
Франция. Убийственный Париж
Михаил Трофименков
Увлекательная книга культового российского кинокритика Михаила Трофименкова, повествующая о криминальной жизни французской столицы. Культовый кинокритик Михаил Трофименков, сотрудник издательского дома «Коммерсантъ», профессиональный историк, удостоенный всех возможных и невозможных наград в области журналистики, в этой книге выступает в неожиданном амплуа. Он открывает читателям опасный, подпольный, призрачный Париж преступлений и заговоров, безумцев-оборотней и бандитов-романтиков. Париж, который на уголовном жаргоне именуют Панамой: увидев его, действительно ничего не стоит умереть. Париж, в котором Жорж Сименон, Пабло Пикассо и Эдит Пиаф — герои невыдуманных детективных историй. Порой автор воображает себя Шерлоком Холмсом, которому по зубам загадки, неразрешимые для сыщиков с набережной Ювелиров, но он имеет на это право. Впервые приехав в столицу Франции двадцать лет назад, автор уже через неделю оказался в камере на той самой легендарной набережной, и с тех пор судьба не раз сводила его с королями и джокерами местного преступного мира. Прочитав эту книгу, вы никогда больше не сможете смотреть на Панаму глазами туриста: за каждым фасадом вам будут чудиться новые «парижские тайны».Михаил Трофименков
Убийственный Париж

Автор благодарит:
Марину Кронидову,
первого читателя
и «внутреннего редактора» книги, —
за ее безупречную интуицию, вкус и логику;
Наталию Бродскую —
за титаническую помощь в поисках материалов;
Валерия Кислова —за разгадку филологических ребусов;
Розлин Гране, Патрика Гринаи Филу —
за рассказы о былом;
а также Вильяма Бруя и инспектора,
допрашивавшего автора на набережной Ювелиров, 36,
в сентябре 1990 года, —
за погружение во вселенную комиссара Мегрэ.
ПРЕДИСЛОВИЕ
Бульвар Преступлений
I
Эта книга не притворяется путеводителем по Парижу. Это действительно путеводитель, верный законам жанра: читателей ждет прогулка с остановками по всем двадцати округам французской столицы. Только взгляд на Париж здесь специфический: такого издания нет, насколько я знаю, и в самой Франции. В этом путеводителе Елисейский дворец славен не великими решениями, принятыми в его стенах, а тем, что президент Фор погиб здесь в объятиях великосветской шлюхи, а лучший друг Миттерана престранным образом вышиб себе мозги из револьвера «магнум». Ресторан «Липп» вспоминается не в связи с именами его великих завсегдатаев из мира культуры, а с именем политика, не успевшего переступить порог этого заведения, поскольку прямо на пороге он был похищен и с тех пор никто его не видел. Аллеи Булонского леса не были бы упомянуты, если бы не смерть финансиста, заколотого странным клинком, когда он выгуливал там собак.
Это — другой Париж.
Скажем так: Париж преступлений.
Париж, поставленный то ли с ног на голову, то ли с головы на ноги.
Зыбкий Париж, населенный призраками душегубов, их жертв, их преследователей, их трубадуров.
Париж, который и не Париж вовсе, а Панама, как называют его на воровском арго.
Париж, в котором под подозрение попадают все, и никто не имеет права на презумпцию невиновности в силу своих несомненных заслуг. Великий в будущем президент позорится, инсценируя покушение на самого себя. Великий автор детективов оказывается другом трех убийц и терпит постыдное фиаско в роли частного детектива. Великий адвокат в свободное время изучает сатанистские практики. Великого философа обвиняют в убийстве друга, не менее великого продюсера.
Евреи служат в гестапо, доктора-филантропы потрошат клиентов, миллионеры готовят революции, актеры прикупают бордели.
Писарро подозревают в терроризме, Модильяни — в убийстве, Аполлинера — в краже «Джоконды».
И в одном хороводе кружатся с ними те, чьи подлинные имена не столь известны, как будоражащие фантазию клички: Золотая Каска, Безумный Пьеро, Мамонт.
Как войти в этот Париж? Да очень просто.
Точно так же, как в Париж банальных путеводителей, открывающихся самой банальной фразой.
Хотя бы такой: «Париж — город бульваров».
II
Париж — город бульваров.
Точнее говоря, ста одиннадцати бульваров, из которых сложен скелет французской столицы. Каждый раз, когда городу становилось тесно в своих стенах, на месте укреплений, возведенных по его периметру, прокладывались бульвары.
После 1670 года — на месте крепостных стен Карла V и Людовика XIII. Это одиннадцать Больших бульваров, дугой охватывающих центр правобережного Парижа: Тампль, Монмартр, Бонн-Нувель…
После 1786 года — на месте укреплений, известных как «стена сборщиков пошлин». Это еще двадцать один бульвар: Распай, Монпарнас, Клиши, Бельвиль…
После 1920 года — на месте так называемого пояса Тьера, возведенного в середине XIX века и ставшего в 1870 году для осажденного пруссаками города тюремными стенами. Это двадцать два бульвара, названных в честь наполеоновских маршалов.
Укрепления отделяла от жилых кварталов запретная для строительства зона. По мере того как форты и бастионы становились бесполезными, ее застраивали бидонвилями нищие, деклассированные, разбойные люди. Во французском языке «запретная зона» превратилось просто в «Зону»: синоним параллельного мира «зонар» — «людей Зоны», опасных нищебродов.
Вы не поверите, но в Париже есть бульвар Зоны.
Слово «бульвары» неотделимо от имени барона Жоржа Эжена Османа, префекта департамента Сена в 1853–1870 годах, завершившего формирование современной структуры Парижа: безжалостно круша старый город, он не пощадил даже дом, в котором родился. Осман пробивал новые и расширял старые бульвары. Улицы становились широкими, нарядными, безопасными и чистыми, но — и в этом крылся тайный смысл великой перестройки — их было отныне крайне трудно перегородить баррикадами.
Осман стер с лица земли многие улицы и улочки, но не в его власти было уничтожить бульвар, которого нет ни на одном плане Парижа.
Бульвар дю Крим: бульвар Преступлений.
III
Бульваром Преступлений в XIX веке называли — это знают все, кто видел фильм Марселя Карне «Дети райка» (1945), — разделяющий Третий и Одиннадцатый правобережные округа Парижа бульвар Тампль в старом еврейском квартале Марэ. Его имя — в переводе означающее «Храмовый бульвар» — хранит память о тамплиерах, рыцарях-храмовниках, казненных в начале XIV века по обвинению во всех мыслимых и немыслимых преступлениях и мерзостях. Но бульваром Преступлений его прозвали вовсе не поэтому.
И не потому, что 28 июля 1835 года на подоконнике дома номер 50 преждевременно рванула адская машина, сварганенная из десяти ружейных стволов. Заговор с целью убийства короля Луи Филиппа, принимавшего на бульваре смотр республиканской гвардии, замутил корсиканец Джузеппе Фиески, герой Наполеоновских войн, мошенник, игрок, полицейский провокатор. Король отделался царапиной на лбу, но восемнадцать человек погибли.
И не потому, что в феврале 1857 года Постав Флобер отправлялся из дома номер 42, в котором жил, на заседания суда. Автора «Мадам Бовари», романа, основанного на реальной криминальной коллизии, обвиняли в оскорблении общественной и религиозной морали и добрых нравов.
Нет, бульвар Тампль стал бульваром Преступлений по весьма невинной, даже легкомысленной причине.
В те времена, когда Фиески мастерил свой «многоствольный миномет», восточную сторону бульвара занимали сорок театров, не считая кабаре и кафешантанов. Все они, кроме «Фоли-Мейер», оказавшегося, на свое счастье, на западной стороне и существующего до сих пор, были уничтожены Османом. В полночь 15 июля 1862 года пробил их смертный час, и весь Париж погрузился в траур.
Бульварные, то есть демократические, свободные от догм классицизма, театры играли, естественно, бульварный репертуар, душещипательный и кровожадный. В 1823 году театральный альманах иронически подводил итоги творчества бульварных звезд: «Нами был сделан подсчет всех преступлений, происшедших на бульваре Тампль за двадцать лет. И вот результат. Тотен был заколот кинжалом 16 203 раза; Марти вынес 11 000 отравлений с вариантами; Френуа был различными способами умерщвлен 27 000 раз; мадемуазель Адель Дюпен 75 000 раз была невинной жертвой, соблазненной, похищенной и утопленной; добродетель мадемуазель Левек вынесла 6400 тяжелых обвинений; а мадемуазель Оливье, едва начав свою карьеру, уже 16 000 раз испила чашу преступления и мести. Вот, не считая ошибок, 132 902 преступления, разделенные между пятью индивидуумами, которые отличаются великолепным здоровьем и пользуются всеобщим уважением» [1].
Образ самого знаменитого преступника Франции — Робера Макэра, чье имя стало нарицательным, создал великий актер Фредерик-Леметр. В 1823 году ему предстояло играть в пьесе Бенжамена Антье, Сент-Амана и Полианта «Постоялый двор Андре». Можно предположить, что Леметру было невмоготу участвовать в очередной раз в кроваво-сентиментальной ерунде на грани самопародии. По сюжету, беглые каторжники Макэр и Бертран убивают хозяина постоялого двора и похищают двенадцать тысяч франков. Подозрения падают на нищенку Мари, оказавшуюся брошенной женой Макэра. Приемный сын хозяина, в свою очередь, оказывается их сыном.
2 июля Леметр, выйдя на сцену, произвел на парижан такое же впечатление, как первые панки на лондонцев 1970-х годов. Зеленый сюртук, дырявый и лоснящийся. Некогда белый, щегольской жилет. Фетровая шляпа и женские туфли на каблуках. Пестрые заплаты. Рваный шарф. Черная нашлепка на глазу. Монокль на узловатой веревке. Одна экс-белая экс-перчатка. Сучковатая дубина в руках. По легенде, актер скопировал облик бомжа — клошара, — встреченного им на бульваре.
Леметр принес спектаклю такой триумф, что Морис Алуа и Антье написали специально для него пьесу «Воровской рай» (1833). В раю воров бушевал банкет в честь прибытия Макэра и Бертрана. На занавесе — на фоне ломбарда и биржи — были изображены знаменитые бандиты прошлого и современные мошенники, включая столпов общества: маклеров, адвокатов, дам-благотвори-тельниц, кассира государственного казначейства. Последовали скандал и новый триумф.
В пьесе, названной без затей «Робер Макэр» (1834), Леметр, Антье, Сент-Аман, Оверне и Алуа воскресили Макэра, а Бертрану подарили возможность сбежать на полпути к виселице. Сюжет развивался следующим образом. Остепенившийся бандит создавал в Париже «Общество страхования от воровства» и женился на дочери барона. Но счастье было недолгим: барон оказался жуликом, а «дочь» — его любовницей и вообще потаскухой. Оскорбленные в лучших чувствах, каторжники смылись со сцены на воздушном шаре.
Они улетели, но обещали вернуться и вернулись.
Незримый бульвар Преступлений поныне пересекает весь Париж.
IV
Я не хочу, чтобы эту книгу сочли «Бандитским Парижем».
«Парижские тайны» — еще куда ни шло. В процессе работы я обзавелся «комплексом Шерлока Холмса». Поскольку многие главы посвящены преступлениям, так и не разгаданным или разгаданным не до конца, искушение предложить свою версию, скажем, поджога студии великого режиссера Мельвиля оказалось сильнее меня.
Эта книга — своеобразный очерк истории республиканской Франции начиная с 1870 года. Символично, что падение императора Наполеона III предвещала непропорционально яростная реакция Парижа на вполне криминальное происшествие: кузен императора сгоряча застрелил юного журналиста Виктора Нуара. Это не случайность, а закономерность. Во Франции смерть президента в объятиях любовницы — повод для попытки военного переворота; разоблачение финансовой аферы погружает Париж, пусть и на одну ночь, в омут гражданской войны; а ради того, чтобы никто, боже упаси, не узнал о существовании внебрачной дочери президента, создается целая спецслужба.
Дело вовсе не в том, что во Франции — как везде, как везде — криминал переплетен с политикой. Да, переплетен, но не так, как везде. Для французов преступление — самое честное зеркало общественного неблагополучия, не извращение, а закономерность культуры. Преступления Ландрю, Синей Бороды XXвека, возможны лишь на фоне Первой мировой войны. Немыслимые изуверства «доктора Сатаны» Петио — на фоне нацистской оккупации. Показательно, что во Франции фильмов о преступниках снято больше, чем о гениях культуры: нет фильма об Эмиле Золя (только мини-сериал), зато о налетчике Безумном Пьеро — как минимум четыре. И в отличие от Голливуда (где фильм о Золя сняли еще в 1937 году), преступники во французском кино не дельцы-гангстеры или патологические особи, а символы эпохи.
При всей своей буржуазности, включающей буржуазную размеренность революционных порывов, Франция чтит преступников как стихийных революционеров. Не только тех, кто, как Бонно, грабил банки под черным флагом анархии, или, подобно Месрину, выдавал разбои за городскую герилью. Даже Виолетта Нозьер, бытовая убийца-школьница, отравившая родителей, стала протестной иконой сюрреалистов.
Французы никогда не забывают, что рядом с Орлеанской девой скакал на битву маршал Жиль де Рэ, детоубийца, прототип Синей Бороды. Святость и низость здесь идут рука об руку.
И рука об руку — преступление и искусство. Если судить по количеству громких имен, эту книгу можно перепутать с очерком французской культуры. Французы верят, что гений — преступник не только против окостеневшего языкаискусства, но и в буквальном смысле слова. Величайший поэт XV века Франсуа Вийон — вор и убийца священника. Бомарше, как все помнят со слов пушкинского Моцарта, «кого-то отравил». О маркизе де Саде и говорить нечего. Великие поэты Верлен и Рембо выясняли отношения при помощи ножа и револьвера. Вор и панельный педераст Жене с легкой руки Сартра прослыл «святым и мучеником».
Отец сюрреализма Андре Бретон полагал, что простейший сюрреалистический акт — выйти на улицу с револьвером и стрелять в толпу, пока не кончатся патроны.
Хорошо: смертельно раненный Вийоном священник признался, что сам затеял поножовщину: у Жене было трудное детство: Бретон стрелял в толпу только в своих снах. Но Дебюро! Любимец Парижа, великий мим Жан Гаспар Батист Дебюро, сыгранный в «Детях райка» Жаном Луи Барро. На сцене — нежный, ранимый лунатик, незадачливый воздыхатель Пьеро. А в жизни?
Убийца.
Воскресным вечером 18 апреля 1836 года подмастерье Вьелен, подстрекаемый скучающим хозяином, на выходе из театра «Фюнамбюль» осыпал оскорблениями мима, сопровождаемого женой и детьми, намекая на прошлое Марго, — Дебюро познакомился с ней в веселом доме. Оторвавшись от хулигана, Дебюро спокойно гуляли часа два, но, когда дошли до родной улицы Баньоле, дорогу им, как чертик из коробочки, преградил все тот же мерзкий Арлекин. Дебюро проломил ему висок ударом трости и сдался полиции.
Мим провел месяц в тюрьме Сен-Пелажи. На процесс явился «весь Париж». Репортер «Судебного вестника» объяснил ажиотаж просто и невероятно: «Публика знает Пьеро из „Фюнамбюля“, но не знакома с Дебюро. До сих пор она не видела лица своего любимого паяца без пудры и грима, в котором тот обычно появляется на сцене. И никогда не слышала, как он говорит! Публика знает его выразительный, остроумный и шутливый жест, бесконечно переменчивое лицо, но до сих пор не слыхала его голоса. Теперь вы понимаете, откуда этот интерес, это любопытство?» [2]Актера оправдали.
Бандиты, в свою очередь, считают делом чести оправдать ожидания, возложенные на них культурной традицией, которая утверждает, что «Франция — республика изящной словесности». В заключении или подполье они сочиняют мемуары, детективы, сценарии, обреченные стать бестселлерами среди интеллектуалов. Покровительствует этому писательскому цеху свой «святой». Бандита, бретера и убийцу Пьера Франсуа Ласенера — равноправного с Леметром и Дебюро героя «Детей райка» — обезглавили в 1836 году. В тюрьме он писал романтические стихи, позволившие Бодлеру назвать его «одним из героев современной жизни», впечатлившие Достоевского, включенные Бретоном в легендарную «Антологию черного юмора».
На стезе изящной словесности полицейские не отстают от бандитов. Их «святой патрон» — Эжен Франсуа Видок (1775–1857), бывший каторжник, ставший гением сыска, литератор-мемуарист.
Да что там Видок, если я сам гостил на барже — ржавая руина снаружи, пятизвездочный отель внутри — кокаинового короля «Филу», отсидевшего лет двадцать. Битых три часа он со знанием дела обсуждал с моей женой феномен тургеневских барышень.
Во французских тюрьмах то ли уникальные библиотеки, то ли уникальные сидельцы.
V
Париж стоит не только обедни, но и преступления. Франция относится и к революции, и к преступлению как аперитиву или трапезе. Чревом Парижа называли уничтоженный в 1968 году огромный рынок в квартале Ле-Аль. Преступления питают неистребимое, метафизическое чрево Парижа.
P. S. В 1836 году Леметр вышел на сцену в гриме, недвусмысленно шаржирующем Луи Филиппа: спектакль «Робер Макэр» запретили. Вторую жизнь Макэру подарил великий Оноре Домье. В сюите из ста одного рисунка, опубликованной в журнале «Шаривари» (1836–1838), жулик примерил на себя все уважаемые в обществе профессии, от маклера до врача: любая из них оказывалась золотой жилой. Первый фильм о Робере Макэре — «Робер Макэр и Бертран» (1907) — снял пионер кинематографа Жорж Мельес. В «Приключениях Робера Макэра» (1925) Жана Эпштейна злодея играл Жан Анжело. О нем сняты также телеспектакль Пьера Бюро «Робер Макэр» (1971) с Жаном Маре и два телефильма: в «Робере Макэре» (1976) Роже Каана главную роль сыграл Робер Ирш, а в «Банде Обжоры» (1976) Франсуа Шателя — Франсис Лемер.
Дебюро играли Монти Блю («Любовь Камиллы» Гарри Бомонта, США, 1924), Густав Грюндгенс («Пляска на вулкане» Ханса Штайнхофа, Германия, 1938), Жан Луи Барро («Дети райка»), Саша Гитри («Дебюро» Гитри, 1951), Робер Ирш (телефильм Жана Прата «Дебюро», 1982).
Ласенера в «Детях райка» (1945) играл Морис Эрран, в «Ласенере» (1990) Франсиса Жиро — Даниэль Отей. Видоку повезло больше. Его образ создавало множество актеров: Гарри Бор в фильмах Жерара Буржуа («Молодой Видок, или Как становятся полицейским», 1909; «Видок», 1911), Рене Наварр («Видок» Жана Кемма, 1923), Андре Брюле («Видок» Жака Даруа, 1940), Джордж Сандерс («Скандал в Париже» Дугласа Сирка, США, 1946), Анри Нассье («Кавалер креста смерти» Люсьена Гарнье Реймона, 1947), Бернар Ноэль (телефильм «Видок», 1967), Клод Брассер (телефильм «Новые приключения Видока», 1971–1973), Жерар Депардье («Видок» Питофа, 2001), Бруно Мадинье (телефильм «Маска и перо», 2010).
ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ
Такие книги, как эта, никто не читает в линейной последовательности. Жанр путеводителя обязывает располагать главы, следуя топографической, а не хронологической логике. Однако, поскольку многие герои мелькают в разных главах, автор счел нужным при беглом упоминании того или иного персонажа или преступления указать в скобках номер главы, содержащей подробную о них информацию. Так что при желании эту книгу можно рассматривать как аналог «Игры в классики» Хулио Кортасара.
Играть так играть. По праву автора, я сам — но лишь однажды — нарушу топографический принцип и не откажу себе в удовольствии начать книгу с истории моего самого любимого чудовища.
С истории доктора Петио.
Глава 38
Улица Лезюера, 21
Освенцим на дому (1944)
Парижская городская легенда гласит, что трехэтажный дом по улице Лезюера, 21 — в спесивом Шестнадцатом округе, сразу за площадью Звезды, — в конце 1940-х годов по кирпичику разобрал его хозяин Морис Петио: то ли истребляя память о старшем брате — докторе Марселе Петио, то ли разыскивая тайник с его несметными сокровищами, которых молва насчитала аж на двести миллионов. Но у больного раком Мориса просто не хватило бы на это времени и сил: он пережил брата всего на несколько месяцев. На самом деле дом, принадлежавший до Петио князю фон Коллоредо-Мансфельду и одно время служивший складом мебели актрисе Сесиль Сорель (17), приобрел комик Бурвиль, но не жил там — да и кто бы смог не то что в нем жить, а переступить его порог по доброй воле. Как бы там ни было, дом снесли. Жаль: другого такого дома не было на всем белом свете.
Экстравагантной перепланировкой руководил в 1941 году сам доктор. Ему требовалась треугольная комната для сеансов электротерапии, необычно толстые стены, обитые кожей для звукоизоляции, пятнадцатисантиметровое отверстие с визиром в стене — наблюдать за процедурами, фальшивая дверь. Вокруг дома возвышалась стена до середины третьего этажа, «чтобы пациенты будущей клиники не смущали соседей, а соседи — пациентов» или «чтобы соседские дети не бросали в сад косточки от персиков». Рабочие, как и половина Парижа, боготворили «народного доктора»: Петио бесплатно лечил обездоленных, спешил к ним в любое время суток, словно никогда не спал, презирал комендантский час, и немецкие патрули не замечали его — насвистывавшего человека в бабочке, крутившего педали велосипеда с большой корзиной на багажнике.
Парижане возили в таких корзинах, что удастся раздобыть на черном рынке. Ну а что возил доктор — об этом лучше не думать.
11 марта 1944 года к дому подъехали два полицейских на велосипедах. Соседи жаловались на тошнотворный запах, уже несколько дней источаемый поднимавшимся из трубы черным дымом. «Флики», как называют полицейских во Франции, не располагая ордером, позвонили доктору, попросившему дождаться его. Но, не выдержав зловония, взломали окно и зашли в нежилой на вид дом. Дорогие, но сальные и грязные мебель и ковры соседствовали с выпотрошенным диваном и разнокалиберными шаткими стульями. Запах шел из подвала. Спустившись, «флики» увидели в нервном свете фонариков догорающие в печи расчлененные трупы, выкатившийся из нее обугленный череп, разбросанные по полу обрубки, ошметки плоти, яму с негашеной известью, окровавленный топор, подвешенный к потолку мясницкий крюк.
Судебный врач доктор Поль произвел полную инвентаризацию: «Почти целые трупы и фрагменты тел, два фрагментированных скелета, черепа, торсы, три грудные кости, две малые берцовые кости, тела без головы и половых органов. Бедренные кости, большие берцовые кости, ноги и стенки желудка. Кроме того, 15 кг волос, целые скальпы. Топор, заступ, скальпели. А также 15 кг обугленных костей и 11 кг более свежих останков».
Добрый доктор Петио… Оккупация была дурным сном Парижа, галлюцинацией наяву: властолюбцы получили возможность исполнять самые садистские свои желания. Но даже на фоне эпохи Петио был кошмаром, снившимся самой, и без того кошмарной, галлюцинации, исчадием туманной ночи.
В доме, а также у родственников и друзей Петио нашли шестьсот пятьдесят пять кило вещей в семидесяти двух шикарных чемоданах. В зале суда чемоданы, как вещественные доказательства, будут выситься штабелями до потолка и рухнут с грохотом, чуть не похоронив под собой присяжных.
10 ноября 1944 года на выставку в штабе парижской полиции, что на набережной Ювелиров, тысячи семисот шестидесяти предметов одежды из этих чемоданов выстроилась бесконечная очередь: люди рассчитывали узнать вещи своих пропавших близких. В одном только Париже за годы войны бесследно исчезло около тридцати тысяч человек, их — погибших при бомбежках, угодивших в облаву, ушедших в партизаны, улизнувших за границу — никто не искал. Парижан потрясла пижамка восьмилетнего Рене Кнеллера: друзья знали, что Кнеллеры бежали в нейтральные края, спасенные добрыми людьми от газовых камер.
Но вернемся в день 11 марта… После того, что «флики» увидели в подвале, они были ошеломлены, когда из-за угла вынырнул знакомый силуэт на велосипеде. Еще удивительнее, что они отпустили Петио на все четыре стороны, буквально парализованные первыми же его словами, доверительными и требовательными: «Вы — французы?» То есть: «Вы — патриоты?» Рейх рушился, движение Сопротивления стало теневой властью, ссориться с ним не стоило. Что говорить об обычных «фликах», если даже с директором тюрьмы Сантэ чуть ли ни ежедневно и практически на равных вели переговоры заключенные руководители Сопротивления (31), а главный финансист французского гестапо (37) Жозеф Жоановичи (42) одновременно финансировал боевую подпольную организацию парижских полицейских?! Так что, когда, помешивая угли, Петио по секрету сообщил, что его жертвы — гестаповцы и предатели, а сам он — командир Сопротивления, только что освободившийся из лап гестапо, жандармы ретировались.
Комиссар Массю — прототип Мегрэ — заподозрил руку не столько Сопротивления, сколько французского гестапо, расположенного неподалеку от улицы Лезюера. Но немецкие власти категорически приказали: «Арестовать Петио. Опасный лунатик». Поздно: Петио исчез. На улице Комартен, где в 1933 году доктор, суливший чудодейственное излечение от всех болезней — от плоскостопия до рака, открыл клинику, «фликов» благодушно встретили его жена Жоржетта и пятнадцатилетний сын: «Марсель, наверное, принимает трудные роды». До освобождения Парижа в августе Петио скрывался у преданных ему бывших пациентов.
Только 31 октября агенты спецслужбы подкараулили Петио у станции метро, набросили на голову мешок, затолкали в автомобиль. Было непросто узнать элегантного живчика-брюнета в заросшем бородой «капитане Валери», «герое Сопротивления», «чистильщике», командовавшем расстрелами предателей в казармах Рейи, державшем в нагрудном кармане — в числе пятидесяти припасенных им удостоверений на шесть разных фамилий — членские билеты компартии и общества «Франция — СССР».
Валери — так звали врача, у которого Петио купил кабинет на улице Комартен.
«Капитан Валери» был «отцом солдатам». В сентябре 1944 года двое его подчиненных, убив свидетеля, отобрали двенадцать с половиной миллионов франков у старенького мэра Тессанкура, что недалеко от Парижа. Капитан для виду арестовал их, а потом отпустил, слегка пожурив.
Петио мог бы и дальше безнаказанно играть роль «капитана Валери», стать депутатом или даже министром (о некоторых приближенных президента Миттерана шептались, что их военные послужные списки — чистая беллетристика), но сам все погубил. Возмущенный опубликованной в газете «Резистанс» («Сопротивление») статьей под названием «Петио, солдат рейха», где утверждалось, что доктор в немецкой форме охотился на партизан под Авиньоном, он воспользовался священным правом ответа и передал — через великого мэтра Рене Флорио, защищавшего его в 1942 году от обвинений в торговле наркотиками — в редакцию опровержение. Кто-то узнал характерный почерк «Валери»: у врачей почерк вообще своеобразный.
Петио — убийца: это несомненно. Ему инкриминировали двадцать семь убийств, а он настаивал на том, что «ради Франции», по приказу Сопротивления — «Убийца? Никогда! Я — исполнитель приговоров» — уничтожил шестьдесят три человека: нацистов, уголовников и их подруг. «Девушек-то за что?» — «А что, черт возьми, мне было с ними делать?» Упорствовал Петио только в одном: все «приговоры» приводились в исполнение в лесу Марли, а трупы на улицу Лезюера подкинули во время его отсидки в гестапо.
Вот только, откуда в его чемоданах взялась детская пижама, объяснить он не мог.
Между тем в Марли действительно были найдены трупы. Двоих опознали как служащих немецкой полиции, павших жертвами при сведении счетов.
* * *
Вопрос, убивал Петио несчастных евреев или гестаповцев, аморален. Кто сказал, что труп нациста пахнет лучше, чем труп еврея? Особенно если вспомнить, какон убивал.
«Вы хотите узнать как? Да вы садисты!»
Пользуясь обширными связями, он — под именем доктора Эжена — пустил слух, что может переправлять беглецов из Франции в Аргентину. На приманку клюнули платежеспособные евреи: услуги «Эжена» дорого стоили. Первоначальная такса — двадцать пять тысяч франков — со временем выросла пропорционально риску в четыре раза: с весны 1942 года евреев эшелонами отправляли в лагеря смерти. Но Петио доставались не только наличные: он советовал беглецам брать с собой золото и драгоценности. Первый клиент, сосед-меховщик Иоахим Гущинов, в феврале 1942 года захватил в дорогу бриллиантов на два миллиона. Когда евреи бежали семьями, доктор предлагал гибкий групповой тариф. В качестве бонуса он делал им прививки, требовавшиеся для въезда в Аргентину. Так он убил доктора Бронберже, Кнеллеров, Вольфов, Бахов, Шенкеров, Арнсбергов. Петио на суде утверждал, что некоторые из них, сменив имена, благоденствуют в Латинской Америке, а то, что их не найти, так Америка велика. Других он действительно убил, но это были не настоящие евреи, а внедренные во Францию под видом беженцев из Германии агенты гестапо.
