/ / Language: Русский / Genre:romance_sf,romance_fantasy, / Series: Хроники Вселенной

Герои Умирают

Мэтью Стовер

Вы любите «Плату за риск» и «Бесконечный вестерн» Роберта Шекли? Вам нравится «Смерть взаймы» Степана Вартанова? Тогда не пропустите «Герои умирают» Мэтью Стовера! Миллионы телезрителей по всей Земле следят за самым грандиозным шоу мира. За шоу, происходящим в мире… не ВИРТУАЛЬНОМ, но ПАРАЛЛЕЛЬНОМ. В мире, открытом наукой далекого будущего. В мире, где выживание – поистине высокое искусство. Желаете стать героем этого шоу? Пожалуйста! Только запомните – если вы погибнете ТАМ, то погибнете ПО-НАСТОЯЩЕМУ. Он – лучший из лучших. Тот, кто продержался ДОЛЬШЕ ВСЕХ. Тот, кто возвращался живым. Пока что…

ru en Лентяй lazyman2003@list.ru Any2FB2, FB Tools, hands.so :) 2004-02-22 http://www.fenzin.org/ Альдебаран & Demon Pentagramm 83007FF0-45BB-48CB-8764-E5367B06E35A 1.0 Стовер М. Герои умирают: Фантастический роман ООО «Издательство АСТ» Москва 2001 5-17-005636-2

Мэтью СТОВЕР

ГЕРОИ УМИРАЮТ

Чарльзу, лучшему другу Кейна, и Робину, без которого ничего не было бы

Эта книга появилась благодаря помощи очень многих людей, бывших рядом со мною долгие годы. Я перечислю лучших из них:

Чарльз Л. Райт, без которого не было бы Кейна

Робин Филдер, который заставил меня написать эту книгу и оказывал мне эмоциональную и финансовую поддержку

(все вышеперечисленные, а также Пол Кролл, Х. Джин Мак-фадден, Эрик Коулмен, Кен Брикет и Перри Глассер прочли по меньшей мере по одному черновику книги, высказали свое мнение и дали массу неоценимых советов);

Клане А. Черч, который консультировал меня по техническим. вопросам и терпеливо сносил мои жалобы; мой агент, Говард Морхейм, которого я благодарю за неиссякаемый энтузиазм; мой неутомимый издатель Эми Стаут, которая заставляла меня переделывать все снова и снова до тех пор, пока результат не приблизился к идеалу.

Кроме того, я благодарю мою мать, Барбару Стовер, за ее вечную доброту ко мне.

Спасибо вам, всем и каждому.

Пролог

1

Я кладу руку на косяк двери, и в этот миг внутри меня тренькает звоночек – предупреждение, что все обернется крахом.

Я делаю глубокий вдох и вхожу.

Спальня принца-регента Тоа-Фелатона на первый взгляд кажется не столь изысканной, особенно если знаешь, что спящий в кровати тип правит второй по величине империей в Поднебесье. Сама кровать площадью более полуакра могла бы приютить на своем уютном ложе восьмерых здоровяков. Блестящие медные лампы венчают четыре столба из розового терриля, сплошь украшенные резьбой, каждый толщиной с мое бедро. Желтые языки пламени, длинные, словно копья, чуть колеблются от сквозняка. Я бесшумно закрываю за собой дверь, и ее парчовая обивка сливается со стеной.

Я пробираюсь по ковру из шелковых подушек, сквозь переливающееся цветное облако, доходящее мне до колен. Слева поблескивает нечто красно-золотое, и сердце падает – но это всего лишь моя собственная ливрея отражается в серебряном зеркале над комодом из лакированного липканского дерева крим. В зеркале я вижу свое лицо, преображенное заклятием: гладкие круглые щеки, русые волосы, пушок на щеках, Я мимоходом подмигиваю своему отражению и улыбаюсь внезапно пересохшими губами, потом тихо вздыхаю и иду дальше.

Принц-регент возлежит на подушках, каждая больше моей собственной кровати. Он безмятежно похрапывает, и при выдохе его седые усы приподнимаются над губой. На богатырской груди покоится раскрытая книжка – один из романов Кимлартена о Корише. Я невольно улыбаюсь: кто бы мог заподозрить Льва Проритуна в сентиментальности! А он читает сказки для простодушных – спасается таким образом от суровой действительности.

Я бесшумно ставлю золотой поднос на столик у кровати. Принц-регент ворочается, устраиваясь поудобнее, – кровь стынет в моих жилах. От подушек поднимается запах лаванды. У меня дрожат пальцы. Разметавшаяся во сне шевелюра окружает его лицо стальным ореолом. Высокий благородный лоб, горящие глаза, волевой подбородок; его очертания не может скрыть даже густая борода – воистину облик великого короля. Его лучшее изваяние – то, что стоит в Божьем Суде, у проритунского Фонтана – будет великолепным надгробием.

Он широко распахивает глаза – слишком опытный для того, чтобы зажимать жертве рот рукой, я стискиваю его горло. Принц-регент способен издать только сдавленный писк. Я упреждаю дальнейшее сопротивление, удерживая широкий обоюдоострый клинок в дюйме от его правого глаза.

Я прикусываю язык, и слюна увлажняет мой рот и горло, Мой голос звучит спокойно и бесстрастно.

– В такую минуту полагается сказать несколько слов. Прежде чем умереть, человек должен знать, за что его убивают. Я не владею искусством красноречия, поэтому буду краток.

Я наклоняюсь ближе и смотрю в его глаза поверх лезвия ножа.

– Монастыри помогли тебе сохранить Дубовый Трон, поддержав твою авантюру против Липке во время Равнинной войны. Совет Братьев увидел в тебе достаточно сильного правителя, чтобы уберечь империю от развала, по крайней мере до тех пор, пока не подрастет будущая королева.

Его лицо синеет, а горло под моей рукой напрягается. Придется поспешить, не то он потеряет сознание прежде, чем я закончу. Вздох исторгается из моей груди, и я продолжаю монолог:

– Вскоре они поняли, что ты просто кретин. Твои репрессивные налоги истощили и Кириш-Нар, и Желед-Каарн. Говорят, прошлой зимой десять тысяч тамошних свободных земледельцев умерли от голода. Теперь ты сцепился с Липке из-за этих дурацких железных рудников, да еще наделал столько шуму, будто собирался затеять настоящую войну с двумя зачуханными восточными провинциями. Ты проигнорировал торговое посольство из Липке, тем самым оскорбив его, а потом не обратил внимания на предостережения Совета Братьев. Поэтому Совет решил, что ты больше не можешь править страной – если вообще когда-нибудь мог. Совет устал ждать. Он заплатил мне крупную сумму за твое устранение. Если понимаешь, мигни два раза.

Его глаза выпучены – вот-вот выскочат из орбит. Горло вздрагивает под моей рукой. Он пытается что-то сказать, но моего умения читать по губам хватает только, чтобы разобрать «пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…». Конечно, он хочет отговорить меня от кровопролития или, быть может, попросить о снисхождении либо о приюте для своей жены и двух дочерей. Я не могу обещать ему ни того, ни другого: после его гибели начнется борьба за власть, и у них будут такие же шансы, как у всех остальных.

Наконец его глаза начинают сохнуть и он мигает – один раз. Смешно – порой нас убивают наши собственные рефлексы. По условиям контракта он должен понять все, то есть я обязан подождать, пока жертва не мигнет еще раз. Когда убивают короля, должны быть соблюдены все формальности.

Взгляд его на мгновение смещается – старый воин уповает еще на одну попытку: из последних сил позвать на помощь.

Если приходится делать выбор между соблюдением договора и риском быть застигнутым стражей в спальне принца-регента на девятом этаже дворца Колхари, договор может отправляться к черту.

Я вонзаю нож в глаз. Трещит кость, брызжет кровь. Держась за рукоять, я отталкиваю от себя его лицо – кровавые пятна на ливрее могут выдать меня, когда я стану выбираться из дворца. Принц бьется как лосось, выброшенный на берег, – последняя бессознательная попытка тела уцепиться за жизнь. Одновременно срабатывают кишечник и мочевой пузырь: атласные простыни покрываются нечистотами – еще один условный рефлекс, призванный сделать тело неаппетитным для победителя.

Да пошел ты, зря стараешься – я не голоден.

Проходит не меньше ста лет, прежде чем он затихает. Я упираюсь свободной рукой в его лоб и покачиваю нож туда-сюда, пытаясь высвободить его из сопротивляющейся с каким-то промозглым хрустом плоти, чтобы приступить к самой скверной части дела. ,

Зазубренное лезвие легко входит в шею, но скрипит от столкновения с третьим позвонком. Я немного поворачиваю нож, и он проходит между третьим и четвертым позвонками. Несколько секунд пилю – и голова отделяется от тела. Запах крови так силен, что перебивает даже вонь фекалий. Желудок сводит, и я едва могу вздохнуть.

Снимаю крышку с золотого подноса, который сам же принес с кухни, осторожно снимаю тарелки с горячей едой и водворяю на их место голову Тоа-Фелатона. Я держу ее за волосы, чтобы ни одна капля крови не попала на мою одежду. Снова накрываю поднос выпуклой крышкой, стаскиваю окровавленные перчатки и небрежно бросаю их на тело рядом с ненужным более ножом. Мои руки чисты.

Я возношу поднос к плечу и делаю глубокий вдох: операция прошла без особых усилий. Осталось только выбраться отсюда живым.

Первая трудность заключается в том, чтобы убраться от трупа. Если я беспрепятственно пройду мимо охранников у служебной двери – когда станет известно о смерти принца, меня уже не будет во дворце. В крови резко подскакивает уровень адреналина, руки начинают дрожать, по спине бегут мурашки. Сердце бьется так гулко, что стук его отдается в ушах.

В уголке левого глаза мигает красный знак выхода. Я не обращаю на него внимания, даже когда он передвигается вместе с моим взглядом подобно солнечному пятну на сетчатке.

Я нахожусь посреди комнаты в то время, как открывается дверь для прислуги. Джемсон Тал, старший дворецкий, начинает говорить еще с порога.

– Прошу прощения, ваше величество, – буквально захлебывается он, – но среди челяди ходят слухи о самозва…

Джемсон Тал замечает обезглавленный труп на постели, переводит взгляд на меня и судорожно всхлипывает. Его глаза выкатываются из орбит, а лицо становится белее мела; он хватает ртом воздух.

Одним прыжком я покрываю расстояние между нами и бью его в горло. Он неуклюже валится на пол и теперь уже задыхается по-настоящему, силясь протолкнуть воздух через пронзенную гортань, и извивается в судорогах.

Все это не мешает мне ровно держать поднос.

С одним стражником разобраться несложно. Вскрикнув что-то косноязычно, он падает на колено возле Тала и пытается помочь ему. Он что же, намерен хлопать по спине этого ублюдка до тех пор, пока тот не выплюнет собственное горло? Второго стражника не видно: будучи умнее своего напарника, он вжимается в стену, подстерегая меня.

У обоих стражников под красно-золотыми плащами прочные кольчуги; подбитые мягкой материей шлемы оснащены стальными шишаками. Тоа-Фелатон не жалел денег на экипировку дворцовой стражи. Мои ножи против них бесполезны, но деваться все равно некуда.

Ожидание подходит к концу. Я снова счастлив.

Умный стражник наконец начинает соображать и зовет на помощь.

Я снимаю с подноса крышку и сумрачно разглядываю Тоа-Фелатона. Концы его длинных прядей окровавлены, однако лицо не слишком искажено. Его можно узнать, даже несмотря на дыру вместо глаза. Я выставляю поднос в дверной проем примерно на высоте груди. Крик третьего стражника обрывается в горле, как от стрелы. Пока он пытается осознать, что означает отрубленная голова принца-регента, я выскальзываю в служебный коридор. У меня есть секунды две, прежде чем умный стражник сможет сказать что-нибудь, кроме «а».

Третий блюститель порядка хватается за меч и устремляется ко мне. Я выпускаю из рук поднос, он свергается с металлическим лязгом: голова катится прочь, пока я перехватываю запястье этого дурня, не позволяя ему вытащить меч; затем наношу удар, который отдается в голове глухим «бум». Нос его расплющивается, глаза съезжаются к переносице. Я разворачиваю тупицу и отбрасываю в сторону, впечатывая его прямо в умника. Подкладка внутри шлема не спасает третьего: шейные позвонки ломаются с сухим треском, когда я бросаю его через спину. Он дергается в конвульсиях, а я тем временем легко перескакиваю через подрагивающее тело Джемсона Тала, чтобы убить умного стражника.

Я уже касаюсь пола после прыжка, глядя при этом только на умника, пытающегося освободиться от тупицы. Но тут Тоа-Фелатон подкладывает мне свинью и так доволен своей местью, что его дух, должно быть, хихикает на небесах: мне под ноги попадает голова убиенного, и я качусь подобно клоуну.

Я едва успеваю перекувырнуться через плечо, вместо того чтобы упасть на спину, и только узость коридора спасает мне жизнь – умник замахивается на меня мечом, но острие застревает в деревянной панели. Я пытаюсь отскочить – и натыкаюсь на агонизирующего Джемсона Тала. На этот раз умник поступает правильно: он не просто размахивает мечом, а делает выпад и вгоняет мне в живот пару футов стали.

Меч в животе – факт весьма неприятный; боли почти нет, но зато чудовищный холод оали замораживает все тело, высасывает силу из ног. Так сводит челюсть от ледяной воды, только сведенная челюсть – мелочь по сравнению с тем, что ты чувствуешь, когда лезвие вгрызается в твои внутренности.

Кроме того, пара футов стали в животе развеивает ко всем чертям наложенное на меня заклинание, благодаря которому я выгляжу молоденьким евнухом. Магия рассеивается, от чего волоски на моей шее встают дыбом, а борода начинает зудеть.

Вместо того чтобы повернуть меч несколько раз, стражник вытаскивает его – за такую ошибку он должен понести самое суровое наказание. В довершение всего он задевает ребро – возникшее ощущение можно сравнить разве что со скрежетом ногтя по школьной доске да сверлением зубов без анестезии. Перед глазами возникают черные туманные пятна. Я дергаюсь со стоном, и стражник принимает это за предсмертные конвульсии – еще одна ошибка.

– Это легкая смерть, хоть ты ее и не заслужил, ублюдок, – говорит он.

При мысли об убитом господине на его глаза наворачиваются слезы, и у меня не хватает духу сказать, что я с ним согласен. Он наклоняется надо мной и, когда заклятие исчезает окончательно, широко отворяет глаза. В его голосе слышится благоговейный трепет:

– Ты… ты же не… ты похож на Кейна! Ты ведь Кейн, да? Кто бы еще посмел… Великий Кхул, я убил Кейна! Я буду знаменит!

Я так не думаю.

Цепляю его за лодыжку большим пальцем правой ноги, а левой бью по колену. Колено хрустит, стражник падает и катается по полу, причитая. В чем главный недостаток кольчуги? Она не защищает суставы от изгиба в другую сторону. Надо отдать должное стражнику: он так и не отпускает меч – парень не из трусливых.

Я вскакиваю, чувствуя, как что-то рвется у меня в животе. Стражник замахивается мечом, но в положении лежа его движения замедленны, и потому зажать ладонями лезвие, ударить его владельца по запястью и отобрать меч не составляет труда. Я подбрасываю меч и перехватываю его за эфес.

– Плохо работаешь, мальчик, – изрекаю я. – Впрочем, ты бы еще научился… если б остался жив.

Качнувшись, меч задевает голову стражника над ухом, примерно на полдюйма ниже обитого гвоздями края шлема. Со шлемом лезвие справиться не может, но мне этого и не надо. Я хорошо владею мечом, одного моего удара достаточно, чтобы раскроить противнику череп.

На мгновение я замираю, дабы перевести дух и разобраться в ситуации. Я весь в крови, кровь льется из живота и со спины – стражник пронзил меня насквозь, рана наверняка серьезная. Прикидываю: у меня есть минут десять, прежде чем наступит боль. Впрочем, их может быть чуть больше или чуть меньше – в зависимости от кровопотери.

За это время я должен пройти восемь хорошо охраняемых этажей дворца Колхари и затеряться в Старом Городе Анханы – при этом еще сохранить голову принца-регента. Возможно, во дворце уже поднята тревога, а я истекаю кровью, но это не причина бросать трофей. Без головы я не получу денег. Впрочем, я могу тащить хоть десять голов – выглядеть подозрительнее я уже не стану. Весь в крови, я не смогу выдать себя за слугу, мне не удастся спрятаться, и за мной повсюду будет тянуться след.

Я слышу приближающийся топот бегущих ног.

Красный квадрат выхода снова начинает мигать в уголке левого глаза.

Ну да, пора сматываться.

Уловив ритм мерцания, я начинаю мигать ему в такт. Служебный коридор и бездыханные тела вокруг меня проваливаются в небытие.

2

Хэри Майклсон напряженно замер, когда служащий компании «Моторола» снял с него шлем. Почувствовав антиболь иглы, которую ассистент медленно вытаскивал из его шеи, Хэри заскрежетал зубами. Он поднял руку и сухо закашлялся, зажимая рот костяшками пальцев. Служащий проворно подставил бумажный стаканчик, чтобы Хэри мог сплюнуть. Захрустев суставами, Майклсон медленно потянулся в виртуальном кресле и уперся локтями в колени. Прямые черные волосы блестели от пота, черные глаза в орбитах покрасневших век излучали грусть. Он отвернулся от присутствующих и спрятал лицо в ладонях.

Служащая фирмы и ее ассистент смотрели на клиента с какой-то щенячьей добротой, от которой становилось тошно.

Затянутый в кожаный костюм, Марк Вило спросил:

– Ну, как оно, Хэри? Что скажешь?

Майклсон глубоко вдохнул, выдохнул, поскреб бороду, потер желтоватый шрам на чуть скошенной переносице дважды сломанного носа и попытался собраться с силами, чтобы заговорить. Про себя он называл это «посткейновским дерьмом» – этакий упадок сил, напоминавший ощущения после принятия кокаина; он наступал каждый раз, когда Хэри приходилось возвращаться на Землю и снова становиться самим собой. Даже сегодняшних событий – не настоящего Приключения, а записи трехлетней давности – хватило, чтобы вызвать эту реакцию.

Если уж совсем честно, то происходило нечто большее, нежели синдром «посткейновского дерьма». Внутри все горело, как будто он хлебнул кислоты, прожигавшей его теперь там, где скользнул меч стражника. Почему именно этот эпизод из Приключений Кейна? Вило что, совсем рехнулся?

Погружение Хэри в эпизод из «Слуги Империи» – даже столь короткий – оказалось изощренной пыткой. Будто в открытую рану, посыпанную солью, еще и выдавили лимон. Это не давало покоя, грызло изнутри, словно засевший в животе крысенок.

Обычно он ухитрялся обманывать себя, заставлял себя поверить, что на самом деле ему все безразлично, что боль, возникавшая при мысли о Шенне, всего лишь следствие несварения желудка и язвы. Что боль эта исходит от раны в теле, а не от жизненной бреши. И вот уже несколько месяцев он верил, что не думает о Шенне.

Трудности… Ха! Потренируйся – и все получите».

– Хэри? – Поскрипывая кожаным костюмом, Вило наклонился к нему, и голос его прозвучал предостерегающе нетерпеливо: – Все ждут тебя, малыш. Ну-ка рассказывай.

Хэри выговорил медленно, с трудом подбирая слова:

– Это противозаконно, Вило. Эта ваша техника нарушает закон.

Служащая «Моторолы» задохнулась, словно обывательница, внезапно увидевшая эксгибициониста.

– Лично могу гарантировать вам, что эта технология разрабатывалась независи…

Вило прервал девушку, махнув в ее сторону дымящейся сигарой, едва ли не больших размеров, чем он сам.

– Черт, Хэри, я прекрасно знаю, что это незаконно. Неужели я похож на идиота? Мне только нужно знать, есть ли в этом что-нибудь полезное?

Несмотря на пробивающуюся седину, Марк Вило походил на этакого бойцового петушка: «Вот какой я бизнесмен! Да, мне под шестьдесят, и всего в жизни я добился сам!» Самодовольный кривоногий ублюдок, главный акционер «Вило Интерконтинентал», якобы всемирной транспортной фирмы. Он был хозяином этого бестолкового поместья в предгорьях Сангре-де-Кристос, а также патрон известного актера, которого все знали как Кейна.

– Полезное? – Хэри пожал плечами и вздохнул. К чему споры? – Полным-полно, уж поверьте. Там вообще здорово. – Он повернулся к служащей «Моторолы». – Ваша биохимическая передача информации – туфта, верно?

Девушка стала бурно протестовать и не умолкала до тех пор, пока Хэри не бросил устало:

– А, да заткнись ты!

Однако он порадовался, что служащая оказалась круглой дурой: это давало пищу для размышлений и позволяло забыть о холодном презрении, которое он видел в глазах Шенны всякий раз, когда вспоминал ее лицо. Он уже давным-давно не мог представить себе ее улыбки.

«Думай о деле!» – одернул себя Хэри.

Он обернулся к Вило, стараясь держаться прямо и говорить как можно более естественно.

– Не позволяй им обдурить себя, Вило. Как там у них называется сигнал выхода? Синхромигалка?

Служащая «Моторолы» одарила его ослепительной профессиональной улыбкой.

– Это всего лишь одно из достоинств, которые делают нашу установку лучшей на сегодняшний день.

Не обращая внимания на ее слова, Хэри продолжал:

– Значит, чтобы выйти из программы, нужно мигать в такт. Это не механический выход. Система считывает импульсы при помощи обратной связи; точно так же действует технология Студии, а Студия относится к этой разработке весьма серьезно. Биохимическая передача информации – всего лишь маскировка. На самом деле здесь применяются только гипнотические средства, причем в строго ограниченном количестве – экономия. Вся их якобы сенсация – введение прямой нейроиндукции, которую Студия использует в собственных креслах-симуляторах, только здесь она чересчур сильна. Откуда взялся запах, который я почувствовал, отрезав голову Тоа-Фелатону? В реальности он далеко не так силен. А потом мой адреналин подняли на такой уровень, что я едва дух не испустил. А меч в животе… Это было слишком.

– Но… но мистер Майклсон… – затараторила служащая фирмы, обменявшись со своим ассистентом беспокойным взглядом, – мы должны были заставить вас поверить! Я хочу сказать…

Хэри медленно встал. Посткейневский синдром вызывал ощущение отсутствия в теле костей, и понадобились немалые усилия, чтобы побороть головокружение. Однако в голосе его послышались угрожающие нотки, а во тьме очей появился присущий Кейну опасный блеск.

Он приподнял край куртки и продемонстрировал окружающим коричневые шрамы у левого ребра – один на животе, другой на спине, там, где три года назад его пронзил меч стражника.

– Видите? Хотите потрогать? Так кто здесь лучше знает? Вы?

– Господи, Хэри, не будь такой сволочью. – Вило взмахнул сигарой в сторону служащей. – Не обращайте внимания. Он всегда такой, не только с вами.

– Говорю вам, – монотонно повторил Хэри, – это их рук дело. Если бы меч, задев ребро, причинил такую же боль, какая бывает в реальности, меня бы парализовало на несколько секунд. При такой боли можно только стонать, или визжать, или корчиться, или выходить из игры. Этот чертов стражник уже нацелился мне в горло. Верно?

Он вытянул руку в сторону Вило.

– Вы хотите сделать вложение в патентованную технику – это ваш бизнес. Но вряд ли вам захочется связываться с недоумками, не способными даже настроить виртуальный шлем.

Вило крякнул.

– Инвестирование тут ни при чем. Я собираюсь просто-напросто купить эту штуковину, Хэри. Этот прототип никому не известен. Даже такой гигант, как «Моторола», не станет выбрасывать на рынок технику, копирующую работу Студии. Мне только хотелось бы иметь собственный комплект, чтобы я мог развлекаться в свободное время, не тратя по нескольку недель на виртуальную кабину.

– Понятно, Делайте как знаете.

– Хэри… – снисходительно проронил Вило, снова беря в зубы сигару. – Твое отношение…

После слов Вило наступила тишина, по спинам присутствующих пробежал холодок. Служащая обменялась мимолетным взглядом с ассистентом – никто даже не шелохнулся. Вило мягко кивнул в сторону представителей компании, словно говоря Хэри: «Веди себя по-дружески, сынок».

Майклсон пожал плечами.

– Извини, Вило, – пробормотал он, – я не в духе. Но, с твоего позволения, я хотел бы задать еще один вопрос.

Вило величественно взмахнул рукой, и Хэри обратился к служащей «Моторолы»:

– Те сцены, что проигрывает это ваше кресло, далеки от стандартных записей Студии. В стандартных записях не ощущается запах, прикосновение или боль. К тому же я сомневаюсь, что ваши индукторы могут отслеживать нейрохимический канал, компенсировать запаздывание, дозировку и прочее тому подобное. Вы получаете записи незаконным путем, не так ли?

Лицо служащей озарилось первоклассной дежурной улыбкой.

– Боюсь, я не смогу дать вам ответ, – пропела она. – Однако в контракте отмечено, что мистер Вило получает записи, подходящие к этому оборудованию.

– Довольно, – с отвращением произнес Хэри, снова апеллируя к Вило. – Смотри, в чем тут дело. Эти кретины связались с еще одним идиотом из лабораторий Студии, и тот снабжает их незаконными записями. Во-первых, это означает, что записи скорее всего окажутся полнометражными. Двухнедельное Приключение будет продолжаться в этом кресле ровно две недели, как если бы вы лежали на виртуальном ложе в Кавеа, только еще хуже. У этого кресла нет тактильных рецепторов, приличных схем и системы подачи пищи. Во-вторых, вас постоянно будут снабжать незаконными записями. Их станут делать регулярно, и в один прекрасный день этот идиот попадется. Перед тем как его киборгизируют и переведут в работяги, полицейские Студии узнают обо всех его связях и предоставят информацию своим приятелям из правительства. А это вам не вежливые ребята из Социальной полиции, которые стучатся, прежде чем войти. Тогда возникнет вопрос уже не о техническом вмешательстве, а о нарушении прав на интеллектуальную собственность и авторское право. Вы очутитесь в Социальной полиции. Сомневаюсь, что даже вам, бизнесмену, захочется поближе познакомиться с Сопи.

Вило непринужденно откинулся в кресле, выдохнул несколько ароматных колец сигарного дыма, снова выпрямился и слегка улыбнулся – в уголках глаз собрались добрые морщинки.

– Хэри, а ведь ты до сих пор мыслишь как преступник. Прошло уже двадцать лет, а в душе ты все тот же уличный мальчишка.

Хэри ответил невеселой усмешкой. Он не понимал, зачем Вило говорит это, но и спрашивать не хотел.

– Сходил бы ты к бассейну, – продолжал бизнесмен, – и выпил, пока я буду договариваться с ними, а?

Прежде, когда Хэри выгоняли таким откровенным образом, он чувствовал себя отшлепанным ребенком. Теперь он почему-то лишь слегка удивился, что все еще остается в деле и что жизнь продолжается – словно это имеет какое-нибудь значение.

Все это не более чем игра – вроде игры в Кейна. Без Шенны мир пуст, и Хэри ни до чего нет дела. Он кивнул. – Ладно. Там и увидимся.

3

Майклсон ходил взад и вперед по залитым солнцем камням, окружавшим бассейн. Этот водоем вызывал радостные эмоции; только легкий запах хлорки и безотчетное ощущение, что природа не смогла бы создать такого комфорта, выдавали его искусственное происхождение.

Хэри продолжал челночные движения, затем сел и опять встал… Пару раз он направлялся к поросшей кустарником пустыне, нырял в песчаный ветер на голых холмах, однако неизменно останавливался у границы искусственного оазиса Вило, возвращался и снова начинал метаться. Его невольно влекло к этой зараженной, грязной пустыне: он представлял, как пройдет меж валунов и поднимется по мертвым камням на вершину горы. Он не питал надежды, что прогулка по отравленной пустыне поможет ему, но знал, что хуже после нее не станет.

Воспринимай все спокойнее, вновь и вновь повторял он себе. Она же не мертва. Однако всякий раз сердце подсказывало ему, что, возможно, было бы лучше, если б она умерла. Или если бы умер он.

После ее смерти он мог бы исцелиться. Собственная смерть избавила бы его от боли.

Какого черта Вило возится там так долго?

Хэри терпеть не мог ожидания. В такие минуты ничего не остается, кроме как расхаживать туда-сюда и раздумывать, – а в его жизни чересчур много вещей, о которых лучше не думать.

Он огляделся в поисках отвлекающего объекта. Он даже осмотрел искусственные утесы, по которым в бассейн сбегали водопады, подумав, что подъем на пятидесятиметровую высоту по скользким от воды камням может развеять его мысли о Шенне.

Он вел себя так с того самого дня, как они расстались. Быть занятым. Абстрагироваться. Не думать об этом. Способ был не так уж плох и помогал ему. Иногда он не вспоминал о Шенне часами, днями или даже неделями.

Однако Хэри был больше тактиком, нежели стратегом. Он неизменно побеждал в битвах, однако в такие дни, как этот, вынужден был признавать, что проигрывает войну.

Сейчас ему не желало помочь даже восхождение на скалу: наметанным глазом он заметил выступы для рук и ног, явно сотворенные для таких, как он. Скала была сделана специально для того, чтобы лазить на нее, и у Хэри это заняло бы не больше времени, чем подъем по лестнице.

Он с отвращением покачал головой.

– Эй, Кейн! – крикнула девушка, резвившаяся в бассейне. – Хочешь, позабавимся?

В бассейне плавали, плескались и играли две девушки из компании «Вило Интерконтинентал». Длинноногие, лоснящиеся, прекрасно сложенные, с великолепными зубами и грудью, они предназначались исключительно для того, чтобы развлекать гостей Вило. Обе были ошеломляюще красивы. Хирургическое наведение красоты входило как часть оплаты их пятилетнего контракта, по окончании которого они были вольны искать удачи где угодно. Сейчас они работали для Хэри: играли бедрами и ягодицами, грациозно изгибали загорелые спины, поднимали к небу груди. Это могло бы выглядеть весьма привлекательно, если б не было столь нарочито.

Девушка, позвавшая Хэри, скользнула за спину подруги и обняла ее; одна рука легла поверх груди, другая скользнула под водой к лону. Она грациозно изогнула шею, чтобы поцеловать плечо партнерши, и призывно взглянула на гостя.

Хэри вздохнул. Он подумал, что вполне мог бы присоединиться; в конце концов, в том, чтобы заняться любовью с парой девушек, заключалась некая честность. В отличие от падких на его славу женщин, встречавшихся буквально всюду, эти были профессионалами. Они не станут притворяться, что интересуются им, и не потребуют его внимания.

Несколько лет назад он наверняка прыгнул бы в бассейн. Однако теперь, после того как он нашел любящего и любимого человека, внесшего смысл в избитое словосочетание «заниматься любовью», он не мог поступить так. Это даже не интересовало его. Любовь с девушками из бассейна была бы чисто механическим, примитивным процессом, усложненным разнообразными фантазиями партнерш.

Затянутый в камзол слуга с подносом беззвучно появился возле Хэри, предложив ему бокал скотча.

Хэри взял бокал.

– Ну как, Кейн?

Майклсон вздохнул.

– Зовите меня Хэри, ладно? Почему-то никто не помнит, что у меня есть имя.

– А, ладно, Хэри. Я только хотел сказать, что я ваш большой поклонник, я даже… а, не важно.

– Ладно.

Однако слуга – Майклсон подумал, что его могли бы звать Андре – все еще стоял возле него. Хэри сделал глоток и стал смотреть на резвящихся девушек.

Слуга откашлялся.

– Конечно, я получаю только ваши записи, – произнес он самозабвенно. – А один раз мне даже удалось попасть в виртуальный мир, это когда господин Вило брал нас с собой отдохнуть, несколько лет назад. Это было здорово. Конечно, мы не могли попасть в виртуальность в вашем образе – это очень дорого, но нам достался Йотери-привидение. Помните его?

– С какой стати?

Хэри зевнул. Почему это люди считают, что все актеры знают друг друга?

– Ну, я это… не знаю. Вы убили меня – ну, то есть его – в заповедных лесах Анханы.

– А, да, – пожал плечами Хэри, вспоминая ажиотаж в Студии, когда он вернулся из этого Приключения. – Йотери следил за мной день или два, прежде чем я поймал его. Откуда мне было знать, что это актер? Он мог бы сообразить, что лучше не попадаться мне на пути.

– Вы даже не запомнили его?

– Я убил много людей.

– Господи! – Слуга придвинулся ближе, обдав Хэри запахом красного вина – видимо, выпил для храбрости. – Знаете, иногда я мечтаю о том, чтобы стать вами… стать Кейном, понимаете?

Хэри мрачно усмехнулся.

– Я тоже иногда мечтаю об этом.

– Я не совсем понял… – нахмурился слуга. Хэри сделал еще глоток скотча, чтобы подогреть беседу. Даже пустая болтовня с поклонником лучше, чем размышления наедине с самим собой.

– Кейн и я – не один и тот же человек, понимаешь? Я вырос в Сан-Франциско, а Кейн – порождение Поднебесья. Его воспитал вольноотпущенник-паткан, кузнец и коновал. Когда мне было двенадцать, я был форточником, потому что еще не дорос до грабителя; Кейна в этом же возрасте продали работорговцу из Липке, потому что его семья умирала во время Великого Голода.

– Но это же вроде игры, да?

Хэри пожал плечами и сел на камни, устраиваясь поудобнее.

– Когда я нахожусь в Поднебесье, в облике Кейна, все вокруг кажется мне довольно реальным. Я специально учился верить в это. Поднебесье совсем не похоже на наш мир. Кейн может делать то, что мне недоступно; он не чародей, но принцип примерно тот же. Он быстрее, сильнее, безжалостнее меня, хотя, может быть, и не настолько умен. Это такая магия – воображением и силой воли ты заставляешь себя верить.

– Так действует магия, да? Я хочу сказать, что не совсем ее понимаю, но вы…

– Я тоже не понимаю, – кисло признался Хэри. – Все чародеи сумасшедшие. Как бы силой воли они способны создавать галлюцинации. А впрочем, не знаю. Сыграй как-нибудь за одного из них – поймешь, что у них в голове куча тараканов.

– Но тогда… – хихикнул слуга, – зачем же вы женились на чародейке?

И вот так всегда – разговор возвращается к Шенне. Хэри опорожнил бокал и незаметным движением запястья швырнул его через бассейн на камни. Бокал разлетелся блестящими брызгами, засверкавшими в радужных каплях водопада. Хэри взглянул на слугу и увидел на его лице испуг.

– Прибрал бы, пока хозяин не пришел.

– Господи, Кейн, я не хотел…

– Забудь, – сказал Хэри, ложась на камни и закрывая глаза локтем. – Иди и прибери.

В сознание нагло ворвались завершающие эпизоды «Слуги Империи». Он почти чувствовал у себя под головой колени Шенны, почти вдыхал запах ее кожи, почти слышал, как она шепчет, что любит его и что он должен жить.

Самым счастливым воспоминанием, которое явилось ему, лежащему на камнях у бассейна Вило, была картина, когда он лежал на склизких булыжниках узкой улочки Анханы и истекал кровью.

Его разбудила упавшая на лицо тень. Сердце подпрыгнуло, и он начал подниматься, прикрывая глаза от солнца, не дыша…

В лучах солнца над ним стоял Вило.

– Я отправляюсь во Фриско. Поехали, Хэри, подброшу тебя домой.

4

«Роллс-ройс» Вило немного накренился, въехав в зону служебного транспорта. Бизнесмен отстегнул страховочный ремень пилота, вошел в салон и налил себе солидную порцию «Метакси». Одним глотком выпил треть бокала и уселся на маленький диванчик, касавшийся углом софы, на которой сидел Майклсон.

– Хэри, я хочу получить тебя назад вместе с Шенной, – без обиняков заявил Вило.

Только благодаря многолетнему общению с начальством Хэри умудрился сохранить непроницаемое выражение лица. Он, жаждал этого, однако боль в груди подсказывала, что он никогда не будет к этому готов.

Ему казалось, будто он не может повернуть голову, чтобы не наткнуться на воспоминание о ней, будто каждое слово, сказанное в его присутствии, напоминает о его муках и желаниях – о том, что в конце концов он оказался недостаточно хорош для нее.

Он стал смотреть в большое окно на боку «роллс-ройса». Далеко внизу мелькали снежные пики Скалистых гор.

– Мы уже обсуждали это, – устало сказал Хэри.

– Да, обсуждали. И я не хочу снова возвращаться к этому разговору, понимаешь? Ты уладишь свои дела с ней. Я не шучу.

Хэри молча покачал головой. Его руки были зажаты меж коленей, как у строптивого ребенка. Он посмотрел на них и неожиданно стиснул пальцы так, что заболели суставы.

– Можно выпить?

– Конечно, – ответил Вило. – Наливай сам. Хэри подошел к бару и встал спиной к бизнесмену, делая вид, что выбирает ликер. Наконец он произвольно нажал на кнопку – автомат заурчал, прожужжал и выдал какой-то алый фруктовый концентрат с мерзким запахом. Хэри не мог больше тянуть время. Он отхлебнул из стакана и скорчил гримасу.

– В чем у тебя проблема? – спросил Вило. – Я уже третий раз прямо, без уверток говорю тебе, что хочу видеть вас вместе. Так в чем же дело?

Хэри снова покачал головой.

– Все не так просто.

– Опять двадцать пять! Я позволил тебе жениться на ней в первую очередь потому, что это пошло на пользу твоему имиджу – да и моему тоже. Мне надо было поближе сойтись с Шермайей Дойл, так как она проявила крайнюю несговорчивость при продаже компании.

Дойлы слыли семейством богатых бездельников, но Шермайе нравилось заниматься инвестированием и вообще бизнесом; она покровительствовала многим актерам, отдавая предпочтение Шенне.

Вило сделал очередной глоток бренди и задумчиво продолжал:

– «Грин Филдз Текнолоджиз»… Знаешь, я уже пять лет пытаюсь понять, что творится в сельском хозяйстве. Сейчас «ГФТ» разработала какое-то вещество, которое позволит сделать пустыню Каннебраска пригодной для земледелия. Дойл беспокоят рабочие и младшие специалисты компании, и я почти убедил ее, что не стану их увольнять. Идиотка! Так вот, я говорил с ней о Шенне, и она сказала, что не будет настаивать на вашем воссоединении. Она считает, вы сами должны разобраться во всем. Плюнь на это! Дойл просто истеричка, к тому же мягкосердечная. Вечно она колеблется. Если вы с Шенной снова сойдетесь, это может перетянуть чашу весов на мою сторону. Так вперед!

– Это она бросила меня, Вило, – пробормотал Хэри, в который раз удивляясь боли, последовавшей за этими словами. – Я ничего не могу поделать.

– Да она совсем рехнулась! – воскликнул Вило. – По меньшей мере пять биллионов женщин отдали бы обе сиськи и яичник за одну ночь с тобой, черт побери!

– Ночи тут ни при чем.

– Это уж точно, – похабно осклабился Вило. Хэри стал пялиться на алую пену в своем стакане.

– Она… тьфу, черт! Не знаю. Думаю, она поняла, что я не Кейн. Все началось… – он тяжко вздохнул, – все началось с той истории с Тоа-Фелатоном, если хотите знать.

Вило кивнул.

– Я знаю. Именно поэтому сегодня я выбрал для тебя ту самую запись.

Хэри застыл, сжав уголки рта.

– Она бросила тебя потому, что ты сволочь, – заявил Вило, тыча пальцем ему в грудь. – Она бросила тебя потому, что не могла жить с кучей дерьма, которая вынашивала мысль об убийстве и обращалась с женой как с грязью.

Красный туман начал заволакивать глаза Хэри.

– Я никогда… – вскричал он, но тут же овладел собой и продолжал уже спокойнее: – Мое обращение с ней тут ни при чем. Я относился к ней как к королеве.

Стакан задрожал у него в руке, и капля напитка упала на ковер. Красное пятно казалось кровавым.

Вило проследил за его взглядом и хмыкнул.

– Отчистишь потом. Я еще не закончил с тобой. Он допил свой стакан и, подавшись вперед, нахмурился, от чего по его лицу пошли морщины.

– Я понимаю, ты несколько возбужден, но тебе придется меня выслушать. Я хочу, чтобы ты вернулся к Шенне – и точка. Сделай все, что для этого потребуется. Если она решит, что ты слишком… ну, не важно, постарайся стать не слишком. Понял? Мне наплевать, чего это будет стоить. Выполняй!

– Вило… – оробел Хэри.

– Никаких «Вило», Майклсон. Я и так слишком много тебе позволяю. Я не мешаю тебе изображать на публике жеребца и даю тебе кучу денег. Пришло время расплатиться. Ты никогда не задумывался об этом, так помни, что ты не единственный дрянной актеришка у меня в компании.

Вило откинулся в кресле и умолк – пусть Хэри поразмыслит, В ушах у Майклсона зазвенела кровь. Он медленно и осторожно поставил стакан на бар, внимательно глядя на свою руку. Потом так же медленно и осторожно обернулся к хозяину и ровным мягким голосом произнес:

– Хорошо, Вило. Согласен.

5

Хэри стоял у высокой сетчатой ограды, окружавшей покрытое травой поле Эбби, и смотрел, как Вило на «роллс-ройсе» мастерски взлетел над лугом, подготовив турбины к полету еще до того, как машина взмыла над деревьями. Хэри прищурился от воздушного вихря, но все же стоял непоколебимо, демонстрируя уважение, до тех пор, пока «роллс-ройс» не исчез в толстом облачном слое над Сан-Франциско. На облаках дрожал кроваво-красный отсвет уличных фонарей и рекламной иллюминации.

Хэри приблизился к широким дверям из бронированного стекла, которые вели на террасу, приложил руку к сканеру и произнес:

– Дорогая, я вернулся.

Пауза была очень короткой – первоклассный сканер быстро идентифицировал его руку и голос, отключил систему безопасности и открыл магнитные запоры. Спрятанные в стенах приводы компенсировали большую часть усилия, необходимого для открытия двери, благодаря чему бронированное стекло показалось не тяжелее старомодного плексигласа.

Едва хозяин ступил на террасу, как под потолком зажглись лампы, а Эбби промолвила:

– Здравствуй, Хэри! Тебе пришло четырнадцать сообщений.

Из мебели на террасе стоял прекрасный старинный гарнитур с гнутыми ножками. Хэри с волнением пересек комнату, ни к чему не прикасаясь. Как только он подошел к двери, зажегся свет в гостиной.

– Эбби, запрос: есть сообщения от Шенны?

– Нет, Хэри. Прокрутить сообщения?

Домашний компьютер так отрегулировал вмонтированные в стены динамики, что мягкий голос Эбби раздавался совсем рядом, из-за левого плеча Майклсона. Шенна терпеть этого не могла: она не любила разговаривать с домом и так надоедала Хэри, что однажды они чуть не подрались.

Хэри вздохнул. Он остановился в холле, на розовом с прожилками мраморном полу, и посмотрел в пустой пролет лестницы, ведущей на лоджию второго этажа.

– Ладно, Эбби, – сказал он, – прокрути сообщения.

Зажегся ближайший настенный экран, который загораживал служебный лифт за ступеньками. Хэри отвернулся и пошел вверх по лестнице, не глядя на лицо, однако голос был знакомый – почтительно хнычущий голос его адвоката. Несмотря на то что адвокат являлся профессионалом, то есть принадлежал к той же касте, что и его хозяин, вел он себя униженно – видимо, актеры имели какое-то социальное преимущество перед юристами.

Шаги Хэри эхом отдавались в помещении. Остававшиеся позади него настенные экраны гасли; вместо них впереди зажигались другие. Все они показывали одно и то же потное лицо адвоката, объяснявшего, что прошение Хэри о переходе в касту администраторов отклонено. Адвокат считал, что Студия поступает так из-за популярности Кейна – уход Майклсона из актеров мог повлечь за собой серьезные финансовые проблемы.

Войдя в спортзал, Хэри сбросил костюм профессионала. Его не интересовал рассказ адвоката; собственно, он и не ожидал иного заключения. Помимо этого адвокат сообщил, что и ходатайство о пересмотре дела его отца опять отклонено.

Остальные сообщения были еще менее интересны. Местная газета «Профешионалз трибюн» обращалась за поддержкой в предстоящих выборах, восемь звонков поступили от различных благотворительных организаций с мольбами о помощи; были еще приглашения на местные телестудии и просьбы об интервью. Хэри пришла в голову мысль, что следовало бы расширить круг секретарских обязанностей Эбби и научить ее кратко излагать содержимое почты. Это будет недешево – все модификации искусственного интеллекта стоят бешеных денег, – однако дело того стоит, по крайней мере не придется больше слушать хнычущие голоса и видеть до тошноты искренние, щенячьи глаза просителей.

Когда Майклсон бывал дома, большую часть времени он проводил в спортзале. Именно это помещение да еще движущуюся дорожку на втором этаже Эбби Шенна оставила в неприкосновенности. В прочих местах собственного дома Хэри чувствовал себя гостем.

Облачившись в шорты, Хэри приступил к тренировке с гелиевым манекеном; он не стал надевать ни перчаток, ни специальной обуви. Его подстегивало нетерпение. Чем сильнее он бил, тем тверже становился манекен; наконец он обрел прочность человеческой кости. Хэри продолжал вымещать клокотавшую в нем злость, и его мощные удары сопровождались звуками, напоминавшими хруст ломающихся позвонков.

Майклсон почувствовал, как постепенно расслабляются плечи, а сам он начинает согреваться – с той пугающей медлительностью, которая напоминает о приближении сорокового дня рождения. Содрогнувшись, он сильнее замолотил кулаками. Он уже не видел перед собой манекена – его глазам предстала сцена убийства Тоа-Фелатона, целиком завладевшего сознанием. Он пытался изгнать мрачные мысли, но тщетно – они не уходили.

Было глупо винить в случившемся Студию: Кейн сам выбрал задание и согласился поработать на Монастыри, хотя Студия заверила Майклсона, что гораздо предпочтительнее война между Анханой и Липке. Война – это априори верная прибыль, к тому же она позволяла молодым актерам подняться на гребень популярности. Хэри пришлось выступить перед Советом планирования, дабы убедить его в необходимости убийства. Он доказывал, что убийство принца-регента дестабилизирует систему феодализма Анханы; что гражданские войны бывают более кровавыми и более неприятными, чем война между любыми двумя державами, разделенными федеральной границей.

Он даже не предполагал, что окажется так близок к истине.

Последовавшая за убийством бойня, когда члены правительства рвались к власти и резали конкурентов, была ужасна даже по меркам Поднебесья. Бедная маленькая инфанта Тел-Тамаранта, регентом которой был Тоа-Фелатон, пережила своего дядю всего на несколько часов. Герцоги опасались, что она станет чьей-либо марионеткой, – в результате первой жертвой войны за престол оказалась хорошенькая наивная девятилетняя девочка.

Иногда – как, например, сейчас, – беспощадно избивая гелиевый манекен, Хэри видел на его месте себя, даже ощущал, как под ударами хрустит его собственная шея.

Запись «Слуги Империи» была в своем роде уникальна. Несмотря на свою репутацию, Кейн редко убивал столь открыто и хладнокровно: это не нравилось зрителям. Им хотелось больше действия, больше риска – некоторые даже предпочитали честный бой. Сцена убийства принца-регента оставалась популярной спустя три года в основном благодаря жестокости, с которой Кейн проложил себе путь из дворца. Кроме двух стражников, старшего дворецкого и принца-регента, он убил еще четверых мужчин и одну женщину – всего девять человек. После этого он сам едва не умер, а его отчаянные попытки выбраться из дворца Колхари внесли в события большую остроту.

Будь он и вправду жителем Поднебесья, он умер бы в тот же день. Даже врачи из бригады Студии, оснащенные суперсовременными медицинскими технологиями, едва успели спасти ему жизнь после его срочной эвакуации. Когда раненый Кейн упал, теряя сознание, на темной улице Старого Города Анханы, последнее, о чем он подумал, это что Студия позволит ему истечь кровью, поскольку он не сумел добраться до точки переноса,

Для него было сделано исключение, причем на высшем уровне – принимать подобные решения мог только Женевский Совет попечителей. За Майклсона просил лично Артуро Коллберг, председатель сан-францисской Студии; к нему присоединился исполнительный директор Студии Тернер – сообща они выбили аварийную эвакуацию, благодаря которой он остался жив.

