начал подумывать о шатре и о том, что надо объясниться с Айной, как вдруг впереди послышался громкий топот копыт.

— Кей! Кей!..

Застава возвращалась. Кметы гнали коней галопом, и Велегост понял — неспроста.

— Кей! Там, впереди…

Десятник, старый вояка, которого Кей помнил еще с Тустани, доложил четко и понятно: дорога расширяется, впереди речка, перекресток, возле перекрестка большой камень, а возле камня — человек. Один. Но не простой.

Благостные мысли о шатре тут же исчезли. Перекресток, речка — там и быть засаде. А то, что человек один, — это и тревожно. Одиночке нечего торчать на дороге. Приманка?

Оставалось узнать, почему этот человек «непростой». Десятник на мгновение задумался, почесал затылок и осторожно сообщил: всадник, конь настоящий, боевой, да и сам ездок явно кмет. Во всяком случае, вооружен — но уж очень странно.

Стало любопытно — если уж опытный вояка, прослуживший в Кеевом войске не один десяток лет, удивлен, то кто же может их встречать? Огрин? Румиец? Лехит?

Десятник помотал косматой головой — не лехит, этих знаем, не румиец — видели, и, уж конечно, не огрин. И даже не мад — тех тоже встречать доводилось.

Кей задумался, затем кивнул Хоржаку, указал на тропинку и, не торопясь, шагом, двинулся вперед. Сотник заворчал, но подчинился. Кажется, и ему стало интересно.

Шагов через двадцать тропинка действительно стала шире. Лес расступился, впереди послышался негромкий шум льющейся воды. Речка! А вот и она — узкая, перешагнуть можно. Камень — огромный, поросший седым мхом…

В глаза ударил блеск полированного металла. Вот он! Человек?

Всадник стоял неподвижно, словно вкопанный в землю. Закатное солнце горело на стальных латах. Ни лица, ни рук — все закрывал сверкающий, словно чистое серебро, металл. Конь, огромный, гривастый, тоже был в металле, даже на морде сверкали стальные пластины. Закованная в железо рука всадника сжимала огромное копье.

— Хе? — Хоржак скривился. — Кей, а он живой?

Велегост улыбнулся. В первый миг он тоже подумал, что перед ними — железный идол, такой, как делают румы.

— Этот доспех. У отца есть похожий. Кажется, франкский.

Кей вновь усмехнулся. Вспомнилось, как отец когда-то пугал его, еще совсем маленького. «А это, сынок, страшный железный человек. Будешь шалить — отдам тебя ему!» Доспехи, когда-то подаренные отцу огрским хэйканом, и в самом деле смотрелись страшновато.

— Франкский? — Сотник смерил неизвестного недоверчивым взглядом. — А если из гочтака попробовать?

Словно в ответ стальная рука дрогнула, неторопливо поднялась к глухому шлему. «Железный» человек открывал забрало.

Велегост не выдержал и легко ударил коня каблуком. Белый медленно, словно блюдя Кеево достоинство, двинулся вперед. Под копытами хлюпнула вода, вот ручей уже позади… И тут послышался голос — звонкий, молодой. Вначале Велегост удивился, но потом понял — говорил неизвестный.

Теперь они стояли лицом к лицу. Впрочем, лица всадника было не разглядеть — узкая щель позволяла увидеть только глаза. Неизвестный продолжал что-то говорить, но Велегост уже понял — этого наречия он не знает. Кей выпрямился и поднял руку:

— Чолом, альбир!

Всадник умолк, прислушиваясь, и Велегост запоздало сообразил, что неизвестный едва ли говорит по-огрски. Оставалось заговорить по-лехитски, но ответом был недоуменный взгляд из-под стального шлема. Кей и сам немного растерялся, но затем вспомнил. Румский! Говорят, этот язык знают все в странах Заката.

— Радуйся, доблестный воин!

Глаза неизвестного блеснули.

— Радуйся и ты, славный риттер! Радуюсь и я, ибо поистине великая радость — встретить в этих глухих местах истинного собрата по доблести.

Слова были не очень понятны, да и говорил неизвестный со странным произношением, но Велегост облегченно вздохнул.

Сзади заворчал Хоржак, но Кей нетерпеливо махнул рукой.

— Меня зовут Велегост. Велегост, сын Войчемира. А ты, я вижу, издалека?

— Уи, это истинно так! — Кею показалось, что «железный» человек улыбается. — Я Лоэн-гэру, сын Парса, из страны, называвшейся в давние годы Логра, ныне же именуемой Землей Бретов. Скажи, Велегост, сын Войчемира, имеешь ли ты обет, который еще не исполнен, или, может, желаешь сразиться за честь своей дамы? Тогда я к твоим услугам, и мы скрестим копья, как и положено доблестным риттерам. Но если тебе нужна помощь, мое копье и мой меч не подведут ни меня, ни тебя.

— Помощь? — Велегост оглянулся на мрачного, насупленного Хоржака. — А скажи-ка, Лоэн, где тут лучше разбить лагерь? А об остальном поговорим за ужином, хорошо?

Рука в стальной перчатке опустила копье. Лоэн долго снимал шлем, наконец облегченно тряхнул головой.

— Лагерь лучше разбить прямо за скалой. Я развел костер, но, боюсь, он уже погас…

Парень улыбался, и Велегост улыбнулся в ответ. Без шлема Лоэн уже никак не походил на «железного» человека. Белокурые волосы падали на плечи, ярко горели карие глаза. Кей невольно вздохнул и еле удержался, чтобы не провести рукой по изуродованному лицу. Красивый парень, такие и любы девицам! Но тут же прогнал непрошеные мысли. Лоэн, сын Парса, не виноват в его беде.

Кей оглянулся, кивнул Хоржаку. Тот понял и повернул коня, чтобы привести отряд.

— Однако же поведай мне, Велегост, — продолжал Лоэн, отстегивая тяжелые стальные рукавицы. — Истинно ли я нахожусь в земле, именуемой Ут? А если это и вправду так, то кто правит ею ныне и кто наместник этой провинции, именуемой, если я правильно понял, харпийской?

Ответить на такое оказалось непросто. Память подсказала: уты — древний народ, когда-то ставивший свои вежи у Денора. Утья Переправа — там погиб дядя Улад…

— Мы называем нашу землю Орией, Лоэн. И правит в ней мой отец, Светлый Кей Войчемир, сын Жихослава. Я же — здешний наместник.

— О-о! — Глаза парня широко раскрылись. — Поистине начинаешь верить древним сказаниям! Ибо только в сказаниях да еще здесь, в глухих горах, можно встретить на заброшенной тропе риттера столь благородного рода. Еще раз приветствую тебя, сын Светлого Кея! Однако же поведай мне, не нарушил ли я, сам того не желая, ваши порядки и обычаи? Ибо изъездил я много стран, и в каждой — свой закон.

Велегост невольно рассмеялся:

— Ты ничего не нарушил, риттер. Но почему ты надел доспехи? Разве тут опасно?

Парень растерянно оглянулся, развел руками:

— Но… разве нет у вас такого обычая? Ежели благородный риттер подъедет к перекрестку или к мосту, или к переправе, обязан он выждать должное время, дабы встретиться с иными риттерами, что путешествуют в поисках славы и подвигов. Посему и надел я доспех, хотя день, признаюсь, был весьма жарким…

Сзади послышались голоса. Велегост оглянулся — передовые кметы уже переходили ручей. Один из всадников поторопил коня. Велегост улыбнулся — Танэла!

— Брат! С кем ты…

Кейна бросила удивленный взгляд на незнакомца. Тот поглядел на девушку и явно смутился.

— Лоэн-гэру, сын Парса, из Земли Бретов… — кивнул Кей. — Он понимает по-румски.

— Радуйся, Лоэн, — улыбнулась Кейна, перейдя на румский. — Каким ветром тебя занесло в эти горы?

— Ветер был с заката, о прекрасная дама! — Риттер поправил белокурые волосы. — Однако же назови мне свое имя, чтобы мог я запомнить его и восславить в песнях, а если понадобится — обнажить за тебя верный мой клинок. Ибо подобна ты вечерней звезде, которой пристало время подняться на небосвод!

— Не удивляйся, — шепнул Кей на привычном с детства огрском, но сестра лишь усмехнулась:

— Меня зовут Танэла, риттер. Ты угадал, мое имя действительно означает «Звезда» на древнем лелегском наречии. Но это лишь имя, и незачем прославлять его в песнях. И не называй меня прекрасной, Лоэн. Излишняя похвала не прославит!

Кейна отвечала спокойно, с достоинством, как и надлежит дочери Светлого, но — странное дело! — Велегост заметил, как ее щеки заливает румянец. Оставалось удивиться — вечер выдался совсем не жарким.

* * *

Огонь костров падал на темные, поросшие белесым мхом камни. Шум вокруг медленно стихал. Стража была выставлена, и кметы устраивались поудобнее на ночь. Велегост подбросил в огонек сухую ветку и вновь откинулся назад. В глаза ударил свет звезд, и Кей невольно вздохнул. Интересно, сколько их всего? Тысяча? Нет, конечно, больше! Вот бы сосчитать, наверное, вся жизнь на это уйдет!

Рядом сидела Кейна, накинув тяжелый темный плащ. Лоэн пристроился напротив. Стальной доспех был снят, и на рыцаре были простой каптан серого сукна и узкие штаны-кюлоты. Риттер о чем-то задумался, глядя в безоблачное небо. Может, тоже звезды считает?

— Откуда он? — негромко спросила сестра. — Я ничего не слыхала о такой стране.

Велегост пожал плечами:

— Как я понял, она еще дальше, чем земля франков. Этот парень добирался сюда два года — один. Вот удалец!

— Риттеры — они как наши альбиры?

Кей бросил быстрый взгляд на их нового знакомого.

— Вроде. Кажется, «риттер» по-алемански означает «всадник». Но риттеры — не просто воины. Они…

— …Ждут подвигов возле каждого перекрестка и славят прекрасных дам, — улыбнулась Кейна. — А ты заметил, что он ехал не с заката, а с полночи?

— Ну и что? — удивился Велегост. — Он был у лехитов…

— И куда, по-твоему, он ехал?

Вопрос показался странным. Даже не сам вопрос, а тон. В нем не было праздного любопытства, сестра словно на что-то намекала…

— Так давай спросим. Лоэн!

— Уи! — Риттер оторвал взгляд от мерцающих звезд и улыбнулся. — Простите меня, доблестный Велегост и прекрасная Танэла! Ибо залюбовался я ночными светилами, забыв о должном вежестве…

— Ты говорил, что расскажешь о том, какая причина привела тебя в эти края…

Велегост невольно поморщился — вопрос был задан так, словно он допрашивал пленного. Но риттер и не думал обижаться.

— О, без сомнения, славный Кей, и ты, прекрасная Кейна! Ведомо вам, что многие причины влекут отважных риттеров в дальние края. Но не тщусь я, подобно иным, искать Небесную Чашу или поднимать копье против лютых Змеев. Рад я прийти на помощь юным девам, страждущим безвинно в холодных темницах, но темниц повидал я немало, безвинных же там не нашел, хоть и надеялся в глубине сердца своего. Не манят меня и случайные схватки на больших дорогах, ибо хоть и молод я годами, но, скажу не ради хвастовства, но ради истины, рано довелось взять в руки меч…

Велегост и Танэла переглянулись. Несмотря на непривычный слог, Лоэн говорил искренно. Кей вздохнул — ему самому пришлось взять дедовский меч в четырнадцать.

— А прибыл я в землю Ут, которую зовете вы Орией, по повелению деда моего, славного дукса Анхортаса. Он же и указал мне дорогу, поелику мало кто ныне ее ведает.

Лоэн помолчал, а затем грустно усмехнулся:

— Два года ехал я, и ныне даже не знаю, живы ли дед мой, отец и брат, живы ли мои милые племянники, ибо покидал я наш замок, когда приближались к нему враги. Однако же получил я приказ и обязан его выполнить. А приказал мне дед мой, славный дукс Анхортас, узнать, что сталось с родичем его, доблестным Зигурдом, сыном Сигмонта…

Риттер замолчал, а Велегосту внезапно подумалось, что неведомый ему дукс Анхортас поступил излишне жестоко. Или наоборот? К замку приближались враги, и он отослал внука в дальние края, спасая от верной гибели?

— А кто это, Зигурд? — негромко спросила Танэла.

Лоэн удивленно раскрыл глаза, затем развел руками:

— Поистине, прекрасная Кейна, далеко заехал я от дома. У нас это имя известно каждому, ибо Зигурд, сын Сигмонта, — правнук Зигурда Змеебойца, владыки Детей Тумана. И сколь ни славен прадед его, но и правнука помнят в наших краях.

— Мир велик, — заметила Танэла. — Лишь богам ведомо все.

Лоэн кивнул:

— Истинно так, прекрасная Кейна. Однако же доведется поведать мне все с самого начала, ибо история эта тянется с давних времен. Многие имена героев уже забыты, но Зигурда Змеебойца и каана Атли помнят по сей день…

— Атли? — удивился Кей. — Вождь утов?

— Да… Великий Атли, тот, кто владел половиной мира, тот, кому и достались сокровища Детей Тумана.

Лоэн прикрыл глаза и проговорил негромко, чуть нараспев:

— Уснул державный Атли в неведомой земле,
Забылась слава утов в веков далекой мгле,
Лилась кровь за наследство, как талая вода,
Но клад  Детей Тумана потерян навсегда.

— Это из песни, которую сложили еще наши деды. Так все это кончилось. Ну а начало… — Риттер задумался, потом покачал головой: — Нет смысла, о мои благодарные слушатели, пересказывать все подвиги отважного Зигурда Змеебойца. Ибо хоть и короткой была его жизнь, но слава доблестного героя облетела весь свет. Однако же следует сказать, что после того, как поразил Зигурд Великого Змея Фарлафа, что жил на Ледяном острове, прибыл он в Землю Тумана и там сразился с ее владыкой, ибо возжелал тот погубить славного риттера. И вновь победил Зигурд, и выбрали его Дети Тумана своим новым дуксом. Бедна Земля Туманов, не растет там хлеб и даже негде выпасти доброго коня. Однако же в глубокой пещере, что обита серебром, хранился Клад. И не было в мире ничего ценнее этих сокровищ…

— А что там было? — не удержавшись, перебила Танэла. — Золото? Серебро?

Лоэн покачал головой:

— Было там и золото, и чеканное серебро, однако же хранилось там нечто иное, чему нет цены. Называли его Мерилом, но никто уже не скажет точно, в чем был тот давний секрет. Говорят, правда, будто владелец Мерила мог, словно Господь, управлять миром, однако же не станем верить столь кощунственным речам! Так стал Зигурд владыкой Клада. Но тянуло его домой, и вернулся он в родную землю, женился на прекрасной Трунхальде и прожил с ней три года и три месяца. Но никто, даже великий герой, не властен над судьбой. Братья Трунхальды предательски убили своего зятя и захватили Клад. Так погиб славный Зигурд…

— Сказка? — негромко проговорил Кей по-огрски; Танэла улыбнулась и приложила палец к губам.

— …Но недолго владели убийцы тем, что похитили у мертвого героя. Атли, владыка утов, напал на них и забрал Клад себе. А поскольку был он не только смел, но и мудр, то спрятал он доставшиеся ему сокровища столь надежно, что жадные наследники, перессорившиеся у его погребального костра, не смогли ничего найти. Искали долго, но Клад не давался в нечестные руки. Так прошло восемь десятков лет…

Велегост уже не сомневался: все, что он слышит, — просто легенда. Он и сам немало знал подобных баек. И о Кладе Кея Атли слыхать доводилось. Клад тот, говорят, в кургане, а вокруг кургана двенадцать свечей горит, а хранит тот Клад слепой старик с черными крыльями…

— Понимаю, о чем вы думаете, о благородный Кей, и ты, прекрасная Кейна, — усмехнулся риттер. — Ибо баснословны давние времена, и лишь Господь наш ведает, что из услышанного — истина. Однако же история эта имеет продолжение, и тут уж готов поклясться я в каждом слове, ибо поведал мне о ней дед мой, Анхортас… Ведайте же, что сто лет назад, через восемьдесят лет после смерти Атли, родился Зигурд, правнук Зигурда. И был не чужим он мне, ибо дед мой приходится ему внучатым племянником. Зигурд был поистине достоин своего великого предка. Однако же, не скрою, говорили о нем, что рискует он величайшим сокровищем — душой своей — ради сокровища иного. Много странствовал Зигурд, общаясь с чаклунами и ворожбитами. И вот однажды вернулся он в свой замок, и собрал вассалов своих и друзей своих, и сказал им, что ведомо ему место, где великий Атли скрыл Клад. Многие поверили, и тогда собрал он войско и ушел в сторону заката. Надо ли говорить, что из похода никто не вернулся. И оплакали их, и забыли в свой срок. Но дед мой, славный дукс Анхортас, помнил о своем родиче…

— Значит, Зигурд пропал где-то здесь, в Харпийских горах? — понял Кей.

— Уи. Говорят, что был он в этих местах и что именно здесь, у горы Обдугаус, искал он Клад Детей Тумана… Простите меня, ибо рассказ мой многоречив, вы же, наверное, желаете отойти ко сну…

— Спасибо, Лоэн! — Танэла улыбнулась. — Я бы слушала тебя еще. Правда, брат?

— Конечно! — Кей встал и протянул руки к гаснущему огню. — И куда ты сейчас держишь путь, Лоэн?

— Он поедет с нами! — негромко проговорила Кейна по-огрски. — Не смей его отпускать!

Их глаза встретились, и Кей впервые за много лет не нашелся что ответить сестре.

* * *

Наутро все решилось само собой. Лоэн, достав из вьюка старую мапу, нарисованную на потрескавшейся от времени коже, заявил, что ему следует повернуть на закат. Итак, им было по пути, и Велегост, конечно, не стал возражать.

За перекрестком дорога пошла резко вниз, в долину. Пришлось ехать осторожно, то и дело останавливаясь. К счастью, Ворожко неплохо знал эти горы, и Кей вместе с юным дедичем возглавил колонну. Стане было велено ехать посередине — места были опасные, внизу жили те, кто поддерживал старого Беркута.

Дважды дозорные поднимали тревогу, однако те, кто прятался в лесу, успевали уйти. Час шел за часом, отряд двигался дальше, а преследователи не давали о себе знать. Но они не исчезли — Велегост кожей чувствовал на себе внимательные взгляды из гущи старого леса. Казалось, сами деревья следят за непрошеными гостями. Разговоры смолкли, лица кметов посуровели, и Кей порадовался, что утром уговорил сестру надеть шлем.

Вечер был уже близок, когда узкая, поросшая лесом долина осталась позади. Велегост облегченно вздохнул и приказал разбивать лагерь. Людям и коням требовался отдых.

Тяжелый день вымотал, и Кей, поводив коня по кругу, устало опустился на траву.

— Устал, Стригунок? — Сестра присела рядом, облокотившись о его плечо. — Я тоже устала…

— Мне показалось, что я снова у сиверов, апа! — Велегост покачал головой. — Мы так же шли через лес, а Меховые Личины следили за нами. Правда, тогда была зима, и они зарывались в сугробы. Представляешь?

Кейна погладила младшего по руке:

— Ничего, Стригунок… Ты у нас молодец! Лоэна видел?

— Нет. А что?

За этот трудный день Велегост почти забыл о странном риттере. А вот Танэла, выходит, помнила.

— Взгляни!

Велегост привстал — и почувствовал, как у него отвисает челюсть. Лоэн-гэру, доблестный риттер из Земли Бретов, сидел у старого вяза и о чем-то оживленно беседовал со… Станой! Сердце упало — девушка улыбалась кареглазому парню, а Лоэн что-то рассказывал, быстро, горячо, и тоже улыбался.

— Вот так! — вздохнула сестра. — А ты что думал?

— Ничего… — Кей коснулся было лица, но отдернул руку. — А что я должен был… думать?

— То же, что и я. — Кейна отвернулась. — Конечно, эта девочка моложе меня — и красивее. Не спорь, Стригунок, мне уже двадцать один… Вначале я подумала, что Беркут выучил ее румскому, но, оказывается, оба они знают мадский. Я подслушивала, понимаешь? Я! Кейна, дочь Светлого!

— Брось! — Слова рождались с трудом, но Велегост заставил себя усмехнуться. — Какой-то бродяга…

— И какая-то дикая девчонка… Ладно, Стригунок, мы оба хороши. Пойдем!

— Куда?

Сестра не ответила. Велегост недоуменно пожал плечами, но подчинился.

Поляна исчезла за деревьями, стихли голоса. Танэла остановилась и посмотрела на небо.

