/ / Language: Русский / Genre:thriller,sf_horror, / Series: Особый отдел

Головорез

Майкл Слэйд

«Головорез» – третья книга из серии триллеров Майкла Слейда о специальной команде Королевской канадской Конной полиции “Special X”. Сюжет романа переплетен с увлекательной, полной загадок историей о поиске доказательств происхождения человека.

Слэйд М. Головорез: Роман Сигма СПб. 1996 0-451-14752-6 Michael Slade Cutthroat 1992

Майкл СЛЭЙД

ГОЛОВОРЕЗ

Ребекке Джереми и Джеррету посвящается

Часть первая

ЧЕРЕП

Нет сомнения, что способность мозга делать выводы и предвидеть последствия в ходе эволюции человека чрезвычайно возрастает. Она ведет его к величайшим открытиям о закономерностях в явлениях природы и в жизни самого человека.

Привычка задавать вопросы является плодом древней потребности к овладению знаниями, как гарантии безопасности, что является характерной и, временами, болезненной отличительной чертой человечества… Она ведет человека по меньшей мере к двум величайшим открытиям: с одной стороны, к тому, что каждый индивидуум умрет, а с другой – к тому, что было время, когда не существовало ни одного человеческого существа. Подобное знание продолжает поражать нас, и многих повергает в такое отчаяние и неуверенность, что они начинают искать утешения в мистике, что человечество, должно быть, делает с тех самых пор, как начало говорить и мыслить.

Дж. З. Янг. Введение в изучение человека

СКОЛЬЗКАЯ ТРАВА

Долина реки Литтл-Бигхорн, округ Монтана

воскресенье, 25 июня 1876 г. 1:00 пополудни

Стрела вонзилась ему в левый глаз, оперённое древко глубоко вошло в голову, спина, дёрнувшись, выгнулась назад, руки раскинулись широко в стороны, а его конь встал на дыбы, сбросив солдата из седла на землю, так, что у того хрустнули кости, прямо под ноги подполковнику Джорджу Армстронгу Кастеру.

– Где, дьявол его побери, Рено? – заорал Кастер среди усиливающегося шума битвы, развернувшись и выпалив из своего «Уэбли» по несущемуся на него шайену. Выстрел оказался удачным.

Полковник стоял у гребня холма севернее Медсин-Тэйл-Куули, его желтоватые волосы коротко подстрижены, небритые скулы покрыты въевшейся пылью после трёхдневной езды по дикому краю. Пыль покрывала его бакенбарды, бриджи, заправленные в тупоносые кавалерийские сапоги, и красный, с пятнами пота платок, повязанный на шее. Его когда-то белая, с загнутыми широкими полями шляпа, упавшая в пылу схватки, теперь валялась растоптанная в шалфее у его ног.

Тот, кто погибал сегодня, был искусным, хорошо вышколенным кавалеристом, приведшим Седьмой полк к победе в 1868 г., когда, вырвавшись из бушующей бури, они уничтожили лагерь Чёрного Чайника, раскинутый на берегу реки Уошито.

Оказавшийся на месте человека, ранее имевшего репутацию лучшего в армии США усмирителя индейцев, был уставшим, неопрятным солдатом, отчаянно дерущимся за свою жизнь, выкрикивающим команды молодому горнисту, стоящему рядом с ним.

– Плотнее, чёрт вас побери, плотнее!

– Во имя Господа, парни, не бежать! Что это? Поражение?

– Пусть люди Келхауна спешатся и развернутся, как пехотинцы!

Сержант Роберт Хьюджес из роты К держал боевое знамя Кастера.

Развевающееся знамя с красными и голубыми полосами и двумя скрещенными саблями своим присутствием указывало на то, что полковник был на поле брани. Когда Кастер переломил, открывая, свой "Уэбли", чтобы зарядить его патронами 45-го калибра из патронташа на поясе, Хьюджес закричал:

– Иисусе милостивый! Том получил своё!

Капитан Том Кастер, брат полковника, получив удар между глаз, забрызгал кровью и мозгом всего перепуганного знаменоносца.

– Они приближаются сюда! – выкрикнул горнист. – Чёрные, как черти, и их полно, словно травы! О, Боже, мы погибнем!

Вид, открывавшийся Кастеру на индейский посёлок, вытянувшийся вдоль реки, с высокого обрыва, позже известного как Гребень Битвы, ограничивался зарослями высокой сухой травы. Глядя сверху на невероятную резню, продолжающуюся внизу, он понял, что там было гораздо больше жителей, чем он ожидал. Неизвестные полковнику сиу и шайены располагались семью кольцами протяжённостью четыре мили, образованными, когда три союзных племени – каждое ходившее по своей охотничьей тропе, как было ясно по их размерам – соединились вместе незадолго до кавалерийской атаки.

Кастер был заносчивым человеком непомерных амбиций. Командиром, для которого атака и победа были синонимами. Отступление с поля брани было просто не в его правилах. Три дня назад его следопыты обнаружили свежую охотничью тропу, и тогда он отдал приказ Седьмому полку следовать по ней через опалённые солнцем Волчьи горы к тому месту, где индейцы разбили лагерь. Его план заключался в том, чтобы захватить их врасплох внезапной кавалерийской атакой с двух сторон, и для этого он разделил своих 615 солдат на три батальона. Возглавив лично головной отряд, в то время как колонна Рено должна была напасть с фланга, полковник галопом направил свой батальон на лагерь, где оказались не только те индейцы, которых они преследовали, но также и воины других союзных племён. Его люди оказались в меньшинстве в пропорции один к десяти. "Удача Кастера" отвернулась от него.

Словно пчёлы, вылетающие из улья, сиу и шайены устремились в яростную контратаку. Неистовые сиу, такие, как и Чёрный Месяц, Король Воронов и Гал – Яростный Воин полуодетые устремились из своих типи[1] на строй вооружённых длинными саблями солдат; на некоторых из них были боевые головные уборы равнинных племён, у других были перья в волосах, собранных в пучок, что означало «перерезаю глотки и снимаю скальпы», или разделённых, что указывало на то, что их владелец «перенёс много ран». Шайенские храбрецы, вроде Тупого Ножа, Плоского Бедра и Ледяного Медведя, дико вопили, чтобы заставить врага отступить, некоторые – паля из «винчестеров», другие из более старых, заряжающихся с дула ружей; кое-кто был вооружён луками со стрелами или длинными украшенными перьями копьями, а остальные размахивали двусторонними томагавками. Бешеные Лошади, сиу из племени огалалы – их лошади были украшены отрезанными пальцами, чтобы похвастаться количеством убитых врагов – галопом неслись за Кастером и его отброшенными людьми, разметая белых по склону. Среди облаков дыма, пыли и какофонии битвы Дождь-В-Лицо, Пеммикан, Хэмп и Рождённый Лаской выкрикивали боевой клич «Хока хэй!», в то время как другие улюлюкали или пронзительно свистели. Сиу, которого звали Лёгкое, скакал в вышитой бисером куртке, отороченной человеческими волосами. Санари – безлукие – дрались с бледнолицыми врукопашную, их тела были украшены талисманами, придающими силы: клювами сов, подвешенными на ремешках, или шкурами койотов.

Продвигаясь в этой мешанине из тел, выстрелов, ржущих лошадей, носящихся по полю битвы с пустыми сёдлами, прибыли Скверная Похлёбка, Приходящий Снова, Низкий Пёс, Пятнистый Орёл; в бой вступили Оперённое Ухо, Голые Рёбра, Реющий Ястреб и Железный Гром; появились Голубое Облако и Толстое Брюхо, и Человек-Который-Гуляет-Со-Своей-Собакой… бесконечная череда неистовых всадников, летящих принять участие в резне, вырезающих кавалеристов поодиночке, раненных и умирающих, молящих о пощаде. Битва превратилась теперь в беспорядочное бегство от реки вверх по склону… Прямо по направлению к гребню, где стоял Кастер… дерущиеся и падающие, вертящиеся и стреляющие во все стороны солдаты спасались бегством, в то время как преследующие их по пятам сиу окружали их.

– Играй построение! – выкрикнул Кастер.

Когда горнист не подчинился, он влепил ему пощёчину. Трубач упал на колени, истерически зарыдав.

– Какой, к чёрту, в этом толк, сэр?

– Здесь я командир! – Кастер снова его ударил. – Дуй в этот чёртов горн!

Звук горна созвал уцелевших к гребню холма. Раненые солдаты брели среди залитых кровью кустов, а мимо проносились индейские лошади, вслед за чем на белых обрушивались томагавки. Те, кто ещё оставался в сёдлах, пристреливали своих лошадей, чтобы укрыться за их трупами. Один из кавалеристов скорчил страшную гримасу, когда копьё пронзило его грудь; затем уздечка, подпруга, седло и попона сорвались с его лошади, бросив его на землю под копыта лошадей шайенов.

Пули впивались в шалфей, выбивая фонтанчики пыли. Воздух почернел от порохового дыма. Семьдесят пять обречённых на гибель людей образовали оборонительный круг, передние – став на одно колено, чтобы задние могли стрелять. Мэйзи, Слэпер, Фретт, Джирард и Эдгерли упали. Лютер Хар закричал:

– Чёрт, моё ружьё заклинило!

– И моё тоже, – выкрикнул Эдвард Годфри, и тут индейская пуля разворотила ему лицо.

Один за другим карабины «Спрингфилд» Седьмого полка замолкали. Раскалившиеся выбрасыватели заклинивало, оставляя стреляные гильзы в затворе.

– Револьверы! – заорал Кастер, когда круг разорвался. Те, кто услышал его, выхватили свои «Кольты» 45-го калибра.

На поле битвы стало теперь так дымно, что индейцы и белые вполне могли стрелять в своих собственных людей; и друзья, и враги были всего лишь тенями в клубах дыма. Седьмой полк уменьшился до двадцати солдат, всё ещё остающихся на ногах, когда несколько из них попытались прорваться с гребня. Остающиеся тут же повернули свои револьверы в сторону дезертиров.

Один из попытавшихся бежать был гражданским – Фрэнсис Паркер. Этот нервный долговязый мужчина встретился с воинской колонной незадолго до схватки. Во время безумного решения Кастера он остался сзади и оказался вовлечённым в битву только тогда, когда солдаты были отброшены назад.

Другой, лейтенант Харрингтон, отобрал лошадь у раненного. Прорвавшись сквозь сиу, он галопом поскакал в долину реки Литтл-Бигхорн. Индейцы во главе со Старым Медведем погнались за ним, но лошадь Харрингтона со страха понесла, и, казалось, ему удастся ускакать, когда неожиданно лейтенант поднял свой револьвер и выстрелил себе в голову. Он умер в соответствии с неписаным воинским кодексом:

"Когда сражаешься с индейцами, оставь последний патрон для себя".

Высоко над обрывом Кастер и Хьюджес остались только вдвоём. С перчаткой на одной руке, с револьвером во второй, полковник стоял над лежащим в траве горнистом, шайенская стрела торчала в горле трубача. Стоя на одном колене, Хьюджес судорожно сжимал флаг, направляя свой разряженный револьвер в сторону сиу. Когда томагавк раскроил ему череп, он со стоном уронил знамя.

Разозлённый видом своего славного знамени, втоптанного в пыль, полковник закричал:

– Будь оно всё проклято, если я должен буду погибнуть от рук язычников-краснокожих!

Подскакав так близко, что порох из ружья обжёг кожу Кастера, Дождь-В-Лицо выстрелил ему в голову.

Со смертью Кастера битва индейцев с Седьмым полком закончилась, но ещё с полчаса они кружили по полю, гортанно перекликаясь, нашпиговывая тела стрелами или стреляя в них из ружей, крутясь вокруг "Последней Стоянки", словно речная вода у камней на быстрине.

За то время, что прошло от начала битвы до её завершения, солнце сдвинулось всего лишь на ширину нескольких стрел.

Последующее заняло больше времени.

Широкоплечий и сильный, Лёгкое был главным знахарем тетонских сиу. Взбираясь на холм, он сбросил свою расшитую бисером куртку и теперь стоял обнажённый по пояс под жгучими лучами солнца. Окидывая взором поле битвы, он думал: "Кровь в жилах моих людей кипела сегодня, но их сердца холодны".

Болтающие скво раздевали трупы белых. Вокруг них были навалены груды военной добычи, приготовленной к перевозу: табак, часы, бумажники, виски, оружие, сёдла, флаги и фотографии. Более сильные женщины увечили мёртвых, отрезая конечности и головы у тех, с кого уже сняли скальпы воины. Трое мужчин проехали мимо с трофеями, привязанными к их копьям, один из них держал высоко над головой отрезанную щеку с бакенбардой армейского майора. Последний уцелевший представитель Седьмого полка ковылял по полю: это был вороной жеребец по кличке Команч капитана Майлза Коха. Раненый конь был полумёртв от потери крови.

Из всех убитых, валяющихся на земле, тело капитана Тома Кастера было в наихудшем состоянии. Брат полковника лежал лицом вниз недалеко от гребня холма, его череп был проломлен многочисленными ударами томагавков. Все, до последней пряди, волосы с его головы были срезаны на скальпы, за исключением пучка на затылке.

Дождь-В-Лицо вырезал и съел сердце капитана – действие, которое, как считалось, передает победителю мужество его врага.

Труп полковника был единственным, который не должен был быть оскальпирован.

Вместо этого кто-то воткнул ему в уши иглы, чтобы помочь духу "Жёлтого Волоса" лучше слышать протесты индейцев. На теле полковника было две раны, от выстрела в череп и дыра в груди. Пока Лёгкое бормотал, обращаясь к трупу, остекленевшие глаза Кастера неподвижно глядели на него.

– Иногда, Фыркальщик, сны бывают мудрее пробуждения. То, что случилось сегодня, было предсказано.

Лёгкое отмахнулся от роя мух.

– Чёрные горы – это для нас не тающий в руках снег. Они служат домом для Вакан-Танки, самого могучего из всех богов. Реки гор – это слёзы из его глаз; земля и то, что в ней находится – вместилище его души.

– Когда Луна стала круглой, ты сказал Красному Облаку, что горы принадлежат нам до тех пор, пока растёт трава и текут реки. Большой Военный Вождь обещал, что вы не ступите на наши земли, и всё равно вы ходите везде, будто горы – ваши. Этот жёлтый металл, которому вы поклоняетесь, эта земля, которая сводит вас с ума, стоит ли всё это той цены, которую все мы должны платить? Ты всё говорил, говорил, но, в конце концов, твои слова оказались подобны дующим ветрам.

В вышине над полем закружился первый стервятник.

– Вакан-Танка во сне сказал Сидящему Буйволу, что вы придёте. Теперь же он посылает Буйволу видение множества длинных ножей, едущих отомстить за то, что вас вырезали. Буйвол говорит, что мы должны пересечь Медсин-Лайн, за каменными холмами, где красные куртки охраняют Землю Великой Белой Матери.

– Фыркальщик, человеческая мечта захлебнулась сегодня твоей кровью. Ты выгнал нас с нашей земли. Но пройдёт много лун, и мы, лакоты, вернёмся. В конце концов, земля – это единственное, что пребывает вовеки.

Лёгкое был привлечён испуганным вскриком. За несколько месяцев до этого дня битвы на Скользкой Траве Сидящий Буйвол предложил племенам севернее Медсин-Лайн присоединиться к нему в борьбе против белых. Черноногие отказались, но равнинные кри согласились, и один из них, Белая Сова, как раз снимал скальп.

Среди солдат лежал мужчина, одетый в штатскую одежду. Когда кри схватил его голову, чтобы срезать волосы, белый издал ужасающий вопль боли. Крик привлёк нескольких находящихся рядом скво, поскольку их делом было притащить уцелевших в лагерь, для пыток. Завывание можно было услышать и за рекой, и вскоре ещё один голос присоединился к хору.

В то время как штатский молил о пощаде, кри сорвал с него одежду. Из одного из карманов, незамеченная, выпала записная книжка и осталась лежать в кустах. Когда человек был раздет до нижнего белья, скво увели его, но не раньше, чем Белая Сова получил свой скальп. Кри, швырнув заплечную сумку на землю, вывалил наружу её содержимое, надеясь на трофеи. Из неё вывалились книга и огромный жёлтый череп. У журнала Паркера была книжная кожаная обложка.

Череп был в два или три раза больше человеческого. На его макушке был сагиттальный гребень, по форме напоминающий клок волос на скальпах ирокезов.

Ископаемое было завёрнуто в рыболовную сеть, чтобы удерживать на месте челюсть.

Зубы, напоминающие собачьи, выступали вперёд, словно клыки.

Издав гортанный звук удовлетворения, Белая Сова затолкал журнал и одежду Паркера в сумку. Перебросив лямки через плечо, он вскочил на свою лошадь. С черепом, болтающимся у него на ремне, он повернул лошадь к реке и покинул поле битвы.

СНАЙПЕР

Сан-Франциско

вторник, 14 марта 1987 г., 8:12 пополудни

"Вальтер-WA2000", стреляющий патронами в 120 гран от "Винчестера Магнума" 30 калибра, имеет начальную скорость вылета пули 3000 футов в секунду и начальную энергию пули 3600 фунтов на фут. Другими словами, «Вальтер» свалит даже медведя-гризли. Ствол является самой важной частью любой винтовки, поэтому ствол, который держал снайпер, был подогнан к его руке и имел форму, наиболее отвечающую предъявляемым к нему требованиям. По всей длине его проходили желобки для того, чтобы лучше рассеивать тепло и противостоять гармоническому эффекту.

Затвор и шестизарядный магазин упирались в подбородок убийцы, скрытый под маской. Рукоятка, похожая на пистолетную, имела отверстия для пальцев, для большей точности стрельбы, а сам магазин помещался в жёстком футляре, так что приклад являлся естественным продолжением патронника. Отдача при выстреле направлялась прямо в плечо снайпера, давая гарантию того, что выстрел попадёт точно в цель. Оптический прицел, установленный перед его глазом и дающий двадцатипятикратное увеличение, был нацелен с крыши отеля круто вниз. Он был направлен сквозь стеклянную крышу музыкального салона пятнадцатью этажами ниже, перекрестье смотрело в лоб докладчика, в данную минуту находящегося на подиуме.

Указательный палец убийцы плотнее лёг на спусковой крючок.

Внутри музыкального салона отеля «Карлтон-Палас» происходило собрание Американской Ассоциации Адвокатов. Гудение тысячи голосов эхом отдавалось в сводчатом помещении, пока юристы и законники потягивали напитки в ожидании того, когда обеденные приборы будут убраны. Музыкальный салон начал свою историю с 1909 г., когда заменил танцевальный зал, пострадавший в землетрясении 1906 г.

Роскошный салон с позолоченными стенами, бархатными портьерами, хрустальными светильниками – его потолок был сложен из десяти тысяч листов стекла. В этот вечер комната, уютно раскинувшаяся под звёздным балдахином, была тускло освещена, если не принимать во внимание светильники подиума. Президент ААА обратился к собранию.

– Леди и джентльмены, уважаемые судьи члены Ассоциации и гости. Я с удовольствием представляю вам сегодняшнего докладчика, несомненно, самого передового юриста с времён Лорда Деннинга; будьте любезны приветствовать мистера судью Хэттона Мэрдока, члена Апелляционного Суда Британской Колумбии.

Пока длились аплодисменты, он предоставил сцену мужчине лет пятидесяти пяти, одетому в смокинг. Когда суровое умное лицо судьи появилось в свете огней подиума, шум среди собравшихся затих до шёпота. Его присутствие подействовало на собравшихся, словно появление Ф. Ли Бэйли или Эдварда Маршалла Холла.

– Господин президент, коллеги, члены коллегии адвокатов. Канаде действительно повезло, что она имеет в качестве соседа Соединённые Штаты, так как ваша Конституция на столетие старше. И, таким образом, у нас есть то преимущество, что мы можем учиться на ваших ошибках.

Когда я говорю "ваших ошибках", я не имею в виду ничего обидного для вас, так как каждая нация выковывается на наковальне своей истории. У нас есть то преимущество, что мы можем ознакомиться с вашими экспериментами, прежде чем составлять проекты своих собственных законов: преимущество, недоступное тем, кто идёт впереди. Сходство между нашими двумя странами является результатом конституционной концепции, заимствованной нами у вас, в то время как различия отражают те аспекты, которые мы отвергли.

Сперва о различиях.

Америка является республикой, родившейся в революции. По этой причине ваша Конституция гарантирует вам право на ношение оружия. Сегодня мы видим результаты этой статьи закона, и, хотя население Канады в десять раз меньше населения Штатов, в 1985 г. мы имели лишь пять случаев смерти от личного оружия по сравнению с вашими 8092. За последние пять месяцев 135 единиц оружия были изъяты у американских туристов, пересекающих границу из штата Вашингтон, поскольку наша Конституция – учитывая ваш опыт – не гарантирует и никогда не будет гарантировать этого права.

Когда Америка в восемнадцатом веке разделила политическую власть между Конгрессом и штатами, ваша Конституция предоставила штатам контроль за уголовным законодательством. Сегодня вызванная этим путаница приводит к тому, что убийца, пересекающий границы штата, должен быть выдан, в то время как в зависимости от того, где он убил свою жертву, он может либо распроститься со своей жизнью, либо через день оказаться на свободе.

Представьте, насколько в Америке было бы безопасней, если бы, подобно нашей конной полиции, ваша полиция могла беспрепятственно преследовать преступников от побережья до побережья? От океана до океана наши уголовные законы одни и те же, поскольку мы – снова учитывая ваш опыт – предоставили эту власть центральному правительству.

Один из подвыпивших членов аудитории громко крикнул:

– Ваши законы многих из нас оставили бы без работы. Кому нужна безопасность, если юристы окажутся безработными?

Мэрдок проигнорировал его.

– Америка завоевала свой Дикий Запад, открыв ворота авантюристам, готовым на всё. Естественно, вам пришлось побороться, чтобы взять воцарившийся в результате хаос под контроль. Ваши легендарные герои Запада – Вьятт Эрп, Джордж Кастер, Бэт Мастерсон – все они сами по себе были ренегатами, и поэтому то, как вы завоёвывали свою территорию, породило ситуацию, когда вы позже вынуждены были отвечать огнём на огонь. Уровень преступности в США сегодня показывает уменьшение уважения к закону, поскольку ваша экспансия делала нормой этики пренебрежение к властям.

Подвыпивший снова выкрикнул:

– О чём болтает этот зануда?

Мэрдок на мгновение умолк, чтобы глянуть на мужчину. Собравшиеся повернулись, чтобы взглянуть на того, кто прервал оратора: развалившегося в своём кресле, сбивающего пальцем на пол пепел сигары, со стаканом красного вина, закапавшего белую рубашку. Прельщённый пятнадцатиминутной славой, обещанной ему Энди Уорхолом, пьяница слегка поклонился толпе.

Судья снова обратился к своим пометкам.

– В начале 1870-го года в наших прериях западнее Манитобы не было ни одного белого поселенца. Канада как государство сложилась только в 1867 году, и уже тогда правительство побоялось разрешить то, на что вы могли махнуть рукой на Западе: занимать наши незаселённые земли. К тому моменту американские торговцы виски уже окопались в Форте Вууп-ап, который сейчас называется Альбертой.

После Рьельского восстания 1870 г. армия на исходе зимы послала двух британских офицеров – Уильяма Батлера и Вилфреда Блэйка – через прерии, чтобы они доложили о тамошних условиях. Когда они посоветовали образовать Северо-западную конную полицию, то в 1873 г. её личный состав был набран. В том же году она выступила Великим Маршем на Запад для уничтожения Форта Вууп-ап.

Поскольку конной полиции предстояло двигаться по индейской территории, люди были одеты в алые мундиры. Исторически кри и черноногие с уважением относились к Красным мундирам королевы Виктории. Во время своего продвижения к Скалистым горам конная полиция организовывала посты вдоль своего пути, и, таким образом, когда первые поселенцы прибыли позже для освоения Запада, они обнаружили, что здесь правит закон. От вас мы научились не выпускать событий из-под контроля.

Канада традиционно является страной законопослушных граждан. Какая ещё нация известна прежде всего своей полицией? Все наши легендарные герои Запада – Джеймс Уолш, Сэм Стил, Уилфред Блэйк – все он были офицерами Северо-западной конной полиции…

– Вы забыли ещё одного.

Пьянчужка снова был при деле.

– Как насчёт Кинга – пса Престона? Он тоже был вашим героем?

Мэрдок сделал паузу, предложив вывести смутьяна вон.

Толпа недовольствующе зашумела, так как ничто не доставляет законникам большего удовольствия, чем не знающая словесных ограничений устная перепалка.

Находящийся пятнадцатью этажами выше снайпер нажал на курок.

Поскольку «Вальтер» был снабжён глушителем, единственным звуком, нарушившим тишину ночи помимо звука разбитого стекла, был ультразвуковой свист высокоскоростной пули.

Пуля пробила крышу музыкального салона, расположенного внизу, и разнесла голову судьи, разбрызгав его мозг.

Кровь и осколки костей забрызгали шокированных членов ААА, сидевших за передним столиком.

Некоторое время обезглавленное тело судьи стояло в свете огней сцены; затем то, что осталось от канадца, исчезло из поля зрения.

За час до того, как прозвучал выстрел, Чак Фрэзер был удивлён, наткнувшись на Мартина Квана. Их пути пересеклись в коридоре за дверями музыкального салона.

– Эй, Мартин.

– Привет, Чак.

– Что ты здесь делаешь?

– То же, что и ты. Обманываю налоговое управление.

Фрэзер ухмыльнулся.

– Только не я. Я здесь живу. У меня не предвидится отпуска до следующего года.

Мартин покачал головой, подняв бровь.

– Чак, ты, похоже… помолодел. Я с трудом узнал тебя.

– Чудеса современной науки, приятель. Просто тебе ровно столько лет, на сколько ты выглядишь. Если бы ты дал мне знать, что приезжаешь, я бы отложил некоторые дела.

– Поездка решилась в один момент. Я не знал, что полечу, до конца прошлой недели.

– Ты здесь один?

– С сестрой. Она недавно эмигрировала из Гонконга и захотела посмотреть Сан-Франциско.

– Ты должен представить меня ей. Как её зовут?

– Лотос.

– Очень красиво. Она тоже юрист?

– У-гу. По деловому праву.

– В какой отрасли она работает?

– В фармакологии. Она сбежала от Фанквань Чжу.

Чак Фрезер был поверенным, специализирующимся на транстихоокеанских финансах и делах иммигрантов из Азии. Его офис в Сан-Франциско – у него была контора и в Японии – занимал целый этаж одного из небоскрёбов, вздымающихся высоко над Монтгомери-стрит. Помешанный на витаминах чудак, каждый день играл в сквош, Фрэзер держал личного повара-немого и пару гейш. Следуя философскому высказыванию "если не можешь победить, присоединись", он был на встрече сегодня ночью, чтобы продемонстрировать своё теперешнее подтянутое лицо и вживлённые волосы. Чак испил из того источника, который принимал в эти дни за Фонтан Молодости.

Мартин Кван – с точки зрения Чака – был "молодым турком" в правлении, представителем азиатского стиля. Ему было лет двадцать пять, на овальном азиатском лице светились холодные, хищные глаза. Его чёрные волосы, тщательно подстриженные, были уложены на одну сторону; напоминающие лук Купидона губы и ямочки на щеках кривились в высокомерной усмешке. Кван был одет в угольно-чёрный костюм от Честера Барри стоимостью по меньшей мере две тысячи баксов, гармонирующий с бледно-розовой рубашкой и соответствующим шелковым галстуком.

Фрэзер представил себе его на рассвете, обращенного спиной к желтовато-розовому небу, легко взбегающего по 108 ступенькам Тайского храма, готовящегося в один прекрасный день выпустить кишки североамериканской промышленности. Он был безжалостной акулой, что Чака весьма устраивало.

– Как твой дед будет узнавать новости? Я хотел бы оказаться ему полезным.

– Он послушался твоего совета. Сейчас у нас есть и другие возможности.

– Надеюсь, он понял, что дело не в нашей системе квот. США могут принимать за год только горсточку иммигрантов из Гонконга, и потому список ожидающих забит на тринадцать лет вперёд, но при хороших связях всё это можно обойти. Если бы ваша компания не была связана с Ханоем, я смог бы помочь ему въехать в страну.

– Не нужно оправдываться, Чак. Он всё понимает.

– Вечная проблема с единоличными владельцами компаний. Хозяин не имеет представления, чем занимается компания.

– Мы знаем, что ты сделал всё, что смог. Но есть номера и в других гостиницах.

Фрэзер извиняясь пожал плечами.

– Фанквань поставляла Северному Вьетнаму до тридцати процентов их наркотиков, включая трипентал, использовавшийся при допросах наших военнопленных. Подобного рода коммерцию американцы ещё не готовы простить.

Кван глянул на свои «Ролекс» в платиновом корпусе. Фрэзер понял это как сигнал сменить тему.

– Я слыхал, Фанквань творит поразительные вещи с трансплантируемыми органами.

Недостаток доноров у нас делает рынок безнадёжным. Есть у меня какой-нибудь шанс заработать гонорар, если я возьмусь продвигать ваш бизнес в этом направлении?

– Сколько?

– Скажем, двадцать процентов от общей стоимости.

– Хватит и десяти.

– Пятнадцать.

– По рукам.

Кван снова глянул на "Ролекс". Потом на гостиничные часы. Он совсем было собрался извиниться и уйти, когда Фрэзер сказал:

– У меня есть клиент-японец, который – как и твой дед – не слишком желателен в Штатах. Подумай, ты не мог бы вместо этого протащить его в Канаду?

– У него есть деньги?

– Конечно. Иначе он не был бы моим клиентом.

– Он считается уголовным преступником в Японии?

– Кое-какие проблемы со Штатами, но обвинений ему никогда не предъявляли.

– Надеюсь, он не депортировался из Канады в прошлом?

– Он ни разу и ногой не ступал из Японии.

– Тогда не должно быть никаких проблем с его въездом. Наше иммиграционное законодательство поощряет зарубежных инвесторов. Если он поместит 250 000 долларов в иностранный Канадский инвестиционный фонд или вложит такую же сумму в развитие местного бизнеса, иммиграционная виза практически гарантирована ему и его семье. После трёх лет натурализации они получат полноправное гражданство.

– И это всё? Никаких квот?

– Никаких, если у твоего клиента есть деньги. Квоты касаются какой-нибудь Сьюзи с конвейера, а не финансовой элиты. Оттава кланяется каждому, у кого есть солидный счёт.

Фрэзер подмигнул.

– Я вижу, ты уверен в себе. Но ведь это мечта любого юриста.

– Двенадцать тысяч канадских паспортов будут высланы в Гонконг в этом году.

Денежный поток из-за рубежа составит миллиарды долларов в каждом финансовом квартале. Лотос приехала на прошлой неделе из Гонконга как раз в связи с этим.

Естественно, я поручился за нее в свете программы по воссоединению семей.

Фрэзеру показалось, что здесь что-то нечисто. Если Мартин, гражданин Канады, мог быть поручителем своей семьи, и если его дед легко мог купить себе право на въезд в Канаду, почему годом раньше Кваны обратились к нему, чтобы он помог им получить разрешение на въезд в Штаты?

Уже в третий раз Мартин глянул на свои часы.

– Я должен идти, Чак. Лотос исчезла. Я пытаюсь разыскать её уже полчаса.

– У меня та же проблема. Твой соотечественник Смоленски где-то здесь. Он должен быть за передним столиком, когда будет выступать Мэрдок.

Они присоединились к остальным за сорок пять минут до выстрела. 8:21 пополудни Арни Смоленски был очень счастливым человеком. Именно так.

Арни, юрист, специалист по Филиппинским островам и защитник кутил из Уэлли, Британская Колумбия, был полным мужчиной сорока шести лет с мясистым носом, проницательными глазами и блестящей лысиной, обрамленной остатками редеющих волос. Дома его ожидали толстая жена, содержавшая салон по уходу за собаками, трое сопливых детей, которые считали своего отца большим докой, и процветающая, хотя и скучная адвокатская практика, ограничивающаяся гражданскими делами.

Поскольку канадские юристы сотрудничали с ААА, один или два раза в год он посещал собрания адвокатов США, где у него вошло в привычку действительно "срываться с привязи". Срываться с привязи для Смоленски означало набираться в гостиничном баре, где частенько он объединялся с другими адвокатами, охотящимися за "кисками на каблучках", образуя группу из трех-четырёх "славных мушкетёров", которые шлялись по всему городу, в котором происходила встреча, по бесчисленным, следующим друг за другом кабакам, приставая ко всем водителям, чтобы они нашли им "самое горяченькое место в городе", до тех пор, пока в обязательном порядке не "слетали с катушек" в пять утра в каком-нибудь ночном китайском кабаке.

Так бывало всегда, но не на этот раз.

Вчера, после составления плана того, как выдержать пытку в суде, Арни вёл себя вполне благопристойно и спокойно спал до полудня. Проснувшись, он быстро оделся для обеда, даваемого членам ААА в музыкальном салоне – чёрный костюм, белая рубашка, красный в горошек галстук – и только потом наведался в гостиничный бар за порцией скотча. Всего одно мгновение потребовалось глазам Арни, чтобы привыкнуть к задымленному полумраку, затем он заметил китайскую «куколку» и чуть не спустил в штаны.