Аварийная эвакуация – вещь еще более редкая, чем алмаз без изъяна. Ведь если актера можно будет вытащить из любой мелкой заварушки, пропадет все напряжение, создаваемое сюжетом. Даже такие звезды, как Кейн, иногда погибали; именно поэтому виртуальные записи сохраняли свою популярность. Всегда присутствовала вероятность того, что нынешнее Приключение может оказаться для актера последним. И это незабываемое впечатление от пребывания в роли суперзвезды, когда его или ее зверски убивают, причем в реальном времени и в реальных ощущениях, чрезвычайно заманчиво для семей праздножителей и инвесторов.

Именно это и происходило с лежавшим в груде мусора и огрызков Кейном. Кровь лилась сквозь пальцы на склизкие булыжники, когда Кейн вдруг очнулся и увидел упавшую на него тень.

Хэри прислонился лбом к теплому после тренировки гелиевому манекену и обхватил его руками – так усталый боксер идет в клинч, чтобы удержаться на ногах. Воспоминания грызли его, как терьер грызет крысу, стараясь встряхнуть ее порезче, чтобы в конце концов сломать ей позвоночник.

Грязный переулок… тень на лице… Он открывает глаза и смотрит на силуэт, подсвеченный сзади городскими огнями…

Над ним стояла Шенна. На ее лице застыло выражение леденящего ужаса.

Она попала в Анхану сама по себе, в собственном Приключении, в роли Пэллес Рил. (Анхана накануне войны за престол была излюбленным местом записи различных сюжетов.) Крики во дворце, возгласы перепуганной стражи, пронзительные звуки труб и жестокая охота на людей на улицах Старого Города… Актеры слетались на эти сцены, как мухи на мед. Каждый из них надеялся привнести в свои третьеразрядные Приключения некую занимательность. Из сотен мужчин и женщин, искавших Кейна тем утром, только Шенна догадалась срезать путь через зловонный переулочек, где лежал виновник событий, все еще держа в кулаке окровавленные волосы, на которых болталась голова Тоа-Фелатона.

Только Шенна села рядом с ним, положила его голову себе на колени и гладила его волосы до тех пор, пока свет вокруг не померк.

Их брак просуществовал меньше года.

Было бы гораздо лучше, если б Хэри действительно умер в тот злосчастный день. Зачем Совет дал разрешение на аварийную эвакуацию, чтобы буквально в последний момент их с Шенной перенесло в реальность, где было гораздо холоднее, чем в том грязном переулке?

Их швырнули на Землю. Их бросили в объятия друг другу.

Вначале – когда они встречались, когда Хэри начал ухаживать за будущей женой и когда они только поженились – Шенна считала Кейна всего лишь персонажем Приключения. Она верила – в душе Хэри, в самом сокровенном ее уголке, притаился хороший, достойный человек. Она думала, что никто, кроме нее, не мог разглядеть этого – и так продолжалось до того самого утра, когда она положила его голову к себе на колени.

Когда ее взгляд упал на булыжники мостовой и на валявшуюся поодаль, похожую на шар голову пожилого человека с лохмотьями кожи на шее и кровавой дырой вместо глаза, она впервые засомневалась в муже.

Это еще не был конец их семейной жизни – нет, это было бы слишком просто. Ни он, ни она не привыкли пасовать перед проблемами. Они цеплялись друг за друга из последних сил, ссорились, мирились и снова ссорились, выворачивали себя наизнанку друг перед другом, не задумываясь о последствиях. Как всегда, Шенна поступила разумно и практично: она отпустила Хэри.

Уходя, она забрала с собой его покой.

Хэри оторвался от манекена и ударил его сбоку. Тот сложился пополам, как врезавшаяся в столб машина. Хэри начал исступленно колотить манекен кулаками, одеревеневшими пальцами, локтями, коленями, предплечьями, пальцами ног, пятками и головой. Но, сколько ни разжигал себя, он так и не смог почувствовать злость. А между тем злость была его единственным спасением от боли.

Наконец он стал задыхаться и остановился. Ему было нужно совсем не это – и он знал, откуда могла прийти помощь.

Ему необходимо вернуться в Поднебесье.

Ему необходимо стать Кейном.

И еще ему необходимо причинить кому-нибудь настоящую боль.

Как всегда, не обнаружив для этого подходящего объекта, он выбрал себя.

– Эбби, вызови Шенну, – приказал он. – Посылать только звук.

Зажегся настенный экран. Явление ее лица, ее зеленых глаз резануло словно ножом.

Разумеется, это была всего лишь запись – она, как и Хэри, давно уже не отвечала на звонки лично.

– Здравствуйте, – радостно, тепло и искренне произнесло изображение. – Я Пэллес Рид, странствующая чародейка. Кроме того, я Шенна Лейтон, актриса.

«Шенна Лейтон Майклсон», – добавил про себя Хэри.

– Если у вас есть какое-либо сообщение для Пэллес Рид или для Шенны Лейтон, говорите.

У Хэри пересохло во рту. Он был не в состоянии издать хотя бы звук, он мог лишь смотреть на нежный изгиб шеи, изящный овал лица, густые короткие кудри. При воспоминании о ее мягких волосах пальцы его дрогнули. Если б он закрыл глаза, то представил бы ее всю, до последней складочки кожи.

«Я изменюсь», – мысленно пообещал он изображению, однако не произнес ни слова, зная, что это бесполезно. Возможно, она подыграет ему хотя бы несколько дней, чтобы обмануть Вило. Возможно, она еще не настолько отдалилась от него, чтобы не помочь ему, но Хэри не мог просить об этом.

Отказ ранил бы его слишком больно – больнее могло ранить только ее согласие.

Шенна не раз говорила, что ей было горько расставаться с ним. Хэри не знал, правда ли это, не ведал, страдает ли она так же сильно, как он. Наверняка нет.

Руки его дрожали, в голове был полный сумбур. Он понял, чего ему так долго не хватало – он ждал повода поговорить. Благодаря настойчивым требованиям Вило ему было о чем поговорить с Шенной, не упоминая о том, что он не мог жить без нее, как бы ни притворялся. Он только не знал, как рассказать о случившемся помягче, дабы это не прозвучало как «наши покровители решили, что мы должны быть вместе».

Надо было что-то сказать. Он откашлялся и произнес:

– Шенна, привет. Это Хэри. Я…

– Минутку, – прервало его изображение, теперь уже в роскошном серо-голубом костюме, который Шенна носила в Поднебесье, будучи Пэллес Рид. – Поздравляю вас! Вы вошли в список моих друзей.

«Друзей? – подумал про себя Хэри. – Это мы друзья?»

– Как своему другу я могу сказать вам, что сейчас нахожусь в Приключении и вернусь вечером восемнадцатого ноября. До тех пор не ожидайте ответного звонка, и я постараюсь не разочаровать вас.

Хэри понуро ссутулился. Из-за всех треволнений он позабыл, что Шенна еще неделю назад отправилась на съемку очередного эпизода в своем Приключении. Хэри небрежно шлепнул ладонью по кнопке, разрывая связь. Шенны не было на Земле. Ее не было даже в этой Вселенной.

«Моя жизнь – короткий нырок в глубокое дерьмо», – устало заключил Хэри.

6

Пронзительный визг экрана резанул уши. Хэри вздрогнул и завертел головой. Было позднее утро, когда он начал пить: сейчас он сидел, закрыв глаза и силясь понять причину шума. Он тер глаза до тех пор, пока не разомкнулись наконец веки, а во рту снова появился привкус крови. Вспышка лившегося в окно спальни солнечного света словно взорвалась в мозгу.

«Который час? Полдень, что ли?»

– Эбби, – хрипло произнес Хэри, – затемни окна. Сумерки.

– Просьба повторить команду, Хэри. Он откашлялся и сплюнул в стоявшую у тумбочки плевательницу.

– Эбби, затемни окна. Сумерки. Комната постепенно темнела. Хэри повысил голос, пытаясь услышать самого себя сквозь визг экрана:

– Эбби, запрос: что это за чертов шум?

– Просьба повто…

– Да, да. Эбби, стереть слово «чертов». Повтор.

– Это сигнал чрезвычайно важного сообщения под кодом «крайне срочно».

– Эбби, вопрос: какой код?

– Оно помечено как «эта чертова распроклятая Студия», Хэри.

– Черт! – Хэри затряс головой в надежде привести ее в нормальное состояние.

Пометка «эта чертова распроклятая Студия» стояла на коде, который он дал Гейлу Келлеру, личному секретарю Артуро Коллберга, председателя сан-францисской Студии. Видимо, у Гейла были плохие новости.

– Эбби, только звук. Ответить. Внезапно визг сменился молчанием.

– Слушаю, Гейл. Это Хэри.

– Профессионал Майклсон? – Голос секретаря звучал неуверенно: подобно большинству людей, он испытывал дискомфорт, разговаривая с невидимым собеседником. – Э-э… администратор Коллберг хотел бы встретиться с вами в своем офисе, профессионал.

– В своем офисе? – машинально повторил Хэри. Коллберг никогда не принимал посетителей в собственном офисе. Хэри не был там вот уже десять лет. – В чем дело? Мое следующее Приключение запланировано только на начало будущего года.

– Э-э… видите ли, профессионал, я не знаю, что произошло. Администратор не сказал мне. Он только просил передать, что это касается вашей жены.

– Моей жены?

«А разве что-нибудь может не касаться моей жены», – с горечью подумал Хэри, а вслух произнес:

– В чем дело? С ней что-то случилось? – Сердце сильно стукнуло, а потом учащенно забилось. – С ней все в порядке? Что происходит?

– Я не знаю, профессионал Майклсон. Мне сказали только, что…

– Понял, понял, – перебил его Хэри.

Он свесил ноги с кровати, встал и внезапно обнаружил, что не чувствует похмелья. Сколько времени ему понадобится, чтобы принять душ и одеться? Нет, к черту душ – у него слишком мало времени. Почистить зубы? Или дыхнуть на председателя перегаром скотча? А пошло оно все к черту!

– Я выезжаю. Скажите ему, что я буду через полчаса. Скажите… скажите, что я уже еду.

День первый

– Я не единственный убийца.

– Никто и не говорит, что единственный. Не в этом дело, Хэри.

– Я тебе скажу, в чем дело. В том, как я стал звездой. В том, как я плачу за этот дом, за машины, за наш столик в «Por L 'Oei». В том, как я плачу за все!

– За все платишь не ты, Хэри, а Тоа-Фелатон. Его жена. Его дочери. Тысячи жен, мужей, родителей детей. Вот кто платит за все это.

1

– Его зовут… э-э… Ма'элКот. – Администратор Коллберг облизнул толстые бесцветные губы и продолжил: – Мы считаем, что это псевдоним.

Хэри стоял неподвижно перед массивным столом председателя. Он мысленно проворчал: «Конечно, псевдоним, идиот». А вслух заметил:

– На языке пакили «элКот» значит «огромный», «безграничный». Приставка «Ма» означает первое лицо глагола «быть». Это не имя, это хвастовство. – «И не будь ты таким идиотом, ты знал бы об этом».

Эти безмолвные комментарии никак не отразились на его лице – оно оставалось невозмутимым благодаря годам практики.

Широкий прямоугольный экран транслятора «Сони» позади стола показывал вид, вряд ли имевший какое-либо отношение к реальному миру за стенами здания. На экране в озеро опускалось осеннее солнце, в то время как сам офис находился на подземных этажах комплекса.

Внутренний офис был святилищем, куда мало кого допускали. За те одиннадцать лет, что Коллберг был председателем, даже Хэри – сан-францисская звезда первой величины, постоянный член списка самых высокооплачиваемых актеров мира – был здесь всего однажды. Офис был небольшой и округлый, без единого острого угла. Генератор климата поддерживал в комнате прохладу, поэтому Коллберг здесь не потел – почти никогда не потел.

Председатель сан-францисского отделения Студии был рыхлым коротышкой, не столько толстым, сколько шарообразным и упитанным. Светло-серые пряди волос едва прикрывали голову, обезображенную шрамами неудачных пластических операций, а глаза были окружены жировиками, цветом и консистенцией напоминавшими прокисшее тесто.

Хэри видел такое лишь однажды за всю свою жизнь, когда Кейн освободил нескольких рабов племени огрилло в Зубах Божьих. Огрилло выращивали их в вонючих подземных пещерах подобно скоту – Кейну попадались подростки, никогда не видевшие солнца – и кастрировали, чтобы сохранить мясо сочным и сладким. Кожа этих рабов была очень похожа на кожный покров Коллберга.

Впрочем, одернул себя Хэри, об этом не стоит думать слишком долго, не то можно содрогнуться.

Коллберг поднимался по служебной лестнице одновременно с Кейном. Он был рядом с Хэри, когда тот снял Приключение, позже названное «Последний оплот Серено». Запись имела шумный успех, Кейн попал в первую десятку, а Коллберг стал председателем Студии и помог ему в этом. С того самого момента благодаря безошибочному чутью Коллберга, способного мгновенно улавливать предпочтения публики, Студия Сан-Франциско начала свое восхождение к вершинам известности. Считалось, что Коллберг стал наследником бизнесмена Вестфилда Тернера, президента и исполнительного директора Студии. Коллберг был единственным – если не считать самого Хэри, – кто сделал Кейна знаменитым.

Хэри презирал его, вернее, испытывал к нему отвращение человека, обнаружившего в своей тарелке таракана.

Коллберг продолжал разглагольствовать о Ма'элКоте, провозгласившем себя императором Анханы.

– Вы должны обратить на это внимание, Майклсон, – заявил председатель. – Ведь именно вы посадили его на трон.

В этом был весь Коллберг – он мог потратить час, чтобы добраться до причины, по которой вызвал к себе Хэри. По дороге к нему Хэри прибег к обычному беспроволочному телеграфу, расспросив швейцаров, охрану, секретарей и даже этого задаваку Гейла Келлера. Никто ничего не знал о Шенне; что бы ни случилось, слухи еще не успели просочиться.

Коллберг даже не произнес ее имени. Хэри инстинктивно сжал кулаки, борясь с желанием выбить из председателя все, что тот знает.

– Во-первых, – безапелляционно заявил он, – я не возводил Ма'элКота на трон. Он сам туда забрался.

– После того как вы убили его предшественника. Хэри пожал плечами – за прошедшую неделю он довольно часто слышал упоминания об этом.

– Во-вторых, – добавил он, – я больше не стану убивать. Коллберг моргнул.

– Что вы сказали?

– Я. Больше. Не буду. Убивать, – медленно, с расстановкой произнес Хэри, невольно скатываясь на оскорбительный тон. – Я буду сниматься только в обычных приключениях вроде «Отступления из Бодекена».

Председатель сомкнул толстые губы.

– Вы сниметесь в этом эпизоде.

– Вы уверены, администратор?

Смешок Коллберга был таким же водянистым, как его глаза.

– А этот Ма'элКот впечатляет – он военный волшебник, неплохой генерал. Вот, взгляните-ка.

Транслятор мигнул и продемонстрировал обработанную на компьютере картину, которую увидел какой-то актер. Хэри узнал место: отделанная известняком платформа, возвышающаяся над изогнутой стеной Храма Проритуна, сияющего в ярком солнечном свете Анханы. Актер, через которого передавалась картина, стоял спиной к фонтану. Судя по всему, толпа прижала его к статуе Тоа-Фелатона – тысячи людей всех возрастов и профессий толпились вокруг.

Человек, стоявший на крыше перед толпой, казался великаном рядом с окружавшими его Рыцарями двора; ростом он был с их кроваво-красные алебарды. Он яростно потрясал кулаком величиной с человеческую голову.

Кольчуга Ма'элКота излучала обсидиановое мерцание. Ее покрывал блестящий белый плащ, разлетавшийся за спиной генерала подобно орлиным крыльям. Его огненные волосы рассыпались по плечам и чуть колебались под едва ощутимым ветерком. Торчавшая между прутьями забрала борода обрамляла широкобровое лицо с чистыми глазами, явно принадлежавшее человеку безупречно честному и благородному.

Звукового сопровождения не было, но Хэри все равно не мог оторвать от экрана глаз. Когда Ма'элКот сурово нахмурился, казалось, даже небо потемнело. Однако стоило предводителю с любовью посмотреть на народ, как его просветлевшее лицо создало эффект разливающейся по небу весенней зари.

Хэри понял – кто-то управляет солнечным светом. Несмотря на размеры охваченной территории, с такой задачей мог бы справиться хороший иллюзионист. Но выглядело все так натурально…

Майклсон невольно хмыкнул.

– Неплохо у него получается.

– О да, – согласился председатель, – неплохо. Кроме того, он пугающе умен.

– Да ну?

– Э-э… видите ли… – откашлялся Коллберг, – такое впечатление, что он самостоятельно изобрел модель полицейского государства.

– Умен, – пробормотал Хэри, глядя на экран. Несколько раз ему уже приходилось мельком видеть Ма'элКота, в основном на парадах в честь великой победы в Равнинной войне, однако он впервые видел этого человека в деле. В его движениях и жестах проглядывало что-то знакомое. Хэри знал, эта загадка будет мучить его до тех пор, пока тайна не раскроется.

Где же он встречал такую манеру поведения?

– …вечный враг, – говорил тем временем Коллберг. – У нацистов это были евреи, коммунисты боролись с контрреволюционерами, у нас есть вирус HRVR. Ма'элКот изобрел нового вечного врага. Когда ему нужно уничтожить политических недругов, он объявляет их «актири».

«Актири», бранное слово из Западного наречия, имело множество значений: еретик, злодей, убийца, каннибал и прочее в том же духе. Этим словом назывались злобные демоны: принимая вид обычных людей, они обманывали их, заставляли красть, убивать и насиловать. Будучи убитыми, сии демоны исчезали с ослепительной вспышкой.

Слово пришло в Поднебесье из английского языка. Первые появившиеся в этом мире тридцать лет назад актеры были подготовлены гораздо хуже, а потому произвели на местных жителей незабываемое впечатление.

– Охота на ведьм, – произнес Хэри.

– Актир-токар, – поправил Коллберг. – Охота на актеров.

– Неплохо, – заметил Хэри, прикоснувшись к своей голове над левым ухом, где располагался речевой центр мозга. – Вы можете доказать свою невиновность, только позволив просканировать ваш мозг в поисках ментопередатчика. К этому времени вы будете мертвы, но если ваше тело еще уцелеет, вам принесут извинения. – Он пожал плечами. – Ничего нового. Студия уже открыла свободный доступ к свежим сообщениям о происходящем в Анхане. Я не стану убивать этого человека для вас.

– Майклсон… Хэри, постарайтесь понять. Этот тип не только поймал нескольких актеров – спасибо хоть не звезд, – но еще и затеял жестокий актир-токар, чтобы уничтожить политическую оппозицию, хотя о невиновности этих людей он прекрасно осведомлен.

– Вы говорите не с тем Майклсоном, – ответил Хэри. – Вам нужна моя жена.

Коллберг прижал к губам пухлый палец.

– Ах да, ваша жена… Видите ли, как Пэллес Рил, она уже заинтересовалась происходящим.

Один только звук ее имени, исторгнутый из уст Коллберга, словно иглой пронзил Хэри.

– Да, я слышал об этом, – негромко произнес он сквозь зубы. – «Алый бедренец», она там играет.

– Думаю, я должен рассказать вам об истинном положении вещей, Хэри. Мы, представители Студии, должны строить планы с дальним прицелом. Акир-токар вскоре прекратится, и актеров снова можно будет отправлять в Анхану. Там будет безопасно – абсолютно безопасно, понимаете? Если в Империи найдется настоящий правитель, он уничтожит огрилло и разбойников, перебьет драконов, троллей и грифонов, разделается с эльфами и гномами – да, со всеми существами, которые нужны нам для Приключений. Понимаете? Как только Ма'элКот войдет в роль настоящего правителя, Империя перестанет быть подходящим для Приключений местом. Уже сейчас Анхана не намного экзотичнее, чем, например, Нью-Йорк. Нельзя допустить, чтобы это продолжалось дальше. Система Студий, и наша Студия в частности, слишком много вложила в Империю Анханы. К счастью, Ма'элКот сосредоточил в своих руках почти всю полноту власти; получается нечто вроде классического культа личности. Если же он будет уничтожен, Империя останется вполне пригодной для наших целей.

– Шенне понравится эта мысль. Почему бы вам не обратиться к ней?

– Да бросьте, – пробормотал Коллберг. – Она ведь божий одуванчик, вы сами говорили. Вы не хуже меня знаете, что Пэллес Рил не убивает по заказу.

– Кейн тоже – с нынешнего дня.

– Майклсон…

– Если у вас возникнут какие-то проблемы, обсудите их с бизнесменом Вило, – угрюмо сказал Хэри.

При упоминании могущественного покровителя Хэри Коллберг даже глазом не моргнул. Более того, на его губах появилась слабая улыбка.

– Думаю, мы обойдемся без этого.

– Думайте что хотите, администратор. Кстати, вы еще не объяснили мне, каким образом все это связано с моей женой.

– Разве? – Коллберг встал и, потирая руки, изобразил притворное сожаление. – Пойдемте-ка со мной.

2

Огромный, от пола до потолка двухсотсемидесятидюймовый экран, вмонтированный перед виртуальным креслом в личной кабине председателя, не светился, когда Коллберг впустил Майклсона. Опять что-то новенькое, подумал Хэри, шаркая сандалиями по толстому бордовому ковру из кашемира.

Виртуальное кресло администратора было отделано орехом и лайкой, подушки содержали податливый гель, а все вместе создавало впечатление материнского объятия. Многочисленные манипуляторы держали наготове огромный набор различных продуктов – от тостов с ломтиками белухи до «Родерской Кристальной» – на тот случай, если Приключение будет демонстрироваться через экран, а не через шлем, висевший на спинке стула, придавая последнему сходство с электрическим.

Коллберг деликатно подтолкнул Хэри к креслу и промолвил:

– Не возитесь с ремнями, запись продлится всего двенадцать минут. Обойдемся без гипноза… Думаю, вы способны войти в Приключение без помощи химических препаратов.

– Приходилось, – пожал плечами Хэри.

– Вот и прекрасно. Садитесь.

– Не могли бы вы рассказать, о чем эта запись?

– Ну, эта запись сама все объяснит, – сказал Коллберг. Уголок его рта подрагивал, словно скрывал усмешку. – Прошу вас, – добавил он тоном, ничем не напоминающим просьбу.

Хэри опустился в кресло, в обволакивающее чувство нереальности. Ему никогда не приходилось видеть личную кабину Коллберга – и вдруг он сидит в его собственном виртуальном кресле, словно одолжил у него белье – поносить.

Хэри протянул руку за голову, чтобы взять шлем, но обнаружил, что тот уже находится у самой его головы. Щитки закрыли глаза, и Хэри закрепил регуляторы у носа и рта, глубоко вдыхая безвкусный очищенный воздух.

Он провел ладонями по подлокотникам в поисках регуляторов, но механизмы начали настраиваться самостоятельно. В его закрытые глаза хлынул поток света – шлем воздействовал на зрительный центр мозга; затем в потоке появились бесформенные пятна, постепенно превращавшиеся в геометрические фигуры – прямоугольники, квадраты, круги, – которые обретали объем и фактуру по мере того, как вмонтированные в шлем системы обратной связи считывали биотоки мозга и настраивали индукторы на его индивидуальные особенности.

То же самое было проделано и со слухом. Простой, еле слышный звон колокольчика распался на звенящие мелодии, в конце концов превратившиеся в баховскую «Иисусе, радость человечья». Потом стал слышен дрожащий звук струн, к которому присоединились инструменты и голоса, слившиеся в хорал из Девятой симфонии Бетховена. В тот же миг Хэри почувствовал, что стоит на вершине Медной горы и смотрит на летний пейзаж. По коже скользнул легкий ветерок, плечо ощутило скрученную в кольцо веревку, а ноги – тесные башмаки. Он вдохнул аромат крошечных желтых и белых диких цветов, учуял легкий запах живших в горах сурков.

И все же он знал, что сидит в виртуальном кресле Коллберга. Обычное кресло воспользовалось бы тестированием, чтобы впрыснуть ему в кровь химические подавители, препараты, которые заставили бы его забыть себя и сориентировать мозг на чистое восприятие, не пропущенное через сознание. Однако в кресле Коллберга не было необходимой для этого аппаратуры – администратор не мог позволить себе превратиться в другого человека и забыть о своих обязанностях.

Горы медленно исчезали, вскоре их место занял другой пейзаж.

Вначале подключилось зрение – Хэри увидел комнату, залитую солнцем, гораздо ярче и теплее земного. На тюфяках с торчащей из них соломой валялись грубые шерстяные одеяла. На них сидели обнявшись мужчина и женщина, рядом пристроились две девочки. Все четверо были одеты в нечто металлическое, напоминающее защитную сетку пчеловода,

Запахи и звуки нахлынули через секунду – Хэри почуял специфический аромат сохнущего на солнце конского навоза и тяжелый дух вспотевших под кольчугами тел, услышал крики погонщиков в уличной суматохе, плеск воды неподалеку, голоса…

– …почему? Не могу понять, ведь я же всегда был верен, – говорил мужчина на Западном наречии, основном языке Империи. – Поймите же, мы очень испуганы.

Виртуальное кресло было подключено к главному компьютеру Студии, поддерживавшему переводной протокол искусственного интеллекта. Однако в такой услуге, как перевод на английский, Хэри не нуждался. Он свободно говорил на Западном наречии, пакили и липканском и мог объясняться на нескольких других языках; перевод же был не слишком точен и только отвлекал его.

Хэри заскрипел зубами и сконцентрировался на актере – он вошел в его сознание.

Подтянутый, не мускулистый, но гибкий. Жилет из тонкой, хорошо выделанной кожи, плащ, наручни, башмаки. Первоклассный контроль над телом, характерный для танцора или акробата. Штаны без гульфика, да он и не нужен – совершенно не чувствовалось привычного для мужчины ощущения вынесенных наружу гениталий.

«Это женщина», – подумал Хэри, ощутив, что жилет немного жмет в груди.

Затем он стал выстраивать зрительный образ: уловил прелестный изгиб от груди к бедру, изящный наклон головы, чтобы откинуть с глаз прядь волос, легкое, но очень характерное пожимание плечами. Еще до того, как актриса заговорила, до того, как Хэри услышал ее голос ее же ушами, он понял все.

– Все мы боимся. Но клянусь, мы сумеем спасти вас, если вы поможете нам.

Это была Шенна.

3

– Конечно, помогу, – резко отвечает мужчина. – Думаете, я хочу, чтобы моя жена и дочери достались Котам?

Его жена вздрагивает. Дочери ведут себя спокойнее – наверное, они еще слишком малы, чтобы понимать, о чем идет речь.

– Ну что вы, – отвечаю я, одарив его улыбкой из глубины сердца, и мужчина смягчается. – Коннос, не объясняйте ничего, если не желаете. Я не понимаю одного: как вам удалось забраться так далеко? Обвинение было выдвинуто четыре дня назад – почему же вас еще не схватили? Ваш рассказ может помочь мне спасти остальных, понимаете?

Я поджимаю ноги и усаживаюсь на занозистый пол. Кон-нос настороженно взирает на других людей в комнате, а я слежу за его взглядом.

– Вы доверяете мне – по крайней мере доверяли настолько, чтобы послать за мной. А я доверяю этим людям. Близнецы (пара дюжих золотоволосых парней с молодыми лицами и старыми глазами флегматично точат лезвия одинаковых палашей) сбежали из школы гладиаторов; вы можете догадаться, что они не испытывают особой любви к Империи. Таланн (женщина, сидящая на полу в позе лотоса, мускулы видны даже под широкой полотняной курткой и штанами, сиреневые глаза словно светятся в обрамлении буйной гривы платиновых волос) – желанная добыча для охотников за имперской наградой. А о Ламораке (вон он, у окна) вы наверняка слышали.

«Ламорак? – в удивлении думает Хэри. Ламорак был актером. – Сукин сын! Я знал, что Карл и Шенна друзья, но… как далеко это зашло?»

Ламорак бормочет что-то себе под нос, и я чувствую, как на его ладони концентрируется магическая сила. Вспыхивает язычок пламени, он подносит огонь к зажатой в губах сигарете из ритовых листьев, и вскоре в окно начинает просачиваться запах горящей травы.

«Выпендривается, – говорит про себя Шенна. – Не может обойтись без магии, даже такой ничтожной, что ее не почувствуешь за пределами комнаты».

Мысленный монолог, в который автоматический переводчик превращал легкие подрагивания языка и гортани, обычно не был слышен за гипнотической стеной, опускавшейся на человека, заставляя верить в реальность происходящего. Однако без гипноза этот монолог отвлекал точно так же, как плохой перевод с Западного наречия. Голос Пэллес – Шенны постоянно проникал в уши. Хэри сжался в кресле, заскрежетал зубами и напомнил себе, что запись продлится всего двенадцать минут. Уж столько он как-нибудь вытерпит.

Ламорак подмигивает им и отворачивается, чтобы следить за улицей. Его рука лежит на обернутой кожей рукояти меча в полторы ладони длиной. Его меч называется Косалл. Точеный профиль актера окружен солнечным светом, и я привычно восхищаюсь им. Мне с трудом удается переключить внимание на Конноса.

– Я не политик. – Коннос отвел с лица сетку и вытер рот тыльной стороной ладони. – И никогда не был политиком. Я всего лишь ученый. Я провел жизнь в исследовании основ и природы магии – природы реальности, понимаете, это ведь одно и то же. Видите эту сеть? Она из серебра. Серебро прекрасно проводит магическую силу – лучше может быть только золото, но где мне, бедному исследователю, взять золото? Все, что у меня имелось, уходило на то, чтобы прокормить семью. Поймите, почти все заряженные амулеты, плавучие стрелки, маятниковые индикаторы – в общем, всевозможные поисковые инструменты – засекают характерную ауру, исходящую от объекта, который они ищут. Это та самая Оболочка, о которой вы, адепты, так любите поговорить. Для подзарядки инструменты вносят в наши дома или прикасаются ими к личным вещам, еще хранящим нашу ауру. А серебряная сеть удерживает нашу ауру при нас, поэтому мы становимся невидимы для этих инструментов. Кроме того, сеть надежно защищает нас от внушения. Вообще-то если соединить саму сеть с источником Силы, например с грифоновым камнем…

Он все бормочет и бормочет, но я так восхищена изяществом его идеи, что не слышу остального.

«Он изобрел некую разновидность клетки Фарадея. Это значит, что он проводил примитивные научные исследования. Надо же, ведь считается, что жители Поднебесья не могут заглянуть дальше непосредственного магического эффекта. Наши социологи уже не первый год твердят, что использование магии притупляет склонность к науке. Из их теории следует, что местные могут блокировать заклинание только с помощью контрзаклинания, вместо того чтобы использовать принцип, лежащий в основе этой отрасли магии. Это впечатляет! Обязательно добуду себе несколько таких сеток».

– … конечно, без грифонова камня они вряд ли смогут защитить от могущественного мага, – продолжает Коннос, – но на этот случай у меня кое-что припасено. Вот. – С этими словами он достает из висящей на поясе сумки костяной футляр для свитков. – Я сам написал это заклинание, которое называю «Вечным Забвением». Это самое могущественное из всех известных защитных заклятий, но использовать его можно только в крайнем случае.

– Будем надеяться, оно вам не понадобится, – обрываю его я, так как на еще одно долгое объяснение может не хватить времени – А теперь я попрошу вас снять сетки. Ненадолго, – торопливо добавляю я, заметив, что Коннос задохнулся от возмущения – Иногда Королевские Глаза подсылают к нам шпионов.

– Я не шпион! Разве шпион взял бы с собой на задание жену и дочерей?

– Нет-нет, вы не поняли. Я прекрасно знаю, что вы хороший, честный человек, – вдохновенно лгу я. – Дело не в этом. Однако на человека можно наложить заклятия, которые подтолкнут его к предательству помимо его воли, или связаться с ищущими его и рассекретить свое укрытие. Я должна осмотреть вас, чтобы проверить, не наложены ли на вас, разумеется, без вашего ведома, подобные заклятия. Все остальные, за кем идет охота, уже ждут там, куда я отвезу вас; это место защищено от любых видов поисковой магии. Проверяя вас, я лишь стараюсь защитить их и себя.

Коннос озирается на свою жену, та отвечает ему испуганным взглядом. Прежде чем они успевают сказать хоть слово, стоящий у окна Ламорак произносит:

– Опасность.

Я моментально оказываюсь рядом с ним. За спиной слышен шорох – Таланн и близнецы встают с пола и готовятся к схватке.

Залитые солнцем улицы выглядят совершенно обыденно – обветшалые дома на закраинах и липкая грязь, оставленная дождями, в центре. Немногочисленные горожане идут пешком. Люди, ищущие работу, направляются по дощатым тротуарам в сторону Рабочего парка, пересекая улицу Мошенников.

Я хмурюсь, не понимая, что в этой картине настораживает. Я уже хочу спросить Ламорака, что он такого увидел, как вдруг осознаю, что его взволновало то, чего он не увидел: нигде нет наших помощников.

В начале переулка, где частенько находят укрытие объятые сном пьяницы, пустота; на уклоне, у которого обычно сидит оборванный прокаженный, виднеется кровавое пятно.

Мое сердце сбивается с ритма. Дело плохо.

– Как? – медленно вопрошаю я. – Как такое могло случиться? Как они сумели подобраться столь близко?

Нет нужды объяснять, кого я имею в виду; мы оба знаем, что это – Серые Коты.

Ламорак мотает головой и тихо отвечает:

– Не знаю, наверное, заклинание какое-нибудь. Я вообще ничего не видел.

– Но я должна была почувствовать изменения в Силе…

– Мы знали, что когда-нибудь это случится, – говорит Ламорак. Он берет меня за плечи и поворачивает к себе лицом. Он смотрит в мои глаза, криво усмехаясь. – Берясь за это дело, мы знали, что не сможем всегда быть в выигрыше. Может быть, я смогу отвлечь их, чтобы вы успели вывести Конноса с семьей.

– Ламорак…

– Не пререкайся! – говорит он, закрывая мой рот своими губами.

Хэри показалось, будто его ударили ножом, и не потому, что Пэллес позволила целовать себя, не потому даже, что ей это нравилось. Она совсем не была удивлена, она привыкла к этому, нынешний поцелуй был далеко не первым.

С какой-то спокойной опустошенностью Хэри подумал: «Ламорак спит с моей женой».

Об этом узнают все поклонники Шенны – все, кто будет переживать Приключение в ее теле, все, кто будет просто смотреть запись, – все они смогут пережить то же самое.

Хэри почувствовал невыносимое жжение в груди.

Я легонько отстраняю его. Его безрассудный героизм трогает меня, несмотря на то что это несерьезно, – я не стану жертвовать Ламораком без надобности. Оставим героизм на крайний случай. Я поворачиваюсь к остальным.

– Это Коты, – коротко бросаю я. Коннос с женой хватаются друг за друга, а одна из девочек начинает плакать. Она видит, как испуганы родители, и этого ей вполне достаточно. – Они схватили наших помощников. Это значит, что мы уже окружены и нас собираются убить. У кого-нибудь есть рациональные идеи?

Близнецы обмениваются одинаково угрюмыми взглядами. Потом пожимают плечами, и один, кажется, Дак – обычно за обоих говорит он, – отвечает:

– Мы можем удерживать комнату и драться до тех пор, пока на помощь не придут кантийцы. Я качаю головой.

– Кантийцы еще не готовы выступить в открытую. К тому же без наших помощников они не смогут даже найти нас. Таланн?

Она по-кошачьи потягивается и хрустит пальцами обеих рук. Ее глаза горят странно знакомым огнем.

– Что сделал бы Кейн? Я вздрагиваю.

– Не стал бы задавать глупых вопросов!

Таланн настоящая фанатка. Ее привязанность ко мне в значительной степени объясняется ее надеждой встретить Кейна. Его тень все еще омрачает мою жизнь. Теперь я понимаю, откуда мне знаком этот ее прищур, – точно так же Кейн глядел вокруг, когда его загоняли в угол, когда наши жизни висели на волоске. В такие моменты он бывал почти счастлив.

С другой стороны, я знаю, что сделал бы Кейн: он пошел бы в атаку. Пробил их оцепление в каком-нибудь тесном уголке, где они не смогли бы использовать арбалеты, прорвался и убежал. Но для этого пришлось бы бросить на произвол судьбы Конноса с семьей – в противном случае их зашита будет мешать нам защитить самих себя. Я оглядываюсь на Ламорака, вижу его решительное лицо. Он ждет моего ответа. Я на все сто уверена, что Кейн не стал бы жертвовать собой, как предложил Ламорак, но Кейн не стал бы дожидаться моего разрешения действовать.

Все смотрят на меня. На какую-то долю секунды я замираю в неуверенности; мне хочется, чтобы решение принял кто-то другой.

– Ладно, – мрачно произношу я. – Близнецы вместе со мной смогут удержать эту комнату. Ламорак, отправляйся на восток!

– По крышам? Я качаю головой.

– Из дома в дом. Косалл вполне может пробить стену. Таланн, иди на юг, к реке. Если выберетесь, отправляйтесь на Медный Стадион и скажите…

– Черт! – выдыхает Ламорак, глядя в окно. – Это же Берн!

– Граф Берн? – переспрашивает Таланн с горящими глазами. – Сам граф?

Я прижимаюсь к Ламораку и смотрю так же, как и он, на человека, который стоит в надменной позе, опираясь на стену и раскуривая самокрутку.

Хэри передалась дрожь, пробежавшая по спине Пэллес, но она тотчас исчезла в нахлынувшей на него ярости. «Берн! – Хэри инстинктивно сжал кулаки и больно ударился кистью об один из манипуляторов. – Берн, ублюдок недоделанный, будь я там… Боги, боги, почему я не там?»

Да, это Берн, я сразу же узнаю его. Он одет не по-графски, не в роскошной бархатной куртке и гетрах, которые сам же и ввел в моду. Вместо этого на нем потрепанный и выцветший саржевый костюм, который когда-то был алым, а теперь усеян бледными пятнами плохо отстиранной крови, С кожаного пояса шириной в руку свисают ножны небольшого, слегка изогнутого меча. Черты его лица так остры, что, кажется, должны блестеть на солнце, но сейчас они смягчены белозубой улыбкой.

Мое сердце падает: я знаю Берна, и – что еще хуже – он знает меня.

Это неправильно, я не должна поддаваться подобным чувствам… но сейчас мне очень хочется, чтобы Кейн был рядом.

– Меняем план, – быстро говорю я, поворачиваясь к друзьям, к людям, за чьи жизни я отвечаю. – Ламорак, вы с Таланн возьмете семью Конноса. – Я показываю на южную стену комнатки. – Идите туда и вниз. Избегайте лестниц и коридоров. Мы с близнецами прикроем отступление.

Ламорак застывает на месте. – Пэллес…

– Исполняйте!

Какое-то мгновение он все же колеблется, а его глаза ведут безмолвный диалог с моими.

Потом он вытягивает Косалл из ножен, держа меч за поперечину, перехватывает его за рукоять – и магия меча оживает. От тонкого, высокого звука у меня начинает ломить зубы. Острие дрожит, как воздух над разогретой солнцем дорогой, и я чувствую, как меч собирает в себя Силу.

Ламорак становится у южной стены и направляет на нее Косалл, держа его на уровне своей головы. Потом налегает на рукоять, и Косалл легко проходит сквозь дерево; при этом издаваемый им звук становится глуше. Ламорак ведет клинком по стене, очерчивая им арку; он не пытается пилить дерево, он просто режет его, как мягкий сыр. Этим мечом он может при необходимости резать стены домов на всем пути к реке. Да что там дерево! Дай Косаллу время, и он прорежет даже камень или сталь.

А время должна дать им я.

Внизу, на улице, Берн делает какой-то жест. Люди в серых кожаных куртках Котов выходят из переулков и бегут к нашему дому.

Я глубоко вдыхаю, выдыхаю, снова вдыхаю. Мои руки непроизвольно скользят по одежде, от кармана к мешочку на поясе, от ножен меча к ножнам кинжала, проверяют, на месте ли резные камни и причудливые слитки драгоценных металлов, жезлы и проволочки, кусочки стекла, пакетики с порошками. В это время дыхательные упражнения включают мое мысленное зрение.

Благодаря ему я вижу, что Оболочка Берна – мерцающая аура жизненной силы – такая же большая и яркая, как Оболочка любого архимага. Я успеваю подавить панику, пока она не лишила меня мысленного зрения.

Это просто невозможно: Берн воин, а не адепт, воинскому делу его учили монахи – нет у него магии и никогда не было! Но теперь…

Теперь, через переплетенные разноцветные нити – так выглядит в мысленном зрении Сила – я вижу еще одну нить, сгусток Силы толщиной больше двух моих кулаков. Она не извивается и не скручивается, как остальные. Она ярко-алого цвета – такой бывает, если раскалить в горне сталь. Она обтекает Оболочку Берна и словно копье летит на юго-восток. Она исчезает в одном из домов, но дерево и кирпич не могут противостоять Силе, и я понимаю, что находится в том направлении. Сгусток Силы устремлен на Старый Город, на остров Великого Шамбайгена – сердце Анханы.

Эта Сила идет из дворца Колхари.

Этот сукин сын получает Силу. Это невозможно, но факт – он получает ее от проклятого Ма'элКота! Вот почему он воспользовался магическим покровом, чтобы незаметно убрать наших помощников, а я ничего и не почувствовала. Его Сила исходит из места, расположенного за милю отсюда, и не влияет на здешний поток Силы.

Поглощенная этими размышлениями, я до последней минуты не замечаю, что Берн протягивает руку к моему окну.

Я отшатываюсь от окна. Взрыв и ревущее пламя. Я падаю на пол и закрываю глаза одной рукой, другой нащупываю миниатюрный щит из отшлифованного кварца, хранящийся в моем нагрудном кармане. Ощутив его заряд, моя рука начинает дрожать; мысленным зрением я вижу переплетение светящихся линий на поверхности щита. Я заставляю этот образ войти в мое сознание и вижу, как линии заполняют зияющее отверстие в стене.

В него струится солнечный свет; рваные края лижет пламя; лишенный опоры потолок начинает прогибаться. На крыше напротив нашего дома десяток Котов становятся на край, поднимают арбалеты и стреляют в меня.

Стрелы со свистом летят через улицу и застывают там, где раньше была стена, подрагивая так, словно они застряли в дереве, На самом деле их удерживает только что созданный моим воображением щит. Четверо Котов соскальзывают с крыши на веревках – маневр проделан великолепно и, несомненно, позволил бы им проникнуть в отверстие, но они ударяются о мой щит и отлетают. Однако отдача столь чувствительна, что я издаю стон, – такое ощущение, будто меня ударили в живот.

В мысленном зрении щит выглядит как кусок золотистой

Силы толщиной сантиметров десять, но для остальных это нечто вроде стеклянной стены, на ощупь напоминающей вулканизированную резину. Из кусочка кварца струится Сила с огромным запасом устойчивости, так что я могу удерживать щит до тех пор, пока меня не покинет мысленное зрение. Висящие на веревках Коты ударяют в щит, пытаясь пробить его. Мне больно.

Что ж, зато теперь Берн не сможет использовать огненные шары без риска поджарить своих людей. Пользуясь передышкой, я встаю на ноги, продолжая концентрироваться на образе щита.

За моей спиной видна прорезанная Ламораком арка. Находящаяся в ней Таланн опускает в такое же отверстие в полу младшую дочь Конноса. Потом Таланн поднимает кулак, сигнализируя, что все в порядке, зовет нас за собой и легко прыгает в отверстие.

Близнецы использовали вырезанные Ламораком из стены доски, чтобы крепче запереть дверь в коридор. Снизу самодельные запоры удерживает воткнутый в пол кинжал, а их верхушки упираются в дверную ручку. Это задержит Котов, однако всего на несколько секунд.

– Быстрее, ставьте, ставьте же! – кричу я.

Я хочу поскорее покинуть комнату, сигануть в отверстие и переместить щит таким образом, чтобы он протянулся от поверженной стены до прорезанной Ламораком арки. Одновременно удерживать два щита мне не под силу.

Едва близнецы успевают вбить последнюю доску, как дверь и стена взрываются, разбрасывая щепки, и отшвыривают братьев. Комната наполняется удушающим серным дымом, а в отверстие прыгают собравшиеся в коридоре Коты.

Они сразу же вступают в бой. На их куртки прикреплены полоски металла, однако это их единственная защита, если не считать акробатической ловкости и невероятной стремительности движений. Лучше всего они умеют сражаться маленькими группками в открытом поле; именно поэтому для схватки я выбрала самую тесную комнату. Однако этого недостаточно.

Из наружного коридора слышится хорошо поставленный голос Берна:

– Схватите мага! Он нужен мне живым!

Оба близнеца силятся подняться, истекая кровью. Первый из Котов наклоняется к ним и мгновенно расплачивается за это – Жак успевает достать палаш и ткнуть противника в горло. Под тяжестью Кота Жак снова падает, и вставший на одно колено Дак прикрывает его. Больше я не смотрю на них – у меня возникают собственные проблемы,

Ко мне бросается пара Котов. Я перестаю возиться со щитом – четырьмя Котами больше или меньше, какая разница? – и достаю из ножен на левом запястье громовой жезл. Коты уже совсем рядом, и я едва успеваю активировать жезл прикосновением собственной Оболочки. Наконец из него вырывается луч света и ударяет прыгнувшего Кота в колено. Тот падает на пол, но его сообщник с разгона ударяет меня и швыряет к стене.

Плоской стороной клинка Кот выбивает из моей руки металлический жезл и бьет меня рукоятью по голове. Я уворачиваюсь, череп остается цел, но из глаз сыплются искры. Кот плечом прижимает меня к стене, приставляет клинок к моему горлу и шипит:

– Ну, предательница паршивая, что теперь будешь делать?

Его самоуверенность вполне оправданна: большинство магов беспомошны в близкой схватке, а ожидать физического сопротивления от такой маленькой хрупкой женщины, как я, по меньшей мере глупо. С другой стороны, несколько лет замужества за человеком, известным как мастер ближнего боя, даром не проходят.

Я кусаю язык, и рот наполняется слюной. Я делаю глубокий вдох и плюю в глаза Коту.

Он моргает, но этого вполне достаточно. За то мгновение, что глаза остаются закрытыми, я наношу ему жестокий удар ботинком по коленной чашечке. Она резко смещается, и связки рвутся, причиняя Коту ужасную боль. Пока он решает, что предпочтительнее – закричать или ударить меня, я выворачиваюсь из-под его плеча и бросаюсь прочь. Ему меня не догнать.

Близнецы уже на ногах и сражаются спина к спине; они тяжело дышат, их раны кровоточат, но вокруг валяются пять истекающих кровью Котов. Дак и Жак выросли в школе гладиаторов, с шести лет сражались рука об руку, в ближнем бою они практически непобедимы.

Но сейчас Коты стараются отойти подальше от дыры в стене, подставив братьев под огонь арбалетчиков на другой стороне улицы, и только тут замечают, что я свободна.

Я мигом возвращаюсь в состояние мысленного зрения; Оболочки Котов начинают мерцать, и комнату заполняет Сила. Мои пальцы нащупывают в сумке вертушку размером не больше медяка, но покрытую платиной и золотом. Наложенные мною знаки светятся яркой зеленью. Этот образ заполняет мое сознание, я подношу вертушку к губам и дую.

Образ вертушки, появившийся перед моим внутренним взором, ложится на Оболочку, потом достигает разбитых осколков досок, проникает в них и заставляет их Оболочки отразить некогда протекавшую в них жизнь. Мне хватает секунды, чтобы связать образ вертушки с ослабевшими Оболочками досок и установить симпатическое единство между ними и крыльями вертушки. Доски поднимаются в воздух и, когда я вновь дую на вертушку, начинают вращаться.

Они вращаются подобно пропеллерам или циркулярным пилам. Я машу вертушкой, заставляя ее вращаться все быстрее и быстрее, и вместе с ней вращаются доски. Созданная мною связь с вертушкой обеспечит их непрерывное движение. Теперь я могу использовать собственную Оболочку, чтобы контролировать их полет.

Я посылаю вращающиеся доски в Котов. Рев вертящихся кусков дерева смешивается с криками боли и страха; самые большие куски бьют врагов с неистовой силой, и даже самые маленькие кусочки дерева ранят до крови.