— Когда-то мне все хотелось узнать, где прячется по ночам Солнце. Помнишь, я даже Патара об этом спрашивала? Нам скоро придется расстаться, Стригунок!

— Почему скоро, апа? — удивился брат. — С этими хар-пами еще придется повозиться…

— Нет. Я уеду завтра.

— Что?!

Велегост решил, что ему почудилось. Уехать? Посреди чужой земли, когда за каждым кустом ждет засада?

— Я уеду завтра, — повторила Кейна. — Ты дашь мне десять кметов и, если можно, кого-нибудь из местных.

Она не шутила, и Кей поневоле вспомнил: разговор о дороге, мала, непонятные вопросы…

— Но куда, апа?! Ты хочешь вернуться?..

— Из-за этого белокурого мальчика? — горько усмехнулась Танэла. — Я Кейна, Велегост! И если я говорю, что мне надо тебя покинуть…

— Нет! — Велегост помотал головой. — Уезжать? Сейчас? Да ты с ума сошла! Что скажет отец?

— Он знает.

Удивление сменилось гневом. Пусть Танэла и старшая сестра, но он не позволит. Это же надо такое выдумать!

— Танэла… Я… Извини, но я сейчас старший. Я наместник Светлого, и я запрещаю тебе…

— Нет. Взгляни!

Кейна подняла руку, и глазам стало больно от золотого блеска. Все еще не веря, Велегост подался вперед. Золотая табличка, на ней — распластавший крылья Кеев Орел…

— Внимание и повиновение, Кей Велегост! У меня — Тамга Светлого. Моими устами говорит наш отец!

— Я… повинуюсь, Кейна…

В горле пересохло, в висках застучала кровь. Тамга Светлого! Ее дают только в самых крайних случаях, даже у него, когда он вел войска на битву, не было таблички с Орлом! Что же происходит, Сва-Заступница?

— Наверное, мне следовало рассказать об этом раньше, Стригунок. — Рука Кейны коснулась его плеча. — Но так приказал отец. Помнишь, ты все удивлялся, почему меня отправили с тобой? Вот тебе и ответ.

— Это… Это не ответ, апа! — с трудом выговорил он. — Я… Значит, мне не верят? Ни отец, ни ты…

Ему было больно. Так больно, как не было даже в Савмате, когда Кей узнал, что его высылают из столицы. Танэла, старшая сестра…

— Хорошо, Стригунок, — вздохнула Кейна. — Я не имею права говорить, но… Завтра дорога повернет на полдень. Там, в двух днях пути, находится гора Абдугай…

Велегост пожал плечами. Какая-то гора! И что за название нелепое — Абдугай?

— Возле этой горы есть то, что очень интересует отца. Больше ничего сказать не могу, извини!

Кей кивнул. Обида постепенно уходила. Сестра права, они — Кей. Приказ отца — закон. Но ведь…

— Хорошо, — вздохнул он. — Но неужели ты думаешь, апа, что я отпущу тебя одну?

— А как же крепость? — удивилась Кейна. — Стригунок, это мое дело!

— Крепость? — Кей пожал плечами. — Хоржак справится, да и мы скоро вернемся. Ну что, согласна?

Сестра Задумалась, покачала головой:

— Я рассчитывала на другую охрану. Есть человек, который тоже спешит к этой горе. Догадываешься, кто?

Велегост хотел удивиться, но вдруг все услышанное и увиденное сложилось в одну цепь. Клад Детей Тумана, Харпийские горы, Обдугаус… Абдугай! «Он поедет с нами! Не смей его отпускать!»

— Лоэн-гэру! — ахнул он. — Но почему?

Глава вторая

АБДУГАЙ

Сторожевой кмет возвращался. Топот копыт далеко разносился по пустой дороге. Скалы отвечали глухим эхом, и могло показаться, что вслед за всадником скачут призраки — невидимые, но неумолимые, не отстающие даже на шаг. Велегост усмехнулся: чего только в голову не взбредет! Но тревога не уходила. Слишком глухими были эти Места, слишком безлюдными.

— Нет там никого! — Стана похлопала своего гнедого по шее, и конь отозвался радостным ржанием. — Я же говорила. Это же Коло!

Сама девушка явно не боялась. Ни пустых брошенных сел, ни заросшей травой и кустарником дороги, по которой никто не ездил. Коло — по-харпийски означало «Круг». Но Круг не простой…

— Кей! — Верховой осадил коня, привычно взмахнул рукой. — Пусто! Пять домов, все покинуты…

Велегост переглянулся с Танэлой и кивнул, разрешая двигаться. И это село брошено — уже пятое. Третий день пути, и все одно и то же.

Добраться до загадочной горы оказалось не так-то легко. «Легени» Ворожко, да и сам дедич, знали путь, но категорически отказывались ехать с отрядом. Ворожко, отозвав Кея в сторону, принялся шептать, что места там гиблые, недаром тот край Колом зовут, а вот чьим, это даже произносить боятся. А в том Коле люди уже полсотни лет как не живут, и звери не живут, и даже птицы, говорят, улетели…

Выручила Стана. Дочь Беркута, узнав, в чем дело, сразу же согласилась провести маленький отряд. О Коле да о пустых селах она слыхала, но была уверена, что все это — давние сказки. Просто много лет назад в тех местах была война. Многие погибли, а остальные ушли — и не вернулись. Так, во всяком случае, ей рассказывал отец.

Итак, проводник был найден, а с остальным все решилось просто. Кей отобрал десятерых опытных кметов, с немалым трудом заставив верного Хоржака остаться с отрядом. Лоэн попросился сам. Велегост не стал спорить, ведь именно у горы Абдугай следовало искать следы пропавшего Зигурда.

Айну Велегост брать не стал. Узнав об этом, поленка не проронила ни слова, и даже взгляд узких темных глаз, казалось, не изменился. В ночь перед отъездом Кей велел Хор-жаку поставить шатер, но напрасно — девушка не пришла.

…Первый дом был уже виден — приземистый, из почерневшего дерева. У порога росла высокая трава. Кей уже знал, что внутри пусто. Те, что уходили, унесли все, даже деревянные лавки. Значит, уходили навсегда. Брошенные села наводили тоску, и отряд ни разу не ночевал в пустых избах. В лесу, среди живых деревьев, было как-то веселее.

Кметы спешились и начали осторожно обходить село. Впрочем, беды никто не ждал. Вода в заброшенном колодце была чистой, на старой яблоне у дороги зрели плоды, а пугливые аисты свили гнездо прямо посреди подворья.

— Мы словно в Ирии, — негромко проговорила Танэла, глядя на мертвое село. — Говорят, там раздолье для птиц, и души людей тоже становятся птицами.

Велегост спешился, присел в густую тень и развернул мапу. Абдугай не так далеко, где-то день пути, самое большее — полтора. Значит, задерживаться не стоит, надо ехать дальше, чтобы к завтрашнему вечеру…

— Кей! Кей!

В голосе кмета было удивление и одновременно — тревога. Велегост поднял взгляд.

— Кей! Здесь люди!

Велегост оглянулся — узкая сельская улица заросла травой, от ближайшего плетня осталось лишь несколько гнилых черных прутьев. Люди? Здесь?

— Веди!

Возле дальнего дома, прилепившегося к склону невысокого холма, собрались его кметы. Близко, впрочем, не подходили. Старший — пожилой десятник, знакомый еще по Тустани, поспешил к Кею и молча кивнул на подворье.

В первый миг показалось, что этот дом брошен, как и все остальные. Разве что двор был чище, и плетень новее. Зато дом выглядел совсем ветхим, почерневшая соломенная крыша провалилась, рухнуло высокое крыльцо…

— Вот он!

Человек сидел чуть в стороне, на куче черных потрескавшихся бревен. В глаза бросилось белое полотно рубахи — неожиданно яркое, словно вчера сотканное. И столь же белыми были волосы, спускавшиеся до самых плеч.

— Ждите здесь!

Кей прошел через узкую калитку, остановился, немного подождал. Человек сидел неподвижно, закрыв глаза, но при звуке шагов бледное лицо еле заметно дрогнуло. Он слышал.

— Здравствуй, хозяин!

Легкий кивок — старик не двинулся с места, глаза оставались закрыты, на большом костистом лице не дрогнул ни один мускул. Велегост не знал, что делать дальше. О чем говорить, о чем спрашивать? И тут неподвижное лицо еле заметно дрогнуло, бледные губы шевельнулись:

— Кто ты?

— Я Кей Велегост, наместник Светлого.

— Кей?

Старик медленно встал, и Велегост невольно поразился. Если бы не лицо, не седые волосы, можно было подумать, что неизвестному нет и сорока. Он был высок, на голову выше Кея, широк в плечах, длинные руки бугрились мышцами. Странный старик никак не походил на сельского пастуха.

— Жаль, мне не увидеть тебя, Кей…

Веки медленно раскрылись, и Велегост невольно вздрогнул — неизвестный был слеп, пустые черные глазницы смотрели холодно и равнодушно.

— Кто… Кто ты?

— Это не важно. — Голос старика звучал глухо и спокойно. — Когда здесь еще жили люди, меня звали Одинак…

Одинак? Кей вспомнил: по-харпийски это значит «одинокий». Точное прозвище!

У калитки послышались шаги. Велегост оглянулся — Танэла! Он поспешил приложить палец к губам, сестра бросила быстрый взгляд на старика и понимающе кивнула.

— Кей… — На неподвижном лице Одинака вновь что-то дрогнуло. — Кем же ты приходишься Светлому Кею Гораю?

В первый миг Велегосту подумалось, что старик ошибся. Кей Горай? Но тут же вспомнились рассказы отца. Его дедом был Жихослав, прадедом — Хлуд…

— Кей Горай? Я его… — Велегост на мгновение запнулся. — Я его праправнук!

Рядом громко вздохнула Танэла. Старик обернулся, и Кей поспешил добавить:

— Это моя сестра — Кейна Танэла. Мы дети Светлого Кея Войчемира…

— Приветствую тебя, сиятельная!

Старик поклонился, и Велегост понял — перед ним не селянин и даже не дедич из глухого медвежьего угла. Кто же он?

— Давно Железный Орел не залетал в эти горы! — Одинак покачал головой. — Кто привел вас сюда? Вы не могли добраться сами.

— Мы пришли сами! — удивленно заметила Кейна. — Дорога была пуста…

— Нет… Но можете не отвечать, это ваше право.

Брат и сестра переглянулись — странный старик говорил загадками. Или долгие годы одиночества уже помутили его рассудок?

* * *

Велегост приказал остановиться в селе. Ворожко ошибся — у загадочной горы живут люди. Значит, следовало не спешить.

Со стариком поговорили после обеда. На подворье собрались впятером — сам Одинак, Кей с сестрой, риттер Лоэн и Стана. Старик вежливо поздоровался со всеми, а услыхав неуверенный голосок Станы, даже улыбнулся:

— Не бойся меня, маленькая госпожа. Я не так страшен!

На какое-то мгновение лицо изменилось, и стало ясно — когда-то, очень давно, этот человек был красив.

— Я не боюсь! — храбро ответила девушка и поспешно отодвинулась поближе к Лоэну.

Старик вновь улыбнулся:

— Значит, это ты привела всех сюда? И тебе не было страшно?

— Почему — страшно? — Дочь Беркута была явно удивлена. — Здесь нет ничего страшного. Ты же здесь живешь?

— Я? — Теперь удивился Одинак. — Верно. Ну что ж, похоже, времена меняются… Но мы говорим по-харпийски. Понимает ли нас тот, кого вы назвали Лоэном?

— Ты знаешь другие языки? — поспешил поинтересоваться Велегост.

Старик лишь пожал плечами.

— Я понимаю по-румски, почтенный Одинак, — заметил Лоэн, когда Кейна объяснила ему, о чем идет речь. — Этот благородный язык знаком здесь всем, кроме…

— …Кроме маленькой госпожи, — закончил старик по-румски и вновь улыбнулся. — Но я думаю, риттер Лоэн, ты сможешь ей все пояснить.

Лоэн-гэру немного смутился, а Стана, когда ей перевели, слегка покраснела. Велегост не выдержал и отвернулся.

— Вы хотите о многом спросить. — Одинак помолчал, лицо его внезапно стало суровым и даже мрачным. — Но я прошу, уважьте старика. Уже много лет сюда заходят лишь пастухи, не ведающие даже, что творится в соседнем селе. Скажи, Кей Велегост, твой отец по-прежнему платит дань хэйкану?

Велегост изумленно раскрыл глаза. Дань?

— Нет! С ограми у нас мир, даже союз. Я сам… То есть моя мать — дочь Великого Хэйкана.

— Да, времена меняются, — невозмутимо повторил старик. — Извини, если напомнил о прошлом, которое вы не любите вспоминать. Я сам теперь — прошлое… А кто сейчас правит Логрой, Лоэн?

Лицо риттера внезапно побледнело.

— Логры… нашей страны больше нет, почтенный Одинак. Последний гэну, наш владыка, погиб тридцать лет назад.

— Вот как? Значит, и Логра не устояла… Как же могло случиться такое?

Лоэн ответил не сразу, было заметно, что риттеру не по себе.

— Гэну погиб, у него не осталось сыновей. Власть захватил один разбойник, его звали Арх-тори — Большой Медведь…

— Значит, род Пэндру пресекся?..

— Нет! — Лоэн даже растерялся. — Но те, что остались, уже не думают о престоле.

— Времена меняются! — сказал в третий раз старик. — Кто мог подумать в дни моей молодости, что великой Логры не станет, а правители земли Ут будут дружить со степняками!.. Но довольно, я узнал, что хотел. А что хотел узнать ты, молодой Кей?

От неожиданности Велегост вздрогнул. Пустые глазницы смотрели в упор, и ему показалось, что странный старик видит — и лишь притворяется слепым.

— Я… Мы хотим узнать, почему эти места считаются опасными. И что нас ждет впереди?

— Впереди? — Одинак покачал головой. — Скорее всего смерть, если вам не поможет тот, кто помогал до этого дня.

— Но почему? — удивилась Стана. — В этих местах давно уже все спокойно! Мне отец рассказывал — здесь была война, люди бежали…

По лицу старика промелькнула улыбка:

— Ты права, маленькая госпожа! Здесь была война… Хорошо, вы хотите знать правду? Расскажу вам, что смогу…

Одинак замолчал, бледное неподвижное лицо вновь стало суровым.

— Это случилось давно, когда на свете еще не было ни вас, ни ваших дедов. Тогда харпами правил мадский наместник. И вот однажды по краю разнеслась весть — войско из страны алеманов нарушило границу. Их было много — риттеров в блестящих доспехах. Они были храбры и молоды…

— Но… почтенный Одинак, ты говоришь о войске Зигурда? — Лоэн вскочил, карие глаза вспыхнули. — Зигурд — мой предок, я приехал, чтобы…

— Тебе виднее, Лоэн. — Старик покачал головой. — Тогда здешним обитателям было не до расспросов. Войско шло по харпийской земле, и они думали только о том, как уцелеть. Наместник собрал своих воинов, но мады были разбиты в первом же сражении. Пришельцы не боялись никого и ничего. Они взяли Духлу и сожгли ее, а потом войско повернуло сюда…

— К горе Обдугаус? — вновь не выдержал риттер.

— Да? К горе Абдугай. Никто уже не решался вступать с ними в открытый бой. У них были железные мечи и железные латы, а у харпов — лишь луки и клевцы. Но самые смелые все же шли за врагами, надеясь улучить момент и нанести удар. Каждую ночь они подползали к вражескому табору, надеясь застать пришельцев врасплох, но огни горели, а стража не спала…

Одинак вновь замолчал, лицо его словно помолодело, и Велегосту показалось, что он видит на бледной коже отсвет давно угасших костров.

— Но странное дело! Каждый вечер пришельцы хоронили погибших. Такое бывает, люди умирают и без сражений. Однако погибших было много, слишком много. И тогда смельчаки рискнули следить за врагом не только ночью. В первый же день, около полудня…

Старик умолк, затем заговорил медленно, тщательно подбирая слова. В его речи проскользнул странный акцент, и Кей мельком подумал, что Одинак — не харп. Не харп, не сполот, не лехит. Может, мад?

— Представьте… По дороге идет войско — в блестящих латах, на боевых конях. Вокруг пусто, даже птиц нет. И вдруг — крики. Кто-то выхватывает меч, кто-то машет копьем, войско пытается строиться, идет в атаку… Это было похоже на безумие. А потом на дорогу стали падать убитые — один за другим…

— С кем же они сражались? — поразилась Танэла.

— С кем? — Старик покачал головой. — Вокруг никого не было, Кейна! В детстве я слыхал сказку про шапку, которая делает человека невидимым. Но это только сказки, у харпов не было шапок-невидимок… Потом… Потом те, кто следил за войском, подобрали раненого. Он был еще жив, но умирал. Ему дали воды, перевязали. И он рассказал…

Голос Одинака звучал тихо, еле слышно, в нем прорезалась боль.

— Его вначале не поняли, он говорил по-румски. Говорил что-то странное — про великанов, про гигантских Змеев, которых он называл «драгонами», про птиц с железными клювами. Те, кто его расспрашивал, решили, что слышат бред. Но вечером пришельцы вновь хоронили погибших, а ночью удалось взять пленного. Теперь уже сомнений не было — на пришельцев нападали враги, которых никто, кроме них, не видел…

Все переглянулись. Стана, которой Лоэн негромко пересказывал услышанное по-мадски, поспешила сложить пальцы знаком оберега. Велегост нахмурился. Что-то страшное случилось в этих местах много лет назад.

— Но риттеры все равно шли к Абдугаю. Они были храбры, им казалось, что впереди — великая цель. Последние из них погибли уже возле самой горы. Там лежат их кости…

— А их предводитель — славный Зигурд? — воскликнул Лоэн. — Не ведома ли тебе его доля?

Черные глазницы в упор взглянули на молодого риттера.

— Знаю одно — из пришельцев никто не вернулся домой. Но беда не кончилась. Когда последний из риттеров упал мертвым, местные жители вернулись. Они похоронили погибших и решили жить дальше. Но…

На бледном лице мелькнула грустная улыбка.

— Вы уже догадались. Страшное волшебство не исчезло. И теперь каждого, кто появляется здесь, ждет опасность.

— Призраки? — воскликнул Велегост. — Но мы никого не видели!

— Поэтому я и спросил, кто привел вас. Да, призраки. Но для тех, кто их встретит, они не кажутся видениями. То, что сгубило пришельцев, до сих пор здесь, возле Абдугая.

— Коло! — негромко проговорила Танэла.

Старик кивнул:

— Да, Коло. Круг, в котором не успокоилось зло. Люди ушли, остался лишь я. Мне уже нечего бояться. Не ходи к Абдугаю, Кей Велегост!

* * *

Солнце уже давно исчезло за вершинами старых елей, из леса тянуло прохладой, а костер медленно догорал. Но никто не ложился спать. Люди собрались у алеющих углей, лишь стража недвижно замерла по краям большой поляны.

Село осталось позади. За день отряд прошел немало, и Абдугай, таинственная гора, был уже где-то близко. Весь вечер дорога шла на подъем, а впереди медленно вырастали заросшие хвойным лесом склоны. Где-то за этими холмами и был Абдугай.

Кей ничего не сказал кметам о разговоре со стариком. Но тревога передалась и воинам. Разговоры стихли, кметы то и дело оглядывались и уже без всякой охоты соглашались идти в передовую стражу.

Ближе к вечеру дозорный остановил отряд. Кей поспешил вперед, кметы спешились, некоторые без всякой команды стали надевать шлемы. Но и на этот раз никто не поджидал их. Никто — из живых.

…Их свалили кучей, прямо в доспехах. Яму наскоро засыпали, но лисы и росомахи давно раскидали землю. Мертвецы лежали друг на друге, их было много, не десяток, не два. От лат уцелели лишь ржавые обломки, но можно было понять — погибшие не сполоты и не харпы. Когда-то они носили такие же блестящие латы, какие были на риттере из Земли Бретов. Надежные латы, способные спасти от всего — но не от того, что погубило пришельцев…

Постепенно кметы осмелели, кто-то склонился над разрытой могилой, стал разглядывать желтые остовы. Велегост и сам видел — смерть не была случайной. На черепах чернели дыры, кости белели сколами. У некоторых не осталось даже голов. Может, виной этому были звери, раскопавшие могилу, но Велегост помнил слова старика. Значит, и это правда!

На деревьях, окружавших поляну, где упокоились погибшие, были прибиты щиты — небольшие, треугольные. На некоторых еще можно было разглядеть остатки яркой краски. Лоэн пояснил, что риттеры часто рисуют на щитах свою тамгу. Если бы рисунки уцелели, он мог бы догадаться, кто лежит здесь. Но время не пощадило даже давней славы.