По другой версии, треугольная комната была газовой камерой. Когда клиент приходил к доктору, тот в процессе разговора нажимал потайную кнопку. Раздавался звонок в дверь. Петио просил гостя — «Не дай бог боши, но ничего, я их быстро выставлю» — пройти в потайную комнату. Там люди погибали, вдыхая пары раствора серной кислоты и цианистого калия.
«Освенцим на дому» — звучит эффектно. Сравнение выставленных на опознание вещей из чемоданов Петио с горами обуви или расчесок жертв лагерей смерти тоже эффектно, но поверхностно. Петио — маленький Эйхман, параноик-юдофоб? Почему же он не предложил свои услуги немцам? Да и бежали из Франции не одни евреи. Среди жертв Петио опознали двенадцать евреев и пятнадцать французов, включая четырех бандитов и пять проституток. Он убивал шантажистов-наркоманов, которым поставлял героин, женщин, которым делал запрещенные аборты, ставших опасными «загонщиков», подыскивавших ему клиентов. Доктору было все равно, кого жечь.
Бизнесмен смерти? Скорее клептоман смерти, воровавший и жизни, и вещи, но толком не знавший, как ими распорядиться. Сумасшедший ученый — «доктор Мабузе» — Петио был, безусловно, одержим бредом изобретательства. Или доктор просто любил смерть, упивался тем, что может в равной степени и спасать, и губить?
На судебных фото чисто выбритый Петио неожиданно и тревожно напоминает то ли Антонена Арто, то ли Андре Мальро. Аскетическое, даже вдохновенное лицо интеллектуала с червоточинкой безумия — такой может слышать голоса, видеть призраков.
Конечно, он безумец, но ведь были нормальные люди, знавшие, что доктор убивает, и относившиеся к этому вполне прагматически. Соседи в начале марта 1944 года заметили: дом номер 21 оживал по ночам, какие-то люди грузили в автомобили — а автомобили были тогда привилегией оккупантов и их пособников — какие-то чемоданы.
Доктора держало на крючке французское гестапо, узнавшее о нем от «загонщицы», румынской еврейки Эриан Кахане, любовницы немецкого офицера. То ли почуяв поживу, то ли собираясь сдать «Эжена» немцам, шеф гестапо Лафон привел к нему трех сбитых английских летчиков, которых его люди нашли и припрятали для подобных провокаций. Вслед за ними в дом на улице Лезюера ворвался напарник Лафона, экс-инспектор Бонни со своими головорезами. Но кошмарить «Эжена» не пришлось, племянник Лафона, сутенер Поль Клавье, узнал довоенного друга, лечившего его и его «цыпочек». Приятели откупорили коньяк. Бонни — вот он, неистребимый инстинкт старой ищейки — обыскал дом. Обнаружилось много интересного: колбы с заспиртованными вагинами, два расчлененных тела. Бонни срочно вызвал Лафона.
Рецидивист Лафон не испытывал к Петио профессиональной солидарности: беспредельщики лишь мешают жить честным ворам. Но вечной головной болью Лафона были трупы тех, с кем он чего-то не поделил. Куда их девать? Обратишься к немцам — те не поймут. Доктор же так наладил утилизацию трупов, что невольно пожалеешь, что не получил образования. Короче, Лафон приватизировал Петио. Отныне доктор делился с ним выручкой и избавлял шефа гестапо от головной боли по поводу мешающихся под ногами трупов. Лафон же подгонял ему клиентов: в марте 1943 года Петио разделался с умыкнувшими чуть ли ни десять миллионов из гестаповского общака Жо «Боксером» Реокре, Адриеном «Баском» Эстебетеги, Жозефом «Марсельцем Зе» Пьерески, Франсуа Альбертини и их спутницами.
Зверюга Реокре признался друзьям, что от первой встречи с «Эженом» у него мурашки по спине побежали. Вторая встреча стала последней.
Существует версия — отдающая, впрочем, какой-то цыганщиной, — связывающая исчезновение сокровищ Петио именно с французским гестапо. Якобы чемоданы с добычей боевики Лафона вывезли в городок Вильнев, куда Петио отправился на похороны тетки. В гробу тетино место заняли брильянты Гущинова и прочих несчастных. Вот только когда после войны один из участников этой экспедиции разрыл могилу, золота и камешков в ней не оказалось. Это можно было бы списать на фантазии уголовника, заработавшего несколько франков на продаже этой байки журналистам, если бы не упомянутая им странная деталь: тела в гробу также не обнаружилось.
* * *
В мае 1943 года в дверь Петио постучал промышленник Иван Дрейфус, спасенный друзьями за огромную взятку из эшелона, направлявшегося в Освенцим. Богатство позволило ему умереть не в общей черт знает с кем газовой камере, а в персональной. Беда лишь в том, что его история была липой: Дрейфуса подослало настоящее, немецкое гестапо.
Петио так широко развернул свое предприятие, что о нем прослышали немцы. Им было плевать на то, что исчезают евреи. Другое дело — подпольная группа с окном на испанской границе. На доктора вышел второй агент, и 21 мая его взяли. Он восемь месяцев молчал под пытками в тюрьме Френ, а сокамерникам рассказывал, как пускал под откос эшелоны и жег на аэродромах «мессершмитты». Петио освободили, ничего не добившись, 8 февраля 1944 года: о доме на улице Лезюера, купленном в сентябре 1941 года за пятьсот тысяч на имя брата Мориса, гестапо не знало.
Нехороший дом тем временем жил своей смертью. Там побывал Морис: трупов не видел, но обнаружил в изобилии немецкую форму, которую сжег, как и список пятидесяти пяти жертв. Дом использовал по прямому назначению Лафон, не сумевший выручить Петио из гестапо: в ямы с негашеной известью были брошены его конкуренты из «корсиканского гестапо» — он очень не любил корсиканцев. Петио было чем заняться на улице Лезюера: Лафон плохо убирал за собой. Впрочем, безусловно, что в феврале-марте 1944 года продолжал убивать и сам доктор.
Версию о работе Петио еще и на подполье тоже нельзя отвергать. Петио слыл социалистом. В 1925 году его выбрали большинством в восемьдесят процентов голосов мэром Вильнева от партии Леона Блюма. Судебные преследования мэра за растраты, воровство электричества, кражу керосина и могильного креста (господи, крест-то ему зачем?) избиратели сочли кознями правых.
Впрочем, доктор не только подкручивал счетчик, но, возможно, уже тогда убивал. В 1926 году исчезла служанка, беременная от него и способная испортить его политическую карьеру. В 1930 году в своем доме была забита и сожжена мадам Дебов, считавшаяся любовницей Петио: накануне она взяла в банке двести восемьдесят тысяч франков. Некто Фраско утверждал, что видел Петио на месте преступления, но, как баран, сделал у доктора укол от ревматизма и через три часа умер от аневризмы, как гласило свидетельство о смерти, выписанное самим Петио: перед войной он получит — весьма кстати — право выписывать свидетельства о смерти в Девятом округе Парижа. Но его вина в этих смертях не очевидна, как и причастность к отрезанным головам и частям тела, выловленным из Сены в 1941–1942 годах.
Хотя доктор Поль был уверен, что, исследуя находки с улицы Лезюера, он узнал ту же руку, что расчленяла жертв Сены, и это, безусловно, была рука опытного врача, имевшего неаппетитную привычку в минуты перекура втыкать скальпель в бедро трупа.
Петио утверждал, что Сопротивление помогло ему избежать отправки на работу в рейх, а от пациентов своей клиники он получал информацию о передвижениях вермахта. Никто не слышал о руководимой им группе «Флай-Токс», названной в честь популярного инсектицида, ну и что? Бывало, из целой группы выживал один человек. Он был в курсе дел подполья, возможно набравшись информации от восхищенных его мужеством сокамерников. Но даже в хаосе 1944 года вряд ли можно было вот так, человеку с улицы, преобразиться в капитана контрразведки. По словам одного из тех, кто укрывал его, Петио вечерами исчезал, а на рассвете приносил оружие, «отобранное у патруля». Правда, на суде доктор рассказал, что убивал немцев секретным оружием, не оставляя следов, но большего сказать не может из опасения повредить интересам Франции.
Мэтр Флорио строил защиту Петио на его невменяемости. В 1914 году семнадцатилетнего Марселя арестовали за кражу: психиатры отметили, что мальчик не отвечает за свои поступки. В 1916 году раненый солдат Петио украл казенное одеяло в госпитале: в военной тюрьме его признали параноиком, но вернули в окопы. Лишь в 1918 году после второго ранения его комиссовали по психической болезни. Благодаря ветеранским льготам Петио без проблем поступил в Сорбонну и закончил ее с отличием, а в 1922 году трижды признанный ненормальным доктор открыл кабинет в Вильневе. Перед войной список его диагнозов пополнился. В 1936 году он украл медицинский справочник из книжного магазина в Латинском квартале, напал на «флика», сбежал, через два дня сдался, а на суде заявил, что «гений не заботится о низких материях»: в момент кражи он обдумывал новое великое изобретение. Суд на семь месяцев определил Петио в лечебницу. Однако в 1945 году его сочли вменяемым.
Получается — удивлялся Флорио, — что, полностью излечившись, Петио принялся убивать направо и налево. «Как это? Моего подзащитного заперли в лечебницу за кражу книги в магазине. А сейчас его, обвиненного в двадцати семи убийствах, держат за совершенно нормального и здравомыслящего?! Пытались ли выяснить, были ли проблемы у его родственников? Разве у его сестры не нашли признаки умственной отсталости?» Эксперт возразил: «Близкие родственники Петио совершенно уравновешены психически: и сестра, и все остальные». Флорио развел руками: «Мне очень жаль, но у моего подзащитного нет сестры».
Флорио произнес тогда одну из своих лучших речей: «В конце концов, Петио — не первый врач, у которого умирают пациенты». Зал рукоплескал стоя.
Петио оказался пророком: перед началом процесса он сказал своим стражам в Сантэ: «Это будет чудесно. Мой процесс всех развеселит».
Его долго не могли добудиться на рассвете 25 мая 1946 года. Петио зевал, потягивался, а протерев глаза, бросил прокурору Дюпену: «Ты меня достал». Хочет ли он сказать что-то перед смертью? Петио удивился: «Я же сказал: „достали“». Когда ему отрезали воротник рубашки, поморщился: «Глупо портить такую хорошую вещь». На гильотину он шел, пританцовывая, расцеловал Флорио, предупредил присутствующих: «Господа, мой последний совет: не смотрите. Ничего красивого вы не увидите». От его последних, произнесенных с улыбкой слов «Я путешественник, выбывающий со своим багажом» веет инфернальным холодком: не чемоданы же своих жертв доктор имел в виду.
Говорят, его отрубленная голова улыбалась.
Вскоре после казни вдова и сын доктора уехали в Аргентину, и с тех пор их никто не видел.
А дом, значит, купил Бурвиль. Страшные все-таки люди эти комики.
P. S. Петио — прототип марсельского доктора Марту (Джеймс Робертсон Джастис) в фильме Хьюго Фрегоне-зе «Семь громов» (США, 1957). В фильме Кристиана де Шалонжа «Доктор Петио» (1990) заглавную роль исполнил великий Мишель Серро. Существует испанская поделка «Преступления Петио» (1973) Хосе Луиса Мадрида. Аллюзии на его подвиги несомненны в черной комедии Марка Каро и Жана Пьера Жене «Деликатессен» (1991). Как просто присвоить себе заслуги перед Сопротивлением, растолковал Жак Одиар в «Очень скромном герое» (1996).
ПЕРВЫЙ ОКРУГ
Глава 1
Улица Де-Бон-Занфан, 21
Адские кастрюли (1892)
Улицу Де-Бон-Занфан
(
Dans la rue des Bons-Enfants,)
Задарма продам-отдам.
(
On vend tout au plus offrant.)
Где стоял комиссариат,
(
Y avait un commissariat,)
Там зияет пустота.
(
Et maintenant il n’est plus la.)
Фантастический заряд
(
Une explosion fantastique,)
Камни накрошил в салат.
(
N’en a pas laisse une brique,)
Все грешат на Фантомаса,
(
On crut qu’e’etait Fantomas,)
Ну а это — борьба классов
[3]!
(
Mais e’etait la lutte des classes!)
Автором «Явы улицы Де-Бон-Занфан» на диске революционных песен, вышедшем в 1973 году, был назван Реймон Каллемен, казненный в 1913 году анархист из легендарной «банды Бонно» (45). На самом деле стилизацию под яву, танец парижских низов, сочинил философ и режиссер Ги Дебор, если и террорист, то интеллектуальный (41).
8 ноября 1892 года привратник дома номер 11 по авеню Оперы обнаружил на ступенях лестницы запаянные кухонные судки. Бережнее, чем младенца, чтобы, не дай бог, не встряхнуть, отнес в ближайший комиссариат — в дом номер 21 по коротенькой, всего статридцатичетырехметровой, Бон-Занфан.
Поглазеть на судки сбежался весь околоток, и какой-то «комиссар Жюв» немедля уронил их на пол. Ну вот, собственно говоря, и всё. Как справедливо отмечено в «Яве», личный состав долго соскребали с потолка. Бомба ударного действия разорвала пятерых. Шестой умер на месте от сердечного приступа.
Все это великолепие разыгралось, заметьте, в квартале Пале-Рояль, в двух шагах от самого королевского дворца, Лувра, «Комеди франсез» и резиденции Госсовета.
Бдительный консьерж ждал адских судков. На авеню Оперы располагалась дирекция шахт в Кармо (Пиринеи), собственности барона Рея, отличавшегося, даже по тогдашним меркам, особым презрением к рабочим. В августе-октябре там прошла великая, как ее называют, стачка против увольнения рабочего-социалиста, избранного мэром. Горняки добились отставки дирекции, не испугавшись брошенных в Кармо полутора тысяч солдат.
У анархистов имелось досадное обыкновение мстить виновникам репрессий. А репрессии были столь же безжалостны, как эксплуатация: за раз государство убивало больше невинных, чем анархисты за десять лет. 1 мая 1891 года в Фурми солдаты стреляли в толпу: девять убитых, тридцать пять раненых, включая детей.
Консьерж знал: в судках — смерть. Такую же бомбу подложил 11 марта 1892 года Равашоль в дом судьи Бенуа, осудившего анархистов, раненных и жестоко избитых на демонстрации в Клиши в тот же страшный перво-май 1891 года.
Если 1970-е войдут в историю как «свинцовые годы» террора, то 1890-е — «годы динамита». Шок, ужас, отчаяние левых после резни карателями двадцати пяти тысяч парижских коммунаров в 1871 году объясняют, почему 14 июля 1881 года Международный конгресс анархистов в Лондоне одобрил самую эффективную форму пропаганды — «пропаганду действием». Ее суть отчеканила, вернувшись с каторги, Красная Дева Коммуны Луиза Мишель: «Неужели у вас нет кирок, чтобы выкопать подполье, динамита, чтобы взорвать Париж, керосина, чтобы все сжечь?»
Теракты во Франции — детские шалости по сравнению с Испанией или Италией, где анархисты десятилетиями вели кровавую войну с обществом. Но, чтобы напугать Париж, достаточно сущего пустяка — бутылки с кислотой, брошенной 5 марта 1886 года Шарлем Галло в толпу на бирже: толку ноль, а вони много. Он еще пострелял из револьвера, ни в кого не попав: это явно не стоило двадцати лет каторги, на которой Галло заработает смертный приговор.
Анархисты действовали по «сетевому принципу»: у них не было ни штаба, ни боевой организации. Идейные одиночки выплескивали накопленный за годы унижений гнев. Часто это выглядело совершенно уродски.
Двадцатитрехлетний рабочий Эмиль Флорион явился в октябре 1881 года в Париж, чтобы убить председателя палаты депутатов, одного из отцов республики Леона Гамбетта. Поняв, что цель недостижима, дважды выстрелил, промазав, в «первого встречного буржуа», оказавшегося врачом.
Сапожник Леон Леотье, безработный и голодный, 13 ноября 1892 года в ресторане «Ле Буйон Дюваль» ударил ножом клиента — за то, что тот был увешан орденами. Жертва оказалась сербским министром Георгиевичем: приговоренного к пожизненной каторге Леотье убьют при подавлении бунта в октябре 1894 года в числе тринадцати каторжан.
В анархистах, пусть и «божьих», ходил даже бродяга Жозеф Ваше, несчастный, невменяемый выродок, истерзанный мигренями: в его голове после попытки самоубийства сидели две пули. Он бесповоротно превратился в чудовище, когда в его больном мозгу смешались католический мистицизм, впитанный с детства, и гимны насилию, которых он наслушался от лионских анархистов. Его казнили 31 декабря 1898 года в Бурган-Брессе за одиннадцать изуверских убийств, но, вероятно, Ваше отнял не менее тридцати жизней. Символ эпохи: безумного убийцу казнил безумный палач Дейблер, которому при каждой казни чудилось, что кровь клиента залила ему лицо.
Две-три бомбы Равашоля никого не убили. Пропуск на гильотину ему обеспечили пять убийств с целью ограбления, совершенных в 1886–1891 годах, включая убийство девяностотрехлетнего отшельника, полвека жившего на подаяние. Равашоль оправдывал убийства женщин и стариков необходимостью удовлетворять личные потребности и поддерживать дело анархии. В поисках драгоценностей он осквернил могилу графини де Рошетайе.
Но как бы глупы и жестоки ни были поступки анархистов, перед лицом смерти они вели себя образцово: крик «Да здравствует анархия!» и революционные песни обрывал лишь нож гильотины.
* * *
В 1892 году страх перед террором достиг апогея. Буржуазные кварталы выглядели так, словно перешли на осадное положение и добровольно соблюдают комендантский час. Сильные мира сего получили две тысячи девятьсот шестьдесят семь писем с угрозами, напуганные судьи дважды сбегали с процессов. Комиссара, арестовавшего Равашоля, домовладелец выставил на улицу, опасаясь, что анархисты взорвут дом, а платить будет кто? Вольтер? Бомб тоже было немало, но они, как правило, не взрывались, или не приносили вреда, или убивали самих бомбистов.
«Везучую» бомбу подложил на авеню Оперы двадцатилетний Эмиль Анри, поразительное исключение из череды убийц с исковерканными от рождения судьбами. Анри не был бастардом, как Равашоль, обреченный на тяжкий труд с восьми лет, не играл на танцульках на аккордеоне за пять франков, не воровал с голодухи кур. Его не сажали, как Огюста Вайана, в тринадцать лет за безбилетный проезд на поезде, а в семнадцать — за неоплаченный обед в ресторане.
Его отец, Фортюне Анри (1821–1882), поэт и журналист, если припирала нужда, мог работать и сафьянщиком, и сапожником. Но это был его сознательный выбор: все его братья и сестры, несмотря на скромное происхождение, получили, как и он сам, отличное образование и обитали в шикарном Шестнадцатом округе. Фортюне же стал фурьеристом, сторонником альтернативной педагогики, основанной на игровом и образном восприятии мира. Издание оппозиционных журналов стоило ему при империи не менее пяти приговоров. Войдя в руководство Коммуны, он ратовал за перемирие, но, убедившись, что версальцы жаждут крови, произнес воинственную речь на обломках Вандомской колонны и проголосовал за казни заложников. Он руководил последним очагом сопротивления в Бельвиле, бежал, переодевшись маляром, в Испанию. Заочно приговоренный к смерти, Фортюне удачно устроился директором шахты, затем фабрики по переработке ртути, от последствий отравления которой он и умрет. В Испании родился Эмиль.
Учителя называли его идеальным, честнейшим на свете ребенком. По иронии судьбы, хуже всего давалась будущему пиротехнику химия, а на вступительном экзамене в Политехническом институте ему достался вопрос о взрывоопасных свойствах хлора. В институт Эмиль не поступил, но всякий раз, даже уволенный откуда-нибудь за анархизм, находил новую неплохую работу.
Говорят, он был усердным спиритом, советовался с духом святого Людовика и еще в 1892 году сочинял такие стихи: «Я вижу: ангелы / И богини любви / Сбегаются ко мне и по очереди / Поют мне хвалу».
Как и отец, сначала Эмиль был против террора, но затем понял, что пропаганда ничего не изменит. В августе 1892 года в журнале «Л’Андэор» он спорил с классиком анархизма Эррико Малатестой, предостерегавшим против того, чтобы переступать черту насилия. Уже 8 ноября Анри переступил свою черту.
Полиция стояла на ушах, но Анри сумел бежать в Англию. В тюрьму на два года угодил 8 декабря 1892 года его старший брат Фортюне-младший. Анри же, вернувшись через год в Париж под именем Луи Дюбуа, снял комнату в Бельвиле и наладил изготовление «адских машин». 9 декабря 1893 года Вайан швырнул в Палате депутатов начиненную гвоздями бомбу, ранив пятьдесят человек. Тяжелее всех пострадал сам бомбист — лишь это помешало ему скрыться. Анархизм вступил в замкнутый круг: провокация — репрессии — террор — репрессии — террор. 12 и 18 декабря были приняты первые два (третий примут 28 июля 1894 года) «злодейских закона», аннулированных лишь 23 декабря 1992 года, каравших за пропаганду анархии, за создание злоумышленных объединений, удушавших свободу прессы. В ночь на 1 января 1894 года полиция провела две тысячи обысков — напоминавших скорее погромы — квартир, клубов и редакций. Началась великая охота на ведьм: к лету за решеткой оказались пятьсот подозреваемых в «экстремизме».
Камиль Писарро, импрессионист и анархист, ужасался в письме к сыну: «Подумай только, консьержке разрешено вскрывать письма, достаточно доноса, чтобы человека отправили в тюрьму и в ссылку, и нет никакой защиты» [4]. Одним из первых взяли его доброго знакомого Жана Грава: теоретик анархии мечтал использовать искусство как средство социальной борьбы. «Призывы к убийствам, грабежам и поджогам», содержавшиеся в его книге «Отмирающее общество и анархия» (1892), стоили Граву 24 февраля двух лет тюрьмы и тысячи франков штрафа.
5 февраля во Франции впервые казнили человека, который никого не убил, — Вайана. Анри решил действовать. Все это время в Париже погромыхивали бомбочки, но он приготовил нечто особенное.
12 февраля в 21 час он вошел в кафе «Терминус» на вокзале Сен-Лазар, раскурил сигару, подпалил ею бикфордов шнур и подбросил в воздух жестяные судки. Судки ударились о люстру: взрывная волна разнесла зеркала, превратила в груду обломков мраморные столики, ранила двадцать человек, одного — смертельно. Поднялась неописуемая паника. Один лишь гарсон не утратил самообладания, бросившись за убегавшим Анри: тот отстреливался, серьезно ранил полицейского, но все-таки попался. Первые два дня на допросах он упорно именовал себя Бретоном, потом назвал свое настоящее имя.
12 февраля 1894 года — такая же символическая дата в истории, как 11 сентября 2001 года. Ранее анархисты метили во властителей, промышленников, церковников, полицейских-палачей, судей, шпиков. Анри стал пионером безадресного террора. Да, 25 апреля 1892 года бомба убила хозяина и клиента ресторана «Вери», но мишенью был гарсон, выдавший Равашоля. У Анри же не было мишени. На упреки судьи в том, что жертвами стали невиновные, он ответил легендарной формулой: «Невиновных нет. Есть глупая и претенциозная масса, всегда принимающая сторону сильного. Я люблю всех людей за их человеческую суть и за то, кем они могли бы быть, но презираю за то, каковы они есть».
Писатель-анархист Октав Мирбо ужасался: «Смертельный враг анархии не сделал бы большего, чем этот Эмиль Анри, бросив свою необъяснимую бомбу в гущу спокойных и безымянных людей, пришедших в кафе пропустить стаканчик перед сном». Даже Фортюне-младший, будущий создатель анархистской колонии в Арденнах, выдавил в оправдание брата лишь: он совершил «преступление на почве страсти».
Что мог еще сказать ошеломленный Фортюне? Эмиль вышел из тени старшего брата, ярчайшего, непримиримого оратора, воплотив то, о чем Фортюне лишь говорил. Это он, а не Эмиль призывал «вспороть животы четырем-пяти хозяевам» и заходился 18 июня 1892 года на митинге в защиту Равашоля: «Наносить удары, пока буржуа не исчезнут! Если для спасения половины человечества придется убить другую половину, пусть ее убьют». Эмиль в те дни как раз осуждал Равашоля: «Настоящий анархист убьет своего врага, но не станет взрывать дома с женщинами, детьми, трудящимися и слугами».
Те, кто одобрил жест Анри, не витийствовали, а действовали: Анри убивал даже из-за решетки. Друзья, едва узнав о взрыве, вынесли из его комнаты запас готовых бомб: их унаследовал двадцатидевятилетний бельгиец Амедей Повель. 14 февраля одну из них обезвредили в банке «Сосьете женераль» на улице Прованса. 20 февраля Повель, назвавшись Ребоди, уведомил полицию письмом, что покончит с собой. На улицах Сен-Жак и Сен-Мартен он заминировал оба входа в мебилирашки, адрес которых указал в письме, с тем расчетом, что полицейские, примчавшиеся вынимать «Ребоди» из петли, взлетят на воздух. Одна бомба убила домохозяйку, вторая — никого.
15 марта превратился в кровавое месиво сам Повель: бомба, которую он принес на мессу в церкви Мадлен в разгар Великого поста, сработала, когда он проходил сквозь вращающиеся двери.
4 апреля рванула бомба, спрятанная в горшке с гиацинтом, в ресторане «Фуайо» вблизи Люксембургского сада. Поэт-анархист, переводчик Петрония и тяжелый опиоман Лоран Тайад, случайно оказавшийся в этом, в высшей степени буржуазном, месте, лишился глаза, но не отрекся от своей недавней апологии Вайана: «Что значат жертвы, если жест прекрасен». Впрочем, Тайаду, выдержавшему свыше тридцати дуэлей, было не привыкать к ранам. Вплоть до нелепой ссоры с единомышленниками, которая в 1905 году приведет его в консервативный лагерь, Тайад оставался верен анархии и в октябре 1901-го даже был осужден на год тюрьмы за «подстрекательство к убийству» русского царя.
По обвинению в покушении 26 апреля арестовали Феликса Фенеона, друга Тайада, тонкого критика, денди с остроконечной бородкой, первооткрывателя и пропагандиста всего нового в искусстве — от Лотреамона и Рембо до пуантилистов. Портреты «этого человека с нарочитым видом американского Мефистофеля», имевшего, по словам поэта-символиста Реми де Гурмона, «мужество скомпрометировать себя во имя планов, которые он считал безумными, но все ж справедливыми и яркими» [5], писали и рисовали Феликс Валлотон, Максимилиан Люс, Поль Синьяк. Фенеон служил в военном ведомстве, где слыл виртуозным сочинителем бюрократических рапортов. Под колпак его взяли 9 марта, когда стукач «Лека» записал в кафе «Дельта» разговор рисовальщиков закрытого анархистского журнала «Ле пер пенар» о некоем соратнике из министерства обороны.
Генерал Жорж Буланже, военный министр и путчист-неудачник, вряд ли сказал бы, что «на Фенеона можно положиться», будь он знаком с таким образчиком его черного юмора: «Полицейский Морис Марюллас вышиб себе мозги. Спасем от забвения имя этого честного человека». Фенеон на пару с Анри редактировал «Л’Ан-Дэ-ор», получал на свое имя и на имя племянницы обширную переписку анархистов-эмигрантов, вместе с жившим напротив анархистом Александром Коэном переводил пьесы Герхарта Гауптмана, запрещенные во Франции за бунтарский дух. Наконец, у него жил Луи Арман Мата, друг Анри, до последнего отговаривавший его от взрыва в кафе. Обыск у Фенеона 5 апреля ничего не дал: изъяли несколько газет да визитные карточки Тайада, Мирбо, Писарро. Но 24 апреля арестовали Мата, на следующий день в столе в министерском кабинете Фенеона нашли флакон с ртутью и спичечный коробок с одиннадцатью детонаторами: очевидно, Мата забрал их с квартиры Анри и отдал Фенеону.
Артистические круги несли все новые потери. 27 июля взяли пуантилиста Люса, затем — шведского художника Ивана Агели. Монмартр охватила паника: Писарро, Мирбо, писатели Поль Адам и Бернар Лазар, художники Теофиль Стейнлен и Поль Наполеон Руанар от греха подальше покинули Францию. (Жесткий контроль за богемой сохранится и после прекращения анархистского террора: через несколько лет в списки анархистов, подлежащих интернированию в лагерь в случае всеобщей мобилизации, попадет живописец Рауль Дюфи.) Закрылись все анархистские издания. Впрочем, в эпоху, когда Стефан Малларме на вопрос о Равашоле ответил, что не может «обсуждать поступки святых», рецептуру взрывчатки публиковали даже символистские журналы. Еще один символист — Адам воспел осквернение Равашолем могил: «кольца со склизких рук» графини де Рошетайе «могут на целый месяц спасти от голода семью отверженных».
Декаденты, говорите, эстеты? «Башня из слоновой кости»?