– Отступайте, идиоты! Назад! – отрывисто кричит укрывшийся в коридоре Берн.

Коты бросаются к тому месту, где прежде была дверь, и я посылаю на них половину досок. Вторая половина по моему приказу начинает вращаться перед близнецами, прикрывая их, отход из-под огня арбалетчиков. На мгновение меня переполняет дикая, непреодолимая вера в нашу удачу; мы выберемся.

За ревом дерева удары арбалетных стрел почти не слышны. Всего две стрелы пролетают между вращающимися досками, но одна попадает Даку в голень. Наконечник стрелы – это около двухсот пятидесяти граммов кованой стали, и бьет он с силой кузнечного молота. У Дака подламываются ноги, и он с криком начинает падать, цепляясь за плечи брата. Жак поворачивается, чтобы взять брата на руки и понести его, но в этот миг в комнату молнией влетает Берн.

Прыгнув, он ловко катится по полу, а затем вскакивает на ноги уже с мечом в руках. Я лихорадочно меняю направление полета вертящегося дерева, но поздно… Берн поворачивается, на месте, и его меч перебивает Даку шею еще прежде, чем раненый успевает понять, что в комнате появился новый нападающий. Голова Дака падает вперед, заливая кровью лицо брата; Жак, глухо вскрикнув, пытается освободиться от тела брата и достать меч. Однако Берн ухитряется перевернуть меч и провести удар через локоть. Острие вонзается в открытый рот Дака и выходит из затылка.

За какую-то секунду Берн убивает двух лучших бойцов Империи и произносит:

– Щит. Мне.

Когда мои вертящиеся доски наконец приближаются к нему, его уже укрывает шар полуреального стекла. Дерево бессильно ударяется о него,

– Тебе придется потрудиться, – говорит Берн. Оставаясь внутри шара, он взмахивает мечом, разбрызгивающим кровь, и ухмыляется.

Вместо ответа я посылаю вращающиеся доски в коридор, к Котам, а потом разбиваю вертушку о стену. Надеюсь, после этого доски превратятся в мелкие обломки и окутают Котов облаком пыли. Те отзываются на взрыв нестройным хором вопящих голосов.

Берн смотрит на меня нахмурясь, но внезапно его лицо светлеет.

– Пэллес! – изрекает он с печальной улыбкой: узнал. – Это ты! Пэллес Рил, черт меня подери! Значит, Кейн тоже с тобой? А, да что я спрашиваю! Будь он здесь, он сидел бы у твоих ног подобно щенку.

Я пячусь через пролом в соседнюю комнату, а Берн наступает на меня.

– То есть ты одна? Это… это ты? Ты – Саймон Клоунс? Загадочный Саймон Клоунс, неуловимый шип в лапе Льва Анханы – это ты, черт тебя побери, Пэллес Рил!

Он облизывает губы.

– Я мечтал, – произносит он густым задумчивым голосом, – мечтал встретить тебя снова. У меня были планы насчет тебя, Пэллес. Кто знает, может, тебе даже понравится. Если же тебе понравится, ты, пожалуй, переживешь их.

Я молчу и медленно отступаю – чем дольше Берн будет рассусоливать, тем дальше уйдут Ламорак, Таланн и семья Конноса.

Ухмылка Берна становится шире.

– А забавно будет оставить тебя в живых. Тогда ты могла бы рассказать Кейну, что я с тобой сделаю. Я качаю головой.

– Ничего не выйдет, Берн. Мы с Кейном разошлись. Ему нет дела до того, что случится со мной. Он согласно кивает.

– Хорошо, тогда я просто доставлю себе удовольствие.

– Сперва поймай!

Я снова принимаюсь за дыхательные упражнения и вхожу в состояние мысленного зрения. Мои пальцы начинают распутывать завязки висящего на поясе мешочка.

– Уже поймал! – фыркает Берн.

Блестящий каштан в моей в руке начинает дымиться и высвобождает вихрь Силы, когда я концентрируюсь и активирую заклинание.

Увидев дым, Берн с сожалением смотрит на меня.

– Для того чтобы быть неплохим магом, большого ума не надо. Но я никогда не поверю, что ты так глупа, если надеешься причинить мне вред. Мой щит получает Силу от Ма'элКота, сука! Тебе его ничем не пробить.

Я без слов бросаю к его ногам каштан – так кидают шарики в детской игре. Не могу отказаться от позерства, это все дурное влияние Кейна, да еще высокий уровень адреналина в крови и неверие в то, что я умру на этом месте.

– До встречи, – роняю я и прыгаю в отверстие. За моей спиной каштан взрывается – сила взрыва сотрясает пол и вышвыривает Берна вместе со щитом через дыру в стене.

Комната, где произошло сражение, находится на третьем этаже – падение не убьет Берна, но, возможно, сломает ему пару костей или отключит сознание. А отверстие в полу немного замедлит продвижение Котов. По крайней мере я на это надеюсь.

Я приземляюсь в комнате этажом ниже и замираю: слышится жалобное хныканье из-под кровати. Какой-то несчастный, доселе мирно спавший, разбужен взрывами, огнем и людьми, явившимися с потолка. Я пожимаю плечами – под кроватью ничуть не менее безопасно, чем в любом уголке здания.

Мне хватает нескольких секунд, чтобы пройти еще через три дыры в стенах и присоединиться к остальным. Ламорак пробивает стену в следующую комнату с южной стороны, но работа дается нелегко – по его стянутым в хвост волосам струится пот. Прикрывающая тыл Таланн кивает мне.

– Где близнецы?

– Убиты.

Я поворачиваюсь к дыре, сквозь которую вошла, и достаю из кармана еще один кварцевый щит.

– Мертвы? – ошеломленно переспрашивает Таланн, – Оба?

Я отвечаю до тех пор, пока новый щит не закрывает пролом. Но в этот миг в самой дальней комнате из отверстия в потолке начинают сыпаться Коты, Они обнажают мечи и бросаются на нас.

– Да, – наконец отвечаю я, – они подарили нам время. Давайте не будем тратить его впустую.

Обе дочери Конноса прижимаются к матери, их всхлипывания становятся глуше. Коннос подавленно качает головой.

– Я должен был сдаться, должен был выйти к ним сам. А теперь из-за меня вы все…

– Заткнись, – обрываю я его. – Мы все еще живы и надеемся вытащить вас отсюда. Всех вас. Ламорак, тебе еще долго?

Ламорак работает мечом; на его шее вздуваются жилы – почти закончена одна сторона арки.

– Тридцать секунд, – хрипло, с натугой отвечает он.

– Постарайся управиться за пятнадцать. У меня больше нет щитов, неизвестно, сколько еще я смогу удерживать Берна.

Коты бьют по моему щиту ногами и мечами. Отдача вызывает у меня головокружение. Из дальней комнаты доносится звук ломающегося дерева: Коты обнаружили входную дверь.

Таланн обнажает пару длинных ножей и с угрюмой улыбкой салютует мне.

– Кажется, они меня зовут.

– Таланн… – говорю я, но она уже исчезает в соседней комнате.

Не зря она так почитает Кейна – в бою она становится настоящим дьяволом, машиной смерти, скомплектованной из ног, кулаков и клинков. Крики страха и боли, доносящиеся из соседней комнаты, подтверждают, что Коты не были готовы к ее появлению. Я вдруг обнаруживаю, что молюсь: пусть она убьет побольше врагов до того, как они покончат с ней.

Ламорак вытягивает Косалл из стены и пинает выпиленный кусок. Тот падает и исчезает в облаке пыли, а Ламорак уже помогает семье Конноса выбраться через дыру. Потом он берет меня за руку и привлекает к себе…

– Больше ничего резать не надо. Бегите прямо по коридору и в переулок, он выходит к реке. Беги!

– Ламорак, они убьют тебя… Он пожимает плечами.

– Либо я, либо ты. Ты можешь вывести Конноса с семьей без нашей помощи, а вот я – вряд ли. – Он касается мечом кирпичной стены. – А эту дыру я смогу удерживать еще очень долгое время. Если доберетесь до кантийцев, пришлите подмогу.

Я начинаю протестовать, но в мой щит ударяет волна пламени, и в глазах у меня темнеет от боли.

Это Берн. Он идет сюда.

Колени у меня подламываются, и Ламорак выталкивает меня в дыру со словами:

– Поверь, я не хотел этого. Извини, Пэллес. Приходится мне платить…

– Платить? Ламорак…

Но он уже повернулся ко мне спиной и встал, закрывая плечами проход. Я слышу пение Косалла, пронзающего сталь и кость.

– Идите!

Коннос и его жена – оказывается, я не знаю ее имени – ждут, чтобы я повела их.

– Берите девочек на руки и бежим! – приказываю я. Они хватают на руки дочерей и следуют за мной. А я бегу через комнаты и через пустой, к счастью, холл – длинный, с множеством дверей. Окно на противоположном конце сияет в солнечном свете, как бы обещая спасение. Мы мчимся изо всех сил.

Добежав до окна, я выглядываю в переулок.

Он полон Котов.

Там их около десятка: две пятерки, закрывающие видимые мне выходы из переулка. Десять Котов – и никакого оружия, чтобы сразиться с ними.

Коннос видит выражение моего лица и бормочет:

– Что случилось? В чем дело? Они уже там, о боже, уже там.

– Мы пока еще живы, – успокаиваю я его и достаю из внутреннего кармана куртки серебряный ключик.

За какую-то секунду я вхожу в состояние мысленного зрения и вызываю в сознании светящиеся символы. Я прикладываю ключ к замку ближайшей двери, и тот открывается с резким звуком. Я затаскиваю своих спутников в помещение.

В нем две комнаты – хвала богам, пустые,

– Так, у нас есть несколько секунд, чтобы наметить дальнейший план действий. У меня не осталось магии, поэтому нас не засекут до тех пор, пока не примутся открывать каждую дверь.

– Разве вы… разве вы не можете сделать нас невидимыми… или еще что-нибудь придумать? – неуверенно выдавливает жена Конноса.

– Не глупи, – сердито вставляет Коннос. – Плащ Невидимости не способен работать без магии. Тогда любой прибор может засечь нас, как только мы станем вбирать Силу.

– Но, может быть, – говорю я, – плащ в сочетании с сильной защитой от обнаружения… Он широко раскрывает глаза.

– Дай мне свиток.

– Но… но…

За дверью громыхают сапоги. Значит, Ламорак убит. При мысли об этом я перестаю дышать, на глаза наворачиваются слезы. У меня такое чувство, будто мне в грудь вонзили огненный нож и от невыносимой боли я не в состоянии даже мыслить.

Зло смахиваю слезы. Поплакать я всегда успею – если, конечно, у меня будет на это время.

Я хватаю Конноса за куртку и встряхиваю его.

– Давай свиток. Не дожидаясь согласия, я срываю с его пояса футляр и отталкиваю. Коннос спотыкаясь делает шаг назад, в то время как я отвинчиваю крышку футляра и вытряхиваю свиток себе на ладонь.

– Но я не уверен, что…

– У тебя есть лучшая идея?

Я разворачиваю промасленный пергамент с выведенными золотыми чернилами знаками. Знаки сразу же проникают в мозг, и мне остается только включить мысленное зрение да открыть Оболочку – таинственное заклинание льется с моих губ.

Слова звенят в воздухе, нет больше ни света, ни звука, ни Пэллес; остается только Хэри Майклсон, сидящий в кресле председателя Коллберга. По его лбу стекает пот. Изображение исчезает с экрана, и теперь Хэри слышит только собственное хриплое дыхание да гулкие удары сердца по ребрам.

4

Несколько минут он просидел не двигаясь и не отирая пот, конвульсивно цепляясь пальцами за кожаные подлокотники. Он не мог ни о чем думать, не мог заставить себя отодвинуть с глаз щиток, не мог даже сглотнуть, потому что горло сжимала чья-то сильная рука.

– Вот, собственно, и все, – донесся откуда-то издалека голос Коллберга.

«Наверное, именно так возникает паническое состояние, – отрешенно подумал Хэри. – Да, точно, это паника».

Шлем соскользнул с головы, и Хэри ничего не оставалось, как только посмотреть в круглое лицо Коллберга, на толстые губы, кривящиеся в дурацкой ухмылке.

– Э-э… впечатляет, а?

Хэри страдальчески закрыл глаза. Чем дольше он смотрел на этого высокомерного ублюдка, тем сильнее хотелось врезать ему по физиономии. Коллберг был администратором: оскорбление действием, нанесенное представителю высшей касты, хоть и не считалось тяжким преступлением, все же влекло за собой принудительный перевод в касту рабочих и пятилетнее отбывание в трудовых лагерях.

Овладев своим голосом, Майклсон спросил:

– Она жива?

– Неизвестно. Эта запись – наш последний контакт с ней. У нас нет телеметрии, мы не можем засечь ее ответчик. Вероятно, это заклинание на свитке нарушило связь.

Хэри прижал руки к глазам и увидел рассыпающиеся цветные пятна.

– Сколько у нее времени?

– Если считать, что она еще жива…

– Сколько?

Голос Коллберга стал ледяным.

– Не прерывайте меня, Майклсон. Знайте свое место! Хэри открыл глаза и наклонился вперед. Коллберг стоял перед ним и ждал. Невидимая рука, сжимавшая грудь Хэри, не ослабляла хватки до тех пор, пока у него не перехватило горло.

– Приношу свои извинения, администратор.

– Ладно, – хмыкнул Коллберг. – Итак, то, что вы наблюдали, произошло этим утром примерно в десять по анханскому времени. Заряда в энергетической ячейке ее мыслепередатчика хватит на сто семьдесят часов плюс-минус еще десять. Значит, сейчас у нее остается по меньшей мере сто пятьдесят семь часов. Если за это время она доберется до точки переноса – прекрасно. Иначе…

Хэри застыл на месте. В его воображении проносились ужасные картины. Распад тела – ночной кошмар каждого актера. Когда Студия начинает обучение новых лицедеев, им непременно показывают, что осталось от актеров, которые вышли из фазы Поднебесья. Как правило, подобные неудачники возвращаются в виде бесформенного комка протоплазмы, или груды полукристаллизовавшихся обломков, или чего-то совсем уж неописуемого – в таком случае везет зрителям, так как этого им запомнить не удается. Только изредка прибывшая обратно субстанция напоминает человека.

Хэри тихо спросил:

– Она хотя бы знает, что отрезана от нашего мира? Коллберг выразительно пожал жирными плечами.

– Честно говоря, Майклсон, она скорее всего мертва.

– Отправьте меня туда. Я знаю город. Я найду ее. «Или ее тело. – Он смог прийти в чувство, пообещав себе, что если найдет только тело, то отправится искать Берна. – Посмотрим, как ты будешь качать Силу, сволочь. Качай на здоровье, особенно после того, как я выколю тебе глаза».

– Прошу прощения? – Коллберг поднял брови; его по-детски самодовольные интонации оторвали Майклсона от кровавых размышлений. – Я… да, наверное, я вас не расслышал. Наверное, вам пора слезть с моего кресла, и побыстрее.

Хэри опустил голову, напомнив себе, что в жирных бледных лапах Коллберга находится жизнь Шенны. Он медленно встал с виртуального кресла и стоял с опущенной головой, глядя в пол. Он вложил в голос всю искренность, какую смог найти в охваченной огнем груди.

– Прошу вас, администратор, давайте заключим сделку, Отправьте меня в Анхану.

– Это уже лучше. Вот на это я, собственно, и надеялся. Пойдемте прогуляемся до Центра контрактов.

5

Хэри и Коллберг с трудом протиснулись в звуконепроницаемую плексигласовую кабину, стоявшую в Центре контрактов. Вокруг кабины восседали на высоких стульях два адвоката Студии, заодно исполнявшие обязанности свидетелей. Коллберг нервно вертел свой блокнот, пока Хэри неторопливо просматривал контракт. В других таких же кабинах актеры пониже рангом в присутствии адвокатов внимательно изучали стандартные трудовые соглашения.

Контракт описывал обязательства Кейна в таких эвфемизмах, как «красочная и захватывающая попытка отстранить нынешнего императора Анханы от управления страной». Даже в самых своих секретных документах Студия никогда открыто не предлагала актерам убийство.

Хэри поднял взгляд от экрана.

– Здесь ничего не говорится о Шенне,

– Разумеется, – кивнул председатель. – Вы желаете отправиться в Анхану. Мы хотим устранить Ма'элКота. Я уже объяснил вам, почему. Я нахожу это предложение достаточно прямолинейным.

– Если вам так приспичило его убить, послали бы во дворец шестерых боевиков с винтовками.

– Мы… э-э… – Коллберг глухо откашлялся в кулак. – Мы пробовали, только послали не шестерых, а восьмерых. Мы… до сих пор не знаем, что произошло.

Хэри посмотрел на него, заморгал, произнес: «А-а…» – и вернулся к контракту.

– Ну, видите ли, после этого инцидента Ма'элКот что-то сотворил с дворцом. Мы не знаем, что именно, но, похоже, наши сканеры не могут проникнуть туда. На той территории мы слепы и глухи. Любой актер, который войдет во дворец, будет полностью отрезан от нас до тех пор, пока не покинет его.

– Понятно. – Хэри поставил локти на стол и опустил голову в ладони. – Перед тем как подписать контракт, я хочу узнать побольше.

– Как обычно, все необходимое перешлют вам по факсу.

– Я хочу знать, к примеру, что произошло с Ламораком. Карл мертв?

Коллберг поднял блокнот и отстучал на нем запрос. Прочитав ответ, он поморщился и ответил:

– Мы не уверены. На основании записи Пэллес мы считаем, что он убит.

– Откуда такая неуверенность? Или это чертово заклятие и его тоже отрезало? Может так быть?

– Что касается эффекта этого заклинания, – ответил Коллберг, – мы ничего не можем узнать. Этот, э-э… Коннос, его попытка создать заклинание просто гениальна. Мы не знаем, каким образом оно действует и можем сказать только, что оно, похоже, очень… необычайно сильно. Но к Ламораку это не имеет ни малейшего отношения. Он не был на связи.

– Не понимаю.

– Эту программу придумал я сам, Я зову ее «длинной программой». Ламорак находился во фримоде.

Коллберг встал и принялся шагать туда-сюда, всякий раз делая по два шага – больше не позволяли размеры кабины.

– Ламорак – профессионал Шанкс; его карьера не удовлетворила его патрона. Он сам вызвался на «длинную программу». Вместо того чтобы переживать Приключение в реальном времени, лежа в виртуальном кресле и тем самым сокращая его до обычного десятидневного срока, он имплантировал себе мыслепередатчик, соединенный с записывающим устройством. Он пробудет в Приключении два месяца, а потом будет перенесен обратно на Землю. После этого запись будет издана в стандартном виде для просмотра. Это сделает историю более…

– Это безумие, – заявил Хэри. – Вы говорите, что не знаете, где они, не знаете даже, живы ли они. Господи боже мой, администратор!

Коллберг пожал плечами.

– Понимаю, это ужасно, – согласился он. – Особенно я сожалею о том, что в последнее время Приключения Пэллес стали скучноваты: дело Саймона Клоунса, вывоз беглецов из Империи – все это слишком просто. А как только начинается что-то интересное, происходит вот такое. Ужасно! – Саймон Клоунс, – пробормотал Хэри.

В висках застучала боль. Саймон Клоунс был несуществующим революционером одной из запрещенных книг двадцатого века. Хэри скрывал у себя некоторые из них с удовольствием, которое сам получал от чтения книг забытых авторов, например Хайнлайна. Его книги были запрещены по какой-то уважительной причине – черт, скорее всего его идеи о свободе личности и сподвигли Шенну на подобную беззаконную деятельность. Интересно, не дай он ей прочитать «Луну – суровую хозяйку», стала бы она выступать против правительства Империи?

«Забудь», – одернул себя Хэри. Все и так было хуже некуда; не хватало только свалить вину за это на себя.

Он прижал пальцы к пульсирующим болью вискам и произнес.

– Итак, нам ничего не известно. Вы можете хоть что-нибудь мне сказать?

– Я могу сказать вам только одно. – Коллберг остановился у него за спиной. – Если вы хотите что-то выяснить, если вы хотите помочь вашей жене, если вы вообще хотите отправиться в Анхану, вам придется подписать контракт об уничтожении Ма'элКота.

– Почему вы решили, что я могу сделать это? Администратор, да ведь его не смогла достать команда вооруженных автоматами спецов! Что же могу сделать я? – в отчаянии воскликнул Хэри.

– Я безоглядно доверяю вашей… э-э… изобретательности.

– Это будет совсем не то, что убийство Тоа-Фелатона. Вы видели ту запись, которую только что мне продемонстрировали? У Ма'элКота есть Сила… Я хочу сказать, что сам-то я способен только работать руками. Разве я могу противостоять магии?

– Но у вас есть собственная сила, – самодовольно заметил Коллберг. – Вы – звезда.

Похоже, он действительно верил в способность Кейна совершить все что угодно – по крайней мере пока тот оставался в десятке лучших актеров.

– Администратор… – Хэри с трудом заставлял себя говорить спокойно, дабы не задеть его мелочное чувство кастового превосходства. – Почему? Почему я не могу подписать контракт о том, что обязуюсь найти Пэллес и Ламорака, а потом вывести их оттуда? Почему я не могу заняться Ма'элКотом после того, как моя жена будет в безопасности?

Жалобные нотки в собственном голосе ужасно раздражали Хэри, но от них нельзя было избавиться.

– По одной-единственной причине, – мягко ответил Коллберг. – Не думаю, что, выручив свою жену, вы отправитесь по душу Ма'элКота. Более того, вы отдаете себе отчет, какую можно состряпать на этом историю? Вы представляете, какую аудиторию соберет запись эпизода, как вы отправляетесь в Анхану, не зная, жива ли ваша возлюбленная, но поклявшись перебить ее врагов или умереть? Если вы хоть капельку романтик, постарайтесь вообразить, какой это получит резонанс!

– Моя возлюбленная? – покачал головой Хэри. – Вы не следите за перипетиями моей личной жизни.

– Это все не важно. – У председателя в уголках рта показалась белая пена, руки словно выхватывали из воздуха слова. В его голосе появились интонации, которых Майклсон никогда еще не слышал.

– Вы не понимаете, как выглядит ваша жизнь со стороны. Мальчик-рабочий из трущоб Сан-Франциско, поднявшийся, до статуса ведущего актера Студии… Вы, злобный жестокий убийца, чье сердце удается смягчить только утонченной, но упорной дебютантке из касты торговцев. Выглядит все это просто великолепно, лучшей истории нельзя и пожелать. Все ваши проблемы в глазах публики являются только временными преградами на пути к счастью. Все знают, что вы будете жить вместе долго и счастливо и умрете в один день.

– Если она уже не мертва, – пробормотал Хэри. Ему больше не надо было прилагать усилий, чтобы произносить слова; оказывается, вонзить нож в собственное тело совсем просто.

– Это было бы… м-м… – Коллберг поджал губы, подбирая. словечко поточнее, – трагедией. Но истории это не повредит. Господи, Хэри, да эта запись сможет побить «Отступление из Бодекена»: только подумайте – любовь, убийство, политика… и Берн.

Коллберг придвинулся ближе и произнес доверительным шепотом:

– Хэри, это может перекрыть даже «Последний оплот Серено»…

Майклсон посмотрел в слезящиеся водянистые глаза Коллберга и понял, что не сможет ничего сказать или сделать, – остается лишь уповать на сохранившиеся у того жалкие остатки приличия.

– Если я пойду на это, – медленно произнес он, – если я соглашусь разобраться с Ма'элКотом, то я предлагаю заключить договор со Студией и лично с вами. Студия должна будет послать в Анхану как можно больше актеров, а вы используете все возможности, чтобы найти Шенну и выручить ее. Прошу вас как администратора – сделайте это.

Коллберг задумался. Уголки губ скорбно опустились вниз, и он двумя пальцами вытер пот с верхней губы. Потом покачал головой.

– Нет, нет, мне это не нравится. Получится гораздо красивее, если все будет зависеть только от вас.

– Администратор…

– Нет, это окончательное решение. Подписывайте контракт или идите домой – дело ваше.

Хэри застонал от ноющей боли в голове. Глаза застилал красный туман, рука дрожала, когда он подносил к экрану ручку. «О каком выборе может идти речь?» Даже если б он хотел отказаться, то не смог бы сделать этого. В мозгу все еще звучали слова Пэллес: «Ему нет дела до того, что случится со мной».

Неужели она действительно была убеждена в этом? Неужели? Хэри подумал о Ламораке, закрывшем проход в стене сталью и собственным телом. Ему хотелось верить, что он сделал бы то же самое и даже лучше – он отвел бы Пэллес в безопасное место, не пожертвовав собой. Но это не шло ни в какое сравнение с тем, чтобы подвергнуть риску свою жизнь и жизнь Шенны ради семьи какого-то туземца, с которым он даже не был знаком. Нет, черт побери, это совсем не то.

Кейн без раздумий швырнул бы Конноса с семьей в лапы Котов.

«Но когда я подпишу этот контракт, я встану в пролом рядом с Ламораком».

Убить Ма'элКота или умереть при попытке; третий вариант – не преуспеть, но остаться в живых или даже не пытаться совершить убийство – не пройдет, это будет нарушением контракта, и о последствиях Хэри даже боялся помыслить.

«Назвался груздем – полезай в кузов, – мрачно заключил он. – Будет ли она так же сожалеть обо мне, как сожалела о нем?»

Он поставил свою подпись над мерцающей линией и поднес большой палец руки к ДНК-сканеру.

– Вот и прекрасно, – произнес Коллберг с нескрываемым удовлетворением. – Мы уже подготовили сетевое оповещение. Сегодня вечером вы будете гостем программы «Свежее Приключение». По дороге домой заскочите в отдел СМИ и возьмите у них план интервью. Мы пустим вас в разделе «Драконьи истории» с ЛеШон Киннисон, так что приготовьтесь. Переход состоится завтра в восемь утра.

– Завтра? Но…

«Но это же восемнадцать часов, – ужаснулся он. – Восемнадцать часов из драгоценного времени Шенны. Почти целый день будет потерян».

– Ну разумеется, завтра, – живо подхватил Коллберг. Несмотря даже на всемирное оповещение, которое мы уже готовим, нам понадобится не меньше времени, чтобы собрать достаточное количество зрителей и покрыть все расходы. Кроме того, вы должны посетить прием подписчиков. Не старайтесь прийти вовремя, пусть вас подождут. Давайте договоримся на сегодняшний вечер, в половине десятого. Конечно, в Бриллиантовом зале.

Хэри не шевельнулся. «Если я потеряю ее… если я потеряю ее из-за этого, из-за тебя, ты окажешься в особом, коротком списке. Очень коротком – ты будешь сразу после Берна».

– Да, администратор, я приеду, – прошелестел губами Хэри.

6

Его милость достопочтенный герцог Тоа-Сителл, Ответственный за общественный порядок, сел на краешек уютного кресла. Опершись локтями о колени и переплетя пальцы, он с легким презрением смотрел на вошедшего в приемную новоиспеченного графа Берна. Герцог пытался игнорировать душераздирающие стоны, доносившиеся сквозь двойные двери из задней комнаты. Вскоре они сменились криками боли, которые постепенно становились все громче. Не найди он козла отпущения, сейчас на месте кричащего мог бы оказаться он сам.

Тоа-Сителл окинул взглядом Берна от густой гривы платиновых волос до мягких, запятнанных кровью невысоких кожаных сапог, гадая, какие мысли роятся в его голове в эту минуту, когда они вдвоем ожидают у Железной комнаты суда Ма'элКота. Граф Берн стоял у красивого цветного окна, занимавшего всю стену приемной, и грыз ноготь, глядя на Анхану.

Герцог, при всей живости воображения, отличался некоторой педантичностью: он давно приучил себя не мечтать о пустяках. Сейчас он мог вполне четко представить все, что видел из окна Берн.

С высокой Сумеречной башни дворца Колхари открывалась панорама делового района западной оконечности острова, на котором располагался Старый Город, сейчас напоминавший одну из моделей Ма'элКота, – причудливый и как будто искусственный в алых лучах заходящего солнца. Спускались сумерки, но солнце все еще интенсивно подсвечивало остров Великого Шамбайгена, скрывая весь тот мусор и человеческие отбросы, которые стекались сюда из Анханы, и золотило огромные противокорабельные сети, цепью тянувшиеся через реку из северо-западного и юго-восточного гарнизонов к Одинокой башне на самой западной точке острова. На Общинном пляже, южнее Города Чужаков, горели костры. Они мерцали, как звезды ясной ночью, призывая толпы рабочих-нелюдей и полулюдей, нищих и уличных торговцев, в преддверии комендантского часа спешивших через Рыцарский мост. После заката солнца на центральном острове могли оставаться только чистокровные жители.

Тоа-Сителл подозревал, что Берн думает о востоке, где еще одна река течет под Шутовским мостом в направлении улицы Мошенников, что проходит между Лабиринтом и Рабочим парком. Те, кто побогаче, поворачивали оттуда налево, устремляясь к своим мрачным домам, теснившимся вперемежку с мануфактурами; народ победнее сворачивал направо в надежде попытать счастья на улицах Лабиринта.

Именно в Лабиринте ускользнул когда-то из рук Котов Саймон Клоунс, причем как ему это удалось, до сих пор оставалось загадкой.

На скулах Берна перекатывались желваки; он с такой силой сжал рукоять меча, что затрещали костяшки пальцев. Герцог никогда еще не видел у Берна этого меча. Он был гораздо длиннее и шире, чем предпочитал Берн, видимо, поэтому хозяин носил его на спине, и рукоять торчала из-за левого плеча. Против обыкновения Берн не мог скрыть своей обеспокоенности, и Тоа-Сителл догадался, что граф испуган. Это было неудивительно, и герцог не мог винить его в этом. У обоих имелись достаточно веские причины для страха.

Берн так и не снял окровавленную одежду, которую носил весь день, пока шли утомительные поиски, так ни к чему и не приведшие. Кровь, бесформенным пятном засохшая у него на груди, принадлежала в основном щенку-гладиатору, которому он перерезал шею в доме, где шла схватка. Впрочем, кое-где одежда была пропитана кровью раненых Котов. К сожалению, своей крови он не потерял ни капли.

– Мне не нравится, когда на меня смотрят, – заметил Берн, не отводя взгляд от окна. В его наглом, как обычно, тоне слышалась затаенная угроза.

Тоа-Сителл пожал плечами.

– Прошу прощения, – спокойно произнес он.

– Держите ваши глаза от меня подальше, если хотите сохранить их.

Тоа-Сителл выдавил дипломатическую улыбку.

– Я уже извинился.

Наконец Берн отошел от окна. Его бледные глаза горели.

– Вы слишком легко извинились, молокосос паршивый!

– Вы стремитесь превзойти самого себя, – негромко парировал герцог. Его взгляд задержался на Берне, в то время как пальцы небрежно поглаживали рукоять отравленного стилета, торчавшую из ножен, которые были привязаны к запястью пониже рукава. – Возможно, если Ма'элКот решит, что я виновен, он отдаст меня тебе. А до тех пор следи за своей речью, педик.

Его бесцветный голос вкупе со словами бросил Берна в краску. Тоа-Сителл прекрасно понимал, что схватки с Берном ему не пережить; до того, как получить дворянство – а это произошло всего несколько месяцев назад, – граф был разбойником, его фехтовальные подвиги успели войти в легенды. С другой стороны, имея стилет, герцог знал, что и Берну не выжить после схватки.

Вероятно, весь его облик выражал уверенность, потому что Берн не стал раздувать ссору. Он плюнул на светлый известняковый пол, под ноги герцогу, и вернулся к окну.

Тоа-Сителл вновь пожал плечами и продолжал рассматривать его.

Крики достигли запредельной громкости.

Тоа-Сителл был ничем не примечательным человеком среднего роста. Необычным был только ум, прятавшийся за вполне ординарным лицом – из тех, которые забываешь, едва отвернувшись. Тоа-Сителл двадцать три года прослужил в Королевских Глазах, поднявшись от безликого новичка до главы организации. При рождении ему дали вполне обычное имя – Сителл, но после того как последний принц-регент Тоа-Фелатон даровал ему дворянство, он получил право на приставку «Тоа» Он пережил год смуты и гражданских войн, последовавших за убийством принца-регента и инфанты, только благодаря тому, что был необходим каждой из сторон и не искал власти, при этом, однако, собирая силы для тех, кому был верен.

Из всего Герцогского Конклава он один пережил устроенный Ма'элКотом переворот, сохранив при этом не только жизнь, но и власть, – новый император был прекрасно осведомлен о незаменимости Тоа-Сителла. Именно Тоа-Сителл посоветовал ему принять титул императора: беспокойное и вздорное дворянство ни за что не потерпело бы короля, в жилах которого не течет голубая кровь. Император – дело другое, императорами всегда становились простые люди, правившие единолично и опиравшиеся на поддержку военных сил. Вот таким человеком и был Ма'элКот. Анхана еще не знала императоров, однако стране пора было становиться империей – прежде всего в результате блестящих побед Ма'элКота, когда тот был еще только самым доверенным генералом Тоа-Фелатона.

Столь явная уловка помогла дворянам утихомирить своих вассалов. Сами они не верили в случившееся и поддерживали императора только благодаря Королевским Глазам.

Под предводительством Тоа-Сителла Королевские Глаза из шайки доносчиков и шпионов выросли в полноценную тайную полицию, обладавшую практически неограниченной дискреционной властью. Редкий герцог, граф или даже провинциальный барон осмелился хотя бы шепнуть о заговоре собственной жене в собственной спальне. По Империи ходили слухи, что Королевские Глаза видят сквозь самые толстые стены.

Но одних сведений о заговоре мало, чтобы подавить его. Дворянство, как правило, обладало сложной системой связей, союзов и кровного родства, что защищало его от Дубового Трона, ибо напасть на одного из них означало развязать настоящую гражданскую войну. Благодаря этим связям дворяне оставались неприкосновенны до тех пор, пока Ма'элКот не ввел в обиход самое блестящее свое изобретение – актир-токар.

Барон, шепнувший словечко против правительства Империи, сразу же объявлялся актиром. Конечно, его союзники знали, что это ложь, однако поделать ничего не могли. По всей Империи актир-токар поднял такую волну подозрительности, что дворянин, открыто заступившийся за обвиненного человека, в один прекрасный день обнаруживал, что его крестьяне восстали, а вассалы взялись за оружие. Один за другим дворяне постепенно исчезали и вскоре в живых остались только сторонники Ма'элКота да горстка их товарищей, слишком испуганных, чтобы как-то не так посмотреть на императора.

Тоа-Сителл стал не только одной из главных фигур общественной жизни Анханы. Помимо этого он управлял полицейскими силами Империи, а кое-где – и преступниками. Он уже успел незаметно взять под свой контроль самые крупные банды Лабиринта и приказал своим людям выявлять остальные. Королевские Глаза были разбросаны по всей Империи, они отчитывались только перед Тоа-Сителлом и принимали приказы только от него. Практически Тоа-Сителл мог втихаря контролировать всю Империю, однако не делал этого. Его планы и амбиции лежали совсем в другом направлении.

Кроваво-красное солнце соскользнуло за горизонт, осветив последними алыми лучами чересчур красивое лицо Берна.

Доносившиеся из Железной комнаты крики замолкли одновременно с исчезновением солнца. Ударил огромный медный колокол на Храме Проритуна, возвещая о начале комендантского часа. Всхлипывание за дверью перекрыл другой голос, мрачный и жесткий, к тому же такой низкий и раскатистый, что Тоа-Сителл всем телом почувствовал его вибрацию. Слова не имели значения, поражала сама глубина голоса, действовавшая как удар пальца между ключицами. Тоа-Сителл содрогнулся, стараясь не слушать.

Герцог боялся одного-единственного человека из всех живущих; однако те, с кем разбирался за дверью Ма'элКот, уже не были людьми. Строго говоря, живущими они тоже уже не являлись.

В тихой приемной было практически невозможно не слышать голоса из-за двери. Тоа-Сителл потер руки до локтя, чтобы волоски успокоились и улеглись, и заговорил, главным образом из желания перебить тишину.

– Один из пленников, Ламорак, хотел вас видеть, – сказал он.

– Еще бы! – съязвил Берн.

– Неужели? – спокойно спросил Тоа-Сителл. – Почему бы это?

Берн внезапно откашлялся в кулак и отвернулся от герцога. Тоа-Сителл дал ему время собраться с мыслями, глядя при этом на него неотрывным взглядом змеи, ожидающей у кроличьей норы.

Опять наступила тишина, в которой отчетливо слышались голоса, доносившиеся из-за двери.

Берн снова откашлялся.

– Ну, у меня же его меч, верно?

– Да? Граф плавно вытащил из-за плеча клинок. Грани меча мягко мерцали в розовых сумерках. Тоа-Сителл явственно услышал высокое жужжание.

– Это магический меч Косалл. Слышал про него?

– Нет.

– Так вот, это правда. То есть он правда магический. Набит магией под завязку. – Берн взял меч за гарду и слегка наклонил его, любуясь. – Он режет все. Ламорак чуть не убил меня этим клинком! Он положил двух моих ребят, а когда я добрался до него, первым же ударом разбил мой меч пополам над самой гардой!

– Как же вы схватили его?

– Я схватил клинок обеими руками и не отпускал, пока не вырубил Ламорака.

Берн самодовольно улыбнулся и вытянул вперед кулаки, как потягивающийся кот. Потом открыл ладони без единого пореза и повернул их к Тоа-Сителлу, словно говоря: «Видишь? Он режет все, кроме меня».

– Фаворит Ма'элКота имеет кое-какие преимущества.

– Но это не ответ, – заметил Тоа-Сителл. – Я несколько часов подряд допрашивал Ламорака и других. Почему он настаивал на разговоре с вами?

– Может, потому, что я побил его, – передернул плечами Берн. – Так сказать, мужское дело чести. Тебе-то этого не понять.

– Ясно, – дружески ответил Тоа-Сителл. – Очевидно, в этом действительно кроется что-то мне непонятное.

Берн с кичливой ухмылкой завертел магическим мечом, изображая боевые приемы. В конце концов меч исчез в ножнах, а Берн вернулся к окну.

Похожее на далекий гром рокотание грубого голоса постепенно стихло, и тут раздался хлопок, словно какой-то гигант ударил в ладоши. Ма'элКот закончил свою работу.

Берн нерешительно подошел к двери комнаты – огромной плите кованого железа. На ней висело массивное кольцо в виде старинного символа – змеи, кусающей свой хвост. Для того чтобы постучать в дверь, поднять и опустить это кольцо, были необходимы считанные секунды, однако протянутая рука Берна дрожала, как у старика. Он быстро обернулся через плечо, проверяя, заметил ли это Тоа-Сителл.

Герцог позволил себе улыбнуться еще раз.

По прихожей пронесся ветер – словно кто-то открыл окно, у которого минуту назад стоял Берн, а тихая ночь снаружи перешла в шторм. Ветер легко открыл огромную дверь, и она издала звук далекого водопада.

– Берн. Тоа-Сителл.

Голос императора был еще более густым и зычным, чем звон храмового колокола, пробившего несколько минут назад. Тоа-Сителл не тщился понять, откуда Ма'элКот знает об их присутствии, – он знал об этом всегда.

– Идите ко мне, мои возлюбленные подданные.

Тоа-Сителл переглянулся с графом, которого глубоко презирал – на мгновение между ними протянулась ниточка общего страха, – и они одновременно перешагнули порог.

Железная комната появилась столетие назад, во времена правления Тил-Мелентиса Золотого, последнего короля Анханы, пытавшегося освоить магию. Стены без единого окна были выложены из плит кованого черного железа, на их стыках светились серебряные руны. Такие же руны окаймляли дверной проем, и только в двух местах, где из железа проглядывал камень, – два одинаковых магических круга: один на полу, в центре комнаты, второй на потолке.

По приказу Герцогского Конклава комната была опечатана при наследнике Тил-Мелентиса – после того как неудачливый экспериментатор сошел с ума. Легендарный Манавитанн Сероглазый назначил попечителей, охранявших комнату, и она оставалась на замке до тех пор, пока в нее не вошел сам Ма'элКот.

В северном секторе магического круга возвышался закопченный, в пятнах засохшей крови известняковый алтарь, на котором лежал обнаженный мужчина средних лет. Тоа-Сителл знал этого человека, причем довольно коротко: обедал с его женой и гладил по головкам его детей. Сейчас же он не позволил себе даже вспомнить его имени.

От тела исходила затейливо переплетенная сеть влажных пульсирующих веревок, вытянутых вверх и свисавших с серебряных крючьев на концах древоподобной металлической вешалки. Неужели это веревки? Разве могут они быть такими скользкими от крови и подергиваться в ритме медленно бьющегося сердца?

На какой-то убийственный миг взгляд Тоа-Сителла сфокусировался на них, и герцог понял: это не что иное, как кишки все еще живого человека, извлеченные из зияющей дыры под пупком и подвешенные на серебряных крюках, как вешают свиные рубцы в коптильне. Желудок Тоа-Сителла свело судорогой, и он рискнул скосить глаза на Берна, чтобы увидеть его реакцию.

Граф наклонился вперед и вытянул шею, дабы получше рассмотреть происходящее.

По-борцовски обнаженный до пояса, с руками по локоть в крови, император стоял в магическом круге. Глаза его были черны, как ночное небо в тучах, однако источали некое золотистое свечение, в котором не было ни тепла, ни холода.

Ма'элКот кивнул на низкий диванчик у стены. – Садитесь и ждите, пока я омою руки, – словно из-под земли пророкотал он.

Придворные повиновались, глядя, как император подошел к одной из лениво коптящих жаровен, от которой струился красноватый свет и запах можжевельника, почти перекрывавший серный запах человеческих нечистот, всегда стоявший в комнате. Без какого бы то ни было заклинания или жеста Ма'элКот уставился на жаровню. Под его взглядом пламя взметнулось на высоту его роста. Он погрузил в него обе руки, и огонь вокруг них сделался ярко-зеленым. Кровь на руках мгновенно засохла, обуглилась и осыпалась.

Император Ма'элКот, Щит Проритуна, Повелитель Анханы, Протектор Кириш-Нара, Лев Северных пустынь, обладатель множества других титулов, был самым высоким из всех виденных Тоа-Сителлом людей. Даже Берн, превосходивший ростом среднего человека, едва доставал до провощенной бороды Ма'элКота. Горевшее перед императором пламя бросало на его рассыпавшиеся каштановые кудри темно-красный отблеск и окутывало плечи, похожие на камень из цепи Расколотых Утесов.

Богатырь водил рукой по пламени. Бицепсы вздувались огромными шарами, массивные мышцы груди казались соединенными в цепь камнями. Кровь начала осыпаться с пальцев, и Ма'элКот слегка улыбнулся – ослепительно блеснули прекрасные зубы. Пламя отступило от его рук, и он с силой потер их друг о друга, стряхивая последние чешуйки крови. Когда император вновь посмотрел на своих подданных, его глаза светились голубизной летнего неба.

Он был единственным в мире человеком, внушавшим страх Тоа-Сителлу.

– Не нужно доклада, – произнес Ма'элКот. – У меня есть для вас задания.

– Вы… э-э… – выдавил Берн, выпрямляясь и откашливаясь, – разве мы не будем наказаны? Император сомкнул брови.

– За что же вас наказывать? Чем вы провинились передо мной?

– Я… я… – снова закашлялся Берн, – ничем, но…

– Но Саймон Клоунс снова сбежал.

Ма'элКот вышел из магического круга, приблизился к дивану и, наклонившись над Берном, положил руку ему на плечо – ни дать ни взять родной отец, ласково пожуривший юного отпрыска.

– Берн, неужели ты так плохо знаешь меня? Разве я маньяк, чтобы наказывать других за свои собственные ошибки? Разве я не был рядом с тобой каждую минуту? Мне до сих пор неизвестно, что сделал Саймон Клоунс, что это за магия, которая все еще не выветрилась из нас. Если даже я сам не могу разрушить или отразить ее, зачем мне наказывать вас за то, что вы не в состоянии сделать?

Берн поднял голову, и Тоа-Сителл был потрясен почти фанатичным раболепием, отразившимся на его лице.

– Я… я так боялся не угодить вам.

– Именно поэтому ты и есть мое возлюбленное дитя, – с теплотой промолвил Ма'элКот. – Ну-ка подвиньтесь и дайте мне сесть между вами.

Тоа-Сителл быстро отпрянул на край дивана. Он знал: император изменчив, как летняя гроза. Он мог ужаснуть человека одним-единственным взглядом с высоты своего величия, а в следующую секунду присесть рядом, как мальчишка на крыльце с приятелем.

– Меня подвела моя страсть. – Ма'элКот оперся локтями о колени. – Я защитил дворец Колхари от любой магии, принадлежащей не мне. Стремясь схватить Саймона Клоунса, я выковал нож, и теперь он дрожит в моей груди. Соединявший нас канал Силы стал той трещиной, через которую Саймон Клоунс смог уязвить меня. Этим вечером я призвал к себе Силу, желая спросить, как можно справиться с этой магией, и она рассмеялась. Она смеялась надо мной! Она сказала, что магия будет разрушена, как только я схвачу мага.

Ма'элКот встряхнул головой и задумчиво улыбнулся, наслаждаясь тонкостью собственной иронии.

– Понимаете? Берн, ты стоял с Саймоном Клоунсом лицом к лицу. Как он выглядит?

Берн в отчаянии покачал головой.

– Я не помню. Я силился вспомнить… может быть, я даже мог бы узнать его.

– Я знаю, что ты старался, – пророкотал Ма'элКот. – С самого утра я пытался отыскать Саймона Клоунса, основываясь на сведениях, полученных от известного вам человека. Я ничего не смог сделать; всякий раз, как у меня появлялась хоть малейшая догадка, я чувствовал, как эта проклятая магия глушит ее. Я пытался обернуть ее против нее самой, узнать хотя бы инициалы Клоунса, перебирал наугад имена в надежде, что какое-нибудь из них отзовется, и снова и снова ловил себя на том, что смотрю на лист, исписанный буквами, но не помню, какие из них отозвались, а какие нет. Будь я склонен к ярости, я бы разъярился.

– Но вы, ваше императорское величество, – вежливо вставил Тоа-Сителл, – кажетесь почти довольным.

От обращенной к нему улыбки Ма'элКота шло невероятное тепло. Несмотря на страх, оно согрело герцога до последней клеточки.

– Но я действительно доволен! Это что-то новенькое, Тоа-Сителл. Это вызов. Вы можете себе представить, как редко меня удивляют? Или огорчают? Этот Саймон Клоунс – самый интересный противник из всех, с кем я сталкивался со времен Равнинной войны. Он ускользнул от целой своры моих гончих; таким образом, решение вопроса состоит в том, чтобы найти гончую получше.

– Получше? – нахмурился Берн. Ма'элКот улыбнулся и обнял графа за плечи мускулистой рукой.

– Не принимай этого на свой счет, дорогой мальчик. Я прошу у тебя прощения за оговорку; я должен был сказать «более подходящую для этого дела».

– И это будет?.. – угрюмо поинтересовался Берн.

– Идем, я покажу тебе.

Ма'элКот встал и вошел в магический круг. Тоа-Сителл поспешно встал рядом с ним, но Берн медлил, глядя на распростертого на алтаре человека.

– Кажется, я его знаю.

– Знаешь, – кивнул Ма'элКот. – Герцог Тоа-Сителл, вы можете объяснить ему все.

Тоа-Сителл вздохнул и отвел взгляд.

– Его зовут Джейби. Думаю, ты видел его один или два раза. Он был капитаном Королевских Глаз. – Тоа-Сителл старался не смотреть на вздымающуюся и опускающуюся грудь Джейби, на подрагивающие в такт сердцебиению внутренности. – Он сообщил тому мастеру, Конносу, что против него существует обвинение.

– Именно, – снисходительно произнес Ма'элКот. – Но я сумел извлечь выгоду из его преступления: потусторонние силы, с которыми я вхожу в контакт, обычно бывают голодны. Какой же из меня хозяин, если я не могу предложить тому, кто работает на меня… скажем так, перекусить?

Берн понимающе кивнул.

– Он еще жив?

– Только его тело, – пророкотал Ма'элКот. – Иди сюда. Когда Берн вошел в круг, император положил руки на плечи своих подданных и устремил взгляд к каменному кругу на потолке. Они едва успели вздохнуть, как вдруг камень затуманился и сам превратился в туман. Теперь сквозь него Тоа-Сителл видел наползающие на небо облака и первые звезды, проклюнувшиеся на небосклоне.