"Какова лисонька!" – подумал он.

На его взгляд китайская «куколка» была самым лакомым кусочком из тех, что ему когда-либо доводилось пожирать глазами. Она сидела в одиночестве у края стойки, потягивая сингапурский коктейль. Одета «куколка» была в красное шёлковое платье восточного покроя с высокими разрезами на бёдрах, её длинные ноги были соблазнительно скрещены, так, что одна алая туфелька покачивалась взад-вперёд.

Тёмные глаза были широко посажены на золотистом лице, а за ярко-красными губами виднелись, напоминающие жемчуг, зубы, в свободно распущенных чёрных волосах была заколота белая гардения – Арни решил, что это ожило видение из его "мокрых снов".

Со своим "большим мальчиком", сделавшим в его штанах стойку, он направился к стойке бара.

Двумя часами позже они находились в номере Арни на верхнем этаже отеля.

Восторженный законник раскинулся на королевских размеров кровати, его "большой мальчик" "выдав свою смазку" был расслабленным, словно спагетти. Прислушиваясь с эротическим предвкушением к шуму душа за закрытой дверью ванной, Смоленски думал: "Да, господа, жёлтые кошечки лучше всех". Он до сих пор удивлялся, что ему удалось уговорить Лотос Кван забраться между простынями.

Сегодняшняя ночь ознаменовала собой первый раз, когда Арни "отведал восточного окорока". Если не считать чёрной шлюхи, назвавшейся Полночью, которая выпотрошила его во время последней апрельской конференции на Каймановых островах, сексуальный опыт Смоленски ограничивался "уютной задницей" его жены. А также его книжонками и журналами.

Дома, в нижнем ящике его рабочего стола, запертом от Банни, его секретаря, Арни держал "помощь страждущему", которую он закупал каждый месяц. Не «Плэйбой» и "Пентхауз", этот никому не нужный мусор, а высококлассные издания вроде "Хастлера", «Клуба» и "Гента", журналов, по которым можно изучить девушек – действительно досконально изучить их, не отвлекаясь ни на что, кроме того, что помещалось между их ног. Арни был истым почитателем порноиндустрии, приносящей миллиарды долларов ежегодно. Он считал себя "знатоком".

Иногда, когда его жена уезжала из города, а дети были в школе, он любил одеваться в «исподнее» Вэнди, чтобы посмотреть, как он выглядит. Его жена носила вязанные панталоны, вздувавшиеся на талии, и плотный лифчик, предназначенный для того, чтобы поддерживать, а не для того, чтобы показывать. В своём воображении Арни видел себя в прозрачных или коротеньких кокетливых мини-трусиках, держащемся на тоненьких бретельках кружевном бюстгальтере, открывающем соски, с бёдрами, ласкаемыми чувственно-красным или порочно-чёрным поясом. Сетчатые чулки облегали его ноги – погружая Арни в низменный и грязный мир фантазии.

Лотос Кван явилась такой фантазией, внезапно воплотившийся в жизнь.

Всё произошло так, словно азиатка поджидала его в баре, заранее готовая к соблазнению. Могла ли их встреча быть предопределена, подстроена Эросом, явиться ожившей "мечтой сладострастника"? Всё, что бы Арни ни попросил Лотос сделать, китайская куколка выполняла с готовностью. Словно Кван так же нравилось "выставлять напоказ свои прелести", как Арни смотреть на них.

Когда дверь ванной комнаты открылась, Смоленски повернул голову. При виде обнажённой Лотос у него захватило дух. Кван демонстрировала себя так долго, что он начал опасаться, что это было игрой его воображения, сексуальным видением, пока он задремал. Стараясь, чтобы его голос не сорвался, словно у юнца, он смог прохрипеть:

– Хочешь сделать это снова?

– Сделать что?

– Ты знаешь. Как раньше.

– Скажи мне, Арни. Мне нравится слышать слова.

– Покорми меня, – произнёс он, подвигав языком. Лотос плавно опустилась на колени, её ноги раздвинулись над его лицом. – Горячая чертовка, – прошептал Арни, когда "мисс Киска" прильнула к нему.

Давно, в начале сороковых, когда Арни пошёл в школу, один из старших парней сказал ему, что китаянки отличаются тем, что "щель у них проходит с востока на запад, а не с севера на юг". Арни как раз находился в процессе опровержения надуманной теории (на самом деле он сделал это значительно раньше, но какая разница, верно?), в глубине души желая того, чтобы,"имея козочку вроде этой", сменить свою практику адвоката на работу, к которой он всегда стремился – фотографировать «муфты» для своих любимых журналов – когда дверь пожарного выхода, соединяющая его номер с общей галереей – та самая пожарная дверь, которую он забыл запереть после попойки минувшей ночи – распахнулась, и Макс Кавэндиш, член ААА из Канзас-Сити, всунул свою голову, чтобы возвестить:

– Арни, Мэрдока застрелили!

ГЛАЗ СЫЩИКА

8:41 пополудни

Когда-то были времена, когда все сыщики, гоняющиеся за убийцами, были крупными, сильными людьми, когда нельзя было стать копом из отдела по расследованию убийств, если ты не выглядел настоящим деревенским сукиным сыном. Какое-нибудь ничтожество сидело бы в комнате во Дворце Правосудия, холодной, словно лёд зимним днём, зная, что его люди носятся как угорелые, обеспечивая ему прыжок отсюда, как только подстроенная им ловушка захлопнется; аплодируя тому факту, что девяносто процентов констеблей, участвующих в засадах, должны буквально повеситься от зависти, если свет за дверью внезапно исчезнет. Умник выглянул бы в коридор за дверью, и единственное, что он увидел бы, была темнота. Затем постепенно до него дошло бы, что это из-за того, что пижон в дверях загораживает собой весь проход. Сыщик сказал бы вежливо и мягко: "Я хочу с тобой потолковать", – и секундой позже умник валялся бы в ногах у Мужчины, готовый вздёрнуть себя из-за своего собственного бойкого языка.

Когда позже дело попало бы в суд, адвокат ничтожества спросил бы: "Инспектор, вы не считаете, что угрожали физической расправой?" – На что сыщик из отдела по расследованию убийств, забавляясь, ответил бы: "Ваша честь, я ничего не могу поделать со своим ростом. Но я могу вас заверить, что я не дотрагивался до вашего клиента". – Правда состояла в том, что в те дни – в противоположность тому, что утверждают легенды – сыщикам не нужно было извлекать резиновые дубинки. Правда состояла в том, что вид Мужчины в сочетании с ростом громилы действовал не хуже резиновой дубинки.

Потом настали шестидесятые, и всё изменилось. Профессиональное образование затронуло США. Вскоре каждый смог получать одинаковую зарплату на любой работе, поэтому сыщик тех дней мог быть четырёх футов роста, съедать за обедом конфетку вместо мяса и пить "калифорнийский прохладительный" вместо неразбавленного виски. Вот черт, даже балетный танцор мог бы быть ищейкой этих дней.

Двое мужчин в «Седане» без номера напоминали о добрых старых временах.

Инспектора из отдела по расследованию убийств департамента полиции Сан-Франциско, они приняли вызов на четвёртом этаже Дворца Правосудия и теперь находились менее, чем в квартале от отеля "Карлтон-Палас". Впереди десяток патрульных машин перегородил проспект, пока патрульные с ручными фонарями обследовали крыши. Радио в «Седане» захлёбывалось от оживлённых переговоров в эфире.

– Крист, надеюсь, это займёт не больше часа, – сказал Мак-Гвайр.

– Имеем работёнку, – согласился Мак-Илрой.

– Помнишь, в прошлом году? Старую калошу на верфи? Чуть не пришлось праздновать там День Всех Святых.

– Какое дельце! Одно из твоих лучших.

– Только такого новичка, каким был ты, могло вывернуть на собственную рубашку.

– Заткнись. Пошли к остальным.

Подведя «Форд» к бровке, Мак-Гвайр заблокировал колёса и затянул ручной тормоз.

Если повезёт, когда они вернутся, машина будет всё ещё здесь, а не на расстоянии мили, взгрустнув на берегу у подножья холма. Когда оба гиганта выбрались наружу, ночная прохлада коснулась их щёк.

Мак-Гвайр, ростом шесть футов четыре дюйма и весом 260 фунтов, был американским ирландцем, родом из Нью-Йорка. Блондин с голубыми глазами, он приехал в Калифорнию, когда бичбои упивались солнцем, серфингом и развлечениями, удовольствиями и разгулом. Когда Дни св. Патрика быстро миновали, его голова была занята ежегодными заботами. "Отдел по расследованию убийств" хорошо звучит только для какого-нибудь набитого придурка на следующий день после попойки у Мака. Сыщики, болтающиеся по улицам, все были настоящими висельниками.

– Попробовал "Квелладу"?

– А?

– Ты всё время чешешь промежность.

– Думаю, что "Кремниевая Джуди" принесла мне неудачу.

– Тебе и твоим надеждам на офицерство, – сказал Мак-Илрой.

– Вот у одного моего друга однажды случилась неудача. Он был полевым геологом.

Нарвался на неё в тот день, когда заблудился в джунглях. Самолёту пришлось искать его целый месяц. Ему пришлось брить мошонку ножом и лить керосин себе на яйца.

Рост шесть футов три дюйма, вес 240 фунтов, напарнику известен как "Козявка".

Давно, в 64-м, когда работал в паре со Стенфордом, за решёткой был известен как "Штука". Имя Мак-Илроя на гэльском диалекте ирландского означало "сын рыжеволосого парня", весьма подходящая кличка, так как он был рыжий, словно морковка. Когда сыщики подошли к отелю, он вздрогнул при мысли о Маке, бреющем себе мошонку после одного из своих вечеров.

Красный-синий-красный-синий – сигнальные фонари на крышах автомобилей высветили их лица.

"ЗОЛОТОЙ ВО ВРЕМЯ МИРА, ЖЕЛЕЗНЫЙ ВО ВРЕМЯ ВОЙНЫ" – гласил испанский девиз на значках, приколотых к их курткам.

Когда коп, охранявший вход в отель, посторонился, чтобы пропустить их внутрь, один из газетных фоторепортеров встрепенулся и сфотографировал их.

Вспышка блеснула как раз в тот момент, когда Мак-Гвайр скрёб у себя в паху.

Вестибюль внутри был экстравагантным, с позолотой, высоким, украшенный фресками, лепным потолком и мраморной лестницей. В фонтане возле конторки портье херувим писал в бассейн обращаемой по кругу водой. Сразу за вестибюлем располагалось фойе с гардеробом, а рядом с ними – бильярдная под названием "Пузырьки шампанского". Толпа напоминающих муравьёв служителей закона роилась в танцзале, пока инспектора и полицейские пытались определить, кто есть кто, кто что видел и кто где был в тот момент.

Помощник окружного прокурора встретил сыщиков у дверей, ведущих к месту убийства. Его одежда и загорелое лицо были забрызганы кровью. Расположенная рядом комната была пуста, если не считать Мэрдока и тех, кто расследовал его смерть. Медик из службы коронера стоял, склонившись над останками.

– Мак, Мак, – сказал окружной прокурор, узнав обоих копов.

– Добрый вечер, Стэн, – сказал Мак-Гвайр, разворачивая брикетик жевачки "Ригли'з".

Мак-Илрой кивнул.

– Ну, так что здесь произошло?

Расстроенный прокурор ослабил узел своего галстука.

– Жертва – канадский судья, выступавший сегодня вечером. Он выступал перед нами в тот момент, когда был застрелен. Пуля прошла сквозь потолок; стреляли, должно быть, с крыши. Я был за передним столиком, рядом со сценой. Когда толпа запаниковала и бросилась к дверям, я позвонил в мэрию по прямому телефону и вызвал службу безопасности. Отель был оцеплен раньше, чем кто-либо смог из него выбраться.

Мак-Гвайр выдул пузырь.

Мак-Илрой произнёс:

– Хорошая работа. Толпа на улице была бы похожа на пойманную рыбу в садке.

– Не разделяю твоего веселья, – сказал окружной прокурор. Тема конференции – "Как сделать улицы Америки безопасными". Основным докладчиком прошлым вечером был сам помощник губернатора.

Трое мужчин пересекли музыкальный салон и подошли к телу Мэрдока. Вместе с ними подошли несколько санитаров из патологанатомической лаборатории.

– Ну и месиво, – сказал Мак-Гвайр. – Где верхняя часть его головы?

– Вы н ней стоите, – сказал медик. – Смотрите не поскользнитесь на крови.

Мак-Илрой согнулся над телом.

– Глаз ищейки, – сказал Мак-Гвайр, прикрывая веко и показывая на свой глаз.

Медик воспринял это как чёрный юмор, обычно распространённый среди копов. Как своего рода двойную мораль отдела убийств. В действительности же Мак-Гвайр говорил: "Не упусти ничего". Оба Мака так давно работали вместе, что у них выработался свой собственный язык.

Мак-Илрой показал на отверстие в полу. Эксперт сфотографировал находку под всеми возможными ракурсами, затем один из баллистов извлёк пулю.

– Крепкая пуля, – сказал он. – Ни одной вмятины. А должны были бы появиться при пробивании стекла.

Помощники коронера приступили к работе со своими носилками и мешком для тела.

После того, как останки Мэрдока оказались на пути в морг, тот же техник воспользовался лазерным ружьём, чтобы проследить линию от отверстия в полу до отверстия в потолке. Мак и Мак последовали за большинством членов бригады на крышу отеля, ступая в облаке пыли, когда дверь лифта открылась.

– Чёрт побери! – воскликнул один из экспертов по волосам и волокнам, проклиная ветер, который завывал над головой. Любой след, который убийца мог бы оставить, был стёрт ветром.

Лазерный луч снизу падал на край крыши, отслеживая траекторию пули до того места, с которого стрелял убийца. Плотной группой техники приблизились к лучу.

Портативный купол был развёрнут так, чтобы накрыть выступ, затем спецы по волосам и волокнам откачали воздух при помощи роторного насоса. Мешок размерами сто на один фут не поместился бы в лаборатории.

Следующими вступили в дело эксперты-дактилоскописты и трассологи, которые засыпали выступ порошком. Им нужно было подождать, пока работа насоса не приведёт к тому, что порошок проявит любые возможные следы. И наконец баллисты определили место выстрела.

– "Винчестер Магнум"-30, – заявил баллист.

Оба Мака повернулись. Оба уставились на расположенный внизу музыкальный салон.

Сквозь стекло им было видно сцену, на которой Мэрдок произносил свою речь.

– Сложная задача, – произнёс техник, держа гильзу, помещённую в пластиковый пакет. – Только один выстрел. Стрелок что надо.

Сыщики по убийствам оставили бригаду, занятую на крыше, делать своё дело. Пока они ждали лифт, Мак-Гвайр сказал:

– Посмотри-ка вокруг, Мак. Куда стрелок пошёл? Ему некуда было деваться, разве что сигануть на улицу.

– Должно быть, ускользнул в отель или спустился по пожарной лестнице.

– Если в отель, то он затаился внутри.

– А если по пожарной лестнице, то он давно сбежал.

– Что ты скажешь на то, чтобы проверить аллею? – спросил Мак-Гвайр.

В дверях, ведущих на аллею, они наткнулись на Джоан Пассалья – шефа экспертов по пороху. Это была похожая на матрону дама с очками, висящими на цепочке, которая напоминала Мак-Гвайру его тётушку Би в Поукипси. Пассалья держала детали винтовки, завёрнутые в прозрачный кулёк.

– Эй, Джоан. Что это вы раздобыли?

Мак-Илрой сморщил лицо.

– Фу. Воняет, будто кто-то разбил тухлое яйцо.

– "Вальтер-WA2000", – сказала Пассалья. – Настоящий образец искусства, и стрелок оставляет его на месте преступления? Я нашла это на аллее, в сломанном состоянии. Снайпер после выстрела сбросил его с крыши. Ствол и затвор упали в бак для мусора, выставленный позади здания. Там, куда выходит служебный выход ресторана "Восхитительные морские кушанья".

Снаружи работала другая бригада экспертов.

– Леди и дж'мены, – сказал Мак-Гвайр, здороваясь с ними. Оба конца аллеи были перекрыты полицией. Пожарная лестница была справа от них.

Как только они оказались вне пределов досягаемости для чужих ушей, Мак-Илрой произнёс:

– Не нравится мне всё это, Мак. Профессиональный убийца приканчивает судью-иностранца прямо перед зданием тюрьмы. А предшествующей ночью помощник губернатора говорит: "Давайте очистим улицы". Что-то подсказывает мне, что этот приятель собирается заварить горяченькую кашу.

– Похоже на то, – согласился Мак-Гвайр.

– Внутри, должно быть, находится с тысячу законников, которых предстоит допросить.

– Если это не кошмар копа, то тогда я уж не знаю, что им может быть.

– Давай-ка выбросим это из головы, – сказал Мак-Илрой, когда они приблизились к пожарному выходу. – Нужно быть совсем уж пустоголовым, чтобы надеяться воспользоваться этим случаем для карьеры.

Мак-Гвайр выплюнул жевачку в ближайшую урну и в этот момент заметил пьянчугу, поскользнувшегося на лестнице. Не видя ничего кругом, он выкрикивал ругательства во все стороны.

– Самое время заглянуть в закон, – сказал Мак-Илрой. – Если мотив находится в Канаде, то не выходит ли это за пределы компетенции штата?

Глаза Мак-Гвайра скользнули по пожарному выходу, от пьянчуги до самой крыши.

– Раз уж мы впутались в это, – сказал Мак-Илрой, – давай-ка привлечём сюда и конную полицию. Кому-нибудь из них придётся приехать сюда. Неизвестный их заинтересует.

СУНДУК

Западный Ванкувер, Британская Колумбия

вторник, 14 марта 1987 г. 10:50 пополудни

Днём раньше у ДеКлерка раздался неожиданный звонок. Было восемь часов вечера, и он сидел, задрав ноги, в оранжерее своего дома в Западном Ванкувере, "Лунная соната" Бетховена сопровождалась тихим постукиванием дождя по наклонному стеклу крыши, его мысли были целиком заняты пятой главой "Завоевания Галлии" Цезаря, когда размышления были прерваны звонком телефона.

– ДеКлерк, – сказал он, повернувшись к микрофону, расположенному возле его кресла.

– Роберт, это Джек Мак-Дугал.

– Джек, мы давненько не виделись.

– Да уж, четыре года, не меньше. Я тебе помешал?

– Только в чтении книги.

– Уделишь мне пару минут? Это очень важно.

– Запросто.

– Я в Дундараве. Через десять минут я смогу быть у тебя.

– Кофе или чай?

– Кофе, пожалуйста.

Джек Мак-Дугал, вспомнил ДеКлерк, был человеком деревенским и западным. В доме был только один альбом, который соответствовал его вкусу, кассета, которую брат Дженни прислал ей шесть лет назад. Сварив кофе, ДеКлерк поставил в стереомагнитофон "Идя туда, куда уходят одинокие" Мерля Хаггарда.

Джек Мак-Дугал, который постучал в дверь, явно недавно несколько раз поскользнулся. Обычно он тщательно одевался в стиле времен короля Георга, но сегодня ночью его синий блейзер и серые фланелевые брюки были измяты, словно пижама. Значок канадской королевской конной полиции, приколотый к нагрудному карману блейзера – голова буйвола под короной, окружённой кленовыми листьями – был в жёлтых подтёках от пролитого виски. Бессонница сделала его лицо опухшим, одутловатым и отвисшим.

– Знаю, я выгляжу, как пропойца, – сказал он, проходя вслед за Робертом через холл в гостиную и из неё в оранжерею.

Кроме «Ла-Зи-Бой» возле лампы для чтения ДеКлерка, все кресла в оранжерее были плетёными. Мак-Дугал занял место возле немецкой овчарки, спящей на персидском ковре. ДеКлерк тем временем наполнил две чашечки на кофейном столике.

– Ну, а теперь рассказывай, – сказал Роберт, пододвигая одну из чашечек к Джеку.

– Член депутатской комиссии хочет вытурить меня из Сил.

– Почему?

Мак-Дугал немного поколебался.

– Потому что я предпочитаю мужчин. – Тень неловкости пробежала по лицу ДеКлерка, что Джек ошибочно связал со своим признанием. Служа фоном, Мерль исполнял "Магазин одежды", вскоре должна была последовать "Половинка мужчины" Вилли Нельсона. "Неудачный выбор", подумал ДеКлерк.

– Как он узнал об этом?

– Петер рассказал ему. Петер Брент. Мой любовник до недавнего времени.

– Мотив?

– Злоба и кокаин. Это длинная грустная история.

Не нужно было объяснять реакцию окружного судьи. КККП являлись гражданской полицией, подчиняющейся военным порядкам, их традиции нисходили к армии Британской империи, откуда были набраны первые добровольцы. Гомосексуалистам не разрешалось вступать в Силы, а член депутатской комиссии был твёрдым приверженцем традиций.

– Петер – гимнаст, который не смог принять участие в Олимпиаде-84. Он начал применять стероиды, готовясь к 88-му, попался, и его исключили из гимнастической команды, после чего он начал нюхать кокаин. Когда я узнал об этом, мы поссорились, и тогда, что называется, угодили из огня да в полымя. Он обвинил меня во всех своих проблемах, в том, что я разрушил его мечту, потому что, боясь неприятностей, старался держать нашу любовь в тайне. Прежде чем убраться, он заявил, что намерен заставить меня уйти из полиции, смешав с дерьмом. Он позвонил депутату, и теперь я вынужден уйти из Сил.

Мак-Дугал наклонился, чтобы почесать Наполеона за ухом. С моря раздался гудок противотуманной сирены. Луч маяка Пойнт-Аткинсон скользнул по его лицу, на мгновение осветив усы. Чайка села на крышу и принялась прохаживаться взад-вперёд.

– Это скверное положение дел, – сказал ДеКлерк, – которое должно быть изменено.

– Что мне делать, Роберт? Мне нужен твой совет. Если я хочу сохранить свою пенсию, депутат настаивает, чтобы я согласился уйти в отставку. Не поднимая никакого шума, никакого скандала. Чинно и благородно. Если я заупрямлюсь, он клянётся, что вышвырнет меня, и тридцать лет службы пойдут коту под хвост.

– Ты можешь подать на него в суд.

– И облить грязью Силы? Это перечеркнуло бы всё, что я делал до сих пор. Кроме того, я не могу обойти тот факт, что солгал при поступлении в полицию.

– Жизнь стала бы непростой для тебя, если бы ты остался. Чиновники не любят проявлять снисходительность к нашему прошлому. К примеру, женщина, участвовавшая в Музыкальном марше. Порочащая фотография была сделана, когда она спала. Другая нашла пластиковые груди, при помощи её же собственного значка с номером приколотые к столу. А они обе были безупречны.

– Я не боюсь предрассудков. Но я лишусь своей пенсии – вот что, чёрт побери, меня пугает. Я слишком стар и мало подготовлен, чтобы сделать карьеру где-нибудь ещё. В глубине души я не прочь подраться, но, полагаю, согласие – это единственный реальный выход.

ДеКлерк был в долгу перед Мак-Дугалом после дела Охотника За Головами[2]. Он был героем в отставке: человек, который справился с тем ужасающим психопатом. Только несколько человек знали о том, как он напился, наглотался пилюль и засунул в рот ствол револьвера. Джек навёл наряд полиции на след, когда он отвалил в сторону. Теперь, приглядываясь к этому потерявшему сон копу, он вспомнил мудрый совет Сэмюэля Джонсона: «Мужчина, сэр, должен держать свою дружбу в постоянной готовности».

– Отправляйся домой и поспи немного, Джек, а проблемы предоставь мне. Позвони мне завтра около полудня, и я, быть может, к тому времени придумаю выход.

После того, как Мак-Дугал ушёл, ДеКлерк снова поставил "Лунную сонату". Он разжёг в гостиной потрескивающий огонь, затем стал перед ним, греясь и глядя на камин. Над ним в серебряных рамках висели три фотографии. На одной была Кэйт, его первая жена, играющая Ребекку на Бродвее в ибсеновском "Росмерсхольме".

Снимок запечатлел центральную сцену той ночи, когда они встретились. На втором фото была Джейн, должно быть, года в четыре, сидящая в ворохе осенних листьев, с солнечными бликами в кудряшках. Фотограф подкараулил мгновение, когда она слегка улыбалась, повернув голову назад. Последний портрет изображал Женевьеву, вторую жену ДеКлерка, на побережье Западного Самоа во время их медового месяца. Её загорелое тело контрастировало с белым бикини, в который она была одета. Дженни прижимала к уху огромную океанскую раковину. Пламя освещало фигуру Роберта, отражавшуюся от стекла в рамках.

Он критически оглядывал своё отражение. Волнистые волосы быстро поседели, тонкий нос стал несколько более костистым, чем раньше, худые щёки отвисли там, где челюсти переходили в шею: время определённо брало свою дань. И всё же, несмотря ни на что, он был доволен собой – такое трудно было себе представить пять лет назад. вторник, 28 декабря 1982 г. 2:00 пополудни Дождь лил со свинцово-серого неба сильными струями, которые бились в землю и собирались в сплошные лужи. Струи отскакивали от чёрных зонтиков молчаливых участников траурной церемонии, затем обвивались вокруг ботинок ДеКлерка, прежде чем стечь в глубокую яму, вырытую в сырой земле. Конный полицейский неподвижно стоял рядом с вырытой могилой, всей душой стремясь туда, где он ляжет однажды, и наблюдая за тем, как гроб его жены опускается в яму.

– Благослови эту могилу, – произнёс священник, в то время как тучи проносились со стороны моря, а небо заливало гроб сплошными потоками воды, – …и пошли Своих ангелов следить и охранять покой нашей сестры… – в то время, как сердце Роберта ДеКлерка разрывалось на части и изливало свой собственный чёрный дождь.

– Мы можем гордиться.

Комиссар Франсуа Шатран стоял по другую сторону от могилы, озабоченный тем, что ДеКлерк был единственным, кто не склонил голову. Это был уже второй раз, когда он присутствовал при том, как его друг хоронил свою жену, впервые это произошло в Квебеке двенадцать лет назад, когда Кэйт и его дочь Джейн были убиты террористами.

Комиссар живо помнил то яркое осеннее утро: солнечные лучи на клёнах, уже окрашенных осенью, запах дыма, доносящийся в утренней свежести, прозрачный воздух; каким маленьким казался гроб Джейн рядом с гробом её матери. Было бы настоящей удачей, если бы ДеКлерк когда-нибудь оправился от этого; учитывая теперешние последствия дела Охотника За Головами, Шатран опасался, что его друг может отправиться домой и пустить себе пулю в рот.

– Аминь, – сказал священник.

– Аминь, – эхом откликнулись участники похорон.

По очереди они ступали вперёд, чтобы бросить горсть земли на крышку полированного гроба.

Пока священник заканчивал торжественную католическую молитву, – "Обрати на неё свой вечный свет, Господи, дозволь её душе и душам всех верующих из милосердия Твоего почить в мире", – ДеКлерк нагнулся и положил красную розу на длинном стебле на крышку гроба над остановившимся сердцем Женевьевы.

Когда служба окончилась, участники похорон начали объединяться в маленькие группки. У подножия холма пожилая женщина в чёрной накидке опиралась на руку мужчины значительно моложе её. Стоя на склоне Холибэрн-Маунтин, кладбищенский капеллан окинул взглядом город. Силуэты матери и сына проступали в немного поредевшей пелене дождя, который сёк по водам Английской бухты и по деревьям в парке Стэнли. Когда ДеКлерк подошёл к ним, женщина потупила глаза.

– Voulez-vous venir avec moi? (Не желаете ли поехать со мной?) – спросил он.

Мать Женевьевы покачала головой.

– Mon fis a une auto. On pr ?f ?re ?tre seuls. (Мой сын на машине. Лучше мне поехать с ним)

Шатран задержался, приотстав, остальные участники церемонии тем временем расходились. По двое, по трое они подходили к вдовцу, чтобы выразить ему свои соболезнования, прежде чем направиться к стоянке. Только когда ДеКлерк остался один у могилы Женевьевы, Шатран подошёл к нему.

– Viens avec moi, Robert. Il faut qu'on se parle. (Поедем со мной, Роберт. Послушай меня) – Она ненавидит меня. Так же было и с матерью Кэйт.

– Ты не виноват ни в чьей смерти, – ответил Шатран, автоматически переходя с французского на английский.

– Где они? Те, кто послал к ним убийц?

Полицейские в молчании прошли к машине комиссара. Лимузин выехал с кладбища по Хэдден-драйв и свернул на Тэйлор-вэй, чтобы спуститься с горы к грохочущему океану. Сидя сзади с ДеКлерком, Шатран курил одну сигарету за другой, его мысли вертелись вокруг предложения, которое он собирался сделать. Тусклый послеполуденный свет преображал струи дождя, стекающие по стёклам, в клубок змей, подкарауливающих мужчин. Как только «Кадиллак» свернул на Марин-драйв, взгляд ДеКлерка скользнул по Эммблсайд-Бич позади зданий на набережной. В довершение ко всему, за машиной с лаем погналась собака, и не оказалась под колёсами только благодаря тому, что водитель резко нажал на педаль тормоза.

Когда они добрались до ворот ДеКлерка, Шатран попросил шофера подождать.

Здесь, рядом с Тихим океаном, шторм производил более сильное впечатление.

Гигантские волны обрушивались на ступеньки помоста, ведущего к дому, который бешено раскачивался на ветру, в то время как фонари, освещающие переднюю дверь, отбрасывали мечущиеся тени на участок леса. Гудронное покрытие у них под ногами превратилось в бурную реку, а почти горизонтальные струи дождя вывернули зонтик Шатрана наружу. Оба мужчины промокли насквозь за то время, что ДеКлерк отпирал дверь.

– Виски?

– Да, пожалуйста.

– С водой?

– Нет, только со льдом.

– Через минуту я присоединюсь к тебе.

ДеКлерк вышел из холла в кухню.

Шатран прошёл прямо в гостиную, расположенную со стороны океана и обращённую к Английской бухте. Справа, в сторону берега выступала оранжерея. Внутри были видны кусты роз, выведенные самим Робертом, а теперь завядшие из-за недостатка внимания. Рождественская ёлка, стоявшая возле дверей оранжереи, рассыпавшаяся наполовину, засыпала сухими иголками деревянный пол. Напольные часы возле камина остановились на четверти десятого.

Шатран стоял в комнате с тем же ощущением, что и прежде: место убийства, где смерть остановила время. Единственным отличием было то, что тут ещё оставался кто-то живой, кто мог двигаться. Глазами отыскивая признаки угрозы, он подмечал мельчайшие детали. Стереозаписи были не классикой, которую предпочитал Роберт, а альбомом, отвечающим вкусам кого-нибудь лет на двадцать моложе. Бетховен, Брамс и Моцарт уступили место "Астрал Викс" и Соломону Бэрку. Камин был освобождён от всех предметов, за исключением трёх фотографий – Кэйт, Джейн и Женевьевы. Цветы из оранжереи лежали возле каждой из рамок, а на столе перед камином стоял пустой аквариум.

– Я нашёл это в её туалетной комнате, – сказал ДеКлерк из холла, – когда искал, во что её одеть. Там была ещё инструкция, как содержать рыбок. Это, должно быть, был рождественский подарок Женни для меня.

Шатран сделал глоток из стакана, протянутого ему Робертом. Он почувствовал облегчение, увидев, что ДеКлерк налил себе имбирного пива.

– Что тебе нужно, так это тропики. Яркое солнце, игра красок.

– Может быть, скоро я так и сделаю.

ДеКлерк распалил камин, затем подбросил в него ольховых поленьев. Пока он разжигал огонь, Шатран сказал:

– На прошлой неделе мне позвонил этот голливудский продюсер. Он собирается воскресить "Сержанта Престона с Юкона" для ТВ. У него родилась блестящая идея сделать новые серии. Престон, которому теперь пятьдесят, будет пересекать арктическую тундру на собачьей упряжке, а его племянник, состоящий на службе в полиции Аляски, будет использовать компьютер, чтобы помочь дяде проехать по излучинам рек.

– Один из тех, кто думает, что снега начинаются, стоит только пересечь границу, да? – произнёс ДеКлерк.

– Парень был поражён, когда я сказал ему, что мы смогли бы разместить всю компьютерную систему Аляски в одном углу нашего здания Управления. Он рассердился, когда услышал, что мы получили новейшее оборудование Пентагона годом раньше американских копов. Я не сказал ему, что мы едва не утратили этого преимущества.

– У нас есть проблемы, Роберт. Эта путаница со Службой Безопасности не должна больше продолжаться. КП решила отделить Силы от их контрразведки. Мы пронизаны насквозь шпионажем, и ты знаешь, что это означает.