Спать долго не ложились. Завтра с первыми лучами солнца надо было идти дальше, но Кей не торопил своих спутников, засидевшихся у костра. Ему и самому не спалось. Они почти в самом сердце Кола. Третий день на исходе, но ничего не случилось. Или случилось?

— Я ему не очень верю, — негромко проговорила Танэла. — Он какой-то… ненастоящий…

Пояснений не требовалось — Кейна говорила о старике.

Лоэн задумался, затем негромко заговорил со Станой по-мадски. Потом вздохнул.

— Не могу не согласиться я с тем, что сказала ты, сиятельная. Верю его рассказу, но не ему самому. Да простит меня прекрасная Кейна и ты, благородный Кей, ибо желаю спросить не о важном, а о безделице. Видели ли вы на почтенном Одинаке одежду, какую носят в здешних краях, а именно куртку без рукавов, шитую многоцветным бисером?

— Куртку? — вырвалось у Велегоста. — Он был в белой рубахе! Я еще подумал, что рубаха совершенно новая…

— Он был в плаще! — перебила Кейна. — В сером плаще, очень старом, с заплатой у плеча!

Лоэн-гэру кивнул.

— Потому и спросил я… Ибо видела Стана на Одинаке описанную мною куртку, я же зрел плащ, но не серый, а ярко-алый, подбитый горностаем, какой носят знатные риттеры в моих краях. Дивно! Лик его для нас виделся вроде бы сходно, платье же — по-особому…

— Он… — Кей прикрыл глаза, вспоминая старика. — Высокий, широкоплечий, худой, очень сильные руки, лицо бледное, глаза… С глазами что-то случилось…

Рука невольно коснулась лица. Тогда, много лет назад, глаза уцелели чудом. Одинаку повезло меньше.

— Уи! Истинно так, о благородный Кей! Сходно зрели мы лик его, однако же одежду каждый видел по-своему. Словно тщился кто-то, дабы увидели мы главное, о прочем же просто забыл, или не хватило у неведомого чаклуна колдовской силы…

— Призрак! — вырвалось у Кейны, и Велегост почувствовал, как холодеют руки. Призрак?

— Еще добавлю, — задумчиво проговорил риттер. — Вспомните рассказ его. Верится, что видел он все своими очами, ныне угасшими, однако же ни разу не молвил он слова «я» или же «мы». Так что не верю я ему, хоть и привык уважать чужие седины.

Кей задумался и понял — Лоэн прав.

— Не ведомо мне покуда, кого мы встретили, о прекрасная Кейна и ты, благородный Кей. Истинно ли это призрак, или попался нам по пути могучий чаклун или кто иной, нам неведомый. Однако же, мыслю, не зря он явился к нам, ибо хотел предупредить. И не пусты его слова…

Велегост вспомнил: «Впереди? Скорее всего, смерть!» Да, их предупредили! Может, само Коло предупреждает нарушителей невидимой границы?

Ночью Кею не спалось. Наконец пришел сон, но не принес забвения. Тревога осталась. Велегост шел по темному глухому подземелью, вокруг не было ничего, кроме гладкого, словно полированного камня, в руке чадил умирающий факел, а тени становились все гуще, подступали со всех сторон, словно готовясь броситься на того, кто посмел нарушить покой вечной ночи…

Наутро яркое солнце развеяло грустные мысли. Отряд двигался дальше, и ничто не стояло на его пути. Кметы повеселели, даже Танэла уже не хмурилась, а молодой риттер и Стана беспечно беседовали, пристроившись в середине строя. Велегост ехал первым. Странное чувство тревоги не покидало его. Он не верил — ни яркому солнцу, ни чистому небу, ни птичьему пению. Даже рассказ Станы казался теперь подозрительным. Старый Беркут уверил дочь, что здесь нет ничего опасного. Зачем? Старшой Рады не верит в призраков? Или просто догадывается, куда держит путь Кеев наместник? Почему бы и нет, ведь об этом мог проведать Великий Палатин! Не так и глупо — заманить пришельцев туда, откуда нет выхода.

Но пока ничто не предвещало беды. Холмы приблизились, выросли, дорога по-прежнему ползла вверх, и вот слева и справа стали неторопливо подниматься знакомые скалы. Ущелье! Велегост невольно поморщился. Где ущелье — там жди беды! Передовая застава каждый раз сообщала одно и то же: путь свободен, опасности нет, но Велегост не верил даже своим кметам. Те, что носили блестящие латы, тоже поначалу не видели врага.

Солнце — Небесный Всадник — уже подбиралось к зениту, когда сторожевой кмет доложил о том, что ущелье кончается, а за ущельем видны дома. Еще одно село, небольшое, полдюжины почерневших от времени домов. Можно было не останавливаться, но Кей приказал заставе вернуться и вновь осмотреть брошенные жилища.

Дома заросли крапивой, малинник, прилепившийся к склону горы, превратился в непроходимые заросли, но даже сквозь высокую траву можно было заметить кости. На маленькой улочке, на подворьях, у домов лежали лошади. Их насчитали два десятка — желтых остовов, скаливших неровные зубы. Это были не крестьянские клячи — рядом валялось то, что когда-то было седлами, а на некоторых скелетах сохранились остатки стальной брони.

Людей — того, что от них уцелело, — не было, но Кей уже не сомневался — всадники сумели уйти недалеко. Если вообще сумели.

Он не ошибся и в этом. В первом же доме лежали скелеты — четверо в ржавых латах. Один из мертвецов так и не выпустил меча из железной рукавицы. Странное дело, стальной меч почти не заржавел. Оружие уцелело, но его хозяевам пришлось туго. Шлемы были расплющены, а у стены лежала оторванная вместе с куском брони рука…

В соседнем доме нашли двоих. От одного из погибших не осталось даже скелета — кости вперемешку с кусками ржавого железа были разбросаны по полу, большой двуручный меч лежал рядом, согнутый в дугу. К стене был прислонен щит, на котором уцелел рисунок — маленькая корона над острыми зубцами каменной вежи.

Все остальные лежали в доме, что стоял в самом центре села. Сколько — подсчитать было уже невозможно. Кости были изломаны, разбросаны по углам, на столе скалил зубы череп с огромной дырой на затылке. От оружия остались только проржавевшие обломки. Что-то невероятной силы уничтожило все — людей, доспехи, стальные клинки. Воздух был спертым, горьким, казалось, в нем до сих пор чувствуется запах крови.

Никто не разговаривал. Кметы мрачно озирались, словно давняя беда была готова вернуться, даже Стана умолкла и жалась к Лоэну. Риттер был бледен, тонкие губы то и дело подергивались. Казалось, он хочет о чем-то рассказать, но не решается.

Танэла покачала головой и кивнула брату. Они отошли в сторону, подальше от остальных. Кейна грустно улыбнулась:

— Кажется, я завела тебя в плохое место, Стригунок! Но что поделаешь… Пора нам кое-что узнать. Позови Лоэна.

Риттер рассказывал Стане что-то веселое. Девушка, забыв о плохом настроении, беззаботно смеялась, и Кей почувствовал, как дрогнуло сердце. Но тут же преодолел слабость и, заставив себя улыбнуться, подошел ближе.

— Велегост! — Стана вскочила, радостно усмехнулась. — Где ты ходишь? Лоэн как раз собирается рассказывать о…

Их глаза встретились, и девушка удивленно замолчала. Кей спохватился — так и напугать можно!

— Стана! — проговорил он как можно мягче. — Разреши нам с сестрой ненадолго похитить твоего риттера…

Девушка покраснела. Лоэн-гэру, сообразив, что речь идет о нем, поспешил встать.

— Не нужна ли моя помощь, о благородный Кей? Прости, что заговорился я с этой юной девицей…

Кажется, риттер был смущен не менее «юной девицы». Велегост вздохнул:

— Кейна хочет поговорить с тобой. Пойдем!

Они прошли на край поляны, откуда была видна уходящая вдаль по ущелью дорога. Танэла смотрела куда-то в сторону. Велегост хотел отойти, чтобы не мешать, но сестра решительно покачала головой:

— Останься! Это касается нас всех… Лоэн, сколько еще до Абдугая?

Велегост удивился. Риттер ни разу не бывал в этих местах. Почему же…

— Два часа верхами, сиятельная.

— Дорога спокойная?

— Уи… Столь же спокойная, как и раньше. Нам ничто не грозит, по крайней мере до Мертвых Риттеров…

— Мертвые Риттеры? Что это?

Лоэн пожал плечами:

— Скалы. Не знаю, ведомо ли тебе, сиятельная, но к подножию Абдугая ведет единственная дорога. И придется нам ехать мимо сих двух скал, хоть и предпочел бы я в тот миг превратиться в птицу…

Кейна задумалась.

— Если… если мы решим подъехать к подножию вдвоем… или втроем… Мы сможем оставить остальных где-нибудь поблизости?

— Ты уже поняла, сиятельная, — негромко проговорил риттер, на какой-то миг оставив свой пышный слог. — Те, кто не пойдет с нами, обречены. Ехать надо всем вместе. Или никому.

И тут Велегост вспомнил. «Кто привел вас сюда?» Именно это спросил у него слепой старик. Кого же он имел в виду? Сестру? Лоэна?

— Тогда… — Кейна помолчала, затем прямо взглянула риттеру в лицо. — Тогда все останутся здесь. Дальше мы поедем втроем — я, ты и мой брат.

Велегост уже не удивлялся. Там, возле Абдугая, спрятана тайна. Тайна, которую хотят узнать двое — отец, Светлый Кей Ории, и неведомый Анхортас, дукс из страны Бретов.

— Но… — Лоэн явно растерялся. — Смею ли я…

— Это наша земля, риттер, — перебила Кейна. — Я здесь по воле Светлого. И ты пойдешь с нами. Если сможешь сделать что-то для остальных — сделай!

Все было решено. Оставалось отдать приказ тем, кто будет ждать их в лагере, но Кей не спешил, поглядывая на Лоэна. Риттер повел себя странно. Почему-то Кей думал, что тот начнет читать заклятия, прикажет обложить табор камнями или прочертить чаклунский круг. Но ничего подобного не случилось — Лоэн просто лег на траву и закрыл глаза, словно решил подремать под ярким солнцем. Лежал он долго, и Велегосту показалось, что риттер действительно заснул. Но, подойдя ближе, он едва удержался, чтобы не вскрикнуть: лицо Лоэна стало белее мела, тонкие губы подернулись синевой, на лбу блестели капельки пота. Велегост, стараясь не шуметь, подозвал Танэлу. Та молча покачала головой, и Кей решил не мешать.

Риттер открыл глаза, неуверенно поднял голову и улыбнулся. Миг — и он уже был на ногах, веселый и бодрый, как прежде. Оглянувшись, он заметил Велегоста и неуверенно проговорил:

— Не будет ли с моей стороны, о благородный Кей, излишней дерзостью, ежели дам я твоим кметам некоторые… советы?

— Конечно, — кивнул Велегост. — Но, может, будет лучше, если я им прикажу? Что нужно сделать?

Кей подозвал десятника. Этого белокурого сивера, носившего забавное имя Крачун, он знал еще с Тустани. Крачун прошел вместе с ним всю войну, был ранен в Ночь Солнцеворота, и Кей верил, что парень не подведет. Указания Лоэна оказались простыми — днем не отходить от поляны далее чем на тридцать шагов, вечером же и ночью оставаться на месте.

Дочь Беркута, узнав, что остается с отрядом, явно расстроилась и даже испугалась. Спорить не решилась, но смотрела так жалобно, что Велегосту стало не по себе. Лоэн отозвал ее в сторону, долго что-то объяснял, а затем снял с шеи какой-то странный амулет на серебряной цепочке и передал девушке. Стана немного успокоилась и даже улыбнулась. Можно было ехать, Велегост уже был готов вскочить на коня, но не выдержал и оглянулся. Кметы, не дожидаясь приказа, выстроились в ровную шеренгу, провожая Кея. Внезапно вспомнились те, кого Велегост оставил в Духле — как приманку, как наживку для мятежников. Теперь он оставляет этих — самых верных, самых преданных.

Кей услышал негромкий голос сестры и кивнул. Пора! Что сделано, то сделано, и да поможет Сва-Заступница его ребятам! Да сохранит она Стану…

Первые полчаса никто не сказал ни слова. Поляна осталась далеко позади, дорога продолжала идти вниз, а ущелье постепенно расширялось. Вместо отвесных скал слева и справа теперь были заросшие густым кустарником склоны. Велегост то и дело посматривал по сторонам, но вокруг было пусто. Не только люди и звери, но даже птицы, казалось, покинули это место. Невольно вспомнились рассказы Ворожко, и Кей понял, что молодой дедич в чем-то прав. Здесь, в сердце загадочного Кола, эта странная пустота стала ощутимой, звенящей, и Велегосту начало чудиться, что все вокруг — и горы, и колючий кустарник на склонах, и даже белесое жаркое небо — всего лишь мара, призрак, за которым ничего нет. Только тьма, холодная бездонная тьма, куда попадают изгнанные из Ирия души…

Кони перешли на шаг. Стук копыт звучал как-то необычно, глухо, Кею даже показалось, что исчезло эхо, и он еле сдерживал себя, чтобы не крикнуть во все горло. Несколько раз он попытался завязать разговор, но Лоэн отвечал неохотно, а сестра лишь молча качала головой, думая о чем-то своем. Было ясно — Кейне не по себе, и Велегост в который раз попытался понять, почему отец дал это поручение именно ей. Неужели Светлый считает, что младший сын не справится?

— Брат!

Голос Кейны заставил его очнуться. Танэла, остановив коня, указывала куда-то в сторону. Вначале Велегост ничего не увидел. Все тот же склон, отвесная серая скала, перед ней — несколько невысоких деревьев, покрытых черной, потрескавшейся корой…

— О-о! — Лоэн тоже придержал своего вороного и прикрыл глаза ладонью, всматриваясь. — Поистине, нам стоит свернуть, о благородный Кей!

И тут только Велегост понял. По ровной поверхности скалы причудливо изгибались искусно выполненные узоры. Нет, не узоры! Чья-то рука нанесла на твердый камень странные фигуры. Кею даже показалось, что он видит чей-то огромный лик…

— Туда!

Рука Кейны указала на скалу. Велегост не стал спорить и повернул коня.

Уже подъезжая, он понял, что не ошибся. Из камня на него смотрело лицо — гигантское, скуластое, с плотно закрытыми глазами. Толстые губы загадочно улыбались, лоб украшала странная диадема, напоминающая цепь из неровных звеньев. Узор тоже был — сверху и снизу тянулся причудливый орнамент. Такой же орнамент был по бокам, но линии казались короткими, словно оборванными.

Некоторое время все молчали, затем Кейна покачала головой и повернулась к брату:

— Знаешь, я видела такое. Догадайся где, Стригунок!

Велегост лишь пожал плечами, не отводя взгляда от Лика. Странное дело, лицо казалось живым, словно тот, кого изобразил неведомый мастер, лишь уснул и вот-вот готов раскрыть глаза.

— На Волатовом Поле. Там, где погиб дядя Рацимир.

— Могу ли я спросить… — растерянно проговорил Лоэн, и тут только Кей понял, что они с сестрой говорят по-сполотски.

— Кейна уже видела такое, — пояснил он.

— Да, — подхватила Танэла. — Лет пять назад я была на Волатовом Поле. Это на полночь от Савмата, за лесами. Там, на холме, есть такой же идол, его называют Каменной Рожей. Считают, что таких идолов изготавливали Первые — те люди, что жили до нас.

— Довелось и мне видеть и слышать подобное, — негромко проговорил риттер. — Почти в каждой земле есть легенды о дивных великанах, что жили в далекие времена. Одни считают, что Сгубил их потоп, посланный Небом, иные же верят, что те, кого ты, прекрасная Кейна, назвала Первыми, сгубили сами себя в своей неизбывной гордыне. Но такого Лика зреть мне еще не доводилось. Недаром говорят, что в земле Ут старые легенды еще живы…

Он слез с коня и подошел к самой скале.

— Дивно! Ибо не заметен след резца. Поистине можно вообразить, что некто не вырубил, а вылепил все сие… Однако же хоть и не видел я подобного, но письмена такие знаю…

— Письмена? — поразился Велегост, но тут же понял. Орнамент! Вот, значит, что это такое!

— Видел я их в земле энглов, и в румской земле, и у нас, в Логре. И сколь печально, что нет тут деда моего, славного дукса Анхортаса, ибо много ведает он о письменах древних и даже тщится прочитать их, порою не без успеха.

— Брат! Смотри!

Кей оглянулся — Танэла отъехала в сторону, к самому краю скалы. Велегост поспешил к сестре.

Край странного орнамента оказался отбит. Здесь уже явно работали резцом. Поверхность была грубо выровнена, а поверх чьи-то руки изобразили что-то очень знакомое. Время, ветер и дожди оставили лишь неясные контуры, но узнать все же было можно.

— Кавадов Орел! — ахнул Велегост. — Отец Дий!

— Но… что тут такого? — удивилась сестра. — Наверно, кто-то из наших предков…

Кей помотал головой:

— Нет! Нет! Смотри, апа! Наш Орел держит крылья вверх, его лапы свободны. А у этого — наоборот, крылья опущены, в лапах — Железный Венец. Вспомни, нам рассказывали! Такая тамга была только у Кея Кавада, понимаешь? Никто, даже его сыновья, не имел права на Орла с Венцом!

— Это знак вашего рода? — понял Лоэн, с интересом рассматривая тамгу. — Поистине, тесен Мир Господень! Однако же неведомо мне, к вящему стыду моему, имя державного Кавада. Давно ли он правил землей Ут?

Брат и сестра переглянулись. Кей усмехнулся:

— Мой отец, Светлый Кей Войчемир, его тридцать второй потомок. Я — тридцать третий. Кавад завоевал Орию девять столетий назад.

Риттер долго молчал, затем вздохнул:

— Поистине дивно, благородный Кей! Однако же не столь дивно, как показаться может. Ибо место сие непростое, и не один Кей Кавад тщился пройти к горе Обдугаус. Вы показали мне Орла. Я покажу вам Змея.

Пришлось возвращаться. Змей был выбит справа, чуть в стороне, на небольшом скальном выступе. От него уцелело еще меньше, чем от тамги Кавада, но Велегосту показалось, что следы резца свежие. Просто неведомому мастеру не хватило времени, и многие линии удалось лишь кое-как наметить.

— Это Змей Фарлаф, тамга рода Зигурда, — пояснил риттер. — Его еще называют Магн Драгон — Великий Змей. Поистине дивно — Орел и Змей собрались вместе!..

— Словно сторожат, — улыбнулась Кейна. — Значит, Зигурд все-таки добрался сюда?

— Уи, и это не наполняет мое сердце радостью, о прекрасная Кейна! Ибо если смог он дойти до этого места, то поистине велики были силы потомка Зигурда Змеебойца. Однако же ведомо, что не дошел он до Обдугауса — и не вернулся назад. Значит, то, что его погубило, — впереди…

От этих слов повеяло холодом. Кей понял, что Лоэн прав. Призраки погубили риттеров, но не смогли остановить Зигурда. Но ведь и они сумели добраться сюда без помех! Что же впереди? Велегост и сам чувствовал опасность — пустая дорога, безмолвные горы, даже эха нет. Он осторожно оглянулся, поднял с земли небольшой камешек, бросил… Звук получился странный, словно камень был из дерева.

Они вернулись на дорогу и не спеша, шагом, поехали дальше. Разговор вновь прервался, хотя Велегоста так и тянуло поговорить с сестрой. Не Лик поразил его и даже не тамга Зигурда. Кей Кавад! Ни в Савмате, ни в Валине, ни в Тустани — нигде от Великого Кея не осталось зримой памяти. Только Железный Венец, хранимый, как величайшая святыня, — и этот Орел на скале. Кей вспомнил, как спорил со старым Беркутом. Один Дий да Сва-Заступница ведают, кто из них прав. В детстве Велегост верил давним легендам о Кее, победителе Огненных Змеев, пропахавшем борозду до самого моря, летавшем на орле до самого Золотого Неба. Но теперь понимал — Беркут, возможно, не ошибся. Кавад, Кей-изгнанник, потерявший родину и нашедший — завоевавший — новую. Велегост даже догадывался, что помогло его далекому предку. Старый секрет, скрытый у Абдугая, тот, который так понадобился Зигурду, правнуку Зигурда, а теперь — и Светлому Кею Войчемиру. Что же задумал отец? Неужели новую войну?

Скала со странным Ликом еще не успела исчезнуть за очередным поворотом, когда ущелье расступилось и впереди, из-за невысоких холмов, показалась пологая, поросшая лесом вершина. Лоэн остановил коня, вытер ладонью вспотевшее лицо.