Еще через мгновение пол исчез у них из-под ног, и трое мужчин молча поднялись к потолку. Камень позади них снова обретал плотность, и наконец они очутились на краю парапета Сумеречной башни.

Тоа-Сителл боялся Ма'элКота еще по одной причине: император не только обладал огромной силой, но и мог призывать ее одним усилием мысли, не произнося слов и не делая пассов. Тоа-Сителл знал о магии достаточно, чтобы оценить уровень концентрации, необходимый для выполнения простейшей операции; даже лучший из магов не мог совершать более одного заклинания одновременно. Многие чародеи, творя заклинание, прибегали к помощи магических предметов. Ма'элКот не нуждался в последних – казалось, для него не существует ограничений.

Тоа-Сителла охватила дрожь, однако прохладный ночной ветер был тут совершенно ни при чем,

Анхана раскинулась перед ними, словно ковер, затканный драгоценными камнями, от бриллиантовых искорок ламп до алых рубинов праздничных костров. Освежающий ветерок доносил до них веселые куплеты из таверн и крики вестников, возвращавшихся к своим хозяевам за расчетом, запах жаренного с луком и чесноком мяса и чистый аромат диких трав, расстилающихся до самого моря.

Клубившиеся на западе тучи величественно плыли к городу, а на востоке поднималась над пиками Божьих Зубов луна.

Ма'элКот протянул вперед руки и откинул голову, возвысив голос над свистом усилившегося ветра.

– Я хочу с помощью Силы узнать, кто сможет вырвать этот шип из моей лапы, кто избавит Империю от этого бунтаря Саймона Клоунса. Я обратился к Силе, и ответ прибыл из самых глубин моего сознания – я знал это, сам того не подозревая. Так зададим же вопрос ветру и напишем его на облаках!

Он воззрился на приближавшуюся черную стену грозовьй туч.

– Посмотрите туда и узрите образ моей гончей! Тоа-Сителл проследил за указательным пальцем императора, ожидая, что сейчас на тучах возникнет портрет, как будто на пергаменте. Тучи накатывались, кипя, разбухая и пульсируя так, словно жили своей собственной жизнью. У Тоа-Сителла потемнело на миг в глазах, когда он понял, что изображение на туче не появится. Туча сама была изображением.

Повинуясь резцу императорской воли, туча, громоздившаяся над всеми остальными, начала видоизменяться, превращаясь в человеческое лицо. Превосходившее размерами гору, это лицо было обрамлено бородой и коротко подстриженными волосами; рот исказился яростью, в глазах блистали молнии.

Берн задохнулся.

– Да черт бы меня подрал…

Тоа-Сителл откашлялся и каким-то чужим голосом спросил:

– А вы не могли просто нарисовать картинку? Ма'элКот рассмеялся словно бог во хмелю.

– Неиспользованная Сила – это не Сила, Тоа-Сителл. Прекрасно, правда?

– Э-э… ну да, конечно, – согласился герцог. – Просто прекрасно.

Сейчас ему оставалось лишь стоять и с благоговением смотреть на происходящее.

– Это Кейн! – резко выпалил граф.

– О да. – В низком, рокочущем голосе Ма'элКота слышалось глубокое удовлетворение. – Это он. Завтра утром он будет в Анхане.

– Кейн-убийца? – Тоа-Сителл от любопытства позабыл и свое благоговение, и свой страх. – Тот самый Кейн, который убил Тоа-Фелатона?

Он внимательно стал изучать облачный лик. Ему уже приходилось видеть грубые наброски портретов Кейна, однако это изображение было таким живым, что ему почудилось, будто он созерцает воочию этого человека. Пока он смотрел, лицо растаяло и исчезло, снова превратившись в приближающуюся грозовую тучу.

– М-м-да, – вздохнул Ма'элКот. – Это он оказал мне ту самую услугу, хоть я и не давал ему такого приказания. Теперь, Тоа-Сителл, твоя задача вместе с Королевскими Глазами будет заключаться в том, чтобы найти этого человека и доставить ко мне. Постарайтесь как нельзя лучше выполнить это задание. Помните, он может не захотеть быть обнаруженным. У него имеются здесь помощники и друзья. Возможно, кто-нибудь из них придет к вам, если будет знать (Кстати, какая сумма покажется им достаточно заманчивой, но в пределах разумного?) – если будет знать, что его ожидают, к примеру, двести ройялов золотом. Кроме того, я хочу, чтобы полицейские силы собрали горожан на Ритуал Перерождения – мы можем обнаружить Кейна чисто случайно, если не сработает приманка. Я хочу, чтобы завтра к заходу солнца он был во дворце.

– Двести ройялов золотом, – отрешенно повторил Тоа-Сителл. – Он уже в городе?

– Нет. Я не знаю, где он сейчас. Однако он прибудет в Анхану через два часа после восхода.

– Это предсказание?

– Магия, – улыбнулся Ма'элКот. – Я приманю его, как коза приманивает пантеру, и он придет.

– Но… – нахмурился Тоа-Сителл, – что, если сейчас он за тысячу лиг отсюда?..

– Будь он хоть за миллион лиг, это не имеет ни малейшего значения, – заверил его император. – Будь он хоть в стране мертвых, он придет сюда. Ты, Тоа-Сителл, – всего лишь слепой человек, тычешься в стены узкого коридора, именуемого Временем; я же – бог, который держит время в руке, как ребенок держит мячик. Реальность сама приспосабливается ко мне. Если бы Кейн находился за тысячу лиг отсюда, он еще несколько месяцев назад пустился бы в путь, чтобы ответить на мой зов. А реши я не призывать его сегодня ночью… он еще несколько месяцев назад остался бы там, где был. Понимаешь?

– Ну, не совсем, – признался Тоа-Сителл. – Если вы… м-м… притягиваете его с такой силой, зачем нам разыскивать его? Разве он не придет к вам по собственной воле?

Ма'элКот снисходительно усмехнулся.

– Он может прийти сам, а может статься – его предстоит тащить. Именно поэтому я и отдал вам приказ. Он придет тем или иным путем, отвечая на мой зов. Техника излишня.

Тоа-Сителл наморщил лоб.

– Если ваша магия так сильна, почему вы не можете притянуть Саймона Клоунса?

– Именно этим я и занимаюсь, – терпеливо объяснил Ма'элКот. – Чем меньше я знаю о человеке, чем хуже представляю его себе, тем длиннее и сложнее становится процесс притягивания. Кейн – всего лишь винтик в этом механизме, один из ингредиентов, как, например, кристалл или горсть серы. Как только я получу Кейна, Саймон Клоунс сам придет ко мне, как барашек на веревочке.

Пока они разговаривали, Берн стоял, сложив руки на груди, и глядел на город. Он крепко сжал губы, отчего стал похож на обиженного ребенка.

– А что мне делать? – наконец спросил он.

Ма'элКот повернулся к нему, и усмешка исчезла с его губ.

– Отдохни денек.

– Что? – На висках у Берна вздулись жилы, губы задрожали, словно перед ним встала дилемма: зарыдать или, вцепиться императору в горло.

– Берн, ты должен повиноваться, – произнес Ма'элКот спокойным, но не допускающим возражений тоном. – Я прекрасно знаю, что произошло у вас с Кейном. Кое в чем причиной был я сам. Понимаю, первая же ваша встреча станет последней для одного из вас. Поэтому отдохни денек, расслабься, погрейся на солнышке. Отправляйся в Город Чужаков, пей, играй, развлекайся с женщинами. Не подходи к Лабиринту; у Кейна есть друзья среди кантийцев, и он вполне может спрятаться там. Забудь о Саймоне Клоунсе, забудь о Серых Котах, забудь о государственных делах. Забудь о Кейне. Если кто-нибудь из вас встретит Кейна у меня на службе, отнеситесь к нему с почтением, словно к любимому ребенку Ма'элКота.

– А потом?

– Как только Саймон Клоунс окажется у меня в руках, судьба Кейна перестанет меня интересовать.

– Хорошо, – сказал Берн, прерывисто дыша. – Хорошо. Прошу прощения, Ма'элКот, но ты… ты знаешь, что он сделал со мной.

– Я знаю, что вы сделали друг с другом.

– Почему именно Кейн? Он что, какой-то особенный? Наконец Тоа-Сителл распознал нотку в голосе Берна, скрывавшуюся за обычной его раздражительностью. «Этот тип ревнует!» – озарило его. Сохраняя невозмутимое выражение лица, про себя герцог решил, что необходимо выяснить, каковы отношения между Ма'элКотом и его фаворитом – графом Берном.

– Я не уверен, – ответил Ма'элКот. – Хотя его карьера, конечно, впечатляет.

Император пожал массивными плечами и положил огромную руку на плечо Берна.

– Наверное, о его особенностях можно сказать так: он единственный человек, который сошелся с тобой один на один, Берн, и смог унести ноги.

На губах графа заиграла улыбка.

– Это только потому, что он умеет бегать быстрее зайца. Ма'элКот обнял Берна за плечи и вопросительно посмотрел в его лицо.

– Вот что я тебе скажу: ты уже не тот человек, что был. Теперь у тебя есть мой Дар, и Кейн не сможет больше убежать от тебя.

Берн положил ладонь на рукоять Косалла, и меч ответил на прикосновение легким жужжанием, приглушенным ножнами.

– Да. Да, я знаю.

Ма'элКот повернул голову ровно настолько, чтобы встретиться серо-стальными глазами со взглядом Тоа-Сителла.

– Тебя ждут труды, мой герцог. Прощай же!

Не успел Тоа-Сителл ответить, как его ноги погрузились в камень. Под Ма'элКотом и Берном поверхность башни оставалась твердой, и они невозмутимо наблюдали за тем, как герцог погружается все глубже и глубже. Тоа-Сителл вскрикнул от неожиданности. Последним, что он увидел, был Ма'элКот, прижимающий голову Берна к своей обнаженной груди.

Поддерживавшая герцога Сила мягко опустила его на каменную поверхность магического круга в Железной комнате. Тоа-Сителл отряхнулся и смахнул с одежды воображаемые песчинки; все это время он неотрывно смотрел в каменный круг над собой.

В конце концов он крякнул и помотал головой. Потом тихо подошел к алтарю и посмотрел на Джейби, того самого Джейби, которого он – фактически лично – отправил туда. Он долго стоял и смотрел, как вздымается его грудь, как сеть его внутренностей содрогается от сердцебиения, как оно все замедляется и, наконец, останавливается.

Джейби был его другом – хорошим, верным другом. Даже чересчур верным – ведь он же был другом Конноса. Он поставил дружбу превыше долга. Это был выбор хорошего человека.

Выбор мертвеца.

Верность стоила Джейби не только жизни. В ушах Тоа-Сителла все еще эхом отдавались его крики, ужас и агония, привлекшие те самые потусторонние силы, которые потом использовал Ма'элКот, Он пытался определить, осталось ли в этом умирающем теле что-нибудь от Джейби или он кричал от невыносимой боли в том кошмарном аду, куда вернулись потусторонние силы.

Однако в чем бы ни заключалась истина, тело все же справилось со своей ролью – послужило целям Ма'элКота; больше император в нем не нуждался. Тоа-Сителл не был таким же хорошим человеком, как тот, что лежал перед ним; он мог оказать ему только одну услугу – немного ускорить его конец. Очень осторожным и точным движением Тоа-Сителл зажал нос Джейби; вторая его рука накрыла рот умирающего.

Затем он вытер ладони о брюки и вздохнул. Впереди его ждало немало работы.

Прежде чем покинуть комнату, Тоа-Сителл еще раз посмотрел на каменный круг на потолке и тихо вздохнул.

Ему был суждено пережить прежнего властелина Анханы, однако он не был уверен, что переживет нынешнего.

7

Простые жители огромной Анханы, столицы Империи, редко глядят на небо, особенно после наступления темноты. К северу от Старого Города, в Лабиринтах, они более озабочены тем, что может ожидать их в следующей темной нише или подворотне. В Городе Чужаков подзаборные нелюди, когда они не слишком пьяны или обколоты, самозабвенно поглощены наблюдением за шатающимися по трущобам чистокровками. В Рабочем парке, который разделяет их, небо затянуто дымом из фабричных труб, а за огнями не видно звезд.

На острове Старого Города добропорядочные обыватели с наступлением темноты обычно запираются в домах, если только не обязаны идти на стражу. Лишь констебли патрулируют улицы с фонарями, избегая лошадиных лепешек, которые какой-нибудь ленивый золотарь поленился убрать до комендантского часа.

На южном берегу, где вокруг герцогских угодий стоят дома богачей и знати, слуги обременены работой, а господа спят сном праведников.

И все же то тут, то там люди, случается, посматривают на небо. Матрос на барже, пришвартованной у стальных фабрик, чувствует, что ночью будет дождь, и смотрит на облака. Эльфийка-проститутка в Городе Чужаков плотнее укутывает шалью тонкие бледные плечи и бросает возникающим тучам человеческое ругательство. Сыновья-подростки барона Тиннарского после обычной забавы с кухонной девчонкой, пойманной у садовой двери отцовского дома, спохватываются, взглянув на светлеющее небо.

А некоторым вдруг доведется мельком увидеть тучу, превращающуюся в человеческое лицо, и они вздрогнут, испуганные неким знамением. Спустя миг туча вновь станет самой собой, и люди будут качать головами, вновь смеясь над озорством собственного воображения.

8

Такси блеснуло в последних лучах заходящего солнца, нырнуло ниже, в тень, и приземлилось у ворот на краю посадочного поля Эбби. Майклсон уже ждал его.

Дверь отъехала в сторону, и Хэри вошел. Он сел возле мини-бара, стараясь не замечать округлившихся глаз шофера, сидевшего за бронированным стеклом.

Голос шофера, шедший через переговорник, приобретал металлический отзвук.

– Господи, да это же вы! Я хочу сказать, вы – Кейн!

– Да, – кивнул Хэри. – Знаете, где находится Бачанан-кемп?

– Тюрьма, что ли? Конечно, Кейн. Господи, да когда я ехал на вызов, я знал, что вызывает Эбби, но имени там не было. Я думал, вдруг повезет, но не хотелось потом расстраиваться. Я думал, раз имени нет, может, нужно отвезти вашу подружку, или друга, или еще кого-нибудь… Но Кейн – нет, мне точно будет что рассказать детишкам!

– Окажи мне услугу,

– Конечно, Кейн, что угодно.

– Заткнись.

– Ну… ладно, Кейн, ты устал. Я понимаю, без проблем. Только дай автограф, а? Хэри зажмурился.

– Ты что, не слышал?

– Ну, жалко, что ли, один автограф? Это для моих детей, а то они ни в жисть не поверят, что я тебя возил, ну?

– Если я дам тебе автограф, оставишь меня в покое?

– Конечно, Кейн, как скажешь. Книжка там, на баре, на блокнот похожа.

Такси плавно поднялось в воздух, а Хэри отыскал маленькую книжку для автографов и расписался в ней. Потом вздохнул. Книжка была из настоящей бумаги – наверное, стоила кучу денег.

– Так зачем тебе в Бач?

Хэри проглотил подступавшую ярость; если он позволит ей вырваться наружу, это будет слишком унизительно.

– Слушай, я не хочу говорить с тобой. Я подписал тебе книжку и буду очень благодарен, если ты помолчишь.

– Конечно, как скажешь. – Шофер отвернулся от стеклянной перегородки, но Хэри все еще слышал его бормотание: – Да уж, стоит человеку выбиться в профессионалы, как он тут же забывает, откуда вышел…

Хэри уставился в окно, глядя, как солнце садится за Тихий океан. «А я – нет, – подумал он. – Я не забыл. И ничто не заставит меня забыть».

На юго-западе собирались грозовые тучи. Такси немного накренилось, входя в зону служебного транспорта, и водитель откинулся в кресле потягиваясь.

– Не возражаешь, если я посмотрю ящик? Хэри не ответил. Шофер дотронулся до сенсорной клавиатуры, и на ветровом стекле машины появилось изображение ЛеШон Киннисон, сделанное сверху крупным планом. Хэри моргнул – это были «Драконьи истории». Шофер наклонил кресло назад до полулежачего положения и стал пощипывать подбородок.

Кивающее лицо Киннисон прямо-таки излучало притворную симпатию.

– …могли бы вы объяснить моим зрителям, что такое модамп и почему Пэллес Рил попала в такую опасную ситуацию?

Когда на экране появилось его собственное лицо, Хэри закрыл глаза. Ему и так было противно произносить ту чушь, что понаписали для него сценаристы Студии; смотреть на себя было на порядок омерзительнее.

– Ого, Кейн, да это же ты! Черт, да ты там с ЛеШон. А она лапочка, а? Конфетка!

– Она просто старая драная крокодилица. Я еле оторвал ее пальцы от своих штанов,

– Нет, серьезно? Прямо во время шоу? ЛеШон Киннисон схватила тебя за яйца?

– Заткнись.

– … люди, которые знают всю эту технику – как понимаете, я к ним не отношусь… (Смех в аудитории.)

– Но я могу объяснить вам – и вашим зрителям – так, как объясняли это мне. Видите ли, Земля и Поднебесье – это одна и та же планета, находящаяся в разных вселенных. Каждая вселенная вибрирует по-своему – это называют вселенской константой резонанса. Ну, на самом деле она не вибрирует, просто так легче объяснить. Мы переносимся с одной планеты на другую, изменив свою константу резонанса, чтобы она соответствовала другой вселенной. Ну как, кто-нибудь понял? (Смех в аудитории.)

Теперь на экране появился Хэри, вытаскивающий из кармана жилета старинные карманные часы. Майклсон не мог смотреть; его лицо горело от унижения, а зубы скрежетали сами собой.

Внутренним взором он видел все происходящее на экране: вот он берет часы за цепочку, и край циферблата касается подставленной ладони.

– Сейчас Пэллес Рил похожа на эти часы. Рука снизу – это Земля. Вот видите, когда часы неподвижны, она здесь, на Земле. А теперь пусть Поднебесье окажется чуть новыше, видите, «но более высоком уровне реальности – допустим, на половине длины цепочки. Итак, если мы хотим поднять часы до этого уровня, не двигая руками, у нас есть два пути. Мы можем укоротить цепочку, вот так. Видите, как просто? Так действует фримод – проще говоря, модификатор частотности; конечно, этот термин не вполне корректен, но пусть уж… Так мы поступаем со стажерами, которых отправляем в Поднебесье надолго, иногда на целые годы, чтобы они завершили обучение и создали личность, которая сможет принести им славу. Когда они решают вернуться, они приходят в одну из условленных точек переноса, и оборудование снова удлиняет цепочку, вот так. Они возвращаются на Землю. Но тут есть одна проблема. Находясь во фримоде, актер ничем не отличается от аборигена. Он – часть Поднебесья, он полностью отрезан от Студии. Захотели бы вы долго пребывать в таком положении? Ведь нам достается все самое интересное, а вы этого и не увидите, (Аудитория выражает свое согласие.)

– Так вот, модамп – модификатор амплитуды, пожалуй, это не слишком правильное название, но это не важно – все немного сложнее. Именно это случилось с Пэллес, это случается со мной и со всеми остальными актерами, за Приключениями которых вы с таким удовольствием следите.

Хэри немного изогнул руку в запястье, и часы завертелись по кругу, поднявшись с помощью центростремительной силы чуть выше.

– Вот это и есть самый сложный путь в Поднебесье. Чтобы удержать часы на этом уровне, я должен постоянно вращать их. Понимаете, их постоянно нужно снабжать энергией. Именно так мы и делаем с помощью мыслепередатчика. Тот самый канал, который отправляет на Землю наши мысли и чувства, доставляет нам энергию от реактора Студии, чтобы мы могли оставаться в Поднебесье.

Хэри вспомнил притворное участие на лице наклонившейся к нему Киннисон и непреодолимое желание дать ей пощечину.

– Не могли бы вы объяснить, что происходит, если связь прерывается? – спросила ведущая.

Хэри перестал вращать часы и вместе с Киннисон и зрителями дожидался, пока они вернутся к нему на ладонь.

– Актер возвращается на Землю. Хэри в точности следовал сценарию; в этом месте ему надлежало помрачнеть.

– На самом деле все гораздо серьезнее. Понимаете, Поднебесье не примыкает к Земле, а как раз наоборот: оно так похоже на Землю потому, что они соответствуют друг другу, как две ноты, между которыми октава. Может существовать сколько угодно прочих вселенных, находящихся на энергетическом уровне, среднем между уровнем Земли и Поднебесья. Большинство из них так не похожи на нашу, что я не смогу даже описать их. Насколько я знаю, они враждебны нам. К примеру, в некоторых не может существовать углерод, газ, который так важен для нашего организма. Когда актер выпадает из фазы Поднебесья, он погибает. Некоторые при этом возвращаются в фазу Земли, однако зрелище это… страшное. Не хочу даже описывать его.

– И это произойдет с Пэллес Рил, если вы не найдете ее? Самый мрачный тон, какой только способен изобразить Хэри:

– Это уже могло произойти.

Желудок свело судорогой, и Хэри невольно открыл глаза, сразу же увидев собственное лицо, смотревшее на него с ветрового стекла.

Накренившись, такси перешло с одной полосы служебного транспорта на другую и покачнулось, так что на какой-то миг сквозь изображение на экране стали видны грозовые облака над Тихим океаном.

– Я знаю, когда вы надеваете шлемы, вы становитесь мною. Вы чувствуете все, что чувствую я. Вы знаете, что я люблю Пэллес. И клянусь, если с ней что-нибудь случилось, ничто на свете не спасет виновных в этом. Я заставлю Берна и Ма'элКота проклясть тот самый день, когда они появились на свет. Ни один виновный не скроется от меня. Клянусь!

Эти слова были написаны сценаристами рекламного отдела Студии, но это не имело большого значения. Принося клятву, Хэри был абсолютно искренен.

– Ого, ни фига! – хихикнул водитель. – Не хотел бы я рассердить вас.

9

Швейцар почтительно открыл перед Майклсоном дверь и придержал ее. Войдя в крошечную комнатку, Хэра пожал швейцару руку. Этот жест снисхождения к более низкой касте был необычен, однако хорошо известен обоим. После рукопожатия маленький пакетик чистого кокаина перешел из ладони Хэри в руку швейцара. Любой денежный перевод со счета на счет автоматически фиксировался, но кокаин и прочие стимуляторы свободно продавались представителям каст от профессионалов и выше. Наркотики стали обычным товаром на черном рынке и вполне приемлемым в качестве ненавязчивой взятки. Всякий раз, приезжая в Общественный лагерь Бачанан, Хэри привозил с собой солидное количество наркотика. Последовательная цепь взяток – от директора до рабочего, наблюдавшего за хирургически лишенными слуха трудягами киборгами, посещавшими интернированных – была для Хэри единственным способом поговорить с отцом.

Швейцар молча указал на сенсорную пластину на стене – перед отъездом Хэри должен был коснуться ее – и поднял раскрытые ладони.

Десять минут.

Хэри кивнул, и швейцар закрыл дверь. Щелкнул замок.

Дункан Майклсон скорчился между пропотевшими синтетическими простынями. Его глаза вращались как шарики. На лысом черепе вздулись вены, слабые руки судорожно цеплялись за смягченные ремни, а тихое мычание, доносившееся из слюнявого рта, могло послышаться разве что в кошмаре.

Черт, они же обещали, что Дункан будет в норме!

Хэри сердито тряхнул головой и уже решил коснуться сенсорной пластины, чтобы вызвать швейцара, однако вместо этого передернул плечами и подошел к маленькому окну.

Только приличные деньги, что Хэри платил за содержание отца в Баче, добавляя двадцать процентов сверх обычного ежемесячного взноса, спасали его от киборгизации, которая убила бы Дункана в считанные месяцы еще десять лет назад, когда он был заметно крепче, чем сейчас.

За исчерканным дождевыми струями окном неясно виднелся серый мир. Всего в нескольких метрах молния расколола деревце на пылающие осколки. Хэри непроизвольно отреагировал на треск дерева и последовавший за ним раскатистый удар грома: бросился на пол со сдавленным криком, перекатился и сел на корточки возле небольшого стола. Встряхнул головой и стал ждать, пока пульс придет в норму.

Дункан Майклсон открыл глаза.

– Хэри?

Тонкий жалобный голос был едва слышен.

– Это ты, Киллер?

Хэри взялся за металлическую спинку кровати и встал.

– Ого, растешь, Киллер. Как школа? – Папа, я… – Хэри прижал ладонь ко лбу. – Хорошо, папа. Просто здорово.

– Голова болит? Говорил я тебе, держись подальше от этой мастеровой ребятни. Черт, да я же профессионал, а ты с кем водишься? Скажи маме, пусть она тебя полечит.

Хэри чуть шевельнул рукой; пальцы прошлись по старому шраму у самой линии волос. Когда ему было десять, он подрался с компанией детей из рабочей среды, которые были старше его. Шестеро мальчишек наскакивали на него, распевая присобаченную к этому случаю песенку, названную ими «Сынок сумасшедшего».

Хэри мимолетно улыбнулся, вспомнив, что было дальше. Один из них упал со стоном, держась за расшибленный пах, другой орал, зажимая кровавые ошметки того, что было носом до знакомства с зубами Хэри. На какую-то долю секунды актеру стало жаль, что ему не десять лет. Уж он бы добрался еще до пары-тройки драчунов, прежде чем их вожак, Нельсон, врезал ему кирпичом.

Однако Хэри не питал склонности к ностальгическим воспоминаниям, и видение исчезло. В тот раз мама не смогла зашить ему рану от кирпича, поскольку уже три года как умерла. А Дункан к тому времени уже два года как свихнулся.

– Хорошо, папа.

– Вот и славно… – Рука Дункана бессильно поскребла державшие его ремни. – Не можешь чуток их отпустить, а то чешется.

Хэри ослабил ремни, и Дункан поскреб оставленные ими следы.

– Вот, теперь хорошо. Ты хороший мальчик, Хэри… хороший сын. Жаль, что я… ну, я мог бы… я… – Дункан закатил глаза, и слова превратились в утробное, бессвязное мычание.

– Папа?

Хэри потянулся к отцу. Его рука сомкнулась на плече Дункана. Он чувствовал каждую связку, каждую кость и сустав этого плеча. Выучка Кейна тотчас подсказала простейший возможный захват, который выбьет плечо, разъединит кость и связку.

Хэри отдернул руку, словно схватился за раскаленное железо. Одну долгую секунду он смотрел на ладонь, словно ожидая увидеть там ожог. Затем отпрянул от кровати и снова повернулся к окну, упершись лбом в прохладное гладкое стекло.

Почти вся Земля знала прилизанную историю жизни Хэри Майклсона, классическую сказочку крепкого паренька из рабочих гетто Сан-Франциско, и очень немногим было известно, что на самом деле Хэри не происходил из касты рабочих. Его отец, Дункан Майклсон, профессор социальной антропологии в Беркли, являлся фактически главным автором стандартных текстов на Западном наречии и специалистом по культуре Поднебесья, Мать актера, Девия Капур, познакомилась с Дунканом на его семинаре, посвященном принципам лингвистических сдвигов; она посещала семинар, учась в магистратуре. Союз двух семей исконных профессионалов оказался весьма благотворным, и первые воспоминания мальчика не были ничем омрачены.

Теперь Хэри понимал, что послужило причиной деградации отца. Став звездой, он смог оплатить медицинские тесты, точно установившие подоплеку болезни Дункана. Аутоиммунная болезнь постепенно разъедала синаптические клетки мозга и уничтожала центральную нервную систему. Как выразился один специалист, «последние двадцать лет мозг вашего отца постепенно превращался в пудинг».

Однако много лет назад, когда все еще только начиналось, Хэри понятия не имел, что его отец болен. Погруженный в прекрасный мир учебы, шестилетний ребенок из профессионалов не замечал странной задумчивости и возрастающей угрюмости отца.

Хэри помнил, как отец впервые побил его – удар тыльной стороной руки швырнул мальчика на ковер в отцовском кабинете, потом руки отца сжали его плечи и трясли до тех пор, пока из глаз не посыпались искры.

Он помнил крики и ссоры родителей – в них проскальзывали имена людей, которых он не знал, имена, которые Дункан называл на семинарах и лекциях, имена, при упоминании которых Девия Капур начинала дрожать и стучать зубами. Через много лет Хэри купил на черном рынке запрещенные книги, рассказавшие ему об этих людях: Джефферсоне и Линкольне, Вольтере и Джоне Локке. Тогда же он знал о них только то, что отца эти имена могли довести до беды.

Хэри помнил людей в серебряных масках, арестовавших Дункана, – они были из Социальной полиции. Мальчик уже спал, но проснулся от рычания Дункана и видел все происходившее через щель в двери.

Отец был либо слишком горд, либо слишком не от мира сего, чтобы лгать. Через неделю после его ареста полицейские пришли еще раз, чтобы отправить Хэри с матерью в двухкомнатную квартирку в рабочем гетто.

Долгие годы Хэри старался убедить себя в том, что его мать не развелась с отцом из-за сильной любви к нему и не желала покидать даже тогда, когда его прогрессирующее сумасшествие швырнуло их в жалкие трущобы. В других семьях развод мог бы спасти невиновную супругу, оставив ей ее касту. И только через много лет после смерти матери Хэри понял, что развод не спас бы ее, ибо она не донесла на отца, и она автоматически становилась его сообщницей.

Отец вернулся к семье только месяц спустя. Их имущество было конфисковано – люди, принадлежавшие к касте рабочих, не могли владеть доходами от работы профессионала. Ни у Дункана, ни у Девии не было навыков, необходимых рабочему, поэтому они перебивались случайной примитивной работой. А Дункану между тем становилось все хуже, он вел себя все более необъяснимо и все более ожесточенно провозглашал «права человека».

Хэри не было известно, что сокрушило его мать. Он знал, что однажды Дункан сильно поколотил ее, а врач рабочей клиники не имел никаких лекарств, кроме димедрола, и потому не смог вылечить ее. Самым ярким воспоминанием Хэри о матери было то, как она лежит в их крошечной квартирке, вся в поту, и дрожащими руками бессильно хватает его за руки. «Позаботься об отце, – просила она. – Больше у тебя никого нет. Он болен, Хэри, и не может позаботиться о себе сам».

Через несколько дней она умерла в той же кровати. В это время он, семилетний, играл в стикбол за несколько кварталов от дома.

Временами Дункан приходил в себя. Когда у него бывала ясная голова, он был приторно-ласков с сыном и изо всех сил старался быть хорошим отцом, в глубине души сознавая, что это невозможно. Он приложил немало усилий, чтобы дать Хэри образование, научил его читать, писать и считать. Он раздобыл достаточно кокаина, чтобы не только купить экран, но и дать взятку местному технику за нелегальное подключение его к библиотечной сети. Дункан и Хэри просиживали у этого экрана многие часы напролет, читая книги. Однако это бывало в хорошие дни.

Хэри быстро усвоил, что, когда отцу плохо, ему безопаснее оставаться в трущобах гетто, чем рядом с Дунканом. Мальчик обрел почти сверхъестественную чувствительность и способность к адаптации; он легко мог учуять перемену в состоянии отца и действовать согласно ситуации, в соответствии с очередным приступом безумия. Он научился видеть мир таким, каким видел его Дункан, и рано понял, что любой отказ или отступление от требований отца означает жестокие побои.

Тогда же он научился давать сдачи. Лет в десять он усвоил, что побои остаются побоями независимо от того, защищаешься ты или нет. Но сопротивление давало ему возможность избежать побоев.

В этих случаях он шел в единственное место, доступное ребенку рабочего, – на улицу. Его живой ум и умение приноровиться к обстановке помогли мальчику выжить среди шлюх, воров и наркоманов, среди извращенцев из высших каст и насильников. Его всегдашняя готовность дать отпор в любое время и в любых обстоятельствах снискала ему славу такого же ненормального, как его отец, а пару раз даже спасла ему жизнь.

К пятнадцати годам он уже неплохо знал мир. Путем логических рассуждений он пришел к выводу: отец сошел с ума, потому что слишком долго пытался обманывать себя. Он читал книги демагогов, утверждавших, будто мир таков, каким отцу хотелось его видеть. А когда мир показал свое истинное лицо, Дункан не смог вынести этого, ибо так и не сумел отделить реальность от выдумки.

Хэри дал себе клятву никогда не обольщаться. Он будет смотреть миру в глаза и принимать его таким, какой он есть.

Детство, проведенное на улицах гетто, окончательно вышибло из него все иллюзии по поводу неприкосновенности человеческой жизни или изначальной доброты всех людей. К пятнадцати годам Хэри успел убить двух мужчин и уже пять лет кормил себя и отца воровством и работой на воротил черного рынка.

Менее чем через месяц после своего шестнадцатого дня рождения Хэри задумал привлечь к себе внимание Марка Вило. Еще через две недели он собрал свои скудные пожитки и уехал. На прощание отец сделал попытку проломить ему голову гаечным ключом.

Вило гордился тем, что заботился о представителях низших каст. Хэри не знал, что Вило обеспечивал его отца все шесть лет, пока он рос, оканчивал училище Студии и три года жил в Поднебесье, постигая секреты профессии. Когда Хэри вернулся, готовый к карьере актера, его отец уже несколько лет получал специальный уход и лекарства, благодаря которым к нему временами возвращалось ясное сознание.

Единственной проблемой Дункана оставалось все то же неумение заткнуться вовремя.

Лишившись привилегий касты профессионалов, он уже не мог преподавать. Вместо этого он тайком собирал у себя на квартире молодежь из касты рабочих. Там обсуждались запрещенные доктрины, о которых рассказывал Дункан. В свою очередь, ученики распространяли эти идеи среди своих знакомых.

Полиция наверняка знала об этом, но в те дни она была более терпима. Только после Кастового бунта Дункана обвинили в подстрекательстве и поставили перед выбором: либо изоляция в окружении глухих служащих, например в Бачанане, либо киборгизация и жизнь работяги.

Что бы Дункан ни сказал или написал в Баче, это не доходило до внешнего мира. Из людей он мог общаться только с хирургически лишенным слуха трудягой, который заботился о его личных нуждах.

Дункан был подключен к сети, однако его экран работал лишь на вывод информации. Все его просьбы передавались директору по электронной почте специального типа, разработанной именно для таких случаев. Дункан не мог контактировать не только с внешним миром, но даже с другими заключенными Бачанана.

Однако за определенную сумму эти правила – как, впрочем, любые другие – могли быть нарушены, И именно благодаря этому Хэри чувствовал себя в абсолютной безопасности, разговаривая с отцом. Когда ветер, продувавший жизнь Хэри, становился слишком горьким, он приходил сюда ради нескольких мгновений мира и покоя.

Прохладное стекло успело нагреться под его лбом.

– На этот раз я действительно у них в руках, папа, – негромко произнес он. – Они взяли меня за задницу.

Дункан прекратил мычать. Теперь Хэри слышал только собственное дыхание да стук капель по стеклу.

– Меня заставляют убить еще одного короля Анханы. Я с трудом пережил убийство Тоа-Фелатона… пережил чудом. Я должен был умереть в том переулке. Если бы Коллберг не добился аварийного переноса… А этот Ма'элКот, он такой… такой… даже не знаю. У меня дурные предчувствия. Думаю, в этот раз мне не выпутаться.

Когда тебя никто не слышит, делать такие признания очень легко.

– Похоже, теперь мне конец.

Хэри прижал ладони к стеклу и уставился на тлеющие остатки деревца.

– Я ведь прекрасно понимаю, на что иду. Еще в училище тебе говорят без обиняков: «Твой долг перед обществом – покрасивее рисковать жизнью». Но Приключения становятся все хуже и хуже, они стараются убить меня, папа, каждое следующее Приключение чуть сложнее предыдущего, каждая ставка чуть выше, а условия чуть хуже. С их точки зрения… Не знаю, наверное, они не могут иначе. Кто купит себе мою роль в Приключении, если будет знать, с какой легкостью оно мне далось?

– Ну так кончай с этим. Уходи.

Тонкий и невнятный голос тем не менее был реален – на какой-то миг Дункан пришел в себя. Хэри отвернулся от окна и встретился с кротким взглядом отца. Внезапно смутившись, он откашлялся в руку,

– Я… э-э… не знал, что ты проснулся.

– По крайней мере останешься в живых, Хэри, – пролепетал Дункан. – А это чего-нибудь, да стоит.

– Я… да… я не могу сделать этого, папа. Я уже подписал контракт.

– Расторгни.

– Не могу. Понимаешь, там Шенна. Моя жена, папа.

– Помню-помню… Когда-то я видел вас вместе по сети. Поженились… год назад?

– Три года.

– Дети есть?

Хэри покачал головой и уставился на свои сплетенные пальцы.

– Она там, в Анхане, – молвил он. У него перехватило горло – почему так трудно говорить о ней? – Они… – Он хрипло откашлялся и вновь посмотрел в окно. – Она потерялась в Поднебесье и погибнет, если я не убью Ма'элКота.

В наступившей тишине было слышно только свистящее дыхание Дункана.

– Понял. Я видел какие-то… «Драконьи истории»… – Казалось, из-за недостатка воздуха в легких Дункану трудно было добавить убедительности своим словам. – Хлеба и зрелищ, Хэри. Хлеба и зрелищ.

Это была любимая фраза отца. Хэри не понимал всей ее глубины, однако кивнул.

– Твоя проблема, – с натугой продолжал Дункан, – это совсем не Поднебесье и не его император. Проблема в том, что ты раб.

Хэри раздраженно пожал плечами – он уже не раз слышал об этом. В затуманенных глазах Дункана каждый выглядел рабом.

– У меня как раз столько свободы, сколько я могу удержать.

– Ха. Ты… больше, чем ты думаешь. Ты победишь. – Дункан в изнеможении откинулся на подушку.

– Конечно, папа.

– И нечего меня подбадривать, Хэри, черт тебя… – Несколько секунд он пытался отдышаться. – Слушай меня. Рассказать тебе, как ты победишь их? Рассказать?

– Расскажи, папа. – Хэри подошел к кровати и склонился над отцом. – Вот, я слушаю. Расскажи, как я могу победить их.

– Забудь… забудь правила…

Хэри постарался не выдать разочарования ни голосом, ни взглядом.

– Что ты имеешь в виду?

– Слушай… они думают, что купили тебя. Они думают, что ты принадлежишь им целиком и полностью и будешь делать все, что они скажут.

– Они чертовски близки к истине.

– Нет… нет, слушай… твоя жена… ты ее любишь. Ты ее любишь.

Хэри не мог ответить, не мог заставить сжавшееся горло произнести хоть звук.

– На это они и рассчитывают… это их ставка. Но это единственное, что у них есть… и они думают, будто они в безопасности…

Хэри застыл нахмурившись, но не произнес ни слова.

– Слушай, Хэри, – шептал Дункан, мало-помалу закрывая глаза. – Все, что делается ради любви, превыше добра и зла. Понял? Превыше.

Актер вздохнул. О чем он думал? Надеялся, что сумасшедший отец даст ему хороший совет? Он с досадой покачал головой и произнес:

– Конечно, папа, превыше. Понял.

– Устал. Спать хочу, М-м… Хэри?

– Да?

– Ты когда-нибудь… рассказывал ей… обо мне? «Правда есть правда, – подумал Майклсон. – Смотри миру в глаза».

– Нет. Я никогда не рассказывал ей о тебе, – ответил он. Дункан кивнул с закрытыми глазами. Свободная рука шарила по тому месту, где раньше были ремни.

– Я хотел бы… после того, как ты спасешь ее, я хотел бы встретиться с ней. Один-единственный раз. По сети она кажется очень милой.

– Хорошо, – внезапно охрипнув, согласился Хэри. – Она и вправду милая.

10

Бриллиантовый зал на двадцатом этаже Студии сверкал и переливался всеми цветами радуги, бросая яркие отблески на лица присутствующих. Большинство составляли праздножители, причем некоторые пришли со своими инвесторами – у бизнесменов, как правило, нет денег или связей, достаточных, чтобы оказаться среди избранных.

Из всех североамериканских актеров Кейн собирал самую большую аудиторию. Каждый год тысяча зрителей платила по сто тысяч марок за право обладания виртуальной кабиной с семью Приключениями – конечно, исключающими возможность смерти или физического повреждения героя.

Каждый год Студия собирала по тысяче марок с десяти тысяч человек просто за право стать в очередь. Одной из привилегий этих плательщиков являлись встречи со звездой на таких вот приемах перед Приключением.

Подобно остальным приемам, нынешний был устроен как костюмированный бал. Здесь собралась только элита. Тема вечера – «Враги Кейна».

Хэри ходил взад и вперед. Он был облачен в копию поднебесной одежды Кейна из черной кожи. Войдя в роль Кейна, он нарочито грубо отвечал на слюнявые пожелания, советы и похлопывания по спине. Это было вполне терпимо – по крайней мере, изображая Кейна, он мог позволить себе не улыбаться.

Коллберг поспешил к Хэри и взял его под руку. Председатель был одет в красно-золотую ливрею королевского слуги. Актер не сразу понял, что председатель изображает Джемсона Тала, старшего дворецкого Тоа-Фелатона. Внезапно Майклсону захотелось перебить ему горло.

– Вы получили свою речь?

– Да.

– Вы ее просмотрели? Она… скажем так, не слишком обычна.

Коллберг нервничал и потел – находясь среди представителей высших каст, он всегда очень нервничал. Хэри понял, что Коллберг – единственный администратор на приеме, сумевший добиться привилегии обладания виртуальной кабиной с Приключениями Кейна. Все участники приема были гораздо выше него.

Все – кроме Хэри.

Майклсон посмотрел на руку администратора, сжимавшую его локоть. Будь он сейчас Кейном… О, Кейн моментально оторвал бы руку этому ублюдку! Хэри же произнес:

– Да, администратор. Я просмотрел ее, все в порядке. Он с подчеркнутым вниманием посмотрел на влажную руку

Коллберга и добавил:

– Не обижайтесь, администратор, но на нас люди смотрят.

Коллберг отпустил его руку так поспешно, словно обжегся об нее. Облизнув губы, одернул куртку и сказал:

– Минут через пятнадцать будет обед, а вы еще не появлялись в северном конце зала. Хэри пожал плечами.

– Уже иду.

Он протиснулся сквозь группу инвесторов, одетых как Медвежьи стражи Кхуланской орды; две их спутницы-праздножительницы были наряжены в меха и крылатые шлемы самого Кхулана Гтара. На ходу обменялся рукопожатием с каким-то экзальтированным праздножителем – на его гримировку ушло не меньше пяти килограммов грима; этот идиот потратил чуть ли не шестьдесят марок на то, чтобы нарядиться вождем огрилло, которого Кейн убил в «Отступлении из Бодекена». Шестьдесят марок! Большая часть рабочих не получала столько и за неделю. Среди бесчисленных Бернов, крутившихся вокруг Хэри, пухленьких Бернов с дряблыми мускулами, актер разглядел некоего умника, вырядившегося в богомольного воина из народа Крркс; с такими бойцами Кейн сражался в «Погоне за короной Дал'каннита».

Внезапно Хэри оказался лицом к лицу с Марком Вило. Невысокий бизнесмен вырядился эффектнее остальных. На нем была кольчужная броня из легкого пластика; шлем отсутствовал, и Хэри увидел, что его покровитель перекрасился в блондина. Благодаря какому-то техническому ухищрению его левая щека и глазница казались только что разбитыми: осколки кости пристали к коже, с которой стекала блестящая кровь, а наполовину вытекший глаз держался на одном нерве.

Хэри выразил свое одобрение продолжительным свистом.

– Марк, вот здорово! Пуртин Кейлок, верно?

– Точно, сынок, – широко усмехнулся Вило. – Он еще жив, потому я его и выбрал. А для Берна у меня комплекция не та, хотя им – он кивнул на зал – это не помеха. В чем дело, малыш? Похоже, тебе не слишком весело.

– Я… наверное, я чересчур напряжен, Вило кивнул, занятый своими мыслями.

– Слушай, у меня тут гостья, хочу тебя с ней познакомить. Пошли… Стой, прежде чем идти – помнишь наш разговор на прошлой неделе, ну, про то, чтобы снова свести вас с Шенной?

– Ну? – опасливо спросил Хэри.

– Я просто хотел сказать, что у тебя здорово вышло. Я на такое и надеяться не мог.

Хэри почувствовал ком в желудке.

– Я не планировал ничего подобного.

– Да знаю, знаю, черт возьми. Но это просто невероятно зрелищно – понимаешь, я не могу проиграть!

Хэри прекрасно понимал, что Вило имеет в виду: он либо героически спасет Шенну, либо героически отомстит за ее смерть, либо героически умрет, пытаясь совершить это. Независимо от исхода, его покровитель получит выгоду.

– Да, – еле смог произнести он, – думаю, с вашей точки зрения, все великолепно.

– Точно. Ну, пошли.

Вило повел Хэри туда, где среди поклонников стояла полная праздножительница лет под пятьдесят. Поверх серо-стальной куртки и брюк она надела кольчугу; картину довершал ниспадающий голубой плащ. Она изображала Пэллес Рил.

Вило многозначительно откашлялся.

– Кейн, я хочу познакомить тебя с Шермайей Дойл. Праздноледи Дойл, это Кейн.

Когда праздножительница повернулась к Кейну, у нее загорелись глаза, хотя руки она, конечно, не подала.

– О Марк, мы уже знакомы.

– Праздноледи, – с легким поклоном объяснил Хэри, – почтила своим присутствием нашу с Шенной свадьбу.

– Да-да, так оно и было, – подтвердила женщина. – Если б ты был там, Марк, ты бы запомнил меня. У Вило покраснели уши, а Дойл продолжала:

– Как поживаете, профессионал Майклсон?

– Лучше не бывает, мэм. благодарю вас. А вы?

– О, я так переживаю за Шенну! – простонала праздножительница, прижав ладонь к обширной груди. – Марк был очень добр и пригласил меня разделить с ним его виртуальную кабину. Надеюсь, вы найдете вашу жену.

– Я твердо намерен сделать это, мэм.

– И прошу вас, профессионал, простите мой выбор костюма. Марк сказал мне, какова тема вечера, и я знаю, – она наклонилась к нему и самодовольно хихикнула, – что Пэллес Рил не враг Кейну. О, это я прекрасно знаю! Но я хотела бы напомнить всем о том, что сейчас действительно важно: кто является ставкой в этой игре. Вы не расстроены?

Хэри и сам удивился приливу добрых чувств к этой женщине.

– Праздноледи Дойл, – серьезно сказал он, – возможно, вы самый добрый человек из всех, кого я до сих пор встречал, поэтому вы ничем не обидите меня. Я полностью с вами согласен.

– Мне только хотелось бы как-то помочь вам, – вздохнула женщина. – Пожалуйста, помните, я буду с вами все это время. Я подключусь к вам через ящик Марка и стану молиться за вас с Шенной. Бог да пребудет с вами, профессионал!

Она отвернулась, отпустив Хэри, но он услышал, как она обратилась к Вило:

– Он так вежлив, Марк. Как я смогу отблагодарить тебя? Он так прекрасно вел себя!

Вило позволил взять себя под руку и увести. На ходу он мельком оглянулся на Хэри – его глаза горели, а губы беззвучно произнесли: «Удалось».

Хэри заставил себя улыбнуться и кивнуть. Толпа вновь сомкнулась вокруг него.

Через несколько минут ему надо было произнести речь – краткий спич перед ужином. После ужина пойдут бесконечные речи: Марка Вило, поскольку он его покровитель, Артуро Коллберга, как председателя Студии, да вышедших в тираж актеров, которых удалось затащить на это мероприятие. Хэри извлек из нагрудного кармана блокнот и откинул крышку; на экране появился текст его речи. Он направился в западный угол зала, к возвышению, образованному огромной витой лестницей.

Поднялся на несколько ступеней и повернулся к залу. Освещение слегка поменялось, чтобы привлечь к говорящему всеобщее внимание. На оратора направили золотистый луч, за которым не было видно нацеленных на него через весь зал микрофонов. Хэри откашлялся, и усиленный микрофонами кашель прозвучал как далекий гром.

Тысяча пар глаз в ожидании обратилась к актеру. Он посмотрел поверх голов, чувствуя холодок в желудке, перед ним собралась тысяча человек, одетых его врагами. Среди них не было только одного – человека, который нарядился бы Ма'элКотом. Хэри слегка встряхнул головой. Новый император появился в Анхане совсем недавно, и никто еще не знал, что он тоже враг Кейна.