Шатрану не нужно было пояснять более подробно. В своей книге "Люди, одетые в туники" ДеКлерк описал преимущества, которые КККП извлекала из своей двойственной роли. В США и Британии гражданская полиция и разведка были разделены. У американцев были ФБР и ЦРУ; у британцев – Новый Скотланд-Ярд, и МИ-5 и МИ-6.

В Канаде обе функции объединялись в КККП, что не только делало конную полицию причастной к иностранной разведке, но также предоставляло ей для расследований последние достижения техники.

– Так всегда бывает, – сказал Шатран, отодвигая стул. – Внешняя безопасность всегда первой получает лучшее оборудование. И только через несколько лет внутренняя полиция получает то, что не нужно разведке.

– Тебя беспокоит, что утрата наших шпионских функций приведёт Силы к упадку?

– Так оно и будет, Роберт, если внезапно в нашей сети обнаружится брешь. Если мы будем вынуждены вымаливать любое новое оборудование, подобно всем остальным. И закончим, подобно британцам и янки, тратя половину нашего времени в ближнем бою с новыми шпионами премьер-министра. Я войду в историю как комиссар, ослабивший Силы; как человек, командовавший в то время, когда цыплята моего предшественника вернулись домой, чтобы стать петушками.

В течение 1970 г. в своём рвении разоблачить "подрывные элементы" в Квебеке служба безопасности КККП прибегла к "грязным трюкам". Конная полиция похитила динамит, свалив это на подозреваемых террористов, и сфабриковала фальшивое коммюнике, призывающее к вооружённому сопротивлению правительству. Был взорван какой-то амбар, чтобы предотвратить встречу между радикальным крылом "Фронта освобождения Квебека" и "Американскими Чёрными Пантерами", затем совершён налёт на офис "Партии Квебека", чтобы похитить список её членов. Потеря службы безопасности должна была стать расплатой за всё это.

Что я собираюсь сделать, – сказал Шатран, – так это прибрать наиболее ценных людей до того, как они перейдут в другие руки. Теперь каждый десятый работает в службе безопасности. Каждый из них прослужил по несколько лет, прежде чем стать шпионом. Я собираюсь создать новое подразделение, способное вести расследование за пределами наших границ. Это будет спецотдел «Х» – специальная внешняя секция КККП. Его сотрудникам, имеющим связи с лучшими умами за рубежом, будут поручаться самые сложные задания. У них будет выбор: или остаться в Силах, или присоединиться к списку шпионов премьер-министра. Мы сохраним все свои внешние контакты, а Оттава получит полную свободу начинать всё с самого начала.

Роберт, я хочу, чтобы ты возглавил спецотдел "Х".

Снаружи ветер завывал и свистел в ивах. Дождь барабанил по крыше оранжереи, словно военный барабан. Когда пламя в камине разошлось, ДеКлерк сказал:

– Ты можешь не беспокоиться, Франсуа. Я не покончу с собой.

Комиссар моргнул.

– А разве я сказал, что ты мог бы это сделать?

– Нет, но таков скрытый смысл твоей терапии при помощи работы.

Шатран осушил свое виски и поставил стакан.

– "Спецотдел Х" – это вовсе не предлог для твоего спасения. Ты наиболее подходишь для этой работы.

– Я восхищён тем, что ты делаешь, но дело в том, что я покидаю Силы.

– Ты был в уединении более трёх месяцев!

– И я по-прежнему остаюсь в нем.

– И что же ты собираешься делать? Сидеть в одиночестве и пить весь день до тех пор, пока у тебя будет хватать средств?

– Нет. Я буду писать.

– Ты коп, а не писатель. Ты уже говорил так, когда взялся за дело Охотника За Головами.

– Я ошибся, и посмотри, к чему это привело.

ДеКлерк снял с камина фотографии Кэйт и Джейн. Затем поставил их на стол рядом с аквариумом.

– Я не покончил с собой, когда они умерли, – сказал он. – Вместо этого, вот эти фотографии стали на мой стол, за которым я пишу. Я слишком верил в трудотерапию – в зависимость от работы. День за днём коп наблюдает самые мрачные стороны жизни. И вскоре работа зароняет свои семена в закоулки его разума. Я сунул пистолет себе в рот из-за дела Охотника За Головами потому, что оставленное уединение воскресило мою вину в том, что произошло в Квебеке.

ДеКлерк достал с камина портрет Женевьевы.

– Когда я встретил Женни, я не мог поверить своему счастью. Только немногим мужчинам удаётся хоть однажды встретить любовь в своей жизни, я же нашёл её дважды. Она собрала вместе разбитые куски и снова склеила их. Теперь эта работа стоила мне её.

"Люди, которые носят туники" достали меня через Кэйт и Джейн. Чем глубже я погружался в историю, тем больше я забывал прошлое. Франсуа, ты был хорошим другом, поэтому постарайся, пожалуйста, понять. Всё, что мне нужно – это время и место, чтобы я смог зализать раны. Взятие на себя спецотдела «Х» прикончит меня.

ДеКлерк вышел в кухню, чтобы наполнить стакан Шатрана. Он вернулся с экземпляром книги в другой руке. Раскрыв её на отрывке, отмеченном синим цветом, он повернул её так, чтобы его друг смог прочесть:

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ИСЧЕЗНУВШИЙ ПАТРУЛЬ

Вилфред Блэйк был лучшим детективом в Северо-западной конной полиции. Он был лучшим следопытом среди всех "Всадников равнин". Офицер отличался честностью, дисциплинированностью, преданностью и самопожертвованием; инспектор воплощал в себе то сочетание патриотизма с "воинствующим христианством", которое создало Британскую империю. Он был бойцом Сил как раз такого сорта, который требовался для установления закона на Канадском Западе.

То, как Блэйк поступил со сбежавшими сиу, которые пересекли границу Канады, преследуемые за "Последнюю стоянку Кастера", родило миф: "конные всегда получают своих людей".

Легенда о Блэйке дошла до наших дней в значительной степени из-за его таинственного исчезновения. В мифологии Сил этот случай известен, как "Исчезнувший патруль".

Спустя двадцать лет после того как отряд Кастера был вырезан на Литтл-Бигхорн, конная полиция сломила последнее сопротивление индейцев белым поселенцам на Западе.

Всемогущий Голос, индеец-кри, был арестован в 1895 году за убийство вола. Той же ночью он сбежал из караульной комнаты Сил на Утином озере, Саскачеван, и сержант Колин Колбрук поскакал за ним, чтобы привести обратно. Несколькими днями позже, когда Колбрук нашёл беглеца, тот прострелил ему горло из двуствольного карабина.

На последующие два года он исчез из виду.

В конце концов, весной 1897 года он был замечен в резервации вождя Одна Стрела возле Утиного озера.

Вместе с тремя молодыми спутниками Всемогущий Голос был загнан к обрыву и окружён. Когда их попытались взять штурмом, после того как прибыло подкрепление, двое полицейских и гражданский доброволец были убиты. Уцелевшие индейцы окопались, чтобы дать отпор.

Весть о перестрелке достигла Риджайны во время бала, даваемого для смотра контингента Сил, направляемого в Лондон на юбилей королевы Виктории.

Движимый страхом перед равнинными кри (двадцать лет тому они присоединились к сиу и шайенам в битве против Кастера), комиссар Херчмер выделил двадцать пять офицеров и два орудия.

Прибыв на место той же ночью, 29 мая, пятьдесят два конных полицейских, тридцать четыре волонтёра принца Альберта и дюжина других белых окружили четырёх кри, укрывшихся у обрыва. Двадцатифунтовые пулемёты «Максим» были нацелены на восток.

Бронзовые семифунтовые «Марк-II» были направлены на юг.

По команде оба орудия открыли огонь по обрыву и осыпали его шрапнелью до 7 часов утра. Затем орудия были поставлены в ряд, и заросли подверглись бомбардировке разрывными снарядами.

Позже, когда полицейские штурмом взяли заросли, были найдены три тела:

Всемогущего Голоса, Молотобойца и Стоящего-Под-Небом.

Четвёртый кри, Железное Дитя, каким-то образом спасся, уполз в течение ночи невредимым. Херчмер послал Вилфреда Блэйка притащить его обратно.

В течение шести месяцев инспектор преследовал молодого кри по прериям и Скалистым горам. Следующая схема отражает пройденный им путь до того момента, когда Блэйк исчез в декабре 1897 года:

Расположенное высоко в Скалистых горах озеро Медсин находится в центре области, известной теперь под названием Национальный парк Джаспера. Полицейские, посланные на поиски Блэйка, весной 98-го нашли останки Железного Дитяти – включая его ружьё и куртку из бизоньей шкуры – возле берега озера. Поскольку молодой кри скорее умер бы, чем выставил себя напоказ без своей куртки, мы можем сделать вывод, что именно в этом месте Блэйк наткнулся на него. Этот вывод подкрепляется тем, где было найдено обнажённое тело Железного Дитяти, наполовину засыпанное снегом в нескольких милях восточнее озера Медсин.

Кри был застрелен между глаз пулей 47,6 калибра из револьвера "Энфилд", служебного оружия Сил с 1883 до 1905 гг. Его правая нога была сломана, а вторая пуля задела голову. Возле тела были разбросано кое-что из снаряжения Блэйка, которое тот побросал, чтобы облегчить себе бег вверх по склону. Инспектор и его упряжка так и не были найдены.

В тридцати милях к западу от озера Медсин тянется Великий хребет, который отмечает границу между Британской Колумбией и Альбертой, и вздымается самой неприступной вершиной в Скалистых горах Виндиго-Маунтин. В декабре 1897 года мощное землетрясение раскололо её массив надвое, образовав ужасающую пропасть, которая теперь разделяет её вершины. Вообразите себе гигантскую остроконечную вершину скалы, вздымающуюся на двенадцать тысяч футов, отделённую от распложенного ниже массива расселиной глубиной четыре тысячи футов.

Аэродинамические потоки вокруг пика настолько коварны, насколько это только возможно; нисходящие потоки воздуха создают разрежение, которое затягивает летательные аппараты. Вечно покрытая льдом и снегом, Виндиго-Маунтин таит в себе лавины, только и поджидающие случая для схода. С 1898 года пик был официально закрыт для всех.

Весной того года, через пять месяцев после землетрясения, один из изыскателей обнаружил револьвер Блэйка на дне пропасти на Виндиго-Маунтин. Если посмотреть на приведенную выше карту, то обнаружится только одно объяснение случившемуся.

Блэйк застрелил Железное Дитя недалеко от озера Медсин. Затем он перевёз тело восточнее, к отрогам Скалистых гор, где по какой-то причине остановился, выбросил тело и своё снаряжение и погнал свою собачью упряжку на запад. Не на запад к озера Медсин, как если бы он что-либо забыл там, а к Великому хребту, находящемуся в тридцати милях от озера. Поскольку зимний климат в Скалистых горах – один из самых тяжелых на Земле, то что могло заставить его совершить это изнурительное путешествие? Такова неразрешённая загадка Пропавшего Патрульного.

Шатран закрыл книгу и сделал глоток "Джонни Уокера".

– Это то, о чём ты собираешься писать? Об исчезновении Блэйка?

– Эта тайна не даёт мне покоя уже в течение года.

– Что ещё усугубилось, без сомнения, недавней находкой сундука Блэйка.

– Ты знаешь, что он у меня?

– Конечно. Поскольку я являюсь председателем Комитета по наследованию, ни одно разрешение такого рода не даётся без моего ведома.

– Хочешь посмотреть на него? Он в соседней комнате.

Корабельный сундук был того типа, что были популярны у британских солдат в девятнадцатом веке. Четырёх футов в длину, двух футов в ширину и двух футов в высоту; его побитые стенки были укреплены потускневшими медными уголками.

Надписи мелом на дощечке, привинченной под крышкой, являлись иммиграционными отметками на нескольких языках. Имя «Блэйк» на дощечке было выгравировано.

– Его доставили в тот день, когда была застрелена Дженни, поэтому я ещё не рассматривал его. У одной из стенок внизу стопкой сложены несколько дневников, хранившихся Блэйком. Тот, который я просмотрел, является записками о его приключениях в британской армии до того, как он вступил в Силы. Дневники могут содержать ключ к разгадке того, почему он пропал.

– А если нет?

Роберт пожал плечами.

– Тогда я буду писать о чём-нибудь ещё. Батлер, Кок, Слей, Александер и Бонникасл опубликовали записи о своих подвигах. И благодаря этому мы знаем о жизни этих королевских солдат. Блэйк исчез раньше, чем его мемуары увидели свет.

Используя эти дневники, я заполню пробел.

Шатран поднял крышку сундука, чтобы заглянуть внутрь. Он увидел книги в кожаных переплетах среди пыльной красной формы. В сером свете, проникающем сквозь забрызганное дождём окно, выходящее на берег, показалось, будто из сундука дохнуло самой историей.

– У моего деда был похожий сундук, – сказал Шатран. – Я нашёл его на чердаке в его доме. – Он пнул основание сундука Блэйка ботинком. – В нём было фальшивое дно, наполненное фривольными фотографиями.

Несколькими минутами позже ДеКлерк проводил комиссара до дверей. Остановившись под козырьком от дождя у дверей, Франсуа похлопал рукой по плечу Роберта.

– В любом случае напиши свою книгу, дружище, если это то, что ты должен сделать.

Если тебе понадобится кто-нибудь, чтобы поговорить, то я всегда у телефона.

Предложение возглавить спецотдел «Х» будет оставаться в силе. Запомни мои слова, ты ещё вернешься. Силы у тебя в крови.

Через некоторое время после того, как Шатран уехал, снаружи донёсся звук автомобильного сигнала. ДеКлерк открыл дверь и взглянул на дорогу. Сквозь струи дождя он увидел, как удаляется свет фар лимузина, затем он услышал настойчивый лай у своих ног.

– Ну ты и лиса, Шатран, – пробормотал он, глядя вниз.

На крыльце в проволочной клетке прыгал щенок, тявкая, словно говоря: "Давай, приятель, выпусти меня отсюда". Когда ДеКлерк потянулся за запиской, засунутой между прутьями клетки, немецкая овчарка лизнула его руку.

Роберт…

Я не хочу говорить "Счастливого Нового Года", а только "Жизнь продолжается".

Его зовут Наполеон.

Он присмотрит за тобой.

вторник, 14 марта 1987 г. 11:02 пополудни

Прошло пять лет после похорон Женевьевы. ДеКлерк действительно написал книгу – "Волынки, кровь и слава" должны были быть напечатаны в "воскресном приложении" – и время, как говорится в поговорке, залечило его рану. Роберт был, наконец, готов принять предложение Шатрана, и поэтому утром, на десятый день после визита Мак-Дугала, он позвонил в Оттаву.

– Алло.

– Франсуа? Это Роберт ДеКлерк.

– Чтоб я так жил.

– Твой голос звучит ужасно.

– У меня был грипп. Пришлось бросить курить. Теперь я чувствую себя ещё хуже.

Мысленно ДеКлерк увидел перед собой Шатрана на фоне окна его кабинета на верхнем этаже небоскрёба, с видом на проступающее под ним в тумане реки Оттава здание Парламента. Судя по фотографиям в газетах, он чертовски располнел, и его по-военному коротко подстриженные волосы поседели. Франсуа трудно было себе представить без "Галуаза".

– При двух пачках в день ты будешь на ногах до конца недели.

– Не могу, – прохрипел комиссар. – Я заключил договор с Господом.

– Такой закоренелый грешник, как ты?

– Это был вопрос жизни и смерти. Мой грипп заигрывал с пневмонией до тех пор, пока в один прекрасный день я не почувствовал, что не могу дышать. Хоть я и скверный католик, всё же я действительно упал на колени и молил милосердного Господа даровать мне возможность дышать, пока моя физиономия не посинела, и чёрт меня подери, если моё обещание бросить курить не прочистило мои лёгкие. Боюсь, если я нарушу его, гнев Господень достанет меня и сквозь крышу дома.

ДеКлерк фыркнул.

– Ну, так почему ты звонишь?

– Поинтересоваться, остаётся ли в силе твоё предложение насчёт спецотдела "Х"?

– Ха! Так я и знал! Силы – у тебя в крови.

– Раньше, чем ты начнёшь ликовать, есть кое-какие условия.

– Например?

– Я хочу работать здесь. Не в Оттаве.

– Не стану осуждать тебя за это. Ужасное место. Парень по имени Голдвин Смит описывал его как арктический посёлок, превратившийся в политический кокпит.[3] Я не смог бы сказать лучше.

– Следующее, я хочу, чтобы у меня в команде были Авакомович и Чан.

– Ого, ты пытаешься раздеть меня до трусов, или как?

– Всего лишь слегка, Франсуа. Немного живой крови.

– Чан – лучший программист из когда-либо имевшихся у нас. И Джо тоже великолепный спец, ты ведь знаешь.

– Я хочу получить свою долю.

– Очень на тебя похоже. Что-нибудь ещё?

– Я хочу, чтобы моим заместителем был Джек Мак-Дугал.

Шатран прочистил горло.

– Это создаёт проблему.

– Да, я слышал. И всё же я настаиваю.

– Я в одной упряжке с членом депутатской комиссии. Он поручился за меня, когда Оттава давала мне эту работу. Мне не хочется отменять его распоряжение, которое он отдал, следуя проводимой политике.

– Это обязательное условие. Нет Джека – нет меня.

– Ты выдвигаешь тяжкое условие.

– Ну так пошли меня подальше.

– Чёрт побери, – произнёс Шатран. – Мне нужно закурить.

Специальный «Х» – его специальный «Х» – потихоньку формировался. На прошлой неделе Шатран прислал досье из Оттавы, и сегодня ночью ДеКлерк завершал свой список расстановки сотрудников. Этим вечером по крыше оранжереи снова стучал дождь, и снова раздавались противотуманные гудки судов в заливе. Досье, которое больше всего интриговало его, было досье с данными Цинка Чандлера, инспектора спецотдела «Х» в Британии. ДеКлерк читал между строк – стараясь представить себе, что произошло в логове Вурдалака[4] – когда Наполеон напомнил, что пришло время для прогулки. Натянув макинтош, старший суперинтендант последовал за собакой к океану.

Около получаса немецкая овчарка носилась вдоль берега. Владения ДеКлерка простирались до укреплённого брёвнами берега. На верхушке холма на берегу океана стояли древние солнечные часы и принесённый волнами стул. Когда Роберт сел на стул над бурлящим приливом, его пальцы пробежались по отметкам на циферблате солнечных часов.

В доме, не слышимый Робертом, звонил телефон.

ДеКлерк думал: "Мне нужен повод, чтобы отказаться от спецотдела "Х".

Деления солнечных часов говорили: "Время гораздо более позднее, чем ты думаешь".

ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ

Долина реки Литтл-Бигхорн, округ Монтана

вторник, 27 июня 1876 г.

Лагерь бригадного генерала Альфреда Терри был охвачен волнением. В отличие от предыдущего дня, индейцев не было видно, и только несколько сот индюшек кружили над ближайшими холмами. В семь часов войско выступило в боевом порядке, выслав разведчиков по флангам гораздо дальше, чем обычно. Среди эскадронов гуляли слухи, что полковник Кастер вступил в решительную схватку с краснокожими, пока, наконец, в миле вниз по реке солдаты не наткнулись на опустевший индейский лагерь.

Всё, что осталось от семи колец, атакованных Кастером, это мрачные покинутые типи и раскиданный вокруг хлам: одежда из бизоньих шкур и гниющие остатки еды; накидки и кухонная утварь; стрелы, ружья, роговые ложки, разбитая глиняная посуда. Кольцо мёртвых лошадей окружало палатки, а рыскающие по лагерю, похожие на волков одичавшие собаки рычали на приближающихся белых.

Трое любопытных солдат покинули строй и лёгким галопом поскакали вперёд. Среди останков один из них нашёл пару залитых кровью стремян, подписанных "Старгис – 7-ой Кав.". Пока он верхом скакал обратно, чтобы доставить находку Терри, другой высунул пепельно-бледное лицо из одной из палаток. Внутри он обнаружил тела пяти обезглавленных белых, подвешенных обнажёнными к палаточным шестам.

К пересечению шестов были привязаны пять чёрных шаров. Отогнав рой мух, он увидел, что это были отрезанные головы. Связанные вместе черепа явно не одну милю тащили за лошадью по земле.

– Обыскать холмы, – в ярости распорядился Терри. – Найти виновных в этом дикарей и вздёрнуть их.

Капитан Джерико Шарп получил задание осмотреть всё и закартографировать лагерь.

Подверженный нервному тику, возбудимый, получивший библейское воспитание Шарп был мужчиной с женоподобной фигурой, в неопрятной форме. Заострённый нос и синеватые губы доминировали на его лисьем лице, левый глаз которого выстукивал азбуку Морзе.

Шарп провёл около часа в палатке, где висели тела замученных, наталкивая мысль на картины Ада из Ветхого Завета. Имя "Паркер", вышитое на шортах, свисавших с ног одного из мужчин, удивило его, поскольку ни одного Паркера среди эскадронов Кастера не было.

Около полудня, пригнувшись к луке седла, по мостику, переброшенному через реку, галопом прискакал один из разведчиков. Он не бросил поводьев и не спешился до тех пор, пока не нашёл Терри, разговаривающего с генералом Гидеоном Праттом.

– Господин генерал! – прервал их разведчик, отдавая честь обоим мужчинам. – Лейтенант Брэдли послал меня от обрыва за рекой. Он насчитал на гребне до двух сотен трупов.

– Краснокожие? – спросил Терри, глянув на Пратта.

Разведчик покачал головой.

– Белые, господин генерал!

– Милосердный Боже! – воскликнул Пратт. – Но не из Седьмого полка?

Шарп наблюдал из-за полога палатки, как колонна двинулась, переправляясь через реку, чтобы подняться на крутой гребень.

Солнечный жар обрушивался на долину, искажая отдалённое изображение, словно мираж в пустыне. Вскоре последовало распоряжение Шарпу явиться к обрыву. Уложив свои приспособления, он взобрался на гребень вместе с одним из разведчиков, Арикарой, на краю поля убийств натянув поводья, чтобы остановить лошадь.

– Все мертвы. Боже правый, какими белыми они кажутся. Какими совсем белыми, – сказал он.

Место побоища являло собой картину чистейшей резни. Там, где резня была самой кровопролитной, на вершине холма, баррикада из застреленных лошадей, ноги которых торчали словно частокол, окружала разлагающиеся трупы. Сухая песчаная земля впитала в себя всю пролившуюся кровь, пока налетающие стервятники отъедались на иссушенных останках. Заглушающее всё жужжание мух напомнило Шарпу о том, как он ещё мальчиком охотился на опоссумов, шатаясь за своим отцом, армейским священником, по болотам штата Теннесси. Машинально он нащупал свою Библию.

Новый пост Шарпа был в центре поля. Здесь он разложил карту, на которую наносил окружающую обстановку. Позже другие воспользуются собранным материалом для того, чтобы расследовать, что же случилось на Последней стоянке Кастера. Двенадцать солдат работали на поле, доставляя к нему свои находки.

В полдень на гребень въехал репортёр "Хелена Таймс". Шарп сидел на пне, дополняя свою карту, когда солдаты сделали перерыв, сгрудившись толпой вокруг репортёра.

– Будьте уверены, это произносится с "е", – услышал он чьи-то слова.

Шарп нагнулся, чтобы хлопнуть себя по икре над кавалерийским сапогом. Овод только что ужалил его в ногу. И в этот момент он заметил в кустах записную книжку, скрытую там, где она упала, когда с Паркера сорвали одежду. Подняв её, Шарп пролистал страницы:

«Путевые заметки»

записать в журнал / 25 июня

Собственность Фрэнсиса Паркера, Йельский университет, Нью-Хэйвен, Коннектикут.

В случае смерти вернуть профессору О. С. Маршу по вышеуказанному адресу.

Мистер Чарльз Дарвин

Даун-Хауз

Даун

Кент, Англия (Зачем дважды писать Даун?)

21 июня 1876 г. – "ЭВРИКА!!!" Наконец-то! Недостающее звено! Северо-западный берег, "Развилка Сумасшедшей Женщины" реки Павдер, у горы Бигхорн.

Округ Монтана 43 град. 54 мин. сев. шир.

106 град. 45 мин. зап. долг.

Черновик письма

Дорогой сэр, – не стоит наверное и упоминать, как Вы, вероятно, удивлены, так скоро получив от меня известия; однако надеюсь, что у меня есть новости, которые покончат с критикой в Ваш адрес. Гершель может говорить, что Ваша книга – "в полном порядке", но мне кажется, так же, как без сомнения и Вам, что в данном случае весьма подходят слова м-ра Хаксли:

"Значительный промежуток времени, более чем десятилетие, отделяет нас от момента публикации Происхождения видов, и что бы ни думали или ни говорили о доктринах м-ра Дарвина или о манере, в которой он их проповедует, главное заключается в том, что за двенадцать лет Происхождение видов сыграло роль совершенно революционного в биологии, как, в своё время, Принципы… – в астрономии.

Теперь, по прошествии времени, критикам Дарвина представился удобный случай.

Смесь пренебрежения и высокомерия, которая на первых порах характеризовала значительное число нападок, с которыми он сталкивался, больше не является досадным отличием анти-дарвинистского критицизма".

Сэр, у меня имеется оружие, с помощью которого Вы сможете отразить все нападки!

Как Вы можете видеть из заключения, следующего из этого письма, я обнаружил череп (первый в Америке, как мне думается), который при внимательном изучении оказывается черепом самой ранней формы человека; останками более ранними, чем череп, найденный в долине Неандер вблизи Дюссельдорфа в 1856 году, и не являющиеся останками столь же сомнительными. Нельзя сказать ни того, что этот череп является останками деформированного человека, ни того, что он принадлежал одному из видов обезьян, поскольку форма этого черепа соединяет в себе признаки обоих видов, и человека, и обезьяны. К тому же, это очень большой череп.

Два года назад, когда профессор Марш находился здесь, в Западном Бэдлэнде, в поисках динозавров, он обнаружил, что местные индейцы очень обеспокоены. По отношению ко мне они проявили совершеннейшую недоброжелательность, и я опасался за свою безопасность более, чем однажды, когда разговор с индейцами вызвал у них подозрительность и недоброжелательность, поскольку они решили, что я ищу золото!

Назавтра я намерен прибегнуть к благам цивилизации, чтобы отослать Вам это письмо. Я узнал от местных торговцев (довольно скверная компания, конечно), что вскоре ожидаются силы кавалерии, которые нарушат покой дикарей. Возможно, мне посчастливится встретиться с ними.

С уважением и преданностью "Предоставим Господу быть правым, а всем людям – заблуждаться", подумал Шарп.

Он знал о Чарльзе Дарвине и о его ереси.

Не была ли эта книга внушена Антихристом?

Капитан, обрадованный тем, что остальные находились спиной к нему, хвастаясь своими подвигами репортёру, сунул "Путевые заметки" в свою седельную сумку.

Той же ночью эта книжка оказалась в руках генерала Гидеона Пратта.

РАСЧЛЕНЕНИЕ

Ванкувер, Британская Колумбия

воскресенье, 15 марта 1987 г. 2:00 ночи

Пендер-стрит между Главной и Клином являлась самой утробой Китайского квартала.

Торгующие творожными палочками с бобами, и дынными пирожными, и тысячелетними яйцами, торгующие устрицами и сладостями, ирисками и домашним миндальным печеньем; торгующие водяными орехами и экзотическими грибами, и засушенными анчоусами по сотне в корзине, все эти лавчонки были настоящим земным раем для местных эпикурейцев. Гомонящим роем сновали по этой улице армии азиатских торговцев, таскающих огромные корзины и расталкивающих друг друга; в старании что-нибудь продать, они тыкали тонкими пальцами в выпуклые плоды на витрине: фей-хоа, мокко, корешки лотоса и плоды манго. В бархатных куртках и мешковатых куцых штанах, с пепельными волосами, заплетёнными в косичку на затылке, с ожерельями из раковин женщины в домашних тапочках шаркали по улице среди рыбаков, торгующих в розницу прямо из сетей или с корзинами шевелящихся крабов, поднятыми над головой, чтобы привлечь толпу. Только к ужину улицу словно выдувало.

Было два часа ночи, и Пендер-стрит была пустой.

Полупустая мясная лавка была заперта на ночь. За целиком зажаренной тушей свиньи и утками на вертелах, оставшимися висеть в окне, виднелись пустые и вычищенные прилавки. Находящаяся на уровне улицы зарешёченная отдушина открывалась в подвал, где свет мерцающих флуоресцентных ламп переходил в чёрные тени. Связки китайских колбас и расплющенной, словно морской скат, домашней птицы были развешаны в коптильных шкафах, стоящих у стен. Ряды полок, уставленных банками с консервированной говядиной, тянулись от отдушины до задней части подвала. За ними большая деревянная дверь закрывала вход в морозильник. К ней была прибита свиная шкура, натянутая на округлую раму, вместо глаз животного были вставлены мигающие лампочки. Перед дверью над гудящей пилой стоял мясник.

Вокруг мужчины стояли ящики, заполненные оленьими рогами.

Груз прибыл тогда, когда он занимался уборкой.

Оставив грязную работу ради этой, более прибыльной, он распиливал оленьи рога на тонкие пластины.

Стоящий рядом столик был уставлен тарелками с говяжьим жарким, печёными яблоками и пивом из Циньтао.

Закончив распиливать рог, он каждый раз вытирал руки о свой забрызганный кровью передник и делал паузу, чтобы немного перекусить.

Он как раз был занят едой, когда мясницкий секач вонзился ему в рот.

В мерцающем свете убийство казалось похожим на дёргающийся чёрно-белый фильм. По сторонам и позади мужчины стояло трое панков-азиатов. Все они были одеты в чёрные джинсы, белые, подчёркивающие мышцы, рубахи и чёрные кожаные куртки. У всех трёх в левом ухе были серьги, а на руках – татуировки. Шум их проникновения внутрь, должно быть, заглушила гудящая пила.

Секач рассёк мясника по горизонтали. Его лезвие выбило верхние зубы, рассёкло щёки и язык и затем вонзилось в позвоночник. Под волосами, торчащими на манер Вуди Вудпекера, его глаза закатились так, что остались видны только белки.

Тщетным движением он попытался схватить клинок. Когда панк рывком выдернул лезвие, кровь ударила из лица мужчины двумя фонтанами – секач перерезал обе сонные артерии. Мясник рухнул на пол, его ноги судорожно дёргались, а рассечённый язык подрагивал, как у змеи.

Панкам потребовалось пятнадцать минут, чтобы расчленить тело.

Пока один остался, чтобы вымыть пол, остальные двое затолкали останки мясника в подарочные сумки и отвезли куски на ричмондский строительный участок.

Там, возле лесопилки, был запаркован цементовоз, его барабан вращался в свете бесстрастной луны.

Одна за другой сумки были пропущены через лесопилку, превратившую кровавые останки в кашу.

Затем цементовоз опрокинул на них слой раствора.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ЧЕЛОВЕКА

Даун, Англия

пятница, 27 октября 1876 г. 11:02 дня

Экипаж из Даун-Хауза ожидал возле станции. От ближайшей железнодорожной станции в Кройдоне, в десяти милях отсюда, генерал армии США Гидеон Пратт наслаждался поездкой среди холмов графства Кент. Этим солнечным осенним утром за окнами кареты проплывали живописные заросли пурпурного вереска и густые дубравы. Держа в руках Библию, Гидеон в дороге читал Книгу Бытия.

Даун-Хауз находился в узкой долине Вестерхем-роуд в четверти мили от Дауна.

Население посёлка, насчитывающее несколько сот человек, жило в коттеджах, рядами сгрудившихся возле небольшой сельской церкви. Построенный в стиле времен короля Георга трёхэтажный дом с арочными окнами был увит плющом и обсажен вязами. Когда карета въехала во двор и Пратт вышел наружу, пожилая женщина открыла парадную дверь.

– Добро пожаловать в Даун-Хауз, генерал. – Её голос звучал осторожно.

– К вашим услугам, мадам. – Пратт снял шляпу.

– Мой муж в своём кабинете. Входите.

Будучи в свои пятьдесят с небольшим лет убеждённым евангелистом, Пратт выказывал высокомерие человека, лично избранного для служения Господу. Сегодня генерал надел свою лучшую парадную форму, выказывая больше блеска, чем обычно, поскольку это были Британские острова. Его стройное тело вегетарианца хорошо переносило любую погоду. Его длинные седые волосы сливались с чёрной с сединой бородой. Он не курил; не пил; зато вставал каждое утро до рассвета, чтобы приветствовать рождение нового дня. Шрам на его щеке был памятью о Битве с Бегущим Буйволом.

– Умоляю вас не провоцировать моего мужа, – сказала женщина, бросив взгляд на Библию в руке генерала. – Он не очень хорошо чувствует себя после публикации его последней работы. Если бы только критики знали, как сильно их шпильки задевают его.

Не двигаясь с места, Пратт отвесил джентльменский поклон. Он последовал за ней до дверей кабинета. Открыв её, Эмма Дарвин пригласила его войти.