— Обдугаус!

От неожиданности Велегост дернул повод, и конь, обиженно заржав, замер на месте. Абдугай? Почему-то Кею казалось, что таинственная гора будет огромной, под самые небеса, со скалистой острой вершиной, исчезающей в серых тучах. Кейна, похоже, тоже удивилась.

— Лоэн, ты уверен? Такая… маленькая!

— Уи, сиятельная. — Риттер улыбнулся. — Мне и самому думалось, что Обдугаус выше Белых Громад, что стоят на границе алеманской земли. Однако же ошибки нет. Зрите! Вот дорога, а те скалы — суть Мертвые Риттеры.

Знакомое название заставило насторожиться. Мертвые Риттеры! Место, за которым ждет беда!

Велегост посмотрел вперед. Дорога сворачивала вправо, слева тянулся обрыв, а далеко впереди, у самого подножия, темнело два небольших пятнышка.

— Ты говорил, Лоэн, что дорога проходит между скалами. А нет ли другого пути?

Риттер покачал головой, не отводя взгляда от поросших лесом склонов:

— Увы, благородный Кей! Не ведаю я, боги ли сотворили так или кто иной, но наш путь ведет именно туда. Если доберемся, ты и сам поймешь.

«Если»! Велегост невольно вздрогнул. Впервые за много лет он почувствовал себя беззащитным и даже слабым. Будь впереди враг, он знал бы, как поступить. Пусть даже на Абдугае спрячется целая тысяча Меховых Личин! На миг проснулся страх, но тут же сменился нетерпением и злым азартом. Мертвые Риттеры? Ладно, давай сюда этих Риттеров!

* * *

Вблизи скалы уже не казались серыми. Камень был бурый, покрытый белесыми пятнами лишайника. Обычный камень, да и скалы казались ничем не примечательными — бесформенные, в глубоких трещинах, больше похожие на крупные приземистые валуны, они менее всего напоминали воинов. Кей невольно подумал, что у тех, кто дал скалам такое странное имя, было плохо с воображением. Он бы назвал скалы Бурыми Жабами.

Велегост осторожно прикоснулся к теплому камню и отошел в сторону. Сестра сидела на траве, глядя вперед, туда, где зеленели близкие склоны Абдугая.

— Как думаешь, апа, что он делает? — спросил он по-огрски, незаметно кивая на Лоэна.

Кейна пожала плечами, вздохнула:

— Ему виднее. Отдохни, Стригунок!

Лоэн и в самом деле вел себя странно. Когда до Мертвых Риттеров оставалось полсотни шагов, он предложил сделать привал. Никто не возражал, но риттер не собирался отдыхать. Оставив коня, он долго стоял возле бурого камня, словно прислушиваясь к чему-то, а затем сел прямо на пыльную дорогу, лицом к Абдугаю. Велегост решил не мешать. Сестра права, если кто и знает, что делать, то это, конечно, Лоэн.

Кей вновь, в который раз, поглядел на гору. Вблизи она уже не казалась такой маленькой. Но и особенного в ней ничего не было. Зеленый лес на склонах, небольшие проплешины ближе к вершине, слева — обрыв с тремя острыми скальными зубьями.

Между тем Лоэн-гэру медленно встал, покачал головой и не спеша направился к своим спутникам.

— И что увидел, риттер? — улыбнулся Кей.

Лоэн ответил не сразу. Затем повернулся к Танэле:

— Прекрасная Кейна! Могу ли спросить у тебя… Какой совет дал тебе твой державный отец, Светлый Кей Войчемир?

— О чем? — не сразу поняла Танэла. — Об этих скалах? Но… отец мне ничего не говорил, Лоэн! Он лишь описал дорогу…

И вновь, уже в который раз, Велегост удивился. Откуда отцу знать такое? Ведь Светлый никогда не бывал в этих горах!

Риттер вздохнул:

— Увы, и мне ведомо немного. Даже дед мой, славный дукс Анхортас, знает лишь смутные предания, кои лучше назвать баснями. Будто в давние годы те, кто хранил гору, поставили у дороги двух могучих воинов, одев их в камень. И хоть мертвы они, но стражу несут зорко. И дал мне дед мой, Анхортас, три совета…

Лоэн помолчал, бросил взгляд на дорогу, нахмурился.

— Камень не должен гудеть, воздух — дымиться…

— Гудеть? — Велегост вспомнил, как прикасался к бурой скале. — Мне кажется…

— Камень молчит и не дымится воздух. Однако же есть третий совет…

Он вновь умолк, а затем проговорил медленно, словно читал заклинание:

— Верь себе. Сомневаешься — остановись! И нет у меня веры этой тишине, о благородный Кей и прекрасная Кейна!

— Но… но что же делать, Лоэн? — удивилась Танэла.

— Был бы я один, сиятельная, то не постыдился бы вернуться, чтобы в должный час прийти сюда снова, уже во всеоружии…

Вернуться? Внезапно Велегост ощутил радость и невиданное облегчение. Дий с нею, с этой горой! Рисковать жизнью Танэлы — и ради чего? Ради старых сказок?

— Мне надо вперед, — тихо проговорила Кейна. — Наверно, ты прав, Лоэн, но я все же попытаюсь.

Кею стало стыдно. А он еще считал себя храбрым! Тоже мне, Железное Сердце!

— Побудьте здесь! — Велегост встал и оглянулся, чтобы подозвать коня. — Съезжу-ка я вперед! Погляжу…

— Нет! — Лоэн тоже вскочил. — О благородный Кей! Да не совершишь ты это безрассудство!

Велегост лишь дернул плечом. Он даже не стал садиться на коня. Сейчас он просто зайдет за скалу, постоит, посмотрит…

Кей быстро прошел вперед, остановился и, не заметив ничего подозрительного, шагнул дальше. Внезапно нога наступила на что-то странное. Велегост невольно остановился. Камень… Впереди не было камня! Но камень лежал перед ним. Красный камень. Красный?

Он не верил своим глазам. Исчезла дорога, скалы, зеленая трава. Под ногами была багровая растрескавшаяся твердь. Велегост поднял взгляд — и замер. Небо стало желтым! Нет, оно вообще исчезло, перед глазами клубилось огромное облако, страшное, пузырящееся. Из кипящего марева беззвучно сверкнула острая молния, повеяло холодом, и тут из самых глубин тучи начало медленно проступать что-то черное. Кей поднял руку, отгоняя видение, но туча не исчезла, она лишь приблизилась, чернота сгустилась, превращаясь в темно-лиловый шар. Холод усилился, сковал руки, ледяными когтями вцепился в лицо. Шар рос на глазах, менялся, терял очертания, гладкие бока змеились шевелящимися щупальцами… Уродливые отростки дрогнули и медленно, неторопливо поползли навстречу. Велегост невольно отшатнулся, и тут откуда-то сбоку начала проступать гигантская черная тень…

— Стригунок!

Резкий рывок — кто-то дернул за плечо. И тут же все исчезло. Перед глазами вновь была пустая дорога, зеленые склоны горы…

Велегост обернулся. Рядом стоял Лоэн, держа за руку Кейну. Лицо сестры было белым словно мел.

— Я же тебе говорила, Стригунок! Ты как?

Ответить, было не так просто. Велегост выдохнул застрявший в легких холод, с силой провел рукой по изуродованному лицу.

— Вы… видели?!

Лоэн покачал головой:

— О нет, нет, благородный Кей! Мы видели только тебя, однако же и этого хватило…

Велегост облегченно вздохнул. Мара! Ему просто привиделось! Но перед глазами по-прежнему была красная пустыня, руки все еще чувствовали ледяной ветер…

— Это… это то, что убило риттеров Зигурда? — понял он. — Сва-Заступница!

Лоэн-гэру кивнул:

— Увы, даже через век злое чаклунство не развеялось. А посему не должно нам отходить друг от друга, особенно здесь, где Обдугаус столь близко…

Кей вздохнул. Хотелось расспросить подробнее, но он понимал — не время. Ясно и так, что кто-то из них троих способен защитить от злой ворожбы. Конечно, не он. Тогда кто? Сестра? Или этот кареглазый? И тут он подумал о Стане. Она там, в таборе, без защиты! Что она видит в этот миг?

— Брат! Стригунок! — Рука Кейны легла на его плечо. — Мы должны идти.

Велегост кивнул, заставил себя усмехнуться. Да, нужно…

Риттер печально вздохнул:

— Не ведаю, что впереди, однако же сердце говорит, что последняя дорога — самая трудная. Но не буду спорить. Оставим же здесь наших коней, хоть и не знаю я, увидим ли мы их по возвращении. И идти должно нам рядом, не удаляясь ни на шаг.

С ним не спорили. Коней стреножили и привязали к ближайшим кустам. Лоэн, покопавшись в мешке, достал небольшой свиток из старой кожи, развернул, быстро проглядел и спрятал за пазуху.

— Пошли!

Кейна улыбнулась и взяла Велегоста за руку. Лоэн протянул свою, и все трое ступили на дорогу, ведущую мимо бурых, поросших белым лишайником скал. Вокруг стояла полная тишина, лишь под ногами мягко шуршала потревоженная пыль. Мертвые Риттеры остались позади, дорога вела дальше, к подножию молчаливой горы. Несколько раз Велегосту казалось, что впереди, у самого Абдугая, он видит какую-то тень, но это были лишь старые деревья, росшие у опушки. Десять шагов, двадцать… Кей начал постепенно успокаиваться. Какая беда может их ждать? Лишь бы не оказался вновь под ногами багровый камень, не плеснула в глаза кипящая желтизна. Он представил, что видели в последний свой миг неведомые риттеры, искавшие сгинувший Клад, и содрогнулся. Одинак говорил о Змеях, о великанах, о мертвых всадниках. Наверное, те, что выжили, просто не нашли подходящих слов.

Лоэн начал что-то негромко напевать, и Велегост вновь позавидовал кареглазому. Интересно, все ли риттеры такие? Наверное, нет. В этом парне было что-то особенное, необычное…

— Дорога! — внезапно проговорила Танэла. — Видите?

Кей невольно взглянул под ноги, но под подошвами была все та же серая пыль.

— Мне кажется… — Кейна остановилась, поднесла руку к лицу. — Гора… Она теперь дальше, чем была!

Лоэн тоже остановился.

— Так ли это, не так, однако же должно идти.

Танэла кивнула, ее пальцы сжали руку брата. Велегост ободряюще кивнул, но на сердце был холод. Он видел — Кейна права. Они прошли уже треть пути, но Абдугай не становился ближе. Кей невольно ускорил шаг, еле сдерживаясь, чтобы не побежать. Еще сотня шагов позади, еще полсотни — но гора, словно издеваясь над непрошеными гостями, отступала куда-то вдаль. Внезапно в затылок ударил знакомый холод.

— Стойте! — Велегост резко оглянулся. — Лоэн, смотри!

Испуганно вскрикнула Танэла. Риттер замер, и Кей заметил, как бледнеет его лицо.

Там, откуда они вышли, клубилась чернота. Пропали скалы, сгинули дальние холмы, даже небо исчезло, будто кто-то всесильный безжалостно обрубил его край. В сотне шагов от них дорога обрывалась, словно падая в пропасть. Но в этой пропасти не было ничего, только черная тень — глухая, безвидная. И эта тень наступала, затапливала долину, обтекала дорогу, неслышно катилась к горизонту…

Велегост, все еще не веря, посмотрел вперед — и ахнул. Абдугай исчез, провалился в черную пропасть. Клубящаяся тьма мчалась навстречу…

— Стригунок!

Танэла прижалась к брату, уткнула лицо в плечо. Велегост вновь оглянулся, рука привычно легла на рукоять меча — и тут же соскользнула. Сражаться не с кем. Против того, что окружало их, бессильна верная сталь.

Лоэн что-то крикнул, взмахнул рукой, и тут Кей заметил, что риттер выхватил меч. Миг — и клинок вонзился в землю. Лоэн-гэру повернулся, резко дернул рукой. По пыли зазмеилась глубокая борозда. Риттер вновь что-то сказал, и тут только Кей понял. Круг! Лоэн пытается начертить круг! Но разве это поможет? Впрочем, терять было нечего. Велегост достал меч, и через миг неровные линии сомкнулись. Риттер ткнул рукой на середину круга, Кей кивнул и схватил сестру за руку, отводя ее от черного края. Лоэн встал рядом, скрестил на груди руки…

И тут их захлестнуло. Чернота плеснула со всех сторон, поднялась до самого неба, погасила солнце. Через миг они стояли на небольшом неровном пятачке. Под ногами была земля, пыльная земля, истоптанная подошвами сапог, а вокруг плескалась тьма. Несколько мгновений они стояли неподвижно, затем Лоэн глубоко вздохнул и устало опустился на землю. В глаза ударили лучи исчезнувшего солнца, и риттер прикрыл лицо ладонью. Велегост невольно поразился — Небесный Всадник исчез, но внутри круга было светло. Он вновь оглянулся, надеясь заметить хотя бы небольшой просвет, щель, через которую можно увидеть исчезнувший мир, но тьма стояла недвижно, словно черная болотная вода.

Кейна судорожно вздохнула, пытаясь сдержать слезы. Велегост осторожно погладил сестру по плечу, затем, не спеша, вложил в ножны бесполезный меч и присел рядом с Лоэном. Риттер покачал головой:

— Увы мне! Не поверил я деду моему и не поверил себе. Чувствовал, однако понадеялся на удачу…

— Ловушка? — Велегост кивнул на черную стену.

— Уи! Поистине те, кто хранил тайну, были предусмотрительны.

Танэла тихо застонала, затем резко провела ладонью по лицу.

— Извините… Кейны не плачут, правда, брат?.. Лоэн, можно что-то сделать? Хоть что-то?!

Риттер медленно покачал головой:

— Рад бы вселить надежду в твое сердце, о прекрасная Кейна, но, увы… То, что я уже сделал, отдалит беду на час, может, на два. Более помочь нечем.

— Два часа? — Велегост оглянулся, словно пытаясь найти выход. — Но за два часа можно что-то… что-то придумать!

Лоэн не ответил, и Кей понял — надежды нет.

Прошел час, затем еще полчаса. Ничего не изменилось. Исчезнувшее солнце все так же освещало пыльную землю, а вокруг стеной стояла черная тьма. Оттуда не доносилось ни звука, даже слова гасли в подступившей темноте. Все трое сидели спина к спине, стараясь не смотреть на близкую смерть.

Молчать было страшно, слова позволяли забыться, не думать о неизбежном.

— Немного ведомо мне, о благородный Кей и прекрасная Кейна. — Голос Лоэна был негромок, но спокоен. — Говорят, что мир наш, сотворенный Господом, отнюдь не единственный, и граница между мирами иногда проходима. Рассказывают также, что Зигурд, сын Сигмонта не зря учился у неведомых чаклунов, и стало ему доступно великое умение — переходить эту границу по собственному желанию. Однако же здесь, возле Абдугая, силы, ему подвластные, вырвались на волю. Посему и гибли его славные риттеры, ибо поражали их неведомые существа иного мира, от которых в нашем нет защиты.

— Я видел багровую пустыню, — вспомнил Велегост. — Над ней была желтая туча…

— Так и возникло то, что назвали Колом. Ибо нарушена здесь граница между мирами. Дивно это, ибо думалось, что восстановится обычный порядок со смертью храброго Зигурда. Почему случилось иное, не ведомо мне. Может, дед мой, славный дукс Анхортас, в силах разгадать эту загадку. То, что мы видим, — не наш мир и не мир соседний. Думаю я, что, с попущения Господнего, перенесло нас за пределы всех миров в некую пустоту, подобную той, что существовала до Дня Творения. И хоть сумел я неким могучим заклинанием отгородиться от гибели, но невелики мои силы…

Велегост окинул взглядом черную стену. Вот, значит, что было, пока Золотой Сокол не принес в клюве первую щепоть песка! Жаль, никому уже не расскажешь…

— Я должна была убить тебя, Лоэн, — внезапно проговорила Танэла. — Прости, если можешь!

Кею показалось, что он ослышался. Убить?! Убить Лоэна? Да за что?

— Так повелел тебе твой державный отец?

Лоэн горько усмехнулся, а Велегосту показалось, что он начинает сходить с ума. Отец? Отец приказал убить человека, которого никогда в жизни не видел?

— Да… Не удивляйся, брат. Отцу сообщили, что некий чародей из далекой страны собирается пробраться к Абдугаю. И этот чаклун знает о тайне, которую отец хотел сохранить любой ценой. И не только знает, но готов употребить ее во зло. Поэтому и послал Светлый меня вместе с тобой, Стригунок. Когда я поняла, что тот человек — это ты, Лоэн, мне стало страшно, но… Я поклялась отцу!..

Велегбст все еще не мог прийти в себя, но в душе вновь шевельнулась обида. Отец доверил тайну сестре. Сестре — не ему.

— Поистине те, кто сказал такое Светлому Кею, лжецы пред Ликом Господним! — Голос риттера звучал твердо. — Ибо менее всего стремился я творить зло. Жаль, не удастся мне стать лицом к лицу с клеветниками!

Кейна промолчала, Велегост бросил взгляд на черную пелену и почувствовал, как сжалось сердце. Темная стена была уже совсем рядом.

— Лоэн! — шепнул он, стараясь, чтобы не услышала сестра.

Риттер повернул голову, вздохнул:

— Увы… Мои силы кончаются.

— Говорят, в Ирий нельзя уходить со злобой в сердце и грехом на душе. — Голос Танэлы дрогнул. — Перед тобой, брат, и перед тобой, Лоэн-гэру, я признаюсь, что собиралась убить невинного человека, хоть и по повелению отца, но в нарушение обычаев людских и Божьих. Это моя первая вина. Вторая же в том, что, умирая, оставляю я своего сына без матери, и поистине эта вина не меньше первой…

— Сына?! — От неожиданности Кей даже привстал. О чем это она? Разве у сестры есть сын?

— Ты не знал об этом, Стригунок! — Танэла грустно улыбнулась. — И никто не знал, кроме отца. Тот, с кем я хотела связать жизнь, погиб на полдне, он был в войске Сварга, когда румы высадились у Акелона. Моему сыну три года, он живет с кормилицей недалеко от Стрежня. Наверное, я плохая мать, Стригунок, но отец прав — в Савмате не любят Кеев-бастардов. Наша мать не простила бы, ты ее знаешь…

Ноги ощутили холод — черная бездна подползла совсем близко. Велегост встал. Остальные тоже поднялись, и теперь все трое стояли, спина к спине. Кей нащупал руку сестры и крепко сжал.

— Мне тоже тяжело уходить с кровавой ношей, — вздохнул он. — По моему приказу убили безоружных людей, которые искали моей милости. Я жертвовал своими воинами, посылая их на верную смерть. И хотя я лишь выполнял свой долг, долг Кея, их души все равно потребуют суда в Ирии. Но не только в этом моя вина. Я не верил своему отцу и завидовал брату. Завидовал — и был готов поднять на него меч. Да смилуются надо мною Золотой Сокол и Матерь Сва!

Холод стал сильнее, ледяное дыхание опалило лицо, и Велегост закрыл глаза. Найдут ли их души путь в теплый Ирий из этого черного безмолвия?

— Вы вините себя в сделанном, но мой грех тяжелее, — заговорил Лоэн. — В час, когда решалась судьба моей страны, я не взял в руки меч и не вышел на битву. И хотя запретили мне это мой отец и мой дед, должно было пренебречь запретом, ибо решалась в тот день судьба Логры и был на счету каждый боец. И был я плохим мужем и плохим отцом. Оставил я свою семью, хоть и по велению долга, но в нарушение законов Божьих и людских. Да смилуется надо мною Творец!

Все было сказано, и трое замерли на пороге Вечности. Мгновения тянулись, холод подступал к сердцу, наплывало забытье, и черная пелена уже затуманивала разум. Даже сквозь сомкнутые веки было видно, как темнеет вокруг.

— Звезда…

Голос сестры донесся, словно издалека, и Велегосту почудилось, что Кейна просто произнесла свое имя. Танэла — Звезда. Отец называл дочь Звездочкой…

— Звезда! — Голос Кейны прозвучал громче. — Стригунок, звезда! Она светит!..

Открывать глаза было трудно, почти невозможно, но Велегост все-таки разлепил заледенелые веки. В глаза ударил свет — острый, яркий. Звезда горела где-то далеко, в неизмеримой дали, но ее лучи пронзали черную тьму, рождая нежданную надежду.

— Лоэн!

Риттер отозвался не сразу:

— Я не верил. Господи, прости мне неверие мое!