Хэри откашлялся еще раз и произнес:

– Мне сказали, что тема сегодняшнего вечера – «Враги Кейна». Однако сейчас, когда я смотрю на вас, мне кажется более подходящим название «Жертвы Кейна». Думаю, ни в одном месте, кроме преисподней, никогда еще не собиралось столько мертвецов.

Следуя сценарию, он сделал паузу для того, чтобы дать аудитории одобрительно посмеяться и скупо поаплодировать.

«Они думают, что купили тебя».

Хэри почувствовал, как из-под волос по шее стекают капли пота.

– Я знаю, некоторые из вас подсоединялись к Приключениям Пэллес Рил, чтобы почувствовать себя в том мире; вы были растеряны и напуганы Анханой…

«Растерянная и напуганная Шенна? Какой идиот мог это написать?» Сердце быстро забарабанило в грудную клетку.

– …однако я клянусь вам, что найду ее. Я найду вас. И доставлю вас на Землю целыми и невредимыми.

«Они думают, что они в безопасности».

Буквы на экране блокнота стали расплываться. Хэри притворился, что кашляет, а сам вытер глаза и бросил косой взгляд на экран.

– Понимаете, эти ребята в Анхане сами не знают, с кем связались. Они еще не осознают, во что они вляпались… Мускулы на его шее напряглись до звона. «У меня столько свободы, сколько я могу удержать». Что-то произошло с руками – они захлопнули блокнот и уронили его на ступени. Потом, еще не понимая, что делает, он с силой опустил одну ногу на блокнот и раздавил его футляр.

– К черту все! – резко отрубил он. По залу пробежал шепоток.

– Весь вечер я притворялся Кейном, – сказал Хэри. – Шатался среди вас, чтобы вы могли на меня посмотреть, раздавал автографы, немного пугал. Но все это просто идиотская игра.

Его холодная улыбка стала по-кейновски кровожадной.

– Знаете, что Кейн действительно сказал бы вам сегодня вечером? Хотите знать?

Хэри заметил бледное, с выпученными глазами лицо Коллберга – администратор изо всех сил испуганно мотал головой. Он увидел Вило, всем своим видом выражающего сомнение, и Дойл, притворявшуюся, что не может как следует разглядеть его. На многих лицах был написан интерес, граничащий с жадным любопытством.

– Кейн сказал бы: «Это моя женщина и мой бой». Он сказал бы: «А вы, стервятники-дерьмоеды, держались бы от меня подальше!»

Хэри сошел со ступенек и остановился у края толпы, состоявшей из самых могущественных мужчин и женщин Земли.

– Прочь с дороги!

Они медленно расступились перед ним.

Он прошел к двери и исчез.

Его каблуки простучали по мрамору прихожей, и еще до того, как он оказался перед следующей дверью, из Бриллиантового зала донеслись оглушительные, все усиливающиеся аплодисменты,

Хэри не остановился.

Когда он ждал лифта, из двери прихожей вывалился Коллберг.

– Майклсон! – гаркнул он, впрочем, несколько тонковато, потому что задыхался. – Стой!

Хэри не обратил на него внимания. Он стоял и смотрел на ажурную бронзовую стрелку вычурного индикатора, показывающего местоположение кабины лифта.

– Это было совершенно недопустимо! – воскликнул Коллберг с вытаращенными глазами. Одутловатое, в красных пятнах лицо блестело от пота. – Я прикрыл тебя – слепка прикрыл! – и они до сих пор думают, что это была часть выступления. Но сейчас ты понесешь свою задницу обратно и обернешь все в шутку, понял?

– Знаешь что, – мягко промолвил Хэри, продолжая наблюдать за стрелкой. – Мы ведь одни, Арти. Ни охраны, ни скрытых камер. Ни свидетелей…

– Что? Как ты меня назвал?

На этот раз навстречу взгляду Коллберга из глаз Хэри выглянул Кейн.

– Я сказал, что мы тут одни, ублюдок, и я знаю три различных способа убить тебя, не оставив следов.

Коллберг приоткрыл рот, издав звук, похожий на писк сдуваемого воздушного шарика. Сделал шаг назад, потом еще один…

– Ты не имеешь права разговаривать со мной в таком тоне! Двери лифта расступились, и Хэри шагнул внутрь.

– Ну вот что, – бесстрастно сказал он, – если я останусь жив, то извинюсь.

Коллберг продолжал изумленно пялиться на него. Руки администратора дрожали от возбуждения, в котором перемешались ужас и ярость. Двери между тем сомкнулись, и лифт понес Майклсона на первый этаж.

«Завтра мне придется расплачиваться за это», – подумал он, выходя из здания. Затем положил руку на бронированное стекло и посмотрел в небо, на тучи, отражавшие оранжевый свет уличных фонарей.

– Черт, – прошептал он. – Завтра я расплачусь за все.

День второй

– Что с тобой? Ты же никогда не злишься! Уж лучше бы орал, чем… чем был таким вот… таким равнодушным.

– Господи, Шенна, да успокойся ты. С помощью крика можно выяснить только одно – у кого голос громче.

– Может, мне просто хочется найти нечто такое, что ты любишь, – кроме насилия. Может, иногда мне хочется играть в твоей жизни такую же важную роль, какую играет убийство…

– Черт, это нечестно…

– Нечестно? А ты хочешь честности? Ты сам говорил: «Я верю в правосудие до тех пор, пока держу нож у горла судьи».

– При чем тут…

– При всем. Это все одно и то же. Впрочем, наверное, не следует ждать, чтобы ты понял.

1

Слишком молодой, слишком симпатичный молодой человек с завитыми кудрями честным взглядом смотрит с главных экранов во всех домах мира.

– Для тех, кто только что подключился, напоминаем – вы смотрите «Свежее Приключение», единственный круглосуточный источник новостей из Студии. С вами Бронсон Андервуд. Главная новость этого утра: менее чем через час легендарный Кейн перенесется в Город Жизни, столицу Империи Анханы, на северо-западный континент Поднебесья. Его земная жена, хорошо известная Пэллес Рил, затерялась где-то в этом городе. В нижнем левом углу экрана вы видите счетчик времени, оставшегося до того, как в модампе Пэллес Рил закончится энергия и его хозяйка выпадет из фазы Поднебесья. Как видите, если Кейн не сможет спасти жену, через сто тридцать один час или пять с половиной дней ее ждет ужасная смерть. Этот счетчик останется на экране «Свежего Приключения» до тех пор, пока у нас есть хоть малейшая надежда на спасение Пэллес.

Каждый час мы будем передавать свежий репортаж о ходе отчаянных поисков Кейна. В нашем следующем часе вы увидите запись интервью, взятого ЛеШон Киннисон у Кейна. Это действительно нечто. Но вначале мы обратимся к нашему главному аналитику по делам Анханы Джеду Клирлейку.

– Доброе утро, Бронсон.

– Джед, что вы можете рассказать нашим зрителям о настоящей ситуации в Анхане? Что нам известно?

– О, гораздо больше, чем вы думаете, Бронсон! Во-первых, сто тридцать один час – это всего лишь приблизительный срок. Существует множество факторов, влияющих на фазозамыкающую способность…

И это только начало.

2

Сан-францисская Студия высилась над посадочными площадками и автопортами горой из камня и стали. Вместо орлов над ее вершиной кружили лимузины и закрытые автомобили праздножителей и инвесторов, совершавших бесконечные круги перед посадкой.

За ночь погода изменилась. Восходящее солнце раскрасило блестящие готические арки окон и сияло в глазах горгулий, сидевших на массивных арочных контрфорсах. Весь ансамбль был окружен высокими гранитными стенами – первой линией защиты от вторжения низших каст.

Толпы представителей этих каст – рабочие, ремесленники и даже профессионалы, не слишком выставляющие свое положение – шагали, топали, плелись по широкой дороге перед огромными железными воротами. Их движение сдерживали полицейские Студии в красных мундирах, стоявшие по обочинам, держась за руки.

Через час сам Кейн пройдет в эти ворота.

В Кавеа, зале, где стояло пять тысяч виртуальных кресел, целые отряды швейцаров усаживали в них богатых клиентов, подгоняли размеры и закрепляли датчики.

В виртуальных кабинах праздножители и их гости смаковали деликатесы и экзотические вина, которые подносили им официанты. Основной темой разговоров было невероятное выступление Кейна на балу подписчиков. Мнения на этот счет разделились: большинство считало, что он в точности следовал написанному Студией сценарию, однако упрямое меньшинство твердило, что все случившееся не было запланировано, а лежало целиком на совести Кейна.

Впрочем, все сошлись на том, что Кейн сумел заинтересовать их. Многие провели бессонную ночь в ожидании начала Приключения, те же, кто все-таки ухитрился заснуть, во сне видели себя на месте Кейна.

В технической кабине, выходившей окнами на матово-белую ступенчатую пирамиду платформы переноса Кавеа, раздавал бесполезные указания Артуро Коллберг. Он все еще кипел от вчерашнего унижения, которое пришлось как раз на миг его высочайшего триумфа. Оно было невыносимо и требовало каких-то ответных действий.

И ответ обязательно будет найден – он сделает это.

Коллберг уверял себя, что столь неистовая реакция с его стороны не имеет никакого отношения к личным переживаниям. Это нельзя назвать обидой или ущемленным самолюбием. Коллберг считал, что он выше этого, что его потребности как частного лица должны подчиняться специфике занимаемого им положения, и всегда старался вести себя соответственно. Нанесенное его особе унижение, даже угроза – все это было не важно, при желании он мог оставить инцидент без последствий. Глубоко личное дело человека-Майклсона и человека-Коллберга вполне можно предать забвению.

А вот оскорбление, нанесенное статусу Коллберга, – о, это совсем другое дело! Ссора переходила в плоскость Майклсон-профессионал и Коллберг-администратор. Оставить ее без внимания значило бы нарушить общепринятые законы цивилизации.

У администраторов всего мира было два девиза, два простых принципа, определявших их существование: «Почтение к высшим, уважение от низших» и «Служить».

Дети из касты администраторов рано начинают понимать, что они являются стражами общества, что именно они и есть та ось, вокруг которой вращается мир. Ниже них стоят профессионалы, рабочие и ремесленники, выше – бизнесмены, инвесторы и праздножители. Администраторы находятся посередке, они центр, точка равновесия, их задача ни много ни мало – поддерживать существование цивилизации. администраторы принимают указания от высших и проводят. их в жизнь, отдавая приказы низшим. Администраторы распределяют невосполнимые ресурсы Земли. Администраторы управляют предприятиями; устанавливают порядки; администраторы создают богатство, они – истинный двигатель Земли.

Администраторы несут на себе весь мир и ничего не просят взамен.

Умение «держаться на уровне» – одно из наиважнейших качеств администратора. Моральное превосходство умелого администратора оказывает такое влияние на представителей низших каст – и на администраторов рангом поменьше, – что они беспрекословно выполняют все его указания. У талантливых администраторов рабочие даже соревнуются друг с другом во время работы, чтобы получить в награду одобрительный взгляд и твердое «Хорошо сделано!».

Однако стоит лишь администратору допустить ошибку или слабость, как низшие касты тотчас становятся упрямы и ленивы – иногда они даже мухлюют или симулируют болезни, порой доходя до саботажа, причем как раз там, где это наносит корпорации наибольший вред. Это не выдумка, не страшная сказка для детей администраторов – нет, Коллберг сам наблюдал такие случаи.

Коллберг происходил от смешанного брака. Его отец – пусть обычный, однако умелый администратор больницы Среднего Запада – взял себе жену из низшей касты, из профессионалов, за которыми он присматривал. Мать Коллберга была всего-навсего торакальным хирургом, и администраторская ребятня. жестокая, как все дети, никогда не позволяла Артуро забыть об этом.

Все детство Коллберг бессильно наблюдал за тем, как родители его одноклассников поднимаются вверх по должностной лестнице, получают великолепные, заманчивые посты по всему миру. А его отец по собственной глупости обрек себя на прозябание в провинциальной больнице, в основном из-за того, что никогда не имел мужества поставить на место подчиненных. Он даже позволил своей жене продолжать работать, хотя, выполняя обязанности профессионала, она не могла подняться до администратора. В том, чтобы перейти из низшей касты в более высокую, не было ничего зазорного, однако желание остаться в низшей касте расценивалось как преступный эгоизм. А мать Коллберга по-прежнему работала хирургом, не обращая внимания на то, что наносит удар по карьере мужа и по жизни единственного сына.

Впрочем, неправильно было бы сваливать всю вину на нее. Коллберг-старший никогда не понимал, как важно сохранять достоинство, поддерживать имидж администратора. Он был слабохарактерен и легковерен и предпочитал быть не столько уважаемым, сколько любимым подчиненными. Он никогда не настаивал на почтительном к себе отношении; до сих пор его сына бросало в краску при одном воспоминании о том, как отец позволял своей жене прилюдно обращаться к нему без упоминания его официального звания. Он даже позволял ей дотрагиваться до него в присутствии представителей низших каст!

Коллберг сделал все, чтобы его жизнь была полной противоположностью отцовской. Он не женился, не завел семью – да и не собирался никогда этого делать. Жена отнимала бы у него чересчур много времени, что могло бы препятствовать его аскетическому служению собственным обязанностям. Коллберг всегда настаивал – и небезуспешно – на всенепременном почтении к себе со стороны подчиненных и с неизменным уважением относился к вышестоящим. Он четко осознавал свое место на социальной лестнице и точно знал, куда станет двигаться.

Вверх. Пусть медленно, но только вверх.

Благодаря преданности работе и сноровке он поднялся от помощника инспектора отделения в отцовском госпитале до той должности, которую занимал его отец. Артуро Коллберг испытывал законную гордость, вызывая в памяти одно из самых драгоценных своих воспоминаний – день, когда он вошел в отцовский офис, чтобы лично вручить отцу уведомление о принудительной отставке. Артуро сумел добиться всего, чего мог достичь расторопный администратор, доказав, что обладает всеми его качествами – если не считать чистокровности.

Однако победы над отцом ему оказалось недостаточно. О большем в системе здравоохранения нельзя было и мечтать – даже молодому амбициозному администратору. Теперь же, двадцать лет спустя, Коллберг достиг положения, недоступного среднему представителю его касты. Он обогнал всех своих одноклассников и их родителей, всех когда-либо встреченных администраторов. Он стал не просто одним из администраторов отделений Студии, а председателем самой первой Студии Сан-Франциско, той, где Джон Уинстон впервые создал свою Машину переноса. Эта Студия смогла изменить не только природу развлекательных зрелищ, но и повлиять на структуру всего общества.

Когда Коллберг взял дело в свои руки, Студия была на грани распада, этакое ископаемое, пустышка, тихое болото, куда, следуя принципу Питера, отправляли на покой посредственностей. Услышав о новом назначении Коллберга, другие администраторы качали головами и мрачно рассуждали о многообещающем молодом человеке, роющем себе могилу.

Впрочем, это продолжалось недолго.

Сан-Франциско стал драгоценностью в короне всей системы Студий. Крупнейшая и наиболее престижная из всех, тамошняя Студия ежегодно получала пятьдесят миллионов марок только от тех, кто стоял в очереди, чтобы подписаться на Приключения звезд из первой десятки.

А разговор о первой десятке звезд Сан-Франциско – да что там, о первой десятке звезд всех времен и народов! – неизбежно начинает вертеться вокруг Кейна.

Можно сколько угодно вспоминать о Берчарте, Стори, Жай-ен и Мкембе, можно перебирать любые другие имена – Кейн всегда будет только один. Ни до, ни после него не было и не будет подражателей; никто не осмелится копировать его. Существовало немало противоречивых теорий о закономерности столь продолжительной славы Кейна – ее причинами объявляли и его красноречие, и любопытную комбинацию жестокости и страсти, и причудливые повороты его популярности. Коллберг знал, что все это не более чем притягивание за уши различных фактов.

Одним словом, ерунда.

На самом деле непреходящая слава Кейна на рынках прямого подключения и записи зиждилась исключительно на двух вещах. Первой из них была его беспредельная жестокость.

Одно дело швырять в противника заклинания и чувствовать, как твое тело пронзает магическая сила, А рубящий удар мечом, вонзающимся в плоть, – это нечто более интимное и животное. Но даже это не может сравниться с почти эротическим ощущением ломающейся под голыми руками кости, удара плоти о плоть и исступленного вдохновения, когда противник слабо вздыхает, чувствуя свое поражение, когда его лицо обмякает, а в ваших глазах он видит смерть. Фаны Кейна живут такой схваткой, и их кумир бросается в бой с самозабвением ныряльщика со скалы: он готов ринуться в космос, он рискует жизнью или смертью ради возбуждения.

А вторым источником славы Кейна был сам Коллберг.

Он создал Кейна, лично следил за его карьерой с тем вниманием, с каким иные следят за своими детьми. Кейн отправлялся в любую точку Поднебесья, где происходили события, обещавшие нечто захватывающее. Коллберг посылал его даже туда, где уже работали другие актеры – даже если в этом случае Кейн врывался в их собственные Приключения и перехватывал ведущую роль. Коллберга немало критиковали за такой фаворитизм, за. стремление угодить публике, за нарушение прав других актеров и за снижение их профессиональной ценности.

На эти обвинения Коллберг отвечал одним-единственным жестом: пухлый палец указывал на таблицу итогов Студии. Даже самые мелкие актеры при этом переставали жаловаться: в конце концов, возможность неожиданного появления Кейна в их Приключении заметно повышала стоимость подписки на Приключения любого сан-францисского актера.

Но Кейн осмелился противопоставить себя Коллбергу, бросить ему открытый вызов, угрожать ему – этого нельзя спускать. Майклсон не может даже считаться профессионалом! Вообще же потакание прихотям актеров зашло слишком далеко. Профессионалы, ха! Если б не их работа, актеры могли бы стать самое большее ремесленниками, потому что их существование фактически заключается в обмене их работы на деньги. Настоящий профессионал – это член элитного общества с собственным этическим кодексом; настоящий профессионал отвечает за результаты своей работы.

Коллберг угрюмо усмехнулся. Было бы забавно заставить Кейна отвечать за свои поступки, чтобы он пожалел о содеянном. Однако об этом было приятно помечтать – но не более того. Кейн представлял слишком большую ценность.

Но ведь это не Кейн угрожал Коллбергу. Угроза исходила от Майклсона. Кейн принес Студии богатство, Кейн был величайшим успехом Коллберга.

А вот способ наказать Майклсона у Коллберга найдется.

3

Хэри закончил разминку серией ударов с поворотом. Он метил в топографическую мишень размером с голову, двигавшуюся в электростатическом тумане вдоль стены спортивного зала. Повороты в обе стороны, блокирующие удары, боковые удары, полуоборот. Хэри вертелся до тех пор, пока с волос не начал стекать пот.

Он потряс головой и сделал для себя заметку – быть поосторожнее с движениями влево: капризы погоды стянули старый шрам от меча на правом бедре, из-за чего он успевал нанести по пляшущей мишени всего три удара из пяти. Это совсем не понравилось Хэри – он уже не мальчик, а опыт заменяет быстроту только до определенного предела,

Минуя душ, он направился к экрану. Он вытирал пот и одновременно разговаривал с адвокатом, заверявшим, что все его дела в порядке. Ежегодные выплаты за содержание отца не должны быть отменены ни в коем случае, Хэри это подчеркнул и, успокоившись, разорвал связь. Больше ему не с кем было разговаривать.

Он набросил на плечи полотенце и направился к стенному шкафу. Лимузин Студии будет минут через пятнадцать.

Настало время превращаться в Кейна.

Гримерная, расположенная в фундаменте Эбби, потребляла такое количество энергии, что его хватило бы для освещения небольшого городка. Она поддерживала поле Поднебесья, благодаря чему Хэри мог хранить в ней одежду и оружие Кейна. Таким образом, ему не приходилось переодеваться в гримерной Студии вместе с актерами помельче.

Гримерная размерами была с обычный погреб и вдвое больше, чем требовалось Хэри.

Когда открылась дверь, ему в который раз бросилась в глаза пустующая левая половина помещения. Не так давно он вынашивал мазохистскую идею купить дубликат одежды Пэллес, чтобы хоть чем-то заполнить эту зияющую пустоту. Грустные мечты отчаявшегося человека – сам он никогда не вешал туда свою одежду. Точно так же он и спал – на одном краю огромной двухспальной кровати.

Хэри вытащил свое обмундирование.

Черная кожаная куртка потерлась и выцвела – белые пятна соли от застарелого пота окружали проймы рукавов, в этих местах сыромятная кожа вытянулась и затвердела. Хэри бросил куртку на безупречно чистую кушетку – вслед за мягкими черными штанами с грубо заштопанными дырами и порезами; суровая коричневая нитка штопки казалась пятнами крови. На пол Хэри поставил пару мягких ботинок высотой со спортивные тапочки из совершенно другого мира.

Он разделся и встал у зеркала, висевшего на дверце шкафа. Мощные мускулы на груди, подтянутый живот, бугры мышц на бедрах и руках – все это казалось высеченным из камня. Хэри слегка повернулся и сузил глаза, критически рассматривая небольшое утолщение на животе. Может быть, в сорок лет это неизбежно – а может, он просто обленился. В его неудовольствии не было тщеславия – просто четыре-пять фунтов лишнего веса могли на долю секунды замедлить его движения в ситуации между жизнью и смертью.

Хэри был сложен как боксер среднего веса, хотя его рост несколько превышал обычное соотношение. Его кожа представляла собой многообразие перекрещивающихся шрамов, по которым можно было проследить все ступени его карьеры. Вот круглый сморщенный след от арбалетной стрелы, которая настигла его в Серено; вот ромбовидный шрам от меча, пронзившего его у спальни Тоа-Фелатона. Чуть повыше, на ключице, виднелся зазубренный след удара топором, когда его чуть не обезглавил Гулар Вольный Молот. На боку пролегли параллельные шрамы, оставленные пумой из кошачьего рва в Кириш-Наре. Кейн мог рассказать историю каждого большого шрама и большинства мелких, сейчас он дотрагивался до них, вспоминая связанные с ними опасности и напоминая себе, кто он такой.

«Я – Кейн».

Большой шрам, переходивший с правого бока на бедро, тот самый, что замедлял его удары, был получен от Берна.

Майклсон помотал головой, чтобы отогнать эти воспоминания, и натянул на себя кожаный суспензорий с вшитой внутрь металлической чашечкой. За ним последовали кожаные штаны. Из набедренных ножен Хэри вытащил пару метательных ножей и испытал их остроту на собственном предплечье. Надев ботинки, проверил, на месте ли маленькие, с листовидными лезвиями кинжалы, хранившиеся в ножнах на щиколотке. В куртку были вшиты ножны еще для трех ножей – двух длинных боевых, которые прятались под проймами рукавов, и одного метательного, расположенного под лопаткой. Потом Хэри зашнуровал тунику на груди и перепоясался веревкой-гарротой, укрепленной металлическим тросом.

Снова посмотрел в зеркало. Отражение ответило ему взглядом Кейна.

«Я силен. Я безжалостен. От меня не скроешься».

Тревожный ком, холодивший желудок, постепенно рассосался и исчез. Боль и обида, давившие на плечи, потеряли силу. Он хмуро усмехнулся, чувствуя себя освобожденным. Проблемы Хэри Майклсона, его слабости и страхи, его замкнутый мирок – все останется здесь, на Земле.

Он позволил образу Шенны всплыть на поверхность сознания Если она жива, он спасет ее. Если ее уже нет – он отомстит за нее. Жить очень просто. Жить приятно.

«Я непобедим. Я – Клинок Тишалла.

Я – Кейн».

4

Сидевший в технической кабине Артуро Коллберг облизнул губы и потер руки. Мало того, что все виртуальные кресла были нарасхват, из Студий Нью-Йорка, Лондона, Сеула и Нью-Дели пришли запросы на одновременную спутниковую передачу Приключения.

Приключение зажило своей жизнью еще до того, как Кейн вошел в Студию. Оно было даже больше, чем рассчитывал Коллберг. Пока техники со всей Студии переговаривались, тестируя аппаратуру, администратор что-то мурлыкал себе под нос и придумывал название для Приключения. «Против Империи»? Старо. Может, «Семь дней в Анхане»? А вдруг Пэллес Рил не проживет этих семи дней? «Ради любви Пэллес Рил» – вот оно, отличное название, немного старомодное, но подходящее.

Коллберг все еще улыбался, пока бесцветный и невыразительный голос техника не доложил, что спутниковая связь установлена. Коллберг встал и направился к артистическому фойе.

5

Марк Вило лежал в собственной виртуальной кабине. Он последний раз взглянул на Шермайю Дойл – «из кауайских праздножителей Дойлов», вспомнил он, – точнее, на ее тело. Голова Шермайи уже скрылась под виртуальным шлемом, а ниже пояса ее покрывал щит, под которым находились зажимы виртуального кресла. А она привлекательна, решил Вило, этакая толстушка. Он решил, что непременно воспользуется ее соседством прежде, чем они покинут виртуальную кабину. Здесь перебывало немало женщин, и исход бывал один – поддавшись искушению напрямую подключиться к Кейну, женщины отдавались Вило. А потом останется только подсуетиться – и Дойл вполне может помочь ему возвыситься до праздножителя. Улыбаясь, Вило потянул вниз виртуальный шлем.

6

В стрекотание собравшейся снаружи толпы из низших каст вплелось низкое гудение длинного черного лимузина на воздушной подушке, поднимавшегося по извилистой дорожке. Стрекотание усилилось и достигло пика громкости, когда охранники стали оттеснять людей от ворот, расчищая дорогу машине. Лимузин приземлился, и толпа затаила дыхание. Актеры почти всегда направлялись прямиком на посадочную полосу, минуя толпы, и сразу же исчезали в фойе Студии. Почти все.

Кроме Кейна.

Народ знал его историю, историю уличного мальчишки из рабочего гетто. Он был одним из них, и люди верили, что он не забывает своих, – ведь именно об этом беспрестанно твердила им реклама. Дверца лимузина открылась еще прежде, чем шофер хотя бы коснулся ее. Рабочие сами открывают перед собой двери. Из лимузина вышел Кейн. Толпа замерла.

Он стоял возле лимузина спиной к воротам, лицом к пожиравшим его взглядам. Люди сочувственно рассматривали его морщины, оставленные, по их мнению, выпавшими на его долю переживаниями. Многие толкали соседа локтем и показывали на волосы Кейна, где, как им чудилось, стало больше седины.

Его спокойствие произвело на них сильное впечатление, и все вокруг застыло – даже автомобили последних запаздывающих праздножителей прекратили движение.

Вот он выпрямился, сверкнув глазами и белозубой улыбкой, в которой не было ни радости, ни насмешки, и медленно поднял мощный кулак в жесте, более древнем, чем римский Колизей.

Толпа восторженно взревела.

Кейн шагнул в черный зев ворот, и их железные челюсти захлопнулись у него за спиной.

«Черт подери, – подумал он, идя к главному входу, – ненавижу этот идиотизм».

В гримерной, поддерживавшей поле Поднебесья и похожей на его собственную, хотя и побольше размерами, Кейну выдали шесть серебряных монет в качестве финансового резерва.

Коллберг встретил его в артистическом фойе. У двери вытянулись два охранника в красных мундирах.

– Вы неплохо э-э… завели толпу. – Пожалуй.

– Да, насчет нашего вчерашнего… э-э… несогласия… я понимаю, ваши действия были в немалой степени продиктованы стрессом. Пока все идет хорошо, подождем с разбирательством, ладно? А если проблем не возникнет, просто забудем о случившемся.

Кейн посмотрел на охранников – их лица едва угадывались за тонированным стеклом шлемов.

– Хорошо. Я вижу, вы уже сами обо всем забыли. Коллберг неуверенно хмыкнул.

– Послушайте еще минутку-другую. Чтобы вышло поинтереснее, прежде чем начинать охоту за Ма'элКотом, потратьте какое-то время на поиски Пэллес. Никто не должен знать, какова ваша реальная цель. Да, и еще… – он откашлялся в руку, – насчет Ламорака… Если он жив – например, попал в плен, – вы ни в коем случае не должны помогать ему бежать.

– Я уверен, что Карл одобрил бы ваше решение.

– Посмотрите на это с нашей точки зрения. Вы более ценный актер. Будет только глупо подвергать вас опасности ради человека, аудитория которого на протяжении последних трех лет уменьшается – а она и так была невелика. Впрочем, если вы сможете обнаружить его мыслепередатчик, не подвергая себя… ненужному риску, действуйте. Всем нам интересно узнать, как работает «длинная программа». Вы получите долю от доходов с ее тиражей.

– Я запомню, – произнес Кейн и показал на часы. – Пять минут.

– Да, и еще – сломайте, что ли, ногу. Кейн кивнул.

– Или несколько.

8

В Кавеа померк свет, а с экранов техников исчезло тестовое изображение гор. Безмолвная тень прошла меж рядов виртуальных кабин. Сквозь керамические щиты виртуальных шлемов лица казались неразличимыми. Тень шагнула на ступени платформы переноса и остановилась в ее центре. Вокруг вспыхнули подобно солнцу юпитеры, осветившие фигуру на платформе.

Кейн стоял неподвижно, залитый белыми лучами.

9

Сидевший в технической кабине Артуро Коллберг облизнул и без того мокрые губы. «Мой шедевр», – подумал он.

– Включить мыслепередатчик!

Техник ударил по сенсорной пластине, и широкий выгнутый экран на другом конце кабины вспыхнул, показывая ряды виртуальных кресел, увиденные глазами Кейна.

– Есть.

Другой техник нахмурился, глядя на монитор, и доложил о необычно высоком количестве адреналиновых реакций на сенсорно-подавляющую серию. Коллберг лично включил питание нейросхемы и дотронулся до сенсорной пластины микрофона.

– Праздножители и инвесторы, – неторопливо выговорил он, и его слова эхом отдались в Кавеа и в виртуальных шлемах всего мира, – бизнесмены, леди и джентльмены. Я – администратор Артуро Коллберг, председатель Студии Сан-Франциско. Я приветствую начало этого выдающегося Приключения. А теперь благодаря «Вило Интерконтинентал – мы несем вам весь мир!» я посылаю к вам Клинок Тишалла, Правую Руку Смерти…

Долгая, напряженная пауза.

– …Кейна!

Коллберг лично ударил по выключателю, и происходящее в Кавеа появилось на экранах тысяч виртуальных шлемов. Последовавший за этим общий вздох напоминал начало урагана.

Коллберг отключил микрофон.

– Установить канал передачи!

Где-то внизу загудела силовая установка Студии. Техники полностью сосредоточились на показаниях приборов.

– Канал установлен. Выход в переулке Лабиринта. Все чисто.

– Хорошо. Когда он будет готов, начинайте перенос. Коллберг похлопал техника по плечу и покинул кабину, направляясь к собственному виртуальному креслу.

10

Кейн стоял неподвижно, сконцентрировавшись, готовый к внезапному нападению. Но вот он сделал долгий вдох.

– Я не могу сказать вам ничего возвышенного, – медленно произнес он. – Она моя жена, и этим все сказано. Я найду любого ублюдка, который посмеет хотя бы подумать о том, чтобы нанести ей вред, и буду бить до тех пор, пока он не подохнет прямо на улице, как собака. Надеюсь, вам понравится.

Его руки сжались в каменные кулаки.

– Мне-то наверняка понравится. Он поднял глаза на стеклянную стену далекой кабины техников.

– Ну, поехали!

11

Артуро Коллберг поудобнее устроил голову на гелиевых подушках своего виртуального кресла. На него автоматически опустился шлем, затем началась обычная проверка его характеристик и подгонка. Коллберг удовлетворенно вздохнул.

Он честно надеялся, что ему понравится.

12

Вокруг меня проступают контуры переулка. День. Запахи крепких специй, карри, зеленого чили, мокрого угля, навоза, гниющего мяса… Слева от меня у стены стоит выцветший деревянный ящик, в котором грудой лежат фрагменты тел, в основном человеческих, но попадаются и останки огрилло, а также троллей: обглоданные крысами ноги, беспалые кисти, куски ребер или тазовых костей. Это отходы торгового предприятия «Зомби, продажа и прокат». Я знаю этот переулок. Я нахожусь в Лабиринте, недалеко от границы, разделяющей королевство Канта и Фейс.

Точнее, недалеко от того места, где эта граница была два года назад, когда я последний раз посещал город. Границы в Лабиринте весьма и весьма нестойки. Если в какой-то момент война между двумя группировками, контролирующими свои угодья, затихает, границы становятся едва различимы. Границы в Лабиринтах предназначены только для того, чтобы с точностью до одной улицы и дома определять, где члены той или иной группировки могут обделывать свои делишки без риска быть убитыми конкурентами.

Это очень напоминает весь мир в целом с его нациями, принципалами, договорами и таможнями. Просто здесь, в Лабиринте, все честно – в этом и состоит разница.

Огромная собака, вся в лишаях, с грязной шкурой и распахнутой пастью, нерешительно бредет ко мне, скрываясь в тени стены. Я осторожно отступаю, пропуская ее: эти проклятые местные собаки разносят такие болезни, о которых у нас даже не слыхали. Животное смотрит на меня здоровым глазом – второй затянут бельмом – и прикидывает свои шансы,

Адреналин звенит в крови, мои пальцы сжимаются в кулак.

Это то, что мне больше всего нравится в Кейне, по крайней мере пока – почти сексуальный прилив уверенности в себе, вера в то, что я – самый крутой парень района. Любого района.

– Хочешь попробовать кулака, псина? – скалюсь я. – Поди-ка сюда и возьми, дырявый мешок с дерьмом.

Я без запинки говорю на Западном наречии. Поставленные Студией блоки не позволили бы мне говорить по-английски, даже если б я этого захотел.

Собака решает, что со мной чересчур много возни, и проходит мимо, к более спокойной пище, лежащей в деревянном ящике. Проклятая тварь в холке достает мне до груди. Несколько рук и ног в ящике подергиваются и сжимаются, имитируя жизнь, когда собака вонзает в них клыки. Из глубины ящика доносится глухой стон: видно, какой-то лентяй-уборщик бросил туда голову вместе с туловищем. Или, может, там оказалась жертва уличного грабежа, обычного для Лабиринта.

Пора браться за работу.

Я неторопливо выхожу из аллеи и направляюсь к сердцу королевства Канта – к базару, окружающему старинный полуразрушенный остов Медного Стадиона. Здесь солнце светит ярче – оно гораздо желтее, а небо отливает глубокой голубизной. Облака здесь толще и белее, а гоняющий их ветерок пахнет зеленью и травой. Погода прекрасная. Я почти не чувствую запаха дерьма и навоза, покрывающих улицу; полчища голубых мух над кучами мусора блестят, как драгоценности.

Я протискиваюсь между ручными тележками и палатками, с улыбкой отказываясь от пахучих ломтей речной форели и фруктов, хитро разложенных таким образом, чтобы скрыть червивые места и пятна гнили; отворачиваюсь от продавцов заклинаний и амулетов, обхожу стороной ковровых мастеров и горшечников. Я у себя, я работал в этом городе и в окружающих его провинциях первые десять лет своей карьеры.

Я вернулся домой.

То тут, то там на стенах нарисована эмблемка Саймона Клоунса, точно такая, как в книге, откуда Шенна ее и стащила: кружок вместо лица, пара стилизованных рожек и волнистая линия, обозначающая кривоватую ухмылку.

Я не вижу знакомых среди нищих, не замечаю ни одного Рыцаря – да куда все подевались? Я останавливаюсь у ларька, полускрытого в тени высокой закопченной известняковой стены Стадиона.

Потный торговец нагибается над шампуром с ножками молодого барашка, висящим над черно-красными углями.

– Ножки молодого барашка! Не какая-нибудь жилистая баранина! – уныло кричит он. – Свеженькие, без червей! Ножки молодого барашка!

– Привет, Лам, – говорю я. – Что-то ты сегодня невесел. Случилось что-нибудь?

Он смотрит на меня, и все его воодушевление заметно убывает. Через секунду или две он, спохватившись, улыбается, но улыбка его держится недолго.

– Кейн? – Его голос слегка срывается. – Я ничего не знаю об этом, Кейн! Яйцами клянусь, не знаю!

Я захожу в палатку и мимоходом снимаю с одной из оттяжек остывающий кусок мяса.

– О чем ты ничего не знаешь?

Он наклоняется ко мне и понижает голос:

– Не играй со мной здесь, Кейн… Моя женщина больна, а сын – Терл, помнишь Терла? – ушел с людьми Дунджера. Может, он уже мертв. – Лам дрожит, воровато ловя мой спокойный взгляд. – Мне по горло хватает неприятностей, понимаешь? Я тебя не видел, я тебя не знаю, ладно? Иди своей дорогой, а?

– Так, – равнодушно говорю я, – что-то ты не очень дружелюбен.

– Пожалуйста, Кейн, клянусь… – Он опасливо озирается на текущую мимо безликую толпу. – Если тебя схватят, я не хочу, чтобы ты думал, будто это я тебя продал.

«Схватят…» – повторяю я про себя. Ладно-ладно. Я откусываю от ножки барашка – жесткостью она напоминает старый сапог. Я жую, чтобы выиграть время на раздумья. Не успев еще съесть мясо, я чувствую, как кто-то возникает за моим левым плечом.

– Неприятности, Лам? – говорит сей кто-то. – Этот тип тебе надоедает?

Лам округляет глаза и трясет головой. Краем глаза я могу разглядеть его собеседника: ободранные черные ботинки, красные хлопковые брюки, нижний край кольчуги по колено, выкрашенной черной краской. Вся в шрамах, однако молодая, рука лежит на рукояти палаша, покоящегося в ножнах. Один из Рыцарей Канта. Наконец-то. Где-то неподалеку должен быть и второй – они работают парами.

Я кладу мясо за щеку и отвечаю:

– Я просто гуляю. Не мечи икру. Рыцарь утробно смеется.

– Это что-то новенькое. Придется тебе заплатить за оскорбление. Пять нобилей. Плати!

Я подмигиваю Ламу, а потом резко разворачиваюсь, словно собираюсь ударить кулаком. Баранья нога бьет рыцаря по уху и валит его с ног. Тем же куском мяса я заезжаю ему в нос; брызжет кровь, и рыцарь вытягивается в грязи. Лам что-то бормочет и прячется за свою жаровню, а вокруг ларька возникает толпа любопытствующих прохожих.

Я откусываю еще от бараньей ноги. Рыцарь трясет головой и пытается встать. Запах его крови примешивается к остальным ароматам.

– Вот тебе совет, приятель, – дружески говорю ему я. – Руби дерево по себе, не то тебе же будет хуже. Тебя просто перестанет уважать толпа.

Второй рыцарь пробивается к нам сквозь бурлящую толпу. Я улыбаюсь, машу ему, и он прячет меч обратно в ножны.

– Извини, Кейн. Это у нас новенький, сам понимаешь.

– Все в порядке. Ты ведь Томми? Точно, Томми из Подземки. Как жизнь?

Он искренне радуется тому, что я помню его.

– Да, черт возьми. Со мной все нормально. Ты в курсе, что за тебя назначили цену?

– Услышал минуту назад. И сколько?

– Две сотни золотом.

Я с некоторым трудом глотаю второй кусок баранины.

– Да, немало.

Первый стражник наконец встает и пытается вытащить меч. Томми бьет его по уху, которому уже досталось от меня.

– Стой, идиот! Это Кейн, понял? Он почетный барон Канта. Даже если ты выживешь после нападения на него, в чем я лично сомневаюсь, его величество велит подать ему на завтрак твои яйца.

Первый стражник решает заняться чем-нибудь другим.

– Кстати, – говорю я, – мне нужно встретиться с королем.

Томми смотрит на меня внезапно затуманившимся взглядом.

– Сейчас он занят.

– Это жизненно важно, Томми.

Он смотрит куда-то вдаль, прикидывая реакцию короля и сравнивая возможную его ярость с его долгом мне. Наконец Томми принимает решение.

– Ладно. Пошли со мной.

– Эй, Лам! Все кончилось, – говорю я.

Лавочник высовывает голову из-за жаровни, и я кидаю ему один из своих серебряных нобилей. Я не вор. – Баранина у тебя дерьмовая. Сдачу оставь себе.

Он мигает.

– Спасибо… да…

Томми ведет меня вокруг Стадиона. Первый стражник плетется следом, прикладывая к носу грязный платок. Мы выходим с базара и попадаем в переплетение узких кривых улочек, давших Лабиринту его имя. Я почти не вижу солнца, однако и без того знаю, в каком направлении мы идем: к тройной границе королевства, Фейса и Крысиной Норы.

Банды обтяпывают сомнительные делишки в центре своих территорий. На границах весьма небезопасно, там слишком легко происходят несчастные случаи со смертельным исходом и пожары. На каждой границе есть несколько «ничейных» кварталов – обычно их бывает два, но встречаются и полосы по пять-шесть кварталов. Несчастные жители этих кварталов обычно вынуждены платить обеим сторонам. Тройные границы (всего их четыре: королевство Канта владеет центром Лабиринта и окрестностями Стадиона) являются пристанищем самого последнего сброда, изгоев беднейшей части Анханы. Как правило, кровом тамошним обитателям служит остов сгоревшего здания, а многие и вовсе спят на улице.

Здесь мне нравится. Похоже на мой дом.

Томми останавливается в четырех шагах от залитого солнцем выхода из переулка, по которому мы идем вот уже несколько минут.

– Дальше мне нельзя. – Он кивает на границу, а потом указывает на свою кольчугу, выкрашенную в черный цвет с серебристой каймой – цвета Рыцарей Канта. – Мы с новичком в форме. Сегодня его величество ведет там игру, и мы можем только помешать ему. Я киваю в знак согласия.

– Где он?

– Отсюда не видно. Знаешь переулок между улицей Мертвых Рабочих и уголком, где жили Фейдеровы шлюхи?

– Жили? – Ощущаю укол ностальгии – я провел у Фейдер не один счастливый час. – Что сталось с Фейдер?

– Она слишком привечала Крыс, – пожимает плечами Томми, – ну и погорела.

Это все – жизнь большого города.

– Ладно, – говорю я. – Я передам его величеству, что вы хорошо обо мне позаботились.

– А ты прямолинейный человек, барон. Спасибо. Томми пихает острым локтем своего напарника, взглядом явно советуя ему покончить с нашей ссорой.

Новичок шмыгает окровавленным носом и бормочет:

– Спасибо, что не убил меня, Ке… то есть барон.

– Всегда пожалуйста.

Я покидаю их и выхожу на свет,

На месте сгоревших домов, стоявших прежде на середине этой границы, теперь остались только кучи булыжников. Вокруг простирается море солнца и свежего воздуха. Возле образовавшейся площади шатается пара Крыс в своих дерьмоподобных цветах – коричневом и желтом. В этом нет ничего необычного, в конце концов, здесь проходит граница их территории. Среди кишащего на улицах народа также может оказаться парочка Крыс – конечно, замаскированных.

Здесь довольно оживленно: люди с заостренными палками ведут с улицы Мертвых Рабочих связанных веревкой зомби. Это единственный бизнес, существующий в данном квартале. Наверное, владельцы мастерских специально устроились поближе к месту, где можно найти свежие трупы. Зомби с серой кожей и затянутыми пленкой глазами совершенно меня не трогают. Наши работяги еще похуже; по крайней мере в зомби нельзя разглядеть затаенную искру жизни – ума, воли, чего угодно, – из-за которой работяги выглядят особенно жалко.

Переулок, указанный Томми, полон мусора – объедки, сопревшая одежда, куски поломанной мебели… И крысы, на этот раз обычные, четвероногие. На изодранной подстилке лежит прокаженный. Из открытых язв на клочкастую желтоватую бороду стекает кровавый гной. Я искоса гляжу на него. Он говорит:

– Черт, Кейн, убирайся отсюда! Торчишь, как гвоздь в заднице.

– Привет, твое величество, – говорю я, медленно входя в переулок. – Как дела?

Изуродованное лицо короля Канта расплывается в неподдельно радостной ухмылке. Я отвечаю ему тем же. Это едва ли не лучший мой друг в Поднебесье. Да и не только там.

– Кейн, сукин ты сын! Как ты меня нашел? Я сажусь возле его тряпичного ложа и опираюсь спиной о стену.

– Мне показал дорогу один из твоих ребят – Томми. Хороший парень. Слушай, язвы у тебя совсем как настоящие.

– Нравятся? Забирай. Ламповое масло, свечной воск, тесто и куриную кровь смешать с ивовой корой, чтобы не сворачивалась, и немного сосновой смолы, чтобы все это приклеить. Выглядит ничего, но вонищи!.. Что привело тебя в Анхану, старый мерзавец? На кого ты охотишься в этот раз?

Я качаю головой и серьезно смотрю на него.

– Я по личному делу. Я разыскиваю…

– Ты знаешь, что за твою голову назначена награда?

– Да, слышал, слышал. Знаешь, мне нужно найти Пэллес Рил.

– Пэллес? – хмурится он. Внезапно его лицо светлеет.

– Смотри-ка, сейчас начнется! – восклицает король, показывая в сторону площади,

– Слушай, твое величество, это важно, – продолжаю я, но мои глаза невольно следят за его пальцем.

Я вижу, как один зомби, шаркая, подходит к Крысе, бездельничающей у края площади. Крыса лениво поднимается, чтобы пнуть живого мертвеца, но тот вдруг начинает двигаться куда быстрее, чем ему положено.

Зомби хватает Крысу, прижимает к себе словно шлюху и отступает в темный переулок. Когда он отпускает ее, под солнечным сплетением у Крысы расплывается пятно крови. Она падает на колени, а через миг уже лежит плашмя.

Сработано умело: если с первого раза попасть в сердце, обойдется без большой крови. А если при этом еще и ударить в живот, из легких моментально выйдет весь воздух и жертва даже не успеет вскрикнуть. Когда зомби, шаркая, уходит, на место умершего становится другой человек в цветах Крыс.

– Чистая работа, – хихикает король, приставив к уху ладонь. – Тревоги не слыхать. Отлично!

Я вопросительно смотрю на него.

– В чем дело-то? Он улыбается.

– Я тут узнал, что Тервин-кляузник встречается с неким капитаном Королевских Глаз в доме напротив.

Тервин-кляузник – король Крыс, предводитель соперничающей банды к северо-западу от королевства Канта. Я знаю этого человека. Он мне не нравится.

– Ты хочешь взять его? Раз уж я здесь, я мог бы сделать его для тебя.

– Спасибо, – ухмыляется король, – но давай в другой раз. Сейчас мне не нужна война с Крысами. Кроме того, заодно тебе придется убить капитана Глаз – а такая заварушка нам уж точно ни к чему. Но знаешь, мне совсем не хочется, чтобы Тервин столковался с Королевскими Глазами – последнее время Крысы и так слишком обнаглели. Если их будут поддерживать имперские силы, на них просто не найдется управы. Вот почему вместо того чтобы убрать Тервина, я посылаю ему дружеское письмо – всех троих его помощников.

Три трупа равны одному дружескому письму. Такую арифметику я понимаю.

– Самое приятное, – продолжает король, – что он даже не узнает о случившемся до тех пор, пока не уйдет со встречи, После этого мои переодетые Крысами люди передадут ему мои пожелания. Знаешь фразу «Если следующий раз наступит»? Вот ее он и услышит.

– Так кто же рассказал тебе о встрече? У тебя свой человек среди Королевских Глаз или среди Крыс? Его лицо лоснится самодовольством.

– Секрет нашего дела, приятель. Скажем так, королевству сейчас везет – и точка.

Ну и ну. Если все так хорошо, то чего ради он протирает тут штаны, наблюдая за всем лично? Впрочем, ладно. К чему нам препираться?

– Пэллес Рил, – напоминаю я. – Где она? Король неопределенно смотрит на меня.

– Я слышал, она в городе, – раздается в ответ.

– Это я тоже слышал, потому и пришел к тебе. Кроме того, мне сказали, будто она ведет игру, в которой участвуют некоторые твои подданные.

– Не думаю. Я бы знал об этом. Пусть мы не слишком близки с Пэллес, но за помощью такого рода она пришла бы прямо ко мне, верно?

– Она и пришла. Он долго смотрит на меня и холодно спрашивает:

– Думаешь, я не рассказал бы тебе об этом? Я пожимаю плечами.