Богохульник сидел за стоявшей у окна конторкой, на которой царил беспорядок, и глядел в сад. Годы борьбы оставили на нем свой след. Его брови сошлись от глубоких раздумий, плечи ссутулились под грузом злобной критики.

Серебристо-белая борода и косматые брови словно компенсировали облысевший череп.

Его окружали книжные шкафы, возвышавшиеся от пола до потолка, а каждый клочок свободного пространства стен был испещрен пометками. Оранжевый отсвет угля, горевшего в камине, падал на восковой глобус позади него, делая его похожим на луну. Когда генерал вошёл, натуралист встал, положив мензурку и пробирку, бывшие у него в руках.

– Вы оказываете мне честь, сэр, – сказал Дарвин, протягивая руку. – Как удачно, что вы пожелали повидаться со мной так же, как и я с вами. Разрешите выразить вам мою сердечную признательность за ваш приезд в Даун.

После рукопожатия генерал раскрыл свою Библию.

– "И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему и подобию Нашему", – прочел он. – Вам знакома эта цитата, сэр?

– Конечно, – ответил Дарвин. – Книга Бытия.

– "И сотворил Бог человека по образу Своему". Означает ли это, что Бог является обезьяной?

– Позвольте мне ответить вам вопросом на вопрос, генерал. Если читать Библию буквально, то к кому относится местоимение "нашему"? Не является ли в этом случае Бог всего лишь одним из многих, как думали греки и римляне?

– Я предпочитаю знать с самого начала, каких взглядов придерживается мой собеседник. Вы продолжаете настаивать на том, что Бога нет и что нашим Адамом является обезьяна?

– Я агностик, генерал. У меня нет никакой теории о Боге. Равно как не стремлюсь я и повлиять на взгляды других. Если "Происхождение видов" оскорбило вас, то это было сделано не намеренно.

Англичанин предложил американцу нюхательного табаку. Как человек, не подверженный порокам, Пратт отклонил это предложение.

– Не единожды я использую в своей книге слово "эволюция". Я избегал обсуждать вопрос о человеке, так как этот объект окружён предубеждением.

Генерал фыркнул, поднимая Священное Писание.

– Возможно, но теперь вы опубликовали "Происхождение человека".

– Неужели признание изменчивости видов равносильно причастности к убийству?

– Сэр, ваша еретическая теория должна быть задушена в зародыше.

– Почему? – Дарвин усмехнулся. – Не потому ли, что она объясняет слишком многое?

Глаза Пратта сузились, сверля натуралиста.

– Далее, я полагаю, королева Виктория произведёт вас в рыцари за вашу работу?

– Сомневаюсь в этом, – заметил Дарвин. – Ей не нравится моя теория.

– Так же, как и конгрегации баптистов-спасителей Теннесси.

Дарвин пересёк комнату по направлению к камину, чтобы взять коробку с табаком и прогулочную трость. Затолкав понюшку в нос, он громко чихнул. С увлажнившимися глазами он обратился к Пратту:

– Каждый день перед обедом я совершаю прогулку. Составите мне компанию, генерал?

Приверженец учения о создании человека Богом кивнул.

Даун-Хауз был окружён восемнадцатью акрами прилегающих земель. Сразу за ним простирались холмистые поля и живые изгороди, отделяющие их от фруктовых садов.

На ближнем конце поля натуралист расчистил полоску земли длиной около трёхсот ярдов. Он обсадил её дубами и вязами, липами, каштанами и цветочными кустами.

Вокруг этой своеобразной беседки, которую осень окрасила багрянцем, шла посыпанная гравием дорожка, которую он называл "Песчаная тропа". Пока они в молчании прогуливались, деревья и кусты вокруг них были наполнены естественной жизнью.

Идущие рядом мужчины являли собой совершеннейший контраст. Прямой, подтянутый Пратт шёл чётким, целеустремлённым шагом, заложив руки за спину, его глаза и уши полностью игнорировали окружающее. Изредка он останавливался, чтобы натуралист мог догнать его. Внимательный ко всем деталям, Дарвин вникал во всё вокруг. Его прогулочная трость имела железный наконечник, который издавал ритмичное постукивание при каждом ударе о землю. На повороте дорожки была навалена груда камней. Каждый раз, проходя мимо, Дарвин отбрасывал один из них.

– Имя Фрэнсиса Паркера говорит вам о чём-нибудь, генерал?

Пратт глянул на Дарвина.

– Нет, насколько я припоминаю.

– А как на счёт профессора О. С. Марша из Йеля?

– Чудака, которому нравится рыться в костях в Западном Бэдлэнде?

– Два года назад Марш исследовал Блэк-Хиллс в Дакоте. Он услышал рассказы о доисторических чудовищах, захороненных там. Марш вернулся с двумя тоннами останков динозавров.

– Горы считаются священными у сиу. Ему повезло, что они не сняли с него скальп.

– Паркер был преуспевающим студентом, обучавшимся у Марша. В прошлом году он написал мне письмо из Йеля. Паркер, прочтя мои книги, пришёл к заключению, что подтверждение теории эволюции может быть найдено вблизи раскопок Марша.

Наступающей весной он собирался отправиться в Блэк-Хиллс. Мне говорили, что он отправился в дорогу – но назад он не вернулся.

– Какое отношение, – спросил Пратт, – это имеет ко мне?

– Мы, англичане, любим читать о колониальных войнах. Наши газеты напечатали подробности, касающиеся вас – вашего настоящего прибытия. Если верить "Таймс", то вы прибыли в Лондон за поддержкой правительства её величества?

– Мы уверены, что ренегаты, истребившие Седьмой Кавалерийский полк, попытаются укрыться в Канаде. Поскольку правительство избегает вмешиваться в международные дела доминиона, то это должно касаться и нашего желания вернуть бежавших обратно.

– Не были ли вы с колонной, обнаружившей место резни?

– Мои эскадроны присоединились к эскадронам Терри накануне.

– Говорили, что ваши войска обнаружили тело, которое не смогли опознать.

– Такое тело действительно было найдено, но не на поле сражения. Оно было подвешено в палатке за рекой.

– Почему тело не было опознано?

– Оно было изуродовано до неузнаваемости.

– Это правда, что на человеке было штатское бельё?

– Да, но метки с именем были срезаны.

– Вы видели его кальсоны?

– Нет, я говорил с капитаном Шарпом, который описывал лагерь. Язычники часто так делают.

– Если этот человек был штатским, то кем бы он мог быть?

– Скорее всего, репортёром, ехавшим с людьми Кастера. Полковник, как вы, может, слышали, любил рекламу.

– Говорили, что корреспондент действительно был убит, и позднее опознан. Но он был с батальоном Рено и не участвовал в побоище.

Пратт натянуто улыбнулся Дарвину. Он потёр нос.

– Что заставляет вас думать, что тело принадлежало Фрэнсису Паркеру?

– Учёный привыкает работать головой, генерал. Паркер был штатским в Блэк-Хиллс.

Он исчез в то же время. Что, если он присоединился к эскадронам Кастера, опасаясь за свою жизнь? А может, он присоединился к ним вовсе не из соображений безопасности? И если "Последняя стоянка" имела место вскоре после этого, то не объясняет ли это присутствие вашего загадочного штатского?

Пратт расхохотался.

– Вы отчаянный человек. Критикам, наступающим вам на пятки, придётся попортить себе немало крови. Никого не удивит, что ваши теории являются полусырыми, если это вы называете логикой.

Дарвин остановился и бросил взгляд на Пратта. Поскольку тот был его гостем, он придержал язык.

– Теперь вы знаете, сэр, почему я просил вас приехать сюда. Теперь, в свою очередь, скажите, почему вы согласились.

Сторонник божественного творения пристально посмотрел на натуралиста уничтожающим взглядом. Затем он поднял над головой Библию.

– Если ваша ересь одержит победу, Человек будет обречён на полную деградацию.

Без Священного Писания, направляющего его, деньги станут его божеством. Вскоре он уверует в то, что собственное благо является высшим смыслом жизни. Прежние древние этические и моральные законы не будут стоить и пенса. Жадность станет его новым повелителем, Дарвин, и всё это – по вашей вине. Я приехал, чтобы лично познакомиться с новым змеем в Раю!

Учёный кивнул.

– Вы не читали моих книг.

– Напротив, сэр, я прочёл их все.

– Тогда ответьте мне, почему Бог, создавая каждый вид, сделал некоторые из них такими похожими? Например, льва, тигра, леопарда, ягуара и обыкновенную домашнюю кошку? Конечно же, ответ может быть только один: потому, что они произошли от одного истока. Только естественный отбор объясняет, почему живые организмы имеют строение, полезное для них. Или вы полагаете, что Бог создал бессмысленные органы ради праздного удовольствия сделать это?

– Кто вы такой, чтобы спрашивать о побудительных мотивах Господа?

– Пратт, вы кажетесь мне здравомыслящим человеком. Разве вы не видите, что индивидуум с преимуществами перед другими имеет лучшие шансы на выживание и продление своего рода? Жираф с более длинной шеей достаёт больше плодов на деревьях. Грызун, имеющий окраску под цвет земли, скрывается от совы. Если «приноровившийся» передаст это преимущество следующим поколениям, то те, которые унаследуют эту характерную черту, явятся более вероятными представителями каждого вида, чем те, которые этого не сделают. Таким образом, естественный отбор сохранит тех, кто наиболее приспособлен к условиям своего существования, и со временем объединит характерные для выживания черты в новый вид. Рептилии превращаются в птиц. А обезьяны превращаются в людей.

Пратт схватил Дарвина за руку и тряхнул его.

– Перестань ходить вокруг да около, Антихрист.

– Уберите руки, сэр.

– Вы говорите, что человек сам по себе прошел путь от обезьяны до человека? Где, скажите тогда, все эти промежуточные формы сегодня?

– Вымерли, – сказал Дарвин, когда Пратт отпустил его руку.

– И каким же образом?

Ученый отступил назад, держа трость, словно шпагу.

– Жизнь – это борьба за пищу и пространство. Поскольку они питаются одной и той же пищей и обитают в одном и том же месте, то конкуренция сильна между представителями одних и тех же видов. Приспособившиеся, вероятно, убивают соперников, не обладающих новыми чертами. Так и человек поступил со своими промежуточными формами.

– Вы не поняли мой вопрос, – сказал Пратт. – Где их кости?

Англичанин оперся на свою трость, пораженный в свою ахиллесову пяту.

– Я признаю, что это слабое место моей теории.

– Слабое место! – Пратт выругался. – Да должны быть миллионы костей. Вы же написали "Происхождение человека" без единого останка этих обезьяно-людей.

Отстаивать подобную ересь без доказательств – более чем не научно. Это просто безрассудно и безответственно. Вы самый страшный человек на Земле, и вы будете гореть в Аду за то, что пытаетесь сделать.

– Но есть ведь неандерталец.

– Ах, да, – сказал Пратт. – Кости из долины Неандер. – Когда он знакомился с теориями, с которыми был не согласен, его высокомерие было нестерпимым. – Может, это был идиот, страдавший рахитом или водянкой мозга? Или казак, погибший при отступлении Наполеона из Москвы? Или старый датчанин с остаточными признаками кельтской расы? Курьезы, подобные этому, можно увидеть на любой ярмарке.

– Да, это можно оспаривать, – уступил Дарвин.

– Не думаю, что Паркер писал, чтобы сказать, что он нашёл ваше "недостающее звено"?

– Нет, он только сообщал о своих планах.

– Он переписывался с кем-нибудь ещё?

– Похоже, что нет.

– Следовательно, вы весьма надеетесь, что он обнаружил останки при своих раскопках и что на "Последней стоянке Кастера" образцы были при нём?

– Признаю, – сказал Дарвин, – подобное приходило мне в голову. Вы ведь не станете отрицать, что останки, которые мы находим, представляют только немногие из видов, когда-либо обитавших на Земле? Только случайно любое существо оставляет долговременное свидетельство своего существования. Подавляющее же большинство умирает, не оставив никакого следа. Но с каждым годом мы открываем их всё больше.

Самодовольное выражение удовлетворения пробежало по лицу Пратта.

– Человеческие мысли – ничто, сэр. А вот откровение Божье – это всё.

– Одна кость, генерал, и ваша теория будет сокрушена.

– Не моя теория, Дарвин. Божья теория, вы имеете в виду.

Пратт отклонил приглашение Эммы остаться на ленч. Когда карета отправилась из Даун-Хауза обратно на станцию в Кройдоне, он сидел на заднем сиденье и сам себе улыбался. Итак, письмо Паркера к Дарвину осталось в черновике. Оно не было отправлено ни с одним из торговцев в Блэк-Хиллс.

Единственными людьми, которые знали о "Путевых заметках" Паркера, были капитан Джерико Шарп и он сам. Они оба посетили воскресную службу в собрании баптистов Теннесси, когда армейский проповедник проклял ересь Дарвина. Оба они знали, как подействовало бы подобное «свидетельство» на умы не-христиан.

О, как бы обрадовались неверующие "Жёлтому черепу", прижимая к груди плод фантазии Паркера как доказательство эволюции.

Не вызывает сомнения, что его смерть возвела бы его в ранг святого в их глазах, превратила бы утраченное "недостающее звено" в их новый нечестивый грааль.

"Записать в журнал/25 июня", написанное Паркером в его "Заметках", приведёт слуг Сатаны на Проклятую Землю.

– Найти "Журнал", – завопили бы они.

– Найти "Жёлтый череп".

Нечестивый хор настаивает на том, чтобы забыть слово Господа.

За стенками экипажа протекало чудо божественного создания.

Дивясь ему, Пратт подумал: "Чтоб тебе гореть в Аду, Паркер".

Дарвин вошёл в столовую, куря сигарету. Это была привычка, которую он приобрёл среди гаучо Южной Америки во время плавания на "Бигле".

Одетая в строгое чёрное платье, со своими широко расставленными глазами и с локонами, падающими на шарф, повязанный вокруг шеи, Эмма Дарвин готовила мясо и фасолевый пирог.

– Чарльз, я слышала спор. О чём он был?

– Ни о чём, Эмма. Просто генерал оправдывает свой образ жизни. Людям, которые сделали войну своей профессией, требуется верить, что Бог на их стороне.

ЖАР И ХОЛОД

Бэнф, Альберта

воскресенье, 15 марта 1987 г. 3:57 пополудни

"Возраст", подумал Цинк Чандлер, выплёскивая ковш воды на камни сауны. Пар обдал его, словно муссон, обжигая кожу.

День, один из тех хрустально ясных дней в Скалистых горах, которые заставляли даже неверующих поверить в Бога, Цинк провёл, катаясь на лыжах на самых сложных склонах Бэнфа, безграничное небо было ясным, если не считать лёгких облачков растворённых в его голубизне, голубой бездне; южное солнце палило ему в лицо, пока он мчался вниз по напоминающей стиральную доску трассе, виляя между высоко вздымающимися горными соснами и елями, паря над буграми, словно ястреб на крыльях, проносясь по снежной целине, по которой никто ещё не ездил, наклоняясь, изгибаясь и скользя под тихий шелест лыж, ощущая ту абсолютную свободу, которая появляется только при высокой скорости и от пребывания наедине с природой.

А затем он упал.

Цинк нёсся вниз к Адским Воротам на головоломной скорости, устремляясь в сужение, которое вело на лицевой склон горы, когда появился лыжник, растянувшийся у него на пути. Неожиданная опасность вызвала в нём прилив адреналина; это был случай наконец проверить, кто управляет его судьбой, поэтому все его рефлексы сработали на то, чтобы объехать препятствие. Чандлер весь сжался, выкрикнул "Давай!" и прыгнул.

В заячьем прыжке его лыжи оторвались от снега, их концы миновали растянувшуюся фигуру в каком-то дюйме или двух, мышцы ног расслабились, чтобы смягчить удар при приземлении.

Вх-у-у-мп! Шв-у-у-у-ш!

– Есть! – воскликнул он, коснувшись снега… затем в коленном суставе у него щёлкнуло, нога начала дрожать, и на Бог-знает-какой скорости он слетел с трассы.

Внезапно Чандлер оказался оторванным от земли, не в состоянии что-либо сделать, жизнь преподносила один из тех уроков, которые она приберегает для смельчаков и глупцов; его тело с раскинутыми в стороны руками и ногами, с одной лыжей сверху, с другой внизу, танцевало на снегу до тех пор, пока – "ба-м-м-м!", "О-о-о-х!",

"Иисусе!" – он не проскользил еще пятьдесят футов. Он шмякнулся вниз лицом и растянулся полумертвый в снегу.

Голубая сойка насмешливо наблюдала за ним с сосны над головой.

Образованный им снежный ком начал принимать сидячее положение.

– Пытался убить меня, псих? – прорычал спускающийся лыжник, скользя мимо.

– Что произошло? – спросил Цинк у любопытной птицы.

Сидя в сугробе и проверяя, нет ли у него сломанных костей, отряхивая куртку и карабкаясь вверх по склону к арендованной кабинке, в которой он хранил своё снаряжение, запуская обогреватель, стаскивая одежду и втискивая своё разбитое тело в сауну, Чандлер хорошо себе представлял, что произошло. Он попал в поле зрения Большого 4-0, это было ясно.

– Возраст, – пробормотал Цинк. – Какое это дерьмо.

Звук бранного слова, сорвавшегося у него с языка, заставил его память вернуться в далёкое прошлое.

– "Возраст, я презираю тебя". Шекспир, сын.

– "С возрастом не поспоришь". Фрэнсис Бэкон.

"Ворчливый возраст, – думал Цинк. – Папа, ты наставлял меня правильно".

Он снова стоял в доме своего детства на ферме отца, ему было лет десять, может, одиннадцать; он и его брат, Том, оба одетые для того, чтобы ложиться в постель.

Отец сидел за столом со своими собутыльниками, разливая по кругу "Канадский клуб" из зажатой в руке бутылки. Вперив в Цинка осоловевшие глаза, он невнятно бормотал:

Таково вот время, отбирающее у нас

Нашу молодость, наше веселье,

Все, что только у нас может быть,

И расплачивающееся возрастом и тленом.

– Живо, подумай, сын. Назови поэта.

– Сэр Уолтер Рэли, – ответил он.

Его мать вздохнула, отвлекшись от своих потаённых мыслей, от своих забот, далёких от всего, в то время, как её муж содержал хозяйство.

– Бегите, мальчики. И не забудьте помолиться.

– Ставлю один против тебя, Чандлер, – сказал старый Мак-Киннон. Он был владельцем соседней фермы.

– Один бакс?

– Два.

– Три.

– Четыре, – двое мужчин бьются об заклад.

– Дурак и его деньги… ты, старый скряга, – пробормотал его отец.

Эд Мак-Киннон потянулся за толстым томом антологии, который служил арбитром в их игре. Моргая, чтобы сфокусировать свои налитые кровью глаза на поэме он прочёл:

Что может быть ещё хуже,

Чем в старости ждущие беды?

Что меж бровей углубляет морщины?

Видеть, как покидают жизни страницы

Все, кто так тебе дорог,

И быть на земле одиноким, как ныне

Приходится мне.

– Лорд Байрон! "Чайлд Гарольд!" – с торжеством восклицает папа.

– Мимо, – ворчит Мак-Киннон. – Два из трёх?

Часами он слушал, как они пьянствуют за стенкой спальни, заключая пари, кто сможет узнать самые неизвестные поэмы. В конце концов почитателей поэзии так развозило, что они едва могли говорить, после чего отец начинал жаловаться на жизнь. Его речь была стандартной. Он не раз уже слышал это раньше.

Сперва его папа читал строфу из «Фонтана» Водсворта:

Мудрого разум

Меньше скорбит о том,

Что возраст уносит с собой,

Чем о том,

Что он позади оставляет.

Затем он пускался в яростную тираду по поводу тирании времени: о том, что жизнь такая безрадостная потому, что мы находимся на пике своих возможностей в двадцать один год, когда понятия не имеем обо всех прелестях, упуская лучшие годы своей жизни, блюдя чистоту своего тела и соскальзывая под уклон, сперва медленно, а затем всё быстрее, вступив в средний возраст.

– Какой в этом толк? – обычно восклицал папа. – Ради чего мы барахтаемся? – Затем он обращал всю свою желчь на мать Цинка.

О, как он ненавидел папу за это. Лёжа на кушетке, которую он делил с Томом, он слушал, как старик ругает свою жену.

– Поверите ли вы, парни? Посмотрите на неё. Самая хорошенькая девушка в Саскачеване в тот день, когда мы обвенчались. Видите, что сделало безжалостное время? Оставило меня с морщинистой седой ведьмой.

Пока Цинк дрожал в темноте, сердце обливалось кровью. Почему мать взвалила на себя такую обузу? Ради своих детей? Потому, что боялась? Приказывая себе спать, он давал себе слово однажды заступиться за неё.

На следующее утро Цинк знал, чего можно ждать.

Обозлённый и не выспавшийся, папа заставит его вновь вспоминать бардов, ударяя его одной строфой за другой, чтобы поставить на колени, вызверяясь на мать, если она попытается вмешаться.

– Уйди, женщина, – прорычит папа. – Я не хочу вырастить неграмотного деревенщину.

Брюзгливая старость и юность

Не могут жить вместе в согласье:

Юность полна удовольствий,

А старость заботы полна.

– Ну-ка, живо, сынок. Назови поэта.

– Шекспир, папа.

В один из дней он взбунтуется против старика, скажет ему прямо в лицо, что он не заслужил такой жены, как она; жены, которая ухаживает за ним несмотря на засуху, голод, почти разорение и его нескончаемые брюзгливые упрёки; которая не только создаёт для него домашний уют, но и защищает его от сплетен независимо от того, каким ослом он бывает.

Говоря всё это старику в глаза, он был обмочившимся телёнком, но порка, которую он получил за это, была столь жестокой, что заставила его мать вскрикивать, так что он никогда больше не отваживался произнести что-нибудь подобное, чтобы уберечь её от страданий.

Чтобы досадить старику, он стал копом.

Папа ненавидел полицию со времён депрессии, когда был избит дубинками до бесчувствия во время бунта в Риджайне.

"Тик-так, – подумал Цинк. – Время идёт".

Обильно исходя потом, он выплеснул ещё один ковш на камни сауны. Когда пар обжёг его, он растянулся на кедровых досках, держа ковш словно импровизированное зеркало. С его блестящего донышка на него уставилось его отражение.

Возраст, подходя украдкой, в своих тисках меня сжимает, – подумал он.

Суровый, с резкими чертами, он выглядел неплохо. Его естественные серовато-стальные волосы были такими от рождения, из-за их металлического оттенка он и получил свое имя. Со временем цвет волос стал скрывать красноречивую примету возраста, но ничто не могло скрыть сети морщин вокруг его серых глаз. При росте шесть футов и два дюйма и весе 195 фунтов его фигура была мускулистой от работы на родительской ферме в подростковом возрасте. Цинк делал сто пятьдесят приседаний и поднимал штангу каждый день, но обнажённым он напоминал жнеца, порезавшегося своей косой. Там и сям его кожа теряла свою эластичность, в то время как грубые волосы начинали виться там, где никогда не росли раньше. Двухдюймовый заживший шрам тянулся через скулу.

Проходящие годы произвели изменения и на ферме Чандлера. Девять лет назад папа скончался. Ферма принадлежала их семье более столетия; она была основана после Рьельского восстания 1870 года. Отец Цинка воспитывал обоих мальчиков, полагая, что они унаследуют землю, и он так и не простил старшему сыну того, что тот оставил её ради поступления в Силы. Последние папины слова на смертном одре были: "По крайней мере, хоть один из них стал человеком".

Теперь, через двадцать лет после облачения в красное сукно, Цинк стал задаваться вопросом, почему он стал копом.

Было ли это ради того, чтобы "утверждать Закон" – это было девизом Сил – или для того, чтобы "пнуть старика по шарам"?

В эти дни он почувствовал, что Том сделал лучший выбор.

Младший брат Цинка модернизировал ферму. Со всеми двумя тысячами акров непрерывно приносящей урожай земли, у него была крупнейшая в округе коровья ферма. Поскольку Том вёл дело, постоянно используя последние достижения технологии (самоходный "Джон Дир Титан"-II с бортовым компьютером и гидростатическим управлением; пневмосеялка с радарным контролем глубины посева с точностью до 0,1 дюйма), он работал только семь месяцев в году. Офисом Тому служил трёхсотсильный, с четырьмя ведущими колёсами трактор «Кэйз» с плавающими сиденьями и кондиционером, дооборудованный убирающейся крышей и съемными бортами. С приходом хорошей погоды во время сельскохозяйственного сезона он мог открыть кабину, стянуть рубаху и загорать под лучами солнца. Стереоустановка трактора могла создавать ужасающий рёв: средневолновый приёмник «Альпина» с усилителями, дающими до четырёхсот ватт, и десятидюймовыми динамиками, перекрывающими диапазон от 80 Гц до 160 кГц. Под Спрингстина или "Лэд Зеп", орущих так, что едва не лопались барабанные перепонки, Том мог курить классную сигару и вспахивать свои поля.

После окончания жатвы наступало время для отдыха. Пока Цинк тратил свою жизнь на возню с психами вроде Вурдалака (отпуск у него составлял несколько недель в году), Том проводил пять месяцев, жаря свою спину где-нибудь на юге, у Тихого океана, или ныряя в Карибском море. С весенней оттепелью он возвращался, рассчитывался с наёмными помощниками и начинал весь цикл снова.

"Если вступаешь в дерьмо, – подумал Цинк, – то часть его обязательно пристаёт к трости".

Он задумался, не вступает ли он в кризис средины жизни?

Воодушевляться – чем?

Арифметикой? 40 х 2 = 80 годам, при том, что мужчины в среднем живут 72 года?

Или это было вызвано посещением матери на прошлой неделе?

У Тома были две немецкие овчарки: Барк и Байт. Барк получил свою кличку[5] потому, что его лай был более грозным, чем у Байта. Собаки сопровождали его от самых ворот, от нанятой им машины, затем по лестнице переднего крыльца и до дверей фермы. После того, как он постучал, его матери потребовалось долгое время, чтобы отворить.

Больше минуты он стоял снаружи на пронизывающем до костей холоде. Было заметно его дыхание на морозном воздухе. Ноги отбивали чечётку, чтобы стряхнуть снег с ботинок и отогреть пальцы. Ты не мог подумать о том, чтобы взять машину с обогревателем? Оглядывая виднеющиеся поля, он снова почувствовал себя резвящимся мальчишкой, подкарауливающим сову, жившую в амбаре, когда она слетит вниз с соломенной крыши; ощущение невинности, потерянной навсегда, комком стало у него в горле. То было время, когда эта ферма была для него всем миром.

– Привет, сынок, – сказала мама, отворяя наконец дверь.

– Привет, ма, – ответил он, стараясь скрыть свой шок.

Прошло меньше года после его последнего посещения, но за это время она состарилась на десяток лет. Её волосы теперь были совершенно белыми с полосками тускло-жёлтого, узкие плечи ссутулились, превратившись в горб. Когда он взял её руку в свою и поцеловал в щёку, запах перлового супа вновь напомнил ему детство.

Он содрогнулся, ощутив в своих пальцах её слабую кисть и заметив жёсткие седые волоски на её верхней губе. За стёклами очков в проволочной оправе её глаза были затуманены катарактой.

"Старик высосал её всю", подумал он.

Затем он вспомнил обещание, которое однажды дал ей.

Чувство вины за то, что не виделся с ней чаще, заставило его отвести глаза.

– От холода у меня ломит кости, сын. Ты войдёшь, или мне обогревать весь Саскачеван?

Он шагнул в дверь и закрыл её за собой.

– Садись в кухне. Это всегда была твоя любимая комната.

Дом не изменился с тех пор, как он был ребёнком. Том построил свой собственный на другом конце поля, предоставив дому их матери коробиться от времени. Та же обшитая сосновыми досками кухня, та же дровяная печь. Те же медные миски и кастрюли, развешанные по стенам. Те же банки с домашними заготовками на полке рядом с коробками с чаем. Единственное, чего не доставало – это энергии его матери.

– "Эрл Грэй", Цинк? Ты, должно быть, продрог?

– Не отказался бы от чашки. Но позволь мне заварить его.

– Я всегда сама заваривала чай в этом доме, – сказала она.

Ему было мучительно наблюдать за тем, как она дрожащими руками разогрела чайник, затем мучилась, наливая кипяток. Она выглядела такой изнурённой. Такой хрупкой.

Такой обыденной. Придавленной тем, что день за днём вынуждена была бороться за то, чтобы доказать своему разуму, что её тело по-прежнему в состоянии позаботиться о себе. Что произойдёт, если, встав однажды утром, ты обнаружишь, что война проиграна? Не будет ли это днём, когда ты сведёшь счёты со своим желанием жить?

До тех пор, пока старость, горе иль болезни Плоть мою не обвенчают с тленом – подумал он.

– Ты когда-нибудь думала о том, чтобы переехать в Роузтаун, мама?

– Нет, – сказала она резко, положив конец обсуждению.

– Ты ведь знаешь, зимой? Когда Том уезжает?

– Что мне делать в городе, Цинк? Вся моя жизнь прошла здесь.

– Ты бы приезжала обратно весной, мама. Том мог бы захватывать тебя с собой, когда он…

– Ты помнишь снеговиков, которых ты лепил во дворе? Иногда я скучаю по их ледяным лицам так же, как и по твоему.

– По поводу Роузтауна, мама…

– Сын, я остаюсь здесь. Вы с Томом живёте своей жизнью. Я буду жить своей.

– Ты ведь не становишься моложе.

– Так же, как и ты. Скоро тебе исполнится сорок и ты вступишь в средний возраст.

Ты понимаешь, что если бы ты был женат и твоя жена ждала сейчас ребёнка, то тебе будет шестьдесят, когда твоему ребёнку исполнится двадцать?

– Ладно…

– Ты не хочешь детей, Цинк?

– Мама, на это есть ещё достаточно времени. Мы говорим о тебе.

– Нет, сынок. Суть состоит в том, что мы говорим о нас. В твоей жизни есть женщина?

– Сейчас нет. "Я всё испортил, – подумал он. – Я выбирал между Кэрол и Деборой и потерял их обеих".

Чувствуя себя неуютно от этой темы, он пересёк кухню и подошёл к окну.

– Что ты скажешь, если после чая мы слепим вместе одного? Ты будешь сидеть здесь и руководить мной во дворе?

– Снеговика, как в старые времена? Я любила это.

– А я люблю тебя, – сказал он обнимая её.

Его мама наполнила чайник и засунула "коричневую Бэтти" в стёганый чехол.

Подойдя к столу, он толкнул отцовское кресло-качалку. Слушая её скрип… скрип… скрип, он подумал о папе, курящем трубку, с "Альманахом фермера", лежащим у него на коленях. То было время, когда Цинк боялся садиться в это кресло.

Фотоальбом лежал открытым на столе рядом с качалкой. Может, мама пролистывала его, когда он приехал? Опустив взгляд, он наткнулся на мгновение, запечатлённое навсегда: его отец, высокий и представительный, с гордым блеском в глазах, его мать – не старше двадцатипяти лет – в своём свадебном платье.

Он посмотрел на старую женщину, разливающую чай.

Он глянул на красавицу на фотографии.

"Если бы только я мог отвести руку времени", – подумал он.

Звонок телефона прервал его воспоминания.

Сперва он подумал, что телефон звонит в кухне фермы; затем он понял, что это – в лыжном домике.

Оставляя уют сауны, он завернулся в простыню и зашлёпал через холодную кабину, чтобы ответить на вызов.

– Чандлер.

– Инспектор, меня зовут Роберт ДеКлерк. Я новый начальник спецотдела "Х".

– Да, сэр, – сказал Цинк. – Добро пожаловать обратно.

– Я хочу, чтобы вы вылетели в Сан-Франциско.

АКУПУНКТУРА

Ванкувер

8:50 пополудни

В квартале от лавки, где прошлой ночью исчез мясник, был склад человека, покупавшего и перепродававшего рога. Еще дальше по Пендер-стрит, на углу с Клином, между школой кунг-фу и рестораном "Счастливый случай" втиснулась китайская аптека. Дожидаясь момента, когда через десять минут лавка закроется, трое молодых панков с серьгами в ушах и татуировками на руках стояли снаружи, разглядывая лекарства, выставленные в окне. Одетые в чёрные джинсы, белые тенниски и чёрные кожаные куртки, они называли свою азиатскую уличную банду "Демонами переулков". Китайские иероглифы, нарисованные на стекле, перечисляли обычные даосские рецепты: рогаплодородие и общее здоровье костный мозг крокодилароды и мышечные боли медвежий желчный пузырьболезни сердца и рак питоний жирфурункулы печень ящерицдля выкидыша кожа кобры и гадюкиуспокоительное рог носорогастимуляция мужской сексуальности петушиные гребнизагустение крови и болезни живота клоп-вонючкаастма, болезни почек и селезёнки желчь карпаслепота и глухота пенис тиграобразование семени Китайский таэль составляет 1,3 унции. За окном виднелись ряды фаянсовых баночек.