* * *
6 августа Агели, Грава (повторно), Коэна (заочно), Люса, Мата, Фенеона, вывели на показательный «Процесс тридцати». По своей драматургии он предварял сталинские процессы и наследовал практике так называемых процессов-амальгам времен Великой французской революции. На одну скамью усадили девятнадцать теоретиков анархии и, дабы скомпрометировать анархизм, одиннадцать «иллегалистов» — уголовников, подводивших под грабежи идейную базу. По версии властей, одержимых теорией заговора, это и был законспирированный центр, адский генштаб, стоявший за всеми покушениями.
Фенеон в ожидании суда коротал время в камере за переводом «Нортенгерского аббатства» Джейн Остин. Не знакомый с ним лично Таде Натансон, выдающийся коллекционер и издатель, нанял ему адвоката Эдгара Деманжа, златоуста, добившегося в 1870 году оправдания князя-убийцы Бонапарта (35), будущего защитника Дрейфуса.
«Вы анархист, мсье Фенеон?» — «Нет, я бургундец, рожденный в Турине». Отвечая на первый же вопрос обвинителя Леона Жюля Бюло, фанатичного анархо-борца, Фенеон перехватил инициативу и превратил слушания в интеллектуальный цирк. Цирк, в котором он рисковал головой.
«Вас видели беседующим с анархистами под уличным фонарем». — «Не будете ли вы так любезны уточнить, где именно находится это „под фонарем“?»
Когда Бюло, прервав заседание, умчался в ванную — кто-то прислал ему пакет с дерьмом, — Фенеон констатировал: «Со времен Понтия Пилата мир не видел судьи, столь демонстративно умывающего руки».
Фенеон убедил суд, что детонаторы нашел на улице его покойный отец, ртуть пригодна для изготовления не только бомб, но и термометров с барометрами, а подозрительные личности, которые, как стукнул консьерж, посещали его, — писатели и художники.
Анри между тем признал, что флакон с ртутью принадлежал ему. Фенеон небрежно парировал: «Если бы Анри предъявили бочку ртути, он и ее признал бы своей. Он был не чужд похвальбе». Фенеон не дал показаний ни против кого из анархистов, заверив председателя суда, что в случае чего не станет свидетельствовать и против него тоже.
Рисковую наглость Фенеона смягчили показания Малларме: «Его любят все <…> это кроткий и прямодушный, тончайшего ума человек. Я никогда не слышал, чтобы <…> Фенеон говорил о чем-либо, кроме искусства. Я знаю: использовать что-либо, кроме литературы, для выражения своих взглядов, он считает ниже себя».
12 августа подсудимых, кроме трех воров-иллегалистов, оправдали.
* * *
Эмиля Анри приговорили к смерти еще 28 апреля. Как и положено анархисту-смертнику, он вел себя с нечеловеческим мужеством и не лез за словом в карман. Заявление председателя суда о его «обагренных кровью» руках парировал: «Мои руки в крови, как и ваша красная мантия». Последнее слово, как и положено, Анри использовал для пропаганды: «Мне говорили, что общественные институты основаны на справедливости и равенстве, а я видел вокруг себя сплошные ложь и коварство. Каждый день лишал меня очередной иллюзии. <…> В той безжалостной войне, которую мы объявили буржуазии, мы не просим никакой пощады. Мы несем смерть, и должны принимать ее. Посему я жду вашего вердикта с безразличием. <…> Анархия повсюду, она в конечном счете победит вас и убьет».
Речь Анри стала учебным пособием для единомышленников по всему миру. В 1903 году ее перевела и издала в Женеве русская анархистская группа «Вольная воля».
Казнь Анри 21 мая произвела столь же тягостное впечатление, как и его преступление. Будущий премьер Жорж Клемансо ощутил «невыразимое отвращение к этому административному убийству»: «Злодеяние Анри — это злодеяние дикаря. Реакция общества кажется мне низкой местью». Националист Морис Баррес констатировал: «Казнь Эмиля Анри — психологическая ошибка. Он убивал во имя своих идей, что непростительно; вы к тому же захотели, чтобы он умер за свои идеи».
Всплыли отвратительные подробности. Тело Анри не похоронили, как было объявлено, а отвезли для экспериментов в медицинский институт. Его мать узнала об этом, и 25 мая Эмиля, «Сен-Жюста анархии», как окрестил его Клемансо, все же похоронили. Могила стала местом паломничества; даже в 1905 году на нее пришли двести человек.
Равашоль мстил за жертв Клиши, Вайан — за Равашоля, Анри — за Вайана. За самого Анри отомстил и взошел на эшафот булочник Санте Джеронимо Казерио, бежавший из Италии: на родине ему грозил арест за то, что он раздавал безработным хлеб и брошюры, отпечатанные на свою ничтожную зарплату. 24 июня 1894 года в Лионе Казерио заколол президента Франции Сади Карно ножом с красно-черной рукояткой и, пока его не схватили, бежал за автомобилем мертвеца с криком: «Да здравствует анархия!»
Судьба обвинителя Бюло известна из полной презрительной ненависти заметки Пьера Мюальдеса в «Ла ревю анаршист»: 9 января 1922 года «господина генерального прокурора (Бюло сделал неплохую карьеру. — М. Т.), словно вульгарного пуделя или заурядного пешехода второго класса, раздавил автомобиль».
Полицейский участок на Бон-Занфан по-прежнему существует, только переехал в дом номер 24.
P. S. Анархист был популярным персонажем в раннем французском кино: «Анархист» (1906) Люсьена Нонге, «Анархист» (1906) Фердинанда Зекка, «Покушение» (1908) Луи Фейада. О террористических актах снимали даже комедии («Тото становится анархистом» Эмиля Коля, 1910; «Анархист помимо своей воли», 1911). Событиям 1890-х годов посвящен документальный фильм анонимных авторов «Эти восемь часов, которых им хватило: бойня 1 мая 1891 года в Фурми» (1991). Равашоля в телефильме Освальда Допле «По следам анархистов» (ФРГ, 1972) сыграл Херберт Фляйшманн, Ваше в «Следователе и убийце» (1976) Бертрана Тавернье — Мишель Галабрю. Художникам-анархистам посвящены документальные фильмы «Писарро, его жизнь, его творчество» (1976) Роже Леенхардта, «Писарро» (1982) Т. Джея Кларка, «Камиль Писарро: импрессионист и анархист» Руди Бергманна (Германия, 1999), «Максимилиан Люс» Б. Коффена и Э. Довена (1991) и «Синьяк, или Откровение Света» (2001) Доминик Рембо.
Глава 2
Лувр. Украли «Джоконду»! (1911)
Символом Лувра, да и живописи как таковой, стала в массовом сознании по каким-то иррациоальным причинам «Джоконда» — «Портрет Моны Лизы» (1503–1506) кисти Леонардо да Винчи. Укради ее — и прослывешь величайшим вором в истории, автором идеального, невозможного преступления. Невозможное возможно: однажды ее украли, но имя вора мало кто помнит, а поразительно простая по исполнению кража просто курьезна.
Ранним утром во вторник 22 августа 1911 года почтенный живописец Луи Беру пришел в музей делать наброски для картины «„Мона Лиза“ в Лувре» — и не нашел портрет на месте. Служители отмахнулись: наверное, унесли фотографировать. Несколько часов Беру уговаривал их проверить, так ли это, удостоившись хамской отповеди: «А Венеру Милосскую, часом, не украли?» Выяснив же, что картины нет ни в фотолаборатории, ни на реставрации, музейные работники развернули поиски своими силами, а в полицию обратились в лучшем случае в 12.30, если не в 14.00, как утверждала префектура. В 14.45 полиция заперла все выходы из музея, кроме одного. Эвакуируемых через него посетителей обыскивали. В чем не было ровным счетом никакого смысла: написанную на доске из тополя картину не свернуть и не спрятать за пазуху.
Префект Луи Лепин, возглавлявший парижскую полицию — за вычетом двухлетнего перерыва — в 1893–1913 годах (по словам писателя-анархиста Виктора Сержа, «маленький, холодный, истеричный господин», известный пристрастием к морфию и эфиру), заверил: «„Джоконда“ не покидала Лувра. Украсть ее — все равно что украсть Эйфелеву башню». Небеспочвенный оптимизм: свежа в памяти была ложная тревога, поднятая газетой «Кри де пепле». 22 июля 1910 года она сообщила, что уже месяц, как «Джоконду» похитили, подменив копией. На этот раз и музейщики, и полиция как за соломинку ухватились на призрачную надежду: кража — выходка любителя искусства, проучившего дирекцию за пренебрежение мерами безопасности; или хулиганство уволенного работника, засунувшего шедевр в какой-нибудь укромный уголок; или «просто шутка». Полицейский чин заявил газете «Ле матэн», что официальное расследование не начнется ранее вечера: «Надо дать „вору“ время выдать себя».
Но закрытый на целую неделю Лувр обыскивали сколь дотошно, столь и тщетно. Разве что на служебной лестнице нашли раму и стеклянный короб от картины, а на набережной Сены ручку, оторванную от двери, ведущей на ту самую лестницу. Сам Альфонс Бертильон сравнил отпечаток мизинца, найденный на стекле, с отпечатками двухсот пятидесяти семи сотрудников музея — без толку. Единственное, что было очевидно: «Джоконда» исчезла между 7.25 и 8.35 утра в понедельник, когда музей был закрыт для посетителей, а в его залах велись дежурные работы.
Директор национальных музеев, видный археолог-эллинист Теофиль Омоль, во время кражи наслаждавшийся отпуском, ушел в отставку. Следствие искало то какого-то немца (все зло от немчуры), подозрительно много времени проводившего в Квадратном салоне Лувра, — о нем вспомнили бдительные смотрители, то бежавшего с гвианской каторги рецидивиста. Таможенники задержали швейцарца, имевшего несчастье везти через границу коробку шоколада с «Джокондой» на крышке. Общество друзей Лувра предложило двадцать пять тысяч франков (это семьдесят одна тысяча евро) за возвращение шедевра: откликнулся аноним, пообещавший вернуть картину, если сумму удвоят. Газета «Л’Иллюстрасьон» объявила сбор средств на выкуп с участием «всего Парижа» и сумела удвоить сумму — аноним больше не подал голос.
Версии становились все безрадостнее. Странные люди периодически присылали в Лувр объяснения в любви к «Джоконде» — значит, ее похитил «сексуальный психопат» и уже обезобразил, изувечил, замучил красавицу до смерти. Куплетисты тем временем распевали: «Ты не видел Мону Лизу? Она тут не пробегала?» Комики язвили: «На очереди — Эйфелева башня?»
Ответственность за кражу поспешил взять на себя итальянский писатель Габриэле д’Аннунцио, но ему никто не поверил: декадент славился безудержным самопиаром. Признание в краже — еще цветочки по сравнению с тем, что в сентябре 1919 года он, опять-таки ради саморекламы, захватит «ничейный» город Риеку (Фиуме) на югославской границе, учредит там регентство Карнаро и объявит войну Италии.
В самооговоре д’Аннунцио был лирический подтекст. В 1899 году он написал для своей великой возлюбленной, актрисы Элеоноры Дузе, нашумевшую пьесу «Джоконда». Ее героиня Сильвия, жена ваятеля Лючио Сетталла, не побоялась искалечить свои руки, спасая шедевр мужа, который в припадке ревности крушила его любовница Джоконда Дьянти. Ненадолго раскаявшись, скульптор все-таки уходил от жены к Джоконде. Принимая во внимание, что в 1912 году выходила на экраны первая из трех экранизаций драмы, снятая Луиджи Маджи, можно заподозрить, что заявление писателя было частью рекламной кампании фильма.
* * *
Наконец газеты оповестили о триумфе полиции, огласив имя самого ловкого вора в мире: «Поляк Костровицкий во главе международной шайки похитителей произведений искусства». Действительно, 7 сентября арестовали тридцатиоднолетнего Вильгельма Альберта Владимира Александра Аполлинария Вонж-Костровицкого, именовавшего себя поэтом Гйомом Аполлинером. На основании его показаний допросили тридцатилетнего испанца Пабло Пикассо, утверждавшего, что он художник.
Это для нас Пикассо и Аполлинер — столпы современного искусства. А для полиции начала века — обитатели криминального Монмартра, водившие знакомство с такими же подозрительными, как они сами, личностями, и, что самое страшное, иностранцы: наверняка анархисты, а то и евреи. К тому же имя Пикассо уже упоминалось в связи с убийством в 1908 году живописца Адольфа Стенеля и его тещи (34). Монархическая газета «Аксьон франсез» советовала тогда искать убийц среди сомнительных космополитов, посещавших салон мадам Стенель: Пикассо и еще двух будущих классиков — евреев Амедео Модильяни и Хаима Сутина. В 1912 году в кутузку отволокут художника Хуана Гриса, приняв испанца за Гарнье из анархистской «банды Бонно» (45). Да еще и в 1836 году, когда за непреднамеренное убийство судили великого мима Дебюро (Предисловие), чеха по происхождению, газеты обвиняли директора театра «Фюнамбюль» в попустительстве подозрительным иностранцам.
Аполлинер и Пикассо были сами виноваты в своих злоключениях. В их компании вращался мутный, хотя и забавный бельгиец Жери Пьере, которого Аполлинер именовал своим секретарем, что в устах полунищего поэта звучало комично. Пьере оказался не только собутыльником, фантазером, сплетником, игроком и славным малым, но и вором: дважды он приносил Аполлинеру статуэтки и финикийские маски из Лувра. Перепуганный поэт гнал его прочь, осыпая валлонской, провансальской, немецкой и еврейской бранью. Зато кубист Пикассо, увлеченный примитивным искусством, охотно покупал краденое.
После похищения «Джоконды» инвентаризация выявила пропажу из Лувра трехсот экспонатов: пришла пора испугаться Пьере. Через редакцию газеты «Пари журналь» он вернул одну статуэтку и пустился в бега, причем Аполлинер, желая, чтобы Пьере исчез из его жизни навсегда, купил ему билет и проводил на вокзал. Сообщник, однако. Оставшиеся у Пикассо две статуэтки друзья решили (но не решились) утопить в Сене: повсюду им чудились «флики», следящие за каждым их движением. Проплутав полночи по набережным, они встретили рассвет в мастерской Пикассо за сумрачно истеричной игрой в карты, а наутро вернули статуэтки проверенным и распространенным способом — через газету. Тут-то их и взяли.
Националисты ликовали: мы же предупреждали, что все зло от «метеков» — «понаехавших метисов». Уже 25 августа Леон Доде (23) озаглавил передовицу в «Аксьон франсез» смелым неологизмом: «Лувр ожидел»: «Лувр стал филиалом гетто. Теперь туда допускают только обрезанных». Доде чеканил: лжеученый Омоль — ставленник «черной банды» еврейских спекулянтов и фальсификаторов, раскинувшей сети по всей Франции. Разграбив церковные ценности под предлогом отделения церкви от государства, банда, не в силах остановиться, накинулась на Лувр. Ею верховодят банкир-коллекционер Луи Густав Дрейфус (о, проклятая фамилия!) и братья-дрейфу-сары Рейнаш: Жозеф, Теодор и Саломон. Они не просто евреи — хуже: сынки банкира, да не простого, а немецкого. Двое из них — лидеры еврейских организаций, двое — депутаты парламента. Они не просто ученые — крупные администраторы культуры и науки. С археологом Саломоном кое-что, и правда, было нечисто: в 1896 году по его рекомендации Лувр заплатил двести тысяч золотых франков за «тиару скифского царя Саитафарнеса», сработанную в Одессе ювелиром Израэлем Рушомовским.
За Аполлинера вступились не менее видные, чем Доде, писатели Октав Мирбо, Элемир Бурж, Жан де Гурмон, Рауль Поншон; друзья установили в одном из кафе круглосуточное дежурство в его поддержку и защиту. Он провел в тюрьме Сантэ всего пять дней, но писал там столь отчаянные стихи, словно с минуты на минуту ждал приглашения на эшафот. «Здесь надо мной могильный свод, / Здесь умер я для всех». «В какой-то яме, как медведь, / Хожу вперед-назад». «Сорви же с меня терновый венец, / Не то он мне в мозг вопьется» [6]. Депрессию подстегивали воображение и страх, что его вышлют из милой Франции: гражданство Аполлинер получит только в 1916 году, пролив за вторую родину кровь на фронте. Да еще мозолила глаза выцарапанная над нарами надпись: «Деде — за убийство». Пикассо также не отличался стойкостью. По словам его подруги Фернанды Оливье, оба преступника на допросе плакали так горько, что следователю Дриу стоило неимоверных усилий сохранять серьезную мину. Уже 9 сентября Дриу получил из Франкфурта от измученного угрызениями совести Пьере (в 1912 году его заочно осудят на десять лет) письмо, снявшее с Аполлинера подозрения, а 12-го поэта освободили.
На память о приключении друзьям осталась мания преследования. В течение нескольких лет оба пребывали в уверенности, что находятся под колпаком. Пикассо покидал дом только в сумерках, передвигался исключительно на такси и несколько раз переодевался, чтобы запутать шпиков.
До декабря 1911-го место «Джоконды» пустовало: Франц Кафка описал нервическое паломничество парижан к опустевшей стене. Искусствовед Жером Куаньяр иронизирует: это была первая концептуальная акция в истории — выставка отсутствующей картины. Затем на ее место повесили «Портрет Бальдассаре Кастильоне» Рафаэля — Франция отчаялась вернуть шедевр. «Лэз анналь политик и литерэр» 31 декабря 1911 года похоронным тоном подвела итоги года: «Французы будут вечно носить траур по „Моне Лизе“». Писатель и оккультист-розенкрейцер Сар Меродан Жозефен Пеладен, обожатель и исследователь Леонардо, пророчествовал: «Через тысячу лет люди спросят нас: „Что вы сделали с Джокондой?“» Опустил руки Доде: «Король Франциск I подарил нам „Джоконду“, Республика лишила нас ее».
С восторженным садизмом газеты излагали версии — из самых надежных источников — гибели картины. В сентябре 1912 года «Джорнале д’Италия» разоблачила заговор музейщиков. Уволенный из Лувра фотограф отомстил, швырнув в «Джоконду» бутылку с кислотой. Безнадежно изуродованный шедевр пытались подменить копией, затем сочинили байку о краже. «Журналь дю Диманш» соглашался, что музейные работники — гнусное племя, хотя фотограф тут ни при чем: картину, полуза-губленную бездарными реставраторами, уронили, и красочный слой осыпался. Зато именно в эти злосчастные дни началось безудержное тиражирование «Джоконды», именно тогда ее исхитрились использовать в рекламе чего угодно — от сигарет до корсетов.
Вора поймали только в декабре 1913 года. Как ни смешно, им таки оказался «метек», гастарбайтер — итальянский плотник, маляр и стекольщик Винченцо Перуджа (1881–1947), задумавший отомстить неприветливой стране, где его обзывали макаронником: бедолаге приходилось выдавать себя во Франции за корсиканца. По возвращении на родину, в декабре 1913 года, ему хватило ума предложить картину, которую он все это время прятал то ли под матрасом, то ли в чемоданчике под кроватью, флорентийскому антиквару Альфредо Гери. Именуя себя в письмах, адресованных Гери, Леонардо, он просил за нее пятьсот тысяч лир (сто тысяч долларов). Гери, навидавшийся на своем веку жуликов, пригласил на встречу с «Леонардо» директора галереи Уффици Джованни Поджо, идентифицировавшего картину. Уговорив Перуджу оставить ее в Уффици, пока не решится денежный вопрос, эксперты сдали его полиции 11 декабря.
Когда Гери и Поджо покидали с шедевром в руках гостиницу, где жил Перуджа, их самих задержали по подозрению в том, что они, на вид такие солидные синьоры, свистнули картину из какого-нибудь номера. Пустяк по сравнению с последующей обидой Гери на Францию: ему хотелось чего-то повесомее вселенской славы, а награда в двадцать пять тысяч казалась оскорбительным мизером. Вот если бы десять процентов от стоимости бесценной картины!
Каким же образом удалось украсть «Мону Лизу»? Перуджа то ли спрятался в Лувре накануне выходного, то ли его впустил в музей сторож, помнивший итальянца как одного из мастеров, работавших в музее. Именно он мастерил стеклянный короб для «Джоконды»: остеклить шедевры решили, вызвав негодование эстетов, в 1907 году — после целой серии актов вандализма. Кража произошла ну совсем как в фильме «Старики-разбойники». Перуджа в рабочем халате снял ее со стены и унес. Единственная заминка случилась, когда он попытался открыть дверь на служебную лестницу: в руке у вора осталась дверная ручка. Злоумышленнику хватило самообладания пожаловаться проходившему служителю: полюбуйтесь-ка, кто-то ручку отломал, ну что за люди. Тот посочувствовал и отпер дверь ключом. На допросах Перуджа рассказал, что до последней минуты сомневался, какую картину взять. У него душа лежала к «Венере и Марсу» Мантеньи, но решающим аргументом в пользу «Джоконды» оказались ее малые размеры: семьдесят семь на пятьдесят семь сантиметров.
Версия о размерах картины как решающем факторе противоречила версии, заявленной вором в письме к Гери: Перуджа — патриот, вернувший на родину шедевр, украденный Наполеоном. Он то ли не знал, то ли притворялся, что не знает: Наполеон ни при чем, «Джоконду» честно купил Франциск I.
Патриотическая версия, в свою очередь, не клеилась с романтической балладой в духе Эдгара По, которую Перуджа исполнил на суде. Он, дескать, был свидетелем ссоры в кафе, в ходе которой некий мужчина ранил ножом девушку с улыбкой Джоконды. Перуджа отнес ее к себе на руках, они полюбили друг друга, но раны свели бедняжку в могилу. Увидев в Лувре «Джоконду», маляр словно помешался: кража была попыткой вернуть потерянную возлюбленную.
Простодушный на первый взгляд Перуджа был не просто галантерейным красавчиком с мандолиной наперевес, запечатленным на первой полосе «Ле матэн». У него имелось какое-никакое, но криминальное прошлое. Во Франции он дважды попадал ненадолго за решетку: 22 июня 1908 года его заподозрили в попытке ограбления; 24 января 1909 года итальянцу, в полночь напавшему на проститутку на площади Республики, едва успели помешать пустить в ход запрещенный нож. Ну, какой же итальянец без ножа? Следовательно, еще с 1908 года его отпечатки имелись в полицейской картотеке, но проку от этого не было никакого. Да, по горячим следам похищения Перуджа допросили, даже заподозрили неладное, узнав, что в день кражи он запоздал на два часа на свою новую работу, но удовлетворились его объяснением: перебрал накануне, вот и опоздал. Дактилоскопии вор избежал, просто не явившись по повестке в префектуру.
Как бы там ни было, Италия чествовала патриота Перуджа и отказалась выдать его Франции. Суд дал ему всего год и пятнадцать дней, но отбыл он и того меньше: семь месяцев и девять дней. Вскоре мировая война поглотила все внимание европейцев. Перуджа — он же патриот — ушел на фронт, честно воевал. После войны — умом этого не понять — уехал в злую Францию и до самой своей смерти от отравления свинцом 8 октября 1925 года торговал в савойском городке Аннемассе красками.
«Джоконду» выставили во Флоренции, затем в Риме: 4 января 1914 года она вернулась в Лувр.
Леон Доде остался ее верным рыцарем. Когда в 1920 году дадаист Марсель Дюшан выставил свою знаменитую работу «L.H.O.O.Q.» — «Мону Лизу» с пририсованным усами, — вождь монархистов отчеканил: «Джоконда улыбается потому, что все, кто пририсовывал ей усы, умерли».
* * *
Соблазнительную версию изложил «желтый» американский журналист Карл Дреккер в «Сэтеди ивнинг пост» в 1932 году. Якобы еще до кражи шести супербогатым «Кащеям» поступило от аргентинского мошенника, «маркиза» Эдуардо де Вальфьерно предложение купить шедевр. Планируя кражу, он благоразумно предпочел договориться с покупателями заранее, а не лихорадочно искать их потом. Коллекционеры, естественно, согласились. Узнав о похищении, все шестеро не задумываясь приобрели копии, заранее изготовленные сообщником «маркиза» Ивом Шодроном, по цене оригинала. Каждый из них, конечно, считал себя единственным обладателем сокровища. Вальфьерно якобы рассказал об этом Дреккеру в январе 1914 года в Касабланке, взяв слово хранить тайну до смерти «маркиза».
Недавно Куаньяр реанимировал версию о «немецком следе», ссылаясь на интервью Перуджа в июле 1915-го газете «Ле журналь»: играя на его патриотизме, некий немец подбил итальянца украсть «Джоконду». Это мог быть или натуральный шпион, имевший задание дестабилизировать Францию, или Отто Розенберг из международной банды торговцев крадеными произведениями искусства. Его присутствие было отмечено во Франции, полиция взяла его под наблюдение, что, возможно, помешало Отто забрать «Джоконду» у Перуджа.
А что Пикассо? Стоит ли осуждать его за покупку краденых статуэток? Невинная проказа по сравнению с тем, что натворит будущий — первый и великий — министр культуры (1959–1969) Франции, писатель, герой испанской войны и Сопротивления Андре Мальро. 23 декабря 1923 года его арестуют в Пномпене и приговорят к трем годам тюрьмы за кражу барельефа из храма Бантей Срей в Ангкоре. Из колониального застенка — легко представить, что это был за зиндан, — его спасет заступничество видных деятелей культуры, мобилизованных его женой, которую судили вместе с мужем, но оправдали. По иронии судьбы Мальро сыграет важную роль в судьбе «Джоконды»: именно он примет в 1963 году историческое решение впервые отправить в заокеанское путешествие — в Нью-Йорк — главное сокровище Лувра.
P. S. После похищения на экран выплеснулось множество комедий на тему: «Дюкроке украл „Джоконду “» (1911), «Грибуй украл „Джоконду“» (Альбер Капеллари, 1911), «Злоключения „Джоконды“» (1911), «Ник Уинтер и кража „Джоконды“» (Поль Гарбаньи, Жерар Буржуа, 1911). В «Арсене Люпене» (1932) Джека Конвея на шедевр покушался сам джентльмен-грабитель. В «Похищении „Моны Лизы“» (Германия, 1931) Гезы фон Болвари Перуджа сыграл Вилли Фрост, в телефильмах «Возвращение „Моны Лизы“» (1956) и «Десятая „Мона Лиза“» (1963) — Вито Скотти, в телефильме Фабрицио Косты «Человек, который украл „Джоконду“» (2006) — Алессандро Прециози. Джоэ Медейрос снял документальный фильм «Пропавший шедевр: правда о Винченцо Перуджа и немыслимой краже „Моны Лизы“» (2011).
Глава 3
Бульвар Дю-Пале, 4
Гонки с правосудием (1975)
Рассказывайте кому угодно, только не мне, что из Дворца правосудия, занимающего треть острова Ситэ, древней колыбели Парижа, невозможно убежать. Даже среди моих друзей есть человек, которому это удалось. Патрика Грина (Гринблата), модного пародиста и потомственного карточного шулера международного класса, судили за махинации с кредитками: он был пионером этого вида афер. Предупрежденный адвокатом о неминуемом обвинительном приговоре, Патрик вышел на улицу во время перерыва в судебном заседании и был таков. После побега он спокойно жил в Париже, торгуя кокаином, пока очередным покупателем не оказался тот самый комиссар-корсиканец, который его упустил. Впрочем, Патрика не заключали под стражу до суда, так что его побег не совсем побег.
Другое дело — бегство тридцатилетнего Жана Шарля Вийоке, обвинявшегося в одиннадцати налетах. В разгap слушаний 8 июля 1975 года девушка в адвокатской мантии и рыжем парике — с криком: «Всем стоять, а не то всех взорву!» — выдернула чеку из гранаты и передала подсудимому револьвер и наручники. Вийоке приставил ствол к затылку председателя суда, приковал его к еще одному судейскому, потребовал очистить зал и церемонно заявил: «Господин председатель, мы уходим. Позаботьтесь, чтобы все прошло хорошо, иначе первая пуля — ваша». Судья остался невредим, но Вийоке тяжело ранил двух жандармов, пытавшихся схватить его на выходе. Всю дорогу до конспиративной квартиры девушка сжимала гранату сведенной судорогой рукой.
Двадцатидвухлетнюю девушку в мантии звали Мартин: она вышла замуж за Вийоке 28 февраля в тюрьме Сантэ, где они оба отбывали наказание. Освободившись по весне, Мартин задалась целью спасти Жана Шарля. Они вообще постоянно спасали друг друга: «Играют в Бонни и Клайда», — фыркала пресса. «Ее имя с уважением произносят во всех тюрьмах Франции», — парировал «враг общества номер один» Месрин (47).
Побег принес и самому Вийоке статус «врага номер один», которого во Франции удостаивались единицы: Бонно (45), «Безумный Пьеро» (39), Месрин. Статус — он же приговор: «враг» обречен умереть.
Комиссар Робер Бруссар (8), бравший и Месрина, и Вийоке, заметил в мемуарах: «Без Мартин Жан Шарль никогда бы не стал Вийоке». «Враг», у которого нет беспредельно преданной ему женщины, — считай, что и не «враг», то есть не мифологический персонаж. Бруссар развил целую теорию, чем «враг» отличается от обычных налетчиков. Суть ее сводится к следующему. Таких гангстеров, как он, приходится не более одного-двух на поколение. Он изолирован от оргпреступности, идет на скоротечные союзы, когда нуждается в сообщниках: «реклама» в СМИ льстит ему, но отдаляет от коллег. Он исключительно смел, обладает уникальной интуицией, не ведает страха, не столько презирает, сколько обманывает смерть, способен находить выход из самых безнадежных ситуаций.