– Кейн, еще раз повторяю: мне известно только, что Пэллес в городе. По-моему, я припоминаю какой-то доклад о контакте – она говорила о чем-то с одним из моих мальчиков, но не о серьезном.

– Кто такой Саймон Клоунс. – Парень, который вывозит несчастных, объявленных Ма'элКотом актирами? Откуда я знаю?

– Ты потерял по меньшей мере двоих примерно в это время вчера, недалеко от территории Дунджера, у реки. Что они там делали?

– Откуда я знаю?

– Ты уже второй раз задаешь мне этот дурацкий вопрос. Они работали на Саймона Клоунса, и тебе об этом прекрасно известно.

Внезапно он садится и тяжело смотрит на меня.

– Ты на работе? Кто тебе платит? Монастыри или Империя?

– Король, я клянусь тебе – мне нужно всего лишь найти Пэллес Рил.

– Я слышал, что вы порвали.

– Это наше личное дело. Где она?

– Но… – он трясет головой и честно изображает замешательство, – какое отношение имеет Пэллес Рил к Саймону Клоунсу? Она что, работает на него?

Не отвечая, я искоса смотрю на короля. Он выдерживает довольно долго, но потом опускает голову и чешет в затылке.

– Черт, ну ладно. Я немного помогал Саймону Клоунсу. Эти мальчики подчинялись ему. А что тут такого? Просто небольшой укол в задницу Ма'элКота. Только мне кажется, этих ребят схватили Коты; вряд ли помощники Саймона Клоунса могли выжить.

– Где у них следующий перевалочный пункт?

– Не знаю, – хмурится он.

– Когда Саймон в следующий раз выйдет на связь?

– Не знаю, – совсем мрачнеет он. – Хотя должен знать.

– Ладно, слушай. – Я в раздражении тру глаза и наконец решаюсь спросить: – Каким образом ты начал играть во всем этом важную роль? Ты встречался с Саймоном Клоунсом… лично? Кто к тебе приходил?

Он медленно качает головой, и кислая гримаса на его лице превращается в заурядный испуг.

– Я не помню…

– В этом-то вся проблема.

Внезапно он напускает на себя воинственный вид.

– Не пытайся сделать это моей проблемой, Кейн. У меня слишком много своих ребят на этой улице. Ты никогда…

– Расслабься. – По крайней мере я начинаю понимать, как работает это проклятое заклинание. Может быть, это смешно, но на меня оно не действует. – Я тебе верю.

Его величество кажется искренне взволнованным, более того – слегка похолодевшим.

– Да скажешь ты мне наконец, в чем дело? Черт, Кейн, это же кошмар какой-то! Я, наверное, чего-то недопонял. Но мне необходимо знать об этой дряни. Тут явно какая-то магия, точно – некий ублюдок заколдовал меня, вот в чем дело!

– Верно, – соглашаюсь я.

– Ты хочешь сказать, что на меня наложили заклятие? Да я их всех убью!

– Не принимай это так близко к сердцу.

– Ну, это слишком! Кто мог осмелиться сотворить такое, Кейн? Всем известно, что я подобного так не оставлю, я убью виновника. Эти ублюдки хоть знают, кого они посмели тронуть? На меня работает Аббал Паслава, заклинатель – он вывернет этих сволочей задом наперед!

Взмахом руки я прерываю его.

– Как у вас дела с Фейсом?

– Не слишком хорошо, – немного успокоившись, признается он. – А это тебе зачем?

– У Хаммана самые широкие связи во дворце. Мне надо с ним поговорить.

– Тебе придется чертовски громко кричать. Он уже год как умер.

– Шутишь! Толстый Хамман? Я думал, он неуязвим.

– Вот и он так думал. Неизвестно, кто дотянулся до него, но и за нового главаря Фейсов назначены немалые деньги. У них сейчас та сука из квартала Экзотической Любви в Городе Чужаков, ну, Кайрендал.

– Эта розовая? Вот черт!

– Да уж, с извращением вести дело не слишком приятно, но зато какие у нее подчиненные! Все нелюди, какие только бывают в этом мире: эльфы, гномы, феи – сплошь рабочие невесть откуда. Теперь Фейсы хозяйничают в Городе Чужаков. Кайрендал переехала из старого дома Хаммана, ну, из «Счастливого скупца», в квартал Экзотической Любви. Там теперь крупнейшее казино Империи, называется «Чужие игры». Кайрендал ни с кем не путается, все ведет сама. Дело в том, что она наложила лапу на книгу заклинаний Хаммана, а ты этих эльфов знаешь – они сами магию изобрели. Может, она замешана в этом – наложила на меня заклятие?

– Как у нее со связями? Король пожимает плечами.

– Примерно как у Хаммана, может, даже лучше. Он опирался в основном на своих шулеров, а у нее, кроме шулеров, есть еще наркоманы и извращенцы. Слушай, у тебя нет желания пришить Кайрендал для меня? Я тебе хорошо заплачу.

Я качаю головой.

– Не сегодня. Ладно, мне пора. Я пришлю весточку.

– Что, уже? Тебя два года не было – не можешь чуть-чуть задержаться?

– Извини, со временем у меня полный швах. Да, если мне придется так же плохо, как… У тебя найдется ряса или плащ с капюшоном, ну, что-нибудь такое, чтобы я смог беспрепятственно пройти в Город Чужаков?

Его величество тычет куда-то большим пальцем.

– Возьми мой. Во-он за тем сломанным шкафом. Кстати, тебе не мешало бы побриться. С этой бородой ты сам на себя не похож.

– Этого-то мне и надо. Иногда не хочется быть самим собой.

Он пожимает плечами. Я достаю плащ, накидываю его и поглубже натягиваю капюшон.

Мы обмениваемся рукопожатием.

– Ты знаешь, что мой дом открыт для тебя, – говорит король. – Приходи как-нибудь после Чуда, любой ночью. Можешь вообще пожить у меня.

– Обязательно. Ну, до встречи.

Я неспешно ухожу, насвистывая как ленивый рабочий. Но тут же мое лицо становится серьезным, и я прибавляю шагу. Видимо, придется труднее, чем я думал. Ну и что с того? Здесь ведь Анхана, где нет места депрессии.

Легкий восточный ветерок доносит из-за моей спины запах дыма и смрад Лабиринта. Я иду к границе с Фейсом, и солнце греет у меня на спине легкий плащ, надетый поверх кожаной куртки. Шлюхи и нищие посматривают на меня, должно быть, прикидывая, можно ли получить от меня кое-что или просто грабануть. Однако я иду слишком быстро, игнорируя их, и исчезаю прежде, чем они успевают решиться на что-нибудь.

Оплавленный огнем угол здания указывает короткий путь к Фейсам, той части Лабиринта, которая граничит непосредственно с Анханой и некогда была местом обитания Хаммана со товарищи. Немытый тип в изодранных лохмотьях рычит на меня из своей берлоги. Позади него в тени женщина с унылыми глазами качает у дряблой пустой груди молчаливого ребенка. Я пожимаю плечами, извиняясь за вторжение, и иду дальше.

Здесь я чувствую себя спокойнее, чем в любом месте, где я бывал после того, как мне исполнилось восемь лет. Может быть, найдя Пэллес, я останусь здесь на несколько дней.

Солнце греет все сильнее, я начинаю потеть и чесаться. От меня воняет, как от козла.

Я люблю этот город.

Я свободен.

13

Кайрендал, глава Фейса, подняла взгляд от книги, заслышав условный стук во входную дверь своих апартаментов. Крошечные кукольные ручки Туп продолжали разминать шею и плечи эльфийки.

– Не вставай, – раздался у ее уха свистящий шепот Туп, – Зак разберется.

– Это наверняка Пишу, – вздохнула Кайрендал. Пишу никогда не ворвался бы к ней без необходимости.

– Прикажи ему уйти. – К пальцам, разминавшим затылок Кайрендал, добавились губы Туп, и эльфийка почувствовала поднимающуюся от позвоночника теплую волну.

– М-м… остановись.

Кайрендал потянулась через плечо и достала оттуда хорошенькую дриаду. Туп сидела на ладони Кайрендал, словно на спине коня. Несмотря на то что в дриаде было всего двадцать дюймов роста, она была совершенством. Прекрасная грудь, которая могла не бояться земного притяжения, чистая кожа, золотые волосы, излучавшие свет. Она была бы прекрасным человеком, если б не ее рост; пара полупрозрачных крыльев за спиной да изгибающиеся внутрь большие пальцы ног, приспособленные для сидения на насесте. Она была очаровательна и невероятно отзывчива; под взглядом главы Фейса она соблазнительно изогнулась, обвив стройными красивыми ногами руку Кайрендал.

– Сейчас нет времени, чтобы поиграть, лапочка. Дела важнее. Лети оденься. Пишу любит маленьких женщин, но мы же не хотим, чтобы он начал мечтать кое о ком.

– О, ты ужасна! – хихикнула Туп. Она расправила крылья и неслышно, как сова, вылетела во внутреннюю комнату.

От дверей донеслось покашливание Пишу.

– Джаннер снова плутует.

Медленно и бережно Кайрендал закрыла книгу в переплете из человеческой кожи и только потом подняла глаза. Ее стальной взгляд встретился с взглядом дневного начальника «Чужих игр». Зрачки эльфийки были вертикальными – глаза ночного охотника.

Пишу снова откашлялся и внезапно посмотрел в сторону. По старой привычке Кайрендал читала, лежа обнаженной на груде шелковых подушек. Пишу был одним из трех фейсов, допущенных во внутренние покои госпожи, однако это обстоятельство не уменьшало его смущения. Кайрендал нравилось это смущение: оно добавляло к невзрачной коричневатой Оболочке Пишу лимонный оттенок. Подобно всем своим соплеменникам из Перворожденных, она не нуждалась в концентрации на мысленном зрении; она просто обладала еще одним чувством – вроде обоняния или вкуса.

Тяжелые парчовые шторы на широких окнах были опущены, и комнаты освещались только искусно расположенными лампами, бросавшими розовый отблеск на серебристые волосы эльфийки, на ее белоснежную кожу.

Она была высока и умопомрачительно длиннонога даже для женщины Перворожденных, хотя они и перерастали своих мужчин, и чрезвычайно худощава. Она оперлась на локоть, дабы продемонстрировать едва заметные груди; этим утром она выкрасила соски в серебряный цвет, чтобы они сочетались с ее замысловатой прической. Серебряный блеск привлек внимание Пишу. Он покраснел, а лимонный оттенок его Оболочки стал ярче,

– Что сегодня? – спросила Кайрендал суховато, но взгляд ее был томным, и Пишу вздрогнул.

– Хуже обычного. Он мухлюет с кубиком, причем ужасно неуклюже. Двое наших… гостей… уже намекнули на это, и мне пришлось утихомиривать их.

– Важные гости?

– Нет. Оба неудачники, с небольшой рентой. Это для нас не потеря. Но только что пришел Берн.

– Берн? – Тонкие кроваво-красные губы приоткрылись, обнажив длинные и острые клыки.

Если этот маньяк поймает Джаннера на шулерстве… Берн любил кости и часто проигрывал с первого же броска. Джаннер может стать козлом отпущения. Тогда его голова покатится по полу, как только Берн достанет меч. А между тем Джаннер был владельцем компании «Навоз и удобрения», от сотрудничества с ней Кайрендал получала большую часть своих доходов.

– Я разберусь. Берн в игорном зале?

– Нет еще, но скоро будет. Он в Хрустальном баре, увивается за Галой. Все надеется в один прекрасный день получить ее бесплатно.

– В таком случае он будет сильно разочарован. – Кайрендал встала и потянулась, выгнув спину. – Истинная страсть мешает проявиться ее технике. Зак?

В дверях мгновенно появился слуга-гном, широкоплечий и чисто выбритый. Он, разумеется, подслушивал – это входило в его обязанности.

– Да, Кайрендал?

– Скажи на кухне, чтобы мне подали завтрак. Что у них там есть свежего? Устрицы вполне подойдут. И свежий сотовый мед. Туп будет есть со мной.

При этих словах вокруг нее сгустился туман наподобие ткани, укрывший ее всю, включая костлявые руки.

Зак кивнул и загнул несколько пальцев, чтобы лучше запомнить. Он был прекрасным слугой, хотя и не отличался большим умом. Зато он был очень силен и верен; внезапно Кайрендал решила позволить ему отрастить традиционную для гнома бороду, которая закамуфлировала бы его нескладный подбородок.

Эльфийка стояла молча, создавая нужный образ. Это было несложно, особенно теперь: страница Хаммановой книги, которую она изучала с самого утра, предлагала интересный способ материализации фантазии. Кайрендал открыла свою Оболочку Силе и завернулась в нее, как обычная женщина завернулась бы в шелка. Сила ласково окружила ее, осторожно скрывая тело и окрашивая воздух в легкие полупрозрачные тона.

Пока руки эльфийки сминали туман, придавая ему прочность одежды, ее тело также повиновалось их движениям и приобретало задуманный хозяйкой вид. Уложенные серебристые волосы сами по себе распустились и блестящими кудрями упали на плечи, которые теперь приобрели оттенок человеческой кожи, а также на мягкую округлость груди – Кайрендал придала ей волнующую форму.

Когда процесс был завершен, она выглядела по-прежнему экзотично – явная эльфийка, несомненно, из знати, с чуть раскосыми сиреневыми глазами и заметно заостренными ушами; однако в ней появилась некая невинность, проявлявшаяся в полных губах, мягкой коже чуть золотистых щек, мягком изгибе бедра, который взволновал бы любого мужчину. Кайрендал спряталась за личиной, в которой невозможно было заподозрить хоть каплю ума.

Она улыбнулась, одним движением руки и мысленным приказом слегка изменив свою иллюзорную одежду. Будет очень забавно пройти обнаженной мимо ничего не подозревающей прислуги и клиентов. А еще забавнее то, что следующий за ней Пишу будет знать, что она обнажена.

– Ну, давай попробуем убедить Счастливчика Джаннера в том, что сегодня ему не повезет.

Зак открыл дверь – Пишу церемонно посторонился. Два лестничных пролета, короткий охраняемый коридор – и вот Кайрендал вошла в свое королевство.

«Чужие игры» были истинным пристанищем порока. Перила из блестящей бронзы ограждали игровые ямы в полу. Три широкие ступеньки мерцающего мрамора с сиреневыми прожилками окружали каждую яму, словно кольца – мишень. Девушки с грациозными бедрами и худощавые полуодетые юноши, исполненные красоты и изящества, бегали по коврам красного бархата, разнося подносы с коктейлями и прочими горячительными напитками. Эти слуги, люди и эльфы, возбуждали ничуть не меньше, чем содержимое их подносов, и были так же доступны – а иногда стоили даже дешевле. Пять огромных хрустальных канделябров со свечами изливали приглушенный желтоватый свет, у которого, казалось, не было источника. Только проклюнулось утро, а игровые столы уже были окружены толпами потных мужчин и женщин, следящих за бросками кубика или раздачей карт с кровожадной сосредоточенностью хищников.

Те из клиентов, кто не играл или не напивался в одном из семи баров, смотрели шоу. На узкой наклонной сцене, возвышавшейся над игровыми столами, женщина-человек с роскошной копной черных волос мастерски разыгрывала эротическую сценку с двумя мужчинами-дриадами. Представление близилось к концу, и обнаженная женщина блестела от пота, дрожа от притворной страсти. Похожие на колибри-переростков дриады сновали вокруг на своих прозрачных крылышках. В руках у них были Шелковые нити: они то связывали женщину, то развязывали ее, проводя по прозрачно-белой коже шелком с узелками.

Эта «девушка» была одной из лучших артисток Кайрендал; даже в столь ранний час мужчины и женщины начали подниматься с кресел, хватая за руки стоявших неподалеку шлюх. Какое-то мгновение эльфийка наблюдала за представлением, потом улыбнулась про себя и покачала головой. Если б только эти распаленные зрелищем гости знали, что перед ними выступает пятидесятилетняя самка огрилло с отвисшими сосцами и бородавками величиной с палец, рассыпанными по всему телу!

Все здесь было не тем, чем казалось. Мрамор с сиреневыми прожилками на самом деле являлся потрескавшимися сосновыми досками, выкрашенными дождями в грязно-коричневый цвет; то, что казалось сверкающей медью, на самом деле были ржавым литым железом; прислуга в основном состояла из людей с усталыми глазами и явными признаками сифилиса – основном вышедших в тираж бывших проституток.

Вся эта иллюзия требовала огромного количества Сил однако не истощала ее поток. Всю необходимую энергию давал блестящий черный грифонов камень размером с фалангу большого пальца руки Кайрендал. Кстати, напомнила она себе, в этом месяце нужно будет перепрятать камень.

Эльфийка задержалась в дверях, чтобы к ней успели присоединиться три ее неизменных телохранителя – огромные огры с неподрезанными клыками, одетые в легкие кольчуги алого и медного цветов своего дома. На поясах у них висели замысловатые кистени. Все охранники казино «Чужие игры» были ограми, или троллями, или ночными родственниками последних. Они были невероятно тупы, зато чрезвычайно сильны – все знали, что нарушители порядка будут не просто убиты, но еще и съедены, и это знание очень помогало Кайрендал поддерживать порядок. Ее даже ни разу не грабили.

Благодаря множеству грозных стражей в казино разрешался вход с оружием, поскольку разногласия между посетителями редко имели смертельный исход – огры обычно вмешивались раньше. Кроме того, когда в казино допускались вооруженные люди, у шлюх дела шли заметно лучше – такие мужчины гораздо игривее.

Кайрендал расширила свою Оболочку и направила Силу на охранников – двух человек и одного фейа, умело изображавших самых обычных посетителей. Фейа и один человек подняли головы, ощутив послание хозяйки как шепот.

«В Хрустальном баре, – телепатировала Кайрендал. – Вон тот, в камзоле из прорезного бархата, у него меч за плечом – Берн. Идите туда и оставайтесь рядом с ним».

Второму человеку-охраннику Кайрендал приказала встать за спиной Счастливчика Джаннера, метавшего кости.

Увидев охрану, Берн оттолкнулся от стойки бара, временно оставив попытки соблазнить Галу, и направился к столу, где играли в кости. Диагональные заплечные ножны, скрывавшие длинный прямой клинок, били его по спине. Охранники были слишком опытны, чтобы выдать свое присутствие резкой сменой направления, и потому Кайрендал первой оказалась у игорного стола. За ее спиной протопали огры.

Возбужденный Джаннер свирепо ухмыльнулся при виде Кайрендал.

– Бде сегодня везет, Кайри! Здорово! Просто де верится! – Давний удар топора пришелся как раз по носовой полости Счастливчика Джаннера, и ее пересекал глубокий, ярко-белый косой шрам. Из-за этого Джаннер иногда начинал говорить, как человек с тяжелым насморком.

Кайрендал произнесла самым аристократическим своим голосом, предназначавшимся для общения с гостями:

– Конечно, мы очень рады твоему успеху, Джаннер. Сегодня ты полностью оправдал свое прозвище. Могу ли я на минутку отвлечь тебя от игры? У меня есть одно взаимовыгодное предприятие…

– Бидудку. Я хочу сделать еще бросок.

Кайрендал с неприязнью смотрела на его махинации с кубиками, гадая, какой прием он использует. Снот?

Берн спустился к столам как раз в тот миг, когда Джаннер сделал бросок. У Кайрендал похолодело в животе. Берн шел с небрежной грацией пумы, а его бесцветные, похожие на змеиные, немигающие глаза выдавали в нем пристрастие к убийству. Оболочка Берна светилась альм и белым – цветами насилия.

Он стал графом всего несколько месяцев назад, но Кайрендал уже донесли, что Берн был одним из самых доверенных лиц при новом императоре. Некоторые информаторы утверждали, что он был личным убийцей Тоа-Фелатона, а кроме того, новоиспеченный граф являлся командиром Серых Котов. Всякий раз, глядя на него, Кайрендал убеждалась в том, что он действительно обучался в Монастырях: интуитивное чувство равновесия и уверенные движения говорили сами за себя. Его владение мечом успело войти в легенды – ни в бою, ни на дуэли Берн не надевал доспехов, рассчитывая только на собственную ловкость фехтовальщика и неуязвимость.

Как бы то ни было, Берн, несомненно, являлся одним из самых опасных людей Империи. Бытовал даже слух, что никому еще не удавалось схватиться с ним дважды.

Занимая место у стола, Берн равнодушно кивнул Кайрендал; на огров он даже не взглянул. Перед следующим броском Джаннера он выложил столбик ройялов.

– Играй или убирайся, ты, задница. Поехали.

– Задница?.. – От обиды Джаннер покраснел так, что прежний румянец после выигрыша не шел ни в какое сравнение.

– У тебя там трещина, да? – Берн рассмеялся. Он всегда смеялся над собственными шутками. – Знаешь, будь у меня такая уродская задница, я постеснялся бы снимать штаны.

Наконец, к облегчению Кайрендал, двое охранников стали спускаться к столу.

– Ду здаешь, – парировал Джаннер с горящими глазами, – если твой приятель тебя любит, од простит…

Люди вокруг стола захихикали в кулаки, зная, чем им грозит открытый смех. Лицо Берна окаменело. Он отступил на шаг от стола и положил левую руку на рукоять меча, на полторы ладони возвышавшуюся у него над плечом. Джаннер ответил тем же, схватившись за рукоять короткого меча, свисавшего у него с пояса. Оболочка Берна стала ярко-алой – Джаннер должен был умереть через секунду.

– Джентльмены!

Кайрендал взмахнула рукой и плавно шагнула между ними, Только легкий блеск в глазах Берна подсказал ей, что он заметил у себя за спиной двоих стражников, державших у его почек обнаженные мечи.

– Берн, Счастливчик Джаннер – наш почетный гость и мой личный друг. Ты не убьешь его в моем заведении.

Вместо ответа Берн прошелся оскорбительным взглядом по ее иллюзорному телу от колен до шеи.

«А-а, вот как! – подумала Кайрендал. – Ну ладно».

Она повернулась к Джаннеру.

– А ты, – сказала она как можно ехиднее, – если уж хочешь отдать жизнь только за то, чтобы посрамить этого человека, постарайся хотя бы сделать это остроумно, дабы я могла повторить это на твоих поминках под общий смех.

Джаннер пытался возразить, но Кайрендал не стала его слушать. Ее внимание привлек невнятный шум у двери, выходившей на улицу. Новичок среди фейсов, женщина-гномиха, которую Кайрендал приглядела еще тогда, когда стала главой клана и открыла дело в Городе Чужаков, бросилась к дежурившему у раздевалки фейа. В тот же миг Кайрендал протянула к ним ниточку от своей Оболочки, взяв совсем чуть-чуть Силы, и заняла тело фейа, чтобы лично слышать и видеть гномиху. Фейа равнодушно отметил присутствие хозяйки, приветствовав ее легким вихрем Силы.

Рот гномихи был вымазан алой кровью, которая все еще текла из разбитого и, похоже, сломанного носа. Ее аккуратная шапочка была вся в сгустках крови. Она лопотала на Западном наречии с сильным акцентом жителей Божьих Зубов:

– …спросил, гиде комната Кайрендал, какой дверь, какой лестница. Он хотел узнать условный стук… думал, я без сознания, ушел, а я бежала, бежала…

– Ладно-ладно, все в порядке, – успокаивающе произнес фейа, положив тонкую руку на широкие плечи гномихи. – Кто это был? Можешь его описать?

Вот тут и сказалась выучка фейсов – гномиха запомнила внешность нападающего, несмотря даже на то что тот задавал ей множество вопросов, а потом избил.

– Выше меня на половину этого… фута. Волосы прямой, черный, на висках седой. Темная кожа, черные глаза, усы, маленькая бородка. Сломанный нос с косым шрамом. И он очень быстрый. Я такое никогда не видела. У него были ножи, но он побил меня только кулаком.

«Похоже на Кейна», – подумала Кайрендал. До нее медленно доходило, что это вполне мог быть Кейн. Она уже слышала о награде, назначенной за него императором, заподозрила, что он мог оказаться в городе, – и только тут смогла собрать все эти соображения воедино.

Кейн искал меня!

Она с трудом перевела дыхание и поняла, что вернулась в собственное тело. Колени подгибались, в животе все ослабло. В голове нарастала паника. Кто мог нанять Кейна? Империя? Нет, они послали бы по ее душу Котов. Монастыри – Кейн часто работал на Монастыри, но она не сделала ничего, чтобы навлечь на себя их смертельно опасное неудовольствие. Нет, наверное – ах да, этот проклятый король Канта! Этот ублюдок! Ведь ходили же слухи, что Кейн подчиняется ему! Но почему? И почему именно сейчас? Или это все-таки Монастыри? Может быть, она рассказала кому-то чересчур много о Ма'элКоте?

Тренированный рассудок быстро утихомирил панику. Пока что надо было управиться с уже имеющейся проблемой. Все по порядку.

Кайрендал гордилась своим умением анализировать и действовать в неожиданных ситуациях. За время, которого ей хватило на один вздох, она успела прикинуть план защиты. Эльфийка еще раз потянулась Силой к фейа у раздевалки и установила с ним контакт. Через минуту «Чужие игры» будут окружены невидимой армией фейсов, разбившихся на тройки. В каждую тройку ради удобства связи войдет один эльф или дриада, Уличный писсуар перекроют вместе с уходящим из-под него ходом в раскинувшиеся под городом известняковые пещеры. Крыши близлежащих домов займут фейсы, одиночные бойцы и растянувшиеся цепью арбалетчики с оружием на изготовку. Каждый боеспособный служащий казино будет начеку, а в коридорах попарно встанут охранники. Кайрендал отказалась от мысли вызвать полицию; знание того, кто подрядил Кейна убить ее, гораздо ценнее двухсот ройялов награды. Стоявший у раздевалки фейа встретился взглядом с ее глазами и понимающе кивнул.

Кайрендал послала ему мысль:

«Используй рассказанное ею как описание. Передай его всем. Держи меня в курсе. Я буду у себя; для стука использовать код пять. Действуй!»

И фейа начал действовать.

Кайрендал разорвала связь и вернулась к игровому столу.

Джаннер все еще говорил. Она не знала, что он успел сказать, но это совершенно ее не интересовало. Эльфийка щелкнула пальцами, обращаясь к огру за своим правым плечом, и тот сомкнул огромные когтистые лапы на предплечьях невысокого Джаннера, приподняв его, невзирая на сопротивление.

– Эй, ты! Эй…

– На сегодня тебе хватит. Уберите его от столов. Огр поднял Джаннера повыше и затопал вверх по лестнице. Кайрендал шла за ним.

– Вы де божете дак сделать!

– У меня нет времени успокаивать твои раненые чувства, – сказала эльфийка достаточно тихо, чтобы не услышал Берн. – Выпей в баре, перекуси в обеденном зале. Я угощаю. Только следи за собой и оставайся подальше от Берна.

– Да я его…

– Ничего ты ему не сделаешь. Заткнись! Кайрендал на удивление сильной рукой взяла Джаннера за подбородок и сжала ногтями его щеки.

– И не подходи к игорному столу до тех пор, пока не научишься мухлевать как следует, башка баранья!

Она взмахнула рукой, и огр опустил Джаннера на пол, подтолкнув так, что тот, спотыкаясь, полетел к Серебряному бару.

– Кайрендал…

Берн неподвижно стоял у края поля для игры в бабки и насмешливо улыбался. Пара охранников все еще маячила у него за спиной, прижимая обнаженные клинки к его почкам.

– Может, я пойду, Кайри? Не могу же я торчать тут целый день!

Она издала звук, выражавший нечто вроде сожаления.

– Приношу свои извинения, граф Берн. – Взмахом руки эльфийка отослала охранников.

Берн пожал плечами, словно сбрасывая напряжение, а потом направился к Кайрендал походкой голодной пумы.

– Теперь я должен убить его, – просто заявил он. – Этот человек оскорбил меня, и я обязан отплатить ему. Это, видишь ли, долг благородного человека. Сама должна понимать.

Что ж, она прекрасно знала, как с этим справиться. Кайрендал сделала шаг навстречу Берну и с мольбой заглянула ему в глаза.

– Пожалуйста, мой лорд. – Она положила руки на его мускулистую грудь. – Не могли бы вы сделать лично мне одолжение и оставить эту историю без последствий?

Насмешливая улыбка превратилась в презрительную гримасу. Руки Берна скользнули по ее стройной спине, а губы прижались к ее губам. Его язык настойчиво обшаривал все уголки ее рта; его рука обхватила ее иллюзорную грудь. Кайрендал изогнулась и учащенно задышала.

Это было еще большим оскорблением, чем предыдущее, но когда-то она владела своей профессией не хуже, чем Берн – мечом. Когда его рука грубо скользнула меж ее бедер, эльфийка убрала тактильную часть своего иллюзорного наряда. Берн обнаружил, что одна его рука прижимается прямо к ее лону, а другая лежит на обнаженной гладкой спине.

Берн застыл, затем поднял голову и воззрился на Кайрендал с похотливым удивлением. Презрение в его глазах смешалось с неожиданным желанием – теперь презрение и желание дополняли друг друга и были неразрывны.

– Знаешь что, – еле ворочая языком, произнес он, – ты мне нравишься. Я, пожалуй, сделаю тебе одолжение. Только запомни, что ты мне должна.

Она с притворной покорностью опустила голову и прижалась к его плечу.

– Ты же знаешь нас, эльфов… – с легкостью, даже несколько игриво произнесла она придуманное людьми слово. – У нас долгая память. Позволь мне спонсировать твой отдых. Таллин, пять тысяч графу!

Стук передвигаемых крупье фишек привлек внимание Берна, но он снова посмотрел в глаза эльфийке.

– Трудный выбор, – пробормотал он.

– Ты так любезен, – обронила она. – Отдыхай, пожалуйста. Он пожал плечами,

– Тогда в другой раз.

– Конечно.

Она решительно направилась к служебной двери, в то время как Берн вернулся к столу и взял в руки кости. Кайрендал чувствовала, что все сделано отлично: подумаешь, потискали чуть-чуть – зато Берн спокоен, а Джаннер жив.

Впрочем, у нее не было времени упиваться мелкими победами.

По пятам за ней шли, позвякивая кольчугами, огры. Еле заметным жестом эльфийка подозвала четверых охранников и двоих артистов-дриад, у которых как раз был перерыв. Остановилась в дверях и отдала им те же приказания, что и фейа из раздевалки.

– А в чем дело? – спросил кто-то из охранников. – На нас идут Крысы? Или Змеи?

– Хуже, – бросила Кайрендал. – Я думаю, это Кейн. Идите,

Они разбежались.

Эльфийка потерла руки – ладони у нее вспотели, пальцы дрожали. Нужно выпить, решила она. Да, именно выпить, чтобы успокоить нервы и вернуть душевное равновесие. А потом можно будет подольше посидеть за изучением книги. Кайрендал стала подниматься в свои апартаменты, прыгая через три ступеньки, и лихорадочно соображала, хватит ли у нее времени зарядить щит.

Она легонько постучала в дверь – сперва дважды, потом еще раз, и стала ждать. Зак не открывал.

Кайрендал постучала снова: два раза, еще раз. На двери с серебряным замысловатым узором не было замочной скважины, а эльфийка к тому же лично позаботилась о том, чтобы открыть ее было невозможно даже с помощью магии. Должно быть, этот проклятый лентяй уснул, а у нее совсем нет времени. Она начала колотить в дверь кулаком.

– Зак, мерзавец! – Крик эхом отозвался в пустом коридоре. – Если ты не откроешь в течение десяти секунд, ты будешь мертвым гномом!

Наконец она услышала звук отодвигаемого засова. Когда дверь приоткрылась, Кайрендал в гневном нетерпении распахнула ее и шагнула в комнату, взяв курс на собственный бар, стоявший у камина. Тяжелые парчовые шторы были плотно закрыты, ни одна лампа не горела; в полумраке витал резкий запах горящих фитилей.

– Уснул, мерзавец! Я с тебя шкуру сдеру! Закрывшаяся дверь перерезала последний лучик света из коридора. Не успев привыкнуть к темноте, Кайрендал побрела вслепую и врезалась в оказавшуюся не на месте скамеечку для ног. Удар был довольно сильный, и на глаза эльфийки навернулись слезы. Она запрыгала на одной ноге, обхватив руками ушибленную голень и ругаясь.

– Да зажги наконец свет!

В ответ она услышала сухой скрежет задвигаемого засова.

Кайрендал остановилась и осторожно опустила на пол ногу, проверяя ее работоспособность. К смраду горящих фитилей и сажи примешивался еще один запах – она учуяла его, этот запах старого пота, острый, неприятный запах немытого человеческого тела.

Кайрендал застыла, не смея вздохнуть.

– Зак?

– Его здесь нет.

Голос был равнодушен и беспощаден.

Кайрендал почувствовала парализующую слабость. Подобно своим соплеменникам, эльфийка обладала исключительным ночным зрением и могла двигаться бесшумно, как привидение; кроме того, она была у себя в логове. Будь это кто угодно, кроме Кейна, она попробовала бы обезвредить его, но кто знает, сколько этот убийца находится здесь, наверняка он успел привыкнуть к темноте и был готов к любым ее действиям. К тому же, судя по звуку голоса, он находился всего в одном большом шаге от нее.

– Не надо делать глубокий вдох, – негромко посоветовал он. – Иначе я могу решить, что ты собираешься закричать. Я могу убить тебя прежде, чем осознаю свою ошибку.

Она поверила ему.

– Я… – пролепетала она, стараясь дышать неглубоко, – …ты мог бы убить меня, когда я вошла в дверь.

– Точно.

– Значит, ты охотишься не за мной.

Темнота не ответила.

Теперь Кайрендал видела его силуэт, черную тень на фоне черной стены. Однако не могла разглядеть его Оболочку – и это ужаснуло ее. Как она узнает о его намерениях, если не прочтет его Оболочку?

Наконец показались мерцающие точки – глаза.

– Я… – стала объяснять Кайрендал, – я правда говорила то, чего не следует, о Ма'элКоте, но я ничего не делала – ничего, за что Совет Монастырей мог бы приговорить меня к смерти! Или это не так? Скажи мне, ты должен сказать! Я знаю, Совет поддерживает Ма'элКота, но… но им же совсем ни к чему убивать меня…

В ответ она услышала сухой сдержанный смешок. Вслед за ним убийца произнес:

– Я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть наличие или отсутствие каких-либо взглядов или намерений со стороны Совета Братьев или отдельных членов Совета.

– Тогда дело в короле Канта, да? Я знаю, ты принадлежишь к его подданным.

– А у тебя тут неплохо. Много всяких безделушек. Сувенирчики…

Из темноты послышался скрежет стали по кремню. Янтарное пламя рванулось вверх из поднятого на уровень плеча кулака и бросило красный отблеск на лицо с высокими скулами, словно вырезанное из льда. Кончик пламени лизнул тонкую сигару, взятую вместе с зажигалкой из стоящей на столе коробки.

Теперь Кайрендал могла разглядеть его Оболочку – черную, цвета густого дыма, без единого понятного ей оттенка.

– Кейн… – Хриплый шепот Кайрендал был неприятен ей самой, так как очень походил на мольбу о пощаде.

– Неплохая зажигалка.

– Это подарок, – ответила она чуть окрепшим голосом, – От принца-регента Тоа-Фелатона.

– Знаю. Здесь так и написано, вот. – Он коснулся пламенем фитиля лампы на небольшом столике у стены, а потом прикрутил его так, что лампа стала гореть кровавым светом. – Мы оба прекрасно знаем, что с ним произошло, правда?

Он сжал фитилек большим и указательным пальцами, и пламя с шипением погасло.

Кайрендал не слишком верила в слухи, будто Кейн замешан в убийстве Тоа-Фелатона, это казалось ей дворцовой интригой. Однако теперь она поверила без вопросов. В его присутствии сомнения были невозможны.

Кейн указал на кресло.

– Садись.

Она повиновалась,

– Сядь на свои руки. Она сунула руки под себя.

– Если ты здесь не по мою душу, то зачем?

Он обошел диван, стоявший на расстоянии вытянутой руки от эльфийки. Подойдя ближе, сел перед пленницей на корточки и заглянул ей в глаза. Тишина длилась до тех пор, пока Кайрендал не обнаружила, что мычит себе под нос, дабы только нарушить ее.

Эльфийка заставила себя ответить незваному гостю взглядом на взгляд; она рассматривала Кейна очень внимательно, поскольку именно от внимания и зависела сейчас ее жизнь,

Она поняла, что невольно сравнивает его с Берном – оба завоевали известность, проливая чужую кровь за деньги. Конечно, Кейн был гораздо ниже, с менее массивными мускулами и вместо меча носил набор ножей – но на самом деле различия лежали гораздо глубже. Берн обладал одним роковым для окружающих качеством – проявлением ярости желания и опасной непредсказуемостью, которая скрывалась за его весьма вольной подчас манерой держаться. Он был силен и неистов всегда, в любое время. Кейн тоже мог выглядеть расслабленным, но при этом он не казался ленивым; он чаще застывал на месте, в медитативной готовности, которая словно проистекала из него и наполняла все окружающее его пространство способностью действовать. Казалось, будто призраки многочисленных Кейнов могли сделать все необходимое – атаковать, поставить защиту, подпрыгнуть, кувыркнуться…

Какое-то время Кейн разглядывал Кайрендал с не меньшей концентрацией, чем она – его. Он был полон гнева и походил на сверкающий клинок, только что вынутый из ножен. Вся разница между ним и Берном заключалась только во внешности – Берн в таких ситуациях выглядел диким котом.

Кейн же казался мечом.

– Ты закончила? – негромко спросил он. – Не хотел тебя прерывать.

Кайрендал вскинула глаза и встретилась с ним взглядом, однако не нашла в его глазах ни капли юмора.

– Я ищу Саймона Клоунса, – объявил Кейн. От нахлынувшего облегчения Кайрендал обмякла – так же, как не столь давно от паники. Она с трудом удержалась, чтобы не захохотать.

– Кроме тебя, его ищут Королевские Глаза, не считая Серых Котов и всех констеблей Империи. Почему ты решил, будто я что-то знаю?

Он продолжал, как бы не слыша ее:

– Примерно в это же время вчера Серые Коты затеяли жую-то возню в Лабиринте. Откуда это стало известно? Она облизнула губы.

– Слушай, Кейн, ну откуда у меня возьмутся осведомители среди Котов…

– Повторяю вопрос. Я не слишком терпелив, Кайрендал.

– Я…. но…

Послышался легкий шелест крыльев.

Кейн не сделал никакого предупреждения, не вздохнул лишний раз, не напряг мускулы, даже не повел глазами. Кайрендал напряженно ожидала хоть одного из этих действий – сигнала, который посылает любое живое существо перед атакой. Мгновение назад Кейн был спокоен, однако в следующий миг он развернулся и взмахнул рукой. Серебряная молния промелькнула в полумраке и с мягким стуком вошла в дерево.

Туп тонко вскрикнула от боли и отчаяния – она висела на притолоке двери. Метательный нож Кейна пригвоздил ее за одно крыло. Копьецо в ярд длиной выскользнуло у нее из рук и тонко прозвенело, упав на паркет.

Кайрендал вскочила на ноги и вскрикнула было, однако Кейн моментально сжал ей шею. Тонкая сигара, зажатая в его зубах, оказалась в опасной близости от ее глаз, когда убийца притянул к себе эльфийку. Она не видела, что делает вторая его рука, однако предположила, что это нечто смертельное.

А его Оболочка все еще пульсировала черным цветом.

– Может быть, тебе трудно в это поверить, – сквозь зубы сказал Кейн, – но я не хочу причинять тебе вреда. Ни тебе, ни твоей подружке. Я хочу только услышать все, что ты знаешь о Саймоне Клоунсе. Это самый легкий способ раз и навсегда выставить меня из этой комнаты и из твоей жизни.

Он отпустил ее горло, а невидимая ей вторая рука ткнула ее под пупок, не сильно, но достаточно твердо, не причиняя боли, но вынуждая эльфийку согнуться и упасть в кресло.

– Хорошо, – тонко произнесла она, не в силах даже посмотреть на Кейна: ее взгляд был прикован к бьющейся, всхлипывающей Туп, приколотой к дверной притолоке. – Хорошо, только, пожалуйста, сначала освободи ее. Она же порвет крыло, ты ее искалечишь, ну, пожалуйста!

– Руки! – приказал Кейн.

Кайрендал поспешно сунула руки под себя. Кейн смерил ее долгим взглядом, сжав губы; после этого выдохнул через нос и повернулся к Туп.

– Только тронь меня, и я тебя убью, ублюдок! – пронзительно закричала дриада. – Я тебе глаза выцарапаю!

– Ну да, конечно.

Кейн охватил одной рукой плечи и голову Туп, сжав ее шею указательным и средним пальцами и стиснув ее ручки; впрочем, он не коснулся хрупких крылышек. Осторожно, даже бережно Кейн вытащил нож из притолоки. Легкий скрип металла о дерево заставил Кайрендал вздрогнуть. Туп била Кейна по предплечью, но он словно бы не замечал этого. Из порезанного крыла капала бледно-розовая кровь.

– Одну руку, – велел Кейн, протянув Туп эльфийке. – Держи ее.

Только ощутив тепло дриады на своей ладони, Кайрендал поверила, что это не какая-нибудь жестокая выходка, что Кейн действительно вернул ей Туп и не собирался перерезать ей горло метательным ножом – или даже сделать что-то совсем уж невообразимое.

Кайрендал прижала Туп к груди. Дриада опустила голову, и на сосок эльфийки закапали прозрачные слезы.

– Мне так жаль, Кайр, извини… – Она сглотнула, пытаясь успокоиться. – Он вошел через окно… и Зак, он убил Зака…

– Тише, тише, – ласково промолвила Кайрендал. – Успокойся, все хорошо.

В ее взгляде, брошенном на Кейна, читалась мольба, чтобы это было правдой.

Кейн раздраженно пожал плечами.

– Если она говорит о твоем гноме, то с ним все будет в порядке, когда он придет в себя. Ну, может, голова пару дней поболит, и все.

С неожиданным для нее самой восхищением Кайрендал встретила его холодный спокойный взгляд. Возможно, эти глаза не так спокойны и безучастны, как кажется. Быть может, это только маскировка…

– Саймон Клоунс, – напомнил Кейн.

– Да. – Она потрепала курчавую голову Туп. – Эта игра в Лабиринте дорого обошлась Котам: шестеро погибли, очень многие были ранены. Я не знаю, сколько людей Саймона было убито, однако двоих Коты захватили живьем.

– Двоих?

Во взгляде Кейна появилось какое-то чувство, выражающее нечто странное, чему Кайрендал не смогла бы дать названия, да это и не было столь важно для нее. Хотя ей показалось, будто чувство это сродни тому, что испытывает узник, надеющийся сбежать по дороге к виселице.

– Как их зовут? Кто они? Один из них…

Он произнес еще что-то, заканчивая фразу, однако Кайрендал не расслышала слов – ее отвлекло неожиданное волнение в потоке Силы. Эльфийка с трудом сконцентрировалась на происходящем.

– Прошу прощения… извини, я не расслышала. Не мог бы ты повторить?

– Пэллес Рил.

Она нахмурилась, Пэллес Рил? Разве это не какая-то там чародейка-человек? Как она связана с… с темой их разговора? Поток Силы снова взволновался, закрутился вокруг Кайрендал, и она поняла, что едва может припомнить, о чем идет речь.

– Ну… кажется, я слышала, что она в городе. Она тебе так нужна?

Его ответ был сух и тверд, будто слова, вырезанные на камне,

– Да. – Он наклонился ближе. – Ее тоже взяли в плен?

– В какой такой плен?

Кейн вздохнул, словно намекая, что с трудом сдерживается, и горло Кайрендал сжалось от нового испуга. Что, если он не узнает того, что хочет? Что он тогда сделает?

Кейн произнес еще какие-то слова, и эльфийка снова не расслышала его.

– Что? – тонким голосом переспросила она, невольно заслоняясь от воображаемого удара.

– Те два пленника, помощники Саймона Клоунса, которых захватили вчера в Лабиринте, – один из них случаем не Саймон Клоунс?

Она покачала головой, молясь, чтобы его удовлетворили те крупицы знания, которыми она располагала.

– Не знаю. Я только слышала, что это были мужчина и женщина. Возможно, Коты сами толком не знают, кого взяли в плен, потому что герольды до сих пор ничего не объявили.

В голосе Кейна появилось напряжение.

– Где их держат? Во дворце?

– Думаю, в Донжоне, в подземельях под внутренним двором.

– Можешь провести меня туда?

Она изумленно уставилась на него, отпрянув от пламени, которое, казалось, освещало его лицо изнутри.

– Что?!

– Слушай, Кайрендал, этот чертов Хамман запросто мог провести меня в этот чертов дворец. Если б ты разбиралась во всем этом дерьме хуже меня, тебе не повиновались бы фейсы. Проведи меня туда.

– Не могу, – замотала головой эльфийка. – Во дворец можно было пройти, но очень давно. Сейчас все изменилось. А Донжон, он ведь вырезан в скале. Конечно, Кейн, если у тебя есть несколько сот ройялов на взятки, мы могли бы попробовать ввести тебя туда через неделю-другую. Больше мне нечего предложить, В его глазах зажегся мрачный огонь.

– Может, у тебя получится лучше, если настроить тебя соответствующим образом?

Кайрендал с трудом держала себя в руках.

– Ничего не получится, Кейн. Никто и никогда не выходил оттуда. Единственный способ – это дать взятку судье или подкупить стражу. На это нужно время и деньги.

Она позволила ему тщательно всмотреться в ее лицо; она говорила правду, и вскоре Кейн в этом убедился.

Когда он отвел взгляд, его разочарование было столь очевидно, что Кайрендал даже стало жаль его. Каким-то непонятным образом их взаимоотношения слегка изменились. Эльфийка с удивлением обнаружила, что боится гораздо меньше прежнего, зато к страху примешивается некоторый интерес.

Он сказал:

– Я не хочу быть твоим врагом, Кайрендал. Возможно, вскоре мне понадобится твоя помощь. А я привык платить за услуги впятеро.

– Я хочу от тебя только одного, Кейн: обещания, что ты никогда больше не причинишь мне неприятностей.

– Я мог бы дать тебе такое обещание, – развел руками убийца, – но оно было бы пустым звуком – и нам с тобой об этом прекрасно известно. Взамен я могу предложить тебе кое-какие сведения: среди верхушки подданных Канта есть осведомитель от Королевских Глаз.

Она только приподняла брови, изображая наигранное удивление.

– Неужели?

– Точно. И вот еще что: кантийцы поддерживают Саймона Клоунса.

На этот раз ее удивление было искренним.

– А вот этого я не знала, – сказала эльфийка.

– Думаю, кантийцев вывел на Саймона Клоунса все тот же осведомитель. Если б ты выяснила, кто он, я по-царски отблагодарил бы тебя.

– Почему бы тебе не спросить короля Канта? – фыркнула Кайрендал.

Кейн смотрел на нее не двигаясь, не произнося ни слова, с застывшим лицом.

Кайрендал отвела взгляд и покрепче прижала к груди дрожащую Туп.

– У меня нет доказательств. Даже слухами не располагаю. Знаю только, что Королевские Глаза разыскивают меня среди Крыс, Змей и людей Дунджера, однако почему-то обходят своим вниманием кантийцев. Может быть, его величество объяснит тебе, в чем тут дело.

– Да, – хриплым низким голосом произнес Кейн, – может, и объяснит.

Одно долгое мгновение он молчал, потом встряхнул головой, словно прогонял неприятные мысли и возвращался к реальности. Он кивнул в сторону, на статую высотой ему по пояс, и на жертвенные свечи в алтарном углу.

– Что это такое? Кайрендал пожала плечами.

– Святилище Ма'элКота. Ну и что из того? Они у всех есть.

– Ты поклоняешься ему? Как богу?

– Кто, я? Кейн, ты шутишь? Он отрешенно кивнул.

– М-м-да, ты права. Хотя я был удивлен, увидев это у тебя в доме. Я слышал, он малость помешался на нелюдях,

«Нелюдях… Да если б не мы, ваш род все еще ходил бы в шкурах и выл на луну!» – подумала Кайрендал, однако оставила эту мысль при себе.

– Может быть, ты слышал такую пословицу; «Проходя, проходи».

Он отвел глаза, пробормотав:

– Верно, – и не сказал больше ни слова. Наконец Кайрендал нарушила молчание.

– Если ты действительно хочешь помириться, ты мог бы рассказать, как проник сюда.