Некоторые из них содержали засушенных ящериц, змей, жуков и лягушек. Другие вмещали в себя копыта, хвосты и половые органы копытных. Напоминающие по форме свеклу желтовато-зелёные мешочки, медвежьи желчные пузыри, оценивались в 650 долларов. Рога лосей и карибу, разрезанные на тонкие пластины, шли по цене 550 долларов за таэль. Для тех, кто мог себе позволить подвергнуть опасности целый вид, рог носорога был доступен по цене 2900 долларов за таэль, а пенисы тигров – по 1800 долларов.

Витрина рядом представляла западную фармакологию. Пространство впереди занимали полки от пола до потолка с образцами здоровой пищи и упаковками с лекарствами.

Здесь двое женщин-азиаток в свитерах с эмблемами Университета Британской Колумбии покупали подорожник, горец птичий и бенгальскую марену.

Позади, за стойкой, заполненной органами диких животных, аптекарь смешивал снадобья из аптекарских склянок. Традиционная даосская медицина соединяла растительное инь и животное янь для уравновешенной пропорции рецепта.

Акупунктура выполнялась в боковой комнате.

В пять минут девятого студентки УБК покинули аптеку. У одной из них была перевязана рука.

Двумя минутами позже был составлен последний рецепт. Человек, который заказывал его, поспешил к выходу.

Панки дождались, пока аптекарь останется один, затем вошли в лавку, когда он был в комнате для акупунктуры.

Тень, упавшая на противоположную от двери стену, заставила его обернуться от стола для акупунктуры.

Расширив в испуге глаза, азиат открыл рот, чтобы позвать на помощь, но один из панков вонзил блестящую иглу ему в глаз.

Инструмент для акупунктуры вызвал фонтанчик глазной жидкости, прежде чем пронзил глазное яблоко и погрузился в мозг.

На следующий день Ричмондскому управлению КККП было выражено шумное недовольство.

После того, как закончилось рабочее время, определяемое местным распорядком дня, лесопилка и бетономешалка работали уже на новой строительной площадке.

ЗОДИАК

Сан-Франциско

понедельник, 16 марта 1987 г., 11:04 утра

Рейс 51 "Канадиан Пасифик" из Калгари объединился в Ванкувере с 241, чтобы лететь до Сан-Франциско. Дожидаясь в Ванкувере посадки на самолет, Цинк заметил киоскёра, распаковывающего новую книгу ДеКлерка. Он купил "Волынки, кровь и слава", чтобы почитать в воздухе, и как раз дошёл до места, где описывалось открывание сундука Блэйка, когда 737 приземлился в Калифорнии. "Миф побеждает пыль", – подумал он.

Имея шесть футов два дюйма, Цинк был того роста, которым могли похвастать не слишком многие мужчины. Но у пары гигантов в дверях фигуры были как у Халка Хогана. Встретившись с ними, Цинк почувствовал себя карликом.

– Мак-Илрой, – сказал рыжеволосый, расплющивая руку Чандлера.

– Мак-Гвайр, – сказал блондин, довершая дело.

– Зовите меня Мак.

– Меня тоже.

– Это легко запомнить.

Мак-Гвайр согнул свою бычью шею.

– А где же лошадь?

– Не будь дураком, – сказал Мак-Илрой. – Она в багаже. Или ты думаешь, что конные позволяют своим зверюгам летать первым классом?

– Я вас знаю, – сказал Мак-Гвайр, ткнув пальцем в сторону Цинка. – Вы были в "Разгроме на Миссури" и в фильме ДеПальмы.

– Ширли Темпл был конным.

– Им был ещё Алан Лэдд.

– Нельсон Эдди.

– Том Микс.

– И Гарри Купер.

– Неверно, – сказал Чандлер. – Он играл Техасского Рейнджера.

– Кто-то звал меня?

Сзади раздался женский голос.

– Полегче, мальчики. Никакого рукоприкладства в аэропорту.

Сердце Цинка перестало биться.

В горле у него пересохло.

– Привет, детка.

– Мой Бог.

Чувствуя, что ладони у него вспотели, он обернулся.

Мак-Илрой глянул на Мак-Гвайра.

Мак-Гвайр пожал плечами.

– Должно быть – Неделя Старых Друзей, – сказал он.

Специальный агент Кэрол Тэйт была шестифутовой амазонкой, родившейся и выросшей в Техасе. Голубоглазая, белокурая, с ямочками на щеках; её по-деревенски здоровый вид мог бы украсить коробку от кукурузных зёрен Келлога. Крупнокостная, гибкая от ежедневных занятий аэробикой, она двигалась с уверенностью эксперта по боевым искусствам. Своим внешним видом она напоминала Цинку Дэрил Ханну. Когда они впервые занимались любовью на Род-Айленде, она едва не сломала ему спину.

– Всюду ты успеваешь, – сказал Чандлер. – Я думал, что ты в Бостоне.

– Там я и была, пока они не вытащили меня прошлой ночью.

– Чтобы опекать меня?

– Другого выхода не было. Это убийство Мэрдока мерещится Вашингтону по ночам.

Судья-иностранец, застреленный в Штатах – это уже достаточно плохо.

Судья-иностранец, застреленный во время своего обращения к законникам – это ещё хуже. Судья-иностранец, застреленный в присутствии помощника губернатора – это уж выходит за всякие рамки.

– Ага, – сказал Цинк, смиряясь.

– Бюро не хочет в этом деле никаких промашек. Когда стало известно, что посылают тебя, компьютер связал меня с тобой. Я собираюсь выжать из тебя все соки.

Тэйт поцеловала его. Её губы были прямо как у Бардо.

Мак-Илрой глянул на Мак-Гвайра.

Мак-Гвайр пожал плечами.

– Это мне не слишком нравится, Мак. Конные получают и своего мужчину, и нашу женщину.

– Должно быть, это из-за шпор. 2:55 пополудни Полицейская работа базируется на Двух Правилах Юрисдикции. Правило Первое: когда коп принимает какое-нибудь дело, он ни во что не ставит других копов. Правило Второе: прежде чем взяться за какое-нибудь дело, он не думает о других копах, беря на себя эту ношу.

Правило Первое является проблемой типа "Эй-приятель-я-при-деле". Правило Второе заключается в том, что "Почему-меня-должно-беспокоить-что-у-тебя-его-нет?" Мак и Мак надеялись привести в действие Правило Второе; действительно, дело Мэрдока было выхвачено у них из рук, но не ФБР и не КККП, как планировалось. Вместо этого дело снайпера было узурпировано до этого временно бездействовавшим отделением полиции Сан-Франциско, занимавшимся Зодиаком. Мак и Мак остались в деле, но в самом низу иерархической лестницы. Кто сказал, что жизнь прекрасна?

Зодиак избежал лука Немезиды полиции Сан-Франциско. Со времён Джека-Потрошителя ни один убийца так не насмехался и так не обводил копов вокруг пальца. Прошло уже двадцать лет, а он всё ещё оставался на свободе.

Размах убийственного развлечения Зодиака являлся предметом споров. Хотя некоторые доводили счёт его жертв до сорока девяти, более осторожные придерживались мнения, что между 20 декабря и 11 октября 1969 года он убил пять человек и ранил двоих. 1 августа 1969 года две газеты Сан-Франциско, «Валейо» и "Таймс Геральд", получили первые письма, помеченные знаком зодиака: кругом, перечёркнутым крестом.

Написанные синим фломастером линиями-шифром, они описывали убийство четырёх любовников в одном из переулков с деталями, которые мог знать только убийца.

Когда шифр был раскрыт, то прочли:

Я люблю убивать людей потому, что это так замечательно это много замечательнее чем игра в убийство диких зверей в лесу потому что человек самое опасное животное из всех убийство какого-нибудь доставляет мне самое потрясающее волнение даже лучше чем когда ты качаешься с девчонкой самое лучшее из этого эта то что когда я умру я попаду в рай и те убитые станут моими рабами я не назову вам своего имени потому что вы постараетесь отобрать или подчинить себе мою толпу рабов для потусторонней жизни. 7 августа убийца написал снова. Новое письмо начиналось словами: "Это говорит Зодиак…" 27 сентября 1969 года полиция была вызвана на берег озера Беррисса. Там они обнаружили Брайана Хартнела, истекающего кровью, и Сесилию Шепард, получившую двадцать четыре колотых раны.

Хартнел описал убийцу как одетого в чёрный колпак палача, украшенный белым крестом на фоне круга. Ранив их из ружья, человек вытащил нож. "Я собираюсь зарезать вас, ребята", – сказал он.

В следующем месяце, 11 октября, водитель такси Пол Стайн был убит выстрелом в голову. Тремя днями позже «Кроникл» получила записку голубым фломастером:

Это говорит Зодиак я убийца таксиста на углу улиц Вашингтон и Мапл минувшей ночью для доказательства этого вот окровавленный лоскут от его рубашки. Я тот же человек который сделал людей в районе северного побережья… Школьники представляют собой великолепную мишень, я думаю что я нападу на школьный автобус однажды утром. Просто прострелить переднюю шину и перестрелять деток когда они начнут выскакивать наружу.

До конца 1969 года приходили и другие письма. Одно содержало схему бомбы для школьного автобуса. Во втором, предназначенном для судьи Мелвина Бейли, был вложен клочок рубахи Пола Стайна.

Убийства Зодиака, однако, похоже, прекратились.

Нынешним полуднем эти письма, относящиеся к шестидесятым годам, были спроецированы на экран в комнате группы, занимавшейся Зодиаком, во Дворце Правосудия Брианта. Они были разложены вокруг письма из сегодняшней почты.

Кэрол, Цинк, Мак и Мак сидели перед экраном, окружённые другими копами, обсуждающими дело Мэрдока. Над их головами, словно привидения, клубился сигаретный дым.

– "Бечёвка, детки и закупил", – сказал Мак-Илрой. – Некоторые британцы строят фразы так же, как в самых первых письмах.

– "Разгул убийства" и "выйти из укрытия", – сказал Мак-Гвайр. – Военные выражения, которые он использовал раньше.

– То же написание "миленькой", «жертв» и "Рая".

– То же «к» тремя черточками и росчерк возле "р".

– Видите, как точка над «i» ставится в виде кружка?

В сегодняшнюю записку была вложена гильза от "Винчестера Магнума"-30, похожая на ту, что была обнаружена на крыше "Карлтон-Паласа".

Баллисты утверждали, что обе гильзы были выстрелены из одной и той же винтовки,

"Вальтера WA2000", брошенного на аллее.

В записке писалось:

К вам обращается Зодиак который снова среди вас. Я закупил новую винтовку так что копы получат миленькую работёнку которая делает их счастливыми для доказательства этого вот бечёвка для связывания свиней. Я составил небольшой список будущих жертв Святоша был первым. Вскоре наступит время мне выйти из укрытия снова и пуститься в разгул убийства. Я буду пытать всех своих рабов, которых мне нужно заготовить себе для Рая. Некоторых я положу на муравейник и буду наблюдать, как они орут и извиваются и скулят. Других я буду мучить вгоняя им иголки под ногти а потом сожгу. Другие будут помещены в клетки и я буду кормить их солониной пока они не начнут умирать от жажды а потом я буду слушать их мольбы о воде и хохотать над ними. Других я подвешу за рёбра и буду коптить на солнце а потом суну в кипяток и сварю. С других я заживо сдеру кожу и пущу бегать вокруг вопя. А пока желаю полиции хорошо провести время с этим новым шифром. Скажите им пусть поторопятся; когда они раскусят его тогда они получат меня.

Искренне Ваш: – 53

СФУП – 0

– Токуно, – сказал Мак-Гвайр. – Начальник отдела.

Цинк глянул налево, в сторону открывающейся двери. Проступив силуэтом на фоне флуоресцентных ламп в соседнем офисе, плотный мужчина вошёл в затемнённое помещение. В комнате толпилось около десятка копов, некоторые в рубашках с короткими рукавами говорили по телефону, другие были залиты зелёным отсветом от терминалов компьютеров. На дальней стене висела карта Побережья, утыканная цветными флажками.

Закрыв дверь, Токуно подошёл к проекционному экрану. Изображение от проектора превратило его фигуру во фрески Пикассо. Лет пятидесяти пяти, с седоватыми волосами, азиато-американец был одет в голубую рубашку, перетянутую плечевой кобурой. Личным оружием ему служил "Кольт Питон" 37,5 калибра.

– Послушайте, парни. Может, кто-нибудь включит свет?

Через мгновение комната осветилась.

– Напа?

– Мы здесь.

– Солано?

– Присутствуют.

– Бениция?

– Имеются.

– Валейо?

– Здесь.

– Сан-Матео?

– Здесь.

– Марин?

– Сейчас будет.

Токуно сверился со своим списком.

– Округа все. Кого ещё мы имеем?

– Бюро, – сказал кто-то. – Нас восемь человек.

– Почтовый отдел.

– Госдепартамент.

– Дорожный патруль.

– Разведка военно-морских сил, – раздался сзади женский голос.

– Психиатрическая служба.

– Графология.

– Конная, – сказал Цинк.

Удовлетворённый, Токуно сложил список.

– Каждый из вас получил материалы, когда пришёл. Это краткий анализ того, что мы имеем. Письменные свидетельства тех, кто был в отеле ночью во вторник. Доклады судебных медиков и полицейских. История Зодиака. Всё это даёт нам несколько отправных точек для рассмотрения.

– Винтовка, использованная для убийства судьи, была похищена в Бельгии. Интерпол проверяет, не выведет ли это его на чёрный рынок.

– Напрасная надежда, если учесть письмо, последовавшее за винтовкой. Поскольку винтовка была оставлена на сцене, убийца, должно быть, стремился к тому, чтобы не было сомнений в авторстве записки. Такая же почтовая пересылка, как и рубашка таксиста.

– Никаких волосков, волокон или отпечатков пальцев. Ни на крыше. Ни на винтовке.

Ни на письме. Никакой слюны на марках.

Токуно повернулся к экрану.

– Специалисты по документам утверждают, что записка или от Зодиака, или же это подделка мирового класса. Такой же фломастер и такой же рваный стиль письма.

Снова такой же наклон строчек вправо. Некоторые сокращения и странная пунктуация. Для окончательного заключения потребуется день или два.

Пользуясь указкой, Токуно указал на письмо в центре экрана.

– Восемь кодированных строчек, по семнадцать символов в каждой. Смесь греческих букв, значков погоды, египетских иероглифов, морского семафора и кириллицы.

Точки и тире азбуки Морзе соответствуют международному коду, а не американскому.

Цифры начинаются с шестидесяти.

Указка указала на символы в других письмах.

– Теперь ваша очередь, – сказал Токуно. – Кто-нибудь прокомментирует?

Первым заговорил представитель Валейо.

– Кто бы ни поразил Мэрдока, он первоклассный стрелок. Преследуя Йенсен, Зодиак кучно всадил ей пять пуль в спину.

Следующим поднялся коротышка, похожий на фрейдиста гном.

– Психологически письмо соответствует Зодиаку. "Пусть поторопятся" и «счастливыми» служат признаками маниакальной депрессии в сочетании с размером букв и с тем, как варьируются пробелы.

Кто-то ещё:

– Длинные письма обычно искренни. Мистификаторы предпочитают писать их покороче.

– Зарубежное производство снайперского снаряжения.

– Обоим убийцам нравится насмехаться и вступать в единоборство с полицией.

– Винтовка, использованная против Ферри и Маго в 69-м? Это был 9-мм "Браунинг FN". Изготовленный в Канаде для Канадской армии.

– Хорошее замечание, – сказал Токуно. – Северное направление. Наш друг из конной, пожалуйста, возьмите записку. Жертва – канадский судья. Насмешки содержат британские выражения. Зодиак использовал канадскую винтовку. И сегодняшнее письмо гласит "Снова среди вас". Хэйт был Меккой для проходимцев со всего света в 68-м и 69-м.

Мак-Илрой встал.

– Ловкач не мог даже улететь с крыши отеля на ковре самолете. Никого не видели и никого не слышали.

Мак-Гвайр поддержал его.

– Он должен был бы быть Бэтменом, чтобы достичь ближайших зданий. Улицы и скверы окружают отель со всех сторон.

– Пожарная лестница ведет с крыши на аллею, но бригада мусорщиков была той ночью у ее подножия. Хотя они и были навеселе, однако не настолько, чтобы не поклясться, что никто не спускался.

– Насколько мы можем судить, отель был оцеплен раньше, чем кто-либо из него выбрался наружу.

– Значит, убийца спрятался внутри.

– Должно быть, спустился по пожарной лестнице и вошел в один из номеров.

– Раз уж все присутствующие в отеле той ночью дали письменные показания, что вы скажете на то, чтобы сравнить их с записками Зодиака?

– Такие же выражения…

– Или стиль письма…

– И мы доберемся до говнюка.

КОМНАТА УЖАСОВ

Ванкувер

9:35 пополудни

Трент Максвелл поглядел на конверт, затем снова обратился к параграфу.

Параграф 21(2) "Уголовного кодекса" гласил:

"Если двое или более лиц объединятся с намерением совершить противозаконное деяние и намереваются помогать в этом друг другу, и если кто-либо из них совершит убийство, каждый из них, кто знал или должен был бы знать, что совершение убийства может оказаться возможным следствием достижения ими своей общей цели, является частично виновным в совершении убийства".

В параграфе приводился пример:

Предположим, что двое мужчин решают ограбить ювелирную лавку. Они оба входят в магазин с заряженными револьверами в руках, и один из них неожиданно стреляет в служащего. Согласно этому параграфу, оба они будут виновны в убийстве, потому что тот, который не стрелял, должен был бы знать, что убийство могло явиться результатом их намерения совершить вооружённое ограбление.

Но предположим, что двое людей решают ограбить Х. Но затем один из них идёт и в одиночку совершает это преступление. Подпадает ли отсутствовавший человек под действие этого параграфа, или он применим только тогда, когда планировалось одно преступление, а место имело другое?

Нахождение правильного ответа на эти вопросы сулило два миллионов баксов премиальных.

На кафедре в суде у Трента Максвелла лежало массивное дело, связанное с колумбийской наркомафией, содержащее двадцать один пункт обвинения по отношению к девяти обвиняемым. Судьи апелляционного суда по всей стране разделились на два лагеря в отношении того, как трактовать этот закон. Одни из них осудили бы отсутствовавшего при убийстве, другие – нет. Параграф 21(2) «Кодекса» не так давно был на рассмотрении в Верховном Суде Канады при рассмотрении другого дела, но того приговора не ожидали в течении еще нескольких месяцев. А между тем Максвеллу предстояло вынести решение завтра, и если его приговор позднее посчитают выходящим за пределы компетенции ВСК, вердикт будет отменён апелляционным судом. Повторное разбирательство будет стоить двух миллионов долларов.

Поставленный положениями параграфа в тупик, Максвелл захлопнул свой "Уголовный кодекс".

"Предположим, я дополню абстрактные положения конкретными примерами?" – подумал он.

После того, как он переписал несколько фраз, параграф стал гласить:

"Если двое или более лиц вступают в сговор с целью ограбить Джона и помогают в этом друг другу, и один из них при ограблении Джона совершает убийство Джона, то каждый из них, кто знал или должен был бы знать, что ограбление Джона может привести к убийству Джона, является частично виновным в этом".

Максвелл почесал затылок.

В чём состояла проблема?

Нужно быть совсем больным на голову, чтобы полагать, будто парламент станет разбираться в подобной путанице.

Иногда ему казалось, что правоохранительная система подобно мамонтам увековечивала сама себя, представляя запутанные проекты законов на суд некомпетентных в этом людей.

Завтра в своём приговоре он опустит параграф 21(2).

Глянув на конверт, он потёр уставшие глаза.

Трент Веллингтон Максвелл был одним из тех ярых англофилов, которые преобладали среди служителей закона. Возможно, это «британское» в Британской Колумбии воспитало их здесь, но каковы бы ни были причины, судья был ярким примером этого. Максвелл вёл "ранее приобретённый" «Ягуар» XJ6. Он каждый день ездил на ленч в "Парик и Перо". Внимательно прочитывал выписываемый по почте "Таймс", болея за Оксфорд в отчётах о футбольных матчах. В суде он говорил с безукоризненным английским произношением, несмотря на то, что родился и вырос в Ванкувере.

Дома, у кровати, его дожидались "Рассказы о британских привидениях": коллекция лучших произведений ужасов, таких как «Ивы» Блэквуда, «Мезонин» Джеймса и "Зелёный чай" Ле Фаню. Все ночи похожи – тёмные, сырые и пугающие – оправдывал Максвелл своё увлечение привидениями. Эта склонность происходила от его убеждения в том, что привидения являлись типично британским порождением, укреплённого тем фактом, что Сэм Ньютон повесился на потолочной балке. На потолочной балке прямо над головой Максвелла.

У всех старших судей были свои любимые рассказы о Ньютоне. Судья Клод Домани, единственный юрист, кроме Максвелла, находившийся в помещении сегодня ночью, рассказывал свой анекдот "Голуби из Ада". Он уходил корнями к дням Старого Здания Суда, стоявшего ниже по улице, помпезного здания с колоннами и двумя каменными львами, охранявшими парадные ступеньки.

Долгие годы Сэм Ньютон был беспокойной душой. Во время Второй Мировой войны его корабль затонул в Южно-Китайском море. За двадцать часов, прошедших до спасения команды, все члены экипажа кроме четырёх были заживо съедены акулами. Если верить Сэму, он продолжал слышать их вопли во сне.

То, что Сэм находится на грани умопомешательства, было известно его коллегам по суду. Однажды ранним воскресным утром в 1978 году Клод Домани в своём кабинете перечитывал приговор, когда ему по телефону позвонил Сэм.

– Клод, ты должен помочь мне. Это Сэм Ньютон. Мой кабинет полон голубей, и они загаживают всё вокруг!

Домани закатил глаза. "Ну почему я?" – подумал он.

– Сэм, – сказал он мягко, – вот что ты сделай. Расслабься и глубоко подыши десять минут, если и тогда ты будешь продолжать видеть голубей, я приду.

Десятью минутами позже телефон зазвонил снова.

– Клод, ты должен помочь мне. Мой кабинет полон голубей, и они загаживают всё вокруг!

– Держись, Сэм. Я иду.

Кабинет Ньютона был на самом верху старого западного флигеля. Весь путь вверх через три лестничных пролёта Домани размышлял, как ему поступить. Лучше было бы, если бы главный судья сам застал Сэма.

– Я не решился постучать, – вспоминал позже Домани. – Просто толкнул незапертую дверь и вошёл внутрь. К моему удивлению, Сэм был окружён голубями, загаживающими всё вокруг. Кто-то по небрежности в пятницу не закрыл окно.

Четыре месяца тому назад Сэм окончательно спятил. Каждые полчаса он покидал зал заседаний, возвращаясь в кабинет, в котором теперь работал Максвелл. Здесь Сэм держал полицейский радиоприёмник, и во время перерыва он прослушивал его диапазоны, чтобы проверить, не сбежал ли какой-нибудь убийца, которого он осудил. Его страхи рассеивались, и он мог возвратиться в зал суда, успокоившись до тех пор, пока не приходило время новой проверки.

В тот день, когда его радио сломалось, Сэм повесился.

Максвелл занял место Сэма за судейской кафедрой.

Двадцать минут назад Клод Домани заглянул к нему, чтобы сказать, что он идёт наверх перечитать обвинительное заключение к смертному приговору.

– Они боятся признать виновной азиатскую банду, – проворчал он.

Теперь Максвелл сидел один в Палате Верховного Суда, слушая, как ветер швыряет в здание капли дождя.

Судье потребовалось помочиться.

Скользнув взглядом по конверту, судья выбрался из-за своей кафедры. Пересекая приёмную, чтобы пройти в туалет, он глянул через окно на фонари Театрального проезда. Находящаяся в квартале отсюда, несколькими этажами ниже, вывеска «Орфея» проступала в колеблющемся свете проезжающих машин. Там он в десять отдаст конверт, и, будем надеяться, настанет конец этого кошмара.

Максвелл опорожнил свой мочевой пузырь и вымыл руки.

Быстро вернувшись в свой кабинет, судья почувствовал осязаемое присутствие в комнате кого-то ещё.

Сэм? Не успел он удивиться, как грубая рука схватила его за подбородок, запрокинула голову назад, открывая горло.

Блестящее лезвие рассекло его от уха до уха, перерезая сонные артерии и яремные вены. Когда оно рассекло его дыхательное горло и пищевод, сталь скользнула по костям позади адамова яблока. Вспышка серебристого света проникла в его мозг, когда убийца схватил его за волосы и крутанул по комнате. Задыхаясь, хрипя и истекая кровью, Максвелл безуспешно пытался глотнуть воздух, пока Головорез, пользуясь струйками крови из артерий, разрисовывал стены.

Последнее, что увидел судья прежде, чем его разум померк, было отражение чёрной маски в окнах.

Его собственное перерезанное горло являло собой широкую красную усмешку.

ПУСТЬ СОБАКИ ЛАЮТ

10:10 пополудни

Роберт ДеКлерк находился на штаб-квартире КККП в Ванкувере, когда позвонил его издатель.

– Что, не спится, да, Кирк?

– Я в Лос-Анджелесе, а не в Нью-Йорке. Так выходит, у копов, действительно двадцати четырёх часовая работа?

– Мы перемещаем спецотдел «Х» из Оттавы в Ванкувер. С этим связана гора бумажной работы.

– Поздравляю тебя с публикацией книги. Собаки начали лаять. Критикам понравились "Волынки". Учёным – нет.

– Антропологи слишком раздражительны. Они ненавидят новые теории, если только они не дались кровью.

– Это поможет продаже.

– Ну, так пусть собаки лают.

– Причина, по которой я звоню, заключается в том, что один недовольный намерен перерезать тебе глотку. Он объявил "Журнал Паркера" фальсификацией. Сравнивает его с "пилтдаунской шуткой" 1912 года и собирается разоблачить тебя в "Л. – А.

Таймс".

– Кто он такой?

– Профессор из Аризоны. Книжный издатель «Таймса» сказал мне об этом сегодня ночью.

– Это серьёзно? Какие у него претензии?

– Что кто-то изготовил Жёлтый Череп. Он говорит, что невозможно мешать в кучу челюсти гигантопитека с черепом австралопитека.

– Я не говорил, что череп является черепом австралопитека.

– Его претензии основываются на размерах черепа.

– Зачем бы я стал изготавливать череп?

– Чтобы обеспечить продажу книги. Кого бы заботило, что фальсификация раскроется, если деньги уже будут в банке.

– Скажи это Клиффорду Ирвингу или почитателям "Дневников Гитлера".

– Хуже всего, что Жёлтый Череп не был найден вместе с револьвером Блэйка.

Что-нибудь вышло из твоего расследования?

– Не слишком много. Я разослал компьютерный запрос во все отделения в Альберте и Британской Колумбии. Они уточняют тот, который я разослал в прошлом месяце. Я снова попросил их проверить свои досье, относящиеся к последним девяноста годам, и проверить, нет ли там упоминания о найденном теле с двумя черепами.

Компьютерный запрос в каждое отделение я сопроводил ксероксами рисунков Паркера.

– Я всё думаю, что случилось с "Путевыми записками", упомянутыми в "Журнале".

– Этого никто не знает, но я скажу тебе одну вещь. Этот аризонский проф стоит на очень шаткой почве. "Журнал Паркера" был спрятан почти столетие. Рисунки в нём предварили открытие и гигантопитека и австралопитека, которые состоялись после 1920 года. Как мог Паркер смешать признаки двух видов, если ни один из них даже не был известен в его время?

– Это если предполагать, что «Журнал» является подлинным.

– Так оно и должно быть, если учесть, где он был найден.

– А что, если целый профессор утверждает, что всё это ложь?

– Тогда инфракрасный преобразователь Фурье подтвердит возраст "Журнала". Джо Авакомович в Колорадо, но когда он вернётся, я поручу ему инфракрасную экспертизу книги. Отправим результаты профессору и пригрозим ему судебным иском.

Исторически это здание носило название Вересковых Зарослей. Переезд спецотдела «Х» на Западное Побережье привёл к тому, что дивизион Е был потеснён. Так как ни в 37-м здании, ни в Вересковых Зарослях не нашлось ни одной свободной комнаты, Мак-Дугал распорядился переместить учебную академию дальше по улице в 33-е здание. Спецотдел «Х» теперь захватил помещение, которое раньше занимал отдел Зодиака, и кабинет ДеКлерка в просторной, с высоким потолком комнате в здании времен Тюдоров. Его окна выходили на музыкальный салон на краю парка королевы Елизаветы.

Три викторианских библиотечных стола были установлены буквой «Н» возле стола старшего суперинтенданта. В обрамлении из ячменных колосьев и сахарного тростника высоко над головой ДеКлерка был подвешен крест Северо-западной конной полиции; его кресло было антиквариатом со времён становления Сил. Размышляя о звонке своего издателя, он в задумчивости откинулся на спинку кресла, затем потянулся за экземпляром "Волынок, крови и славы". Он раскрыл её на разделе, в котором воспроизводился "Журнал Паркера":

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ИМПЕРИАЛИСТ

В 1857 году Блэйк находился в лагере на Ганге и во время восстания сипаев оказался в осаждённом Каунпуре. В течение нескольких месяцев он засыпал под вопли солдат, прибитых гвоздями к грубо сколоченным крестам, затем ему удалось вырваться оттуда живым и он воочию видел возле Бибигара поле, усеянное отрезанными головами, туловищами и конечностями британских женщин и детей.

Последующие годы горцы упивались местью в Лакнаве, где одетый в кильт, хладнокровный и выкрикивающий "Каунпур!" в качестве своего боевого клича Блэйк проткнул своим штыком несчётное количество бунтовщиков, не беря никого в плен, следуя за ведущими его в бой волынками.

С 1847 по 1854 годы лорд Элджин был генерал-губернатором Канады. Во время китайской войны 1856 года Элджин был послан в Китай, чтобы выразить неудовольствие королевы по поводу несговорчивости Китая. Блэйк был в составе войск Элджина в 1861 году, когда они подожгли летний дворец императора, "нанеся верный удар по необузданной гордыне".

Во время Рьельского восстания 1870 года Блэйк сражался в Канаде вместе с людьми Висконта Уолсли. После того как метисы и кри были разбиты, он вместе с Уильямом Батлером зимой пересёк канадские прерии на собачьей упряжке, чтобы исследовать обстановку на Западе. Их рекомендации были взяты за основу при создании Северо-западной конной полиции.

Британцы присутствовали на Золотом Берегу в течении двухсот пятидесяти лет. Они построили цепочку фортов вдоль африканского побережья, сперва в качестве сборных пунктов для рабов, затем для ведения оживлённой торговли. Ашанти, жившие в глубине материка, постоянно угрожали Кэйп-Коаст-Каслу и в 1825 году обезглавили губернатора сэра Чарльза Макарти, когда тот отважился на путешествие в их владения. Ежегодно череп Макарти – используемый теперь в качестве кубка Асантахеной – проносился на шесте через Комасси.

В 1872 году Лондон приказал Уолсли высадиться на побережье.

Блэйк командовал огневой цепью в битве при Армоафо, когда волна за волной ашанти накатывали на армию Британской Империи. «Квадрат» глубиной в три шеренги, уступающий по численности противнику в пять раз, следовал его приказу "Стрелять пониже, стрелять пореже", в то время как гора мёртвых африканцев росла перед ружьями Чёрной Стражи. Горцы штурмом победоносно взяли Комасси, где Блэйк осквернил Рощу Смерти Асантахены, пинком опрокинув Золотой Стул, неизменно влажный от крови 120 000 жертв жертвоприношений. Королева наградила его Крестом Виктории.

В 1874 году Блэйк уволился из армии, чтобы вступить в Северо-западную конную полицию. В своей книге "Люди, одетые в туники" я писал о нём:

Вилфред Блэйк был лучшим детективом в Северо-западной конной полиции. Он был лучшим следопытом среди всех "Всадников равнин". Этот офицер отличался честностью, дисциплиной, преданностью и самопожертвованием; инспектор воплощал в себе то сочетание патриотизма и "воинствующего христианства", которое создало Британскую Империю. Он был как раз такого сорта бойцом Сил, который требовался для установления закона на канадском Западе. То, как Блэйк поступил со сбежавшими сиу, которые пересекли границу Канады, преследуемые за "Последнюю стоянку Кастера", родило миф "конные всегда получают своих людей".

Пришло время пересмотреть легенду о Блэйке.

С 1882 по 1920 годы «Сборный» дивизион в Риджайне был штаб-квартирой Сил. В 1920 году (в том году, когда Северо-западная королевская конная полиция превратилась в КККП) штаб-квартира переместилась из Саскачевана в Оттаву. Сегодня «Сборный» дивизион размещается в учебной академии, Музее КККП и одной из криминологических лабораторий. Старые здания такие, как часовня, блок «А» и конный манеж сохранились до сих пор.

"Сборный" дивизион занимает 1640 акров земли. Под ним прорыто множество туннелей, по которым раньше подавался пар из котельной в остальные здания. С течением лет, по мере того, как строения оседали, туннелями переставали пользоваться, и некоторые из них, превращённые в хранилища, были забыты.