«Враг» по-своему безумен и не вполне отдает себе отчет в том, что творит. Претенциозный, самовлюбленный, завороженный имиджем Робин Гуда, он верит в свою непогрешимость и лишен критического отношения к самому себе, необходимого профессиональному преступнику. Его «косяки» вынужден исправлять «двор» — преданные «лейтенанты» и женщины. Но, несмотря на непростительные ошибки, «враг» может годами воевать с обществом, поскольку ему сопутствует уникальный, почти мистический фарт — «барака».
Как ни смешно, Вийоке был дамским парикмахером, и навыки ремесла не утратил, даже став бандитом. Скрываясь в Венесуэле, он так подстриг одного генерала, что тот от восторга организовал Вийоке парикмахерское телешоу.
Бруссар назвал его рисковым эстетом. Однажды, убегая от полиции, он переплыл Луару, пробежал несколько километров, украл велосипед, потом грузовик и добрался до родительского дома. Регбист, он отличался адским здоровьем, не пил, не курил, что не всегда шло ему во благо. В тюрьмах Вийоке любой ценой стремился попасть в госпиталь, откуда легче бежать: ломал ногу табуреткой, бросался с лестницы, пил коктейль из мочи с табаком, ел протухшие сардины — все тщетно.
Впервые он получил пять лет в 1968 году за ограбления двадцати четырех сельских домов. В 1970 году досрочно освободился и после неудачного ограбления бежал за границу: Испания, Португалия, Карибы, наконец Венесуэла, которую ему тоже пришлось спешно покинуть после какой-то кровавой драки. Вернувшись во Францию, он попался в конце 1972 года, но уже 15 марта 1973-го, симулировав безумие, бежал из больницы.
Нервы действительно пошаливали. 10 декабря он вломился в крупнейшее актерское агентство Европы «Артмедиа», созданное Жераром Лебовичи (41). Свидетель вспоминал: «Коротко стриженный тип в кашемировом пальто цвета морской волны и при галстуке, с пистолетом в руке, орал: „Не валяйте дурака, не то буду стрелять!“ (По другой версии, он кричал: „У меня бомба!“ — М. Т.)<…> Мы подняли руки. Он весь дрожал. Он выстрелил. <…> Первая пуля разнесла зеркало в нескольких сантиметрах от Лебовичи. Вторую пулю бандит — ну не цирк ли — пустил в живот сообщнику, который рухнул. Лебовичи дал ему денег. Вийоке убежал». На суде над Вийоке Лебовичи разыграет приступ амнезии. Для богача-революционера, зачарованного мифом бандита-бунтаря (что сыграет в его жизни роковую роль), не могло быть и речи о том, чтобы свидетельствовать против кого бы то ни было.
Как оказалось, Вийоке с друзьями подслушали в баре неподалеку от агентства, в районе площади Звезды, актерскую болтовню о гонорарах, которые платит Лебовичи, и решили навестить его, наивно полагая, что сейфы в кабинетах продюсеров набиты наличкой.
Вскоре уличные сражения между Вийоке и полицией стали для парижан почти рутиной. Да и перестрелки, как таковые, тоже: если в 1972 году они приключались в Париже шестьдесят восемь раз, то в 1973-м — уже сто сорок. 14 января 1974 года патруль заметил подозрительный грузовичок на бульваре Виктор. Двух пассажиров, старого бандита из Тулузы и ту самую юную Мартин, удалось схватить, но Вийоке ушел отстреливаясь: с пулей в животе он развил спринтерскую скорость. Через три дня «флики» обложили его на улице Сен-Мор, но упустили, побоявшись открыть ответный огонь в толпе прохожих. Вийоке укрылся на стройплощадке, среди рабочих, — и снова «флики» не ответили на его выстрелы. От быстрого бега открылась рана на животе — он зашьет ее на хазе простой иглой.
Вийоке снова бежал за границу, но ненадолго: не мог прохлаждаться в Амазонии, пока Мартин за решеткой. Ради ее освобождения он намеревался похитить иноземного посла, но его сдал арестованный сообщник. 29 июня 1974 года Жана Шарля наконец взяли на Елисейских Полях, на уличном филателистическом рынке: на сей раз «флики» не церемонились — всадили в него шесть пуль. Бруссар меланхолично заметил: «Чудо, что был ранен только один прохожий». Уже через три дня живучий, как черт, Вийоке брился в камере — стоя, без посторонней помощи.
Затем был побег из зала суда. Счастливо воссоединившиеся супруги со стрельбой промчались по Бенилюксу, но Жана Шарля гнала обратно, в Париж, новая идея фикс: освободить Жака Месрина, с которым познакомился в Сантэ. Романтическое чувство товарищества, впрочем, двигало им в той же, если не в меньшей, степени, что и чувство вины: провиниться перед Месрином было вредно для здоровья.
Вийоке в Сантэ распирало от желания сотворить что-нибудь на пару с самим Месрином. Сначала Месрин, который, где бы он ни сидел, поддерживал связи с волей, достал оружие для кореша Вийоке. Маузер с досланной в ствол пулей ждал своего часа в туалете Дворца правосудия. Стоило корешу Чарли — так Месрин называл Вийоке — завладеть револьвером, один-единственный жандарм шутя скрутил его.
«Бывает», — рассудил Месрин. Но, узнав по радио о побеге Вийоке из Дворца, впал в ступор и бешенство одновременно: бежать-то они должны были вместе. По словам Месрина, это он расписал все действия Мартин, рекомендовал воспользоваться гранатой: в человека с гранатой никто не выстрелит. По плану, супруги запирались с заложниками в одной из комнат и требовали доставить к ним Месрина, с которым затем уходили подготовленным маршрутом в США. Вийоке же за несколько дней до акции узнал, что комната, где предполагалось забаррикадироваться, на ремонте, и, не предупредив Месрина, бежал в одиночку. «Чарли выбросил ключи, которыми мог отворить мне врата свободы. <…> Если Чарли мне ничего не должен, то и я не должен ему ничего».
Однако, когда Вийоке связался с ним, Месрин, пусть и без энтузиазма, дал ему шанс исправиться. Увы, Чарли был неисправим. В конце сентября Месрин переслал ему указания не только, что делать, но и — самое главное — строжайшие инструкции, чего не делать ни в коем случае. В общих чертах план, который Месрин дополнил — втайне от Чарли — запасным вариантом, сводился к следующему. Вийоке и два вызванных из Канады друга Месрина похищают высокопоставленного чиновника и оппозиционного политика: жизнью оппозиционера власть бы не рискнула. Вийоке передает письмо с требованием обменять Месрина на заложников его адвокату, а тот — генеральному прокурору.
То ли разобравшись в логике Вийоке, то ли услышав «стук», полиция терпеливо караулила его у офиса адвоката в районе площади Звезды. Ранив инспектора, он снова ушел — на автомобиле с заложником-водителем. На мостовой осталась раненая беременная Мартин: в ее сумочке нашли гранату и план Месрина: за три недели Вийоке не удосужился выучить его и уничтожить. Месрин со вздохом подытожил: «Может быть, он и опасный стрелок, но организатор — никакой». Окончательно добило его то, что Чарли, «враг номер один» в бегах, готовящий сложнейшую операцию, позволял себе убегать по пожарной лестнице не расплатившись из недешевых отелей, в которых останавливался: «Если у него денег не было, он что, не мог пойти и ограбить банк?!»
Отсидев пять лет, Мартин, родившая в тюрьме сына Вильяма, начнет новую жизнь и мужа больше не увидит.
Убежище Вийоке на улице Осло вычислили быстро: его взяли 1 декабря 1975 года с соблюдением всех ритуалов «игры в полицейских и воров». Вийоке и Бруссар, актеры и зрители собственного спектакля, перевоплотились в киногероев, благородных и достойных друг друга соперников. Правда, разыгранная ими церемония была, на взыскательный взгляд, римейком нашумевшего в 1973 году ареста Бруссаром Месрина.
Комиссар торжественно обратился к Вийоке через дверь: «Ты окружен, сдавайся…» Выглянув в окно и увидев во дворе вооруженное оцепление, преступник дал столь же ритуальный ответ: «Знаю я вас, вы убьете меня». Бруссар выучил роль назубок: «Слово чести, не убьем. Если хочешь, я войду один, без оружия и бронежилета, как входил к Месрину. Сумей проиграть, как он». Сравнение польстило: Вийоке капитулировал, но комическая деталь смазала пафос. Признавшись, что при всем желании он не может открыть дверь за отсутствием ключей, преступник любезно предложил выломать ее. Полицейский охладил его пыл и безыскусно воспользовался отмычкой. Вийоке сидел на полу с двумя кольтами. Увидев в проеме фигуру комиссара — идеальную мишень, — присвистнул: «Я знал, что Бруссар самодоволен, но не до такой же степени». «Актеры» пожали друг другу руки.
Услышав об этом водевиле — как водится, по радио, — Месрин мстительно припомнил слова Чарли по поводу его ареста в 1973 году: «Знаешь, Жак, на твоем месте я бы никогда не сдался».
Занавес? Не совсем. Вийоке, как положено, пообещал, что непременно сбежит, но слово не сдержал: попытка побега в марте 1987 года сорвалась. Отсидев четырнадцать лет из двадцати, он в третий раз женился, собирался открыть в Буэнос-Айресе ресторан и, действительно, курсировал между Францией и Аргентиной. Но горбатого могила исправит. 9 декабря 1990 года две пули — в голову и сердце — оборвали его карьеру, когда он грабил вдову антиквара Розу Кан, которой исполнился восемьдесят один год. Вийоке явился к ней с фальшивым полицейским удостоверением: дескать, ищу цыган-грабителей. Перед смертью он тяжело ранил «флика».
Даже с того света неугомонный Вийоке ухитрился взорвать информационную бомбу. В ноябре 2000 года журнал «VSD» обнародовал записки бандита о Патрике Деведжяне, который в 1970-х был адвокатом Вийоке, а на момент публикации стал заметным политиком-голлистом. Его карьера начиналась далеко не академично. В 1965 году Деведжян, член ультраправой студенческой организации «Оксидан» и любитель уличных потасовок с леваками, получил год тюрьмы с отсрочкой за хранение оружия, но это выеденного яйца не стоит по сравнению с тем, что наговорил о нем Вийоке.
Заодно обнаружились и разночтения в «показаниях» Вийоке и Месрина. «Враг общества» обратился к Деведжяну по совету друга, давшего понять, что тот может оказать не только юридическую помощь, и не ошибся. В апреле 1975 года именно адвокат, а не человек Месрина якобы спрятал в туалете Дворца правосудия пистолет. Не просто для кореша, а для Патрика Ланглуа, бывшего шурина Вийоке. В мае он же обещал пронести в Сантэ еще три ствола и две гранаты, а в сентябре — справил уже сбежавшему из тюрьмы Вийоке бельгийский паспорт. Дабы у того было чем расплатиться за услуги, Деведжян дал ему наводку и даже набросал план предстоящего налета.
Загробные разоблачения бывшему адвокату не повредили. Начиная с 1986 года он благополучно чередовал депутатские мандаты с министерскими постами, последний из которых покинул в 2010 году, а в 2007–2008 годах занимал пост генсека правящей партии «Союз за народное движение». A «VSD» весьма оперативно, уже в январе 2001 года, приговорили выплатить Деведжяну сто тысяч франков за «диффамацию».
P. S. Марк Мауад и Ролан Сиксис сняли документальный фильм «Эстет Вийоке» (2009).
ВТОРОЙ ОКРУГ
Глава 4
Улица Монмартр, 146
«Они убили Жореса!» (1914)
Как выглядело кафе «Круассан» (улица Монмартр, 146) в 1915 году, описал Лев Троцкий: «Одно из чисто парижских кафе: грязный пол в опилках, кожаные диваны, потертые стулья, мраморные столики, низкий потолок». С середины XIX века его постоянную публику составляли редакторы, публицисты, просто сотрудники газет и типографий, во множестве располагавшихся по соседству. От одного из «отцов» республики Леона Гамбетта до будущего премьера Жоржа Клемансо: в соседнем доме номер 144 помещалась редакция его газеты «Л’Орор», 13 января 1898 года опубликовавшей «Я обвиняю!» Эмиля Золя. С тех пор кафе мало изменилось, лишь мемориальная доска напоминает: здесь 31 июля 1914 года в 21.40 был убит один из великих его завсегдатаев — Жан Жорес.
Двадцатидевятилетний Рауль Вийен стрелял с улицы, приподняв занавеску на открытом из-за жары окне. Жорес не рухнул, а тихо опустил голову на столик. Первая пуля пробила затылок создателю и главному редактору «Юманите», когда, отодвинув срочные депеши и недоеденную тарталетку с клубникой, он склонился над цветной фотографией дочери друга-журналиста Рене Долье, которую тот с гордостью показывал ему. Вторая пуля ушла в зеркало.
Накануне ночью, рыская вокруг редакции «Юманите», за два дома от кафе, Вийен спросил прохожего, кто из выходящих из здания людей — Жорес. В отличие от убийцы, весь Париж знал в лицо пятидесятичетырехлетнего толстяка с топорщащейся седой бородой и в пиджаке, на котором вечно отсутствовали пуговицы. Неряшливый чудак волшебным образом преображался на митингах. Троцкий писал: «На трибуне он кажется огромным, а между тем он ниже среднего роста. Коренастый, с туго сидящей на шее головой, с выразительными, „играющими“ скулами, с раздувающимися во время речи ноздрями, весь отдается потоку своей страсти». Его «огромный, поражающий, как чудо» голос «обрушивал скалы, гремел, потрясал».
Жорес возглавлял не только французскую, но, принимая во внимание его авторитет, и всю европейскую социал-демократию. Ни разу не согласившийся стать министром, он, и только он, мог предотвратить мировую войну, в которую еще не вылились начавшиеся 28 июля военные действия между Австро-Венгрией и Сербией. Он уже добился невозможного: немецкие и французские социалисты договорились о всеобщей забастовке в случае мобилизации: «Лучше восстание, чем война». Но стачка могла состояться лишь при живом Жоресе, а смерть уже играла с ним в кошки-мышки.
29 июля он уехал в Бельгию на экстренное заседание бюро Интернационала: в королевском цирке в Брюсселе Жорес и Роза Люксембург воспламенят десять тысяч слушателей: «Аттила на краю бездны, но его конь еще спотыкается и колеблется! Кто же остановит этого коня?» На перроне Северного вокзала ему пришлось собирать вещи, вывалившиеся из чемодана, который он, как всегда, плохо закрыл. А в то же самое время на перрон Восточного вокзала ступил Вийен. В кармане у него лежал револьвер, одолженный у друга. В Париже он купит второй, чтобы друга не компрометировать. Из криков газетчиков молодой человек узнал: суд оправдал жену министра Кайо, застрелившую главного редактора газеты «Фигаро» (21). Это приободрило его, но настроение тут же испортили железнодорожники, оглашавшие вокзал «Интернационалом» и криками «Да здравствует мир!».
Не зная об отъезде Жореса, Вийен прямо с вокзала отправился на автобусе к его дому. Не дождавшись жертву, написал бессвязное письмо отцу: «Я в отчаянии, убит, удручен». Неизвестно, каким образом он узнал адрес Жореса, не внесенный ни в один справочник, как безошибочно сел на нужный автобус, где провел ночь.
30 июля Вийен снял комнату в пансионе, а Жорес вернулся в Париж, узнав о мобилизации в России. Он добивался аудиенций в правительстве, заклинал депутатов, уговаривал, грозил, разоблачал главного поджигателя войны — русского посла Извольского. Вийен, изнемогая от жары, ждал и дождался его у редакции, долго смотрел в спину Жореса через окно «Круассана», но выстрелить не смог.
31 июля Жорес продолжал свою безумную гонку. Расставаясь с ним, замминистра иностранных дел Абель Ферри заметил со странной улыбкой: «Сначала нас убьют, а потом пожалеют». Вийен бродил по бульварам, читал газеты и слушал концерт в Люксембургском саду. Навестил бабушку друга, поставил свечу Жанне д’Арк в Нотр-Дам. Купил патроны, побывал у портного и парикмахера. Днем подкрепился омлетом с травами в ресторане. К ужину заказал итальянское вино, кофе и алкоголь: это обошлось в семь франков — ужасное транжирство, но ему «нужны были силы».
Поужинав, он снова пошел к редакции, но привратник сказал, что «господа» еще в палате депутатов. Подавленный Вийен поплелся восвояси и, возможно, махнул бы на все рукой или застрелился сам, но механически заглянул в окно кафе. Ирония судьбы: Жорес оказался там случайно. Журналисты собирались ужинать в ресторане «Кок д’ор», но толстяку Жоресу было лень тащиться по жаре. Но и тогда Вийен не выстрелил сразу: нарезал круги по кварталу, мог бы струсить, если бы не крики проклятых газетчиков.
Жореса убили, и мировая бойня стала реальностью. Роковое покушение никак не могло не быть результатом заговора, в пользу которого вроде бы нашлись доказательства. Журналист Рену видел, как перед убийством в кафе заглянул молодой яркий брюнет в мягкой шляпе: «Это был не случайный взгляд прохожего». И это был явно не Вийен в своем дурацком канотье — «высокий, худой, аккуратно одет, как служащий со средствами или студент. Блондин, достаточно длинные волосы, усы подстрижены на американский манер», как гласил его словесный портрет, составленный сразу после ареста. Усы, не доверившись парикмахеру, он, отправляясь убивать, подстриг сам.
Журналист, принесший Жоресу телеграммы, видел трехчетырех человек, следивших за кафе в 21.30. В 21.15 их заметила кассирша: худой верзила в соломенной шляпе и ярко-зеленом костюме показывал на Жореса — «там, в углу», но и это был не Вийен. Их же приметил и секретарь редакции, встревоженный угрозами националистов — «королевских молодчиков» — поставить к стенке «предателей». Видмера, хозяина кафе, некий человек с иностранным акцентом спросил, кто здесь из «Юманите», и, увидев Жореса, сразу ушел.
Следствие заговор не обнаружило, да не очень-то и искало. Однако не нашли его и историки. Тем не менее заговор был, но почти метафизического свойства.
После убийства кафе, как третий выстрел, пронзил женский крик: «Они убили Жореса!» Жак Брель споет в 1977 году о поколении «дедов»: «За что они убили Жореса?» «Они» — это все и никто, шовинистическая, буржуазная, клерикальная Франция, мечтавшая намять бока бошам за поражение в 1870 году и оккупацию Эльзаса-Лотарингии. «Они» давно приговорили Жореса, патриота, готового защищать родину, но верящего, что войны можно и нужно предотвращать.
Правые газеты так долго твердили: «убить Жореса», что эти слова нельзя счесть метафорой. «Первое, что мы сделаем, как только объявят войну, — расстреляем Жореса», — еще в 1911 году заявлял поэт Шарль Пеги (в 1914-м он падет смертью храбрых). «Жорес — похабная девка на содержании у немцев» — это писатель Шарль Моррас. Газета «Л’Евре» пугала (1912): «Банда Жореса получила из Берлина приказ срочно парализовать французскую мобилизацию» и предвкушала (1914): «Мы с явным удовольствием увидим, как его расстреляют».
Когда тебя проклинают враги — это не страшно. Слишком поздно выяснится, что сходные чувства к Жоресу до поры до времени не афишировали и такие респектабельные республиканцы, как пылкий дрейфусар Клемансо, премьер Франции в 1906–1909 и 1917–1920 годах. Противник смертной казни ничего не имел против внесудебной расправы. «Провиденциальное событие случилось в июле 1914-го. <…> Я не шучу, поскольку, если бы во время войны у нас был Жорес, мы никогда бы не одержали победу. <…> Вот кем был Жорес — опасным идиотом. Повторяю, его убийство дало Франции шанс».
В канун войны истерика достигла пароксизма. Слова Леона Доде (23) в газете «Аксьон франсез» «Мы не хотим никого подстрекать к политическому убийству, но пусть мсье Жорес содрогнется» почти деликатны по сравнению вот с этим: «Генерал, который прикажет четырем рядовым и капралу поставить к стенке гражданина Жореса и всадить в него в упор свинец, нехватку коего ощущает его мозг, исполнит свой самый элементарный долг. Я бы ему помог…»; «Герр Жорес не стоит двенадцати пуль расстрельного взвода, хватит с него поганой веревки». Эти заклинания черных магов материализовали из ниоткуда Вийена, образцового «господина Никто», «податливого, как воск» сына писаря из Реймса.
Знакомый аббат говорил о нем: «Деликатный, чувствительный, но безвольный, лишенный энергии. Мечтатель. Он воображал, что способен на вещи, которые не мог совершить». Домохозяйка вторила: «В нем было что-то девичье <…> скромный и сдержанный <…> не сумасшедший, а странный». «Прямодушный, искренний, верный <…> никаких низменных интересов, ни корысти, ни желания прославиться», — уверял честнейший Марк Санье. Двадцатилетний Вийен увлекся его христианско-социалистическим движением «Сийон» («Борозда») и целый год питался если не хлебом и водой, то круассанами и молоком — копил тысячу франков, чтобы внести их в фонд движения.
Деньги присылал отец — сто пятьдесят — двести франков в месяц. Сам Вийен был не способен зарабатывать. Сельхозшколу он закончил с грехом пополам: то болел, то отбывал воинскую повинность. В армии однополчане глумились над «девчонкой» Вийеном за коленопреклоненные молитвы, терзали антивоенными куплетами. Работу он быстро потерял, а новую не нашел, так и болтался между Парижем и Реймсом. Из жалости его взял в секретари аббат Кальве. Из жалости ему поставили удовлетворительную оценку на экзамене по египтологии в школе Лувра. Его все искренне жалели.
Мать выкинула двухлетнего Рауля из окна и провела остаток жизни в лечебнице. Бабушка свихнулась на религии, тщательно мыла стулья, на которых сидели ее немногочисленные гости, не покидала комнату, готовясь к божественной миссии. Отец менял любовниц как перчатки: сначала Рауль мечтал их убить, потом возненавидел женщин. Девственник, он пару раз покупал проституток и просил раздеться — не более того.
Тогда Вийен «искал идеал красоты», рыдал перед Реймским собором, на Акрополе, повстречав на парижском рассвете только что причастившуюся девушку с лицом невыразимой «невинности и красоты». Еще немного, и он бы изошел на слезы, если б не находился в вечных поисках. Объявил себя толстовцем и оставался в этой уверенности, даже когда его судили за убийство. Его потряс «Сид» в «Комеди франсез», и он замыслил драму про Эльзас и Лотарингию, «которая разжалобит всю Францию». На суде говорил, что его интересовали лишь две утраченные провинции и величие родины.
Как способствовать ее величию, он решил не сразу. Сначала мечтал умереть за нее, потом — убить и умереть, потом — просто убить. В эльзасском замке Хохкенигсберг в ноябре 1911 года в душе юноши вспыхнуло страстное желание убить кайзера, но он помиловал «единственного среди монархов Европы знатока искусств». С лета 1913 года миссия, «подобная миссии Жанны д’Арк», оформилась: убить Жореса. Почему именно его? Да потому, что Вийен читал газеты.
Убив, он бежал, но метранпаж Юма Тисье догнал его и оглушил ударом трости по голове, а толпа едва не линчевала. Убийство осудили даже те, кто бредил расстрелом Жореса. Власти опасались бунта: в Париж ввели два полка кирасир. Но рабочий класс наутро покорно пошагал на призывные пункты. Тем не менее Вийен провел под следствием пятьдесят шесть месяцев. Его боялись судить, пока эйфория будущей победы не затмит процесс. Все считали его блаженным, а он в письмах из тюрьмы инструктировал друзей, каких показаний от них ждет: следовало говорить о его аполитичности и дурной наследственности.
Суд состоялся 24–29 марта 1919 года. Звезды политики сравнивали Жореса с Руссо и Гюго, превозносили его патриотизм, уверяли, что, будь он жив, непременно боролся бы с большевизмом. Никто не требовал головы Вийена, ведь Жорес ненавидел смертную казнь. Защита просила простить убийцу: какие счеты между французами после победы, помиримся, братья. Присяжные единодушно оправдали его, сочтя простительным убийство «на почве страсти», и обязали семью Жореса оплатить издержки. Социалисты заявили, что Жореса убили во второй раз, бунт опять не случился, но Вийену было страшно: под его окнами в Осере, куда переехала из разрушенного немцами Реймса его семья, бушевали демонстранты.
Его охотно приглашали, как пикантную диковинку, хозяйки салонов, но Вийен уехал в Париж, сменил имя на Рене Альба и отпустил бороду. Не найдя работы, собрался было в США, но 19 апреля 1920 года попался на сбыте шестисот тридцати пяти фальшивых однофранковых монет. Из обжитой тюрьмы Сантэ он вышел в октябре, уплатив сто франков штрафа. Подоспевшее тетушкино наследство позволило исполнить мечту о путешествиях. На шесть лет он пропал из виду, а в 1932 году обнаружился в Барселоне, где ждал парохода на Таити: там он решил поселиться. Парохода все не было: коротая время, Рауль посетил Ибицу и влюбился в нее: какое, к черту, Таити.
Архитектор Рене Поль Гоген, внук художника, взялся построить Вийену дом: только бы он не проектировал его сам, обезобразив округу. Однако, не получив гонорар, Гоген устранился, и Вийен возвел дом своего бреда: комнаты без окон, лестница в никуда, башенки, люки, во дворе — исполинский крест.
Потом он сошел с ума. В колониальном костюме, ставшем из белого черным, бродил по Ибице, хохоча и распевая «Братца Жака». Дети кидали в него камни. Взрослые забыли его имя и звали «чокнутым из порта». Наверное, он не заметил, как в Испанию пришла гражданская война, и не догадывался, что при республиканцах, выбивших с Ибицы фашистов, не стоит превозносить католицизм. Неизвестно, когда точно — между 13 и 17 сентября 1936 года — вооруженные люди увели его из дома-галлю-цинации и сколько дней провалялся на пляже труп расстрелянного убийцы.
P. S. В телефильме Франка Гутке «Смерть депутата Жореса» (ФРГ, 1970) Жореса играл Вольфганг Бютнер, Вийена — Эрнст Якоби, Морраса — Петер Франк, в телефильме Анжа Каста «Жорес: жизнь и смерть социалиста» (1980) Жорес — Бернар Фрессон, Вийен — Жерар Ле Кайу. Жореса также играли: Фриц Райф («Дрейфус» Рихарда Освальда, Германия, 1930), Александр Гранах («1914. Последние дни перед войной» Рихарда Освальда, Германия, 1931), Вольфганг Бютнер («Дело Дрейфуса» Франца Йозефа Вильда, телефильм, ФРГ, 1968), Жерар Дарье («Бунтари» Пьера Баделя, телефильм, 1977), Пьер Сантини («Альбигойское лето» Жака Требута, телефильм, 1977), Вильям Сабатье («Эмиль Золя, или Человек совести» Стеллио Лоренци, телефильм, 1978), Андре Селье («Несколько людей доброй воли» Франсуа Вилье, телефильм, 1983), Шарль Ренье («Роза Люксембург» Маргарете фон Тротта, 1986), Рене Оберженуа («Великая война и рождение XX века», телесериал, 1996), Филипп Торретон («Жорес: рождение гиганта» Жана Даниэля Берега, телефильм, 2005), Жан Клод Дрюо («Отделение» Франсуа Ансса, телефильм, 2005), Андре Маркой («Бригады Тигра» Жерома Корнюо, 2006).
ТРЕТИЙ ОКРУГ
Глава5
Площадь Вогезов, 21
Сименон и труп без головы (1924)
В октябре или ноябре 1924 года в особняке кардинала Ришелье — где, впрочем, сам кардинал не жил, зато жил его внучатый племянник, маршал де Ришелье, — поселился двадцатиоднолетний целеустремленный, талантливый, циничный, развращенный бельгийский журналист Жорж Сименон со своей женой Режин Реншон, которую все звали просто Тижи. Дом номер 21 на площади Вогезов стал на целых шестнадцать лет первым и, по сути, единственным парижским адресом главного детективного писателя Франции. Он и сам был героем — или антигероем — романа своей жизни, не менее увлекательного, чем, скажем, «Мегрэ и труп без головы»: кстати, обезглавленный труп в жизни Сименона тоже фигурировал. Не было роли из криминального репертуара, которую он не сыграл бы: свидетель, обвиняемый, следователь, пособник.
Из двухкомнатной квартиры на первом этаже, окнами во двор, супруги уже в конце 1927 года переехали на третий этаж в апартаменты окнами на площадь, сквер Людовика XIII, конную статую короля и четыре фонтана. Независимо от расположения окон и этажа, сам факт проживания здесь уже был симптомом успеха. Торжественная и просторная, обрамленная огромными, трехэтажными особняками из красного кирпича, почти квадратная площадь, старейшая в Париже (после площади Дофина), — вдохновенный ансамбль, возведенный в начале XVII века. Место, кстати, тоже не без зловещего прошлого. Раньше здесь стоял особняк Турнель, разрушенный в 1563 году по приказу Екатерины Медичи, чтобы стереть саму память о месте, где 10 июля 1559 года умер ее муж Генрих II, случайно, но смертельно раненный в глаз на турнире капитаном шотландской гвардии Габриелем де Монтгомери.