– В этом нет никакого секрета. Твой мальчик – кажется, его зовут Зак? – обо всем тебе расскажет, когда придет в себя. Окно третьего этажа нельзя считать недоступным, если оно выходит в узкий переулок, через который можно запросто перепрыгнуть. Тебе следовало бы поставить на окно решетки.

– В доме напротив у меня два человека. – Тут она поняла смысл своих слов и расширила глаза. – Наверное, следовало бы сказать, было два человека.

Кейн покачал головой.

– С ними все в порядке. Ты подняла тревогу, и они вышли из дома. Я их не тронул. Они меня даже не видели. Кайрендал тщательно следила за своим дыханием.

– Значит, – мягко сказала она, – ты нарочно подослал девушку-каменюшку – ты рассчитывал, что общее замешательство прикроет тебя…

Ответная улыбка была так же холодна, как и остальные, но только сейчас Кайрендал начала понимать, какая буря чувств скрывается за этой равнодушной маской. – И ты никого не убил… – добавила эльфийка.

– Сегодня – нет. Хотя твоя подружка дриада осталась жива только потому, что я давно не практиковался в метании ножей.

– Ты полагаешься на случай, Кейн.

– Безрассудство лучше трусости, – философски произнес он. При этих словах его улыбка стала странно отрешенной. – фортуна – это женщина, и если мужчина хочет удержать ее, он должен бить ее и ругать.

Кайрендал поняла, что Кейн кого-то цитирует, но не смогла вспомнить, кого именно.

– Ну, Кейн, – почувствовав, что в его панцире появилось отверстие, притворно-жеманно спросила она, – уж не строишь ли ты мне глазки?

В ответ раздался ироничный смешок.

– Последний вопрос…

– Я знаю, что обо мне говорят, – продолжала Кайрендал, глядя на него из-под невероятно длинных ресниц, – но я вовсе не гомосексуальна. Просто мне не нравится, когда в моем теле находятся инородные предметы. Ну, ты меня понимаешь. – Она выгнула спину, чтобы Кейн мог оценить ее пышную грудь. Быть может, с ним будет управиться не труднее, чем с Берном. – Но это не значит, что нам не может быть хорошо вместе.

– Ты права, не значит. Однако у меня еще куча дел. Последний вопрос: ты наверняка слышала о награде за мою поимку? Зачем я им нужен? И как они узнают, что я в городе?

– Это не известно никому. Я знаю только одно: на улицах об этом услышали вчера на закате. Тебя нужно схватить живьем.

– Больше ты ничего не знаешь?

Она пожала плечами и подарила ему циничную полуулыбку.

– Ну, если тебе так уж хочется все знать, то граф Берн сейчас как раз играет у меня в кости. Ты мог бы спросить его, – язвительно предложила эльфийка.

– Берн?

Беззаботность Кайрендал как ветром сдуло; смертельная ярость, захлестнувшая Кейна, когда он произнес это имя, испугала ее больше всех предыдущих угроз. Казалось, все Кейны-духи, наполнявшие воздух вокруг, внезапно исчезли, юркнув в тело хозяина. Теперь Кейн явился целиком, раскалив донельзя атмосферу. – Берн здесь? Сейчас?

Он медленно поднял руки к лицу и смотрел, как пальцы сами сжимаются в кулак. В свете ламп его глаза полыхали. – Может быть, я спрошу его. Может быть, я так и сделаю.

По его Оболочке не промелькнула ни единая тень, и Кейн, даже не вздохнув, пришел в движение. Он исчез из комнаты, только что был – и уже нет, словно темнота сомкнулась вокруг него, как вокруг догоревшей свечи. Еле заметно мигнул желтый свет лампы – дверь открылась и захлопнулась прежде, чем Кайрендал успела издать звук.

Какое-то время она сидела неподвижно, стараясь успокоить дыхание, затем стала поглаживать дрожащую Туп.

– Ненавижу его! – сказала дриада приглушенным голосом, уткнувшись в грудь Кайрендал. – Надеюсь, Берн его убьет!

– Они могли бы убить друг друга, – мягко заметила Кайрендал, – и я не думаю, что мир от этого сильно обеднеет.

Она осторожно дотронулась до окаймленного розовой кровью пореза в крыле дриады.

– Ты сможешь лететь?

Туп подняла залитое слезами лицо и потерла щеки кулачками.

– Думаю, что да. Наверное, смогу, Кайр, но будет больно.

– Ну так лети к Чалу. Он займется твоим крылом. Пусть три дриады сообщат о том, что Кейн здесь: одна пусть летит в гарнизон, другая – в констебльский участок, третья – в дом графа Берна, чтобы узнали Коты.

– Ты выдашь его? Я думала… – Туп шмыгнула носом, – я думала, он тебе нравится.

Кайрендал загадочно улыбнулась.

– Нравится. Но он намерен открыто появиться в моем казино, а я не могу допустить, чтобы Королевские Глаза заподозрили, будто мы скрываем того, кого они ищут. Жизнь и так штука опасная, даже без таких вот Кейнов. Ну и потом, если он умрет, мы будем только спокойнее спать.

Она оглядела комнату.

– К тому же этот сукин сын украл мою зажигалку.

14

Артуро Коллберг поежился в виртуальном кресле. «Хоть какое-то оживление», – подумал он, пока Кейн сломя голову сбежал по лестнице и пронесся мимо двух вздрогнувших стражников, стоявших в коридоре. Кейн узнал от этой эльфийской шлюхи достаточно, чтобы понять, как действовать, и оказался у двери для прислуги раньше, чем кто-либо смог узнать о его приближении.

В предвкушении грядущих событий сердце Коллберга забилось сильнее. Всего четыре часа в Приключении – а Кейн уже готов схватиться с Берном. Это может покрыть обычную для первого дня скуку. Спонсируемые Студией эксперты установили, что оптимумом для Приключений Кейна является 1,6 боев со смертельным исходом в день. Пока что Кейн раздавал зуботычины – подумаешь, поколотил слугу да метнул нож в дриаду. В избиении шлюхи, конечно, было некое старомодное очарование, но такая драка вряд ли тянула на полноценную схватку. А вот поединок с Берном…

Коллберг облизнул и без того влажные губы и улыбнулся в лицевой щиток.

Останется ли Кейн жив или умрет – зрелище все равно выйдет замечательное.

15

Я закрываю за собой дверь служебного входа и останавливаюсь. Похоже, пока я остался никем не замеченным в переполненном казино. Один маленький клинок из ножен на щиколотке задержит идущих за мной по пятам охранников. Я небрежно прислоняюсь к двери и невидящим взглядом смотрю на казино, засовывая тем временем клинок в щель между дверью и косяком на уровне моего бедра. Краем ладони забиваю нож поглубже. Глухой стук едва слышен даже мне – комнату наполняют звуки музыки и гул голосов.

Неплохо же у этой эльфийки идут дела – ведь сейчас еще только полдень.

Игровая яма, кости…

А вот и он, дышит на кубик, короткие щетинистые волосы блестят над классическим профилем. У него новый меч – прежде Берн не любил заплечных ножен, они замедляют движения и делают их неуклюжими, А что с одеждой? Камзол из прорезного бархата с красными рукавами – черт!

Мое подсознание начинает проигрывать план действий.

«Я иду неторопливым шагом; мрачный как смерть пересекаю комнату. Люди поворачиваются ко мне, шум стихает. Руки игроков, похожие на крабьи клешни, сгребают со столов монеты. Шлюхи мало-помалу прячутся за стойками баров.

Берн начинает понимать, что-то произошло – вокруг слишком быстро наступила тишина, – однако он слишком хладнокровен, чтобы оглянуться. Он делает вид, будто все его внимание сконцентрировано на очередном броске.

Я останавливаюсь в десяти футах от него. «Давно не виделись, Берн. А я тебя искал». Он не оглядывается, даже не моргает; конечно, он прекрасно знает мой голос.

«Я мечтал, чтобы ты нашел меня, Кейн. Погоди, у меня последний бросок». Он встряхивает кости, выпадают две единицы. Берн пожимает плечами и тянет из ножен меч. Я поднимаю кулаки…»

Или так:

«Он не знает о моем присутствии до тех пор, пока моя рука неожиданно не ложится ему на горло. Он замирает, зная, что я убью его прежде, чем он сможет сделать хоть одно движение. Я шепчу ему в ухо: «Иногда забавно посмотреть, как дерьмо выбивается в люди. А теперь расскажи мне то, что я хочу знать, и тебе даже не будет больно». Он притворяется, что не понимает, о чем речь, а его рука ползет к кинжалу в сапоге…»

Или… в общем, так, как я захочу.

Эти мечты самца успевают промелькнуть за какой-то миг. Это не серьезные планы, нет, эти сцены крутились у меня в мозгу, изредка появляясь на поверхности, как любопытные акулы, в ожидании того, чтобы на пустых листах появились лица, а в диалог были вставлены имена. Я мог бы стоять здесь весь день и тянуть время, просматривая услужливо предложенные памятью сценарии, почерпнутые из бесчисленных книг, фильмов, пьес, Приключений и рекламных роликов «Драконьих историй». Однако сейчас справа от меня сгущается огромная тень, и вот я уже смотрю в горящие желтые глаза, каждый величиной с мой кулак.

Это огр. В нем около девяти футов росту, а от плеча до плеча расстояние такое же, как у меня от локтя до локтя. Он одет в дорогую, красиво расписанную кольчугу, которая чуть шуршит при движении, как опавшие листья осенью. Огр подходит ко мне, подходит слишком близко. Он держит в руке кистень; его шипы длиной с мой мизинец, но заметно острее.

Огр рокочет низким голосом:

– Прошу прощения, сэр. Это служебная зона. Вам придется уйти отсюда.

Его дыхание обдает меня запахом тухлого мяса.

– Ладно-ладно, уйду. Нечего меня толкать.

Я чувствую легкое дрожание пола – должно быть, это стража бежит к двери. Огр искоса смотрит на меня, словно внезапно припомнив мое лицо, и рука размером с хорошую тарелку опускается на мое плечо.

Стража колотит в дверь изнутри. По эту сторону слышны грозные крики. Это отвлекает внимание огра на ту секунду, которая мне нужна, чтобы вывернуться из-под его руки и бежать со всех ног.

Я мог бы домчаться до выхода – он всего в двадцати метрах справа от меня, в открытую дверь бьет солнце…

Но с другой стороны Берн сейчас стоит ко мне спиной.

У меня хватает ловкости, чтобы на бегу огибать людей побольше меня габаритами, и силы, дабы валить тех, кто послабее. Позади меня раздаются крики, начинается сумятица, но я бегу едва ли не со скоростью звука, оставляя эти крики позади.

Берн еще не совсем успевает понять, что происходит, и начинает поворачивать голову, когда я оказываюсь у медных перил игорной ямы и швыряю себя через них.

Я напрягаю шею и ударяю его макушкой в край челюсти. Он вцепляется в мои руки, и мы валимся на стол, откуда во все стороны летят кубики и золото. Прочие игроки разбегаются с беспорядочными криками, а стол разлетается в щепки. Я слышу, как распорядитель свистит в серебряный свисток, подавая сигнал тревоги, который должен поднять на ноги всех стражников-огров.

Меня это не волнует. Сейчас наверху нахожусь я.

Края ступеней врезаются Берну в позвоночник, Ему должно быть чертовски больно – его мускулы обмякают. Я обхватываю его ноги своими и основанием ладони бью под подбородок, чтобы вынудить его откинуть голову и подставить мне беззащитную шею. Почти мгновенно его взгляд фокусируется, и он шепчет: «Ты!» Плохо скрытый ужас, пробегающий по его лицу, вызывает странное чувство из самой глубины моего существа. Где-то в основании позвоночника я чувствую взрыв, который отдается в ушах и застилает мои глаза красным туманом.

– Я, черт тебя дери!

К этим словам я добавляю удар кулаком, который крушит его великолепный нос и размазывает остатки по лицу. Кровь брызжет на мой кулак, остается на моих губах, я чувствую ее вкус и запах и больше не боюсь смерти – даже если умру, я успею вцепиться зубами ему в глотку.

Я снова бью его.

Он трепыхается подо мной, но я уже крепко держу его и не отпущу ни за что на свете. Я колочу его головой о ступеньку витой лестницы, еще раз, еще, еще, и вот уже мрамор с сиреневыми прожилками художественно украшен алой кровью Берна.

Однако он все еще в сознании, он улыбается мне разбитыми губами, демонстрируя красные зубы. Мне приходится выбирать: бить его дальше или просто перерезать ему глотку – ведь не более чем через десять секунд огры оторвут меня от него. Я лихорадочно размышляю.

И в это время обнаруживаю, что он бьет меня по голове согнутым локтем. Из своего положения он не может придать ударам ощутимой силы; он делает это только для того, чтобы отвлечь мое внимание от второй руки, которая ползет вверх по моей шее, намереваясь ткнуть мне в глаз большим пальцем.

При очередном ударе я уклоняюсь от локтя и хватаю вторую руку, заломив ее так, что Берн поворачивается ко мне спиной. Рукоять его меча врезается в мой кулак. Волосы у него на затылке залиты кровью из одной-единственной раны, где кожа ободрана о край ступеньки. Я снова захватываю его ноги своими и откатываюсь таким образом, чтобы он оказался наверху. Вовремя – пара огров, уже спускающихся по лестнице, нерешительно опускает кистени.

Моя левая рука впивается в лицо Берна, в его глаза, заставляет его запрокинуть голову, в то время как правая достает один из боевых ножей, спрятанных в боковых ножнах. Мне понадобится всего мгновение, чтобы поднести нож к его горлу и сделать одно-единственное движение – разрезать сонную артерию, внешнюю и внутреннюю яремную вену и дыхательное горло. Берну не жить, и он прекрасно это понимает.

– Прикажи им отойти, – шепчу я ему в ухо.

– Отойдите! – хрипит Берн. Он кашляет, выплевывает сгусток крови, его голос становится сильнее и увереннее. – Кейн – мой старый друг. Мы не сражаемся, просто у нас такое приветствие.

– Для умирающего у тебя прекрасное чувство юмора, – шепчу я ему. Он пытается пожать плечами, при этом одно касается моей груди. – Держи руки так, чтобы я их видел.

Он покорно вытягивает руки перед собой и шевелит пальцами.

– Хороши, а?

– Что случилось с Пэллес Рид?

– С твоей сукой? Откуда мне знать? У меня полно дел с этим ублюдком Саймоном Клоунсом.

– Эх, Берн-Берн, – укоризненно шепчу я ему на ухо, – зачем врать? Вспомни о такой вещи, как предсмертное покаяние.

Он хмыкает.

– Тогда уж точно не стоит говорить правду. Но я не лгу. Ты того не стоишь.

Я верю ему, несмотря на то что помню, как Пэллес столкнулась с ним. Я уже понял, каков был эффект произнесенного ею заклинания – информационной блокады, распространившейся со скоростью магии, какова бы эта скорость ни была; оно рассредоточило последние воспоминания о Пэллес или что-то вроде того. Однако и Берн, и Коты должны были войти с ней в какой-то контакт уже после произнесения заклятия – ведь они окружили ее. Если Берн до сих пор ничего не может вспомнить, значит, заклинание действует. А если оно все еще действует…

Пэллес жива. Конечно, ее могли посадить в Донжон, но по крайней мере она жива.

При этой мысли по моему телу разливается такое тепло и покой, что на какие-то полсекунды меня посещает соблазн подарить Берну жизнь.

– Последний вопрос: зачем меня разыскивают? И кто сообщил Глазам о моем появлении в городе?

– Это два вопроса, – насмешливо отвечает Берн.

Я не настолько заинтересован в ответе, чтобы терять время на выслушивание бреда, который он будет нести, – так что я просто вонзаю нож ему в горло.

Конец ножа скользит по его коже, словно по стальному листу.

Я тупо колю еще раз в то же место, не в силах поверить в происходящее, и когда клинок снова соскальзывает, я теряю целую секунду, по-идиотски глядя на предавшее меня оружие.

Я начинаю понимать, почему у Берна нет шрамов.

Кажется, я влип.

Шелковым, ясным голосом Берн объявляет:

– А теперь следующий номер…

Он тянется рукой за спину и сжимает мое левое плечо так сильно, что я даже не испытываю боли: рука просто-напросто немеет. Потом с неимоверной силой отрывает меня от себя – безо всяких приемов, просто долго тянет, – встает на ноги и поднимает меня в воздух.

– Ты никогда не мог меня переплюнуть, – говорит он. – Но теперь я фаворит Ма'элКота. Он сделал меня гораздо быстрее, гораздо сильнее – теперь я неуязвим. Ма'элКот создал для меня специальное заклинание, названное им «Бернов щит». Нравится?

Я бью его в лицо коротким пинком из тайской борьбы, так что моя нога ударяет по его искалеченному носу – а Берн смеется надо мной. Свободной рукой он вздымает меня, и я болтаюсь в воздухе.

Потом он швыряет меня через головы зрителей.

Я вылетаю из игровой ямы и взмываю еще выше – должно быть, Берн будет посильнее огров, стоящих вокруг и тупо глядящих на мой полет. А я все лечу, и люди разбегаются с дороги.

Мое тело само сумеет приземлиться; голова же думает о том, как можно справиться с Берном.

К тому времени, как я ударяюсь в кучку игроков в карты и мы дружно валимся на пол, при этом почти не ушибившись, я успеваю кое до чего додуматься.

Во-первых, одной силой Берн не сможет закрыться от моих ножей.

Во-вторых, если б он действительно был неуязвим, как говорит, я не смог бы сломать ему нос.

Я все еще могу справиться с ним; мне нужно только изменить тактику, чтобы приспособиться к новым обстоятельствам. и, как у всякого приличного ученого, у меня уже задуман эксперимент для превращения этой гипотезы в теорию.

Люди, на которых я упал, расползаются, путаясь в чужих руках и ногах, пихают меня, и я все еще только пытаюсь встать на ноги, когда Берн перепрыгивает перила игровой ямы. Тыльной стороной руки он утирает окровавленный рот и крадучись идет ко мне.

– Счастливчик ты, Кейн, – говорит он. – Я дал обещание…

Человека легче всего застать врасплох, когда он говорит – большая часть его внимания уходит на продолжение разговора. Не вставая с колен, я вытаскиваю из ножен на поясе оба метательных ножа и швыряю их одновременно – они вертятся в воздухе

Я почти не вкладываю в бросок силы – мне этого и не надо. Нож, пущенный слабой, онемевшей левой рукой, летит высоко, к лицу Берна, и тот раздраженно отбрасывает вертящийся клинок – но рука остается цела, потому что на ней Берн инстинктивно сфокусировал свою защиту. Зато второй нож удовлетворяет мою жажду убийства – попадает Берну в ногу, в дюйме от колена, режет алую ткань и пронзает кожу.

Крошечный порез, тонкая линия, остающаяся за алыми каплями, едва заметная царапина – но Берн смотрит на нее, а я – на него. Когда он снова поднимает глаза, в их уголках я вижу едва заметную неуверенность.

В моем мозгу прорывается плотина, начинает бушевать ветер, подобный бесконечному божьему вдоху. Вселенная сужается, и теперь в ней есть только мы с Берном да еще три метра открытого пространства между нами.

Я встаю.

Вытаскиваю последний оставшийся у меня боевой нож.

– Живущий мечом погибнет от моего ножа, – говорю я Берну. – Хочешь – считай это пророчеством.

Теперь в его глазах я вижу еще кое-что – да, это бешенство.

Это все равно что смотреть в зеркало.

– Черт бы подрал этого Ма'элКота, – нервно роняет он.

Затем бросается на меня, и я приседаю, готовясь достойно встретить его.

Он проводит бросок через плечо, настолько быстрый, что в движении его руки кажутся размытыми. Никаких телячьих нежностей – он целится в то место, где плечо переходит в шею. Нож, который я сжимаю обеими руками, останавливает его меч, задерживает его у меня над головой. Нож слегка гудит в моей в руке; от этого начинают гудеть рука, плечо и, наконец, зубы.

Правой рукой я резко отвожу нож, целясь Берну в глаза, но мне не хватает какой-то ширины ладони. Я перекатываюсь в сторону, и Берн следует за мной. Он бьет мечом, воздух гудит от омерзительного тонкого гудения, клинок вонзается в ковер и деревянный пол у самой моей головы так просто, словно вместо дерева встречает на пути сыр. Большим пальцем ноги я захватываю щиколотку Берна и бью его по колену; он сгибает ногу, чтобы защитить связки, однако все же падает.

Я вскакиваю на ноги и только теперь понимаю, почему не достал ножом до его глаз: мой нож укоротился дюймов на пять, теперь над гардой выступают всего три пальца лезвия, на срезе блестит новая сталь.

Его меч – черт, да это же Косалл…

Пораженный этим, я застываю всего лишь на секунду, но Берн успевает подняться с пола. Ловкий удар приводит меня в себя, и я выбрасываю ногу, чтобы снова бросить противника на пол.

Огромная лапа с тупыми когтями тянется из-за моей спины, хватает меня за руку, оттаскивает назад и поднимает в воздух.

Я бросаю бесполезные остатки ножа и отчаянно отбиваюсь. Я был так поглощен дракой с Берном, что не заметил огра, который теперь держит меня. Впрочем, у моего врага те же проблемы, его держат два огра – один вцепился обеими лапами в руку с мечом, другой крепко обхватил его за пояс.

Я чувствую себя так, словно меня выбросило из сна. Господи, да о чем я думал? Тратил драгоценное время на Берна, едва не потерял жизнь – да я с ума сошел…

Помимо своей воли я снова поддался этой злополучной жажде крови. А ведь Пэллес бросила меня в известной степени из-за нее, из-за безумной тяги к убийству. Мастер Кирр, аббат Гартан-холда, еще двадцать лет назад говорил мне, что я думаю не головой, а кулаками.

И ведь это так до сих пор.

Кайрендал идет к нам через весь зал – безмятежная хозяйка заведения,

– Ну хватит, – говорит она. – Теперь давайте спокойненько подождем прибытия полиции.

Глаза Берна встречаются с моими. Мой противник уже не бьется в лапах огров, с его лица сползает сардоническая улыбка, губы изображают воздушный поцелуй и шепчут: «В другой раз».

Огр поднимает меня повыше и встряхивает. Мои ноги болтаются в футе от пола, а связки в плечах начинают ныть. Зато теперь я могу поднять голову. Все ясно – если полиция меня заберет, им будет все равно, на чем я попался. К тому времени, как я выберусь, спасать Пэллес будет уже поздно.

Огр снова встряхивает меня – видимо, в качестве не слишком учтивого предупреждения.

– Не выкидывай номер-ров, – рокочет он, щелкая клыками. – Я тебе запросто покажу, где раки зимуют.

– Ладно, – негромко говорю я, – поглядим.

Я подтягиваю колени к груди и брыкаюсь, словно дикая лошадь, выгнув спину. Ноги попадают в торс огра, и мне кажется, будто я топаю по каменному полу. Огр рычит, но цель моя заключалась не в этом.

Ударив его в грудь, я перекатываюсь через плечо, как футболист в атаке. Оказавшись позади огра, я обхватываю его голову ногами, изображая нечто вроде полунельсона. Он хрюкает и инстинктивно поворачивает голову, чтобы вонзить мне в бедро свои мерзкие клыки. Один из них рвет кожу и вонзается в мою плоть.

Вот теперь будет больно.

Я изворачиваюсь и, напрягая пальцы, бью назад, аккурат в край глаза огра. Глаза у этих чудищ покрыты твердой пленкой, как у змей, но вырубить их не труднее, чем человечьи. Я вонзаю руку в глаз, откуда фонтаном забила кровь, потом вырываю этот глаз размером с бейсбольный мяч из глазницы под мокрый треск рвущихся мускулов. Теперь глаз висит только на зрительном нерве, слегка касаясь щеки хозяина, Огр визжит у моего бедра и отпускает мою руку, чтобы прижать лапы к морде. Я разгибаю ноги, снова брыкаюсь и высвобождаюсь из его клыков.

Падаю мешком, однако вскакиваю на ноги. Скорость, с которой обжигающая кровь льется по ногам, говорит о том, что огр здорово меня потрепал. Просто смешно – после боя с Берном у меня не было ни царапины, а какая-то безмозглая скотина ухитрилась вырвать из меня кусок мяса.

Огр трубно ревет, пытаясь запихать глаз обратно в глазницу. Окружающие пятятся от меня, зажимая уши. Берн снова начинает биться, изо всех сил изворачиваясь и рыча угрозы, однако два огра крепко держат его и отпускать, видимо, не собираются.

Я бросаю взгляд на Кайрендал; она, похоже, собирается использовать какое-то заклинание. Из наплечных ножен я достаю свой последний метательный нож, демонстрирую ей – и она отказывается от своих намерений.

В краткий миг тишины, когда огр переводит дыхание, я громко объявляю:

– Я ухожу. Первые трое, что попадутся мне по дороге – мужчина ли, женщина или нелюдь, – умрут. Прямо здесь и умрут.

Мне верят. Дорога к двери мгновенно очищается, и я бегу изо всех сил, вылетая к солнечному свету и запахам города.

Яростные крики Берна у меня за спиной заглушаются городским шумом.

А все-таки иногда страсть к насилию мне неплохо служит.

Далеко впереди я замечаю шагающий по улице Мориандар отряд констеблей. Я сворачиваю. Мне нужно найти где-нибудь пристанище и позаботиться о ране. Кантийцы исключаются – прежде необходимо выяснить, правду ли говорила Кайрендал о связи короля с Глазами. Его величество – мой друг, однако это вовсе не значит, что я доверяю ему.

Ответ ясен. В Анхане есть одно место, где я могу претендовать на убежище. Надо только добраться туда живым.

Три шага в глубь подходящего переулка – я прислоняюсь к дощатой стене, разрываю присохшие к ране брюки и перевязываю рану поясом. Пока этого достаточно, как-нибудь потом я наложу швы и сделаю нормальную перевязку.

Нога уже начинает распухать, в ней стучит кровь, и я знаю, что мне надо успеть выбраться из Города Чужаков, пока она не онемела. Достаточно посмотреть на стелющийся за мной кровавый след, чтобы понять – я теряю слишком много крови. К тому же сильная хромота заставляет гадать, насколько повреждена мышца.

Переулок, подворотня, следующая извилистая улочка. К северо-западу от ее изгиба я вижу еще один отряд полиции. Они разбились на группы по четверо, стучат в двери и входят в магазины. Только тут я понимаю, что Кайрендал сдала меня сразу же после того, как я выбежал из ее комнаты. Я должен был предвидеть это. Я не держу на нее зла – я сам поступил бы так же, – но теперь мне будет довольно сложно выбраться из Города Чужаков.

Я отступаю обратно в переулок и поворачиваю в другую сторону, прячась за кучами мусора. У самого пересечения с улицей я нахожу подходящее укрытие, откуда видна улица и я смогу разглядывать проходящих эльфов и людей; мне предстоит выбрать кого-нибудь из них и убедить поделиться одеждой с беглецом.

16

Артуро Коллберг толкнул лицевой щиток вверх, отбрасывая его от глаз. Виртуальный шлем автоматически поднялся с головы. Администратор позволил манипулятору сделать укол транквилизатора и антацид. Нервы его дрожали, как перетянутые гитарные струны. Кейн все еще никого не убил, несмотря на то что положение беглеца в Городе Чужаков было многообещающим.

Похоже, Кейн не понимает, как важно сделать из этого Приключения конфетку. Господи, да ведь Студии получают деньги от зрителей всего мира! Если Кейн и дальше будет вот так вот отлынивать, то разрушит репутацию Коллберга, а вместе с ней – его надежды перейти в касту бизнесменов и стать преемником Вестфилда Тернера, президента Студии.

Волнует ли вообще Кейна карьера Коллберга?

Мог бы по крайней мере убить того огра, тем более что успел покалечить несчастную зверюгу. Так что ему мешало добить охранника? Ведь праздножители со всего мира заплатили миллионы марок, чтобы быть с Кейном в те минуты, когда он станет отнимать чьи-то жизни!

Коллберг с усилием поднялся с кресла и вытер пот со лба. Его взгляд скользнул по остаткам еды на одном из манипуляторов; Коллберг поморщился и решил, что позволит себе настоящий ленч, пока есть такая возможность. Он вставил ключ в систему обслуживания и заказал побольше еды, любой – лишь бы она была свежей, горячей и доставленной в его личную кабину в течение пяти минут.

Потом Коллберг надиктовал очередные новости для «Свежего Приключения», тяжело шагая при этом по крошечной комнате. Пускай он не мог контролировать действия Кейна, однако мысли публики все еще оставались в его власти.

17

Честная физиономия на всех экранах мира произнесла:

– Судя по времени, которое показывают Часы Жизни Пэллес Рид, предоставленные вам программой «Свежее Приключение», нам необходимо получить краткие сведения о действиях Кейна в Анхане. С вами снова Джед Клирлейк.

– Спасибо, Бронсон. Со времени последнего выпуска кое-что действительно произошло. Я получил отчет о небольшой схватке. Как бы вы думали, с кем? С Берном!

– Это тот самый мечник, который убил двух товарищей Кейна в «Погоне за короной Дал'каннита».

– Верно. Схватка была кровавой и продолжалась достаточно долго. Всего за несколько часов до отбытия Кейна в Анхану мы задали ему вопрос о Берне…

Мерцающая белая линия пересекает экран по диагонали. По одну ее сторону появляется Кейн, на дымчатом фоне нейтрального оттенка.

– Берн? – В записанном голосе слышится интересное сочетание цинизма и сдержанных эмоций. – Было дело.

Кейн передвигает стул, глубоко вдыхает, чтобы сконцентрироваться, колеблется, перед тем как затронуть больную тему… Все вместе удачно скомбинировано и создает полное впечатление напряженной паузы. Кейн – профессионал и умеет давать интервью не хуже любого другого профессионала.

– Завладеть короной Дал'каннита оказалось гораздо труднее, чем мы ожидали. Моя команда – а в ней были Марад и Тизарр, единственные, кто выжил после «Отступления из Бодекена», если не считать Пэллес Рил, – так вот, моя команда дважды вынуждена была вернуться, заработав только раны да изодрав одежду. Берн имел свою команду, и они решили, что проще всего забрать корону у нас.

Я вернулся после двухдневного поиска в горах в паршивом настроении – там я похоронил партнера. С собой у меня была пара зазубренных стрел огрилло – их я вытащил из собственного плеча – и нож. Истощенный, обмороженный, я добрался до лагеря – и нашел там только полуграмотную писульку Берна. Он хотел, чтобы я отдал корону его приятелю ТТаллу; каждый день промедления будет стоить одному из моих партнеров мучительной смерти.

Проблема заключалась в том, что короны у меня не было,

Зная репутацию Берна, я не стал рассказывать ему правду.

Я добрался до Т'Галла и несколько часов подряд убеждал его сообщить мне, где Берн держит моих друзей. ТТалл не пережил допроса, С ошеломляющей внезапностью я налетел на лагерь Берна и разнес его в пух и прах, чтобы освободить Пэллес, и мы вдвоем проложили себе путь к свободе.

А вот Марада и Тизарра я спасти не успел.

Хотите увидеть все подробно – закажите себе «Погоню за короной Дал'каннита». Это было просто мерзко.

Берн – язва мира, его дыхание отравляет воздух. Если у меня будет такая возможность, я окажу миру большую услугу. Берн – опухоль, я – скальпель.

На экране снова появляется честное серьезное лицо Джеда Клирлейка.

– А теперь, Бронсон, вспомните, что Берн стал графом Империи и фактически командиром Серых Котов, особого элитного подразделения армии Империи.

– Грозно звучит, Джед.

– У нас есть клип, Бронсон…

…Кейн видит, как нож скользит по коже Берна, еще раз… Полная растерянность – его поднимают и швыряют… Берн перепрыгивает через медные перила и отирает кровь, текущую из сломанного носа… Кейн говорит про себя: «…и, как у всякого приличного ученого…» Порез на бедре Берна. «Он легко купился».

«Живущий мечом погибнет от моего ножа. Хочешь – считай это пророчеством».

Изображение на экране застывает. Начинается спор о силе, полученной с помощью магии, и рефлексах Берна, об эффекте «Бернова щита», шутки по поводу безрассудной дерзости либо невероятной глупости Кейна, схватившегося с превосходящим его силой противником.

– По последним данным, Кейн ранен и бежит по Городу Чужаков, в гетто для нелюдей, включающее в себя квартал красных фонарей Анханы. Аналитики Студии считают, что Кейн попытается пересечь Рыцарский мост, попасть в Старый Город и укрыться в посольстве Монастырей.

– Интересный ход, Джед.

– Что ж, Бронсон, Кейн имеет право потребовать там убежища. Формально он все еще считается гражданином Монастырей, несмотря на то что уже не принадлежит к монахам, связанным обетом.

– Но как они смогут защитить его от Империи?

– Многое зависит от поведения жителей Анханы; как мы знаем, Кейн все еще не выяснил, почему за его поимку назначена награда. Однако я точно могу сказать, что ни при каких обстоятельствах жители Анханы не дерзнут применить силу в споре с Монастырями. Подобные попытки в прошлом всегда заканчивались кратковременным успехом, за которым вскоре следовала катастрофа. Как должны помнить поклонники Кейна, несколько ранних его Приключений были посвящены мести Монастырей тем, кто имел глупость так или иначе нарушить их суверенитет. Как правило, в подобных обстоятельствах практикуется политика мнимого невмешательства с последующим утяжелением наказания. На территории Империи Анханы, где Монастыри существуют уже не первую сотню лет, все прекрасно усвоили этот урок. Не думаю, чтобы кто-нибудь из членов правительства Империи совершил подобную ошибку.

Красивый профессиональный смешок.

– Так Монастыри, значит, не похожи на… как бы это сказать… на монахов-францисканцев, которые растят сады и лечат больных?

– Отчего же, Бронсон, это действительно так. – Ответный смешок. – Монастыри являют собой «государство без границ», подобно католической церкви в Европе тысячу лет назад. Однако это не всецело религиозная организация. Слово «монастырь» используется вместо слова «крастиканолийр» из Западного наречия, что означает примерно «Крепость будущего человечества». Во-первых, Монастыри – это центры культуры, где обучаются дети знати и тех простолюдинов, кто может заплатить за это. Монахи пытаются распространять общеизвестную философию о братстве людей и тому подобных вещах. Это красиво звучит, но следует помнить, что проповедуется именно братство Людей – и это в мире, где существует не менее семи гуманоидных разумных рас и более дюжины негуманоидных. Кроме того, в Монастырях учат весьма эффектным боевым приемам, а несколько Монастырей известны своими школами магии. Монастыри проводят агрессивную политику и вряд ли потерпят правительство, которое посчитают опасным для своей долгосрочной цели выживания и доминирования человеческой расы по всему Поднебесью Вспомните Приключение Кейна, вышедшее года два-три назад, «Слуга Империи», где по приказу Совета Братьев Кейн убивает принца-регента Тоа-Фелатона…

18

Я отказываюсь от предложенного мне кресла на колесиках. Попытки увернуться от стрел охранников на Рыцарском мосту привели к тому, что моя рана открылась и при каждом шаге из ботинка стала выплескиваться кровь. Возможно, это и глупо, но я предпочитаю хромать за озадаченным послушником, ведущим меня в лечебницу, чем хлопнуться на задницу и позволить кому-то распоряжаться собой.

На ходу я касаюсь рукой богатых панелей на стене коридора, опираясь на них во время неожиданных приступов головокружения, случающихся все чаще Кроме того, так я держусь поближе к стене, и кровь не пачкает тонкую ч'раннтианскую дорожку, украшающую пол.

Монахи, послушники и ученики оборачиваются, когда мы проходим мимо. Большинство идет в трапезную ужинать Посольство Монастырей в Анхане занимается лечением; в появлении хромого, истекающего кровью человека нет ничего особенного, что могло бы привлечь повышенное внимание. Интересно, догадываются ли они, кто я такой?

Оказавшись в лечебнице, возле зарешеченного дома умалишенных, я представляюсь:

– Кейн из Гартан-холда.

– О небеса! – говорит брат, тревожно поджав губы. – О небеса! Посол, должно быть…

– Я прошу убежища. Я гражданин человечества и слуга будущего. Я не нарушил клятву и не преступил закон. По закону и обычаю я имею право на убежище.

Лицо брата-исцелителя внезапно становится раздраженным.

– Я не уверен, что могу…

– Черт подери, ты знаешь, кто я такой. Чего тебе еще надо – тайного рукопожатия?

Я с легкостью читаю по его лицу: он не хочет ничего предпринимать без одобрения посла и предпочтет, чтобы меня хватил удар и я умер прежде, чем ему придется отвечать. Однако я сказал заветную фразу, а закон ему известен. У него нет выбора.

– Добро пожаловать, Кейн из Гартан-холда, – кисло отвечает он. – Руки твоих Братьев обнимают тебя, и нет больше нужды бояться власть имущих мирян. Ты нашел безопасное убежище.

– Больно. Кто может зашить эту проклятую ногу?

– Бой или несчастный случай?

– Бой. Слушай, – осеняет меня, – значит ли это, что у вас здесь есть криллианец?

Он кивает, еще сильнее поджав губы.

– В течение трех дней он исполняет свои обязанности, возложенные на него епитимьей. Третья келья. Жди его в размышлении.

– Как скажешь.

Я хромаю через всю лечебницу на глазах у больных и раненых людей, сидящих на деревянных скамьях в ожидании своей очереди. Их негодование причиняет мне такую же боль, как, скажем, частые капли летнего дождя.

Я останавливаюсь возле подсвечника, стоящего в конце коридора, выбираю свечу побольше и вставляю ее в бронзовый подсвечник с овальным стеклышком от ветра. Зажигаю свечу от ближайшей лампы и иду в темный коридор.

В залах и кельях монастырей всего мира нет ламп – в некоторых отсутствуют даже окна. Монах должен нести с собой собственную свечу – видите ли, это противостояние попыткам мира вернуть тьму. Всюду у них символы, бесконечные символы, напоминающие о нашей священной миссии.

Дерьмо.

Наверное, есть еще идеалисты и простаки, которые верят в то, что Монастыри преданы будущему человечества. Остальные понимают, что настоящей задачей этого института является накопление и обладание властью и силой – как политической, так и любой другой.

«Любой другой силой» много лет был я. А ведь я не единственный и даже не самый лучший или самый удачливый – всего лишь самый известный.

Третья келья представляет собой прямоугольную камеру два на три метра и около двух с половиной метров в высоту. Я закрываю за собой дверь, прислоняюсь к стене и медленно ползу вниз, на прохладные плиты известняка, стараясь, чтобы нога не подломилась подо мной. Свечу ставлю прямо на пол рядом с собой и долго смотрю на красивый резной рельеф на дальней стене.

В слегка колеблющемся пламени свечи возникают вырезанные в известняке глаза Джанто, нашего Создателя, скорбно глядящие на меня. В сложенных руках Джанто держит мир, словно тонкостенное драконье яйцо или нечто драгоценное и очень хрупкое.

– Ты меня чуть не захомутал, сукин сын, – тихо говорю я. – Я помню, что значит верить.

В углу кельи стоит небольшая бронзовая фигурка человека с натренированными мускулами, рассыпанными по плечам волосами и пронзительным взглядом; у его ног стоят жертвенные блюда и свечные огарки. Опять святилище Ма'элКота, совсем как у Кайрендал, только этим иногда пользуются.

Вся эта келейная обстановка начинает действовать мне на нервы.

Служитель Крила не заставляет себя долго ждать. Наверное, у него сегодня немного работы – криллианцы лечат только боевые раны. Он протискивается в дверь, бряцая доспехами – спит он в них, что ли? – а до блеска отполированный нагрудник отражает огонь свечи, как если бы он был хромовым. Мы обмениваемся несколькими словами, относящимися в основном к ране. Рассказывая криллианцу о том, что рана досталась мне от клыков огра, я вижу в глазах монаха искры. Впрочем, они исчезают, когда я говорю, что огр остался жив.

Монах выпрямляется и расставляет руки для молитвы. Криллианцы в последний раз становятся на колени, когда получают рыцарство. В маленькой келье раздается повторяющаяся песня.

Мне легко позавидовать его вере, однако я этого не делаю; подобные предрассудки остались от моей прошлой жизни. Нет у него никакой веры, есть только знание: он чувствует силу своего бога всякий раз, когда молится. Я придерживаю изодранные штаны, чтобы он мог беспрепятственно возложить руки на мою рану.

Клочья кожи в желтых пятнах жира и полосах разорванных мускулов начинают медленно срастаться.

Крил – бог войны, его методы исцеления предназначены для поля боя, они быстры и надежны, однако ужасно неудобны. Такая рана, как у меня, должна заживать не меньше двух месяцев, причем в это время она будет пухнуть, чесаться и неожиданно стрелять в ногу. Исцеление Крила собирает все неудобства этих двух месяцев и сжимает их в пять бесконечных минут агонии.

От неожиданности у меня темнеет в глазах. В ушах звенит, на языке я чувствую кровь. Мне кажется, будто на мою ногу плеснули серной кислотой и теперь жидкость проедает ее до кости.

Один или два раза я отключаюсь, не знаю, на какое время – похоже, боли не будет конца, – потом прихожу в себя, а боль все продолжается.

Когда я целиком обретаю чувство реальности, келья пуста, и я с трудом могу вспомнить, как ушел монах. На ноге остался зазубренный шрам с развилкой, розовый и сморщенный. Я переношу свой вес на эту ногу – мускулы отзываются страшной болью, но я все равно встаю и распрямляю ногу.

Усталость стальными зубами вцепляется в каждый мускул и тянет меня к полу. Я чувствую себя так, словно провел год или два в пустыне, без пищи и воды. Мне бы сейчас бараний бок, галлон виски да постель дня на три; но я и так потратил остаток дня, удирая от проклятых констеблей, а Шенне осталось жить дней пять.

Возможно, полицейские уже появились у ворот и вынуждены были повернуть обратно – меня нетрудно выследить. Конечно, они выставят стражу, но у посольства много выходов, о которых неизвестно полиции. Если я потороплюсь, то покину остров и вернусь в Лабиринты еще до вечернего развода мостов.

Я толкаю дверь – раздается легкий стук.

Я толкаю сильнее – дверь слегка поддается, и становится ясно, что она заперта снаружи.

– Эй! – кричу я, молотя по ней обоими кулаками. – Откройте, черт возьми!

– Что, Кейн? – Стоящий по ту сторону двери мальчик немного нервничает, но у него есть на то причины.

Если я каким-то образом ухитрюсь выбраться в коридор сию секунду, изобью его до полусмерти, а уж потом уйду.

– Нам пришлось задержать тебя всего на несколько минут. Тебя хочет повидать посол – он, ну… он хочет удостовериться, что ты не сбежишь до того, как он сможет поговорить с тобой.

Спорить бессмысленно. Слово «посол» не передает всего спектра власти этого человека; в делах, касающихся Анханы, он выступает скорее как младший епископ. Не повиноваться ему для мальчишки так же нереально, как слетать на Луну. Что ж, теперь, значит, келья превратилась в камеру.

Я вздыхаю и прислоняюсь лбом к прохладному дереву. «Он мог бы попросить…»

– Ну… прошу прощения…

– Ладно.

Зачем я нужен Дартелну? Вряд ли у нас будет дружеская беседа – в последнюю нашу встречу мы состояли не в лучших отношениях. Он выступал против решения Совета Братьев убить Тоа-Фелатона; принц-регент был его другом.

Однако Дартелн – человек долга. Вопреки своим чувствам и принципам он принял Клятву повиновения: подчинился приказу Совета и гарантировал мне абсолютную поддержку посольства. Без него у меня бы ничего не вышло. Я его очень уважаю, несмотря на то что он никогда не скрывал отсутствия ответного уважения ко мне.

Ждать приходится недолго. Дверь открывается; за ней стоят четыре монаха, все при оружии. Короткие посохи до плеча – идеальное оружие для ближнего боя; я не слишком удивился бы, узнав, что эти ребята дерутся не намного хуже меня. Они отбирают у меня последние два ножа – метательный из спинных ножен и маленький клинок из ботинка. У меня появляется дурное предчувствие.

Они ведут меня по коридору прочь от светлого пятна – значит, мы не пройдем через приемную лечебницы. Мы поднимаемся на несколько пролетов винтовой лестницы и идем по другому коридору – он так редко используется, что за нами остаются пыльные следы. Впрочем, неглубокие – ошеломленный и перепуганный послушник поспешно метет перед нами пол.

Открывается маленькая служебная дверь, монахи окружают меня – двое спереди, двое сзади – и вводят внутрь. Послушник закрывает за нами дверь, а сам остается в коридоре.

Я узнаю комнату, несмотря на то что вид ее изменился. Это личный кабинет, примыкающий к покоям посла. Здесь нет массивной мебели из темного дерева, которую делают братья в Джантоген Блафф; комната полна светлых, изящно выгнутых предметов обстановки под толстым слоем лака, выполненных лучшими мастерами Анханы.

В одном углу стоит очередная статуя Ма'элКота, у ног его потрескивают свечи и громоздятся жертвенные блюда.

Из прежней мебели я узнаю только громоздкий, исцарапанный письменный стол, какие обычно простые смертные используют для составления и переписывания документов. За ним сидит человек, со спины ничуть не похожий на Дартелна, хоть и одетый в рясу посла. Дартелн – здоровяк под семьдесят лет, лысый как колено, а этот тип такой тощий, что его может сдуть легким порывом ветра; на голове у него курчавится копна темных волос. Он оглядывается через плечо, кивает и кладет ручку.

– Кейн, я надеялся, что ты придешь первым. Я узнаю его лицо, особенно острые скулы, которыми можно резать сыр, но именно голос, который я не слышал вот уже восемнадцать лет, заставляет мою память всколыхнуться. Я искоса бросаю на него взгляд.

– Крил?

Он кивает и указывает на один из стульев.

– Рад тебя видеть. Садись.

Я сажусь на предложенный стул, пребывая в немалом удивлении. Крил был на пару лет моложе меня, когда мы жили в Гартан-холде. Я учил его практическому фольклору и тактике малых групп. А теперь он – посол в Империи.

Черт, неужели я так постарел?

– Во имя кулака Джанто, как ты достиг этого поста в твоем-то возрасте?

Он тонко улыбается.

– Совет судит по заслугам, а не по возрасту.

Это не ответ на вопрос – или все-таки ответ? Я еще со школы помню, что Крил – прирожденный дипломат, еще тогда умевший говорить человеку именно то, что тот хотел услышать. Маленькая ловкая вонючка, однако неплохой собеседник, знающий и остроумный. Когда-то мы с ним проводили много часов, болтали и смеялись за стаканом вина, украденного из погребов холда.

Мне тяжело смотреть на него; я все еще пытаюсь увидеть его восемнадцатилетним. Мы не тратим времени на празднословие. Он и так осведомлен о большей части моей карьеры, а его продвижение меня не слишком интересует. Все недосказанные детали наверняка окажутся удручающе знакомыми – закулисные интриги, которые в основном и заставили меня отречься от Клятвы. Кстати, четверо вооруженных монахов все еще тут; они выстроились за моей спиной. Это мешает говорить ни о чем.

Вскоре Крил добирается до сути разговора. Он надевает на палец кольцо с печатью Мастера и начинает говорить

Деловым Голосом.

– Я не знаю, кто тебя нанял, – не знаю и не хочу знать. Однако тебе следует учитывать, что Совет Братьев не потерпит никаких действий против Ма'элКота или против всей Империи.

– Против Ма'элКота? – Я хмурюсь: откуда он знает? – Я ни на кого не работаю. Это мое личное дело.

– Кейн, запомни, я не идиот. Мы знаем, что Ма'элКот не слишком популярен среди отступников из числа дворян. Я знаю, что Глаза ожидали твоего появления в Анхане и издали приказ о твоем аресте по несформулированным обвинениям. Похоже, твой наниматель скомпрометировал себя, и теперь им известны твои планы. И вот он ты. Не пытайся морочить мне голову.

Я пожимаю плечами.

– Ладно.

Кажется, он ждет от меня продолжения. Я смотрю сквозь него. Он чуть раздраженно встряхивает головой и жует губами, словно почувствовал во рту какую-то дрянь.