Случайно, когда в 1982 году восстанавливалась конструкция туннелей, куратор музея обнаружил сундук Блэйка. Он был оставлен в Риджайне, когда инспектор преследовал Железное Дитя в районе Виндиго-Маунтин. Сундук был сохранён, затем забыт – и дожидался возвращения хозяина.

Когда я писал свою первую книгу, то подружился с куратором музея. Он предоставил мне честь открыть сундук Блэйка, и вот таким образом в том декабре тот прибыл в мой дом…

Западный Ванкувер

среда, 29 декабря 1982 г. на рассвете

На следующий день после похорон Женевьевы ДеКлерк проснулся на рассвете. Его новый приятель, Наполеон, скакал по кровати. "Давай, приятель, – казалось говорил щенок. – Давай-ка доберёмся до этого шоу на дороге".

Пока немецкая овчарка резвилась на берегу, ДеКлерк сидел в выброшенном прибоем кресле. Дождь, который непрерывно шёл накануне, прекратился, но небо оставалось затянутым тучами. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь облака, были грязно-розовыми и слишком слабыми, чтобы окрасить покрытые белой пеной волны.

Вернувшись в дом и варя себе кофе, он наткнулся взглядом на записку Шатрана на пустом камине. "Я не буду говорить "Счастливого Нового Года", а только "Жизнь продолжается". Держа в руке чашку, он стоял на пороге гостиной, отмечая взглядом осыпавшуюся ёлку, увядшие розы из оранжереи, пустой аквариум.

"Соберись", – подумал он.

Комната за комнатой – он потратил около часа, приводя всё в порядок, затем после завтрака он уселся возле сундука Блэйка. Крышка его была открыта после того, как в него заглядывал Шатран.

Когда его руки коснулись вещей Блэйка, перед глазами ДеКлерка, казалось, ожила сама история. Форма, медали, дневники, трубки и фотографии: он извлекал из сундука предмет за предметом. Почти на самом дне находилась фотогравюра – портрет инспектора верхом на коне. Форма Блэйка была более пышной, чем нынешняя, с множеством золотых шнурков, прикреплённых к аксельбантам. Его кобура, сдвинутая назад, расширялась в передней части, на голове вместо широкополой стетсоновской шляпы был белый остроконечный шлем. ДеКлерк вгляделся в глаза Блэйка: холодные и надменные.

Начав распаковывать сундук, он вспомнил, что Шатран сказал о "двойном дне, заполненном непристойными фотографиями". Когда он прикинул глубину сундука внутри и снаружи, то обнаружил разницу в шесть дюймов.

Дерево растрескалось вдоль одного края днища. Засунув в щель кончик ножа, он приподнял дно. Фальшивое дно выскочило, словно чёртик из табакерки.

В тайнике были спрятаны пакеты, завёрнутые в клетчатую шерстяную ткань.

Записка, прикреплённая к каждому из пакетов, поясняла, что было внутри.

По выражению Блэйка, коллекция трофеев была отобрана "у цветных язычников, которых я спас во имя Господа".

Один за другим ДеКлерк развязал пакеты.

Первым фетишем была фигурка индуистского демона Кали Ма. Статуэтка изображала людоедку, обнажённую по бёдра, с ожерельем из змей и гирляндой человеческих черепов. Кали Ма, если верить жрецу, у которого она была отобрана, была супругой Шивы и чёрной матерью брахманского Хармы. Блэйк «спас» жреца, заколотив в его голову короткие гвозди.

Следующий пакет содержал китайский амулет с выгравированным изображением Зерцала Космоса. На нём "четыре стороны света были обозначены четырьмя горами, образованными телом П'ан-ку, первого человека на Земле". Блэйк вздёрнул его владельца, подвесив его на крюк за шею и оставив извиваться в футе от пола.

Третьим фетишем была маорийская вырезанная из дерева миска. Она использовалась для того, чтобы кормить, не оскверняя пищу губами, каннибальского вождя в то время, когда он впадал в священное состояние тапу. Заткнув все отверстия на теле новозеландца пеньковой верёвкой, Блэйк поджег фитиль и очистил его "варварскую душу".

Четвёртым сувениром был ларец ашанти, наполненный крокодильими зубами и шерстью слона гри-гри. Блэйк вырвал реликвии у африканского шамана, который пользовался ими при погребальных церемониях, скормив внутренности этого человека льву на глазах у "язычников".

В следующем пакете находился эскимосский пояс-талисман. Увешанный когтями и черепами птиц, он был посвящён Кодьянуку, духу, дарующему силу. Блэйк тащил эскимоса за собачьей упряжкой до тех пор, пока тот, с полусодранной кожей, не замёрз насмерть.

Среди оставшихся завёрнутых в шотландку пакетов один был больше по размерам.

Развязав его, ДеКлерк обнаружил книгу в кожаном переплёте. Сперва он был удивлён тем, как книга попала сюда, так как в отличие от остальных трофеев она не была напоминанием о смерти какой-нибудь причудливой языческой религии. Однако после её прочтения связь стала ясна:

"Для определения местоположения находки и её происхождения

см. мои "Путевые заметки"

Журнал Фрэнсиса Паркера

"Вит-те-ко… Дьявол". Может это быть предком Человека? То, что я готов предположить, действительно поразительно.

В году 1876 от рождества Господа нашего я был послан Йельским университетом в Бэдлэндз, в Западную Америку, чтобы отыскать Утерянное Звено, которое подтвердило бы теорию м-ра Дарвина о происхождении человека. Место, куда я направлялся, было выбрано из-за открытия в этом районе профессором О.С.Маршем два года назад останков гигантских динозавров. Может, кости первого человека так же хорошо сохранились?

Поскольку профессор Марш предупредил меня, что местные индейцы настроены весьма недружелюбно – враждебность их я могу теперь подтвердить – перед приездом сюда я изучил их обычаи, чтобы не совершить неверного шага. Судя по тому, как сложились дела, сейчас соответствующая информация весьма пригодилась.

Ещё в 1636 году миссионер-иезуит Поль ле Жен писал своему настоятелю в Риме про чудовищных Демонов, которых боялись индейцы, так как те, будто бы, едят людей живьём. Этих созданий они называли Атчен.

В своём словаре слов индейцев-кри (1743 г.) торговец Джеймс Ишэм из Йорк-Фэктори на берегу Хадсона даёт им другое имя. "Дьявол… Вит-те-ко", пишет он.

Другой торговец, Эдвард Амфревилл, так описывает верование индейцев в 1790 году:

"Дальше они рассказали, что существует злобное существо, которое всегда насылает на них чуму; они называют его Вит-те-ко. Они очень его боятся и редко съедают что-нибудь или выпивают хоть каплю брэнди без того, чтобы не бросить немного в огонь для Вит-те-ко. Если на них обрушивается какое-либо несчастье, они начинают распевать для него песни, вымаливая у него милосердия. Они часто убеждают сами себя в том, что видели его следы на иле или на снегу, и, как правило, описывают это в самых преувеличенных выражениях".

Шестью годами позже Дэвид Томпсон, один из первых поселенцев, писал:

"Это весьма обычно, что аборигены приходят к торговцу, чтобы он дал им пинту грога: напиток, который я всегда использовал очень осторожно; это плохая привычка, но с ней невозможно бороться: Вискаху, как только получал его, обычно говорил задумчиво, делая глоток за глотком: "Не вит ту го" "Я должен был бы быть людоедом". Эти слова, похоже, означали: "Я обладаю достаточно злобным духом, чтобы есть человеческую плоть"; «Ви-ти-го» – это злобный дух, который ненавидит человечество".

Затем Эдвин Джеймс, доктор медицины, писал в 1830 году:

"Виндегоаг, каннибалы. Эти последние являются воображаемой расой гигантских размеров".

И Пол Кэйн, художник, в 1846 году:

"Они, как я узнал позже, считались людоедами, чьё индейское название было Виндиго или "Тот, кто ест человеческое мясо".

И так далее. Упоминания многочисленны и похожи одно на другое. Есть много чудовищ, населяющих северные леса, но ни одно не наводит большего ужаса на племена равнин, чем Виндиго. 21 июня 1876 года (четыре дня тому назад) я обнаружил гигантский окаменевший череп и челюсть поразительных пропорций. Это открытие произошло на северо-западном берегу Развилки Сумасшедшей Женщины реки Павдер у горы Бигхорн в округе Монтана. Черепная коробка была захоронена в пещере среди скал, чужеродных для окружающей их земли. Она была жёлтого цвета.

Я почти не сомневаюсь, что этот жёлтый череп является недостающим звеном, подтверждающим теорию м-ра Дарвина. Внешний вид этой окаменелости (как изображено ниже) соединяет в себе элементы и человека, и обезьяны. Черепная коробка сама по себе больше, чем у гориллы, однако она больше походит обезьяне, чем Человеку. Коренные зубы похожи на наши, но в три раза больше.

С момента этого открытия я всё время пребывал в движении. Местные жители с каждым днём становились всё более возбуждёнными и следили за мной со всё возрастающей враждебностью. Вскоре здесь ожидается прибытие кавалерийского отряда, так что вся моя надежда только на то, что я найду у него защиту. Боюсь, что жёлтый череп принесёт мне несчастье.

Это неизбежный результат моей собственной глупости. Вчера, когда я поил свою лошадь, я столкнулся с семьёй аборигенов. Я как раз осматривал череп, когда они приблизились. Один только взгляд на окаменелость, и они в страхе удрали, выкрикивая единственное слово "Виндиго!" Неужели это останки "Дьявола", преследующего Человечество?!

Ванкувер

воскресенье, 16 марта 1987 г. 10:22 пополудни

ДеКлерк задумался над последней страницей "Журнала Паркера", воспроизведенной в "Волынках, крови и Славе".

Был ли рисунок Жёлтого Черепа незаконченным потому, что учёному помешали враждебные сиу?

Если череп принадлежал гигантопитеку, то не имел ли он форму, как у австралопитека потому, что данный вид находился на пути эволюции, который в конечном счёте привёл к нам?

Или это была шутка природы в сочетании с неумелостью Паркера как рисовальщика?

ДеКлерк вынужден был прерваться, когда Мак-Дугал просунул голову в дверь.

– Натягивай плащ. Ещё один судья мёртв.

ЧИМО

Сан-Франциско

9:05 пополудни

Кэрол заказала креветок под соусом.

Цинк – крабов.

– Суп или салат? – спросила официантка.

– Чашку устричного супа.

– Сделайте две, – сказал Цинк.

– И бокал белого вина.

– То же самое, – подтвердил Цинк.

– Побыстрее, пожалуйста.

Они сидели в "Сабелле и Ля Торре" на Рыбацкой верфи после того, как провели весь день в отделе "Зодиака". "Если Это плавает, то у нас Это есть" утверждало меню, но ни один из копов не ощущал в себе достаточно смелости, чтобы рискнуть.

– Пенни за твои мысли, – сказала Кэрол.

Цинк передвинул свидетельские показания, разложенные на столе.

– Я всё думаю о замечании Токуно о "северной связи" в свете того, что Мак и Мак сказали о пожарной лестнице. Прочти эти показания и скажи мне, что ты о них думаешь.

Кэрол просмотрела то, что Эрни Смоленски, Лотос и Мартин Кван и Чак Фрезер рассказали полиции. Когда она закончила, Цинк пододвинул к ней фотографию.

– Я просмотрел досье о канадцах, присутствовавших в отеле, когда застрелили Мэрдока. Смоленски является канадским связным с американской адвокатурой. Это он организовал выступление Мэрдока. Номер Смоленски был на верхнем этаже. «Х» на фотографии – окно его ванной комнаты. Видишь, как пожарная лестница проходит одним этажом выше от крыши до аллеи внизу?

Кэрол рассматривала внешний вид отеля.

– Пьяницы на аллее клянутся, что никто не спускался вниз. Предположим, что им можно верить, тогда это означает, что снайпер ускользнул в отель. Двери на крышу были заперты, а лифт находился внизу, следовательно, убийца должен был воспользоваться пожарной лестницей. Первое окно, до которого он мог добраться – окно ванной комнаты Смоленски.

– У Смоленски есть алиби, – сказала Кэрол. – Он пропустил речь Мэрдока ради того, чтобы лечь в постель с Лотос Кван.

– В своих показаниях Кван утверждает, что она задремала между траханьем. Что, если Смоленски вылез из постели, пока она спала, запер дверь ванной комнаты якобы для того, чтобы воспользоваться ею, затем взобрался на крышу и застрелил Мэрдока? Избавился от винтовки, сбежал вниз по лестнице и вернулся в постель?

– Если они с Лотос были сообщниками, то каждое из их алиби таковым не является.

– Ещё одна возможность, – сказал Цинк, – снайпером была Лотос. Она воспользовалась ванной и вылезла на крышу. Или, может, это был кто-нибудь ещё?

Третий соучастник? Помощник Смоленски или Кван?

Принесли вино, поэтому они оба сделали по глотку.

– Третий человек стреляет в Мэрдока и спускается по пожарной лестнице. Он мог находиться на крыше несколько часов. Смоленски или Кван отперли окно ванной.

Когда новость застаёт их на месте преступления, они спускаются вниз по лестнице, а убийца входит в комнату. Он прячется в отеле.

– Кто этот третий человек? Мартин Кван?

– Он единственный канадец, не имеющий алиби. Мартин утверждает, что в момент убийства он разыскивал Лотос. После того, как он обсудил дела с Фрэзером, он проверил в баре и в сквере. Я не могу найти никого – включая Фрэзера – кто бы был с ним в момент смерти Мэрдока.

– Комната кого-нибудь из Кванов выходит к пожарной лестнице?

– Нет, обе они выходят окнами на улицу.

– А как насчёт других окон вблизи пожарной лестницы?

– Смоленски был единственным жильцом-канадцем.

Принесли похлёбку, поэтому они освободили стол. Чандлер засунул показания обратно в папку.

– Всё это – если исходить из предположения, что мотив канадский.

– Что, – сказала Тэйт, – является делом долгим. Говорим, что мотив находится на севере и «Зодиак» ни при чём. «Происшествие» в Ванкувере замаскировало бы убийцу и стало бы гораздо проще. Зачем идти на весь этот риск и всё равно оставаться под подозрением?

– Странные произошли преступления.

– Когда я слышу цоканье копыт, то думаю о лошади, а не о зебре. Мне кажется, что убийца – местный псих. Мэрдок просто оказался один на сцене.

– Сколько теперь должно быть Зодиаку? Сорок или пятьдесят? Кроме того, обстоятельства были другими. Не было полнолуния и убийство было вдали от воды.

– Все мы меняемся, становясь старше, – сказала Кэрол.

После обеда они вернулись в его комнату в "Гайд-парк Свитс". Перед тем Цинк засунул бутылку «Шардоне» в ведёрко со льдом, чтобы охладить, поэтому они захватили вино, штопор и бокалы на крышу.

Здесь, над пересечением Нос-Ройнт и Гайд, Золотые Ворота были слева, Алькатрас прямо, Телеграф-Хилл справа. Внизу троллейбусная линия убегала на Ноб-Хилл, ведя к Китайскому кварталу, Юнион-сквер и расположенной по соседству Маркет-стрит.

Ночь была ясной, небо усыпано звёздами.

– Я расскажу тебе одну историю, – сказала Кэрол, когда Цинк откупорил вино. – Время действия 1851 год. Место действия – Сан-Франциско. Пожарные спасают маленькую девочку из бушующего пламени в отеле. С тех пор Лили Хичкок Коит, восьми лет, бегает за пожарными машинами на все вызовы. Когда престарелые родители отсылают её в школу, отрыв от мест пожаров делает её психически больной. В конце концов ей позволяют выполнять свой долг – быть талисманом на пожарах, с течением времени становясь легендой Сан-Франциско. Взрослая Лил становится сорвиголовой, курящей сигары и носящей робу пожарного. Она устраивает матчи по боксу в номерах отелей. Когда в двадцатых годах она умирает в возрасте восьмидесяти шести лет, пожарные Сан-Франциско устраивают ей пышные похороны.

Сегодня, – сказала Кэрол, указывая на Телеграф-Хилл, – Коит-Тауэр служит ей памятником. Башня олицетворяет наконечник брандспойта.

– Ты прямо ходячая энциклопедия, – сказал Цинк, протягивая ей бокал "Шардоне".

– У меня был здесь медовый месяц, – сказала Кэрол. – Влюблённые любят такие истории.

– Ты была замужем? Впервые слышу.

– Ты многого обо мне не знаешь, Цинк.

Она подняла свой бокал.

– Твоё здоровье.

"Гайд-парк Свитс" был уютным отелем. Большие пышные подушки в каждой комнате, газета на подносе за завтраком по утрам. С момента вселения сюда Цинком владела волнующая фантазия: возвратиться сюда сегодня вечером с Кэрол под руку, выпить вина и пофлиртовать до тех пор, пока не разгорится их взаимное влечение, а затем кататься по подушкам, до рассвета занимаясь безудержным сексом.

– Чимо, – сказал он, отгоняя от себя эти мысли. Подняв бокал, он другой рукой потёр свою грудь.

– Это что – канадский тост?

– Древнее эвенкийское приветствие.

– И что же оно означает?

– Обычно "Ты друг?" – А почему круговое движение?

– Ритуальное действие. Вроде пожатия рук у древних рыцарей.

– Чимо, – сказала Кэрол. – И что я должна делать?

– Я покажу тебе, – ответил Цинк, взяв её за руку. Согнув её кольцом, он погладил её груди. – Другой эскимос говорит: "Я – друг".

– А что говоришь ты?

– Твои соски напряглись.

– Просто холодно, – сказала она, останавливая его.

Расправив крылья, фантазия Цинка улетела прочь.

– Мы с мужем расстались в 1984 году после того, как я поймала его на том, что он меня обманывает. Женщина, с которой я его застала, не волновала меня. Он связался с ней, чтобы возбудить ревность своего любовника. Он сказал мне, что я не была достаточно "нежной".

Кэрол отстранилась от Цинка.

– После развода я решила всё изменить. Уехала из Техаса на Род-Айленд и начала всё сначала. Когда появился ты, я подумала: "Вот мужчина, который мне нужен.

Который уважает меня такой, какая я есть". Но я полностью заблуждалась потому, что у нас было так мало времени. Его хватило только на то, чтобы узнать, что ты трахаешь Дебору у меня за спиной. Что она давала тебе такого, дорогой, чего я не могла дать?

– Шанс быть спасителем, мне кажется.

– Сэр Галахад, да?

– Я сожалею, Кэрол. Я был глупцом. Я всегда питал слабость к девицам, которые находятся в отчаянии. В окружении беспомощных, мы, рыцари в запятнанных доспехах, чувствуем себя такими сильными.

– Недостаточно «нежная» для тебя, да?

Цинк протянул руку и дотронулся до её щеки.

– Проблема во мне, а не в тебе, – сказал он. – Я слишком долго жил, не обращая внимания на то, как песок высыпается из песочных часов. Время бежало для других людей, но не для меня. Год за годом я оправдывал себя, словно был своим собственным ребёнком, с удивительным искусством избегая каких-либо обязательств.

Внезапно я обнаружил, что обманываю сам себя, потому что моё прошлое поведение не давало мне возможности держаться на плаву. Я жил сегодняшним днём, не задумываясь о том, что «завтра» неминуемо превратится в "сегодня". Моя слепота по отношению к тебе была симптомом той же болезни.

– Не проскочи поворот, – сказала Кэрол. – Не пожалей двух сотен долларов. Кости в твоих руках, милый. Начни с начала.

Они забрали бутылку «Шардоне» обратно в комнату. Сбросив туфли, Кэрол калачиком свернулась в кресле. Цинк включил радио и пробежался по шкале. Найдя "Маленький кусочек мыла" Жармелса, он остановился.

– Давай потанцуем.

– Здесь?

– Ты ведь умеешь танцевать? Не так ли?

– Конечно, я умею танцевать, – ответила Кэрол.

– Старина Цинк Чандлер всегда присматривается к тому, как танцует женщина, чтобы найти хорошую любовницу. Гибкость в танце означает гибкость в постели. Почему-то с тобой у меня всё становится на свои места.

Тело Кэрол, прижатое к его телу, вызвало такую же эмоциональную бурю, какую он ощутил в аэропорту. Его разум говорил ему: "Держи её нежно", но его пальцы одеревенели, в горле пересохло, сердце стучало, как молот. Цинк чувствовал такое же головокружение, как и на своём первом свидании в восьмом классе, танцуя в амбаре с Линн Миллер. Тело Кэрол было твёрдым, словно камень, за исключением грудей и плавного изгиба её бёдер возле его паха. Её подбородок покоился у него на плече; они танцевали щека к щеке, снова напоминая ему о том, каким невероятным глупцом он был. Интуиция и рационализм Цинка вели войну.

– Начни с начала, – прошептал он, касаясь её уха. Жармелс уступил место «Стоунз» "Ты не можешь всегда получать то, что хочешь". – На кого была похожа Кэрол в детстве?

Прижимаясь к нему бёдрами, она прогнулась назад. При движении щёлкнула кнопка, открывая ложбинку между грудей.

– На сорванца, – сказала она, наблюдая за тем, будет ли он украдкой заглядывать к ней под платье. Было бы воспринято его подглядывание, как признак того, что его тянет к ней, или же что он не видит в ней личности? Секс был настоящим минным полем. Он перевёл взгляд на её лицо.

– Мальчишки в Амарильо не давали мне играть с револьверами.

– И правильно, чёрт возьми! – сказал Чандлер преувеличенно сердито, чтобы поддразнить её. – Девчонки никогда не могли правильно изобразить КХХ-дджжззввиуу! от пули "специального Бэнтлайна", рикошетирующей от камня. Они всегда издавали такой звук, словно сплёвывают на обочину.

– Обычно я уходила и сама играла в апачских храбрецов. Раздевалась до последней тряпки – на мне оставалось только полотенце вместо набедренной повязки – и разрисовывала тело боевой раскраской.

– Полагаю, уже просматривались твои теперешние формы?

– Мне было восемь лет, и я была плоской, как доска.

Глаза Цинка против его воли не могли избежать искушения. Прошёл ли он испытание или провалился?

– Дальше по улице жил Сонни Твигг. Это был шутник, который пугал меня змеями. Я сделала лук из ветки и куска струны. У меня была только одна стрела без оперения, просто заточенная на конце. Я разрисовала её кольцами лаком для ногтей.

В нашем дворе росло большое густое дерево. Я пряталась в его ветвях, подражая техасским рэйнджерам. Однажды Сонни проезжал мимо на своём двухколёсном велосипеде, после того, как наш сосед вымыл свою машину. Я целилась не в него, а так, чтоб промазать на целую милю. Но лишённая оперения стрела вонзилась между спиц его переднего колеса. Сонни перелетел через руль, словно акробат.

Шум заставил нашего соседа выйти наружу. И он увидел Сонни, барахтающегося в грязи. Единственной уликой был сломанный прутик с нарисованными кольцами. Никто не заметил меня на дереве. Я смогла бы выйти сухой из воды, если бы мой отец не подъехал как раз тогда, когда я слезала вниз. Он сложил два и два и выпорол меня своим ремнём. Он придерживался того мнения, что балованные девчонки, которые играют словно мальчишки, и кнута заслуживают как мальчишки. Мой отец был прямо помешан на том, как "надлежит вести себя настоящим леди". В ту ночь он сжёг мои джинсы и последующие три года заставлял меня носить юбку. Где-то в глубине души я осознаю, что стала копом потому, что во мне спрятана какая-то часть, которая ведёт себя не так, "как подобает леди".

"Deja vu, – подумал Чандлер. – Мой двойник женского пола".

– Кто твой любимый ковбой? – спросил он.

– Ты задаёшь весьма странные вопросы.

– У меня имеется теория, что весь мир превратится в дерьмо, когда вестерны выйдут из моды. Каждый вестерн несёт в себе моральный заряд, хотя временами и не тот, какой задумывался. То, что ты чувствуешь по отношению к ним, очень много говорит о тебе.

– Хорошие парни или плохие парни?

– И те и другие.

– Хорошие парни: Гари Купер. Он покорил моё сердце в "Высоком полдне". Плохой парень: Генри Фонда. "Однажды на Западе".

– Хм-м-м. Это хороший парень. Забудь о нём. Назови своего любимого поющего ковбоя. Рой Роджерс? Жене Отри? Хопалонг Кэссиди?

Дай мне передышку! Хороший парень: Паладин. "Имея револьвер, отправлюсь в путь".

Плохие парни: Джек Паланс. Вильсон в "Шейне".

– Это всё поясняет. То, почему ты носишь чёрное.

– Чёрное подходит к моим волосам, ты, вонючий осёл.

"Стоунз" сменились "Ю-ту", "Я всё ещё не нашёл то, что ищу".

– У нас с братом была собака, колли по кличке Джет. Он сдох в последний день перед каникулами, когда мне было восемь лет. Том, который был на два года младше, был буквально убит горем. Поэтому мама взяла нас в Штаты, чтобы купить «Сталлион» 38-го.

В те времена револьверы в Канаде никуда не годились. Это были жалкие поделки, из которых только и можно было палить по тарелочкам. Пересекши границу, можно было купить настоящий "Мак-Кой": шестизарядный револьвер, в который нужно было засовывать по круглому капсулю в каждый патрон и только потом заряжать барабан.

Когда мне было восемь лет, в Техасе мы стреляли из настоящих 22-го калибра.

Лавка в Грэйт-Фолз в Монтане была мальчишеской мечтой пятидесятых. Том вернулся домой одетый как Лэш ЛаРу, весь в чёрном. На мне была цветастая ковбойка и белая стетсоновская шляпа, сапожки "Акме", шпоры и кобура, прикреплённая к ноге.

У нашего отца были низкие стаканчики для виски с золотым ободком. Мама украсила бар бутылкой апельсинового крюшона. Держа в руке стакан, Том уселся за кухонный стол.

– Парень в белом вошёл внутрь и сел рядом. "Пр-ривет, Вилсон. Слышал, что ты быстр". Предполагалось, что Том должен ответить: "Я слыхал, что ты быстр тоже", но вместо этого маленький мерзавец поднял свой стакан с апельсиновым крюшоном и выплеснул его мне в лицо. Шляпа потеряла форму, рубашка была вся в пятнах, с моего подбородка стекали капли. Я тогда был готов убить его прямо на месте. "Это хорошо только в фильмах, а, Цинк?" – сказал он. Теперь я ношу чёрное, "чтобы скрывать пятна".

– Это аллегория твоей жизни? – спросила Кэрол. 11:12 пополудни Цинк был в постели один, когда зазвонил телефон.

Это был ДеКлерк.

КРОВАВАЯ БАНЯ

Ванкувер

11:12 пополудни

ДеКлерк позвонил в Сан-Франциско из адвокатской ложи, воспользовавшись телефоном, расположенным по соседству с комнатой присяжных. Канадские законники носят полный набор судейских регалий "Старых Придворных бойцов", за исключением парика. Ничто не могло перебить запах зануд, любящих задавать дурацкие вопросы, которые стоили миллиона долларов или приводили к выходу на свободу психопата только потому, что обвинительное заключение было составлено неправильно. Пока Цинк и Роберт разговаривали, тысяча перебывавших здесь мантий раздражала нос ДеКлерка. Он был рад поскорее повесить трубку и вырваться на свежий воздух.

Старый Суд, где Сэм Ньютон сражался с "голубями из Ада", был выше по улице.

Здание Нового Суда – им стали пользоваться с 1978 года – напоминало по форме кусок сыра. Тридцать пять судебных комнат на пяти расположенных ярусами этажах уходили вправо под углом к стеклянному клину. Вьющиеся растения свешивались с каждого этажа, словно Висячие Сады Вавилона. В солнечные дни Большой зал под наклонной стеклянной крышей заставлял законников изжариваться, словно в Долине Смерти. В ночи, подобные сегодняшней, Большой зал превращался в морозильник, отчего дыхание Джека Мак-Дугала прерывалось, пока он потирал замёрзшие руки.

– Так как убийца забрался внутрь?

– Посмотрим там.

ДеКлерк присоединился к Мак-Дугалу перед нижним ярусом.

– Двери были заперты и поставлены на сигнализацию, – сказал Джек. – Можешь её потрогать. Техники внутри.

Большой зал Суда использовался по двум назначениям. Когда суд собирался на сессию, публика использовала его в качестве зала ожидания. Время от времени, представители правоохранительных профессий устраивали здесь приёмы: обильные обеды и посвящения в адвокаты. В подобных случаях дверь с переговорным устройством давала возможность судьям её величества попадать в Большой зал из своих комнат позади залов заседаний.

ДеКлерк осмотрел замок.

Слева от дверной рамы располагалась клавиатура. Она представляла собой кнопочный телефон:

1 2 3

4 5 6

7 8 9

* 0 #

Тот, кто знал необходимый код, нажимал на соответствующие кнопки, а затем на кнопку #, чтобы открыть дверь. Кнопка* служила для того, чтобы исправлять ошибки. Для тех, кто кода не знал, двери оказывались запертыми, ограждая судей от гнева публики.

– В полицейском управлении Ванкувера отметили время вызова, – сказал Мак-Дугал.

Он сверился со своими записями. – В 9:54 в службе безопасности Суда раздался сигнал тревоги. Он длится тридцать секунд. Если его специально не включить снова, тревога отключается. Ночная стража отправилась проверить.

– В это же время, когда охрана обнаружила дверь взломанной, судья Клод Домани вернулся в комнату, где умер Максвелл. Их кабинеты располагались рядом в крыле, отведенном Верховному Суду. Он находился в зале 53, перечитывая приговор. Он позвонил в ВПУ в 9:58. Через минуту прибыли первые полицейские.

– И никого больше вокруг?

– Во всяком случае, не в помещении Верховного Суда. Судьи апелляционного суда и адвокаты были на этаже апелляционного суда, но эти крылья здания не связаны между собой.

– Почему Максвелл был здесь?

– Завтра ему предстояло выносить приговор.

– По какому делу?

– Колумбийские наркотики.

– А Домани?

– Азиатская банда. В жюри по вопросам лишения свободы на пятом этаже.

– Зал был открыт для публики, когда Максвелла пристукнули?

– Ага, с улицы можно было войти через ту дверь. – Мак-Дугал показал на выход на Нельсон-стрит. Теперь он был заперт более тщательно, так, что к нему не смог бы придраться и член депутатской комиссии.

Стоя спиной к судейской двери, ДеКлерк оглядел Большой зал. Слева располагался выход на Нельсон-стрит, охраняемый несколькими полицейскими. Справа стояла статуя Фемиды с повязкой на глазах и весами. Вместо меча, который должна была бы держать статуя, кто-то приделал ей свиток со сводом законов. ДеКлерк подумал, что это вполне соответствовало времени, учитывая то, как суды смягчили закон.

Над головой наклонная стеклянная крыша выходила на Хорнбай-стрит. Перед ним, на другой стороне улицы, проступало здание "Гидрокомпании Британской Колумбии".

Хорнбай являла собой дугу сияющих огней.

– Та сторона здания примыкает к "Гидро"? Если взобраться на её крышу с 4500-мм оптикой, то как ты думаешь, можно узнать код, нажимаемый здесь?

– Наверное, – сказал Мак-Дугал. – Если стекло не исказит изображения. Взломщик мог бы прибегнуть к устройству случайных чисел. Последние их модели пробегают по всем комбинациям любого замка за считанные минуты.

– Кому был известен код?

– Только судьи. Но не вспомогательный персонал.

– Нужен код, чтобы открыть дверь изнутри?

– Да, в обе стороны.

ДеКлерк перечислил версии, пересчитывая их по пальцам.

– Убийца является судьёй, знающим код. Или кем-нибудь, кто узнал код от судьи.

Или кем-нибудь, кто подсмотрел его визуально. Или кто-либо с устройством случайных чисел.

– Убийца вошёл вместе с публикой через вход Нельсона, затем, когда никто на него не смотрел, воспользовался кодом или устройством. Открыв судейскую дверь, он прошёл в кабинет Максвелла и перерезал ему горло. Он спасся тем же путём, но оставил дверь не запертой, исчезнув прежде, чем поднялась тревога. Выйдя через вход Нельсона, он затерялся на улице.

– Это большой риск, – сказал Мак-Дугал. – У него должны быть стальные нервы.

– Убийство Мэрдока в Сан-Франциско тоже было делом очень рискованным.

Рискованность является общим обстоятельством для обоих преступлений.

От судейских дверей конные продолжили свой путь по бетонному туннелю, ведущему вглубь Суда. Повсюду были видны следы работы бригады по идентификации личности: порошок для снятия отпечатков пальцев, места соскобов. Развилка трёх проходов, ведущих к лестнице, была обозначена табличками: "АПЕЛЛЯЦИОННЫЙ СУД" и "ВЕРХОВНЫЙ СУД" – вверх и "ОКРУЖНОЙ СУД" – вниз. Они направились по средней лестнице.

– Член депутатской комиссии позвонил мне в пятницу, чтобы извиниться, – сказал Джек. – Кто-то, должно быть, сделал его взгляды более широкими.

– Будем великодушными и скажем, что ему явилось этическое озарение.