Свет стал сильнее, он уже слепил глаза, звезда росла на глазах. Дышать стало легче, ледяные клещи отпустили сердце. И вот огонь, невыносимо яркий, живой, загорелся совсем близко. На миг Велегосту показалось, что он видит очертания огромной светящейся чаши, от которой исходит золотистое сияние. Видение исчезло, и тут тьма дрогнула. Луч цвета старого золота, разрубив черную пелену, упал, превращаясь в узкую тропу, висевшую прямо над бездной. Пахнуло теплым воздухом, в висках бешено застучала кровь…

— Велика сила Небесной Чаши! — Лоэн медленно поднял руку к черному небу. — Пойдемте, ибо это — наш путь!

Он первым ступил на золотистую тропу, затем повернулся, подал руку Кейне. Велегост шагнул последним, и тут же за его спиной неслышно сомкнулось темная стена. Золотая дорога казалась тонкой, невесомой, но ноги ступали ровно, и каждый шаг словно прибавлял силы. Сначала медленно, затем все быстрее и быстрее, тропа расширялась, становилось теплее, и вот в глаза ударил яркий солнечный свет. Негромко вскрикнула Танэла. Велегост обернулся — и ахнул. Исчезла черная бездна, над ними голубело безоблачное летнее небо, вокруг лежала знакомая долина, а впереди зеленел лес, росший на склоне загадочной горы.

* * *

Они вновь сидели, но уже не на дороге, а в душистой траве. В двух шагах была опушка, а над ними возвышалась недвижная громада Абдугая. Вдали темнело два небольших пятнышка. Страшные скалы — Мертвые Риттеры — казались отсюда безобидными камешками.

— Поистине неисчислимы силы Небесной Чаши, — негромко рассказывал Лоэн. — И пока хранит ее дед мой, славный Анхортас, не страшны нам ни меч, ни ворожба. Тридцать лет, с того несчастного дня, как погиб гэну Удер, последний правитель Логры, наша семья бережет святую реликвию. Не отдали мы ее безбожному Арх-тори, коего недаром прозвали Медведем-Волопасом. Не смог он добыть ее, хоть и многих посылал он разбойников во все стороны света. Но не открыли мы ворота твердыни нашей и сберегли Чашу для тех, кто ее будет достоин…

Риттер замолчал и улыбнулся. Велегост тоже усмехнулся. Приятно чувствовать себя живым. И хорошо, что где-то существует загадочная Чаша!

— Эта Чаша… Она может все?

Лоэн рассмеялся:

— Все может лишь Господь! Однако же сил Его Чаши и мудрости деда моего хватило, чтобы даже через полмира следить за неразумным риттером, который пренебрегает мудрыми советами, и вовремя спасать его, как спасают из проруби слепого щенка… Но не пора ли нам двинуться в путь? Если прекрасная Кейна уже отдохнула…

— Прекрасная Кейна отдохнула. — Танэла встала, поправила длинные светлые волосы. — Лоэн… После всего… Мне нечего стыдиться, но все равно — прости! Я не виновна, что получила именно этот приказ, а не другой.

— Полно! Мы все сказали правду, а правда не может обидеть. — Лоэн достал из-за пазухи свиток, развернул, прищурил глаза. — Однако же поиск наш не закончен…

— Нам направо, — вздохнула Кейна. — Это совсем рядом.

Велегосту оставалось лишь удивиться — в очередной и явно не последний раз. Он уже понял, что кареглазый парень не иначе как из семьи чаклунов, может, даже рахманов, ведь Патар Урс рассказывал, что рахманы живут по всему свету. Но Танэла!.. Как плохо он знал старшую сестру!

Тропа, еле заметная в густой траве, вела вдоль опушки. Кей то и дело оглядывался, однако ничего загадочного заметить пока не мог. От горы приятно веяло прохладой, вдоль тропы росли невысокие колючие кусты, а если что и привлекало внимание, так это отсутствие птиц. Впрочем, к этому он уже успел привыкнуть.

Тропа резко свернула влево, пошла вниз…

— Здесь!

Велегост удивленно оглянулся. Прямо перед ними была круглая поляна, посреди которой лежал большой бурый камень, издали напоминающий грубо сколоченный стол. За ним возвышалась серая, в белесых пятнах лишайника скала. Кей недоумевающе посмотрел на сестру. Неужели это и есть та самая тайна?

— Поистине так. — Лоэн остановился и глубоко вздохнул. — Как сладостно, о друзья мои, узреть окончание столь долгого и столь нелегкого пути! Дивлюсь лишь я, о прекрасная Кейна, сколь точно и быстро ты нашла это место.

Танэла не ответила. Быстро оглядевшись, она направилась к скале. Велегост последовал за сестрой, все еще недоумевая. Камень весьма походил на жертвенник, а скала — на сотни иных скал, которые довелось увидеть по пути.

— И здесь тоже! — Кейна указала рукой куда-то вверх.

Велегост поднял взгляд и усмехнулся. Старый знакомый!

Кеев Орел распластал широкие крылья по серому камню. Когти сжимали Железный Венец. Годы пощадили тамгу Кея Кавада; если б не пятна лишайника, можно было подумать, что лишь вчера острый резец врубался в скалу.

— Змея нет, только Орел. — Танэла отступила назад, внимательно оглядывая серый камень.

— Уи, сиятельная. — Лоэн подошел к скале, осторожно коснулся рукой. — По всему видно, не смог славный Зигурд пройти этот путь до конца.

Между тем Танэла тоже подошла к скале, быстро провела рукой.

— Есть! Смотрите!

Прямо под Орлом чьи-то руки вырубили странное углубление. Словно могучий волат со всего размаху ударил пятерней по камшо. Края уже стерлись, местами осыпались, и Велегост понял, что след — очень давний. Куда более давний, чем залетевший сюда Кеев Орел.

— Ну что, Лоэн? — Кейна улыбнулась и отошла на шаг. — Кто приложит руку я или ты?

Риттер улыбнулся в ответ и молча поклонился.

— Лоэн! Сестра! — не выдержал Велегост. — Да объясните же!..

Кейна задумалась, вздохнула:

— Я клялась, что не выдам тайну… Я плохо исполняю клятвы, Стригунок! То, что ты видишь, лишь камень — каменная Дверь, за которой спрятана невиданная сила. Знаешь, как погиб дядя Улад?

Кей поневоле удивился. Вспомнились рассказы отца…

— Дядя Улад погиб, когда боги сотрясли землю. Сдвиг-Земля! Это случилось двадцать лет назад, он вел свое войско за Денор против дяди Алая…

— Не боги! Теперь понимаешь?

Не боги? Велегост с ужасом посмотрел на отпечаток руки, врезанный в камень. Не боги?! Неужели…

— Отец знал об этой Двери. Знал — и даже видел ее в чаклунском Зеркале. Знал он, знали Патар Урс и великий шайман Тай-Тэнгри. Тогда, возле Утьей переправы, именно Тай-Тэнгри сделал так, чтобы малая кровь остановила большую…

Кей покачал головой — слишком многое пришлось узнать за этот день. Да, тогда, двадцать лет назад, оба войска погибли, погибли дядя Улад и дядя Алай. Но разве человек в силах совершить такое?

— Значит, если я приложу пальцы, — Велегост осторожно протянул руку, но тут же поспешил отдернуть, — эта Дверь… откроется?

— О нет, благородный Кей! — усмехнулся Лоэн. — Тот, кто создал то, что твоя сестра назвала Дверью, не был столь безрассуден. Нужен человек, которому Господь или судьба даровали такое право. Без него камень останется просто камнем.

— Человек-Ключ, — кивнула Кейна. — Стригунок, ты ведь помнишь, я приемная дочь. Я была еще в колыбели, когда кто-то захотел уничтожить Ключ. Уничтожить меня, понимаешь? Все наше село вырезали, но Урс, он тогда еще не был Патаром, вывез меня и мать. Через год мать умерла, и тогда Светлый удочерил меня. Ты не удивлялся, почему у меня такое странное имя? Мать — моя настоящая мать, звала меня Зирка — Звездочка. Но у Кейны не может быть столь простого имени. Так стала я твоей сестрой, Стригунок! Во всей Ории только я могу открыть Дверь. Я и…

Она посмотрела на Лоэна. Риттер развел руками:

— Я поведал уже почти все. Я тоже родился с этим даром, и дед мой, славный дукс Анхортас, направил меня в страну Ут к горе Абдугай. Не лгал я, говоря о родиче своем, Зигурде, сыне Сигмонта, ибо он тоже был Ключом и надеялся пробудить великую силу, что скрыта за этим камнем. Говорят, что сотворили это некие древние люди, которых, как узнал я, вы именуете Первыми. Мы, логры, иначе называемые дэргами, — их потомки. Думаю я, что и Дети Тумана — тоже нашего племени. И даже у вас, в земле Ут, живут наши родичи, что унаследовали от предков не только кровь, но и великие знания… Теперь понимаю я твоего отца, сиятельная, и, коли так, не смею первый стучаться в Дверь. Попробуй ты. Но если нужна помощь, я буду рядом. Не бойся! От одного прикосновения Земля не сдвинется с места.

Он вновь поклонился и отошел в сторону. Велегост нерешительно поглядел на сестру и последовал его примеру. Они прошли к краю площадки и присели в высокую траву.

— Не подходите! — послышался негромкий сдавленный голос Танэлы. — Что бы ни случилось — не подходите!

— Это… Это не опасно? — шепнул Кей.

— О нет, нет! — улыбнулся Лоэн. — Не опаснее, чем разжигать костер. Однако же костер следует разжигать умело…

Несколько мгновений Танэла неподвижно стояла у скалы, затем ее рука медленно поднялась, прикоснулась к камню, исчезла в углублении. Кей замер — но ничего не произошло. Танэла стояла не двигаясь, серый камень молчал. Велегост уже успел подумать, что отец ошибся, как вдруг послышался сдавленный крик. Кейна отдернула руку, отшатнулась, ладони закрыли лицо…

— Апа!

Велегост бросился к сестре, обнял за плечи. Кейна опустила руки, глаза глядели растерянно:

— Что… Что это было?

— Мы ничего не видели! — растерялся Кей, но тут послышался негромкий смех.

— Прости меня, сиятельная Танэла! — Риттер улыбался. — Не над тобой смеюсь я, просто вспомнил, как довелось мне впервые так же приложить руку к Двери. Было это далеко отсюда, но давние секреты сходны… Тебе не объяснили?

— Нет! — Танэла растерянно взглянула на скалу. — Отец сказал, что нужно просто приложить руку, а дальше я пойму сама…

Лоэн вновь улыбнулся и кивнул:

— Станьте здесь. И не бойтесь ничего, ибо если сие и волшебство, то не злое. Смотрите!

Он замер на мгновение, поднял взгляд к небу, затем осторожно прикоснулся ладонью к камню. И тут же свет померк, исчезло солнце, пропала серая скала. Велегост еле удержался от крика — в глаза вновь ударила знакомая чернота. Но страх мгновенно прошел, сменившись восхищением. Звезды! Черное небо было полно звезд — ярких, лучистых, подобных той, что светила им на краю гибели. Звезды были всюду: сверху, рядом, даже под ногами, — и Велегост понял, что он уже не стоит, а неподвижно висит в черном пространстве…

— Стригунок? Это ты?

Кей обернулся — и замер, пораженный. Тело Танэлы светилось, горело теплым серебристым огнем. Он взглянул на себя — и только вздохнул. Так, наверно, выглядят боги.

— Лицо! Стригунок! Твое лицо! Шрамы исчезли!

Рука привычно коснулась щеки, и Кей горько усмехнулся — нет, таких чудес не бывает. Шрамы никуда не делись, как и перебитый нос, порванные губы. Все это только видение, мара.

— Поистине, не видел я большей красоты! — Лоэн подошел ближе, поднял взгляд к черному, полному звезд небосводу. — И хоть не впервые зрю такое, однако же каждый раз дивлюсь!

Тело риттера тоже светилось, теплым огнем горело лицо, от пальцев рук исходило яркое сияние. Велегосту даже показалось, что парень стал выше ростом.

— Говорил мне дед мой, славный дукс Анхортас, что именно так выглядели наши пращуры, те, кто сотворил это чудо. И лишь потом обрели они низкую плоть. Так ли это, не ведаю… Однако же Дверь открыта. Чего желаешь ты, прекрасная Кейна?

Танэла нерешительно провела рукой по воздуху. Несколько светящихся искр сорвалось с пальцев, и тут же где-то совсем рядом закрутился яркий светящийся водоворот. Кейна замерла.

— Отец хотел проверить, — неуверенно проговорила она. — Хотел узнать, действительно ли я могу… И еще. Он хотел, чтобы Дверь нельзя было использовать для злых дел. Чтобы нельзя было разрушать, жечь, сотрясать землю…

Лоэн кивнул и легко вскинул вверх правую руку. Велегост даже не понял, что произошло. На миг ему показалось, что рука риттера коснулась одной из звезд. Пальцы Лоэна засветились ярче, и над его ладонью начал быстро расти маленький золотистый шарик. Вот он стал размером с яблоко, затем с голову ребенка. Лоэн отступил на шаг — шар был уже огромен, он заслонял звезды, по золотистой поверхности пробегали яркие сполохи. Риттер вновь взмахнул рукой и схватил еще одну звездочку, совсем маленькую, горевшую голубым огнем.

— Поймал!

Послышался негромкий смех, Лоэн провел ладонью по воздуху, и синяя звездочка превратилась в маленький шарик. Риттер удовлетворенно кивнул и внезапно резко взмахнул левой рукой.

Негромко ахнула Танэла. Звездная россыпь исчезла, пропал золотистый шар, а перед ними в голубоватой дымке плыла неровная поверхность, покрытая синими и коричневыми пятнами. Лоэн нетерпеливо дернул ладонью. Пятна выросли, налились цветом…

— Узнаете? — Светящаяся серебристым огнем рука указала куда-то в самый центр, где по зеленовато-бурому простору тянулась узкая неровная голубая полоска.

Велегост решил, что Лоэн шутит, но внезапно в голубых изгибах почудилось что-то знакомое. Он уже видел это!

— Денор! Денор! Это… Это Ория?!

Да, он уже видел такое — на большой мапе, что хранилась у отца. Все верно, Денор, слева — желтые пятна Змеевой Пустыни, на полдне — Змеиное Море, Харбай, а вот и Савмат — маленькая точка на изгибе синей ленты.

— Страна Ут! — кивнул Лоэн. — Таковой не видят ее даже птицы, ибо не по силам и орлу подняться в заоблачную высь. Отсюда не увидеть многого, однако же стоит лишь захотеть…

В его руке каким-то чудом оказалась серебристая палочка — светящаяся, невесомая. Острие ткнуло куда-то влево, в темное неровное пятно. И тут же пропал Денор, темные пятна выросли, превращаясь в поросшие лесом склоны, мелькнули знакомые камни.

— Сва-Заступница! — Велегост протер глаза. Перед ним была серая, покрытая лишайником скала, возле нее — трое в знакомых плащах…

— Это… Это мы! — Танэла тоже узнала и в растерянности отступила на шаг. И в тот же миг другая Танэла, та, что стояла у камня, сделала то же самое.

— Так и есть, сиятельная! — Лоэн легко двинул ладонью, и скала исчезла, уступив место громадной, поросшей лесом горе. — Ибо только нам дано видеть истинную Дверь, все прочие узрят лишь мертвый камень. Однако же не зря обратил я внимание ваше. Глядите!

Гора отодвинулась, скрывшись за легким полупрозрачным облаком. Лоэн закрыл глаза, немного подумал и медленно провел по воздуху ладонью. Миг — и пропала зелень горного леса, а перед глазами начало медленно проступать огромное, похожее на гнойный нарыв багровое пятно, окруженное тонкой синей каймой. Пятно дрожало, пульсировало, словно пытаясь разорвать непрочный обруч.

— Вот оно, Коло! — Риттер махнул рукой, и в воздухе закрутился серебристый вихрь. — Цвет неба — цвет нашего мира, иной же — знак мира чужого. Здесь, у Абдугая, сместились миры, и да простит Господь того, кто допустил это. Но довольно! Пора вернуть истинный лад!

Легкое движение — и вихрь окутал багровое пятно. Громадный нарыв на миг замер, затем дрогнул, словно пытаясь вырваться из серебристой сети. Синяя кайма стала тоньше, подалась в стороны, но выдержала. По багровой поверхности пошли волны…

— Почему мы смогли пройти через Коло? — негромко спросила Танэла. — Кто нас провел, ты или я?

— Никто бы из нас не прошел один, сиятельная. Однако же вдвоем смогли мы противостоять чужому миру. Потому и стремился я, дабы не расставались мы надолго, особенно здесь, у Обдугауса…

Велегост вспомнил о Стане. Как она там? Смог ли Лоэн защитить девушку?

Багровый цвет сменился красным, затем начал светлеть. Синяя кайма выросла, подалась вширь, серебристый вихрь кружился, рассыпая легкие, невесомые искры. Велегост с трудом оторвал взгляд — в глазах рябило.

— Почему это не сделал сам Зигурд?

Лоэн-гэру пожал плечами:

— Думаю, не смог он пройти мимо Мертвых Риттеров, чтобы отворить Дверь. Да и не Дверь искал он. Нужна ему была она лишь для того, дабы отыскать Клад Детей Тумана. Но не возмог он, лишь привел беду в эти края.

— Он искал Мерило? — вспомнила Кейна.

— Уи, сиятельная. Мнится мне, что вещь, Мерилом именуемая, дарует невиданную силу — открывать Дверь, даже не подходя к ней и ее не видя. И не нужен для этого Ключ, довольно лишь нехитрых знаний, что доступны любому чаклуну. И хвала Господу, что не отыскан доселе сей Клад, ибо не счесть бед, ежели попадет он в руки глупца или злодея…

Розовый круг сжался, превратился в точку и сгинул, сменившись ровной голубизной. Лоэн облегченно вздохнул:

— Конец злому чародейству! Жаль, не ведал я об этом прежде, чем тронулся в путь, ибо очистил бы дорогу и не было нужды нам претерпевать беды… Однако же сделанного довольно. Что еще показать вам?

— Савмат! — усмехнулась Танэла.

Лоэн поднял руку. Легкая вспышка — и перед глазами блеснула тихая гладь Денора. Слева желтела кромка высокого берега, а дальше темнели десятки крыш, обрамленные белым кольцом каменных стен.

— Красиво! — вырвалось у Кейны. — Лоэн, а что можно еще?

— Дождь, — улыбнулся риттер.

Левая рука дрогнула, и на город начала медленно наползать серая пленка облаков.

— Только дождь? — осторожно спросил Велегост. Увиденное почему-то напугало.

Конечно, чаклун вызовет дождь и без всякой Двери, но чтобы так, одним движением ладони!..

— Увы, нет! — Риттер вздохнул. — Дождь может стать ливнем, ливень — грозой, гроза же — ураганом…

…Тучи уже затянули весь город, стало темнее, и вот облака прорезала острая вспышка молнии…

— Нет! — вскрикнула Танэла. — Не смей!

— Помилуй, прекрасная Кейна! — Риттер опустил руку. — Неужто похож я на злого чаклуна? Над стольным городом, где правит твой державный отец, пройдет дождь, и не будет от этого беды. Однако же вы спросили, и я дал ответ. Дождь может быть простым, но может — огненным. Река может выйти из берегов или повернуть вспять. И земная твердь способна стать подобной воде…

— Сдвиг-Земля! — вырвалось у Кея.

— А разве не вы сотворили это двадцать лет назад? Разве не вы сотрясли землю у Денора? Не вы ли погубили тысячи людей?

Внезапно Велегост почувствовал стыд. Он не виновен в давней беде, он даже не знал об этом. Но ведь отец знал, и, может, не только знал!

— Тогда была война! — быстро заговорила Кейна. — И эту войну нужно было остановить, даже такой ценой! Это сделал Тай-Тэнги, огрский шайман, но он умер, умер два года назад. Перед смертью он велел передать отцу, что его Дверь закрыта навеки!..

— Но эта открыта, о прекрасная Кейна! Сейчас твой отец хотел не подпустить к Двери меня, пусть и не задумывал я ничего злого, а через год пожелает, чтобы ты предотвратила новую войну…

— Нет… — неуверенно начала Танэла. — Он никогда… я…

— Лоэн прав! — вздохнул Велегост. — Мы уже выпустили Смерть на свободу. Тебе прикажут, сестра, и ты сделаешь.