Да, Сименону и художнице Тижи, мастерице женских портретов, везло. Правда, так было не всегда: поначалу, когда в декабре 1922 года Сименон приехал покорять Париж, от рекомендательных писем бельгийских друзей видным правым политикам проку оказалось немного. Но вскоре юношу взял в секретари маркиз Жак де Траси, спонсор лиг ветеранов мировой войны, ударной силы ультраправых во время уличных беспорядков.
Гранд-дама французской литературы Колетт помогла Сименону найти издателей после того, как хорошенько вымуштровала его стиль, отучила от красивостей, научила простым языком рассказывать о простых вещах. Колетт знала, чего ждет массовый читатель. Из-под пера Сименона, жонглировавшего двадцатью семью псевдонимами, хлынуло приключенческое, сентиментальное, эротическое чтиво, позднее — репортажи со всех концов света. Феноменально работоспособный юноша писал по две книги в неделю, по восемьдесят страниц в день: в общей сложности он создал сто девяносто два романа и сто пятьдесят восемь повестей под своим именем, еще сто семьдесят шесть — под псевдонимами.
Сименон стал не просто популярным писателем — звездой. 14 января 1927 года он заключил сенсационный контракт с газетой «Пари матиналь», обязавшись писать сидя в стеклянной клетке на всеобщем обозрении. Газета разорилась раньше, чем оборудовала клетку. Но контракт произвел такой фурор, что многие, включая Илью Эренбурга, клялись, что своими глазами видели, как Сименон работает в клетке, перед толпой зевак, а каждую написанную им страницу немедля уносят в типографию.
Его личная жизнь была не менее сенсационна. В октябре 1925 года он стал любовником самой яркой звезды парижских кабаре, чернокожей Жозефины Бейкер, чей сценический наряд состоял лишь из пальмовых листьев: это она за одну ночь заразила Париж модой на танец шимми. Жена якобы ни о чем не догадывалась, хотя целых два года они выезжали на отдых втроем с Жозефиной.
Вскоре Сименон придумал персонажа, обессмертившего его имя. В июле-октябре 1930 года газета «Рик э Рак» опубликовала с продолжением из номера в номер «Петра-латыша», первое из произведений о Жюле Жозефе Ансельме Мегрэ (всего о нем было написано семьдесят пять романов и двадцать восемь повестей). Впрочем, по поводу того, по страницам какого издания впервые тяжело прошествовал комиссар с трубкой, в плаще, пропахшем супом мадам Мегрэ, есть разные мнения. Образ Мегрэ слился с образом его создателя в сознании не только читателей, но и «фликов». 18 апреля 1952 года на приеме в честь Сименона на набережной Ювелиров, 36 — в легендарной резиденции парижского угрозыска, — ему вручили удостоверение № 0000 на имя Мегрэ.
По поводу прототипов Мегрэ тоже существуют различные версии. Вот, например, комиссар Николь, в чью бытность шефом спецбригады Сименон стал своим в кабинетах следователей. Николь не расставался с трубкой — вылитый Мегрэ. А вот комиссар Ксавье Гишар по прозвищу Львиное Сердце, в 1912 году гонявшийся за бандой Бонно (45): это он даровал Сименону невиданную привилегию присутствовать на утренних планерках и психиатрических экспертизах. Или комиссар Жорж Виктор Массю, арестовавший с 1911-го по весну 1944-го три тысячи двести пятьдесят семь человек. Это он первым в марте 1944 года напал на след чудовищного доктора Петио (38). Если бы 20 августа 1944 года самого Массю не арестовали, обвинив в сотрудничестве с нацистами, Доктора Сатану обезвредили бы гораздо быстрее.
Но чаще всего прототипом Мегрэ называют Марселя Гийома, шефа спецбригады в 1930–1937 годах — между Николем и Гишаром — участника всех сенсационных расследований эпохи: дела Бонно, отравительницы Виолетты Нозьер (28), афериста Ставиского (24), казака Павла Горгулова, застрелившего 6 мая 1932 года президента Поля Думера. Он блистательно расколол в феврале 1928 году на двадцать седьмом часу допроса ювелира-убийцу Шарля Месторино, а в 1945 году руководил французскими следователями, выяснявшими судьбу Гитлера.
Он же в августе 1932-го раскрыл негромкое и грязное дело Фердинанда Деблова, который годом раньше в отеле на улице Моберж убил из ревности — выстрелом из спрятанного в кармане револьвера — испанца-жиголо Карло де Техада. Хотя какая там ревность: свою жену — виновницу убийства — сутенер Деблов лично определил в барселонский бордель. Главное в деле то, что Деблов — друг юности и герой книги Сименона «Три преступления моих друзей» (1937). Это он пригласил Сименона в сатирическую газету «Нанесс», оказавшуюся на поверку прикрытием для вульгарного шантажа, что не помешало писателю проработать там с февраля 1924-го по ноябрь 1925 года. Но Деблов — лишь один из трех героев книги. Друзья Сименона — монстры, как на подбор. Неудивительно: работая с шестнадцати лет криминальным репортером «Газетт де Льеж», он, что в родном Льеже, что в Париже, не просто искал в мутной воде баров и борделей фактуру для книг, но чувствовал себя там в родной стихии.
Второй друг — некто Факир, шарлатан и кокаинист — сгубил двадцатичетырехлетнего живописца Жозефа Жана Клейна, собутыльника Сименона по буйной и грязной богемной компании «Спутников Апокалипсиса» (или «Бочки сельдей»). Одурманив и загипнотизировав Клейна, Факир лишил его разума и человеческого облика. 2 марта 1922 года Клейн повесился в Льеже на вратах собора Сен-Фольена. Сименон откликнулся на гибель друга статьей с кричащим заголовком: «Отчаявшийся повесился на вратах церкви! Жертва наркотиков!»
При этом, по словам самого Сименона, который видел Клейна последним, за несколько часов до гибели тот был пьян настолько, что не мог пошевелиться. Откуда взялись у него силы свести счеты с жизнью? Льеж шептался: Жана убили. То ли торговцы наркотиками, то ли сами «спутники».
Третий друг — Гиацинт Дане, букинист из Льежа, графоман, любитель оккультных практик и маленьких девочек, купивший «Нанесс» у Деблова. За публикации в газете его в июле 1926 года приговорили к двум годам тюрьмы, но заочно: Дане успел бежать за границу. В 1933 году он отправился за решетку уже навечно. Любовница, отданная Дансом в парижский бордель, решила порвать с ним — букинист убил и ее, и свою мать в домике, который снимал под Парижем. Молотком по голове, ножом по горлу: нахлынули детские воспоминания о том, как забивают свиней на ферме. Вернувшись в Бельгию, Дане хотел было исповедаться своему духовнику, старому иезуиту, но передумал и застрелил его. Сименон полагал, что преступник умер в тюремной психушке, но Дане жил еще долго: в марте 1939 года просил адвоката прислать ему «Три преступления», а в 1952–1953 годах писал самому Сименону. Письма не остались без ответа: в 1954 году Сименон через издателя Свена Нильсена передал Дансу пятьсот бельгийских франков.
* * *
Сименон самонадеянно считал, что с таким-то знанием дна справится с любым расследованием не хуже Мегрэ. Шанс вскоре представился. Связи с власть имущими афериста Ставиского, «застрелившегося» в январе 1934 года — Ставиский скупил чуть ли ни весь правящий класс, — расследовал тихий судейский чиновник Альбер Пренс: доложить результаты он должен был в начале марта. Но 20 февраля его растерзанный и обезглавленный труп нашли на железнодорожных путях под Дижоном. Рядом валялся раскрытый пустой чемоданчик, в котором, очевидно, хранился отчет. Убийцы — в этом было уверено общественное мнение, отказавшее в доверии любым государственным институтам, — выманили Пренса в Дижон, сообщив о болезни матери, и поджидали у поезда. Свидетели видели, как на вокзальной площади он отбивался от людей, заталкивавших его в автомобиль. Однако три врача, проводившие вскрытие, дали заключение: самоубийство. С ними категорически не согласились семь экспертов, проведших повторное вскрытие. Полиция настаивала на самоубийстве и представляла жертву развратником-наркоманом.
Газета «Пари суар» пошла на поводу общественности, объявив 20 марта, что ангажировала независимых следователей — трех асов британской разведки и Скотленд-Ярда плюс Сименона. Первым репортажем Сименона стал отчет об их встрече в Дижоне. Особенно удалось ему описание доброго, близорукого взгляда экс-шефа Сикрет интеллидженс сервис, сэра Бэзила Томсона. Читатели так и не узнали, что Бэзил во Францию даже не приехал.
Сименон и раньше обращался с фактами фамильярно. Случайно оказавшись в одном лифте с Гитлером во время поездки в Германию в 1933 году, он расписал в газете четыре встречи в берлинском отеле «Кайзерхоф» с фюрером, пожертвовавшим ради журналиста своим драгоценным временем в критический для его карьеры момент — за четыре дня до поджога Рейхстага.
К ужасу редакции, англичане подтвердили версию самоубийства Пренса. Отклонив крупную взятку за пересмотр своих выводов, они тем не менее согласились умолчать о них: владелец газеты Жан Пруво со слезами в голосе объяснил, что обнародование правды вызовет во Франции гражданскую войну. Англичане тихо вернулись восвояси, а Сименон ежедневно публиковал все более сенсационные тексты, основанные на методе Мегрэ — «искать человеческое объяснение драмы».
В полном соответствии с этим методом, дижонскую трагедию он расследовал, не вылезая из парижских притонов. В его представлении, Ставиский был гангстером а-ля Аль Капоне, поэтому искать ключи к тайне следовало в криминальном подполье Парижа. Подполье воспользовалось случаем, чтобы подшутить над фраером, а заодно — свести его руками кой-какие счеты.
В ресторане «Котти» на авеню Ваграм Сименона подцепил на крючок букмекер, жулик и убийца (в 1920 году он застрелил человека за карточным столом) Гаэтан де Л’Эрбон де Люсс по прозвищу Барон. Впрочем, этот гражданин Монако был настоящим бароном, возможно единственным аристократом в криминальном подполье. В своей легальной ипостаси Барон держал рестораны на Монмартре и обеспечивал охрану ВИП-персон, включая Карла II Румынского. За круглые суммы из редакционной кассы он из вечера в вечер называл Сименону новые имена людей, якобы замешанных в делах Ставиского и Пренса, а Сименон прилежно публиковал их.
Прислушивались к Барону не только писатель, но и осведомители инспектора Бонни (37), быстро просекшего, что Сименону дурят голову. Литератор грешил доверчивостью, ищейка — подозрительностью. Не веря, что Барон просто развлекается, Бонни 30 марта положил конец газетной «Шехерезаде», арестовав де Люсса и марсельских «крестных отцов» Карбоне и Спирито (50) по подозрению в убийстве Пренса. Сенсация лопнула быстро — троицу пришлось отпустить. Карьера Бонни была загублена, в отличие, что удивительно, от карьеры Сименона. По слухам, ему устроили «темную» криминальные «друзья», но обвинения в нарушении журналистской этики быстро заглохли, а читатели его простили.
* * *
Простили Сименону и историю, в 1945 году приведшую его самого на скамью подсудимых. Бельгийскому подданному мобилизация на мировую войну не грозила, он спокойно жил в своем доме в Вандее, а в мае-августе 1940 года, после оккупации нацистами Бельгии, работал уполномоченным по делам бельгийских беженцев в департаменте Верхняя Шаранта. Говорят, многих спас, помог восемнадцати тысячам соотечественников. Но говорят также, что, если соотечественник оказывался евреем, дверь перед ним захлопывалась. Потребовалось личное вмешательство разъяренного министра внутренних дел Жоржа Манделя (Ротшильда), чтобы Сименон помог группе ювелиров из Антверпена. Что ж, значит, Сименон в цикле из пятнадцати (или семнадцати) статей «Еврейская угроза» (июнь-октябрь 1921 года, «Газетт де Льеж»), основанных на «Протоколах сионских мудрецов», от всей души писал: «Евреи в своей разрушительной ярости и жажде наживы породили большевизм». Юный журналист призывал обрубить, «пока еще не слишком поздно», опутавшие весь мир щупальца «еврейского спрута», «интернационала золота и крови».
В том, что осенью 1944 года в освобожденной Франции его обвинили в коллаборационизме, наверное, сыграла роль и неприязнь соседей-доносчиков к столичной звезде, жившей в тяжелые годы по-прежнему, по-барски. В хозяйстве он держал трех коров, кур, уток, пчел, выращивал табак и дыни. Занимались этим, естественно, садовники и слуги, включая — при живой жене и с ее одобрения — хозяйскую любовницу Генриетту по прозвищу Шарик. Крестьяне шептались о бесстыжих голых девках, с хохотом носившихся по имению Сименона и даже выбегавших за его ворота. Зная сексуальные аппетиты и нравы писателя, «мужчины, овладевшего десятью тысячами женщин», в это легко поверить. Особенно должна была разжечь злобу и зависть соседей пышная вечеринка в честь премьеры фильма Альбера Валентена по роману Сименона «Дом семи девушек», которую писатель закатил 30 января 1942 года в арендованном замке графа Алена дю Фонтеница.
Сименон был не столько идейным нацистом, сколько оппортунистом, превыше всего ставившим комфорт и деньги. При немцах ему однажды пришлось понервничать, опровергая инсинуации (возможно, близкие к истине) о его еврейских корнях. Явившийся к нему инспектор хвастался, что чует жидов за версту, и был уверен: фамилия писателя восходит к еврейскому имени Шимон. Необходимые справки о расовой чистоте в назначенный ему двухмесячный срок Сименон представить не мог: льежские архивы то ли погибли, то ли были просто недоступны. Тогда он обратился напрямую к журналисту Жаку Люшеру, назначенному оккупантами куратором французской прессы, и за какой-то месяц все проблемы были улажены, арийское происхождение и католическая вера писателя — удостоверены письменно.
Но эта нервотрепка ничтожна по сравнению с выгодой, которую извлек Сименон из оккупации. 19 марта 1942 года он продал Альфреду Гревену, шефу созданной Геббельсом франко-немецкой кинокомпании «Континенталь-фильм» права на экранизацию романов о Мегрэ за 500 тысяч франков: в 1941–1944 годах вышли девять фильмов по книгам Сименона. В оккупированной Франции было издано восемнадцать его книг, еще четыре — в Бельгии; Сименон охотно писал и давал интервью нацистской прессе, правда о политике не заикался.
Тем временем лондонское радио назвало его предателем: такие слова отливались в пули. В ноябре 1942 года он переехал подальше от побережья Атлантики — вдруг союзники высадятся, — потом переехал еще раз. В 1944 году к нему явились с угрозами партизаны, а скорее всего, просто бандиты. Они удовольствовались тем, что отобрали у Сименона «ситроен». Позже он будет рассказывать, что сам, по велению сердца, отдал партизанам автомобиль, свинью и бочку вина.
После освобождения за Сименоном пришли, но сжалились над больным (у него был плеврит в тяжелой форме) писателем и в тюрьму не посадили, ограничившись подпиской о невыезде, конфискацией документов и арестом банковских счетов. В ожидании суда Сименон, дрожавший от страха, что со дня на день коммунисты захватят власть, выписывал коммунистическую «Юманите» и лихорадочно читал ее, овладевая ненавистной «красной» риторикой.
Он предпочел бы бежать за океан — мешала проклятая подписка.
Но 18 апреля 1945 года суд в Лa-Рош-сюр-Йон оправдал писателя. 24 августа он получил вожделенную визу и отбыл в США. Вовремя: через шесть дней парижская уголовная полиция потребовала ареста и высылки писателя. Считается, что Сименона оправдали благодаря вмешательству бельгийских властей. Но все было гораздо смешнее. Якобы от лица правительства Бельгии за Сименона ходатайствовал некто «Н. de К.», как именует его биограф писателя Пьер Ассулин. Авантюрист, выдававший себя за героя Сопротивления, засвидетельствовал, что Сименон без малейших колебаний выполнял по заданию подполья опаснейшие миссии. Услуги липового героя обошлись Сименону в три миллиона франков.
Правда, 19 июля 1949 года Комиссия по чистке литературы все-таки признала Сименона виновным и наложила двухлетний запрет на публикацию его произведений и распространение уже опубликованных. Но великий адвокат Морис Гарсон (14), с начала 1930-х годов защищавший писателя от прототипов его героев, требовавших безумные компенсации за мнимый моральный ущерб, подал на апелляцию и выиграл дело. Тем не менее в Европу Сименон окончательно вернулся лишь в 1955 году и жить предпочел в Швейцарии. В 1985 году он неловко опровергал в письме к своему биографу Жану Кристофу Камю свое юдофобство: да у меня все друзья — ну не все, конечно, но вот, например, известный редактор Пьер Лазарефф — евреи, а когда я был маленький, в мамином пансионе всегда жили евреи.
* * *
Печальнее сложилась судьба Кристиана, его младшего — на три года — брата, в июне 1943 года навещавшего Жоржа в его имении. Хотя честнее было бы печалиться о судьбе тех, кто имел несчастье повстречаться Кристиану в годы войны. Он долгое время работал на административных должностях в Матади (Бельгийское Конго), а в 1940 году, на свою беду, приехал в отпуск на родину, где его застигла молниеносная немецкая оккупация. Денег у него не было, он много пил, но, быстро сориентировавшись, вступил в ряды рексистов — бельгийских нацистов, — у которых стал кем-то вроде главного интенданта, главой Национального корпуса сельского хозяйства и продовольствия. Лидер «Рекса» Леон Дегрель называл его звездой своего «генштаба». Боман, шурин Кристиана, возглавил льежских рексистов. Но к смерти в августе 1946 года его приговорили не за это: имя Кристиана Сименона связано с одним из самых отвратительных преступлений рексистов — «бойней в Курселе».
17 августа 1944 года подпольщики расстреляли Освальда Энглебена, бургомистра Шарлеруа, что в полусотне километров к югу от Брюсселя, его жену и сына: его предшественника Проспера Жана Тегхельса убили еще в ноябре 1942 года. Узнав об этом, в брюссельском штабе «Рекса» объявили ночную боевую тревогу и снарядили зондеркоманду в помощь товарищам: около ста пятидесяти активистов. Возможно, Кристиан попал в нее случайно — гребли всех, кто мог держать оружие, а он оказался в дурное время в дурном месте. Ему предстояло пройти партийный ритуал «крещения кровью», если, конечно, он не прошел его раньше. Есть сведения, что Кристиан состоял в «Формировании-18», «скорее банде уголовников, чем маргинальной политической организации», созданной для карательных акций в ответ на убийства рексистов.
В Шарлеруа местные нацисты уже развязали слепой террор: убили семь человек, сожгли несколько домов. Подкрепление требовалось, чтобы заставить шахтерский «черный край» содрогнуться, вырезав местную элиту. Вместо задуманных ста заложников каратели схватили два десятка человек: полицейских, врачей, архитекторов, юристов и просто тех, кому не повезло. Кристиан участвовал в ночных арестах адвоката Леонса Майенса, полицейского комиссара Реймона Дельво и доктора Артура Стильмана: жену адвоката он угрожал убить, если прятавшийся в подполе Майенс не сдастся.
На заре 18 августа девятнадцать заложников, включая трех женщин, зверски убили в подвале одного дома в Курселе. Среди них был пятидесятидевятилетний священник Пьер Арминьи, декан (старший настоятель нескольких приходов) Шарлеруа, духовный лидер «черного края», профессор Высшей школы философии в Лувене, народный любимец, связанный с коммунистическим подпольем. Кюре всадили две пули в затылок, а Кристиан, мальчик из набожной семьи, выпустил в него девять пуль из автомата: семь из них — в лицо. Потом труп пронзили штыками. Выстрелы заглушал шум автомобильных моторов.
Двадцать семь убийц публично расстреляли 10 ноября 1947 года в Шарлеруа, а Кристиан скрылся и бросился за помощью к Жоржу. Весной или летом 1945 года они тайно и коротко встретились в Париже, на скамейке на площади Вогезов — в дом Жорж брата не пустил. Жорж дал дельный совет: поступи в Иностранный легион, сразу получишь чистый паспорт на любое имя. В Легионе Сименон-младший под именем Кристиана Рено дослужился до старшего капрала. 31 октября 1947 года он погиб, нарвавшись на засаду вьетнамских партизан к северо-востоку от Ханоя.
«Преступление моего брата» Сименон так и не написал. В автобиографических книгах он о судьбе брата не упоминал — привел лишь жуткие слова своей матери: «Как жаль, что умер Кристиан, а не ты». И даже: «Это ты его убил!»
Свою интерпретацию этим словам дал Дегрель, в 1945 году бежавший в Испанию. В 2000 году, через шесть лет после смерти восьмидесятисемилетнего оберфюрера СС, в фантомном издательстве «Золотой пеликан», созданном кем-то ради этой, единственной, публикации, вышли его мемуары «Мой друг Тентен». Название объясняется тем, что Дегрель, до войны — отчаянный журналист, был прототипом репортера Тентена из комиксов своего друга Эрже.
Сименон якобы знал о подпольной организации, спасшей Дегреля, и мог свести брата с ее участниками. Если бы он сделал это, Кристиана вскоре приняли бы в Испании с распростертыми объятиями беглые единомышленники. Однако Жоржа, мысленно уже пребывавшего в США, охватила паника при мысли, что рано или поздно станет известно о существовании «другого» Сименона. Определяя брата в легион, он заботился не столько о его спасении, сколько о том, чтобы человека по имени Кристиан Сименон официально больше не существовало.
Доживи литератор до 2000 года, он мог бы написать «Проклятие семьи Сименонов». 27 июня 2000 года работник брюссельского похоронного бюро, ранее служивший в полиции, забил тревогу, обнаружив, что у пятидесятипятилетнего Жоржа Темпермана, умершего, если верить свидетельству о смерти, от обширного инфаркта, оторвано ухо, а череп разбит восемнадцатью ударами деревянного молотка. В убийстве созналась сорокадвухлетняя Женевьева Сименон, гражданская жена жертвы и мать его ребенка, уважаемый врач-реаниматолог, внучка Кристиана и внучатая племянница Жоржа.
На суде в июне 2002 года Женевьева, плача, сетовала на семейное проклятие. Дедушка — презренный предатель и убийца. Отец в возрасте восьми лет вступил в «гитлерюгенд», а достигнув совершеннолетия, бежал от позора в Африку, откуда вернулся без гроша, пожизненно запил и женился на тиранической мегере. Дядя Жорж не пускал Женевьеву на порог, считая ее семейную ветвь «проклятой», и даже затеял судебный процесс — вот он, панический страх перед «другими» Сименонами, — с тем чтобы лишить ее отца права носить славное имя Жорж. Между тем, уверяла суд Женевьева, она готова представить документы, доказывающие вину писателя в грехопадении ее деда и отца. За молоток же она взялась, в который раз услышав от сожителя: «Толстуха, уродина, фашистка, дочь нациста».
Женевьеве дали пять лет условно и освободили в зале суда. Ее экс-любовника, шестидесятилетнего доктора Эдуарда Адриассенса, дважды судимого за мошенничество, автора свидетельства о смерти Темпермана, приговорили к восьми месяцам тюрьмы, но в ноябре 2005 года оправдали, пожурив за излишнюю доверчивость.
Жорж Сименон тихо скончался в Лозанне 4 сентября 1989 года. А на площади Вогезов, не зная, что он глядит на дом Сименона, сочинял предсмертные стихи Джим Моррисон.
P. S. По роману Сименона «Повесившийся на вратах Сен-Фольена» (1930), навеянному гибелью Клейна, сняты одноименный телефильм Ива Аллегре (1981) и «Детский праздник» (Великобритания, 1961) Джерада Глейстера. Делу Пренса посвящен телефильм Мориса Фрид-лянда «Дело Пренса: самоубитые 1934 года» (1978). Анри Жан Юэ сыграл комиссара Гийома в фильме Клода Шаброля «Виолетта Нозьер» (1978).
ЧЕТВЕРТЫЙ ОКРУГ
Глава 6
Улица Обри-ле-Буше, 9
Шипастый убийца (1910)
Перед домом номер 9 по улице Обри-ле-Буше 8 января 1910 года схватили самого необычного парижского душегуба — двадцатитрехлетнего Жана Жака Лиабефа, «шипастого убийцу». Его история кажется плодом вздыбленного воображения какого-нибудь сюрреалиста, поклонника де Сада, изобретателя самых невероятных способов умерщвления. Недаром сюрреалист Робер Деснос, в десять лет оказавшийся зрителем преступления и ареста Лиабефа, в годы войны посвятил ему, на арго и под псевдонимом, стихотворение «В бешенстве». Вместе с тем Лиабеф — самый трогательный парижский убийца. Оскорбленный в лучших чувствах, он от обиды мутировал в невиданного, ощетинившегося шипами зверя.
Заподозрить в нем столь трепетную душу было немыслимо. Из родного Сент-Этьена Лиабефа выслали за мелкие кражи, стоившие ему в феврале и июне 1907 года двух приговоров: к семи месяцам тюрьмы в общей сложности и отбывания воинской повинности в дисциплинарно-каторжных «африканских батальонах». В столице он устроился сапожником в квартале Лe-Аль, в «Чреве Парижа», но вскоре потерял работу. На свою беду, Лиабеф не приглянулся двум коррумпированным «коровам», как тогда называли полицейских: в июле 1909 года они обвинили его в сутенерстве. На самом деле он влюбился в проститутку — эффектную брюнетку Луизу «Большую Марсель» Деларю, хотел вытащить ее из омута профессии, но попался в ее обществе на глаза «коровам»: эти подробности раскрыли, проведя параллельное расследование, журналисты-анархисты Мигель Альмерейда (23) и Эжен Мерль.
14 августа 1909 года Лиабефа приговорили к трем месяцам тюрьмы, ста франкам штрафа и пятилетней высылке из Парижа. В тюрьме он, судя по всему, свихнулся. Не от тягот заключения, а от непереносимой обиды. Его, честного пролетарского вора, назвали сутенером! Презренным жюлем, макрелью, васильком, селедкой и как там еще именовали сутенеров на арго, поражающем богатством оттенков! Обиду, решил Лиабеф, смоет только кровь — экая, однако, почти аристократическая щепетильность. Презрев запрет жить в Париже, он на несколько месяцев затаился в своей каморке, тщательно готовя страшную месть.
8 января 1910 года, накинув на плечи пелерину, он, вооружившись револьвером «бульдог» и двумя сапожными ножами, вышел на прогулку по Обри-ле-Буше. Не попасться на глаза полицейским Лиабеф просто не мог. То ли на самой Обри-ле-Буше — ее и улицей-то назвать стыдно: так, стометровый переулочек, — то ли за углом размещался полицейский участок. Лиабеф зашел в кафе, где был завсегдатаем, чтобы распить с Марсель последний в жизни литр белого, покозырять оружием и заявить во всеуслышание: «Иду убивать „коров“». На выходе из бара «коровы» уже поджидали его. Полицейского Дере Лиабеф смертельно ранил двумя выстрелами и восемью ударами ножа, Фурнеса тяжело ранил ножом в горло, еще двоих зацепил пулями.
Он не убежал, ждал новой атаки, предвкушая, какой сюрприз преподнесет врагам рода человеческого. Те набросились на него едва ли ни вдесятером. Лиабеф не сопротивлялся, но четверо нападавших отчего-то повалились, истекая кровью, на землю. Под пелериной, на запястьях и предплечьях, скрывались любовно изготовленные браслеты и нарукавники, ощетинившиеся острыми, как стилеты, шипами. Агент Феврие обезвредил Лиабефа, лишь пригвоздив его саблей к стене дома.
Лиабеф был не первым, кто пошел на смерть исключительно ради счастья забрать с собой на тот свет парочку-другую «коров». 19 января 1898 года, зайдя в участок на улице Берзелюи, типографский рабочий Жорж Клод Этьеван ударил кинжалом дежурного. Полицейские — не иначе как в шоке — засунули его в камеру, не обыскав: еще одного из них злоумышленник уложил из револьвера. Этьевана приговорили к смерти, замененной на пожизненную каторгу в Гвиане, где он и погиб. Но, в отличие от Лиабефа, он был идейным анархистом. В 1892 году получил пять лет за кражу динамита для бомбиста Равашоля (1), по освобождении — такой же срок заочно за серию статей в газете «Ле либертер». Этьеван решил красиво уйти, доказав «коровам», что их участки отнюдь не их крепость.
7 мая Лиабефа, естественно, приговорили к смерти.
«Отомстим тем, кто морально убил Лиабефа!» — восклицал Поль Мистраль, будущий мэр Гренобля. Петицию в защиту «шипастого» подписали Анатоль Франс, Жан Жорес (4), восьмидесятилетний коммунар и публицист Анри Рошфор.