Мак-Дугал рассмеялся.

– В любом случае, спасибо.

Лестница выходила в устланный алым ковром холл. В углублениях слева располагались места секретарей; кабинеты судей были справа. Копы и персонал службы по вывозке трупов толпились у пятой с конца двери.

В этом городе расследованием убийств занималось ВПУ. Согласно Параграфа 17 Полицейского Уложения каждый муниципалитет, имеющий более тысячи человек, должен был организовывать свою собственную полицию. Некоторые из них заключали контракт с КККП, чтобы та присылала своих копов, другие же организовывали свои собственные управления. Ванкувер с 1886 года имел свою полицию.

Инспектор Мак Флитвуд (не имеющий никакого отношения к поп-группе, равно как и к обоим Макам на юге) служил в Отделе особо тяжких преступлений. Так же, как и его американские коллеги, работающие по делу Мэрдока, он следовал Второму Правилу Юрисдикции: прежде, чем коп берётся за какое-либо дело, он не думает о другом копе, тянущем лямку. Отдел по особо тяжким преступлением был перегружен расследованием исчезновений в китайском квартале, поэтому, зная об убийстве Мэрдока, Флитвуд позвонил в спецотдел "Х".

– Мак.

– Роберт. Джек. Думаю, вы должны посмотреть на это.

Городской сыщик проводил конных в кабинет Максвелла.

– Если имеется связь с делом Мэрдока, то это в вашей компетенции. Если мотив окажется личным – расследованием займёмся мы. А до тех пор, пока не прояснятся все обстоятельства, поработаем вместе?

– Нас это вполне устраивает, – ответил ДеКлерк.

У Флитвуда было такое лицо, которое могло нравиться только его собственной матери. Слишком долгая служба в полиции героинового порта оставила свою отметину. Уродливый шрам обезображивал щеку. В Благословенную Среду несколько лет назад он задержал одного подонка в "Лунных лучах". "Дерьмо с пухом, – сказал хиппи, намекая на его тучность. – Дай-ка я стряхну табак". После этого панк ткнул своей сигаретой прямо в щеку Флитвуда, и теперь он был параплегиком[6] из-за «сопротивления при аресте».

Максвелл лежал мёртвый на полу своего кабинета. Лужа крови вокруг его обезглавленного тела окрасила красный ковер в коричневый цвет. Открытый взору в развёрстой ране его шеи пищевод торчал в массе перерезанных сосудов. Голова судьи была насажена на стоящую рядом вешалку, составляя компанию зонтику, шапочке лучника и пальто. Убийца вытащил язык Максвелла изо рта, оставив его болтаться, словно кусок сырого мяса. Оба глаза закатились, оставив видимыми только части зрачков.

Боб Джордж – Охотник За Призраками – уже был за работой. Пользуясь инструментом, похожим на щипцы со шкалой, он замерял размеры пятен крови на окнах. Сержант был дюжим мужчиной с чёрными волосами, бронзовой кожей и широкими скулами. В его потёртые «Левисы» была заправлена грубая хлопчатобумажная рубашка с рисунками племени кри, подаренная его матерью, когда он покидал резервацию. Известный в Силах, как «Следопыт» и "Человек-пылесос", Джордж был любимым техником Авакомовича.

– Охотник За Призраками, – сказал Джек. – Познакомься с Робертом ДеКлерком.

Сержант работал по делу о кислотных ваннах вместе с Цинком в прошлом году.

Джордж обогнул стол, чтобы пожать руку старшему суперинтенданту.

– Тяжёлый случай, а? – сказал ДеКлерк, показывая глазами на стены.

– Да, крепкий орешек, – ответил кри.

Кровь составляет до девяти процентов веса человеческого тела. Поскольку насильственная смерть обычно подразумевает её пролитие, а плазма, как и все жидкости, разбрызгивается в соответствии с законами физики, анализы пролитой крови могут помочь воссоздать картину убийства.

Когда кровь капает вертикально на плоскую поверхность, она оставляет круглые отметины с зубчатыми краями. Такие пятна говорят о том, что жертва была неподвижна в момент нанесения ей раны. То, с какого расстояния упала капля, определяется по характеру её разбрызгивания. Падение с высоты до двух футов создаёт круг в месте соприкосновения с поверхностью, но если высота возрастает, появляются лучики и мелкие капельки, расходящиеся радиально от центра. Измеряя их при помощи калибратора – похожего на щипцы инструмента, находящегося в руках Джорджа, – учёные вычисляют, с какой высоты упала капля.

Кровь от движущегося источника или брызжущая из раны оставляет продолговатое пятно, похожее на восклицательный знак. Точка в"! " указывает на направление движения; длина и ширина отметины – на угол и скорость перемещения. Применяя математические формулы к форме пятна, эксперты могут определить не только где произошло кровопролитие, но и, довольно часто, вид оружия и потребовавшееся при этом усилие.

– На судью напали, когда он выходил из ванной, – сказал Джордж. Он показал на дверь ванной комнаты кабинета.

– Плохо различимые пятна на ковре расходятся веером по комнате. Пятна похожи на те, что мы называем "ударное капание со средней скоростью". Первая струйка, брызнувшая из перерезанного горла, впиталась в ковёр. Затем рана стала открытой, и кровь полилась фонтаном.

– Нашли оружие?

– Нет, но это бритва.

Джордж пересёк комнату и приблизился к стене слева от двери ванной комнаты.

– Убийца вошёл и поджидал здесь. Он рассёк горло судье, когда тот вернулся в эту комнату. Нападение произошло сзади, потому что пятно на ковре не имеет никаких выемок. Если бы разрез был сделан спереди, то было бы чистое место там, где убийца заслонил собой струю.

Правой рукой Джордж изобразил, будто перерезает себе горло. Проведя слева направо, он отвёл руку в сторону.

– Пятно сбоку от меня – "вытертое пятно". Представляете себе бритву, запачканную кровью? Рука убийцы задела за стену, продолжая движение, каким совершила разрез.

– Это обезглавило Максвелла?

– Нет, только рассекло ему вены. Судья должен был камнем рухнуть в дверях. То, что он этого не сделал, придаёт всему сверхъестественный характер.

Кри направился к стене напротив двери ванной комнаты. У каждого пятна на ковре он приостанавливался.

– Пятна от крови, перенесённой обувью, – сказал он. – Смазанные края показывают, что судью почти тащили. Убийца держал его за тыльную часть шеи, таская его по комнате, с головой, запрокинутой назад. Видите, какие прерывистые полосы крови?

Это говорит о том, что сердце Максвелла ещё билось, пока убийца разрисовывал стены. Когда кровь перестала литься, убийца обезглавил его.

ДеКлерк проследил взглядом волнистую линию, проходящую через принадлежащие судье гравюры Домье, фото лорда Деннинга и по скромной "Стене почёта". Кровь через окно оросила прилегающую городскую улицу.

– Почему в холле нет никакой крови? – спросил Мак-Дугал. – Или убийца почистился в туалете?

– На нём был чехол, – сказал Джордж. – Я убеждён в этом. Он сжёг его, прежде чем покинул комнату.

Кри извлёк мешочек для улик из своего ящичка с инструментами и вещественными доказательствами. Это был кусок ковра, отрезанный вблизи от двери.

– Горючий низкомолекулярный полиэтилен. – Он показал на капельку оплавленного материала, приставшую к волокнам. – Я нашёл такие же следы возле двери в Большой зал.

– Два чехла? – сказал ДеКлерк. – Один служил нагрудником? А второй – маской?

Мак-Дугал сделал пометку, чтобы проверить, не было ли сходных обстоятельств в Сан-Франциско.

– Убийца забрал что-то, – сказал Джордж. – Рассеченное горло Максвелла залило его стол кровью. Видите чистый участок, откуда что-то забрали? Он по размерам приблизительно соответствует почтовому конверту.

ДеКлерк осмотрел участок, чистый от крови, затем глянул на стену.

На ней был символ, нарисованный кровью:

КОМНАТА ВОСТОК/ЗАПАД

11:33 пополудни

Комната Восток/Запад "Фанквань Чжу Фармасьютикал Инк." занимала верхний этаж самого высокого в городе здания. Восточное окно смотрело на Запад, Западное – на Восток, что было рассчитано специально на жителей Гонконга. Кроме того, Восточное окно приветствовало Восток, лежащий за Английским заливом, островом Ванкувер и бушующим Тихим океаном. Под Западным окном у их ног лежала Канада, склонялась в покорности Голд Маунтин. Окна были продолговатыми, в соответствии с фэн-шуй так, чтобы сквозь них было видно как "дракон купается в своей гавани".

Восточная стена была увешана китайскими акварелями, Западная стена – картинами Группы Семерых. Между ними простирался ковёр из чистого шелка, на котором стоял стол для гостиной и восемь стульев. На столе находилась модель предприятия, в настоящее время возводимого на берегу реки Фрэзер. Центр ковра украшал даосский символ "инь-янь":

Как говорили некоторые белые, он напоминал головастиков, сплётшихся друг с другом так, что они образовали число "69".

Под Западным – Инь – окном наклонная стеклянная крыша здания суда блестела словно тёмная кожа. Неясное движение под её скатом указывало на текущую там жизнь. Красные и голубые полицейские мигалки, окружающие суд, соперничали с кричащим неоном Театрального проезда.

Мартин Кван наблюдал из Западного окна.

Рядом с ним стоял его брат.

ТОТ-КОТОРЫЙ-СВЯЗЫВАЕТ

Пинто-Хорс-Баттс, Северо-Западная Территория

воскресенье, 28 мая 1877 г., 10:10 утра

Генерал Шеридан ободрал как липку все гарнизоны армии США от Канады до Техаса, забрав всех имеющихся в распоряжении людей, до единого человека. Таким образом, вскоре после Последней Стоянки, его кавалерия преследовала сиу по югу штатов Монтана и Дакота. В течение последних одиннадцати месяцев "мокассинный телеграф" доставлял известия конной полиции, его гонцы покрывали триста миль между Фортом Уолш в Канаде и Блэк-Хиллс. В апреле пришло известие, что сиу переправились через Миссури, чтобы проследовать до Уайт-Мад-Крик. В следующем сообщении говорилось, что они находятся к юго-востоку от Сайпресс-Хиллс. Затем позавчера разведчик ворвался в форт с новостью, что Сидящий Буйвол находится поблизости от Пинто-Хорс-Баттс. Если это было правдой, то дикари пересекли "границу карантина", подрывая авторитет конной полиции. Через час Уолш и с ним шесть человек галопом выехали из форта.

В этот день солнце подарило чудесное весеннее утро. Оно сияло высоко над головой в безоблачном небе. Пока краснохвостые ястребы кружили над противником, Уолш и его уланы ворвались за ограду из пик, которая отмечала индейский лагерь.

Женщины, растягивавшие шкуры, чтобы высушить их на солнце, прекратили работу.

Мальчишки с игрушечными томагавками прервали игру. Старик, присевший в тени типи, пробормотал какие-то эпитеты. Воины наблюдали за их лошадьми, готовые вскочить на ноги.

Прежде чем ворвавшиеся остановили своих лошадей, собралась плотная толпа.

– Спешиться, – приказал Уолш, соскальзывая с седла. Пока его эскорт спешивался, он отряхнул свою форму. – Делать, как я, – сказал он, становясь на землю.

Суперинтендант Джеймс «Боб» Уолш походил на мушкетёра. Человек надменного темперамента и отчаянный всадник, он был эквивалентом Кастлера в Канаде. Отличие между ними заключалось в служении Британии: в тонкой красной линии, бремени белого человека – слуги Короны. Сегодня Уолш был одет в норфолкский мундир, обшитый золотым шнуром, белые бриджи из рубчатой материи, рукавицы для фехтования и белый пробковый шлем Северо-западной конной полиции. На его лице доминировали густые чёрные усы, а подбородок украшала узенькая полоска бороды.

Перед индейцами он любил стоять, уперев одну руку в бедро, а другую положив на эфес своей кавалерийской сабли. Так, должно быть, стоял Веллингтон под Ватерлоо.

Вскоре толпа расступилась, чтобы пропустить трёх разрисованных воинов. Скальпы на их оружии показывали, что они были важными вождями.

– Спроси-ка у этого его имя, – сказал Уолш Луису Лавалю.

Разведчик задал вопрос и перевёл ответ.

– Я Пятнистый Орёл Тетонов, безлукий. Вы находитесь в лагере Сидящего Буйвола.

Уолш приказал своим людям удалиться и поставить палатки.

– Скажи ему, что я хочу говорить с Вождём Вождей.

Прежде, чем Лаваль смог перевести, сквозь толпу прошли двое мужчин. Младший, обнажённый до пояса, заплетал свои волосы в косички. Он был вооружён похожим на косу томагавком с тремя лезвиями.

– Я – Лёгкое, – перевёл Лаваль. С пояса индейца свисало около десятка скальпов.

Второй был старше и шёл, прихрамывая. Его опалённое солнцем лицо было иссушенным и морщинистым. Скулы у него были высокими и выступающими, тонкие губы – решительно сжаты, кожа ниже челюстей была гладкой, несмотря на возраст.

– Ого, – сказал Лаваль, – Сидячий Вол собственной персоной.

– Что они делают? – спросил Лающий Волк у своей сестры.

– Ждут. Буйвол говорит, – ответила Солнечный Огонь.

В тридцати футах от палатки, из которой наблюдало двое кри, Сидящий Буйвол дотронулся до орлиных перьев в своих волосах.

– Разве мы не шагонош – союзники? – задал он риторический вопрос. – Разве Великий Отец не приветствовал нас, когда мы сражались с американскими восикуш, отступниками, во время Революции? Разве король Георг не давал нам медали, чтобы закрепить мир?

– Вчера, Вождь С Белым Лбом…

Он повернулся к Уолшу. – …белые люди охотились за мной, как за диким зверем из-за моей крови.

Сегодня…

Сидящий Буйвол обратился к толпе. – …белые люди раскинули свои шатры рядом с моим. Могут ли шаганош оскорблять меня в моём лагере? Нет…

Он снова повернулся к Уолшу. – …потому, что Вождь С Белым Лбом предлагает свою руку мира. Сегодня моё сердце преисполнено радости и скорби. Радости потому, что я встретил белых людей, чьим словам я верю. А скорби потому, что они лишают меня моей силы.

– Лакота, – сказал Сидящий Буйвол, обращаясь к толпе, – трава, где живут шаганош, не окрасится кровью. Для подтверждения этого я зарыл своё оружие за границей.

– Вождь С Белым Лбом, – сказал он Уолшу, – знай, что мое сердце преисполнено добра, кроме маленького его уголка, где находится мини-ханскапи. Мы оставили ту сторону потому, что не могли заснуть. Большая Женщина добра к своим детям и держит их в мире. Мы пришли, чтобы наши дети могли спать, ничего не опасаясь.

Расскажи нам о своих законах, которым мы должны подчиняться. Я попрошу Лёгкое приготовить трубку мира. Лакота не хотят ничего другого, кроме как идти по широкой дороге к дню успокоения. Давай выкурим вместе трубку, чтобы между нами был только мир.

"Хитрый старый педераст", подумал Уолш.

Буйволова Трубка была священной для сиу. Бизон, вырезанный на её чашечке, олицетворял собой Землю, от которой произошло всё живое. Двенадцать орлиных перьев, свешивающихся с её мундштука, символизировали Небо с его двенадцатью лунами. Чашечка и мундштук были скреплены вместе травой-которая-никогда-не-рвётся, чтобы дружба, установленная курением, длилась вечно. Кастлер однажды курил эту трубку.

Лающий Волк и Солнечный Огонь наблюдали из своей палатки. Суперинтендант сидел на шкуре, окружённый толпой, беседуя с вождями, пока трубка передавалась от одного к другому. Красноватый, вызывающий кашель дым вился над его шлемом.

– Ваше присутствие здесь создаёт проблемы для королевы Виктории. Мой вождь, комиссар Маклеод, обязан защищать всех её детей. Вы раскинули лагерь там, где охотятся черноногие, кровавые и равнинные кри. Между вами не должно быть никакой войны из-за бизоньих стад.

Чтобы выразить согласие, лакота выпустил клуб дыма.

– Только немногие американцы желают вам зла. Было бы лучше, если бы вы вернулись на ту сторону. Им просто нужно убедиться, что раз бизоны ушли, лакота будут подчиняться их законам.

В ответ на это предложение Сидящий Буйвол нахмурился.

– Я добыл много еды в своё время. Создатель сотворил меня индейцем, а не подобием индейца. И я им не стану.

– Вы не можете развязать войну с американцами, а потом вернуться в Канаду, чтобы найти себе здесь убежище. Мы готовы отстаивать здесь свои принципы. Подчинитесь нашим законам, и Великая Мать обеспечит безопасность своих детей. Нарушьте наши законы, и вам придётся покинуть британскую землю.

Когда Уолш встал, произнося речь за процветание имперского владения, в лагерь въехал Белая Сова, ведя за собой восемь лошадей.

– Кто это приезжает? – спросил Лающий Волк у своей сестры.

– Мой муж, – ответила Солнечный Огонь.

Уолш вдел одну ногу в стремя, когда подошёл Лаваль. В одежде из оленьей кожи, пятидесятилетний разведчик работал на конную полицию с 1874 года. Их пути пересеклись на Олд-Вайвз-Крик во время Великого Марша на Запад.

– Почему он называет меня Вождём С Белым Лбом? – спросил Уолш.

– Из-за полей вашего шлема, закрывающего брови от солнца. Вы видели молодца, прискакавшего, когда вы закончили говорить? Соломон полагает, что трое из приведенных им лошадей принадлежат отцу Декорби.

– Это тот, кого кри называют Священником-Говорящим-На-Всех-Языках?

– Он самый, – ответил Лаваль. – Он всегда держит для них одну-две лошади на всякий случай.

Уолш вытащил ногу из стремени и глянул на похитителя. Окружённый воинами безлуких, Белая Сова хвастался своим преступлением.

– Он американский сиу?

– Равнинный кри, один из тех, кто пересёк границу для сражения с людьми Кастера.

Суперинтендант подозвал своего заместителя.

– Видите того парня в центре? Арестуйте его за кражу. Дадим сиу наглядный урок.

– Слушаюсь, – ответил шотландец.

Вилфред Блэйк был высоким мужчиной с твёрдым прямым взглядом. Он также был одет в алую тунику Северо-западной конной полиции. Его грудь, плечи, шея и руки были обтянуты мышцами, а спина прямая – словно шомпол. Обветренное за десятилетия сражений во всём мире, его румяное лицо казалось старше его сорока лет. Ниже квадратного лба и слегка скошенных невыразительных глаз кожа на обоих висках была грубой и покрытой струпьями. Его брови казались такими же густыми, как и пышные усы.

Показав жестом безлуким, чтобы они отошли в сторону, Блэйк схватил кри за руку.

– Пошли, парень. Не советую доставлять мне хлопоты.

Белая Сова удивлённо уставился на него. Арестован здесь, среди его друзей?

Семеро белых против нескольких племён? Он расхохотался в лицо Блэйку.

Быстрота реакции шотландца поразила сиу, словно громом. Схватив его за косичку, он рванул голову кри в сторону, затем ударил его между глаз открытой ладонью.

Солнечный Огонь вскрикнула, когда Белая Сова рухнул на землю.

Индейцы возбуждённо указывали на своё оружие. Белый, который дрался голыми руками, являл для них нечто новое. Когда двое безлуких двинулись, чтобы вмешаться, Уолш прорычал:

– Ты и ты – тоже арестованы.

Констебль достал три пары наручников из седельной сумки.

Блэйк сковал запястья Белой Совы у него за спиной, затем проделал то же самое с обоими сиу. Он прошёл к палатке, отстранив Солнечный Огонь.

– Нет! – вскрикнула она, когда Лающий Волк вытащил нож.

Блэйк унаследовал «Энфилд» от Сэма Брауна.

– Брось это, парень, или тебе придётся умереть.

Юноша попятился наружу.

– Ты – кри, не так ли? – сказал Блэйк, пытаясь перейти на их язык.

Солнечный Огонь кивнула, не отрывая глаз от карабина.

– Почему ты вскрикнула? Во время драки?

– Ты ударил моего мужа.

– Ты хорошая жена. Значит, это его палатка.

Для Блэйка большинство индейских скво были безобразными собирательницами дров и скоблильщицами шкур, но эта была привлекательной на свой варварский манер.

Тёмные, словно ночь, глаза, угольно-чёрные волосы; в её лице была какая-то загадка. Ладная фигура; одежда из оленьих шкур, выпирающий живот – Солнечный Огонь была на шестом месяце беременности. Блэйк подумал, что ей двадцать лет. На самом деле ей было пятнадцать.

Типи было построено из бизоньих шкур, растянутых и скреплённых вместе.

Соломенные коврики покрывали траву прерии, которая служила полом. Ивовые корзинки для отдыха, связанные ремнями, служили той же цели, что и кресла белых.

На одном из сидений Блэйк заметил книгу в кожаном переплёте. На её обложке были вытиснены слова: "Журнал Паркера".

– Эт' немног' меняет дело, крошка. Твой муж – беспокойный парень. Ему мо' быть пр'тся отвечать не токо за кражу.

Забрав "Журнал", он покинул палатку.

Толпа, окружающая Уолша, была настроена враждебно. Воины размахивали томагавками, старики с посохами в руках угрожали ему.

– Пойми, Сидящий Буйвол, я знаю, что говорю. Преступи наши законы, и ты станешь моим врагом. Кри, который украл лошадей, поедет с нами. Вмешавшихся я оставляю с тобой. И если твой язык не раздвоен, они будут здесь, когда я вернусь.

Габриэль Соломон направился к украденным лошадям.

– Убейте Того-Который-Связывает, – закричал Белая Сова, когда Блэйк привязывал его к лошади.

Сиу повернулись к Сидящему Буйволу, который поднял руку.

Уолш со своими людьми беспрепятственно выехал из лагеря.

Американская пресса позже окрестит Уолша "Боссом Сидящего Буйвола".

О Блэйке первый заголовок будет такой: "КОННЫЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ НЕ ПУГАЕТСЯ ПРОКЛЯТИЙ СОТНИ ИНДЕЙЦЕВ".

В следующем издании это сменится выражением "КОННЫЕ ВСЕГДА ПОЛУЧАЮТ СВОИХ ЛЮДЕЙ".

Это выражение прижилось.

Блэйк завязал верёвку вокруг лодыжек Белой Совы. Свой аркан он набросил на голову лошади узника.

– Возьми его в форт, – сказал Уолш. – А мы подождём здесь, чтобы посмотреть, как себя поведут краснокожие.

Блэйк вместе с кри покинул группу.

Они остановились, чтобы напоить лошадей в Mauvaises Terres, названной так французским путешественником в прошлом веке. Было далеко за полдень, и клонящееся к закату солнце отбрасывало длинные тени на восток. Впереди Уайт-Мад-Крик змеилась по равнине, но здесь оба речные берега были отвесными стенами. Уайт-Мад – "Сияющая Река", как называли её индейцы – имела слюдяные отложения, вкраплённые в её берега. Теперь, когда кроваво-красный диск солнца отбрасывал свои лучи в каньон, кристаллы в скалистых стенах мерцали перед ними.

Блэйк потёр висок, ободрав коросту.

"Журнал Паркера", раскрытый, лежал у него на коленях.

– Где череп, парень? Тот, о котором написано в книге? Советую тебе быть откровенным со мной. Клянусь, он у тебя.

Блэйк наклонил голову, когда заиграли волынки. "Пиброк о'Донвил Дхью".

Замечательная мелодия.

– Ты оскальпировал его, парень? Ты съел его сердце?

Одна за другой из скалы вылезали руки скелетов.

Вокруг него берега реки заполнялись Павшими Парнями, костяные белые пальцы цеплялись за стены. М'Ферсон и М'Грегор, убитые при Лакнове. Грант и Стюарт, которых остановили копья ашанти. М'Нахтен и Кэмпбелл, зарезанные в Китайской войне. Мунро со своей великолепной волынкой, зарезанный маорийцами. Скелеты со свисающей плотью, задрапированные в клетчатую шерстяную ткань, озирались кругом.

– Зачем мы здесь? – спросил М'Грегор, его голос отдался эхом, перекрывая скрежет челюсти.

– Из-за этого цветного язычника? – спросил М'Нахтен, и его сгнившие внутренности выскользнули из-под истлевшего кильта.

– Он мешает пополнению "коллекции трофеев"? – сказал Грант, в чьей костяной руке был зажат широкий палаш с проржавевшим до оранжевого цвета лезвием, пятихвостная кожаная сумка горца хлопала его по рёбрам.

– Подвешивание развяжет ему язык, – предложил Кэмпбелл, его изъеденная червями шляпа была запачкана грязью, камзол служил убежищем для пауков, забавляющихся с добычей.

– Точно, – согласились Павшие Парни. – Подвесь его, Блэйк.

Глаза конного переходили с одной мёртвой головы на другую, встречая глазницы, такие же пустые, как отверстия, выбитые выстрелом из двустволки.

– Подвешивание – это как раз то, что нужно, – сказал он.

С запястьями, скованными за спиной, сидя на лошади задом наперёд, Белая Сова нахмурился, когда белый заговорил сам с собой. Блэйк спешился и зацепил верёвку, связывающую лодыжки пленного, за дерево, одна ветка которого свешивалась с речного берега. В этом месте Уайт-Мад-Крик устремлялся между стенок каньона, со скоростью врываясь в основное русло за сужением. Ветка, через которую была переброшена верёвка, выступала над потоком. Свободный конец привязи был обмотан вокруг груди Блэйка.

– Где череп, парень? Где "Путевые заметки"?

Белая Сова не ответил, и тогда Блэйк хлестнул его лошадь. Встав на дыбы, животное взбрыкнуло, сбрасывая кри со своей спины. Блэйк резко натянул верёвку, вздёргивая Белую Сову вверх за одну ногу. Когда он петлёй закрепил верёвку за корень, служащий шкивом, перья индейца и его косички окунулись в поток.

– Да здравствуют кильты, долой гребни, – вопили Павшие Парни, их широкие палаши вздымались и опускались. – Пусть цветные язычники испробуют сталь горцев!

Блэйк словно молотом ударил кулаком между ног Белой Совы.

"Славьтесь, горцы", – пела волынка Мунро.

Вопль невыносимой боли сорвался с губ индейца, когда оба его яичка были расплющены о кости его таза. Рванувшись, кри подскочил, словно марионетка на верёвочке, его свободная нога задёргалась в воздухе. Мышцы его живота сжались узлом, спина изогнулась крючком. Жилы на его шее напряглись, а глаза закатились.

– Череп, парень? – сказал Блэйк, обрушивая новый удар. Вниз по его щеке стекала кровь из содранного струпа на виске.

Судорожно хватая ртом воздух, кри безвольно повис. Блэйк ослабил верёвку так, что лицо несчастного погрузилось в воду. Белая Сова отчаянно забился, чтобы вынырнуть, но его сведенные судорогой мышцы не слушались. Каждый раз, когда его губы поднимались над поверхностью воды, кулак снова обрушивался вниз. Снова и снова, как того требовала воображаемая волынка.

Солнечный Огонь опустилась на колени на пол типи, ребёнок в её животе шевельнулся. Она отодвинула один из матов, открывая находящуюся под ним траву.

Пользуясь ножом Лающего Волка, она принялась рыть землю.

– Почему мы должны уйти? – спросил её брат.

– Потому что мы не можем доверять сиу. Мы должны вернуться к своему собственному народу до тех пор, пока Белая Сова не освободится.

Она вытащила из тайника спрятанную одежду врача. Когда она развернула её, Лающий Волк уставился на Жёлтый Череп.

– Что это такое?

– Трофей моего мужа со Скользкой Травы.

– Но что это? – спросил он, поражённый размерами.

– Виндиго, – ответила она.

ХРУСТ

Ванкувер

вторник, 17 марта 1987 г. 6:02 утра

Университет Британской Колумбии (УБК) венчает собой самый лучший в городе участок земли. Раскинувшись на холмистом плато Пойнт-Грэй, он тянется на запад, словно язык во французском поцелуе, приникая к Джорджия-Стрэйт. На юге Ричмонд замыкает устье реки Фрэзер, в то время как Английская бухта и Кост-Маунтинс находятся на севере. По другую сторону пролива, напротив кончика языка, расположен Ванкувер-Айленд, а за ним открытый океан и путь в Азию.

Как обычно, химик приехал перед рассветом. Он заварил термос кофе в университетской лаборатории, затем, покинув здание, направился к Рек-Бич.

Летом берег из-за уединённости был нудистской вотчиной, но теперь он был пуст, если не считать птиц. Химик по извилистой тропинке спустился к башням.

Раньше в башнях размещались большие орудия. Во время Второй Мировой войны они охраняли гавань от нападения японцев. Сегодня заброшенные сооружения были растрескавшимися, облезшими и покрытыми помётом морских чаек.

Химик зашагал по берегу вокруг мыса. Слева от него холмы тянулись до находящегося над ним УБК. Достигнув южной оконечности, он остановился, чтобы отхлебнуть кофе. Пар клубился вокруг него, словно обрывки утреннего тумана.

На другом берегу реки Фрэзер просыпался Ричмонд. Ранние птицы взлетали и садились на Си-Айлэнде. Огни машин на мостах напоминали электрические жемчужины, уже слегка потускневшие в утренней суете. Площадка предприятия выглядела чёрным провалом на берегу.

Глядя на строительную площадку, химик нахмурился. Остановить это безумие было его манией. Сегодняшнее правительство ничего не сделало бы инвестору даже при нарушении им законов, лишь бы плата была достаточной. Фанквань Чжу предложил необходимую сумму, и, соответственно, правительство превратилось в марионетку на ниточке.

Уже несколько месяцев химик толковал о вредных эффектах. Фабрика медикаментов на реке могла вызвать мутации в популяции лосося. Когда люди едят такого лосося, они тоже могут отравиться гормонами роста, половыми гормонами и Бог весть чем ещё. Гормоны в пище уже повлияли на наступление периода плодовитости. Скоро девочки будут способны забеременеть в восемь лет.

"Фанквань Чжу Фармасьютикал Инк." не имеет никакой программы по предотвращению сброса отходов в реку Фрэзер. Предлагаемое предприятие создаст тысячи новых рабочих мест. Выигрыш и проигрыш от строительства оценивался «фифти-фифти» для всех заинтересованных сторон, это являлось такого рода азиатскими инвестициями, которым нынешнее правительство склонно было содействовать. Спасибо тебе за твои письма, которые останутся в досье.

В Ванкувере стало активным движение "Гринпис". К настоящему моменту химик сосредоточил свои интересы в области права. Сегодня в полдень, в частности, он собирался встретиться с юристом, который выиграл несколько сложных процессов.

Результаты опытов в лаборатории химика обеспечили бы необходимые доказательства.

Бам!.. Бам!.. Бам!.. – Брёвна ударялись друг о дружку.

Устье реки Фрэзер использовалось для сплава строевого леса. Бок о бок плавучие брёвна вытянулись вдоль Рек-Бич. Дождь, ливший все последние дни, прекратился, чего нельзя было сказать о ветре, колеблющем воду и раскачивающем брёвна, словно галеоны в проливе. Верёвки, связывающие некоторые брёвна, были слишком слабыми.

Панки, схватившие химика, застали его врасплох. Когда он споткнулся о бревно, загораживающее берег, железные пальцы схватили его вскинутые руки; ассистент профессора мельком заметил чёрную кожу над чёрными джинсами. Руки его пленителей были покрыты китайскими татуировками, а уши были пронизаны небольшими серьгами.

Банг!.. Банг!.. Банг!.. Брёвна тёрлись друг о дружку, просвет между ними открывался и закрывался, словно пасть.

Когда брёвна разошлись, панки сунули его туда, удерживая его за кисти по грудь в воде.

Потребовалось только одно сжатие, чтобы раздробить его рёбра; осколки вонзились в его внутренние органы, словно пики.

Сила сжатия перерезала учёного пополам.

Кормом для рыб обе половинки скользнули под брёвна.

ТРИ МОЗГА, ОДИН РАЗУМ

Подступы к Британской Колумбии

8:51 утра

Кэрол посмотрела вниз, на акульи зубы Северного Каскада. Она могла видеть Олимпийский полуостров, Сиэтл, Маунт-Рэиньер. А выше были видны снега Канады.

В 1962 году её семья путешествовала по Скалистым горам: они посетили Банф, озера Лузы, Йохо и Джаспер. По дороге домой они остановились в Оконагане, проведя ночь в "Дью Дроп Инн" на берегу озера Скаха. Местные ребятишки разожгли костёр на берегу и поджаривали корни алтея на заострённых прутиках, пугая при этом друг друга страшными историями.

– Привет, – сказала Кэрол.

– Привет, – ответили они ей хором.

– Не возражаете, если я сяду рядом?

– Кто-нибудь, дайте ей прут.

Тощий коротышка с прыщами протянул ей свой.

– Откуда ты? – спросил прыщавый.

– Амарильо, Техас. Чем вы занимаетесь?

– Играем в одну игру.