Кейна не ответила. Все трое молчали, а перед глазами клубились темные тучи, сквозь которые беззвучно сверкали молнии. Савмат исчез, накрытый грозой. Велегост вновь взглянул на кипящие облака и внезапно понял, что он видит. Нет, не грозу! Не дождь, внезапно обрушившийся на Кей-город! Он видит свое будущее — такое же грозное, в тучах и пламени. Достаточно узнать, как обращаться с неведомой силой, и тогда… Сестра поддержит его, и он поведет на столицу не кметов с мечами и гочтаками, а тучи, готовые разразиться дождем — огненным дождем! Перед этим будет бессильно все — интриги матери, хитрость брата, серебро Кеевых мужей. И сквозь огненный вихрь блеснет для него, для Кея Железное Сердце, Венец Кавада. Но это станет лишь началом! Огры, румы, лехиты — что они смогут против ЭТОГО?!

— Нет! — прошептал он, словно отгоняя нежить. — Нет! Нет! Никогда!..

— Стригунок! Стригунок!

Сестра что-то говорила, трясла за плечо, Лоэн поддержал за локоть, помогая сесть, но перед глазами Кея по-прежнему стояли тучи, разрезаемые молниями. Его, Велегоста, сына Войчемира, называют Железным Сердцем. Тогда, наутро после Битвы Солнцеворота, он поклялся, что больше никогда не прикажет убивать безоружных. Поклялся… Но потом, когда он узнал, что Венец достанется другому…

— Не должно употреблять эту силу во зло, — негромко заговорил риттер. — Лучше запереть Дверь навеки — и забыть о ней. Когда погиб славный Зигурд Змеебойца, предки мои закрыли Дверь, что была в земле Детей Тумана. И моя семья тоже закроет Дверь, когда враги ворвутся за наши стены. Однако же сколь жаль уничтожать великое чудо!

Лоэн задумался, а затем медленно провел рукой перед лицом Кея. Исчезли кипящие тучи, пропал Савмат, а вместо этого Велегост увидел легкое серебристое облако. Светящийся туман заструился со всех сторон, обволакивая тело, словно кокон. В висках застучала кровь, внезапно заныли зубы, в ладони вонзились сотни маленьких иголок…

— Не бойся, Кей! Ждать недолго, и не принесет тебе это зла…

Велегост кивнул и прикрыл глаза. Что задумал риттер? По телу разливался сухой жар, начал ныть затылок, боль от невидимых иголок на миг стала невыносимой… И вдруг все кончилось. Кей открыл глаза. Вокруг ярко горели знакомые звезды, а рядом стояли два светящихся призрака. Лоэн-гэру улыбался.

— Прости, что не предупредил, о благородный Кей, однако же хотелось доказать сказанное прежде. Сила, которую скрывает Дверь, может многое — если не все. Среди прочего способна она пробудить силы, что скрыты в нашей душе и в нашем теле. Не спрашивал я тебя, что сталось с твоим лицом, Кей Велегост, ибо не должно спрашивать попусту. И не сочувствовал, ибо такое сочувствие лишь унижает истинного риттера. Однако же теперь могу сказать, что Дверь, за которой ты видел только смерть, способна подарить надежду…

Ладонь уткнулась в изуродованный нос, легла на губы…

— Что? Что ты сказал, Лоэн?!

Риттер вновь улыбнулся, и Велегосту почудилось, что свет, идущий от сверкающей фигуры, на миг стал сильнее.

— Тело наше само способно лечить раны. Искусный знахарь не станет поить страждущего отваром из болотных лягушек или прикладывать к ране крысиное мясо. Должно лишь разбудить силы, что спят в каждом из нас. Теперь эта сила проснулась и в тебе, о благородный Кей. Небыстрое и непростое это дело, однако же не ошибусь, ежели скажу: через год, много — через полтора, быть твоему лицу таким, каким и должно, без шрамов и рубцов. И не благодари меня, ибо не мне обязан ты.

Велегост с трудом отнял руку от щеки, все еще не веря. Нет, такого не бывает! Даже боги не способны на это!..

— И лечить возможно не одного, а целые села и даже народы. Так остановил дед мой, славный дукс Анхортас, Черную Смерть, что стояла у наших границ. И не однажды случалось это…

Лоэн резко взмахнул рукой. Черное небо засеребрилось мириадами ярких искр — и тут все пропало. В глаза ударило яркое солнце. Вместо светящейся сферы перед ними вновь была серая скала, покрытая белесым мертвым лишайником. Кей с трудом перевел дух. Виденное казалось сном, даже бредом. Но ведь это было! Ладони еще помнили следы уколов, слегка ныли виски…

— Ты — великий чаклун, Лоэн-гэру, — негромко проговорила Танэла, осторожно притрагиваясь к холодному камню. — Теперь я понимаю, почему тебя так боятся!

— Боятся? — Риттер явно растерялся. — Меня нечего бояться, сиятельная! Ежели возжелаешь, научу и тебя, как открывать Дверь, ибо не так и сложно искусство это…

Кей молчал, хотя и понимал, что молчать нельзя. Нужно поблагодарить… Нет, поблагодарить можно и потом! Надо объяснить сейчас, пока они еще здесь, что Дверь нельзя оставлять открытой! Перед глазами вновь встали серые тучи, разрезаемые молниями…

Велегост быстро оглянулся, словно кто-то мог подслушать его мысли. Нет, он не желает зла — ни брату, ни матери. Он никогда не попросит сестру, чтобы та разбудила Смерть, убившую дядю Улада! Он никогда не разверзнет землю перед конницей брата, который посмеет посягнуть на Венец! Он не взбунтуется против отца…

— Стригунок! — Рука Танэлы легко коснулась плеча, и Велегост вздрогнул, словно к горлу приставили холодное лезвие кинжала. О чем он думает? Сва-Заступница, о чем он смеет думать!

— Нам надо возвращаться. — Первые слова дались тяжело, но дальше пошло легче. — Сестра, ты все узнала? Все, что велел отец?

Кейна неуверенно поглядела на Лоэна, затем кивнула:

— Я должна все рассказать Светлому. Лоэн, ты поедешь с нами в Савмат!

Последние слова прозвучали твердо, как приказ. Впрочем, риттер и не пытался спорить и лишь молча поклонился. На душе у Кея стало легче.

— Надо возвращаться, — повторил он. — Нас ждут.

Имени Станы он называть не стал, но заметил, как на щеках Лоэна вспыхнул легкий румянец. Кей отвернулся, ладонь коснулась лица. Риттер обещал… Такие, как Лоэн, не лгут, но парень из неведомой земли мог просто ошибиться. Впрочем, разве дело только в разорванных губах и сломанной переносице? Недаром говорят, что любовь даруют боги…

* * *

Закатное солнце отражалось в гладкой стали. Сторожевой кмет был виден издалека, и Велегост облегченно перевел дух. Живы! До поляны, где ждал отряд, было далеко, но Кей уже пытался угадать, кто тот парень, что стоит на посту. Хорошо, если уцелели все — и десятник со смешным именем, и его кметы, и, конечно, синеглазая девушка.

Хотелось подбодрить усталого коня, бросить его галопом, но Кей сдержался. Ничего не случилось, они возвращаются, целые и невредимые, сейчас он окликнет часового, пошутит, спросит, не соскучились ли…

Наконец Велегост узнал кмета. Улог, из-под Савмата, отец — конюший в Палатах отца…

— Кей!

Голос был незнакомый — хриплый и тихий. Парень повернулся, на Велегоста взглянули полные боли глаза.

— Кей…

Руки похолодели, заныло сердце, но Велегост все же попытался улыбнуться:

— Чолом, Улог! Что невесел?

Кмет ответил не сразу:

— Чолом! Остался за старшего, Кей. Девушка жива. И… у нас гость…

Велегост кивнул, соскочил с коня и, с трудом сдерживаясь, чтобы не побежать, шагнул вперед. Ноги скользнули по чему-то мокрому. Кей взглянул вниз — и еле удержался, чтобы не вскрикнуть. Да, он уже видел такое, и не раз, и не два. Но тогда кровь была на белом — на холодном зимнем снегу…

…Трупы лежали на поляне — один на другом, тяжелые, недвижные. Никто не бросил оружия. Мертвый десятник сжимал в руке меч, из расколотого черепа стекал желтый мозг. Рядом лежала чья-то рука — оторванная, с красными нитками жил. Ленивые мухи неторопливо ползали по засыхающей крови. Велегост невольно отвернулся. Теперь он понимал, как погибли риттеры Зигурда…

— Вернулись…

Голос был знаком, но Велегост не спешил оборачиваться. Почему-то он ждал, что еще увидит этого человека. Может, не здесь, но обязательно увидит.

Странный старик сидел на земле, держа на коленях голову Станы. Девушка была без сознания, побелевшие губы сжались, светлые волосы закрывали лицо.

— Вы вернулись поздно, но все же не опоздали. Маленькая госпожа жива.

Черные глазницы смотрели в упор, и Кею вновь показалось, что старик видит. Рядом еле слышно плакала Танэла. Лицо Лоэна было белым как мел.

— Пусть она спит. Я сделал, что мог…

Одинак осторожно уложил голову Станы на землю и медленно встал. Тут только Велегост заметил, что на нем уже не белая рубаха, а красный, отороченный золотом плащ. В седых волосах неярко блеснула серебряная диадема.

— Ты напрасно не сказал нам правды, Зигурд, сын Сигмонта, — негромко проговорил Лоэн. — Я догадался слишком поздно.

На миг Велегост почувствовал изумление, но тут же все сложилось в единую цепь: мертвые риттеры, невидимые враги, потомок Зигурда Змеебойца, соединивший два мира в один. И — Одинак, единственный, кто не боялся проклятого Кола…

— Вы тоже не сказали мне правды. — Старик медленно покачал головой. — Когда я понял, что эти люди оставлены умирать, я пришел и пытался помочь. Что еще мог я сделать?

— Предупредить! Рассказать, что нас ждет! — не выдержал Кей. — Тебе мало того, что уже случилось?

— Рассказать? — В мертвых глазницах, казалось, вспыхнул огонь. — Разве это остановило бы тебя? Ты — не первый, кто пытался завладеть моим наследством, просто ты более удачлив, чем прочие.

— Поистине, это нет так! — Лоэн шагнул вперед, в голосе звенел гнев. — Не ведаю я, кто ты — Зигурд или призрак Зигурда, но должен ты ведать, что все это принадлежало Детям Тумана! И ни ты, ни прадед твой, хоть и славен он был среди риттеров, не имели права передавать тайну другим!

— Добавь: другим людям. — В тихом голосе промелькнула насмешка. — Узнаю гордыню дэргов, Лоэн-гэру, сын Парса! Вы, нелюди, всегда боялись, что ваша тайна станет известна непосвященным!

Нелюди? Что за бред? Велегост, не понимая, повернулся к сестре. Она лишь пожала плечами, и Кею подумалось, что старик все же повредился рассудком.

— Поистине злость не бывает правой! Мы всегда делились тем, чем владели, и прадед твой должен был ведать это лучше прочих. Но многие тайны — поистине слишком тяжкая ноша. Что сделал ты, Зигурд, своим злым чаклунством? Впустил в наш Божий мир чудищ, коим нет имени и названия? Опустошил целый край? А после оставался на руинах, дабы прочие не проникли к Обдугаусу?

— А ты, Лоэн-гэру, всех спас. — Бледные губы искривились усмешкой. — Радуйся, ворожба дэргов вновь оказалась сильнее. Но это ненадолго! Логра, твоя земля, уже пала, пала страна Детей Тумана, придет черед и дхаров. Пока же ухожу я, поистине отплатив добром за зло. Прощайте!

— Постой!

Велегост бросился вперед, но старик поднял правую руку, и тут же его высокая фигура начала бледнеть, медленно исчезая в вечерних сумерках. Вскрикнула Танэла, Кей закусил губу, чтобы не выдать страха. Лоэн вздохнул, пальцы коснулись лба, затем плеча…

— Прощай, злосчастный Зигурд, и да смилуется над твоей душой Тот, Которого ты не чтил! Однако же должен ли я объясниться, о благородный Кей? Ибо слова его…

— Ты ничего нам не должен, Лоэн! — перебила Танэла. — Лучше принеси воды, Стане плохо.

И тут только Велегост опомнился. Люди, нелюди! Они тут болтают!.. Он бросился к девушке, осторожно приподнял голову. Стана негромко застонала, губы дрогнули…

— Ничего, Стригунок! — Кейна опустилась на колени возле девушки, руки скользнули по виску, затем прикоснулись к бледной щеке. — Хвала Матери Сва, у нее просто обморок.

Подбежал Лоэн, неся в шлеме воду. Кей обмакнул руку, смочил сжатые губы. Стана вновь застонала, веки слегка дрогнули:

— Ты… Велегост, ты здесь? Ты пришел? Лоэн… Кейна… Вы вернулись? Мы… Я так ждала…

В первый миг Кей даже растерялся, не зная, что сказать.

— Я вернулся, Стана! Мы…

— Я знала… — Синие глаза медленно открылись. — Ты ведь победил их всех? Этих… этих страшных… Правда?

Велегост не нашел что ответить, а девушка внезапно всхлипнула и уткнулась лицом в его плечо. Кей сидел неподвижно, боясь даже пошевелиться, а Стана плакала, повторяя сквозь слезы одно и то же:

— Вернулся… вернулся… вернулся… вернулся…

Глава третья

ЖЕЛЕЗНОЕ СЕРДЦЕ

Кнеж Савас был толст, усат и громогласен. Издали он походил на бочку — на очень большую бочку, по чьему-то странному недомыслию наряженную в богатый парчовый кафтан и увенчанную высокой красной шапкой. И гудел он под стать бочке, даже еще громче. В те редкие мгновения, когда кнеж пытался смирить свой голос, гудение не прекращалось, становясь лишь немного глуше.

— Давно, давно тебе, Кей, надо было меня позвать. Без моих гурсаров тебе вовек не справиться, клянусь Перкуном! Куда твоим заморышам до наших орлов? Всем вы, сполоты, хороши, да только трем вещам не обучены — рубиться, пить и хвастать!

Обижаться было нельзя. Кнеж был давним союзником отца, кроме того, толстяк явно шутил — маленькие глазки смеялись, а пухлая рука так и лезла крутить левый ус. Усы у Саваса были приметные — длинные, как у бродников, к тому же выкрашенные в ярко-рыжий цвет. Правый, который явно крутить не полагалось, был лихо заломлен за ухо, украшенное большой серебряной серьгой.

Велегост и не думал обижаться. Кнеж честно выполнил обещание, приведя две сотни одетых в бронь латников в самое сердце Харпийских гор. Привел он и мастеров, сделавших невозможное — за неделю Лосиный Бугор превратился в настоящую крепость. И теперь довольный Савас водил Кея вдоль пахнущего свежей сосной высокого частокола.

— Глиной обмажем — век стоять будет! — Пухлая ладонь похлопала по бревну. — Нет, Кей, не справиться тебе без лехитов. Даже если пить да рубиться научитесь, так, как мы, хвастать все равно не сможете!

Велегост улыбнулся — кнеж свое дело знал. Теперь его мастера строили вторую крепость у самой мадской границы. Через несколько дней дорога на закат будет надежна закрыта.

— Хвастаться, говоришь? — Кей бросил взгляд на высокую деревянную вежу, на вершине которой еще возились плотники. — Так похвастай, кнеж!

Толстяк удовлетворенно хмыкнул. Миг — и в воздухе сверкнула голубоватая сталь.

— Погляди на этот меч, Кей! Такого меча ты нигде не сыщешь. Все разрубит — и сталь, и тонкий платок. Да не тем он хорош. Щербинку видишь?

Действительно, тонкое, как бритва, лезвие имело еле заметный изъян.

— Прадед мой, кнеж великий Лашко, исщербил этот меч о ваши ворота, когда вступал с войском в Савмат. И теперь во всей земле лехитской нет меча славнее!

Велегосту показалось, что он ослышался. Лехиты брали Кей-город? Когда? И кроме того…

— Исщербил, значит? — усмехнулся он. — О ворота?

— Истинно так, и порукой тому…

— Каменные ворота в Савмате построили только тридцать лет назад, при Кее Мезанмире. Или твой прадед его о дерево исщербил?

Толстяк крякнул, крутанул ус и внезапно захохотал:

— Вот я и говорю, не обучены вы, сполоты, хвастать!

Все шло как должно. Уже три дня Велегост был на Лосином Бугре, и за это время сделано немало. Сотня латников с тысячником Воротом ушла к мадской границе, дедичи во главе с Ворожко собирали своих кметов, а лазутчики в Духле внимательно следили за тем, что затевает глава Рады.

Хлопот было много, привычных, обыденных, и недавнее путешествие по страшному Колу теперь казалось странным сном. Никто в крепости не знал, куда ездил Кей и почему из всего отряда вернулись только пятеро. Теперь их стало меньше — Улог, единственный из кметов, кто уцелел, умер на следующую ночь по возвращении. Заснул — а наутро рядом с товарищами лежал уже окоченелый труп.

Стана, все еще не пришедшая в себя после случившегося, почти не показывалась из своего шатра, и Лоэн, которому не досталось работы на строительстве, проводил время в долгих беседах с Танэлой. Велегост заметил, что сестра заметно повеселела. Кейна рассказала брату, что Лоэн пытается объяснить, как управляться с Дверью. Румские слова не очень помогали, и риттер то и дело принимался что-то рисовать прямо на земле.

Каждую ночь Велегост ждал Айну, но поленка ни разу ни пришла. Днем же девушка держалась невозмутимо и строго, не говоря ничего сверх того, что полагается кмету.

Были и другие новости. Среди кметов, пришедших с Савасом, Кей сразу же заметил знакомое лицо. Этого молодого парня он встречал в Валине. Полусотник Чемер служил при дворе Палатина, но не тем славился. Чемер, единственный сын Кошика Румийца, считался достойным наследником своего знаменитого отца. Но Велегост вовсе не был рад. Наверняка Палатин прислал этого парня неспроста. Терпеть соглядатая под боком не хотелось, но Кей решил не ссориться раньше времени. На советах Чемер молчал, ни во что не вмешиваясь и не пытаясь ничего подсказывать. Бледное лицо полусотника казалось равнодушным, даже сонным, словно Чемеру невыносимо скучно в этих глухих краях. Лишь однажды он обратился к Кею с неожиданной просьбой: не может ли тот дать ему десяток плотников, еще лучше — полтора десятка, да не простых, а из тех, что поопытнее. Люди требовались на строительстве, но среди новобранцев-харпов оказалось немало людей, умевших владеть топором и способных заменить мастеров-лехитов. Итак, нужные работники нашлись. Чемер коротко поблагодарил, небрежно добавив, что у него наметилось одно дельце. Так и сказал — «дельце», не пожелав, однако, ничего пояснять. Велегост решил не настаивать. Стало интересно. Что задумал сын всезнающего Кошика?

* * *

Танэла поселилась в единственном доме, который уже успели выстроить. Правда, до крыши руки еще не дошли, поэтому поверх просто накинули плотную шатровую ткань. Не было и окон — только проемы, даже без рам, но Кейна не жаловалась. Лето было в разгаре, и ночью воздух не успевал остыть.

Когда Велегост зашел, сестра что-то увлеченно чертила на покрытой воском доске. Увидев брата, Кейна улыбнулась и отложила острый стилос.

— Письмо? — Велегост кивнул на восковку. — Кому пишешь, апа?

Танэла покачала головой:

— Учусь. Лоэн кое-что мне объяснил…

— Дверь?

Кей удивленно поглядел на доску. На ней ничего не было, кроме черточек и кружков. Кружки оказались разные — побольше и поменьше.

— Дверь, Стригунок. Я, конечно, очень глупая ученица, но думаю, через месяц-другой все же рискну приложить руку к скале. Дождь сразу не обещаю, конечно…

Велегост кивнул. На это он даже и не надеялся. Лоэн сам предложил помощь. Правда, как объяснил риттер, учиться придется не год и не два.

— Вот так и становятся чаклунами. — Танэла кивнула на восковку. — Знаешь, Лоэн считает, что это вовсе не колдовство.

— Думаешь, Лоэн не чаклун?

Кейна усмехнулась:

— Я как-то спросила его. Он, бедняга, даже растерялся. По-моему, Лоэн не считает себя чаклуном. Для него Дверь — это вроде мельницы…

— Как?!

— Ну, понимаешь, чтобы стать мельником, тоже надо учиться.

Мельница? Вспомнилось черное, покрытое звездами небо, темные тучи над Савматом, острые вспышки молний…

— Мельники — они и есть первые ворожбиты, апа! Помнишь, что говорил тот старик?

— Что дэрги — нелюди, — спокойно кивнула сестра. — Помню. Знаешь, Зигурд куда больше походит на нелюдя, чем Лоэн.

Спорить не имело смысла, но ведь риттер и не пытался возразить старику!

— Рука, — напомнил Велегост. — Его рука!