За статью «Пример апаша» в газете «Ла герр сосьяль» («Социальная война») 22 февраля приговорили по обвинению в подстрекательстве к убийству к четырехлетнему заключению ультралевого социалиста Гюстава Эрве. Он писал: «Знаете ли вы, что этот апаш (49), который недавно убил ажана Дере, не лишен определенной красоты, определенного величия? <…> Честные люди! Отдайте же этому апашу половину вашей добродетельности, попросив у него в обмен четверть его энергии и его храбрости». Впрочем, для Эрве, милейшего домоседа и гурмана, обожавшего «скандализировать честных людей и идиотов», тюрьма уже давно стала вторым домом.
30 июня «Ла герр сосьяль» объявила: «Лиабефа убьют. Завтра — все на гильотину». Имелось в виду, конечно, не то, что завтра всем французам отрубят головы. Газета призывала «идти на гильотину» в ночь с 1 на 2 июля и, учинив массовые беспорядки, сорвать казнь: казни в Париже до 1939 года совершались публично на бульваре Араго, у стен тюрьмы Сантэ. Чистое дежавю: 16 октября 1909 года — тогда призыв звучал: «Все на посольство!» — Эрве уже водил разъяренных манифестантов на штурм испанского посольства на бульваре Курсель, мстя за расстрел анархиста Франсиско Феррера, обвиненного в организации «кровавой недели» баррикадных боев в Барселоне. Той ночью едва не погиб префект Лепин: в него почти в упор стрелял так и не пойманный юноша. Лепину выстрел опалил лицо, но двое полицейских были ранены — один смертельно.
И на сей раз беспорядки, среди участников которых затесался Франц Кафка (наутро он выкупал из полиции арестованного друга, анархиста Михала Мареша), удались на славу: Париж провел ночь в родной для него атмосфере восстания.
Писатель-анархист Виктор Серж (49) описал эту «странную, дикую социальную битву… на дне» в «Воспоминаниях революционера»: «В ночь казни разношерстые толпы с предместий и застав, где царили беззаконие и нищета, стекались к этому единственному в своем роде месту Парижа, мертвенно-бледному днем и зловещему по ночам: бульвару Араго, по одной стороне которого на окнах жителей, не желавших ничего знать (каждый за себя — и Бог за всех, если хотите), были тщательно задернуты занавески, а с другой стороны тянулись два ряда густо посаженных каштанов у стены, сложенной из больших серовато-коричневых камней. Безмолвной и неумолимой тюремной стены, шести метров высотой <…> Сбегались возбужденные парочки, возвращавшиеся с танцев под аккордеон: девушка с подведенными глазами неестественно весела, ее „малыш“ в кепке насмешливо и зловеще проводит рукой себе по горлу; другие, одетые в вечерние костюмы и платья, подъезжали на такси из ночных ресторанчиков, в волосах шикарных штучек покачивались султаны из перьев. Вокруг этой обыкновенной во время казней публики звучали свист и угрозы.
Активисты почти всех групп были здесь, их оттесняли цепи полицейских в черном, совершавших неожиданные перемещения. Когда прибыл фургон с гильотиной в сопровождении конного взвода, раздались крики и начались стычки. Несколько часов побоище топталось на одном месте, атакующие полицейские с трудом оттесняли нас во мрак боковых улиц, откуда в следующий момент снова извергались людские потоки. Жорес, которого видели во главе колонны, был сильно избит. Альмерейда тщетно пытался организовать прорыв заграждений. При множестве ударов крови было немного — убили одного ажана. На рассвете людей сморила усталость; в тот момент, когда упал нож и отсек неистовую голову, вопиющую о невиновности, бессильное исступление овладело двадцати-тридцатитысячной толпой и вылилось в долгий крик: „Убийцы!“ Полицейские цепи едва колыхнулись в ответ <…> Когда я утром вернулся на это место, жирный блюститель порядка, стоящий перед лужей крови, засыпанной песком, старательно затаптывал брошенную кем-то розу» [7].
Казнь Лиабефа столь опечалила цвет французской культуры, что, узнав о ней, тишайший композитор Морис Равель заперся в своей комнате и несколько дней не желал никого видеть. «Ла герр сосьяль» оплакивала «смерть храбреца», «Ла баррикад» проклинала «триумф убийц». Один репортер уверял читателей, что, лежа под ножом гильотины, Лиабеф якобы крикнул: «Да здравствует анархия!», а вот «Смерть „коровам“!» договорить не успел. Хотя с какой бы стати честному вору перед лицом смерти выкрикивать политические лозунги? По версии газеты «Ле тан», его последними словами были: «Я убийца, это правда, но казнь не сделает из меня сутенера! Как мне все это отвратительно! Я не сутенер!» Достовернее версия, согласно которой последний крик Лиабефа, на полуслове отсеченный гильотиной в 4.47 утра, звучал просто: «Я не суте…»
Бедный, бедный парень, которому перед смертью было нечего сказать, кроме как «Я не сутенер!».
* * *
Мертвый Лиабеф оказался еще опаснее живого. 29 августа «Ле матэн» с почти суеверным страхом констатировала эпидемию «револьверного безумия». Новым кошмаром буржуазии стали «лиабефисты», в которых вселился дух «храбреца». Улицу Обри-ле-Буше лихорадило, как аномальную зону: уже 2 июля прохожие дважды набрасывались — крича: «Да здравствует Лиабеф!» — с кулаками и ножами на «коров», а какая-то стерва Луиза Малле укусила сержанта за ухо. Там же 8 июля агент в штатском пытался задержать в винном погребке двадцатиоднолетнего Анри Бонне, расшумевшегося: «Еще по одной, и спущу шкуру с, коровы»! Вспыхнула массовая потасовка. Стоило рассеять нападавших, как, словно из-под земли, возникали новые апаши с ножами. Четверо «коров», включая Феврие, обезвредившего Лиабефа, были тяжело ранены. Как раструбили газеты, благодаря этим героям был раскрыт леденящий душу заговор. В погребке собиралась на дело «банда душителей». «Цыпочки» апашей должны были заманивать «коров» в укромные места, где парни душили бы их лассо.
«Лиабефизм» поразил всю страну. 5 июля в Суассоне, прямо на пороге комиссариата, семнадцатилетний слесарь Робер Детро ударил ножом первого попавшегося «флика»: «Я мстил за Лиабефа». 7 июля мститель стрелял в полицейского на парижской улице Ренн. 4 августа в Леваллуа-Перре бомба разнесла дом, на втором этаже которого жил полицейский инспектор: обошлось без жертв. Газеты увидели «след Лиабефа» и здесь. На сборах в Периге 24 августа резервист Роже «Филистен» Барбессу, ранее судимый за запугивание проституток, изрядно нагрузившись, застрелил сержанта. До этого он в казарме восхвалял Лиабефа, при казни которого присутствовал. В Бресте 30 августа двадцативосьмилетний Эрнест Жассон, выкрикивая имя Лиабефа, набросился на жандарма. К нему присоединился десяток апашей, жандарма защитили проходившие мимо солдаты колониальных войск: результат — двое тяжело раненных.
Впрочем, кто что кричал — дело темное: у страха глаза велики. В «лиабефисты» записывали и честных, аполитичных громил. 5 августа на углу Севастопольского бульвара и улицы Реомюр «коровы» разбирались с ДТП — фиакр столкнулся с автомобилем, — когда забойщик скота Артюр Ренар открыл пальбу. Колосс стрелял кучно: инспектора Пелетье уложил пулей в глаз, троих ранил. По словам очевидцев, при этом он кричал: «Да здравствует Лиабеф! Вот как надо мстить!» По версии самого Ренара, ничего он не кричал: дело было пустяковое, житейское. Фиакр, в котором ехал Ренар, налетела на авто, шофер за ним погнался: пришлось его немного побить. Тут приперлась полиция, а Ренару в участок не хотелось: лишь три недели назад он вышел из тюрьмы Френ, куда угодил за нанесение телесных повреждений; к тому же торопился на работу, да еще был выпимши. Вот он и «разволновался», стрелял «машинально», теперь ему очень стыдно, он больше не будет. 20 января 1912 года его обезглавили.
А скольких рабочих, апашей, школьников избили и арестовали за то, что они кричали — часто навеселе — в лицо «коровам»: «Да здравствует Лиабеф! Да здравствует гильотина!»! Один ухарь ухитрился за такие выкрики угодить в участок двадцать девять раз. Проститутки, задержанные «коровами», ругались: «Лиабефа на вас нет!» В марте 1911 года, сообщая об очередном инциденте, «Ле матэн» удивлялась: такие крики уже вышли из моды. Но аресты горлопанов продолжались еще года полтора.
Слава укротителя Лиабефа не принесла счастья агенту Феврие. 26 июля 1924 года газеты мельком упомянули, что сорокачетырехлетний Феврие, в 1920 году ушедший на покой после тяжелой аварии, в которую он попал, бросился в Сену с моста Пале-Рояль.
P. S. В телефильме Фабрицио Косты «Человек, который украл „Джоконду“» (2006) префекта Лепина сыграл Фредерик Пьерро.
ПЯТЫЙ ОКРУГ
Глава 7
Улица Паскаля, 65
Доктор Джекил и мистер Билл (1957)
В 1957 году владельцем заведения, названного на американский манер баром «У Билла», что на улице Паскаля, 65, стал двадцатиоднолетний Жорж Рапен, известный проституткам, ворам и сутенерам исключительно как «месье Билл». За рулем новенького черного «рено дофин гордини» он колесил между спортзалом на улице Анри-Монье, где качался, барами Пигаль, где кидал на кон пачки банкнот (плоды, по его словам, дерзких ограблений), и постелью двадцатитрехлетней Мюгетт «Паникерши Доминик» Тириель, раскручивавшей посетителей бара, в котором она работала, на выпивку.
Тонкие усики соблазнителя. Неизменные дымчатые очки, прическа а-ля Элвис, белый галстук, черные двубортные пиджаки, характерная манера цедить слова. Корсиканский акцент, впрочем иногда исчезавший, когда Билл забывал следить за речью. Револьвер за поясом, который он невзначай демонстрировал собеседникам. «Борсалино». Догадаться, кто он, мог любой зритель французских нуаров: именно так выглядели киношные убийцы. Холодные, молчаливые, безжалостные.
Но и простые зрители, и настоящие гангстеры окаменели бы от изумления, узнав, что и бар, и машину, и оплату курсов актерского мастерства знаменитой мадам Бауэр-Терон, учительницы Роже Анена, Франсуазы Арнуль, Мишеля Пикколи, Анук Эме, и наличность — пять-шесть миллионов за два года — все это подарила Биллу бабушка. Она души не чаяла в своем «Пенпене». В десять лет он едва не умер от менингита, как умер его старший брат; только гормонотерапия и болезненные хирургические вытягивания довели его рост, составлявший в четырнадцать лет всего 1 м 48 см, до 162 см; в пятнадцать лет психиатр констатировал, что мальчик не контролирует свои импульсы. Лицей Жорж так и не закончил, а с первой и последней работы в книжном магазине «Жильбер Жозеф» его выгнали, застав играющим с пистолетом.
Ночевать он возвращался в апартаменты отца, высокопоставленного горного инженера, на бульваре Сен-Жер-мен, где прислуга исполняла все его капризы. А помимо Доминик у него была любовница и невеста — хорошая шестнадцатилетняя девочка Надин Ледеск, учившаяся на маникюршу, дочь консьержей, которым Жорж чин по чину представился. Надин считала его преподавателем знаменитого лицея Бюффон.
Одним словом, он был то ли «Тартареном из Тараско-на», то ли «мистером Хайдом» (то есть «месье Биллом») при «докторе Джекиле» — Жорже Рапене. Писатель Альфонс Будар, в прошлом фальшивомонетчик и грабитель, сформулировал его казус так: «Мифоман, трагически идентифицировавший себя с тем, кем он мечтал бы быть».
А мечтал балованный мальчик стать сутенером, грабителем и убийцей. Крутым и стильным средиземноморцем, внушающим страх мужчинам и умеющим поставить бабу на место. Как Макаронник (Рене Дари) или Анджело (Лино Вентура) из фильма Жака Беккера «Не тронь добычу» (1954), Грюттер (Робер Оссейн) из «Потасовки среди мужчин» (1955) Жюля Дассена или Паоло (Дани-ель Коши) из «Боба-игрока» (1956) Жана Пьера Мель-виля. Взросление Жоржа совпало, на его беду, с выходом этих фильмов, положивших начало страстной и многолетней моде на французский нуар. Вряд ли у них был более преданный поклонник, чем он. Но не стоит уличать режиссеров в совращении невинной души: наличие души у Рапена вызывает серьезные сомнения. Режиссеры виноваты в другом — в том, что не взяли Жоржа хотя бы в массовку. А ведь он так старался: ходил на курсы, разослал по актерским агентствам фотографию, на которой чудо как хорош — настоящий убийца.
Баром своим он был не очень доволен: настоящий крутой должен владеть баром на Пигаль, но там, как на грех, никто бара не продавал, вот и пришлось согласиться на улицу Паскаля, на противоположном от Пигаль конце Парижа. Криминальный бар был для него, по словам Будара, тем же, что «Лурд для христианина, а Москва для коммуниста». (Возможно, даже актерские курсы он выбрал именно потому, что располагались они на площади Бланш, то есть в квартале Пигаль.) Поэтому бар «У Билла» он через некоторое время перепродал за шестьсот тысяч некоему Жоржу Гранье, а второй — «Порто», купленный уже отцом — одним прекрасным утром просто забыл открыть: клиентура там была уж слишком цивильная.
«Флики» сразу раскусили Билла и не обращали на него внимания — пусть идиот, «золотая кожанка», как называли золотую молодежь, игравшую в асоциальность, развлекается. Они знали, что сутенером и грабителем ему не стать, — для этого требуются определенные навыки, но упустили из виду, что убийцей может стать каждый.
В ночь с 4 на 5 апреля 1958 года, около 1.45, на автозаправке на национальном шоссе номер 7 Билл пустил пулю в затылок служащему, отцу четверых детей Роже Адаму, «за неуважение»: Биллу показалось, что тот работает медленно, Адам отшутился, но пролил немного бензина на корпус: Билл оскорбил его, тот назвал юнца мудилой. Билл, не только не ограбив заправку, но даже оставив на прилавке пять тысяч франков за бензин, вернулся в «Сан-Суси» (одни историки полагают, что так теперь назывался бар «У Билла»; другие — что речь идет о двух разных заведениях) и угостил всю честную публику. С утра они с Надин отправились в романтическую поездку по замкам Луары. В его душе все пело: он прошел инициацию. Ввиду отсутствия всякой связи между жертвой и преступником дело так и осталось бы нераскрытым, если бы не признание Билла, арестованного за новое убийство.
В этом преступлении отчасти повинны его друзья с Пигаль. Билл всерьез вообразил себя сутенером Доминик. Его предшественник Стелло, все это время парившийся на нарах за организацию приватных показов порнофильмов, быстро установил подноготную Билла и решил развести лоха. Его друг Жан потребовал с Билла пятьсот тысяч отступных за девку. Они не учли одного: глубокого безумия клиента.
В ночь с 29 на 30 мая 1959 года Билл предложил Доминик прогуляться в лес Фонтенбло — перетереть ситуацию. В укромном месте он всадил ей в спину четыре пули из кольта. Безразличный к ее крикам «За что?» пустил пятую пулю в лоб. Когда он облил тело бензином и поджег, Доминик была еще жива. Опознали ее по розовым лодочкам на высоких каблуках.
Из лесу он вернулся к Надин, но это был уже не Жорж, а Билл. Под гипнозом ужаса девушка не спрашивала возлюбленного ни о дамской сумочке в его руках, ни о пятнах крови на рубашке; забрала на хранение револьвер и принадлежавший Доминик нож с выкидным лезвием, помогла уничтожить улики, поклялась обеспечить алиби. Это будет стоить Надин нескольких недель в тюрьме, по выходе из которой ее приютят, как дочь, родители Билла. Он же в письмах из тюрьмы будет расписывать их безмятежное будущее, словно не понимая, что пожизненное заключение для него — дар Божий.
Преступный мир пришел в ужас от этой расправы. Жан и Гранье, которому Билл заранее сообщил, что хочет прикончить девку и закопать ее в подвале — даже лопату и заступ попросил одолжить, — сдали убийцу.
Выходя в наручниках из кабинета следователя после первого допроса, Жорж приветствовал «расстреливавших» его фотографов: «Благодарю вас, господа, за то, что вас так много. Очевидно, я значительная персона. Вы правильно делаете, что снимаете меня. Это прекраснейший день в моей жизни».
Следователи и публика на суде, включавшая Франсуазу Саган, режиссера Анри Жоржа Клузо, художника Бернара Бюффе, мэтра нуара Огюста Ле Бретона, воочию наблюдали, как Билл превращается в Жоржа и наоборот. Он то хвастался одиннадцатью убийствами в дополнение к двум, которые совершил, и с удовольствием позировал на следственной реконструкции убийства Доминик. То сваливал ее смерть на некоего сутенера Робера, а гибель Адама — на четырех завсегдатаев своего бара, алжирцев в «черных кожанках» («блузон нуар» (27) воплощали в том сезоне страх буржуазии перед молодежью), которые украли у него кольт. На предложение назвать этих алжирцев, раз уж они ему хорошо знакомы, Жорж ответил фразой, которая украсила бы второразрядный нуар: «Хозяин никогда не закладывает клиентов».
26 июля 1960 года, за несколько дней до двадцатичетырехлетия Жоржа-Билла, нож гильотины положил конец этому уникальному случаю раздвоения личности. Смертный приговор дополнял приговор психиатров: «Помимо привязанности к Надин… эмоциональная сфера Жоржа Рапена представляет собой настоящую пустыню. Это вовсе не означает, что он ненормален, скорее наоборот».
P. S. В бар «Сан-Суси» любил наведываться герой фильма Жана Пьера Мельвиля (29) «Боб-игрок» (1955).
Глава 8
Бульвар Сен-Жермен, 12
«Война полиций» (1975)
На углу бульвара Сен-Жермен и улицы Кардинала Лемуана, в двух шагах от «Серебряной башни», одного из самых роскошных ресторанов Парижа, где еще в конце XVI века пировал Генрих IV, никак не ожидаешь попасть под перекрестный огонь. Тем более в четыре часа дня. Однако именно здесь 28 февраля 1975 года в баре «Телем» разыгралось кровавое и нелепое побоище, участники которого до сих пор тщетно выясняют, кто, черт возьми, виноват и кто выстрелил первым. Впрочем, на войне как на войне, а побоище стало кульминацией сразу двух «войн».
Первая из них — пресловутая «война полиций». За борьбу с разбушевавшимся в 1970-е годы бандитизмом отвечали сразу две службы: Центральная служба подавления бандитизма (OCRB) и Бригада информации и (оперативного) вмешательства (BRI). Каждая из них мечтала, опередив коллег, схватить очередного «врага общества номер один». OCRB, делая ставку на осведомителей, запуталась в связях с двойными агентами, которых покрывала в обмен на информацию: кураторы стукачей превратились в их пособников и укрывателей. Опера BRI считались ковбоями, если не убийцами, не менее опасными для обывателей, чем бандиты. Да и сами «флики», а не только прохожие несли потери от «дружественного огня».
Лицом BRI был заместитель ее шефа, тридцативосьмилетний Робер Бруссар. Фотогеничный, массивный, брутальный бородач не слезал с телеэкрана с августа 1973 года, когда успешно освободил группу заложников в Бресте. Люсьен Эме-Блан, его ровесник и коллега из OCRB, славы не искал. Пройдя отличную школу шантажа и манипуляций в полиции нравов, он был из тех полицейских, что чувствуют себя в своем кругу среди отпетых уголовников.
Вторую войну вели кланы, делившие парижский секс-рынок: братья Земур и «южане» — они же «лионцы» или «сицилийцы». Впрочем, они не были ни теми, ни другими, а коренными сутенерами из южных пригородов.
Пятерых братьев Земуров ни один режиссер не взял бы на роли гангстеров: слишком опереточно выглядели последние ревнители бандитского шика. Набожность «черноногих» — алжирских — евреев из Сетифа, унаследованная от отца, синагогального служки, однажды чуть не стоила им жизни. Глухое подполье, где братья прятались от конкурентов, они покинули, поскольку просто не могли не поехать на Лазурный Берег на бар-мицву двоюродного племянника. Ландскнехт «южан» Жан Пьер Майон-Либод (9), киллер и как раз один из агентов Эме-Блана, обрадовался и собрался накрыть всю мешпуху из минометов, но братья вовремя отменили поездку.
Сутенер Ролан, старший из них, приехал в Париж в 1945-м, через два года его убили. Четверо младшеньких нагрянули в 1955-м. В 1961 году труп убийцы Ролана нашли на обочине шоссе где-то на юге.
Теодор вскоре отошел от криминала. Вильям возглавил клан. Жильбер славился организаторским даром, Эдгар — бешеным характером. Сначала они работали на шестерых «черноногих» братьев Атлан и копили силы. После 1962 года их бригада приросла бойцами: из независимого Алжира в панике бежали в метрополию, которая их не ждала и не желала, восемьсот тысяч «черноногих».
Когда Атланы полегли в спровоцированной Земурами войне с кланом трех братьев Перре во главе с «мамой Лео» (первым к праотцам отправился 2 октября 1965 года Сион Атлан), Земуры в январе 1967 года сами атаковали Перре. Бордели Монмартра и Пигаль пали к их ногам, а в Израиле они зачистили клан Абитболей. Категорически, как дон Корлеоне, отвергая наркотрафик, они наехали было на игорный бизнес, но контролировавшие его корсиканцы оказались им не по зубам. Покорив Париж, Земуры занялись во время «шестидневной войны» 1967 года богоугодным делом — сбором средств для Израиля. Не были чужды и французской политике: перед президентскими выборами в 1965 году стараниями, в частности, «горилл» Земуров на парижских улицах господствовали агитаторы-голлисты.
Семейная банда за рекордный срок выросла в империю с годовым оборотом в шестьдесят миллионов франков и филиалами в Бельгии, Швейцарии, Африке. В одном только Париже у них было двести пятьдесят семь постоянных сотрудников. Вильям приобрел вкус к комфорту, выгодно вкладывал капитал, приоделся — обзавелся ста пятьюдесятью костюмами и полусотней пар обуви. Жильбер завел двух детей и трех пуделей, прикупил ресторан, три клуба, канадское агентство недвижимости. И тут, в марте 1973 года, грянула война, унесшая за три с половиной года более тридцати жизней.
Ее виновник «Маленький» Роже Бакри — рецидивист, в налоговой инспекции зарегистрированный как торговец рубашками, — разошелся с Земурами во взглядах на наркотики и перекинулся к маститым «южанам»: Велла по кличке Лапки, «Корейцу» Барокелю и Готье. Но началась война, как в свое время и Троянская, из-за того, что бандиты не поделили женщину. Бакри украл жену у хозяина борделя Габи «Певца», да еще и застрелил его парламентера, звавшегося Бархатными Глазками. Габи вызвал бойцов из провинции.
Эта романтическая версия изложена в мемуарах Бруссара, незамысловатых, как «Мурка». Историки же считают Бакри непростой пташкой, причастной пресловутой «Службе гражданского действия» (SAC), «параллельной полиции» голлистов (46), внедрившей его как агента-провокатора в гошистские круги. Он работал с таким огоньком, что 15 мая 1971 года его даже арестовали как «активного участника революционного движения». Служба родине облегчала Бакри импорт-экс-порт героина. Именно пропажа партии порошка, которую прикарманил Рафаэль Дадун, советник Земуров, развязала войну. Впрочем, после первого выстрела вопрос о причинах войны обретает чисто академический интерес.
Сначала счет был не в пользу Земуров. Двух видных членов клана изрешетили перед баром на бульваре Итальянцев. 19 мая 1973 года в трех паханов — «каидов» — из Лиона, подоспевших на подмогу братьям и зашедшим пообедать в ресторан, всадил пятнадцать пуль высокий молодой шатен. Пистолет он прятал под гипсом, закрывавшим всю левую руку, а ресторан покинул неторопливо, улыбаясь.
Бакри, пишет Бруссар, в ужасе от того, что наделал, покончил с собой. В подобном контексте самоубийство — дело скользкое, поэтому выразимся осторожнее: 13 июня 1974 года его нашли в собственной ванне с пулей во рту. Но резню, утратившую любую логику, кроме логики провокации, было уже не остановить. Накануне, 12 июня 1974 года, Исхил «Жид-макаронник» Левитес ждал в баре около дворца Трокадеро на еженедельный аперитив Луи, финансиста «южан». Луи не пришел, сославшись на грипп: Исхила расстреляли в дверях. Стреляли «южане», которых Левитес и Луи кинули на двадцать кило героина, — это было секретом Полишинеля, но месть обрушилась на Земуров.
Не была секретом и личность киллера в гипсе: Жан Пьер Майон, который давно уже привел Луи под «крышу» своего куратора Эме-Блана. И комиссар, и киллер, оба ветераны Алжира, не скрывали нелюбви к «черноногим»: отсидеться хотели в стороне, пока мы кровь проливали за французский Алжир, а потом, как крысы, во Францию побежали. В свете этого сражение на Сен-Жермен, где пролилась кровь Земуров и едва не погибла репутация Бруссара, соперника Эме-Блана, кажется плодом не идиотского стечения обстоятельств, а изощренной игры.
28 февраля 1975 года осведомитель BRI донес: в баре «Ж’э дю бон таба», что на бульваре Сен-Жермен, 12, вот-вот встретятся на высшем уровне Земуры с «южанами». Независимо от того, что предстояло — «Ялтинская конференция» (то есть мирный раздел сфер влияния) или бойня, — это был для полиции царский шанс взять обе банды сразу. Вокруг бара рассредоточились восемнадцать инспекторов BRI. Правда, не в лучшей форме: накануне они шесть часов вели переговоры с налетчиками, убившими кассира в банке на площади Республики (40), но были вынуждены позволить им уйти с заложниками.
Первыми на перекрестке появились Вильям и Эдгар Земуры со свитой. «Флики» удивились, что братья расположились в баре «Телем» на другой стороне бульвара. Но вскоре срисовали в «Бон таба» двух лиц североафриканской национальности и явно криминальной наружности в черных очках, следивших за «Телемом»: вот он, авангард «южан», наверное сидящих неподалеку в засаде, невинно припаркованном фургоне, с пулеметами на изготовку.
Поскольку ничего не происходило, Бруссар ускорил события: разделил отряд на три штурмовые группы и назначил захват на 16.10. В «Бон таба» все прошло без запинки: двух безобидных студентов в черных очках скрутили мгновенно. Штурм «Телема» обернулся катастрофой.
По плану, две группы синхронно врывались в кафе через две двери. То, что одна из них заперта, Бруссар обнаружил, лишь врезавшись в нее со всей дури. Тем временем вторая группа вломилась внутрь: «Полиция! Стоять!» Позже Бруссар признал этот крик излишним спецэффектом: Земуры наверняка бы не стали стрелять, а в такой сумятице вполне могли, как они потом и утверждали, принять «ковбоев» в штатском за «южан». Прямиком рванувшись к братьям, сидевшим у стойки, «флики» не заметили оставшегося за столиком за их спиной боевика Жозефа Эльбаза. Выстрелом, почти в упор, он тяжело ранил комиссара Шекса.
И начался ад, скоротечный, но кромешный. Беспорядочная пальба, грохот падающей мебели, звон стекла, вопли нырнувших под столики людей. Когда рассеялся дым, «считать мы стали раны, товарищей считать»: Бруссар ужаснулся. Помимо Шекса, успевшего перед тем, как рухнуть без сознания, застрелить Эльбаза, были ранены еще один «флик» и двое «черноногих». Вильям Земур агонизировал. Четырежды раненный Эдгар плавал в своей крови.
Еще хуже для BRI было то, что разъяренные «флики» жестоко избили двух смуглых клиентов, вскочивших с места вопреки приказу не двигаться. А еще — еще хуже то, что кто-то из «фликов» кричал при этом: «Мочи черножопых!» «Черножопые» оказались известными адвокатами Абдельханом Бенашену и Мурадом Усседиком, чья контора соседствовала с «Телемом», где они были завсегдатаями.
Пытаясь хоть что-то исправить, Бруссар задержал лидеров «южан». Но инкриминировать им было нечего, кроме распития шампанского в честь гибели одних своих врагов и посрамления других.
Короче, BRI три года отмывалась от позора. Усседик, среди клиентов которого числился «международный террорист» Карлос, обвинил полицию в покушении на убийство. Лидер социалистов Франсуа Миттеран поддержал его. Газета «Либерасьон» утверждала: «флики» хотели бессудно ликвидировать Земуров и стреляли им в спину. Земурам хватило наглости подать в суд на полицию. Свое присутствие с оружием в баре они объясняли тем, что якобы собирались отнести в банк двести тысяч франков. Где же деньги? А деньги исчезли: не иначе, украл Бруссар.
Дело дошло до того, что прямо в зале суда, куда братья являлись во всем своем южном великолепии — золотые цепи в руку толщиной, сигары в золотых зубах, — Бруссар едва не сошелся с Жильбером в рукопашной. По Парижу пополз слух: комиссара «заказали». Бруссар занял глухую оборону в своем кабинете на пятом этаже на набережной Ювелиров, 36, — рядом с оружейной комнатой, до потолка набитой взрывчаткой, касками, бронежилетами, гранатами и автоматами, — и посулил, в случае чего, устроить Варфоломеевскую ночь «похуже, чем в „Телеме“». Земуры прислали парламентера, инцидент был исчерпан.