– Можно мне тоже поиграть?

– У тебя есть деньги?

– Один доллар.

– Ладно.

– Как называется эта игра?

– Какая ты вонючка!

– Как вы в неё играете?

– Ты в игре?

– Да.

– Тогда гони свой бакс.

Она достала из кармана смятую купюру и опустила в кружку. Один из канадцев забрал её.

– Мой батя говорит, что наши школы лучше, чем ваши, – сказал Прыщавый. – В десять раз лучше, говорит мой батя. Он говорит, что вы стоите, прижав руки к сердцу, уставившись на свой флаг и думая, что вы лучше всех. Он говорит, что вы кучка пустоголовых холоднокровных латинян.

– Что такое холоднокровные латиняне?

– То, чем ты являешься, тупица.

– Это неправда. У нас хорошие школы.

– Да? Ну-ка, посмотрим. Какая ты вонючка?

Обиженная, Кэрол отдала ему прутик.

– Вашингтон был вашим первым президентом. Если они учили тебя в школе не ерунде, назови нашего первого премьер-министра.

Она не знала.

– А теперь на деньги, – сказал Прыщавый. У вас пятьдесят штатов, а у нас десять провинций. Спорим, я могу назвать больше штатов и их столиц, чем ты – наших. В пять раз больше. Это честное предложение.

Пока Прыщавый тарабанил названия, остальные вели счёт. Он ошибся на Конкорде, Нью-Хэмпшир, на счёте девяносто девять.

– Ладно, Техас. Твоя очередь, – злорадно произнёс он.

Когда Кэрол назвала девять из двадцати, все засмеялись. О таких местах, как Фредриктон и Чарлоттетаун, она никогда даже не слышала, и думала, что Калгари является столицей Альберты.

– Хотишь попробовать с королями Англии? – спросил Прыщавый.

На следующий день её семья выезжала, а другая семья – из Утахи – въезжала.

Кэрол подслушала, как местные мальчишки строили планы.

Они называли эту игру вовсе не "Какая ты вонючка".

Они называли её "Тупоголовые янки".

– Ты удивительно молчаливая.

– Просто я думаю, – ответила Кэрол.

– О чём? – спросил Цинк.

– О том, как я была здесь в последний раз.

Самолёт пересёк границу и шёл на посадку. Когда он развернулся над Джорджия-Стрэйт, чтобы подлететь к Си-Айленду со стороны моря, она рассказала, как Прыщавый посадил её в лужу двадцать пять лет назад.

– Наверное, он изучил атлас, – сказал Чандлер. – Хорошо, если я смогу назвать пять американских столиц.

– Дело в том, что это продолжает меня задевать и сегодня.

– В школе меня всё время задирал один малый, его звали Скотт. Я надеялся, что однажды смогу начистить ему физиономию.

– Сопливый маленький ксенофоб.

– Можно сказать и так. Канадцы никогда не бывают так счастливы, как тогда, когда они жалуются на янки. Если вы не посягаете на нашу землю, то это наша нефть или вода. История этой страны зиждется на страхе перед Штатами.

Посадочное шасси под ними выпрыгнуло из своего укрытия. Крылья скользили над Галф-Айлэндс и дельтой реки Фрэзер.

– Не принимай этого лично на свой счёт. Просто это Канада. Мы нация, воспитанная в ненависти к самой себе. Французы ненавидят англосаксов. Англичане презирают лягушатников. На востоке питают отвращение к чёрным. На западе к китайцам. Но нашей величайшей трагедией, конечно, являются индейцы. Мы смешанная страна. Мы не знаем, кем мы являемся на самом деле. Можно описать канадца, только констатировав, кем он не является. Мы переняли эту ненадёжность от "чужих".

– Я могу охарактеризовать канадца, – сказала Кэрол. – Как лесоруба с хорошо подвешенным языком, в рубашке с красными нашивками.

– Попробуй представить себе кого-нибудь, кто пьёт бразильский кофе с французскими булочками, сидя в датском кресле и глядя американское ТВ. Ты совершенно права. Мы чувственные ксенофобы. Нация каннибалов, которые поедают сами себя.

– Чувственные?

Самолёт коснулся земли, один раз качнулся и взвыл турбинами. Когда двигатели заработали тише, Цинк нарисовал что-то на своей салфетке. Он протянул набросок Кэрол:

– Это образец творчества твоего абстрактного периода, Рембрандт?

– Это, студентка, поперечное сечение твоего мозга.

– Кто так говорит?

– Авакомович.

– Кто он такой?

– Это русский, возглавляющий наши лаборатории. Джо – лучший друг ДеКлерка.

Получил орден Ленина до того, как бежал с корабля. «Тайм» назвал его "техником Ренессанса". Джо ест, дышит и видит сны не так, как другие.

– Хорошо, – сказала Кэрол. – Давай устроим экскурсию по моему мозгу.

– Человеческий мозг, – сказал Цинк, – по существу является тремя мозгами, объединёнными в один. Все три части образуют наш разум. Мозг рептилий – наиболее древняя часть – расположена на вершине позвоночного столба. Учёные называют его R-комплексом, говорит Джо. Здесь у нас заложены инстинкты самосохранения и выживания вида. Язык тела и ощущение пространства ведут своё происхождение от рептилий.

– Ненавижу рептилий, – сказала Кэрол.

– Рациональный мозг является внешней частью. Он обволакивает внутренние части, словно мыслящая чаша. Центральная нервная система делает нас людьми посредством предвидения и понимания причинно-следственной связи. Это был последний слой, который развился в процессе эволюции.

Самолёт свернул с взлётно-посадочной полосы по направлению к стоянке.

– Лимбическая система является средней частью нашего мозга. Она управляет четырьмя функциями – питания, нападения на других, бегства и полового сношения.

Все наши эмоции происходят отсюда. Секс, насилие и ксенофобия являются продуктами чувственного мозга. Чувственный разум оперирует понятиями «мы» и "они". Он иррационален по своей природе.

– Ты хочешь сказать, что предубеждение и ненависть не являются приобретёнными свойствами?

– Так же, как и у секса, их основа заложена глубоко внутри.

– Каким образом?

– В процессе эволюции.

– Почему?

– Чтобы противостоять изменениям окружающих условий.

Люди вокруг отстёгивали привязные ремни.

– Все три мозга ведут никогда не прекращающуюся затяжную войну. При различных обстоятельствах каждый из них завладевает нашим разумом. Как только мы отдаём предпочтение рациональным мыслям, лимбическая система тут же затопляет нас противоречивыми эмоциями. Любовь, ненависть, чувство вины, страх, похоть и т п.

Я прекрасный образец мозга, лишённого здравого смысла. Услыхав твой голос в аэропорту, мой чувственный мозг сразу встрепенулся. Он помнил, какая ты была в постели. Пока мои ладони потели, моё сердце бухало от страсти, которая, казалось, давно ушла. Мой рациональный мозг, однако, сохранял обычную точность.

Он знал, что я упустил свой шанс по отношению к тебе, и принимал это, как свершившийся факт.

Даже сидя здесь и обсуждая проблемы психологии, эрекция в моих штанах обладает своим собственным мнением по этому поводу.

– Шшшш! – озираясь кругом, сказала Кэрол. Бабуля, сидевшая через одно кресло от них, навострила уши.

– Дело в том, что то, что мы ощущаем, часто вступает в противоречие с тем, что мы знаем. Лимбическая система является частью любого человеческого существа.

Чтобы убедиться в этом, взгляни на ежедневные новости. Все мы склонны к ксенофобии. Терпимость оборачивается ненавистью. Страх – агрессией. Стремление к выживанию – разрушением.

Лимбическая система явилась причиной того, что католические священники кастрировали мальчиков-сирот. Поэтому же существа третьего пола являются мечтой феминисток. Из-за этого чёрные звереют от Гарлема, а ирландцы взрывают друг друга. Поэтому немцы пошли за Гитлером, а британцы завоевали мир. Поэтому же Прыщавый посадил тебя в лужу, и ты до сих пор чувствуешь обиду.

– Я думала, что мы рождаемся с мозгом чистым, словно белый лист бумаги.

– Но не внутренние слои, если верить Джо. Они являются "коллективным сознанием", генетической памятью. Во всяком случае, не только рациональный мозг определяет структуру разума.

– Разумно мыслящий мозг имеет правое и левое полушария. Правое ответственно за творчество, воображение, восприятие и духовность. Оно охватывает вещи полностью, целостным восприятием. Левое опускается до болтов и гаек. Оно является логическим, аналитичным, научным. Оно видит детали, факты и конечные цели.

Индейцы в основном мыслят образной частью своего мозга. Белые в основном аналитической. В течение двадцати тысяч лет индейцы сохраняли эту землю неиспоганенной. Посмотри, что мы сделали всего за одно столетие. Вот почему, говорит Джо, культуры приходят к упадку.

– Сомневаюсь, что его теория политически верна.

– Согласие с политикой противоречит эволюции. Это ведёт к подмене действительных фактов тем, что соответствует интересам определённой группы людей. Люди, мыслящие в соответствии с политикой, являются новыми приверженцами теории божественного творения.

Самолёт остановился, его двигатели стихли. Пассажиры вокруг Кэрол и Цинка принялись надевать пальто и шляпы.

– Женщины подавляют деятельность одного полушария, мысля другим. У мужчин нет такой способности, – сказал Цинк. – Мы видим наложение на "мозговых экранах".

Нужно ли нам пренебрегать очевидным фактом, чтобы быть политически лояльными?

– Мужчины и женщины – это два разных вида, – сказала Кэрол. – Но им случается бывать сексуально совместимыми.

– Совместимыми? – переспросил Цинк.

И они оба принялись хохотать.

– Чем хороша лимбическая система для противостояния внешним условиям? Зачем сохранилось такое деструктивное стремление?

– Нашей самой мощной побудительной силой является потребность быть уверенными в своём выживании и воспроизведении наших собственных генов. Это объединяет самосохранение и выживание вида. Ксенофобия защищает от внешних условий. Она побуждает нас содержать наш банк генов в "чистоте". Наш рациональный мозг развился, чтобы создавать лучшие виды оружия. Цивилизация всего лишь побочный эффект. Эволюция не заботится о «правильном» поведении, но требует от нас, чтобы мы воспроизводили себя наилучшим образом. Этот инстинкт предвосхитил наш рациональный мозг, и вот почему фанатизм и расизм никогда не исчезнут. Чтобы избавиться от них, мы должны были бы влезть в самую сердцевину головы каждого человеческого существа.

– Я тебе рассказывал о Карадоне? Он работал со мной по делу Вурдалака.

– Это тот парень, который спас твою задницу в прошлом году?

– Билл – видеофанатик, который коллекционирует старые фильмы. Он присутствовал, когда Джо рассказывал мне о трёх мозгах. Карадон придерживается теории, что фильмы о чудовищах являются фильмами, вызванными прорывом наружу чувственности.

"Франкенштейн", "Чужой", "Война миров", «Они» и "Нечто". Монстры – это всего лишь воплощение реально существующих "чужих". Мы сидим в затемнённом кинотеатре и изливаем свою ненависть на экран. За чужими масками чудовищ скрывается наша собственная ксенофобия. Вот почему фильмы ужасов так популярны. Они позволяют нам убивать тех, кто находится вне нас самих, при помощи посредника.

Цинк взял набросок и постучал пальцем по трём слоям.

– Внутренний мозг, эмоциональный мозг, рациональный мозг, – сказал он.

– Доктор Джекилл…

Его палец переместился от внешнего мозга к лимбической системе.

– Встречается с мистером Хайдом.

БОЛЬШОЙ ПАРИК

Ванкувер

10:00 утра

Главный судья Британской Колумбии был не тем человеком, с которым было легко справиться. Уже в течение двадцати шести лет Калвин Каттер был прикован к своему Позорному столбу, сев на место судьи уже достаточно консервативным юристом по морским делам, затем всё более склоняясь вправо по мере того, как уголовные дела ожесточали всё больше то немногое, что ещё оставалось податливым в его разуме.

Один из острословов коллегии адвокатов прозвал его "Чёрной дырой Кала Каттера" – столь тщетны были самые лучшие аргументы, которые тонули в его приговорах, никогда не находя отклика.

Правоохранительная система этой страны (как и любой страны, использующей состязательную систему правоохранения) включает в себя и самых наименее уважаемых граждан. На долю прокурора достаются самые серьёзные препятствия, поэтому он располагает кошельком народа и полицией для своей поддержки. Адвокат наносит ответные удары, и вы слышите звяканье тюремной решётки.

Судьи становятся судьями по милости политиков, и политики наполняют суды теми, кто мыслит "надлежащим образом". С точки зрения адвокатов эта игра является "русской рулеткой", в которой проигравшие попадают на суд "Угрей". «Угри» являются верноподданнической кликой, неукоснительно подчиняющейся приказу, которая знает, как должно быть решено дело ещё до того, как оно попадает на предварительное рассмотрение. В любом томе судебных отчётов, используемых в качестве прецедентов, содержатся приговоры, лишённые как здравого, так и правового смысла. И неизменно такие судебные решения касаются ужасающих фактов – убийства детей, изнасилований с убийством и тому подобных преступлений. Расхожее выражение, употребляемое при такого рода ошибках, гласит: "Тяжёлые преступления порождают плохие законы". В адвокатском варианте это звучит, как "свидетельство качества работы "Угрей".

Адвокат, чувствующий себя обиженным, может отважиться на "купание среди больших белых акул". В отличие от Онтарио, которое представляет либеральное крыло, апелляционный суд Британской Колумбии является консервативным. И королевская власть, и адвокаты любят называть его "яблочным судом" ("в каждой корзине есть одно или два гнилых"). Кто является гнилым яблоком, зависит от точки зрения; при этом кандидатами на это звание обычно являются "Непогрешимый", «Недоразумение» и "мистер Золотая Середина".

Недоразумение получил своё имя в тот день, когда он попал в суд и произнёс приговор, написанный своими тремя коллегами-судьями. Дело касалось укрывательства наркотиков, которому предшествовала кража. Когда Недоразумение объявил, что апелляция удовлетворена, адвокаты апеллировавших прямо из суда отправились пить шампанское. По ошибке Недоразумение прочёл последнюю строчку вычеркнутого приговора. Настоящий же приговор присуждал укрывателя к смертной казни.

Апелляционный суд заседает при нечётном числе судей. Это гарантирует то, что он никогда не попадает в тупик. Когда приговор произносится с места, в отличие от письменного изложения обстоятельств, председательствующий первым высказывает своё мнение, а за ним высказываются остальные, говоря "Я согласен со своим коллегой" или возражая ему.

В свой первый день на месте судьи мистер Золотая Середина (который на практике составлял завещания) не смог уловить этого простого положения. Подойдя к завершению первого дела, председательствующий сказал: "Я удовлетворяю эту апелляцию". Следующий старший судья сказал: "Я отклоняю эту апелляцию". Мистер Золотая Середина – не из тех, кто гладит против шерсти – примирил их, сказав: "Я согласен с обоими своими коллегами".

И был ещё Каттер, составляющий свой собственный класс.

Главный судья имел так много кличек, что трудно проследить происхождение их всех. "Ром, Содомия и Плеть", "Железный Кулак в Железной Рукавице", "Улыбающаяся Гадюка", «Луноликий» – список можно было бы продолжать. Позднее адвокаты прозвали его "Мистер Уловка-22". Это проистекало из его логики в суде:

Пример номер один:

– Мистер Пибоди, у вашего клиента есть доказательства?

– Нет, милорд главный судья. Но он и не обязан их иметь.

– Спокойней, спокойней, мистер Пибоди, все мы знаем закон. Обычный судья не может указывать на ложность показаний заключенного. Мы же, однако, являемся апелляционным судом, и по моему мнению, отсутствие у него доказательств достаточно красноречиво. Это тот самый случай, когда заключённый не нашёл правильного ответа. Апелляция отклонена.

Полминуты спустя, пример номер два:

– Мистер Пибоди, ваш клиент представил доказательства?

– Да, милорд. Представил.

– Ах, так, но ему не поверили, иначе вы не были бы здесь. Уголовный суд заслуживает исключительного доверия. Вашему клиенту представлялся случай доказать свою невиновность, но он представил фальшивые доказательства для своей защиты. По-моему, одного этого достаточно, чтобы вынести приговор. Апелляция отклонена.

Мнение адвокатов о Каттере не знало никаких границ. Адвокат, покидающий большую землю и направляющийся на Ванкувер-Айленд, прибывает на пирс, когда его корабль покидает порт. На берегу и на палубе находятся сотни людей. Узнав знакомого коллегу на борту, адвокат, находящийся на берегу складывает ладони рупором и орёт: "Ты слыхал хорошую новость, Фрэнк? Главного судью свалил серьёзный сердечный приступ". Каттер, однако, выжил и снова занял своё место на судейской скамье.

– Войдите, – приказал он, когда секретарь постучал.

ДеКлерк, Чандлер и Тэйт шагнули в кабинет главного судьи. Секретарь прикрыл дверь, отрезая им путь к отступлению. Комната являла собой причудливую смесь датского модерна и морской спасательной службы. Широкие угловые окна выходили на Фолс-Крик. Перед стеклом был установлен корабельный штурвал; рядом с ним медный телескоп был направлен на снующие внизу яхты. Стены, окрашенные в тёмно-синий цвет, были увешаны открытками с изображениями галеонов, а корабли, собранные в бутылках, окружали стопки голубых апелляционных книг. "Ром, Содом и Плеть" был морским человеком.

– Главный судья Верховного Суда изъявила желание поприсутствовать, – сказал Каттер, кивая в сторону женщины, сидевшей перед его столом.

Главный судья Британской Колумбии руководил апелляционным судом. Главный судья Верховного Суда курировал уголовные суды. Когда Элизабет Туссен поднялась и протянула свою изящную руку, Тэйт окинула ее тем взглядом, каким женщины окидывают друг друга. Туссен была одета в мантию налогового суда: чёрную шёлковую накидку с алой отделкой, хорошо сочетающуюся с надетым под нее простым чёрным платьем с отложным белым воротничком и V-образным вырезом. Тэйт расценила её как женщину крайне сдержанную и подумала о том, чем она должна была пожертвовать, чтобы подняться так высоко к пятидесяти годам? Над патрицианскими глазами и сдержанной улыбкой каштановые волосы Туссен контрастировали с её мантией.

– Не будем терять времени, – сказал Каттер. – У меня много работы.

Главный судья был коротышкой с губами, напоминающими трубку. Адвокаты называли его "Луноликим", так как его лицо напоминало задницу.[7] Он выглядел так, будто кто-то надул его насосом.

– Итак? – спросил Каттер. – Что это, псих разошёлся?

Он не пригласил копов сесть, поэтому они остались стоять.

– Беспокоит знак зодиака, – сказал ДеКлерк. – Двое судей убито, и с обоими убийствами связан один и тот же символ. Моя уверенность в том, что это работа одного и того же убийцы, основывается на общих обстоятельствах обоих преступлений. Хотя мы и не можем сбрасывать со счетов тот факт, что вчерашние газеты перепечатали сан-францисскую записку. Человек, совершивший убийство прошлой ночью, мог быть и подражателем.

– Может, кто-нибудь использует Мэрдока в качестве ширмы? – спросила Туссен.

– Дело, которым занимался Максвелл, касалось колумбийских наркотиков. Его язык был вытащен наружу, словно "колумбийский галстук". Как я понимаю, он собирался сегодня вынести приговор. Смерть Максвелла эффективно остановит этот процесс.

Повторное разбирательство будет стоить несколько миллионов долларов. Может, Корона захочет принять участие в этом деле, чего не стала делать раньше? И спустит процесс на тормозах, чтобы избежать нового расследования? Тогда знак Зодиака маскирует этот мотив.

– И в этом случае, – сказала Тэйт, – убийства не связаны между собой. Если только Мэрдок не был убит первым, чтобы напустить тумана. Кокаиновые деньги объяснили бы использование сложного оборудования. "Вальтер WA2000" и генератор случайных чисел – дорогие игрушки. И то и другое доступно картелям Меделлини.

– Именно так было повреждено охранное устройство? С помощью устройства случайных чисел? – спросил Каттер.

– Наиболее вероятно, – сказал ДеКлерк. – Это самый верный способ. Миникомпьютер электрически подсоединяется к замку. Он включается в цепь, затем перебирает все возможные комбинации. Когда он попадает на соответствующий код, дверь открывается.

– Другой возможный вариант, – сказал Чандлер, – заключается в том, что использовалась 4500-мм оптика. Мы используем её для наблюдений – с поразительными результатами. Наблюдая за подозреваемым в телефонной будке на расстоянии в одну милю, мы можем прочесть номер, который он набирает. С помощью оптики мы записываем на видео его разговор, так что позднее чтецы по губам могут рассказать нам, что он сказал.

– Ещё одна возможность связана с его работой. Кто-то, кто сам узнал код или передал его сообщнику.

– Кто-нибудь из судей? – сказал Каттер.

– А кто ещё знает код?

– Если здесь замешан судья, зачем убивать в кабинете?

– Потому что он хотел, чтобы что-то было похищено со стола Максвелла и выглядело при этом так, будто это работа кого-то извне.

– Если эти убийства связаны между собой, – сказала Тэйт, – то самая очевидная связь между ними – это Зодиак. Но если связь с Зодиаком кажущаяся и если одно убийство не является ширмой для другого, то не является ли лучшим мотивом какое-нибудь дело, слушавшееся обоими судьями? Сперва уголовное, слушавшееся Максвеллом, которое затем было на апелляции?

Туссен покачала головой.

– Это невозможно. Максвелл был убит, когда пробовал силы на первом своём деле.

Оно ещё не слушалось в суде – какая уж там апелляция.

– А как насчёт предварительных попыток оказать давление?

– У нас здесь не ваша система, Особый Агент. Ни одно дело не попадает на апелляцию прежде, чем завершится уголовный суд.

– Как насчёт залога?

– Это делается в провинциальном суде. Все обвиняемые в деле Максвелла были освобождены.

– Есть и ещё один аспект, – сказал Каттер. – Кроме того, что ни один из приговоров Максвелла не поднимался до нашего уровня, в нашем суде заседает по три судьи. Какой толк в убийстве Мэрдока? Остаются ведь ещё двое.

– Как долго Мэрдок заседал у вас? – спросила Тэйт.

– Восемь лет, – ответил Каттер. – Он был назначен в 79-ом.

– Что, получил повышение?

– Нет, Мэрдок пришёл прямо после практики. Юристы его масштаба хотят работать только в моём суде.

Кэрол заметила, как по лицу Туссен промелькнула тень пренебрежения.

– Как долго был судьёй Максвелл? – спросила она.

– Три месяца, – ответила главный судья Верховного Суда.

– Появлялся ли Максвелл в суде у Мэрдока, будучи ещё простым юристом?

Каттер фыркнул с явным пренебрежением.

– До своего повышения Максвелл был частным адвокатом, нанятым службой иммиграции. Он ни разу не выступал в Верховном Суде, тем более в апелляционном суде.

– Как долго он работал на федеральное правительство? – спросил Чандлер.

– Двадцать с лишним лет. С тех пор, как получил звание адвоката.

– Чем он там занимался?

– Выносил решения. Заседал на депортационных слушаниях, насколько я припоминаю.

– Почему, – спросила Тэйт, – Оттаве понадобилось назначать его судьёй? Юриста низкой квалификации, полу-бюрократа?

– Это случается, – сказала Туссен, непроизвольно кивнув в сторону Каттера. – Есть два пути к креслу судьи. Один – это великолепное знание права, второй – политическая возня. Дедом Трента был сэр Монтегью Дин Максвелл, сенатор.

– Попадали ли депортационные распоряжения Максвелла в суд Мэрдока?

– Иммиграционные материалы относятся к компетенции федерального апелляционного суда. Как и у вас, у нас имеется двойная система судов.

– А как насчёт личных врагов? У кого-нибудь из них?

Каттер достал из своего стола стопку вырезок и протянул одну ей:

ОТРАВЛЕННЫЕ ШОКОЛАДНЫЕ КОНФЕТЫ

Нью-Йорк.

Ведущий специалист кафедры антропологии Ньюйоркского Университета во вторник признан виновным в том, что послал федеральному судье отравленные шоколадные конфеты. Карьера Джона Бюттнера-Януша была разрушена признанием его виновным в причастности к наркотикам в 1980 году. Он послал отравленные шоколадные конфеты судье, который осудил его, судье Чарльзу Брайэнту. Жена Брайэнта заболела после того, как съела четыре из них.

– Судья в любом случае наживает себе врагов, – сказал Каттер.

– Я больше имела в виду врагов среди людей их профессии.

– Адвокат с "камнем за пазухой"?

– Или судья. Может, кто-нибудь с различными «камнями» для них обоих. Кто-нибудь, кто переступил черту и занимается сведением счётов.

– Тогда вам придётся просеять более шести тысяч человек. Наступание на пальцы является частью этой профессии.

– Никто не приходит на ум, – сказала Туссен.

– Были ли Мэрдок и Максвелл общительными людьми? – спросил Чандлер.

– Судейская лавка не слишком подходит для общения, – сказал Каттер. – Мой суд дал пинка слишком многим задницам.

– Оба мужчины были неженаты? Будучи много старше средних лет?

– И я неженат, – проворчал Каттер. – Но это ещё не означает, что я гомик.

– "Право – ревнивая любовница", – тактично сказала Туссен.

– Мэрдок в действительности был распутником, – Каттер надулся. – Он имел каждую куколку, которая попадала к нему в офис, доходили до меня слухи. Когда он был назначен ко мне в суд, у нас была с ним небольшая беседа. Я сказал ему, что отберу у него значок, если услышу ещё одну историю вроде стеклянного стола.

Кэрол глянула на Цинка.

Цинк глянул на Кэрол.

– Стеклянного стола? – спросила Кэрол.

– Ещё есть вопросы? – Каттер разозлился.

– Максвелл тоже был бабником? – спросил ДеКлерк.

Туссен улыбнулась.

– Он жил в Шонесси вместе со своей восьмидесятилетней матерью. Читал ей на ночь рассказы о привидениях, как мне рассказывали.

– Действительно Мэрдок был таким отличным судьёй, как считалось?

– Он был гораздо более либеральным, чем я, – сказал Каттер. – Мой суд придерживается твёрдой линии против анархии. Мэрдок не был компанейским человеком, у него всегда было своё собственное мнение. Артистичные типы любовались им, и вот почему он выступал перед американскими адвокатами.

Представление Хаттона Мэрдока о каникулах заключалось в том, чтобы взять тексты последних законов в своё убежище на Галф-Айленде и заняться чтением. Он писал примечания к уголовному кодексу.

Главный судья поднялся со своего кресла и проковылял в душевую. Когда он открыл дверь, Кэрол увидела полочку, заставленную бутылочками с одеколоном, и гипсовую голову, покрытую париком из конского волоса. "Он воображает себя Великим Канцлером", подумала она.

– Есть ещё что-нибудь о Мэрдоке, что нам следовало бы знать? – спросил ДеКлерк.

– Хаттон был практичным малым, – сказала Туссен. – Он инстинктивно чувствовал, где у каждого находится ахиллесова пята. Это делало его смертельно опасным противником.

– Можете привести пример?

– Однажды в марте мы втроём остановились в Оттаве: Хаттон, я и старина Тетфорд Йорк. Слушание в Верховном Суде Канады осталось позади, не требуя нашего присутствия до будущего понедельника. Тетфорд – Тед – был живой легендой нашей профессии, человеком, для которого форма была гораздо важнее содержания. Он нанял «Кадиллак» с шофёром, чтобы тот повозил его по столице, и когда Хаттон сказал, что в "Пражской весне" самая лучшая чехословацкая кухня в городе, Тед предложил, чтобы мы поужинали там в восемь часов вечера.

Мы с Хаттоном приехали в семь, чтобы выпить по аперитиву. Он рассказал мне, что хозяин ресторана едва спасся, когда русские вторглись в шестьдесят восьмом, чтобы сбросить правительство Дубчака. Едва мы уселись недалеко от двери, как подъехал лимузин Теда. Он выглядел весьма респектабельно: под руку с женой, в чёрном шерстяном пальто, с шёлковым шарфом и в белых тонких перчатках. Тед вплыл в ресторан в своём обычном величественном стиле.

"Мистер Йоркский?" – спросил хозяин, встречая его у двери. "Да, милейший", – ответил Йорк, вероятно, думая, что окончание «-ский» было прибавлено в соответствии с чехословацкими обычаями.

Вслед за этим хозяин схватил его за шиворот и за заднюю часть брюк и, с грохотом отворив дверь, вышвырнул Теда на тротуар.

Хаттон сказал владельцу ресторана, чтобы тот ожидал важного гостя: товарища Тетфорда Йоркского, военного атташе советского посольства.

Копы усмехались, когда Каттер, от которого пахло шампанским, встретил их. Взгляд у него был такой, словно он боялся, что над ним будут смеяться.

– Вы можете предположить, что было похищено со стола Максвелла? – спросил ДеКлерк. – Оно было размером с почтовый конверт.

Оба главных судьи покачали головами.

– Если вы додумаетесь до чего-нибудь, позвоните мне.

Секретарь открыл дверь, чтобы копы смогли выйти. Когда они пересекали приёмную, Каттер произнёс им в спину:

– Когда схватите ублюдка, не вздумайте выжимать из него доказательства. Разбор плохо подготовленного дела может повредить моей репутации среди адвокатов.

ЭЛЕКТРИЧЕСТВО

6:35 пополудни

Чандлер и Тэйт провели остаток дня, роясь среди материалов Отдела по борьбе с наркотиками, ища ключ к разгадке в деле Максвелла, связанном с картелем Меделлини. К ужину они вернулись в спецотдел "Х", где Цинка поприветствовала какая-то женщина, как только они шагнули на порог.

– Кэрол Тэйт. Кэтрин Спанн.

Когда они пожимали руки, Тэйт показалось, что она смотрится в зеркало. Спанн была такого же роста и имела такое же сложение, что и она. У обеих женщин были светлые волосы и голубые глаза. Обе заставляли мужчин оглядываться на них ещё раз.

– Великолепная форма, – сказала Тэйт. – Она вам подходит.

– Я имела случай в этом убедиться, – ответила Спанн. Она была одета в красную тунику и тёмно-синюю юбку. – Парню, которого я вытолкала вон, не было от этого никакой пользы. Их начинает тянуть ко мне после того, как шериф запирает их в камеру. Привет, Цинк. Захвати свою подругу на юбилей.

Спанн протянула ему конверт и повернулась на каблуках.

Кэрол рассматривала её зад, пока она удалялась.

– Кто ты, дорогой? Охотник за женщинами?

– Кэти? – сказал Цинк, краснея. – Я едва с ней знаком. Она была ранена несколько лет назад и была в длительном отпуске. Вернулась на службу только несколько месяцев назад.

– Великолепные ягодицы, – сказала Кэрол.

– Я не заметил.

В конверте было два билета на вечерний концерт группы "AC/DC".

– Ладно? – спросил он.

– А почему нет? – ответила Кэрол. 11:20 пополудни Лифт остановился на этаже Кэрол. Номер Цинка был тремя этажами выше.

– Увидимся утром.

Они шагнули в прихожую.

– Что? – спросила она, закрывая уши ладонями. – Я ничего не слышу. Думаю, мой слух надолго повреждён.

Они оба были возбуждены и выбиты из колеи. Парни из Австралии наэлектризовали их нервы.

– У этого парня Джонсона лужёная глотка. Как ты думаешь, кто этот "Джек"?

– Думаю, это была запись.

Кэрол было тесно в четырёх стенах, она была сгустком энергии.

– Когда Ангус Янг двинулся в толпу, я думала, все обезумеют. Интересно, он всегда носит школьную форму?

– Думаю, это его визитная карточка.

– Сколько там было децибел, как ты думаешь?

– Один Бог знает. Должно быть, побольше, чем у "Живущих на Леде".

– Толпа с каждым годом становится всё моложе, – сказала Кэрол. Она порылась в карманах, отыскивая ключ.

– Думаю, время течёт иначе, – сказал он. – Мы становимся старше, в то время как толпа молодеет.

– Я чувствую себя так, словно меня подзарядили, – сказала она, отпирая дверь.

– Посмотрим, как твоя гудящая голова будет чувствовать себя утром. Помнишь лимбическую систему?

– Конечно, – сказала она. – Питание, борьба, бегство от опасности и половое сношение.

– Джо говорит, что мы стареем из-за чувственного мозга. Приятных снов. – Он повернулся, чтобы уйти.

– Цинк? – позвала она.

Он повернулся.

Кэрол схватила его за отвороты и прижала спиной к стене.

– Самое время для вечеринки. Протряси меня всю ночь.

ВТОРЖЕНИЕ СО ВЗЛОМОМ

6:45 пополудни

ДеКлерк провёл послеполуденное время в дефектоскопической лаборатории. Сегодня он был готов убрать поездку Блэйка и подвергающиеся бичеванию "Волынки, кровь и Славу" на четвёртый план. Его последние минуты не показательны потому, что убийца Максвелла наполнил одиннадцать его внутренних сосуд