— Рука? — Кейна подняла ладонь, по лицу скользнула усмешка. — Выходит, что и я — нава или оборотень? Нет, Стригунок! Мы люди — и я, и ты, и Лоэн. Мы говорили с ним. Помнишь, ты сам рассказывал о Первых?

Кей молча кивнул. Вспомнилась темная поляна, старый Беркут — и светящаяся вежа, когда-то достававшая до Небес. Вежа, разрушенная Всадником-Солнцем.

— Наверное, и я, и Лоэн — потомки Первых, поэтому Дверь и слушается нас. Лоэн рассказывал, что у них есть легенда. Когда-то, очень давно, Бог сотворил землю, а затем слепил из глины первого человека.

— Как Золотой Сокол?

— Да, как Золотой Сокол. У Бога есть слуги — Посланцы. Они стали спускаться на землю и, как бы это сказать-подружились с некоторыми девушками…

— Угу!

— Вот тебе! — Последовал звонкий щелчок, и Велегост потер ушибленный нос. — В следующий раз вообще ничего не буду рассказывать!.. Так вот, дэрги, Дети Тумана и дхары, что живут у нас на полночи, — потомки этих посланцев…

— …И девушек, — подсказал брат, с трудом уклоняясь от следующего щелчка.

— Поэтому они могут быть одновременно людьми и… не совсем людьми. Помнишь, какими мы видели друг друга у Двери? Лоэн называет это «эхно лхамэ» — «быть как свет».

Велегост кивнул. Да, они были как свет — серебристые призраки, горящие ровным холодным огнем. Тогда еще подумалось, что именно так выглядят боги…

— А еще он говорит, что некоторые из дэргов могут превращаться в чудищ, вроде наших чугастров. Будто бы их вождь Арх-тори…

— Постой-постой! — перебил брат. — Отец рассказывал! Он когда-то встретил чугастра, а Патар Урс его потом расколдовал!..

— …Помню. Вот так, Стригунок! Так что если будешь себя плохо вести, твоя старшая сестричка превратится в чугастра и надерет тебе уши!

В такое, конечно, не верилось, но рассказ Танэлы заставил задуматься. Дэрги далеко, Дети Тумана, если верить Лоэну, сгинули в давние годы, но дхары — почти рядом, у Ольмина. Вспомнилось, что отец всегда одергивал тех, кто предлагал послать войско на полночь, дабы проучить лесовиков.

Кей решил сам поговорить с Лоэном, но не успел. Поздно вечсррм, когда над лесом всходил тонкий серп луны, полуживой от усталости гонец принес весть, которую ждали, но все же надеялись не услыхать.

Духла восстала.

* * *

Военный совет затянулся за полночь. Ворожко, бледный, еле сдерживавший гнев, рассказывал долго, хотя все стало ясно с первых же слов. Рада, убежденная старым Беркутом, объявила войну Кеям. Кметы, стоявшие в Духле, перебиты все до единого, а харпийское ополчение уже занимает перевалы, чтобы наступать на Лосиный Бугор.

Велегост слушал молча, время от времени поглядывая на тех, с кем придется идти на врага. Такое уже было — почти год назад, только тогда на дворе стояла поздняя осень и воевать предстояло не с харпами, а с Меховыми Личинами, которые уже шли, вырезав передовые заставы, прямо на беззащитную Тустань. У молодого наместника имелись всего полсотни кметов и триста безоружных ополченцев, и нужно было продержаться до подхода подкреплений, считая каждый день, каждый час… Велегост помнил страх, застывший в глазах сиверских дедичей. Многим тогда казалось, что спасения нет. Никто еще не знал, что тихий парень с изуродованным лицом станет Кеем Железное Сердце.

Теперь все иначе. Кей видел — никто не боится. Напротив, люди рвутся в бой, и удержать их в крепости будет потруднее, чем разбить вооруженных дубинами и кольями харпийских козопасов. Да и сами харпы не едины. Ворожко сообщил, что громады на закате и полночи не поддержали мятеж, остальные колеблются, Духла может рассчитывать лишь на окрестные села и на многочисленную родню Беркута. Да, бояться нечего, но ведь бой предстоит не с чужаками, не с дикарями в звериных шкурах! Когда-то покойный дядя Сварг заливал кровью землю непокорных волотичей. Неужели настала очередь харпов?

Только под утро Кей закрыл за собой полог шатра. И тут же темная тень неслышно кинулась навстречу. Велегост замер, еще не веря.

— Айна?

Девушка молча ткнулась лицом ему в грудь, прижалась, обхватила крепкими, привыкшими держать меч руками. Внезапно Кей почувствовал на своей щеке ее маленькую ладонь. Он застыл, боясь, что сейчас рука отдернется, как от раскаленного очага, но поленка, все так же молча, гладила покрытое шрамами лицо, порванные губы, сломанный нос.

— Кей! Кей! Я притить…

…Потом, когда у обоих уже не оставалось сил, они лежали на густом ворсе брошенных на землю шкур. Айна, словно кошка, прижималась к его плечу, что-то тихо шепча на своем непонятном языке, а Велегост, ни о чем не думая, смотрел на темный полог. Внезапно представилось, как он привозит поленку в Савмат, ведет в Палаты под изумленными взглядами Кеевых мужей. То-то лицо будет у Светлой Кейны! Еще год назад мать запретила младшему сыну жениться, пока старший, Сварг, не найдет себе невесту. Ну а когда об этом услышит дядюшка Ивор в своем Валине!..

— Ты не думать обо мне, Кей Велегост!

В голосе Айны звенела обида, и он невольно усмехнулся:

— Думаю. Ты поедешь со мной в Кей-город?

Девушка вздохнула, чуть отодвинулась, привстала:

— Зачем Кей Велегост говорить? Я в Савмате делать нечего. Война кончаться, я вернуться в свой лес. Но пока я буду приходить к Кею. Теперь я буду снова нужна Кею. Эта девчонка теперь повесить, ты снова любить я…

— Что?!

Подумалось, что Айна перепутала непослушные сполотские слова. «Эта девчонка», — конечно, Стана. Айна не забыла — и не простила. Но повесить?! Что за бред?

— Я ждать — я дождаться. Харпы восстать. Сотник Хоржак приказать заложников под стража крепкая брать. Теперь эта девчонка висеть…

Он забыл! В суете, в хлопотах он напрочь забыл о заложниках! Зато не забыл Хоржак. Все верно, заложники для того и берутся, чтобы отвечать жизнью за верность своих родичей и господ.

— Почему… Почему ты хочешь ее смерти? — с трудом выговорил Кей. — Она же ничего тебе не сделала!

— Я слепая не быть, Кей Велегост! Я видеть, как эта девчонка смотреть на Кей! Если надо, я умирать за тебя, Кей! Но она умирать раньше.

Велегост понял — спорить бесполезно. Маленькая альбирша любит его, как умеет. Да, она умрет за него без колебаний — и так же, без колебаний, затянет петлю на шее дочери Беркута.

В предрассветных сумерках сторожевой кмет узнал его не сразу. Резкий окрик, парень вскинул копье — и тут же застыл, признав Велегоста. Заложников держали в одном из шатров. Ни острога, ни поруба в недостроенной крепости не было и в помине.

Оставалось похвалить бдительного часового, спросить, все ли спокойно, пошутить — и лишь после этого приказать привести заложницу. Кей знал — завтра же придется объясняться с Ворожко и наверняка с Хоржаком. Они не поймут — ни юный дедич, мечтающий о мести Беркуту и его семье, ни верный сотник. Идет война, а он, Кей Железное Сердце, отпускает дочь врага! Конечно, можно устроить «побег», но тогда пострадают и этот парень, и его десятник. Нет, лгать нельзя!

Стана, сонная и испуганная, радостно вскрикнула, бросилась ему навстречу и начала что-то быстро говорить, от волнения забыв, что Велегост не понимает по-харпийски. Переспрашивать не было времени, Кей взял девушку за руку и повел к воротам, где уже ждал один из кметов с оседланным конем. Вначале Стана не сопротивлялась, но, увидев открытые ворота, внезапно остановилась и, перейдя на сполотский, заявила, что никуда ехать не хочет, а хочет остаться здесь, с ними, с Велегостом и Кейной Танэлой. Бежать же ей незачем, скоро все устроится, Кей помирится с ее отцом, и они вместе вернутся в Духлу…

Кей попытался объясниться, но вышло только хуже. В синих глазах вспыхнула обида. Стана покачала головой, сказав, что все понимает, не понимает лишь, почему Велегост считает ее неблагодарной. Он спас ей жизнь, стал ее другом — и теперь, когда началась война, она нужна здесь, потому что Велегосту будет трудно в чужой земле, а она сможет помочь. Ей почему-то казалось, что она, Стана, нужна ему…

Сердце дрогнуло, но Велегост пересилил себя. Ее не пощадят. Он сам не сможет пощадить дочь Беркута. Оставалось одно — приказать, резко, грубо, как приказывают нерадивому кмету. Дочь Беркута отшатнулась, в синих глазах была боль. Велегост подсадил Стану в седло, зачем-то поправил уздечку. Девушка отвернулась, вздохнула и, внезапно наклонившись, ткнулась губами в его покрытую шрамами щеку. Миг — и конский топот затих в предутреннем тумане. Велегост повернулся, чтобы приказать страже закрыть ворота.

— Напрасно, Кей!

Он вздрогнул, словно от удара. Человек в темном плаще, невысокий, слегка сутулый, стоял совсем рядом, в двух шагах.

— Я не спрашивал твоего совета, Чемер, сын Кошика!

— Извини. Но в Духле ей опаснее, чем здесь. Что будет, когда мы придем туда?

Теперь голос улеба вовсе не казался сонным и равнодушным. Чемер говорил решительно, твердо, и этот тон заставил на мгновение забыть о неприязни к посланцу Ивора.

— Любишь давать советы?

— К сожалению. — Послышался негромкий смешок. — Отец мне долго объяснял, что Кеям давать советы опасно.

Велегост кивнул стражникам, и ворота медленно закрылись. До рассвета оставалось не меньше часа, и Кей понял, что все равно не заснет.

— Хочешь поговорить, полусотник? Хорошо, пойдем…

Они прошли в шатер. Велегост кивнул гостю на единственный табурет, а сам присел на лежавшую на земле шкуру. Рука нащупала что-то твердое. Фибула! Айна, уходя от него, спешила и просто накинула плащ, забыв застегнуться…

— Тоже не спится, Чемер?

Улеб кивнул:

— Работал. Потом почувствовал, что голова начинает пухнуть, и решил подышать воздухом. Извини, если влез не в свое дело, Кей, но когда мы возьмем Духлу…

— Хватит. Я понял.

Гнев прошел, сменившись острым любопытством. Улеб всю ночь работал — над чем? Почему он так уверен, что Духла падет? Но не это было главным.

— Зачем ты здесь, Чемер?

Узкие плечи дрогнули, вновь послышался негромкий смешок:

— Напросился сам. Палатин был не против, наверное, решил, что я стану его соглядатаем.

— А это не так?

Кей тут же пожалел о своем вопросе, но Чемер и не думал обижаться:

— И о чем я сообщу в Валин? Что харпы восстали, а ты разбил их в пух и прах? Это было ясно сразу. И очень хорошо, что они восстали сейчас.

Оставалось спросить «почему», но Велегост сдержался. Наверное, улеб имеет в виду, что мятеж подготовлен плохо. Беркут поторопился.

— Говорят, твой отец знает о войне все?

Чемер задумался.

— Пожалуй… Палатин Ивор — сильный и умный человек, но без моего отца он бы не стал тем, кто он сейчас.

— А ты что, хочешь помочь мне?

Подозрения вспыхнули с новой силой. Он не верит брату, не верит даже матери. Как же можно верить этому чужаку?

— И что ты хочешь предложить, полусотник?

Чемер покачал головой:

— Пока ничего. О войне ты знаешь больше, чем я. Но есть что-то, еще более важное, чем война.

Кей кивнул. Кажется, он начал понимать.

— Держава.

— Да. Держава. У румов есть целое искусство, они называют его «полития». Искусство строить державу. Строить — и управлять.

Велегост задумался. Улеб к чему-то клонит, на что-то намекает. Хотя почему намекает?

— Ты хочешь стать советником Светлого?

Чемер покачал головой:

— У твоего отца сто советников, Кей. Нет, я не хочу быть советником Светлого Кея Войчемира. Я хочу стать твоим советником, Кей Велегост. И сейчас, и потом, когда ты будешь Светлым…

Разговор становился опасен. Даже с Хоржаком Кей не всегда решался говорить о Венце. Разве можно верить этому улебу? То, что он сказал, — почти измена! Но любопытство все же взяло верх.

— Тебе надо было прийти к моему брату Сваргу. Я — младший сын.

— Ему не стать Светлым, Кей. Если хочешь, мы поговорим с тобой об этом позже, когда ты начнешь мне верить. Извини, я напросился к тебе в гости среди ночи…

Гость встал, явно собираясь уходить. Велегост вскочил, поднял руку:

— Погоди! Ты сказал или слишком много, или слишком мало. Объясни!

Чемер помолчал, затем проговорил негромко, спокойно:

— Твой брат никогда не станет Светлым, потому что пастухи и землепашцы не смогут ужиться в одной державе. Тот, кто поверил в сказку о Великой Ории от Харпийских гор до Итля, — уже проиграл. Ни огры, ни венты не поддержат его. Это первое. А второе… Вы, Кей, считаете себя богами, но вы не боги. Вы делаете лишь то, что вам позволено — и богами, и людьми. Румы говорят: полития — искусство возможного.

Если ты поймешь это, Кей, то победишь…

* * *

Наутро пришли новые вести. В селах, поддержавших Беркута, шли расправы с дедичами, отказавшимися примкнуть к мятежу. Но говорили также иное. На закате, возле мадской границы, собралась другая Рада. Громады не хотели войны и не спешили поддержать восставшую Духлу.

Все утро Велегост, велев страже никого не пускать в шатер, просидел у большой мапы, отмечая значками расположение мятежников. Он понимал — старый Беркут что-то задумал. Глава Рады умен и не станет действовать наобум. Велегост много раз пытался представить себя на месте Беркута. Он начинает мятеж, рискуя всем — властью, нажитым добром, жизнью близких. Начинает, хотя и знает, что власть Кеев в зените и на помощь наместнику в любой момент могут прийти закованные в латы сполотские альбиры. Значит, нужна победа — быстрая, ошеломляющая, такая, чтобы Савмат надолго забыл о харпах…

Кей вновь взглянул на мапу. Вот она, Духла! Отсюда, с Лосиного Бугра, к ней ведут две дороги. Одна — горами, та, по которой они и добирались сюда, неудобная, опасная. Вторая же куда длиннее, зато путь ведет долиной — широкой, удобной для конницы. Три дня пути — и войско будет возле Духлы. Просто — очень просто. Слишком просто…

После полудня два отряда выступили в поход. Пышноусый Савас повел три десятка своих гурсаров по длинной дороге через долину, Хоржак же двинулся через горы, к перевалу. Велегост решил не спешить. Если обе дороги проходимы, Духлу можно будет взять в кольцо. Если же нет… Если же нет, следовало крепко подумать.

Тем временем в крепости становилось шумно. Пришли подкрепления — полторы сотни кметов, приведенные окрестными дедичами. Ворожко сиял — под его стягом с изображением барсука собралось уже не меньше шести сотен. С заката тоже подоспели добрые вести. Вторая крепость уже стояла, и окрестные громады договорились с тысячником Воротом о мире. Даже мады прислали посольство, заявив, что не будут вмешиваться в дела Кеев, если сполотские войска не нарушат границу.

За всеми заботами Кей совсем упустил из виду Чемера. Вспомнил он о нем после полудня, когда улеб неожиданно попросил разрешения отправить кметов в ближайшие села. Оказывается, сыну Кошика потребовалась кожа — тонкая, крепкая, причем в немалых количествах, а также полотно, которым славились здешние ткачи. Велегост, в который раз удивившись, все же разрешил. Не утерпев, он прошел за крепостной частокол, где Чемер расположился со своими мастерами, но так ничего и не понял. Плотники превратили бревна в тонкие доски. Доски имели пазы и, как догадался Велегост, могли складываться во что-то отдаленно напоминающее оконные рамы. Чемер поглядывал на странные приготовления с совершенно невозмутимым, даже скучающим видом, похоже ожидая прямого вопроса. Но Кей смирил любопытство, решив подождать. Улеб хочет его удивить? Что ж, пусть удивляет!

Разведка вернулась к вечеру. Первым прибыл Савас. Вид у лехита был весьма довольный. Подкрутив свой длинный ус, он сообщил, что ехал весь день, но врагов так и не увидел. Не иначе разбежались, заметив на дороге его славных гурсаров.

Велегост взглянул на мапу. Итак, дорога через долину свободна. Оставалось узнать, что видел Хоржак.

Сотник появился уже в полной темноте — злой, в окровавленной повязке вместо шлема. Из его людей вернулась только половина, но и это было удачей. Горная дорога оказалась перекрыта. Хоржак потерял десяток кметов, сам оказался ранен — и был вынужден повернуть назад.

Все стало ясно, но эта ясность не успокоила. По горам не пройти, зато путь долиной свободен — легкий, удобный. Велегоста словно приглашали, звали идти этой дорогой. Тревога не уходила. Кей долго смотрел на мапу, а затем не выдержал и приказал позвать Чемера. Больше посоветоваться было не с кем: Савас да Хоржак хороши, когда надо сходиться с врагами лицом к лицу.

Улеб внимательно выслушал, бросил беглый взгляд на мапу, кивнул:

— Знаю. Я говорил с Ворожко, даже кое-что нарисовал…

На стол легла новая мапа, точнее, просто кусок белой ткани, украшенный черными и синими разводами.

— Ты ведь был в Духле, Кей?

Велегост всмотрелся. Такой подробной мапы у него не было. Вот она, Духла — несколько домиков, притаившихся возле толстой черты.

— Обрыв? — вспомнил он.

Тонкие губы улеба искривились усмешкой:

— Отвесный — шею сломать можно. Это на полночи. На полдень — гора, со стороны Духлы на нее не подняться…

Кей вспомнил — Стана рассказывала ему. Гора называется Верла, там, на самой вершине, находится какое-то древнее капище.

— Итак, Духла между горой и обрывом. Теперь дороги…

Голос Чемера звучал снисходительно, даже поучающе, но Кей и не думал обижаться. Этот странный улеб — зазнайка и гордец, но дело свое знает.

— Одна идет вдоль горы на закат и дальше, к перевалу. Как я понял, ее хорошо охраняют. А вот вторая подходит с восхода…

Длинный палец указал на тонкую линию, которая шла по ущелью, затем поворачивала направо…

— Дорога через долину?

— Да. Очень интересная дорога, Кей! Всем хороша, а то, что последний ее отрезок проходит вдоль обрыва, — мелочь. — Чемер усмехнулся. — Правда, тут есть еще речка…

Речка тоже была обозначена — синей краской, чтобы не спутать. Велегост вспомнил — отряд переходил ее по мосту. В памяти осталось и странное название — Опир. А вот и мост! Правда, теперь его наверняка сожгли или разобрали.

— Река спускается в долину, там даже, кажется, целый водопад, а дальше течет на восход…

Чемер замолчал, выжидательно глядя на Кея.

— Что еще? — не понял тот.

— Тропа. Обычная козья тропа. Или овечья. Но человек пройдет.

Тропа, обозначенная на мапе прерывистой линией, тянулась от входа в ущелье к подножию Верлы.

— Здесь, и только здесь, на гору можно подняться. Я все правильно понял, Кей?

Велегост невольно удивился. Похоже, улеб думает, что его решили проверить, или, наоборот, сам Чемер хочет посмотреть, понимает ли Кей Железное Сердце такие простые вещи? Ущелье, дорога, река, водопад…

— А как думаешь ты, полусотник?

Сын Кошика удивленно пожал узкими плечами:

— Думаю? В этом ущелье можно погубить даже десятитысячное войско! Мне казалось, что ты хочешь поговорить о горе.

Велегост вновь взглянул на мапу. Тропа! По ней можно подняться на гору, не заходя в ущелье. Конница не пройдет, но пехота сможет. А дальше? Отвесные склоны, разве что по веревке спуститься можно. Да и стража в Духле дремать не будет.

— Что посоветуешь, Чемер? Подняться на гору?

Темные брови улеба поползли вверх:

— А что еще? Часть людей, конечно, придется послать в ущелье. Тех, кто тебе не очень нужен. И хорошо бы нарядить кого-то в твой плащ. Пусть их лазутчики решат, что ты поверил. В общем, придется потерять где-то четыре десятых войска…

Тонкие губы Чемера вновь еле заметно скривились, и Велегост внезапно почувствовал острую неприязнь к этому холодному, равнодушному парню. Четыре десятых! Наверно, он мастер играть в Смерть Царя, где на доске стоят деревянные фигурки.