Свет на события отчасти пролил в своих мемуарах Эме-Блан, явно злорадствовавший по поводу злоключений Бруссара. По его версии, Леруж, бывший бухгалтер Луи, обокравший патрона и переметнувшийся к Земурам, якобы раскаялся и попросил Луи о встрече в «Бон таба». Заподозрив ловушку, тот отбыл в Марсель, где в то время служил Эме-Блан. В момент бойни они в теплой компании киллера Майона заканчивали обед на берегу моря: кто посмеет заподозрить их в причастности? Конечно же, они не могли знать, что в ночь на 28 февраля Леружа случайно арестовали по делу о фальшивых чеках, а он, выкупая свободу, рассказал о стрелке двух банд: вот кто был осведомителем, пославшим Бруссара в осиное гнездо. Полицией манипулировал стукач. Но кто манипулировал стукачом?
В тот день закатилась звезда Земуров, хотя их вялотекущие схватки с конкурентами продолжались с переменным успехом еще несколько лет. Эдгар потерял свой бизнес, уехал в США, подозревался в убийстве корсиканца Франсиски, задолжавшего ему миллион. 8 апреля 1983 года на вилле в Майами снайпер с четырехсот метров продырявил ему голову. Жильбера настигли три пули в Париже 28 июля 1983 года, когда он выгуливал четырех своих пудельков на авеню Сегюр.
Но и торжество южан завершилось гекатомбой. Веле застрелил друга своего детства Готье из его же пистолета, прознав, что тот заделался стукачом, но и сам угодил в западню на Корсике. По одной из версий, корсиканцы стояли и за убийством Майона 13 июня 1982 года: освободившись из тюрьмы, куда все-таки загремел (Эме-Бла-на за все его подвиги временно перевели в Лион), он поспешил повидаться с маленькой дочерью, жившей в провинции, и утратил бдительность. По другой версии, ему запоздало отомстили Земуры. Крови Майона жаждали очень многие.
P. S. Клан Земуров — прототип клана Беттунов в фильмах Александра Аркади «Йом Кипур» (1981) и «Йом Кипур 2» (1992), названия которых на русский обычно переводят как «Большое прощение». Вожаков клана сыграли Роже Анен и Ришар Берри, их заклятого врага — Робер Оссейн. Земурам посвящен фильм Анри-Клода де Ла Казиньера «3, как Земур» (2002). Соперничество полицейских служб отразилось в «Войне полиций» (1979) Робина Дави. Комиссара Бруссара играли Мишель Пужад («Месрин» Андре Женовеса, 1983), Аладен Рейбен («Охота на человека» Арно Селиньяка, 2006), Оливье Гурме (дилогия «Месрин» Жан-Франсуа Рише, 2008). Комиссара Эме-Блана — Ришар Берри («Охота на человека») и Лин Тюйе (дилогия «Месрин»).
Глава 9
Улица Роллен, 4
Удар «Дельты» (1978)
В сердце Латинского квартала, сразу за Пантеоном, начинается улица Роллен. В XVII веке здесь жили философы Рене Декарт и Блез Паскаль, а 4 мая 1978 года в холле дома номер 4 поджидали свою жертву убийцы. Едва раскрылись двери лифта, они выпустили четыре пули в очень высокого, очень худого человека профессорской внешности. Шестидесятитрехлетний Анри Кюриэль, он же Жак, он же Старик, он же Вассеф, самый богатый революционер и величайший конспиратор XX века, собирался на прогулку, а может быть, на конспиративное свидание — с отставным израильским генералом или эмиссаром Ясира Арафата.
Убийцы оповестили СМИ: «Сегодня в 14 часов агент КГБ Анри Кюриэль, сторонник арабов, предатель усыновившей его Франции, окончательно прекратил свою деятельность. Он был казнен в память о наших павших. Наша предыдущая операция была предупреждением. Подпись: „Дельта“».
Что такое «предыдущая операция», загадкой не было. Кюриэля убили из того же оружия, что и — 2 декабря 1977 года — Лайда Сабаи, привратника Общества дружбы с Алжиром: убийцы приняли его за председателя общества. А вот подпись озадачивала. Не потому, что никто не слышал о группе «Дельта», а именно потому, что зондеркоманду Организации секретной армии (OAS), фанатиков «французского Алжира», созданную младшим лейтенантом Роже Дегельдром в 1961 году, помнили слишком хорошо. Ее программой-максимум было убийство де Голля, дважды оказывавшегося на волосок от смерти. Программой-минимум — вполне удавшийся кровавый хаос в Алжире и Франции. Но «Дельту» давно уже наголову разгромили, а Дегельдра расстреляли 6 июля 1962 года. И, хотя с ноября 1977-го (подрыв коммунистического книжного магазина в Тулоне) по сентябрь 1983 года (взрыв на Международной ярмарке в Марселе) «Дельта» подписалась под тринадцатью покушениями, исчезнув так же неожиданно, как возродилась, эксперты считают, что ее именем прикрывались иные силы. Иные, но какие? Желавших смерти Кюриэлю было в мире более чем достаточно.
* * *
Он родился в семье евреев, пришедших в Египет с армией Бонапарта и числившихся подданными Италии: загранпаспорта превращали бизнес их обладателей в офшор. Дед Анри Кюриэля был ростовщиком. Отец Даниэль, ослепший в три года, — богатейшим банкиром Египта. Анри провел детство в огромном каирском особняке на острове Замалек, где по вечерам пировали десятки гостей. Учился во французском иезуитском колледже, лето проводил во Франции и с юности считал ее своей истинной родиной. Но, в отличие от брата Рауля, ставшего впоследствии известным археологом и нумизматом, отец не отпустил Анри продолжать образование во Франции: кто-то ведь должен «за лавкой присматривать».
Кюриэль утешался книгами и девушками: барышням он читал Пруста, шлюхам — Достоевского. Лечась от предрасположенности к туберкулезу в поместье в дельте Нила, он женился на своей медсестре. Розетт Аладжи уже была социалисткой, а картины немыслимой нищеты и варварской эксплуатации крестьян быстро сделали пылким коммунистом и самого Анри. Он вообще отличался такой чувствительностью к чужим страданиям, что друзья прозвали его «ошеломленной лилией». Энтузиазм неофита произвел незабываемое впечатление на его тринадцатилетнего роттердамского кузена Джорджа Бехара, в 1935 году навещавшего египетскую родню, и предопределил судьбу юноши. Джордж Блейк — под этим именем войдет в историю Бехар. Высокопоставленный британский разведчик, оказавшийся в начале 1950-х в корейском плену, он предложит свои услуги советской разведке и станет ее бесценным агентом.
Менее известен другой, итальянский, кузен Кюриэля — врач Эудженио, убитый в 1945 году фашистами.
Но вступить в компартию Кюриэль не мог никак, просто потому, что в Египте таковой не существовало: зачаточную организацию, созданную в 1923 году, разгромили уже в 1925-м. Пришлось создавать ее самому. Сознательный пролетариат в Египте отсутствовал — за организацию партии взялась совестливая еврейская золотая молодежь. Основанное Кюриэлем в 1943 году Египетское движение национального освобождения конкурировало с группами Гизеля Шварца и Марселя Израэля.
Тогда же он познал азы подпольной работы. В 1942 году, страшась вступления в Каир танков Роммеля, евреи бежали в Иерусалим — Кюриэль остался, чтобы превратить купленный им книжный магазин в штаб сопротивления. Где подполье, там и тюрьма. Полиция, в подарок Роммелю, хватала замешкавшихся евреев. Кюриэль делил камеру с нацистскими агентами, слышал рев уличной толпы «Роммель! Роммель!» и сделал поразительное открытие: колониальные народы так исстрадались под игом колонизаторов, что готовы заключить пакт с самим Сатаной. Вторая волна арестов накрыла его в 1948 году — «в честь» создания Израиля: хватали уже не только евреев, но и коммунистов. После полутора лет лагерей Кюриэля затолкали на судно, идущее в Геную, откуда с липовым паспортом он перебрался в милую его сердцу Францию.
Встреча с единомышленниками окатила Кюриэля ледяным душем. Он вновь оказался дважды преступником. Во-первых, поддержал в 1952 году революцию египетских «Свободных офицеров» Гамаля Абдель Насера, названную сталинистами военно-фашистским переворотом, хотя в руководство заговора входило несколько близких к коммунистам и хорошо знакомых Кюриэлю офицеров. Во-вторых, в 1943-м по пути из Москвы в Алжир в его доме провел четыре дня человек-легенда, фигура зловещая и трагическая — Андре Марти, третий по значимости человек в компартии Франции.
В 1919 году инженер-механик Марти возглавил на Черном море бунт моряков, участвовавших в антисоветской интервенции, поднял красный флаг на эсминце «Протей» и был приговорен к двадцати годам каторги. Политкомиссар Коминтерна, в Испании он курировал интербригады и заслужил прозвище Мясник Альбасете. Хемингуэй вывел его в романе «По ком звонит колокол» под именем Андре Массара, параноика и палача, приказывающего расстрелять главного героя Роберта Джордана. В 1944 году Марти жаждал возглавить революцию во Франции, но Сталин остудил его пыл, а в 1952-м его, предъявив стандартные для сталинских чисток обвинения, исключили из партии: адски гордый Марти закончит жизнь, торгуя вразнос носками. Кюриэлям же «Юманите» предъявила фантастические обвинения: «Эти египтяне связаны со своим родственником-троцкистом, которого во время работы в подполье уличили в предательстве».
* * *
Для любого коммуниста это означало политическую смерть, но только не для Кюриэля. Ну что ж, рассуждал он, тем хуже для партии: он создаст свой, свободный, независимый от воли Москвы и политиканства, Интернационал. ФКП вела себя трусливо, если не предательски, по отношению к алжирцам, восставшим в ноябре 1954 года против колонизаторов: пришло время Кюриэля. В ноябре 1957 года журналист-католик Робер Барра свел его с философом Франсисом Жансоном, «беспартийным коммунистом», соратником Сартра: уже созданные ими автономные группы они объединили в подполье «носильщиков чемоданов», раскинувшее свою сеть на Бельгию, Нидерланды, Швейцарию, Италию, ФРГ.
Сотни — а если считать тех, кто без лишних вопросов укрывал незнакомых товарищей, то и тысячи, — французов объявили войну своему правительству. «Носильщики» собирали «революционный налог» с французских алжирцев — от зеленщиков до сутенеров. Перевозили деньги — по пятьсот миллионов «старых» франков в месяц: десять битком набитых чемоданов — и оружие, подделывали документы, укрывали и выводили за границу боевиков, готовили побеги из тюрем. При этом руководство «носильщиков» поставило алжирскому Фронту национального освобождения категорическое условие: на территории Франции не будет безадресных покушений против безоружных обывателей.
Некоторые, самые громкие, имена «носильщиков» прозвучали совсем недавно. В доме Марины Влади хранилось оружие. Серж Реджани предоставил для конспиративных встреч офис своей кинокомпании на Елисейских полях, а Франсуаза Саган свой известный всему Парижу «Ягуар ХК-140» — для перевозки боевиков. Великий Робер Брессон передал подполью планы и фотографии тюремного форта Монлюк, где он снимал фильм «Приговоренный к смерти бежал» (1956), а теперь содержались алжирские патриоты. Говорят, что один алжирец, бежавший из тюрьмы, едва не лишился разума, узнав поутру в хозяине дома, куда его доставили под покровом ночи, своего любимого комика Фернанделя.
Многие имена не названы: «носильщики» благородно скромны. Но бывают в жизни невероятные совпадения. Когда я работал над книгой, у нас гостила подруга моей мамы, всемирно известный скульптор Р. При упоминании имени Кюриэля она заметила: «Я его знала, он заходил к нам в пятьдесят восьмом». Кюриэль не понравился ей: доктринер, ментор. Двадцатиоднолетнюю Р., беременную тогда первым ребенком, уязвило, что Кюриэль, ссылаясь, словно на Евангелие, на «Педагогическую поэму» Антона Макаренко, поучал, как воспитывать будущих детей и чуть ли не какие имена им дать.
Как они познакомились? «Ну, — улыбнулась Р., — мы же с мужем были „носильщиками“». С чего все началось? Как вообще люди приходят в подполье? По ее словам, это было как у всех: друзья мужа, левые католики, зная, что семья Р. возмущена изуверствами карателей в Алжире, спросили, нельзя ли использовать их дом в качестве почтового ящика «носильщиков». Логика подполья неумолима. Из почтового ящика дом превратился в схрон с оружием. В нем перебывали многие алжирцы, имен которых хозяева не знали — только французские псевдонимы. Кто-то лишь переночевал, но вот один, Луи, провел больше недели. До предела напряженный и нервный, он постепенно оттаял и подружился с хозяевами. Однажды он ушел и не вернулся, а назавтра Р. увидела его фотографии в газетах. Луи участвовал в кровопролитном покушении на генерала Сустеля (12), был схвачен, но французских друзей под пытками не выдал.
После арестов в феврале 1960 года двух десятков «носильщиков» Жансону пришлось уйти в автономное подпольное плаванье, а Кюриэль остался во главе организации. Он использовал семейные связи в банковских кругах, чтобы отмывать алжирские деньги в швейцарских банках (куда Розетт привозила их в коробках «от Диора») под видом денег египетских евреев, спасавших капиталы от конфискации.
Были у него и влиятельные друзья иного толка. В 1943 году в Каире он мог оказать неоценимые услуги кому-то из ближайшего круга де Голля. Иначе не объяснить события, последовавшие за его арестом 26 октября 1960 года на квартире Арлетт Дензлер, дублерши кинозвезды Мишель Морган. «Носильщик» Этьенн Боло вспоминал: «Кюриэль за решеткой — это поэма. Он принимал вас в своей камере, как в салоне, угощал кофе, по-прежнему улыбающийся, по-прежнему галантный, словно ничего не случилось». Когда 19 марта 1962 года Франция заключила мир с Алжиром, Кюриэля приговорили как иностранца (еще в 1935 году он выбрал египетское гражданство) к высылке.
Однако он не только преспокойно жил в Париже (лишь раз в три месяца должен был отмечаться в полиции), но и руководил новым детищем — подпольной и всемирной «Солидарностью». Ее активисты учили подпольщиков из тоталитарной Португалии и ее африканских колоний, ЮАР, Чили, Греции «черных полковников», франкистской Испании отрываться от слежки, подделывать документы, создавать подпольные типографии, собирать бомбы, оказывать первую помощь раненым, шифровать письма. До 1965 года «Солидарность» финансировал Алжир, но тренировочные лагеря на его территории продолжали работать и позже. Говорят, за это Кюриэль расплатился отцовской виллой в Каире, где разместилось алжирское посольство.
О соратниках Кюриэля по «Солидарности» известно еще меньше, чем о «носильщиках». Но среди них точно был самый виртуозный в XX веке фальсификатор документов — аргентинский еврей Адольфо Камински, открывший в себе этот талант в годы Сопротивления: его ксивы спасли тысячи жизней. А через социолога-африканиста Мартена Верле и «носильщика» Жака Табе Кюриэль тесно сотрудничал с лидером марокканской оппозиции Бен-Баркой, похищенным (13) в Париже в 1965 году.
Нет никаких доказательств, что Кюриэль причастен к побегу Блейка из лондонской тюрьмы 22 октября 1966 года. Установлено, что Блейк, преданный в 1959 году двойным агентом-поляком и приговоренный к сорока двум годам тюрьмы (легенда гласит, что ему дали по году за каждого погибшего по его вине британского агента), бежал с помощью двух анархистов — противников ядерного оружия — и ирландского боевика. Но трудно поверить, что Кюриэль оставил в беде мальчика Джорджа, тридцатью годами раньше впитывавшего его коммунистические проповеди. Тем более что Кюриэлю отменно удавались побеги алжирских боевиков. А когда в 1960–1962 годах он пребывал в тюрьме Френ, «носильщики» переправили туда целый арсенал, позволявший выдержать регулярное сражение с террористами из OAS, решись те атаковать тюрьму и учинить резню политзаключенных.
* * *
Гром грянул 21 июня 1976 года. Журнал «Ле пуэн» произнес слово «Солидарность», назвав Кюриэля патроном сети помощи террористам. Спустя четверть века автор той статьи будет юлить: дескать, я не хотел, мной манипулировала контрразведка, мне показали досье, гласившее, что Кюриэль — агент КГБ. И ладно бы, если бы автором был провокатор, через которого спецслужбы сливают компромат, вроде Тийе (47), отличившегося в деле Месрина. Так ведь нет: Жорж Сюффер был уважаемым литератором, одним из основателей «Ле пуэн», некогда, как и Кюриэль, противник войны в Алжире.
Очередное чудо: 23 июня МИД сообщил, что не имеет претензий к Кюриэлю. Выждав год, газета повторила атаку и обнародовала родство Кюриэля с Блейком. 24 октября 1977 года западногерманский «Шпигель» назвал Кюриэля координатором акций «Фракции Красной армии» в ФРГ, уругвайских «тупамарос» и палестинцев. Фон был крайне неблагоприятен для Кюриэля: убийство «Фракцией» банкира Шлейера и «самоубийство» ее лидеров в суперконтролируемой тюрьме, угон немецкого самолета в Сомали. Европа закручивала гайки.
Назавтра Кюриэля поместили под домашний арест. На «целых» два месяца. 16 декабря Комиссия по делам беженцев и апатридов реабилитировала его. Стало очевидным, что этого человека остановит только пуля.
Но кто же все-таки остановил его? Пиночетовская охранка DINA, не постеснявшаяся взорвать 21 сентября 1976 года бывшего чилийского посла в США Орландо Летльера в самом центре Вашингтона? BOSS — спецслужба злопамятного режима апартеида? Ведь именно на процессе поэта Брейтена Брейтенбаха, создавшего в ЮАР «белое» антирасистское подполье «Окела», впервые упоминалась «Солидарность». «Моссад»? «Черный сентябрь» Абу Нидаля? Но эта, враждебная Ясиру Арафату, организация всегда брала на себя ответственность за свои акции. Оба крыла ближневосточной партии войны ненавидели Кюриэля, который в 1976 году наладил под эгидой экс-премьера Пьера Мендес-Франса переговоры между представителями Арафата и высокопоставленными левыми сионистами — сторонниками мира. Кстати, именно «Черный сентябрь» возьмет на себя ответственность за убийство 10 апреля 1983 года в отеле португальского города Альбуфейра Иссама Сартави, представлявшего на этих переговорах палестинскую сторону. По свидетельству друзей, за два дня до гибели напуганный, что было ему не свойственно, Кюриэль навестил их среди ночи и сообщил: по его пятам идет «Моссад». Угроза была столь осязаема, что Кюриэль, по другим свидетельствам, намеревался бежать в Алжир.
Или не стоит искать так далеко? Кюриэля пасла французская контрразведка. За шесть лет до убийства ее агенты просили соседку помочь установить в его квартире микрофоны и камеры. Когда в 1978 году она, с трудом добившись, чтобы с нее сняли показания, назвала имена агентов, выяснилось: один в спецслужбах никогда не числился, а второй преждевременно ушел в отставку, все забыл и ничего не помнит.
Жиль Перро, журналист и биограф Кюриэля, произнес загадочные слова: «Мне кажется, что я близко соприкасался с людьми, стоявшими у истоков этого убийства. Но это лишь моя интуиция, и у меня нет никаких документальных подтверждений». Выйти на след убийц долго и безуспешно пыталась Дидар Фавзи-Россано, кузина и соратница Кюриэля, участница легендарного побега группы «носильщиц» из тюрьмы Ла Рокетт в феврале 1961 года. 26 мая 2011 года девяностолетняя женщина погибла в Женеве под колесами автомобиля. Несчастный случай. Бывает…
Экс-комиссар Люсьен Эме-Блан (8) написал мемуары «Стукач и комиссар». Стукач — Жан Пьер Майон-Либод, многолетний агент комиссара и — о чем комиссар не знал — контрразведки, налетчик, киллер. А еще — боевик «Дельты», не из последних. Весной 1962 года, когда OAS пыталась разжечь восстание «черноногих» против де Голля, группа Жана Пьера похитила — а если честно, то вывезла при попустительстве персонала — из банка Орана два миллиарда триста пятьдесят миллионов франков (тридцать шесть миллионов евро). Эме-Блан утверждает, что считал его рассказы об участии в громких политических убийствах бахвальством. Да если бы комиссар тогда и поверил этим рассказам, все равно не пожертвовал бы бесценным агентом, сдавшим один из известных по фильму «Французский связной» каналов трафика героина в США.
Комиссар благодушно вспоминает: «Мы ехали на автомобиле обедать в бистро на улице Монж. Проезжая мимо поворота на небольшую улицу, Жан Пьер вдруг сказал: „Глянь, Люсьен, это улица Роллен“. — „Ну и что?“ — „Здесь грохнули суку Кюриэля!“ — „Откуда ты знаешь?“ — „Ты что, газет не читаешь?“ — „Читаю, конечно, но не помню, что это было на Роллен“. — „В доме номер четыре. Вот это профессиональная работа. Идея с лифтом — это восхитительно!“ — И Жан Пьер разыграл целую сценку. Он вытянул руку с воображаемым пистолетом, словно нажимая на спусковой крючок: „Лифт открывается, Кюриэль даже не успевает ничего понять. Бах! Бах! Бах! Бах! Четыре пули в табло! Никто ничего не видел! И — рвешь когти!“ — „Черт, ты так говоришь, словно был там!“ — „Да ладно, шучу!“»
Для очистки совести комиссар перечитал досье Кюриэля. Два свидетеля видели убийц. Один — пятидесятилетний, импозантный. Второй — лет тридцати, в джинсах и кожанке, кудрявый шатен. Вылитый Жан Пьер. Но, даже если это был он, вопрос о заказчиках остается открытым: Жан Пьер никогда не работал сам на себя.
P. S. Кюриэлю посвящены документальные фильмы «Анри Кюриэль» (Мехди Лаллауи, 2001) и «Анри Кюриэль, политическое преступление» (Эмиль Рафуль, Стефан Омон, 2006). Жансону — «Смерть, где твоя победа?» Доминика Эммануэля Бланшара (2006). «Носильщикам» — «Жак Шарби, несущий надежду» (2008) Мехди Лаллауи, «Носильщик и дипломат» (1988) Жака Санже и Франка Ришара (Швейцария), «Эль Бир» Беатрис Дюбель (1988), «Жак Табе. Огонек надежды» Рины Шерман (2011). Жансон сыграл самого себя в «Китаянке» (1967) Жана Люка Годара. Игровое кино обращалось к теме «носильщиков» в короткометражке Луи Кро «Пассажир» (1964), фильмах Филиппа Гарреля «Свобода ночь» (1983) и Рашида Бушареба «Вне закона» (2010). Удивительно, что в телефильме российского режиссера Леонида Белозоровича «Выбор агента Блейка» (2011) о родстве Кюриэля и Блейка даже не упоминается.
Глава 10
Улица Кардинала Лемуана, 28
Кровавое кабаре (1984)
«Паради Латен» (улица Кардинала Лемуана, 28) — старейшее парижское кабаре: еще в 1802 году Наполеон приказал возвести на этом месте театр. Впрочем, его история, мягко говоря, пунктирна. Кипению XIX века, когда среди завсегдатаев кабаре были Бальзак, Мериме, отец и сын Дюма, положил конец немецкий снаряд, испепеливший здание в 1870 году. Восстановленное в 1887 году великим Гюставом Эйфелем, кабаре закрылось в 1903-м. Здание приспособили под склад, затем под мастерскую. Лет сорок дом вообще пустовал, пока в 1973 году его не купил промоутер Жан Крижель. От первоначальной идеи переделать его в современный жилой дом он отказался, когда с зачарованным изумлением обнаружил зал, спроектированный Эйфелем на семьсот двадцать мест. 14 ноября 1977 года «Латинский рай» (а именно так переводится название заведения) открылся ревю «Рай! Рай!». И с тех пор веселит парижан, забывших, что именно здесь в сентябре 1984 года случилась встреча, последствия которой надолго погрузили северные кварталы Парижа в атмосферу ночного кошмара.
Французы привыкли, что среди барменов и официантов много студентов-актеров. Вот и клиенты «Рая» в тот вечер решили, что присутствовали при поставленном номере профессионального комика. Официант Жан-Тьерри Матюрен, уроженец Гвианы, так вспоминал о своем ровеснике, напарнике и будущем любовнике Тьерри Полене, заработавшем импровизацией неплохие чаевые: «Однажды я едва не вылетел с работы. Я должен был отнести за столик блюдо с десертом и споткнулся. Содержимое тарелок вылетело на авансцену. Полен вмешался тотчас же. Он сымпровизировал целый спектакль вокруг этого происшествия. Он танцевал и играл. Все клиенты поверили, что перед ними и впрямь шоу. В тот вечер меня не выгнали».
Двадцатилетний спаситель был атлетически сложен, подстрижен а-ля знаменитый спринтер Карл Льюис, красив, верен в дружбе, легок в общении и обаятелен. Его любили все. Матюрен называл его «хозяином»: «С того самого момента, как я увидел его, я стал его рабом, его жертвой».
Тьерри не был артистом, он только мечтал им стать. Как и пролетарская девка из песни Патрисии Каас, он хотел «играть кабаре», и ему тоже было плевать, что у него «грязные руки и сердце». Он был чернокожим денди с Антильских островов, кокаинистом, трансвеститом и геем. Он танцевал перед зеркалом в женском платье, работая под Эрту Китт, хрипло-сладкую афроамериканскую певицу, которую Орсон Уэллс называл самой возбуждающей женщиной в мире, а Полен считал своим двойником. В отсутствие профессиональной работы Полен блистал в модных клубах «Палас» и «Бэндуш» — преображенных Филиппом Старком бывших общественных банях недалеко от Бобура. Его привечали как украшение вечера, вихрь веселого общения. На него ходили смотреть как на короля фриков.
Все это так не вяжется со стереотипом серийного убийцы — одинокого замкнутого мужчины с психологическими и сексуальными проблемами. Беда в том, что ночная жизнь Тьерри, его настоящая Жизнь, его сказка, требовала денег. Кокаин нынче дорог, а в ночных клубах Парижа он улетучивается сам по себе, и клиенты расплачиваются в баре свернутыми в трубочку банкнотами, неоднократно использованными по прямому назначению. Поэтому Тьерри так же непринужденно, как сходился с любовниками или зажигал на танцполе, стал убивать старушек.
Выбор жертв объясним, но поразителен, если вспомнить, что Тьерри приехал с Мартиники, где пожилые люди — святыня, объект всеобщего уважения и преклонения. К тому же Тьерри воспитала бабушка, заменившая мальчику родителей: его маме было всего семнадцать лет, а отец сразу же после рождения сына уехал в поисках лучшей доли в метрополию. Новый мамин сожитель был жесток с Поленом: мама отослала его к отцу, чтобы мальчик выучился на водопроводчика или каменщика. Его голубой мечтой было вернуться — потом, после успешной, многолетней сценической карьеры — на родину, чтобы превратить бабушкин прибрежный ресторанчик «Мамаша Жожо» в роскошное заведение для туристов. Впрочем, французские старушки ему не нравились: «Расистки, которые крепко сжимают сумочки, когда видят меня». Может быть, сыграли свою роль всего лишь соображения собственной безопасности. В Тулузе, где жил его отец-ремесленник — позже он выгонит из дому «педераста», — Тьерри отобрал 14 ноября 1982 года, вооруженный мясницким ножом, тысячу четыреста франков у семидесятипятилетней бакалейщицы, но не убил ее, был пойман и получил два года тюрьмы условно.
Надо сказать, что Тьерри, хотя он уже в двенадцать лет угрожал ножом учителю, пытался как-то социализироваться. Даже завербовался в десантные войска, где служил парикмахером, не прижился, пытался перейти в ВМФ, но ни армия, ни флот не нуждались в «неграх-педерастах».
Осенью 1984 года Полена и Матюрена изгнали из «Латинского рая»: любовники учинили на рабочем месте скандал на почве ревности с битьем посуды. У них не было денег, даже чтобы оплатить свое жалкое жилье. Не говоря уже о модных клубах, отказаться от которых было немыслимо, страшнее, чем умереть. 5 октября они избили девяностооднолетнюю Жермен Петио, а затем проследили за встреченной ими у «Фоли-Бержер» Анной Понтю, затолкнули старушку в ее квартиру и задушили. Улов — семь тысяч франков плюс украшения. 11 октября они избили и задушили пластиковым пакетом восьмидесятидевятилетнюю Сюзанн Фуко. Забрав пятьсот франков и часы, стоившие еще триста франков, приятели подожгли квартиру. 2 ноября забили насмерть, переломав все кости и разбогатев на десять тысяч в казначейских облигациях, семидесятиоднолетнюю Жоанну Сикареско на бульваре Клиши. Через три дня — Марию Пилар Сиффре Валль (пятьсот франков) и Жанн Лоран (пять тысяч). Назавтра — Алис Партуш, у которой не нашли ни сантима. Разозлившись, в тот же вечер они зверски убили восьмидесятилетнюю Мари Шуа в доме, расположенном на расстоянии двадцати метров от дома, где 7 ноября замучили насмерть восьмидесятичетырехлетнюю Алис Бенаим.