– Ты должен понять, что мы поддерживаем Ма'элКота; мы никогда не сумели бы выбрать лучшего преемника Тоа-Фелатона. Он сумел сплотить народ, чего не смог сделать ни один правитель со времен самого Дил-Финнартина. Он объединил Империю. Он удерживает нелюдей на границах и следит за теми, что живут в Империи. Ему удалось договориться с Липке, и еще при нашей жизни эти две империи смогут объединиться в одну.

Во время этой речи его глаза то и дело перебегают от меня к статуе в углу: почему-то она притягивает его взгляд, как зажженная свеча – мотылька.

– Очень может быть, что Ма'элКот значительнее всех живущих сейчас людей, возможно, он единственный, кто может обеспечить выживание нашего вида – ты способен это понять? Он может объединить все земли людей; если мы больше не будем вовлечены в войны, нелюдям не устоять против нас. Мы считаем, что так вполне может быть. Ма'элКот – наша лошадь, на которой мы едем верхом, и мы не позволим, чтобы ее выбили из-под седла.

– Мы?

– Совет Братьев. Весь Совет,

Я фыркаю в ответ. Совет Братьев, собравшись вместе, не может решить даже, какой сегодня день недели.

– Еще раз повторяю, у меня в Анхане личное дело.

– Если б ты хоть раз встретился с этим человеком, ты бы все понял, – замечает Крил. Его глаза горят фанатичным огнем – он искренне верит. Он простирает руку к статуе, словно прося благословения. – Само его присутствие подавляет человека, а какова сила его мысли! Он завоевал всю Империю…

– Уничтожив своих политических противников, – бормочу я, и на лице Крила появляется мимолетное выражение удовлетворения, словно я в чем-то признался.

Может, действительно признался.

Или, напротив, не признался, но тут уж ничего нельзя сделать. Когда Крил говорит с таким благоговением, соблазн поддразнить его становится непреодолимым.

– Враги Ма'элКота – враги Империи, – заявляет он. – Они – враги человечества. Если мы будем вежливы с предателями, возвысит это Ма'элКота или ослабит его?

Я иронично улыбаюсь и припоминаю фразу:

– Если сделать мирную революцию невозможной, жестокая революция станет неизбежной. Он откидывается на спинку кресла.

– Думаю, что это вполне может быть твоей точкой зрения. Дартелн говорил то же самое, только другими словами.

– Да, в уме ему не откажешь, – говорю я. – Таким человеком, как он, тебе никогда не стать. Крил устало машет рукой.

– Да он просто ископаемое, коль не способен увидеть, что Ма'элКот – это наш шанс, наш взлет, наш успех. Дартелн надеялся, что мы будем действовать старыми, проверенными методами; теперь он использует эти самые методы, выращивая кукурузу в Джантоген Блафф.

Внезапно я холодею от мысли, что зря теряю драгоценное время. Я наклоняюсь вперед, упираюсь локтями в колени и смотрю на Крила своим Самым Честным Взглядом.

– Послушай, Крил. Я рад, что ты получил этот пост, и прекрасно понимаю твою заботу о Ма'элКоте. Но ведь если все услышанное мною о нем – правда, то он не был бы в большей опасности, даже если бы мне его заказали. А правда заключается в том, что в Анхане сейчас находится моя старая подружка, она попала в беду и я пытаюсь найти ее. Вот и вся моя задача.

– Дашь мне слово, что не предпримешь никаких действий против Ма'элКота или кого-нибудь из его правительства?

– Крил…

– Слово! – Он уже неплохо натренировал командирский голос, а по его тону становится ясно, что мне не увернуться.

«Даю слово» – незамысловатая, легкопроизносимая фраза; мое слово не больше меня самого, и нарушить его так же легко, как слово любого другого человека.

Однако оно не меньше меня самого и стремится выжить так же сильно, как я сам. Я растерянно вытягиваю руки.

– Что значит мое слово? – риторически вопрошаю я. – Оно не наложит на меня цепей, которые помешают мне поднять кулак.

– Да, это похоже на правду. – Он выглядит усталым, как будто ряса посла на его плечах тяжким грузом давит на его дух. Горящий в его глазах фанатизм гаснет, а рот цинично искривляется. – Что ж, в любом случае так и придется поступить. Ты только упрощаешь задачу.

По-стариковски пошатываясь, он идет к двери. Бросив на меня через плечо взгляд, исполненный нарочитого сожаления, он отодвигает засов и распахивает дверь.

– Спасибо, что подождали, ваша милость. Кейн здесь, Шесть человек в голубых с золотом мундирах Королевских Глаз строем входят в комнату. На поясах у них висят короткие мечи и одинаковые кинжалы. Они на ходу натягивают тетивы маленьких компактных арбалетов и заряжают их стальными стрелами. Вошедший за ними седьмой – человек с заурядной внешностью и мышиными волосами – одет в алую бархатную куртку с перевязью из блестящего белого шелка. Он как бы между прочим кивает застывшей в углу статуе. Свисающий с перевязи тонкий меч, украшенный драгоценными камнями, кажется чисто декоративным. В руке у человека позвякивает затянутый шнурком мешочек из черного бархата – не иначе как цена моей головы.

– Крил, – изрекаю я, – когда-то я говорил о тебе плохо, а думал еще хуже, но я никогда даже представить не мог, что ты предашь меня.

Ему недостает такта, даже на то, чтобы изобразить огорчение.

– Я же тебе говорил, – отвечает он, – мы намерены поддерживать Ма'элКота всеми возможными способами. Человек в бархатной куртке выступает вперед.

– Я – герцог Тоа-Сителл, Ответственный за общественный порядок. Кейн, я призван арестовать тебя.

Я встаю с кресла слишком быстро, и монахи за моей спиной угрожающе поднимают посохи. Королевские Глаза смыкается в защитную цепь перед своим предводителем.

– На это у меня нет времени.

– Твое время принадлежит мне, – вкрадчиво произносит

Тоа-Сителл. – У меня приказ доставить тебя к Ма'элКоту, и я его выполню.

Я даже не смотрю в его сторону – мои глаза прикованы к Крилу. Я подхожу к нему так близко, что вижу черные поры носа и черные засохшие чернила на печати Мастера.

– Знаешь, нет ничего опаснее, чем умный человек у власти, – бросаю я небрежно, словно мы вновь спорим о бочонке вина в Гартан-холде. – Он может усовершенствовать любое преступление и не позволит таким абстракциям, как правосудие, честь или лояльность, встать у него на пути.

Крил едва заметно краснеет.

– Ну когда ты наконец вырастешь? Ты знал, что это случится; мы не можем позволить тебе угрожать Ма'элКоту.

– К черту Ма'элКота! – восклицаю я, точно цитируя Берна, и улыбаюсь лукаво и недоверчиво. – Это между нами.

– Кейн…

– Ты нарушил право на убежище, Крил. Я пришел в убежище, а ты предал меня в руки моих врагов. Ты знаешь, какова бывает кара за это. Неужели ты думал, что я оставлю тебя в живых?

Он высокомерно вздыхает, глядя на четверых монахов и шестерых солдат Королевских Глаз.

– Не думаю, что мне грозит большая опасность, Кейн, если ты понимаешь, о чем…

Я прерываю его речь, ударяя ребром ладони по переносице. От внезапного шока его руки и ноги слабеют, а мускулы на шее обмякают. Я беру его за голову и резко поворачиваю ее: шейные позвонки разъединяются с мокрым хлюпаньем и вонзаются в спинной мозг. Никто из присутствующих не успевает шевельнуться, а бьющийся в конвульсиях посол уже падает на пол.

В наступившей тишине мой голос кажется мне чужим.

– А я-то думал, что сумею никого не убивать хоть один день.

Монахи наконец приходят в себя. С криком поднимая посохи, они бросаются на меня – и застывают под серыми треугольными наконечниками арбалетных стрел, нацеленных теперь скорее на них, чем на меня.

Герцог Тоа-Сителл заявляет:

– Этот человек – мой пленник, и я должен доставить его к Ма'элКоту. – Его бесцветный голос служит лучшим подтверждением тому, что он вполне может отдать приказ стрелять. – Отойдите. Взведенный арбалет – вещь тонкая; если кто-то из моих людей начнет нервничать, он может совершенно случайно нажать на спуск.

Один монах, старше остальных, может быть, моего возраста, поворачивает посох в горизонтальное положение, словно отгораживается от герцога.

– Не теряйте времени. Ты иди к братьям-целителям. Может быть, криллианец еще сумеет спасти жизнь посла.

Молодой монах срывается с места, выбегает в дверь, и вскоре топот его ног затихает.

– Не сможет, – замечаю я.

Старший монах встречается со мной взглядом и пожимает плечами.

Мы стоим еще минуту или две и наблюдаем за смертью Крила.

В какой-то старой книжке я читал об ударах, за которыми следует немедленная смерть; особенно это касается удара в нос: якобы осколки хрупкой кости проникают в мозг, пробив одну из самых толстых костей человеческого тела. Чистейшей воды выдумка, но иногда мне хочется, чтобы это на самом деле было так.

В реальной жизни немедленной смерти не бывает; различные части тела умирают в разное время, каждая по-своему – они могут содрогаться, трястись, сжиматься в судорогах или просто расслабляться. Скорее всего, если умирающий пребывает в сознании, последние минуты для него просто ужасны.

А Крил находится в сознании.

Он не может говорить – у него повреждена гортань и легкие полны крови, – но зато может смотреть на меня, В его глазах – неприкрытый ужас и мольба: пусть кто-нибудь скажет ему, что это происходит не с ним, не сейчас, что это не его бьет дрожь и корежит судорога, что это не он чувствует запах собственных испражнений. Однако уже слишком поздно, да я и не стал бы ничего исправлять, даже если б мог.

Бывает, умирающие спрашивают: «Почему?» или «Почему я?» – спрашивают либо голосом, либо глазами. Крил не задает таких вопросов; ответ ему прекрасно известен.

Все дело в том, что я очень старомодный человек.

– Да вы просто смертельно опасны, – задумчиво говорит Тоа-Сителл. – Не надейтесь, что я когда-нибудь подпущу вас к себе на длину руки.

Мы испытующе смотрим друг на друга.

При созерцании остывающего тела посла на его губах появляется чуть заметный намек на улыбку.

– Редко, очень редко встречается человек, который полностью соответствует своей репутации. Так кто же, по-вашему, более опасен: интеллектуал… – еще один взгляд встречается с моим, – или идеалист?

– Не оскорбляйте меня. И его тоже. – М-м, – кивает он. – Ну, тогда пошли.

Один из младших монахов осмеливается заговорить. Его голос сух и спокоен:

– Ты нигде не будешь в безопасности, Кейн из Гартан-холда. Ты не скроешься от мести Монастырей. Я смотрю на старшего монаха.

– Он нарушил право на убежище. Вы были свидетелями. Он кивает.

– Вы скажете всю правду. Он снова кивает.

– Я не оскверню себя ложью ради такого человека. Тоа-Сителл роняет черный бархатный мешочек на пол у тела Крила. Мешочек звякает, из него выпадает золотой ройял и медленно катится вокруг головы посла к ногам монахов. Глаза присутствующих прикованы к монете, и только когда она со звоном падает набок, люди могут пошевелиться.

– По крайней мере теперь у него будут пышные поминки… – замечает Тоа-Сителл своим бесцветным голосом.

Он делает повелительный жест, и солдаты нацеливают арбалеты чуть повыше моей головы, чтобы не убить меня, если у кого-то из них дрогнет рука. Я слышу звук шагов спешащих братьев-целителей и криллианца. Слишком поздно.

Крил мертв, и никто другой не может своим приказом задержать герцога и его людей, поэтому мы беспрепятственно выходим через главные ворота посольства.

Сразу за воротами меня профессионально укладывают на землю, защелкивают наручники и кандалы. Булыжники мостовой холодные и блестят от воды. Я даже не сопротивляюсь. Зачем, если любой солдат не задумываясь вгонит мне стрелу в колено при малейшей попытке сглупить. Сам Тоа-Сителл помогает мне подняться на ноги. Процессия движется дальше.

Мы медленно идем по Божьей дороге к дворцу Колхари. Встает луна, и ее перламутровые лучи пронзают мокрый туман, окутавший улицы одновременно с темнотой, блестят на булыжниках и бросают светлую полосу мне на лоб. Перемычка кандалов постоянно цепляется за ноги, и передвигаться ужасно неудобно. От кандалов тянется цепь, другой ее конец сжимает в кулаке Тоа-Сителл. Все хранят молчание.

Вероятность того, что Совет Братьев потребует моей смерти в ответ на смерть Крила, составляет пятьдесят процентов. А должны бы медаль дать. Клятва Убежища – одна из самых священных у монахов, и наказанием за ее нарушение, как правило, является смерть.

Впрочем, это всего лишь размышления, воображаемая защита против гипотетического суда Монастырей.

Правда заключается в том, что я в любом случае убил бы Крила: за то, что он предал меня, помешал встрече с Шенной, позволил висящему над ее головой мечу опуститься еще на волосок.

После этого должен умереть любой. Любой.

Сквозь туман поблескивают серебром едва различимые ворота Дил-Финнартина, позади которых высится приводящая всех в трепет башня дворца Колхари. Тоа-Сителл обменивается паролями с капитаном стражи. Ворота распахиваются, и мы проходим в арку.

Вот это да! По крайней мере мне больше не придется придумывать, как пробраться во дворец. Может быть, я смогу использовать этот…

19

– Администратор? Э-э… администратор Коллберг? С экрана голос личного секретаря Артуро Коллберга казался раболепным шепотком.

Коллберг сглотнул – он хорошо знал, что может означать такой тон. Он быстро смахнул со стола крошки от ужина, сердито промокнул рот салфеткой и как можно тщательнее вытер руки. Потом глубоко вдохнул, стараясь успокоить учащенно бьющееся сердце,

– Да, Гейл?

– Администратор, вас вызывает Женева.

Когда Кейн вошел во дворец и связь с ним ухудшилась, у Коллберга сразу же появилась тысяча забот – от приказа сделать обитателям виртуальных кабин питательные уколы до проверки записи, подготовленной для «Свежего Приключения». Когда связь совсем прервалась, виртуальные кабины по всему миру автоматически вошли в цикл ожидания. Коммуникаторы Студии надрывались от любопытных, а то и откровенно паникерских звонков технических директоров других Студий. Среди хаоса и общей неразберихи Коллберг изо всех сил воздерживался от решения множества срочных проблем одновременно.

Первым делом он позвонил в Совет попечителей Студии, находившийся в Женеве.

В ожидании ответного звонка он занялся другими делами: ублаготворил другие Студии, погрузил зрителей Кейна в мирный цикл вынужденного сна, заказал себе ужин и сделал еще пару мелких дел, касавшихся двух сан-францисских звезд помельче и одной восходящей звезды, для которой составил график работы. На все это у него ушло чуть больше часа. Таким образом Коллберг пытался убедить всех, что его внимание всецело поглощено Приключением «Ради любви Пэллес Рид».

Однако теперь завтрак явно запросился наружу, а сам Коллберг попытался хоть капельку расслабить плечи. Все ради Кейна, все ради его успеха. Эх, знал бы Майклсон, каково пришлось Коллбергу, на что пошел администратор, дабы позаботиться о нем!

Коллберг подключил первый канал, и на экране появился логотип «Приключений Анлимитед» – вооруженный, размахивающий мечом рыцарь на вздыбленной крылатой лошади. Видеосвязь так и не включилась – как всегда при вызове Совета попечителей.

Хорошо модулированный, ровный голос автомата без всякого вступления начал:

– Мы пересматриваем ваше прошение о праве на аварийный перенос. Есть мнение, что вам следовало бы отказать в нем.

Совет попечителей был выборным органом, в котором состояло от семи до пятнадцати праздножителей высокого ранга. Эти люди определяли политику всей системы Студий в целом. Решения Совета не подлежали обжалованию; никто не знал его точного состава на нынешний день, и ни один его член не предпринимал попыток сторговаться с другим или подсидеть его. Отсутствие видеосвязи и искусственный голос не позволили Коллбергу даже понять, с кем он разговаривает. Администратор подозревал, что в данный момент в Совете состоит один человек из Саудовской Аравии, а также представители Уолтона и Виндзора, но проку от этого знания не было никакого, оно не помогало против сухих губ и дрожи в голосе.

Поспешно, едва не задохнувшись, Коллберг выпалил подготовленную речь.

– На основании опыта Кейна, а также потому, что он вошел во дворец по нашему заданию, я считаю аварийный перенос разумной предосторожностью, направленной на сохранение жизни и трудоспособности нашей величайшей звезды. Фактически в результате исчезновения канала перехода и разрыва связи мы даже не сможем получить смертельную концовку Приключения…

– Нас не слишком интересует жизнь и работоспособность актера. Мы заинтересованы в гораздо более серьезном деле. Коллберг моргнул.

– Я… ну, я не вполне уверен, что…

– Вы лично заверили нас, администратор, что ликвидация императора Анханы не будет иметь никакого отношения к политике.

Коллберг сглотнул и осторожно переспросил:

– Никакого отношения к политике?

– Мы интересовались вашим мнением еще вначале, учитывая последние Приключения Пэллес Рид. Понимаете ли вы, насколько опасно позволять героине противостоять гражданским властям? Ведь ее поклонники искренне поддерживают ее попытки бросить вызов законно избранному правительству!

– Но ведь она… э-э… при этом спасает жизни невинных людей… Это вполне допускается сюжетом…

– Вина или невиновность этих людей не важна, администратор. Эти люди обречены своим обществом и, значит, законным правительством, которому противостоит Пэллес Рид. Вы хотите нести ответственность за поступки ее подражателей здесь, на Земле?

– Но… но… я не думаю…

– Вот именно. Вы не думаете. Со времени Кастового бунта прошло всего десять лет, администратор. Неужели вы ничему не научились? Вы забыли, как хрупок механизм нашего общества?

Коллберг ничего не забыл – ужасные дни бунта он провел в кооперативном доме на Гибралтаре.

Обаятельный Первый Актер Десятки по имени Кайел Берчардт своими похождениями в Поднебесье вызвал Кастовый бунт. Он изображал жреца бога смерти Тишалла; общая свобода и личная ответственность, которые он проповедовал, поднимая крестьянское восстание против баронов-грабителей Желед-Каарна, стали лозунгами спонтанных бунтов в разных городах Земли. Недовольные рабочие стали бросаться на высшие и средние касты и даже друг на друга.

К счастью, во время штурма замка одного из этих баронов Берчардт был убит, а полицейские отряды быстрого реагирования подавили волнения, однако Кастовый бунт долго еще оставался ужасающим напоминанием о гипнотической власти актеров над зрителями.

– Но… – забубнил Коллберг, тыльной стороной ладони вытирая пот с верхней губы, – но ведь ей же ничего не удалось, понимаете? Ей нужен только Кейн, абсолютно аполитичный Кейн, который либо спасет ее, либо отомстит а ее смерть.

– Мы тоже так думали. Но как вы тогда объясните это? Логотип Студии исчез с экрана. На его месте появилось монастырское посольство, видимое сквозь глаза Кейна, а в динамике прозвучал голос убийцы: «Если сделать мирную революцию невозможной, жестокая революция будет неизбежна». «Господи, – подумал Коллберг. – Господи боже мой!» На экране снова возник логотип Студии.

– Это заявление, безусловно, имеет отношение к политике, причем может классифицироваться как подрывающее основы государства, если не как предательское. Знаете ли вы, кого он цитировал?»

Коллберг поспешно затряс головой.

– Нет-нет, даже и не подозреваю.

– Хорошо.

Коллберг опустил глаза и увидел на брюках темные пятна пота, оставленные его руками. Он переплел пальцы и до боли сжал их.

– Я… ну… я присутствовал при этой сцене, так вот, я не думаю, чтобы Кейн хотел сделать политическое заявление…

– Вы не понимаете, какие могут быть последствия, когда актер с популярностью и влиянием Кейна бросается в политические интриги против законного правительства. Про себя он оправдывает разрушение полицейского государства. Это все отголоски дела Берчардта, и земной эквивалент настроений Кейна будет губителен.

– Но ведь…

– Кейн частенько клянется именем Тишалла, а доктрину этого бога проповедовал Берчардт.

Коллберг промолчал – ответить было нечего.

– Кейн исподволь ведет к подрыву общественного строя.

– Что?

Логотип снова исчез, сменившись сценой, увиденной Кейном, когда он брел по выжженной границе королевства Канта. Про себя Кейн произнес: «Наши работяги еще похуже; по крайней мере в зомби нельзя разглядеть затаенную искру жизни – ума, воли, чего угодно, – из-за которой работяги выглядят особенно жалко».

Логотип вернулся на место.

– Мы считаем работяг преступниками, которых киборгизируют, чтобы они могли возместить обществу убытки. связанные с их преступлением. Слова Кейна могут быть интерпретированы как просьба о снисхождении, как заявление о том, что смерть лучше жизни работяги.

– Но ведь мысленная речь…

– Возможно, для них была бы лучше смерть – для них, но не для нас. На работягах держится немалая часть мировой экономики.

– Мысленная речь, – упорно повторил Коллберг, внутренне сжимаясь от собственной наглости, – это всего лишь поток сознания. Она является одной из причин, которая сделала Кейна сильным и властным актером. Она зарождается на эмоциональном и подсознательном уровне. Если Кейн ежеминутно будет останавливаться и размышлять о политической подоплеке каждой своей мысли – его карьере конец!

– Его карьера нас не касается. Возможно, следует подбирать таких актеров, эмоциональные и подсознательные реакции которых не будут представлять социальную опасность.

Повисло молчание. Наконец сухой голос заговорил медленнее.

– Знаете ли вы, что Дункан Майклсон, отец Кейна, уже более десяти лет содержится в Немой Зоне Общественного лагеря Бачанан? Что он помещен туда за подстрекательство к мятежу? Яблоко от яблони недалеко падает, администратор.

Внезапно одеревеневший язык Коллберга поднялся к небу, из левого глаза выкатилась капелька пота. Он бросил взгляд на эту слезу из пота и прикусил язык. Рот наполнился слюной, и он спросил:

– Что я должен сделать?

– Мы позволим провести аварийный перенос. В техническом центре Кавеа уже активирован аварийный ключ. Мы решили было немедленно отозвать Кейна, однако нам прекрасно известна потенциальная ценность его Приключения.

В голосе появился металл:

– В этом Приключении больше не должно быть никакого подрыва основ, понятно? Мы приказываем вам лично наблюдать за каждой его секундой; остальные обязанности вам придется передать другим. Вы лично отвечаете за политическое и социальное содержание Приключения. Когда Кейн убьет Ма'элКота или погибнет при покушении – это будет результат личной мести, понимаете? Обсуждение политических мотивов должно быть исключено. Контракт Кейна также не подлежит обсуждению – Студия не занимается спонсированием убийств. Мы обеспечиваем развлечение, и не более того. Вам понятно? – Понятно.

– На карте не только ваша карьера, администратор. Любое серьезное нарушение данных указаний будет передано в Социальную полицию.

Из груди Коллберга по всему телу разливался холод, будто кто-то сунул туда кусок льда.

– Я понимаю.

Экран погас.

Коллберг еще долго сидел, глядя в темно-серое стекло. Внезапно он вскочил, словно только что очнулся от кошмара – быть может, Кейн уже вышел из дворца, возможно, он уже на связи, говорит или делает нечто такое, что разрушит жизнь Коллберга.

Администратор смахнул крошки с рубахи; потной рукой пригладил волосы и рванулся к видеокабине.

Майклсон угрожал ему вчера; сегодня угроза исходила от Кейна. На этот раз, решил Коллберг, пора дать этому ублюдку по рукам.

«Дай мне только повод выступить против тебя на Совете, – подумал он. – Один только повод. Посмотришь, что будет потом. Посмотришь».

День третий

– Иногда я сомневаюсь, что ты можешь уважать еще что-нибудь, кроме власти,

– А что еще можно уважать?

– Вот видишь! Я имела в виду именно это, ты же просто увиливаешь от ответа или отделываешься отговоркой. Это потому, что тебя не интересует то, что волнует меня. То, что важно, действительно важно…

– Например? Правосудие? Увольте. Честь? Это из области абстракций, которые мы придумали, чтобы нам легче было сосуществовать с реальной властью, чтобы заставлять людей добровольно ограничивать себя.

– А как же любовь? Разве это не большая абстракция, чем правосудие?

– Ради бога, Шенна…

– Разве не глупо, что мы все время сражаемся за абстракции?

– Мы не сражаемся.

– Еще как сражаемся! Может, не за правосудие и любовь, но сражаемся изо всех сил, это уж точно.

1

Круг за кругом крошащиеся каменные скамьи и крытые переходы ступенями поднимались над пятачком мокрого от дождя песка. Вся эта громадная постройка, возможно, некогда предназначалась для игрищ между богами. Внутренняя стена, отгораживающая песок от скамей, когда-то была высотой в три человеческих роста. Несмотря на то что время и вредные угольные пары сталеплавилен Рабочего парка совсем раскрошили ее, на стене все же остались параллельные царапины от алмазных когтей драконимфов, извилистые ожоги от кислотного яда из хвостовой полости дракона и выбоины от арбалетных стрел, пронзавших плоть трусливых гладиаторов.

На третьем ярусе скамеек расположилось кольцо общественных писсуаров, построенных лет сто назад для давно уже умерших зрителей. Подобные писсуары остались по всему городу после Медного короля, Тар-Меннелекила, едва не разорившего народ своими постройками на пользу общества.

Публичные писсуары в Анхане строились над шахтами, уходившими в известняк, на котором и стоял город. В этих шахтах находились три вполне современные сети, которые не пропускали твердые отходы, однако позволяли жидкости утекать в подземные пещеры под городом. Параллельно каждой шахте шла еще одна. Раз в десятидневку золотари обходили подземные пещеры, собирая драгоценные фекалии, которые затем вывозили в компанию «Навоз и удобрения» Счастливчика Джаннера, располагавшуюся на окраине Города Чужаков.

Это известно любому жителю Анханы. Однако добропорядочные обыватели даже не подозревают, что за потайными дверями в шахтах скрываются проходы в бездонные пещеры, по которым знающие люди могут беспрепятственно пройти под городом.

Они приходили из этих самых писсуаров, через императорскую клоаку, изуродованные, слепые, кривые, прокаженные, на костылях, в измазанных гноем лохмотьях. Вот и сейчас Рыцари Канта, попарно стоящие у каждого писсуара, с гостеприимными жестами помогают толпе нищих спуститься по кольцам искрошенного камня.

В ночном воздухе послышался радостный гомон и обрывки песен. Люди карабкались по скамьям, на которые их предки могли только с завистью смотреть, не имея ни малейшего шанса прикоснуться: так низко, у самой арены, сидело только поместное дворянство. Нищие достигли стены, окружавшей арену, и подобно овцам, или леммингам, или прожорливой саранче одолели ее.

Песок арены, все еще влажный от вечернего моросящего дождя, зашуршал под сандалиями и связанными веревкой остатками башмаков, под металлическими наконечниками костылей и ороговевшими босыми ступнями. Двести лет подряд этот песок впитывал кровь и дерьмо смертельно раненных гладиаторов, огров, троллей, огриллов и гномов; он поглощал полупереваренную еду из распоротых львиных желудков; сукровицу драконов с перерезанным горлом и водянистую жидкость, которая текла из чувствительных глаз драконимфов. После этого еще сотню лет громадное сооружение стояло покинутым; его единственными посетителями были бездомные.

Сегодня же с дровяных поленниц сорвали просмоленную ткань, забросив ее на кучу выше человеческого роста, и праздничные костры взвились к низкому небу, отражавшему их оранжевый свет. Вокруг костров танцевали калеки – танцевали, ибо это огромное каменное кольцо представляло собой не что иное, как Медный Стадион. Нищие были подданными Канта, а ночь издавна считалась Ночью Чуда.

В какой-то миг танцующим почудилось, будто кто-то проходит мимо них или какое-то привидение стоит за их спинами. Прокаженный на секунду прервал веселый рассказ о толстом кошельке, украденном у ротозея, пока тот давал нищему монетку; рассказчик почувствовал прикосновение к своим лохмотьям, однако за спиной у него никого не было. Он пожал плечами и стал рассказывать дальше. Теплое дыхание коснулось шеи слепой женщины: она невольно повернулась и сдвинула с глаз грязные бинты, чтобы посмотреть на подошедшего. Женщина терла глаза и трясла головой, кляня свое чересчур богатое воображение. А вот на чистом пятачке песка, вдали от людских ног, возник отпечаток ступни привидения, но увидевшие это рыцари только вздохнули – внезапное подозрение вмиг исчезло из их голов.

Даже в самых благоприятных условиях заклинание Плаща невероятно трудно поддерживать, а посреди толкущейся оравы дремучих циничных профессиональных воров и нищих это практически невозможно. Плащ не влияет на физический мир, он не искривляет лучи света и не мешает их поглощению; его действие сказывается только на мозге. При заклинании Плаща необходимо постоянно поддерживать в уме картинку окружающего мира, в том числе позицию и положение каждого из присутствующих людей, кроме самого себя. Другими словами, адепт должен мысленно запечатлеть, как все вокруг выглядело бы без него. При этом заклинатель будет видим глазу, но не мозгу; магия не позволяет глядящему на него зафиксировать его образ. С заклинанием довольно просто справиться, если рядом всего один человек; но и с двумя-тремя оно также может работать неплохо.

В толчее, среди подданных Канта, ни один заурядный адепт не мог и надеяться удержать Плащ. Да заурядный адепт не стал бы даже пробовать – чужак, пойманный на Медном Стадионе в Ночь Чуда, должен быть предан смерти, немедленной и безжалостной, без суда и следствия.

Однако ни один человек, знакомый с Пэллес Рил, не назвал бы ее заурядной.

«Сорок часов, – пробормотал тоненький дрожащий голосок где-то в отдаленном уголке сознания. – Я двигаюсь уже больше сорока часов».

Зубы словно покрылись мягким налетом, а веки царапали глаза всякий раз, когда приходилось моргнуть, однако Пэллес тихо шла сквозь толпу, прислушивалась и приглядывалась, пока ее ноги несли свою хозяйку куда им вздумается. Возможно, полностью довериться этим людям было глупо, однако Пэллес была достаточно умна, дабы понять, что ее предали.

Каждый год в Ночь Чуда здесь собирались подданные Канта. Это означало, что где-то в толпе затерялся человек, предавший Пэллес, убивший близнецов, Таланн и Ламорака. Ей даже не придется лично убивать его – король Канта будет рад этой чести.

Если только, холодно напомнил ей внутренний голос, если только этот человек – не сам король. Пэллес была не так наивна, чтобы исключить его из числа подозреваемых только потому, что этот человек ей нравился. Ей необходимо было свидетельство, палец, который ткнул бы в ее цель, – именно это и привело ее сюда. Впрочем, она совершенно не представляла, как должно выглядеть это самое свидетельство.

Пэллес привело сюда гнетущее, не покидающее ни на минуту желание двигаться, чувство, что за спиной у нее стоит кто-то невидимый. У нее не было определенного плана; удерживание Плаща, занявшее несколько последних часов, требовало столько внимания, что она почти не воспринимала происходящее вокруг. Ее состояние походило на дзен-буддистскую сознательную медитацию: Пэллес открылась настоящему и верила в то, что оно даст ей все необходимое.

Невидимая рука сотворила барабанную дробь где-то в северной части чаши Стадиона.

Там стоял зиккурат – девять восходящих ступеней, поднимающихся над каменными скамьями и заканчивающихся массивным троном с высокой спинкой, вырезанным из цельной глыбы местного известняка. Наполненный разноцветными жилами поток Силы, который Пэллес видела внутренним взором, внезапно закружился вокруг зиккурата и ушел куда-то внутрь. Пэллес кивнула самой себе – в зиккурате стоял чародей Аббал Паслава, обеспечивавший различные спецэффекты при появлении короля. Как-то раз Кейн рассказывал ей о Ночи Чуда, и она знала, чего следует ожидать.

Одноногие бронзовые жаровни без чьего-либо вмешательства выплеснули фонтаны искр. Плотные клубы белого дыма потянулись из бронзовых плошек вниз по платформе, уплотняясь до тех пор, пока трон не оказался полностью скрыт.

Смешки и разговоры в толпе подданных Канта затихли, бараньи ноги и мехи с вином почтительно отложены в сторону. Розовые от пламени костров лица повернулись к вьющемуся дыму. Барабан зарокотал в маршевом ритме, и из дыма вышли девять баронов Канта.

Пэллес покосилась на них без особого интереса; ей были известны имена и репутация одного или двух, однако не было никаких оснований подозревать их даже в том, что они знали о ее связях с подданными Канта. Бароны заняли позиции на третьей ступеньке снизу – семеро мужчин и две мускулистые женщины. Они опустили концы обнаженных клинков на камень и застыли, опираясь о рукояти.

Туман начал рассеиваться, и в нем стали медленно проявляться туманные силуэты, а затем и недвижные фигуры герцогов Канта, стоявших на третьей ступеньке сверху. Пэллес знала обоих: скелетообразный тип в мешковатом наряде звался Пас-лава – он и теперь еще притягивал Силу; напротив него стоял полководец Деофад, один из имперских стражников Липке, белобородый и спокойный.

Пэллес была шапочно знакома с ними еще с тех пор, когда приходила к королю с планами насчет операции Саймона Клоунса. Любой из этих двоих мог быть предателем.

Сквозь тающий туман на вершине зиккурата прозвучал голос короля, глубокий и чистый, словно храмовый колокол. Пэллес не заметила в нем ни малейшего напряжения, его слова отчетливо слышал весь Стадион; окружавшее его ответвление от потока Силы заставляло предположить, что Паслава усилил голос короля с помощью магии.

– Дети мои! – произнес король. – Этой ночью мы собрались здесь, на брошенной арене Империи. Мы тоже брошены всеми. Мы – отверженные, калеки, хромые, слепые!

Меж осыпающихся каменных стен прогремел единодушный ответ подданных:

– Да!

– Мы – воры, бродяги, нищие!

– Да!

– Но мы не одни! Мы не беспомощны! Мы сильны! Мы – братья!

– Да!

– Когда мы вместе, эта Арена Отчаяния дрожит под нашими ногами! Все вместе мы превращаем ее в Сцену Чудес! Здесь, рядом со своими братьями, бросьте свои костыли, сорвите бинты и повязки! Пусть хромые бегают, пусть слепые прозреют! О радость! Вы исцелены, дети мои!

– ДА!

И тотчас по всей арене костыли стали падать на влажный песок, в пустых рукавах вдруг появились руки, белесые бельма лопнули и спали с блестящих глаз, а мокрые язвы прокаженных исчезли с гладкой кожи к тому времени, когда туман наконец полностью рассеялся и взорам предстал его величество король Канта, восседающий на троне в коронообразном венце – красных отблесках жаровен, вспыхнувших позади него. Не сделав ни единого движения, его величество следил за исцелением своих подданных.

Пэллес знала, что это не более чем розыгрыш – сюда никогда не допустили бы настоящего калеку или прокаженного, – но она не могла отрицать силу этого простого ритуала, когда маски падали с людей в один миг под их радостные крики.

Когда-то Кейн пытался объяснить ей, как подданные Канта стали чем-то гораздо большим, нежели обычная уличная банда, описать ей их фанатичную преданность друг другу, чувство семьи и принадлежности к какому-то братству, что неизмеримо больше, чем простой союз мелких объединений. Пэллес видела эту преданность в действии, однако только теперь начинала понимать ее истоки. Кроме того, ей стало ясно, что этот простой ритуал не позволял постороннему тайно влиться в собравшуюся толпу без привлечения магии.

Пэллес посмотрела вверх: улыбающийся и успокоенный король спускался с зиккурата; следом шли герцоги и бароны, чтобы вместе с ним получить десятину у полуразрушенной стены. Пэллес пришлось признать, что он весьма рационально подготовил свое появление.

Она направилась к стене, старательно ускользая от идущих в том же направлении кантийцев, и подобралась достаточно близко, чтобы слышать голос принимавшего деньги и подарки от проходивших мимо подданных. Когда процедура завершилась, трое баронов увезли подношения на тележке, а король рроскользнул на арену, чтобы веселиться вместе со своими подданными. Герцоги и бароны последовали за ним, и вскоре на арене кипело веселье; винные мехи переходили из рук в руки, голоса сливались в заздравной песне.

Пэллес стояла совсем близко от короля, надеясь на возможность перехватить его, когда он будет один, и поговорить с ним. Когда же Аббал Паслава потянул короля за рукав, она смогла услышать их разговор,

– Здесь присутствует магия. На Стадионе есть человек, который оттягивает на себя часть Силы. Ответная улыбка короля была исполнена мрачного веселья.

– Ну так выяви его, и мы разберемся с этим ублюдком.

– Не могу.

– Не понял.

– Я тоже ничего не понимаю. Я чувствую, как эта мысль сидит у меня в мозгу, но когда я внимательно вглядываюсь в нее, она ускользает, словно солнечный отблеск в углу глаза. Это меня тревожит.

– Продолжай работать. А пока что прикрой мой уход; сбор десятины что-то затянулся, и я опоздал на встречу.

– Есть!

Паслава откинул голову и закатил глаза; Сила устремилась в его Оболочку, а сам он достал из кармана крошечную куколку и покатал ее меж пальцев. Окутанный сиреневым облачком Силы, король пошел прочь.

Пэллес следовала за ним по пятам. Она старалась держаться на некотором расстоянии – немало магов, использовавших заклинание Плаща, погорели на том, что просто-напросто наткнулись на кого-то. Один или два раза Пэллес приходилось убыстрять шаги, чтобы не столкнуться ни с кем из кантийцев. Перед королем же проход появлялся сам собой. Его величество кивал направо и налево, то и дело перебрасываясь словечком с оказавшимися рядом подданными. Он вроде бы не торопился, однако Пэллес едва поспевала за ним.

Даже ее отрешенному, настроенному на медитацию сознанию понадобилась всего минута, чтобы понять содеянное Паславой. Это был измененный вариант ее собственного заклинания Плаща: каждый, кто смотрел на короля, видел его на другой стороне арены – слишком далеко, чтобы иметь возможность поговорить с ним. Пэллес отдала должное изобретательности Паславы. Заклинание было построено с умом, хоть она и могла бы при желании разрушить его.

Возможно, Паслава и обладал недюжинным умом, но по Силе он не мог равняться с Пэллес.

Однако разрушение заклинания потребовало бы концентрации, с помощью которой она уже поддерживала свой Плащ. Отбросив эту мысль, Пэллес окинула взглядом арену и вдруг заметила полуоткрытые ворота одной из звериных ям. Она посильнее закрутила поток Силы вокруг оболочки Паславы и почувствовала, как рванулось наружу заклинание. Ей больше ничего не было нужно, кроме желания поговорить с его величеством, и она направилась к двери, уходя прочь от света костров.

Вокруг нее сомкнулась темнота звериного загона, пахнувшая пылью, гниющим деревом и застарелой мочой. Здесь, во мраке, да еще в незнакомой обстановке она не могла достаточно четко видеть окружающее и поддерживать свой Плащ; заклинание рассеялось, и она привалилась к стене, обнаружив, что дрожит.

Много часов подряд мысленное зрение Пэллес удерживало усталость, оставшуюся после защиты Конноса с семьей, полное изнеможение после двухдневного бегства от Котов, страх и ужас схватки, чуть ли не физическую боль от потери близнецов, Таланн и Ламорака, чувство вины за то, что она повела их на смерть.

А теперь, когда защита исчезла, все эти чувства окружили ее подобно гиенам, вонзили зубы в горло и бросили ее, задыхающуюся, на пол.

На какое-то мгновение перед ней замелькали лица, множество лиц… Пэллес увидела на них ужас и отчаянную надежду двух дочерей Конноса; страдания «токали» – людей, на которых охотятся, людей, которые собрались в заброшенном складе Рабочего парка, рассчитывая только на нее, на чародейку Пэллес Рил; абсолютную уверенность на лице Таланн; угрюмое доверие близнецов…

А вот и Ламорак. Спокойно улыбаясь, он постукивает по вырезанной из кирпичей арке клинком Косалла. «Эту дыру я смогу удерживать еще очень долгое время».

На глаза навернулись слезы.

«О Карл…» Его имя она не могла произнести вслух из-за ограничений, наложенных Студией, не могла даже мысленно пробормотать до тех пор, пока не вернется на Землю.

– Он удерживал дыру не больше минуты.

Гиены продолжали вонзать зубы в ее тело, однако Пэллес была адептом, жизнь и смерть которого подчиняются мозгу. Всего за несколько секунд она сумела подавить эти жадно урчащие воспоминания и вскоре смогла встать. Она не забыла об опасности, которой подвергалась уже потому, что была здесь. Она пошла вниз по наклонному полу, одной рукой держась за крошащуюся каменную стену. Все только что виденное стало складываться в ее голове в определенную картину.

«Встреча, – произнесла про себя Пэллес. – Встреча во время Ночи Чуда. Когда все подданные Канта находятся на Стадионе. Единственный час за всю неделю, когда можно идти по Лабиринту и не быть увиденным подданными».

Рокочущий звук, похожий на шум далекого прибоя, зашумел в ее ушах, кровь бросилась в лицо, и Пэллес прибавила ходу.

«Ну, твое величество… клянусь, если это ты, я вырву твое гнилое сердце».

Руки привычно зашарили по карманам куртки и плаща в поисках какого-нибудь предмета, который показал бы ей следы короля, не вынуждая прибегать к мысленному зрению, замедлявшему движение. У нее осталось еще немало заклинаний: даже если не учитывать потраченную на

Котов вертушку – четыре заряженных огненными шарами каштана, два куска янтаря с заклинанием Захвата, заклятие Тика, жезл Клинка да еще кристалл с мирной магией Очарования.

Пэллес почувствовала прилив бодрости, улыбнулась про себя и сдержала смешок: решение оказалось таким простым и элегантным! Из сумочки на поясе она достала маленький ограненный сиреневый кварц и настроила мозг на вырезанные на нем символы. Это было не сложнее, чем повернуть ключ в замке, – не пришлось даже задействовать мысленное зрение. Кварц потеплел, и Пэллес вытянула его перед собой на уровне плеча. Камень замигал и налился темно-красным цветом: таким же цветом окрасились едва заметные следы сапог на полу. Пока работало заклинание Плаща, сотворенное Паславой, Пэллес с помощью простенького заклинания Поиска могла видеть следы короля на полу и в тех местах, где он касался рукой стены, то есть могла идти по Лабиринту его же путем.

Кристалл заставлял магию светиться на расстоянии всего трех-четырех метров, и Пэллес не боялась выдать себя. К тому же цвет начинал меркнуть уже в тот момент, когда она делала шаг по направлению к светящемуся следу. При необходимости она могла двигаться быстро и плавно, как вода, а производимый ею шум был так невелик, что легко перекрывался посторонними звуками. Прибавив ходу, чародейка выскочила из Стадиона и пошла по улочкам Лабиринта.

К счастью, тучи над головой разошлись, и сквозь просветы выглядывала луна. Теперь Пэллес видела короля – он шел размашистым ровным шагом всего в сорока – пятидесяти метрах впереди нее. Где-то по дороге он подобрал плащ с капюшоном, но, должно быть, не солгал Паславе, что опаздывает, – он торопился, однако, похоже, не испытывал страха преследования. Да и с чего ему бояться – он услышал бы любого, кто осмелился бы последовать за ним.

Убирая кристалл, Пэллес мрачно улыбнулась. Она сняла сапожки и взяла по одному в каждую руку. После этого бросилась за королем, легко и тихо, на пальцах босых ног, прижимаясь к стенам домов. Утоптанная грязь Лабиринта по краям улиц была выше и суше, чем посередине; к тому же здесь обычно валялись всякие камни, обломки дерева и осколки горшков, так что можно было не опасаться за босые ноги.

Шедший впереди король шагнул в темную арку без дверей. Вместо того чтобы последовать за ним, Пэллес снова натянула сапоги и медленно прошла вокруг здания. Там, на углу третьего этажа, с противоположной от арки стороны, сквозь ставни пробивался лучик света – единственный на весь дом.

Контролируя свое дыхание, Пэллес призвала мысленное зрение и осмотрела переулки вокруг, фасады домов и – насколько возможно – крыши. Переплетающиеся нити Силы не были потревожены, а вокруг, если судить по Оболочкам, обретались только крысы, шнырявшие в тени.

Значит, за домом не следят и не охраняют его; значит, его величество готов пожертвовать собственной безопасностью, лишь бы скрыть происходящее даже от своих людей.

Яростный шум в ушах стал громче. Однако Пэллес удержалась в мысленном зрении, и ярость исчезла. Послушные пальцы сами отыскали в кармане плаща крошечную фигурку хамелеона. Изящная платиновая скульптурка засияла завитками Силы. Сила потянулась в мозг и тело. Сторонний наблюдатель заметил бы, что кожа и одежда Пэллес приняли черно-серый, в лунных пятнах цвет стены, у которой стояла чародейка. Помедлив еще секунду, чтобы прочнее запечатлеть образ в мозгу, она повернулась к стене и с легкостью ящерицы вскарабкалась наверх.

Без малейшего усилия Пэллес повисла на стене у освещенного окна и прислушалась.

– …прежде, чем Берн поймает его. Это жизненно важно для нас, – говорил незнакомый голос. – Берн имеет слишком большое влияние на Ма'элКота, но мне кажется, граф – больной человек с больным мозгом. Сейчас очень важно, чтобы Берн не преуспел, и я пытаюсь помешать ему, И не уверяйте меня, что вам нет до этого никакого дела, – трое из пяти погибших были опознаны как ваши подданные. А остальные двое наверняка тоже принадлежали к ним.

– Если б я мог отдать вам его, я сделал бы это, ваша милость. – Голос короля звучал слишком почтительно, а точнее, угодливо. – Я не требую от своих подданных полного отчета в их действиях, я знаю только об их доходах. Если же кто-то из них решил подзаработать за счет Саймона Клоунса, то сие не касается меня до тех пор, пока я получаю десятину. Однако это были мои люди, и я надеюсь получить компенсацию.

«Ваша милость? Так это, наверное, сам Тоа-Сителл! – подумала Пэллес, чувствуя, как заныло в животе. Внезапно ей стало ясно, почему для встречи был выбран именно этот час, когда вокруг не было ни души. – Так это он. Король Канта предал нас всех. Я должна была предвидеть это – он лучший друг Кейна. Но… о боги, я так надеялась, что он тут ни при чем!»

У нее перед глазами возникли окровавленные лица близнецов, Ламорака и Таланн.

«Я могла бы отомстить за обоих, Сейчас. Сию секунду. Активировать огненный шар и зашвырнуть каштан через щель в ставнях. Осталось бы только упасть на землю, чтобы оказаться вне радиуса действия заклинания. Я даже не услышала бы их криков, когда они начали бы гореть».

Она выбросила эту мысль из головы. «Я слишком долго прожила с Хэри». Она хорошо понимала, только ярость толкает ее на месть, а то, что ярость была праведной, лишь осложняло дело.

«Но я не совершу этого, – рассуждала Пэллес. – Я буду ждать и слушать. Если даже придется пойти на убийство, лучше сначала выяснить, что происходит».

– По-моему, ты не понимаешь серьезности сложившейся ситуации, – снова заговорил незнакомый голос. Он был абсолютно безмятежен, словно его хозяин заказывал себе завтрак. – Саймон Клоунс уже обратил на себя внимание императора. Он не только ухитряется действовать безнаказанно в самой столице Империи – его символ стал появляться на стенах внутри дворца!

«Ха, видно, народ на мне просто помешался».

– Я делаю все, что в моих силах, Тоа-Сителл. Похоже, никто не знает настоящего имени Саймона Клоунса и даже не подозревает, где тот появится в следующий раз.

«Можно только поблагодарить за это Конноса и его заклинание».

– Похоже, – заметил Тоа-Сителл, – выкраденные Клоун-сом люди все еще находятся в пределах Анханы. Сейчас их семнадцать, но многие взяли с собой семьи, так что общее количество беглецов составляет тридцать восемь человек. Возможно, вам следовало бы обратить усилия на поиски их убежища.

Пэллес вздрогнула и выхватила из поясной сумочки каштан, Она не видела написанных на нем знаков власти, поскольку не вошла в состояние мысленного зрения, однако ей казалось, будто руны жгут руку.

Возможно, ей все-таки придется убить их.

«Король знает, где они; заклинание Конноса не могло скрыть местонахождение. Отнять две жизни, но спасти тридцать шесть».

Пэллес глубоко вдохнула, готовя свое тело к действию и одновременно подавляя любые эмоции.