— Это то, что ты хочешь предложить?

— Я? — удивился Чемер. — Мне казалось, что ты и сам так решил, Кей. Я лишь хотел сказать тебе, что с горы спуститься можно. Думаю, я все успею подготовить.

Вспомнились странные деревянные дощечки. Спуститься? Этот улеб что, решил выстроить лестницу?

Спрашивать он не стал. Кажется, сыну Кошика можно верить — и в том, что спуск с Верлы возможен, и в четыре десятых, которым суждено погибнуть. Значит, опять придется выбирать! Кого оставить, кого послать на смерть…

— Можно придумать что-то другое, — неуверенно проговорил Кей.

— Переговоры? — удивился Чемер. — Но зачем? Этот мятеж — подарок богов! Все твои враги собрались вместе, их не придется выискивать долгие годы по одному. Всегда следует проявить вначале твердость, и лишь потом — мягкость.

— Так учит твоя полития?

— Да!

Невозмутимость исчезла, Чемер заговорил быстро, горячо:

— Правителю всегда приходится проливать кровь, Кей! Но лучше сделать это сразу, уничтожить врагов, а потом править спокойно. Чем более кровавым будет начало, тем спокойнее — конец! Первая кровь забудется быстро, зато потом, когда все успокоится, казнить врагов следует с осторожностью и только тогда, когда это не вызовет большого недовольства…

— А если вызовет? — усмехнулся Кей. Рассуждения улеба показались ему пустыми. И это он называет искусством!

— Тогда следует наряду с виновным казнить и невинного, но того, кто не люб народу и знати. Лучше всего обвинить их в одном и том же…

Велегост поморщился. Похоже, дядюшка Ивор так и поступает. Нет, ему не нужна подобная мудрость. А если спросить о другом?

— Ты хочешь давать советы, Чемер? Тогда представь, что у меня есть оружие. Тайное — и страшное, какого еще не знал мир. Могу ли я применить его сейчас?

Об этом он думал с самого утра, даже хотел поговорить с Лоэном. Но — не решился…

— Оружие? — Глаза улеба сузились. — Надеюсь, ты шутишь, Кей? Применять его сейчас, против этих дикарей? Тогда оно перестанет быть тайной. Побереги его на потом…

Странно, Чемер совсем не удивился. Удивился Велегост. Что имеет в виду этот улеб? Что станется «потом»? Нападение неведомого врага — или что-то совсем иное?

— Итак, четыре десятых, Чемер?

— Четыре десятых, Кей. Отправь их долиной, а остальное доверь мне. Твои кметы будут в Духле следующей же ночью.

Улеб вновь улыбнулся, и Велегосту стало не по себе. Этот парень считает людей на десятые доли. Но ведь так поступает и он сам, разве что слова, которые приходится говорить перед битвой, звучат иначе. Чемер, по крайней мере, не лжет.

* * *

Вокруг снова стояли горы — молчаливые, спокойные, но на этот раз на покрытых травой опушках нельзя было увидеть даже овец. Войско шло третий день, а долина была все так же пуста. Села, попадавшиеся на пути, стояли безлюдные, а на месте некоторых темнели лишь кучи свежего пепла. Харпы уходили в горы, унося и сжигая все, что могло послужить врагу.

Велегост привстал в седле, оглянулся. Войско растянулось на сотни шагов — конница, пехота, громоздкие возы обоза. Из Лосиного Бугра вышла почти тысяча кметов. Правда, больше половины не имели доспехов, да и вооружены были не лучше беркутовских ополченцев. Зато эти «легени» хорошо знали родные горы и пользы от них могло быть куда больше, чем даже от славных гурсаров кнежа Саваса.

Сам кнеж ехал чуть сзади. На этот раз бочка оделась в сверкающую сталь. На Савасе были толстая броня с острыми крыльями за спиной и глухой шлем, закрывавший лицо вместе с усами. Столь же грозно выглядели и его гурсары — стальные птицы на закованных в железо конях. По сравнению с ними сполотские кольчуги смотрелись бледно, но Кей знал, что в бою его сотня не уступит лехитам. Итак, две сотни латников, сотня скверно вооруженных дедичей на неуклюжих клячах и шесть с лишним сотен молодых парней с копьями и луками. Немало, совсем немало, если не помнить, что старый Беркут собрал не менее трех тысяч.

Врагов могло быть и больше, но случилось то, на что Кей и рассчитывал. Рада, собранная громадами заката и полдня, прислала послов, предлагая мир. Новый глава Рады, со странным именем Кураш, обещал платить дань — но не Беркуту, а непосредственно Кею. Выгода была очевидна — в последние годы Духла оставляла себе почти четверть того, что собирала со всех громад.

Велегост вновь оглянулся. Сестра ехала чуть сзади, рядом с Лоэном. Кей так и не смог уговорить Танэлу остаться в крепости. На Кейне были знакомая кольчуга и все тот же шлем, скрывавший пышные волосы. Лоэн же надел свои сверкающие латы, вновь став похожим на «железного» человека. Велегост вздохнул — когда начнется бой, удержать горячего риттера будет трудно. Лоэном рисковать нельзя — и не только потому, что парень из далекой земли нравится его сестре…

Послышался топот. Кмет из передовой заставы возвращался, подгоняя плетью взмыленного коня. Велегост насторожился. Хоржак выехал вперед, махнул рукой, подзывая посланца, затем резко развернул коня.

— Впереди, Кей! Хе! Не меньше пяти сотен!..

На лице сотника играла мрачная усмешка. Рана на голове, обернутая грязной повязкой, все еще кровоточила, и Хоржак был не прочь поквитаться. Кей кивнул, разрешая, и глаза сотника радостно сверкнули. Резкая команда — всадники начали разворачивать строй. Велегост решил не вмешиваться. Пять сотен мятежников — невеликая сила против его латников. Что же задумал Беркут? В широкой долине пехоте делать нечего…

Сполотская сотня уже развернулась в лаву. Замысел Хоржака становился ясен. Враги, конечно, будут ждать атаки…

Велегост кивнул Лоэну, порывавшемуся проехать в первый ряд, велев оставаться на месте, и повернулся к сестре. Танэла вопросительно взглянула на брата, но Кей покачал головой. Бояться нечего. Это еще не настоящий бой. Настоящий — впереди.

Сзади послышалась громкая команда по-лехитски. Кнеж Савас, не дожидаясь приказа, разворачивал своих гурсаров. Велегост вновь поглядел вперед, в сторону врага. Харпы перегородили долину, но их было слишком мало, два-три человека в ряд, без шлемов, без доспехов.

— Поистине, дивлюсь я сим простолюдинам! — Лоэн подъехал ближе, подняв тяжелое решетчатое забрало. — Не иначе Господь лишил их разума!

Велегост не ответил. Да, полтысячи козопасов в серых куртках — легкая добыча для двух сотен латников. Неужели Беркут не понимает? Нет, тут что-то не так…

Передовая сотня выстроилась. Хоржак повернул коня, лицо кривилось ухмылкой:

— Хе! За дураков принимают, Кей. Впереди, в траве!..

Велегост всмотрелся, но ничего не заметил. Трава по двум сторонам дороги стояла высокая, нетронутая, и нужны были рысьи глаза сотника, чтобы разглядеть там хоть что-нибудь.

Хоржак вновь усмехнулся и подъехал к сотне.

— Вперед! Шагом!

Лава двинулась, мерно, неторопливо. Усатый Савас вопросительно взглянул на Кея, но тот помотал головой. Рано! Гурсарам еще найдется дело.

Теперь оставалось одно — ждать. Велегост выехал в первый ряд и надвинул на голову шлем. День был жаркий, и Кей невольно поморщился. Только бы Хоржак не вздумал раньше времени гнать коней!

Но сотник не спешил. Латники медленно приближались к застывшему в ожидании строю. Чего ждут харпы? Безоружную толпу ничего не стоит растоптать, даже не вынимая мечей из ножен. Что там увидел Хоржак? Трава стояла недвижно, высокая, начинающая желтеть, но вот сбоку что-то еле заметно колыхнулось — раз, другой…

Сотня Хоржака перешла на рысь. До врага оставалось не больше трехсот шагов. Сейчас! Если эти медведи и в самом деле что-то задумали…

Трава колыхнулась, и перед строем вырос новый ряд в серых куртках. Лучники! Велегост усмехнулся — угадал! Впрочем, это не хитрость, против сполотского доспеха стрелы хороши только вблизи…

Стрелы взлетели в воздух неровной редкой волной. Кей покачал головой — стреляли козопасы скверно. Конница даже не замедлила хода, воины прикрывались щитами, вот упал один, затем еще, еще. Но остальные двигались дальше. Велегост прикинул, сколько раз эти увальни успеют выстрелить. Один, от силы — два. И это все?

Второй залп был удачнее, но кметы Хоржака были уже совсем рядом. Велегост заметил, как мчавшийся впереди сотник налетел на одного из стрелявших, толкнул конем, рука с мечом резко дернулась. Через несколько мгновений уцелевшие лучники бежали назад, чтобы укрыться за строем своих товарищей, но конники догоняли, рубили с налету, втаптывали в траву. До харпов оставалось не больше полусотни шагов. Велегост затаил дыхание. Или он ничего не понимает в войне, или…

…Или! Серый строй колыхнулся. Миг — и первый ряд ощетинился сотнями копий. Даже не копий — огромных заостренных кольев. Ряды сомкнулись, издалека долетел громкий крик…

И словно в ответ, послышалась громкая команда. Лава застыла как вкопанная. Кей усмехнулся — молодец, Хоржак! А сейчас — самое главное!

Кметы соскакивали с коней, строясь в редкую ровную цепочку. Харпы вновь закричали — громко, уверенно, но Велегост уже знал — это кричат мертвецы. В руках сполоты держали гочтаки. Сейчас Хоржак скомандует: «Целься!»

Первый залп Кей пропустил. Он лишь заметил, как дрогнул вражеский строй, как колыхнулись копья. «Капли» из «свиного железа» били в упор. Велегост покачал головой — с пятидесяти шагов «капля» пробивает стальные латы. Все! Конец!

Харпы не хотели умирать. Над долиной стоял крик — громкий, отчаянный. Строй колыхнулся, двинулся вперед. Последний шанс — добежать, выбить врага из седла, ударить клевцом…

Кметы продолжали стрелять — раз за разом, целясь тщательно, как на учениях. До врага оставалось не более десятка шагов, когда послышалась новая команда, и сполоты вскочили в седла. В землю ударили сотни копыт. Резкий поворот — всадники мчались назад. Но вот лава остановилась, кметы спешивались, наводили гочтаки…

Кей повернулся, ища взглядом Саваса, но лехит был уже рядом. Усы возбужденно топорщились, щеки налились краской.

— Вперед!

Кнеж оскалился, махнул рукой. Солнце блеснуло на стальных крыльях. Гурсары мчались на врага — неодолимые, беспощадные, как сама смерть. Бой кончался. Харпы бросали копья, строй распался, уцелевшие бежали прочь, но сотня Хоржака уже вскакивала в седла, готовясь догонять. Велегост отвернулся — теперь действительно все…

Пленных не было. В горячке боя зарубили всех — даже раненых. Кметы пересмеивались, вытирали окровавленные мечи, водили по кругу запаренных лошадей. Можно было двигаться дальше, но Кей внезапно почувствовал тревогу. Нет, что-то не так! Какой смысл бросать людей под конские копыта? Не безумец же Беркут!..

— Умные люди!

Велегост вздрогнул, узнав голос Чемера. Он оглянулся — на лице улеба играла снисходительная улыбка.

— Умные?

Сын Кошика пожал плечами:

— Этот старик… Беркут, кажется? Он так трогательно пытается не пустить нас в долину! Я чуть было не поверил.

Велегост удивился, но вдруг понял — улеб прав. Пустая дорога может вызвать подозрения, и Беркут послал на верную смерть сотни своих «легеней»…

— Не забывай про гору, Кей!

Велегост вновь удивился, но тут же вспомнил. Гора Верла, на которую можно подняться по козьей тропе. Подняться — но не спуститься…

Верлу увидели уже в сумерках. Долина стала уже, впереди показались высокие скалы, за которыми начиналось ущелье. Гора возвышалась слева, огромная, покрытая густым темно-зеленым лесом. Внизу, под горой, была Духла, невидимая из долины, но уже близкая — протяни руку, достанешь.

Велегост не спешил, приказав разбивать лагерь и выставить усиленную стражу. Их ждали — над одной из скал вспыхнул огонек дальнего костра, к темнеющему небу взвился столб черного дыма. Разговоры и шутки стихли, кметы осторожно оглядывались, но вокруг было по-прежнему пусто.

Наступала ночь — прохладная, тихая, но спать не ложились. Костры горели, однако никто не сидел возле них. Велегост приказал зажечь огней с запасом, чтобы невидимые лазутчики сбились со счету. Хитрость старая, но верная. Теперь Беркут трижды подумает, прежде чем попытаться напасть.

Узкий серп молодой луны стоял уже высоко, когда Кей приказал воеводам собраться у шатра. Костра не зажигали. Свет нужен для мапы, но мапа уже не требовалась. Все и так рядом — ущелье, Духла, гора…

— Духла рядом, — Кей кивнул в сторону невидимых в темноте скал. — Что будем делать?

Молчание длилось недолго. Послышалось знакомое «Хе!».

— Как рассветет, конницу вперед, Кей. Через час будем там! — В голосе Хоржака звенело нетерпение. — На дороге они нас не остановят!

— Пошли моих гурсаров! — прогудел Савас. — А то хлопцы уже скучают. Порубим песью кровь!

Остальные молчали. Кей услышал, как рядом вздохнула Танэла.

— Все согласны?

Он ждал, что отзовется Чемер, но улеб промолчал. Похоже, сын Кошика не спешил откровенничать перед остальными. Велегост вновь поглядел в сторону ущелья. Где-то там — Духла. Что задумал хитрый старик? Хоржак, Савас, Ворожко, да и остальные уже поверили в легкую победу. Внезапно Велегост вспомнил Стану. Может быть, девушка где-то там, у обрыва, и тоже смотрит сейчас в темноту. Рука невольно коснулась лица, и Кей вздохнул. Ничего не изменилось. Лоэн ошибся…

— Сделаем так. Войско делится на три части. Я беру с собой четыре сотни и иду прямо на Духлу, по ущелью…

Четыре сотни. «Четыре десятых войска»…

— Две сотни поднимаются на гору. Их поведешь ты, Хоржак.

Ответом был недоуменный вздох.

— Выступишь за два часа до рассвета. Ворожко даст тебе проводников. Возьмешь с собой полусотника Чемера.

— Мне нужно двадцать человек, — быстро проговорил улеб. — Нужно перенести… кое-что.

«Кое-что»! Странные деревянные дощечки и куски кожи везли на трех повозках. Интересно все-таки, что задумал хитрый парень?

— Кей! — Теперь в голосе Хоржака слышалась тревога. — Но зачем? Что я буду делать на горе?

— Ждать. Ждать — и смотреть. Если я возьму Духлу — возвращайся. Если нет… Если что-то случится — ждешь до ночи, а ночью спустишься вниз и атакуешь Духлу. Там отвесный склон, спуститься нельзя, но ты спустишься. Когда будешь готов, подашь знак — три костра — или пришлешь гонца.

И вновь все недоуменно молчали, но в этом молчании уже ощущалась тревога.

— Хорошо, Кей, — негромко вздохнул сотник. — Если что-то случится, ночью я буду в Духле.

— Ты, кнеж, останешься с четырьмя сотнями здесь. Прикроешь, если попытаются ударить в тыл. Все остальное скажет тебе Кейна Танэла. Будешь выполнять ее приказы. Со мной пойдет Ворожко и его люди. Вопросы?

Никто ни о чем не спросил. Велегост встал, коротко кивнул и повернулся, чтобы уйти.

— Если Кей позволит…

Чемер оглянулся, быстро шагнул вперед:

— Прошу прощения, Кей, но в ущелье должен пойти кто-то другой. Прикажи ему надеть твой плащ…

Улеб не говорил — шептал, и Велегосту внезапно стало смешно:

— Плащ? А может, и голову?

Вновь захотелось спросить о том, что задумал сын Кошика, но Кей сдержался. Он верил улебу. Но даже если его замысел не удастся, Хоржак найдет выход.

Ночью тяжелый полог шатра колыхнулся. Айна неслышно скользнула внутрь, тонкие сильные руки легли на его плечи.

— Я притить! Я притить, мой Кей!

Ладонь поленки скользнула по его изуродованному лицу. Велегост отстранился, мягко перехватил руку.

— Не надо! Тебе… тебе неприятно…

Девушка негромко рассмеялась:

— Ты бывать очень глупый, Кей Велегост! Но я не спорить с тобой. Эта ночь — последняя ночь быть. Нам спорить — глупо быть!

— О чем ты?..

Последняя? Сердце замерло. Конечно, чего он ждал? Странно, что Айна не бросила его раньше!

Девушка легла рядом, прижалась всем телом, вздохнула:

— Глупый, глупый Кей! Я не оставлять тебя, Кей Велегост. Просто сегодня я слышать моя мама. Она звать меня — долго звать. Она петь колыбельную…

Вначале Велегост не понял, но затем вспомнилось: мать Айны погибла много лет назад.

— Завтра будет бой, Кей Велегост. Я быть с тобой рядом…

— Погоди! — Он привстал, осторожно отстранился. — Если ты веришь в это… В такую чушь… Тебе нельзя идти в бой! Ты останешься с Кейной Танэлой.

Поленка вновь рассмеялась — негромко, невесело:

— Тогда тебе придется убивать я, мой Кей! Я обещала быть рядом с Кей Велегост, и я быть с тобой рядом. Но я тебе говорить — не надо нам спорить. Я хочу, чтобы ты любить я — долго, всю ночь. Я очень любить тебя, мой Кей! Очень любить! И здесь — и в Ирии. Говорят, там души терять память. Но я всегда помнить о мой Кей — даже там!..

Айна вновь прижалась к нему, обняла, мягкие губы скользнули по покрытой шрамами щеке. Велегост закрыл глаза, подумав, что сам записал девушку в «четыре десятых». Ее — и сотни других. Он сам поведет их на смерть. И внезапно то, что еще совсем недавно виделось ему долгом, показалось просто подлостью.

…Ему снился лес. Высокие сосны тянулись к полуденному солнцу, на большой поляне стоял цветастый шатер, его окружали кметы в сверкающих кольчугах. Велегосту подумалось, что он видит во сне сиверскую землю, которую довелось изъездить из края в край, но лица кметов были незнакомы, у пояса не висел дедовский меч, а вместо привычного красного плаща на Кее была грязная белая рубаха. Велегост успел удивиться, и тут понял, что он уже не стоит, а бежит, в руках у него гочтак, а перед ним мелькают изумленные бородатые лица. Внезапно все исчезло. Он стоял рядом с девушкой, на которой была такая же белая рубаха, и лицо ее было совсем рядом. Кей решил, что видит Айну, но тут же понял, что ошибся. Нет, не Айна, не Стана, но тоже знакомая. Вспомнить он не успел — рука с гочтаком дернулась, и Велегост понял, что сейчас выстрелит. Он даже видел, куда попадет «капля» — прямо в горло, наверняка. И тут пришел страх. Он не хотел убивать! Не хотел!..

* * *

Утро выдалось ясным, на траве блестела роса, обещая жаркий день, а высоко в безоблачном небе неслышно кружили чернокрылые ласточки. Скалы — огромные, серые, издали похожие на больших неуклюжих медведей, остались позади. Отряд въехал в ущелье. Слева нависала громада Верлы, справа, сколько хватало глаз, тянулись острые каменные зубья. Отвесные склоны зеленели пятнышками травы, каким-то чудом выросшей на сером камне. Велегост невольно поморщился — за эти недели он уже успел невзлюбить ущелья, так похожие на разверстые каменные могилы.

Слева послышался глухой шум. Кей невольно оглянулся, но тут же вспомнил. Водопад! Вот он — сверкающая стена воды между острыми каменными зубьями. Яркое солнце отражалось от ровной, чуть дрожащей поверхности, горя разноцветным огнем маленьких радуг. Вода заливала огромную каменную чашу, переполняя ее и устремляясь вдаль, к противоположному концу ущелья.

Велегост вспомнил мапу. Все верно, теперь дорога пойдет слева от речки, пока не пересечет ее возле подъема. Но для этого надо проехать до самого конца. Что же задумал Беркут? Подъем за ущельем пологий, засаду ставить бессмысленно…

— Духла! Духла, Кей!..