Париж не сразу понял, что на него обрушилось бедствие. Пожилые женщины были одиноки, их тела порой находили очень не скоро, когда соседи жаловались на запах. Убийства, все более и более изуверские, не сразу выстроились для следователей в систему. На суде со стороны потерпевших будут фигурировать лишь три представителя. В тридцать одной семье жертв Тьерри даже не вспомнят о своих исчезнувших родственницах.
Тьерри Полен оставался на свободе три с лишним года, не считая недолгого ареста осенью 1986 года, когда он угодил за решетку за разборку с дилером-обманщиком. За это время он задушил двадцать семь женщин: Матюрен покинул его после восьмого убийства. Семь жертв выжили после нападения. «Он убивал так, как другие люди ходят в кино», — скажет следователь. Преступники отличались предельной жестокостью. Город жил в состоянии перманентной паники. Восемнадцатый округ окрестили «периметром страха». «Фигаро» вынесла на первую полосу шапки, вошедшие в историю: «Франции страшно!» и «Правительство прижато к стенке». Первая полоса «Франс суар» скулила: «Старые дамы умоляют: „Защитите нас“».
Неуловимый душитель действительно воплотил в себе страхи правой Франции. Победа в мае 1981 года социалиста Миттерана испугала буржуазию так, словно речь шла не о прожженном политикане, а наследнике якобинцев и коммунаров. Друг-журналист рассказывал мне, как его отец-промышленник, узнав о победе Миттерана по пути в Париж из Нормандии, сделал солидный крюк, чтобы завезти жену и детей в знаменитый ресторан для гурманов, где заказал отборные деликатесы: «Запомните вкус. Вы едите их в последний раз. Завтра большевики все отберут».
Волна убийств воодушевила правых: социалисты не могут обеспечить безопасность наших бабушек! Оживились сторонники смертной казни. Уже 13 ноября правительство бросило на Монмартр, где бесчинствовали убийцы, бригады CRS — французского ОМОНа, переодетых в штатское агентов; полиция поставила на уши осведомителей. Естественно, как всегда при появлении безумного одиночки-убийцы, к охоте подключилась уголовная фауна, почувствовавшая прелести полицейской оккупации своих кварталов. Повсюду звучали призывы смотреть в глазок, прежде чем открывать дверь незнакомцу, проверять на улицах, не следят ли за вами, когда вы, получив пенсию, возвращаетесь с почты домой.
Дело дошло до организации курсов самообороны для старушек Восемнадцатого округа. Даниэль Пеннак, певец Бельвиля, довел идею самозащиты до абсурда в навеянном делом Полена романе «Фея Карабина» (1987). Старушки, навострившиеся стрелять под руководством бель-вильского серба, партизанившего еще в 1940-х годах, настолько оценили вкус насилия, что одна из них, к примеру, пристрелила «флика», дежурившего на улице ради безопасности таких, как она, «божьих одуванчиков» и всего лишь намеревавшегося перевести ее через необъятную замерзшую лужу.
Справедливости ради надо отметить, что паника затихла, когда Полена еще не арестовали. С одной стороны, город устал бояться. С другой — в 1986 году началось «сожительство» президента-социалиста с правым правительством. Заголовки смягчились: теперь речь шла о «тайне убитых старушек» — благопристойно, как в холеном британском детективе.
Полен чередовал убийства с вечеринками, на которых бывают «все-все-все». 24 мая 1986 года он организовал в Зимнем цирке вечеринку под названием «Look d’enfer» (что можно перевести как «Адский прикид», или «Адский видок»). 28 ноября 1987 года, через два дня после совершения последнего убийства, Тьерри отпраздновал свой последний день рождения на свободе, устроив вечеринку в ресторане на пятьдесят человек. Щедро угощая приглашенных шампанским и кокаином, он искал потенциального спонсора для затеянного им агентства трансвеститов «Трансформ стар». С выкрашенными в белый цвет волосами он выглядел как никогда эффектно. 1 декабря комиссар Франсис Жакоб арестовал его прямо на улице. Обошлось без эксцессов.
Полена взяли благодаря фотороботу, составленному на основе показаний выживших жертв. Странно, что его не опознали гораздо раньше. Экстравагантный Полен, которого и так невозможно было бы с кем-то перепутать, еще и обожал фотографироваться. Страсть к публичности он не утратил даже за решеткой. В тюрьме Френ он не столько готовился защищаться на суде, сколько читал и перечитывал сотни статей о себе. Наконец-то он стал звездой национального масштаба. Эксгибиционизмом отличался и Матюрен: в свободное от убийств время он как стриптизер участвовал в популярной телепередаче Кристофа Дешаванна.
Убийца быстро во всем сознался и первым делом заложил Матюрена. Полицейский инспектор свидетельствовал: «У Полена была феноменальная память. Если даты он мог называть только приблизительно, то зато хранил в памяти все детали — и жуткие, и банальные: комнатку консьержки, телефонный звонок, раздавшийся, когда он был в квартире. Он был готов к полному сотрудничеству с нами».
Тюремные психиатры не сомневались в его вменяемости.
Правая пресса вновь взбудоражилась. Убийца оказался воплощенным символом зла. Негр! Тусовщик-бездельник! Педераст! Наркоман! Жалко, конечно, что не коммунист. Зато — ВИЧ-инфицированный. О том, что он болен, сам Полен узнал, выйдя на свободу после недолгой отсидки за нападение на дилера.
Один из высших судейских чиновников назвал СПИД современной гильотиной, очищающей общество от человеческих отбросов. На этот раз запаниковала левая пресса: Полен губил на корню кампанию, которую она вела за равноправие меньшинств. «Актюэль», самый яркий журнал 1980-х, в последнюю минуту перед сдачей в печать подыскивал «человека номера», который мог бы уравновесить отрицательный эффект дела Полена для чернокожей общины. Остановились на актере — родом из Берега Слоновой Кости — Изааке де Банколе: одна звезда против другой.
А Полен, наполовину разбитый параличом, превратившийся в уродливого инвалида, не дожил до суда, умерев 16 апреля 1989 года в тюремной больнице. Матюрен, приговоренный в декабре 1991 года к пожизненному заключению, вышел на волю в январе 2009 года.
P. S. В фильме Клер Дени «Мне не спится» (1994) Полен выведен под именем Камиллы (Ришар Курсе). «Фею Карабина» Пеннака экранизировал для телевидения Ив Буассе (1988).
ШЕСТОЙ ОКРУГ
Глава 11
Бульвар Сен-Жермен, 172
Жан Жене (1944)
Майским оккупационным днем 1944-го в кафе «Флор», что в доме номер 172 по бульвару Сен-Жермен, плавающей в табачном тумане штаб-квартире молодой литературы, логовище экзистенциалистов, состоялась одна из ключевых встреч в истории французской культуры. Симона де Бовуар вспоминала: «Он подошел к нашему столику, когда я сидела во „Флор“ с Сартром и Камю. „Это вы Сартр?“ — спросил он резко. Ежик волос, сжатые губы, недоверчивый и почти агрессивный взгляд — мы сочли его крутым. Он присел, но лишь на мгновение. Потом вернулся, и мы стали видеться очень часто. Да, он был крут: с обществом, отторгшим его с первых же шагов, он не церемонился».
«Он» — это Жан Жене, самый знаменитый уголовник французской литературы со времен Франсуа Вийона, тот самый идеальный бунтарь, маргинал, жертва общества, крутой гений-самородок, носитель грубой, мясной истины, метафизический поэт плоти, о котором мечтали, но которого никогда не видели воочию интеллектуалы. Воплощение абстрактного дикаря так потрясло Сартра, что, взявшись в 1952 году за предисловие к собранию сочинений Жене, он не остановился, пока не написал шестьсот девяносто две страницы: творческой плодовитости Сартра немало способствовали поглощаемые им амфетамины. Текст «Святой Жене, комедиант и мученик» составил целый том собрания, на шесть лет «оглупив» и выбив из творческой колеи его героя.
Борис Виан, другой, насмешливый столп Сен-Жер-мен-де-Пре, принял Жене гораздо спокойнее: «Поэт-гомосексуалист и взломщик, а в остальном — милейший парень в мире». Особенно потешало Виана то, что Жене сурово порицал Андре Жида (бывшего, как и он, гомосексуалистом, но, в отличие от него, страдающего интеллектуала) за «сомнительную безнравственность».
Впереди Жене шли восторженные слухи. В сентябре-октябре 1942 года в тюрьме Френ он не только написал свою первую поэму «Приговоренный к смерти», но и исхитрился издать ее тиражом в сто экземпляров. Мастак, сидевший за изготовление фальшивых продовольственных карточек, спер у немцев драгоценную бумагу: на титульном листе книги красовалось гордое слово «Френ». Жене посвятил поэму «двадцатилетнему убийце Морису Пилоржу», своему сокамернику. Двадцатичетырехлет-него вора Пилоржа 4 февраля 1939 года казнили за то, что с целью грабежа 6 февраля 1938 года он перерезал горло бритвой своему любовнику-мексиканцу Нестору Эскудеро.
Сам Жене никого не убивал, но боготворил душегубов, составивших его собственный пантеон святых. В него входили Жиль де Рэ — детоубица и прототип Синей Бороды; Луи Менесклу, в 1880 году изнасиловавший и расчленивший четырехлетнюю девочку; римский император Гелиогабал; «божий анархист» и потрошитель пастушков Жак Ваше (1); Ласенер (Предисловие); сестры Папен, освежевавшие в 1933 году своих хозяек и вдохновившие Жене на пьесу «Служанки». Он любил повторять последние слова двух казненных. Серийного убийцы Эугена Вейдемана, расставшегося с головой в 1939 году: «Я уже очень далеко». И последнего великого корсиканского бандита Андре Спада, одиннадцать лет «партизанившего» на родном острове и гильотинированного 21 июня 1935 года: «Мне все равно, я уже в раю».
В феврале 1943 года «Приговоренный» привел в экстаз утонченного Жана Кокто. Но уже в мае Жене, едва освободившись, попался на краже из книжного магазина «Галантных празднеств» Верлена. Отсидев три месяца, в сентябре снова загремел — на полгода. Тогда-то Кокто нанял Жене великого адвоката Мориса Гарсона (14) и заявил судьям: «Перед вами величайший поэт века». А Марсель Жуандо схватился за голову: прочитав «Приговоренного», он поделился с начинающим писателем горьким опытом ремесла — «Кражами вы больше заработаете». Теперь он искупал вину, отправляя Жене по посылке в неделю до самого его освобождения 14 марта 1944 года, за которым и последовала встреча с Сартром.
Этот эпизод не поставил точку в криминальной эпопее Жене. К 1949 году уже выйдут его главные произведения: романы «Богоматерь цветов» (1944), «Чудо о розе» (1946), «Керель из Бреста» (1947), «Торжество похорон» (1947), пьесы «Служанки» (1947) и «Строгий режим» (1949). Но его юридический статус оставался уязвимым. Над Жене тяготели два года условного срока: случись что, и он по совокупности судимостей обречен на пожизненную высылку в Гвиану. Спасли Жене интеллектуалы: Сартр, Камю, Пикассо. 12 августа 1948 года президент Венсан Ориоль по их прошению аннулировал судимости уже прославленного рецидивиста.
Ранняя биография Жене легендарна и в прямом, и в переносном смысле слова. Сына, рожденного 19 декабря 1910 года от неизвестного отца, в семимесячном возрасте бросила мать — двадцатиоднолетняя Камилла, называвшая себя гувернанткой, но, очевидно, промышлявшая на панели: в 1919 году ее убьет эпидемия «испанки». Он оказался у жестоких приемных родителей, в десять лет совершил первую кражу, в тринадцать бежал из дому, потом из училища, где царили не менее жестокие нравы. В исправительную колонию в Метре, где пребывал с сентября 1926-го по март 1929 года, его бросили за безбилетный проезд на поезде. Там он осознал свою гомосексуальность и на собственной шкуре познал отношения господства и подчинения. В восемнадцать лет поступил в Иностранный легион: Магриб, Ближний Восток. Понравилось: Жене дважды продлевал контракт, но в июне 1936 года дезертировал и отправился в пешую прогулку по Европе длиной в восемь с половиной тысяч километров: Албания, Австрия, Бельгия, Чехословакия, Италия, Германия, Польша, Югославия. Торговал собой, грабил папиков-педерастов, обжил тюрьмы четырех стран. Вернувшись в Париж, в июле 1937 года попался на краже книг, выяснилось, что он еще и дезертир, паспорт у него поддельный — и пошло-поехало. До весны 1944 года Жене не вылезал из тюрем: едва освободившись, через несколько дней, в лучшем случае — недель, возвращался на нары.
Если верить Жене, в своих странствиях он не преступал закон только в нацистской Германии летом 1937-го. «Я был смущен тем, что лишь я один был свободен среди народа, находившегося под тотальным контролем. <…> Это народ воров — чувствовал я в глубине души. Если я что-нибудь украду здесь, то не совершу ничего выдающегося. <…> Я просто повинуюсь установленному порядку. Я не разрушу его».
Да и что, собственно говоря, он воровал? Двенадцать носовых платков в магазине «Самаритен». Четыре бутылки аперитива в кафе в Бресте. Рубашку и отрез шелка в «Магазин де Лувр». Отрез драпа. Ну и тому подобная дребедень. Ах да, еще он украл «Под сенью девушек в цвету» Пруста.
Вторая великая легенда Жене — его политическая ангажированность. После самоубийства в марте 1964 года своего юного любовника, акробата Абдаллы, из-за травм лишившегося возможности выступать на манеже, Жене отрекся от литературы, а в мае 1967-го и сам попытался свести счеты с жизнью в отеле на итальянской границе. Волю к жизни ему вернула накрывшая мир революционная волна. С этих пор Жене писал лишь статьи. Единственная книга — о «Черных пантерах» и палестинцах — «Влюбленный пленник» увидит свет лишь в год его смерти.
В августе 1968 года Жене свидетельствовал своими текстами о жесточайшем избиении полицией участников мирных манифестаций протеста в Чикаго. В марте-мае 1970 года агитировал за «Черных пантер», смиривших ради такого известного союзника свою гомофобию. С октября 1970-го по апрель 1971-го находился в лагерях палестинских беженцев, воевавших с иорданским правительством. В сентябре 1977 года в «Ле монд» солидаризовался с «Фракцией Красной армии» Баадера-Майнхоф.
Жене до самой смерти был верен делу Организации освобождения Палестины, встречался с Ясиром Арафатом. Он первым из европейцев побывал в бейрутском лагере беженцев Шатила после того, как 16–18 сентября 1982 года христиане-фалангисты под прикрытием израильской армии вырезали там от одной до трех с половиной тысяч безоружных палестинцев: «Любовь и смерть. Эти два понятия очень быстро ассоциируются друг с другом, будучи написанными на бумаге. Мне пришлось побывать в Шатиле, чтобы ощутить похабность любви и похабность смерти».
Сюжет почти что для соцреалистического романа: жертва общества, выражавшая свой стихийный протест воровством и разбоем, пообщавшись с левой интеллигенцией, становится сознательным борцом за дело «проклятьем заклейменных». Отчасти это так, но только отчасти.
Судя по «Постыдным истинам Жана Жене» (2004), книге историка Ивана Жаблонка, впервые получившего доступ к материалам опеки над юным Жаном, он не был ни святым, ни мучеником. Насилие общества над ним сильно преувеличено. Приемные родители его обожали; заведение, из которого он бежал, было вполне привилегированным училищем типографских работников; на преступный путь он встал по доброй воле. Напрасно Сартр объявил его пролетарием-мучеником: Жене были ближе крайне правые. И недаром в литературу его ввел именно Кокто, флиртовавший с оккупантами.
Но все это было и так очевидно из текстов самого Жене. Он признавался, что «испытывает тягу к тюрьме», как другие — тягу к музыке. В иерархии преступлений, которые он воспевал, едва ли не высшую ступень занимало предательство.
Предательством любовника он мазохистски хвастался в «Дневнике вора» (1945, опубл. 1949): «Всю дорогу я тешился горькой радостью, обещая себе забрать на почте деньги и отослать их Пепе в Монхучскую тюрьму… Выйдя на улицу, я разорвал купюры, собираясь сбросить их в водосток, но, чтобы сделать разрыв более ощутимым, я склеил обрывки денег на лавке и устроил себе роскошный обед. Пепе, должно быть, подыхал от голода в тюрьме, но ценой этого преступления я счел себя свободным от моральных забот» [8].
Еще сладостнее предательство родины. В июне 1940 года Жене был счастлив разгрому Франции «батальонами белокурых воинов, которые не спеша отымели нас в жопу». Находил восхищенные слова для пилотов, «сеющих смерть смеясь», и эсэсовцев — он сам был любовником французского эсэсовца, — включая офицера, учинившего бойню в Орадуре. В «Торжестве похорон» лелеял гомосексуальный образ Гитлера, «самого безумного бандита» (это похвала в устах Жене, никогда не примазывавшегося лицемерно к Добру, но открыто принимавшего сторону Зла), и воспевал «восхитительное одиночество» нацистов из французской милиции: «Будь я моложе, я был бы милиционером». Признавался, что в августе 1944 года ему было стыдно проходить мимо немецких солдат, стреляющих в парижских повстанцев, а не стрелять и умирать вместе с ними. Видел во французском гестапо (37) свое Телемское аббатство, синтез всего, что ему дорого: предательства, воровства и гомосексуализма.
С мятежниками 1960-х он чувствовал родство не потому, что сам был бунтарем, а потому, что они были преступниками, как Ласенер и Вейдеман. Преступниками и… поэтами. «Палестинцы еще не проснулись. Их опьянение безгранично. Поэты».
Жене никогда не поддержал бы алжирский Фронт национального освобождения, если бы не спал с алжирцами, а «пантер» и палестинцев — если бы не чувствовал их «огромный эротический заряд». Да и милиция так бы не заворожила его, если бы не сладкий восторг, вызванный мыслью, что всю Францию терроризировали шестнадцати-двадцатилетние мальчишки. Жене любил мальчишек.
Итак, Жене — не жертва общества, а мазохист? Не революционер, а почти нацист? Все так. Но…
Оставим в стороне далеко не всегда резонное соображение, что нельзя идентифицировать автора и его лирического героя. Предположим, что в случае Жене автор и герой суть одно целое.
Поклонимся левым, которые, присвоив посредством Сартра Жене, спасли одного из ярчайших писателей от обыденных в послевоенной Франции репрессий, чреватых тюрьмой и расстрелом: великий прозаик Луи Фердинанд Селин пострадал за слова, кажущиеся по сравнению с провокациями Жене детскими шалостями: даже в 2011 году юбилей Селина вычеркнут из списка памятных дат, утвержденного министерством культуры. А Жене все сошло с рук. Повезло парню.
Даже если не говорить о литературном качестве его блестящих и отвратительных текстов, одно то, что он совместно с Мишелем Фуко положил начало общественному контролю за французскими тюрьмами, перевешивает все его несимпатичные особенности. Стоит брать пример с великого ученого Клода Леви-Стросса, еврея и антифашиста, который на изумленные упреки в том, что он провел в «бессмертные» академики антисемита майора Жака Ива Кусто, ответил: «Но он же столько сделал для Мирового океана».
Уличая Жене в нацизме, очень легко — что и происходит — подменить смыслы. Объявить, например, «Четыре часа в Шатиле» свидетельством не его благородной солидарности с палестинскими жертвами, а антисемитизма. Поставив тем самым под сомнение сам ужас бейрутской резни. Возможно, Жене был антисемитом (главное доказательство этого — слова Сартра о его «метафизическом антисемитизме»: в письме Жене признался, что никогда не мог бы переспать с евреем), но это его свойство не оправдывает тех, кто убивал палестинцев.
Если вспомнить метафору Марины Цветаевой «поэты — жиды», то поэт Жене был большим «жидом», чем любой еврей.
В конце концов, после того как открылся ужас Холокоста и «еврей» стал в европейской культуре синонимом Добра, разве не обязан был «цветок Зла» Жене взвалить на себя, помимо всех прочих грехов, еще и антисемитизм? И кто, если не палестинцы, «Вечные жиды» современного мира?
И что Жене лагеря смерти, если — как прокричал он в «Преступном ребенке» (1949), — ужасаясь чужим преступлениям, Франция не замечала зверств, творимых ее именем в каторжных тюрьмах для несовершеннолетних.
Спор о Жене давно подытожил Андре Мальро. 16 апреля 1966 года Роже Блен поставил в театре «Одеон», условно говоря, антиколониальную пьесу Жене «Ширмы». Первые две недели все было тихо и мирно, но 30 апреля на сцену во время спектакля ворвались оасовские «пара» — парашютисты — и боевики ультраправой организации «Запад»: помяли актеров, включая Марию Казарec. В зале закипело побоище: кресла превратились в метательные орудия. Завтра, и послезавтра, и во все последующие дни лишь полицейские кордоны не позволяли повториться погрому в зале. Но в поле битвы превратилась площадь перед театром.
Национальная ассамблея услышала «глас народа». Депутаты потребовали запретить непристойный пасквиль на Францию и армию, написанный вором, педерастом, каторжником. 16 октября министр культуры Мальро, в иных случаях способный быть и охранителем, и гонителем, и цензором, держал перед ними речь: короткую, категорическую, презрительную: «У свободы, дамы и господа, не всегда чистые руки… „Ширмы“ — не антифранцузская пьеса, а античеловеческая, она — антивсе. Жене не в большей степени антифранцуз, чем Гойа — антииспанец». На этих словах все должно было стать ясным для депутатов: лев выпустил когти, Гойа для Мальро — святыня, «союзник» по войне с франкистами. Депутатам не нравится пьеса? Что же, не смотрите, никто не неволит, смотрите Клоделя, Шекспира. Если вы хотите запретить «Ширмы», запретите заодно готическую живопись Грюневальда, Гойю, Бодлера.
Легенды можно разоблачать до бесконечности — на то они и легенды, но даже если часть биографии Жене — его собственное сочинение, то эту пьесу он создал с безупречным пониманием законов французской культуры и безупречной честностью и столь же безупречно дописал-доиграл до конца, ни разу не погрешив против жанра. Как и положено бродяге, у него никогда не было своего дома. В удостоверении личности был указан адрес издательства «Галлимар». Жене в обнимку с чемоданчиком рукописей переезжал из одного грязного отеля в другой. В одном из них — «Джине-отеле», недалеко от вокзала Сен-Лазар, — в ночь с 14 на 15 апреля 1986 года больной раком горла писатель оступился на пороге ванной комнаты и упал, чтобы уже не подняться. Похоронили его в Марокко, на старом испанском кладбище в Лараше, — даже умерев, Жене отверг Францию, от которой его с детства «тошнило».
P. S. Единственный режиссерский опыт Жене — короткометражная «Песнь любви» (1950), поэтическая садомазохистская тюремная фантазия. Среди экранизаций его книг стоит отметить: «Балкон» (1963) Джозефа Стрика, «Мадемуазель» (1966) Тони Ричардсона, «Служанок» (1975) Кристофера Майлза, «Черное зеркало» (1981) Пьера Алена Жоливе, «Кереля» (1982) Райнера Вернера Фассбиндера, «Яд» (1991) Тодда Хэйнса, «Эквилибристов» (1992) Никоса Папатакиса. Судьбе Жене посвящены документальные фильмы «Жан Жене, бродяга; Жан Жене, писатель» (1996) Мишеля Дюмулена и «Жан Жене, дурной пример» (2010) Жиля Бланшара.
Глава 12
Авеню Обсерватории, 403
Покушение (1959)
Авеню Обсерватории, знаменуя торжество разума, была строго ориентирована по Парижскому меридиану, до начала XX века, в пику англичанам, конкурировавшему с Гринвичским. А обширные сады Обсерватории, основанной Людовиком XIV в 1667 году, располагают к покою и созерцанию, но никак не к музыке пулеметных очередей, которые в час ночи 16 октября 1959 года перебудили весь квартал. Распахнув окна, высыпав на балконы, его обитатели увидели брошенный впопыхах у садовой ограды автомобиль с распахнутой дверцей, еще покачивающийся от прошивших его семи 134 пуль из пулемета «стэн». Сухопарый человек опасливо выглядывал из-за кустов, отряхивая землю с длинного пальто, придававшего его облику нечто пасторское.
Утренние газеты оглушили Париж подробностями ночной стрельбы. По словам чудом уцелевшей жертвы покушения, около половины первого ночи, выпив, как подобает правоверному парижскому интеллектуалу, последний стаканчик в ресторане «Липп» на Сен-Жермен-де-Пре, он поехал домой, на улицу Гинемер. Но, заметив неотвязно следующую за ним машину, свернул у здания Сената не направо, как обычно, а налево — к бульвару Сен-Мишель. Повернул еще раз — преследователи не отставали. Поддавшись панике, резко затормозил, бросил автомобиль и неожиданно для самого себя — как-никак сорок три года, уже не юноша и далеко не спортсмен, — совершив прыжок через метровую ограду, нырнул под куст как раз вовремя, чтобы услышать предназначенную ему очередь.
Счастливчика звали Франсуа Миттеран. Он возглавляет левую партию Демократический и социалистический союз Сопротивления, но эта партия очень невелика. Он — сенатор: почетная, слишком почетная должность для нестарого политика, какая-то безликая, пыльная. Еще не президент — он станет им в 1981-м, оседлав коалицию левых сил, — но его снедают амбиции. Уже не министр и в ближайшей перспективе вряд ли им станет, хотя привык за десять лет перебираться из одного кресла в другое: в мае 1958 года мятеж парашютистов — «пара» — вернул к власти генерала де Голля и вымел поколение бюрократов, к которому принадлежал Миттеран.
При этой власти места для Миттерана не было. Но для подвига место в жизни найдется всегда.
Де Голлю счастливый жребий героя выпал в пятьдесят лет, когда 18 июня 1940 года по лондонскому радио он призвал сограждан к сопротивлению нацистам. Миттеран стал героем в одночасье: утром 16 октября. Газеты наперебой восхищались его стремительной реакцией и юношеской сноровкой. Герой расплывчато обвинял правых. Коммунистическая «Юманите» требовала роспуска «фашистских банд», пугала гражданской войной, намекала на причастность к преступлению пресловутых «пара».
Сам факт покушения на видного политика никого не удивил. Война со сторонниками независимости Алжира, фактически война гражданская, французская Чечня, достигла кульминации: уже год, как алжирцы перенесли ее в метрополию. Утром 15 сентября 1958 года их автоматчики травили, как дикого зверя, экс-губернатора Алжира, министра информации Жака Сустеля на чопорной, центровой, полной «фликов» авеню Фридлянд. Изрешетили служебный автомобиль, попортили пиджак, убили прохожего, еще троих ранили и сами полегли.
Ну а «стэн» был во Франции почти домашней утварью. Никто не считал, сколько таких стволов сбросили партизанам самолеты союзников, и не знал, в чьи руки они попадали. Без дела эти стволы не скучали. Ключевые позиции в обществе занимали еще молодые ветераны войны. Но в отличие от войны их русских, американских или британских ровесников, война французов была по преимуществу тайной, что формирует совершенно особый склад психики и, так сказать, политической культуры. Одолев врага и выбрав свой, правый или левый, лагерь, они по-прежнему называли друг друга подпольными кличками времен Сопротивления, научившего их тому, что автоматная очередь — самый неотразимый аргумент.
В Миттерана, единодушно решила общественность, стреляли ультраправые враги независимости Алжира. Хотя с чего бы это? Даже если фразу Миттерана «Алжир — это Франция» (с формальной точки зрения Алжир был не колонией, а совокупностью трех французских департаментов) можно объяснить-оправдать его статусом министра внутренних дел (1954–1955), то смертные приговоры алжирским патриотам министр юстиции (1956–1957) Миттеран визировал безжалостно и бесстрастно: на его счету не менее сорока пяти жизней. Но покушение вычеркнуло это из памяти. А заодно и то, что 1 февраля 1935 года юный Миттеран, член молодежной секции полуфашистской организации «Огненные кресты», маршировал под лозунгом «Франция для французов», требуя лишить работы врачей-иммигрантов — прежде всего евреев, — бежавших от нацизма. (Кстати, антисемитом, уверенным, что ему всю жизнь чинит препоны еврейское лобби, Миттеран останется до самой смерти в 1996 году.) И то, что в январе-марте 1936 года он участвовал в травле шестидесятисемилетнего юриста-антифашиста Гастона Жеза за то, что тот согласился стать представителем эфиопского императора Хайле Селассие, противостоявшего Муссолини: старик-профессор, опасаясь покушения, чуть ли не ушел в подполье. И то, что, прежде чем переметнуться к Сопротивлению, Миттеран так исправно служил министром Виши, что получил в 1943 году орден из рук маршала Петэна. И то, что его юношеская дружба с убийцами-заговорщиками кагулярами (36) выдержала испытание временем.
Забылось главное: Миттеран — тоже ветеран тайных войн. «Наденьте на Миттерана колпак кагуляра, и вы увидите его истинное лицо», — напишет в 1990 году писатель Жан Эдерн Алье (18).
Забылось все. Но только на пять дней. 21 октября герой проснулся посмешищем.
В правой газете «Ривароль» вышла статья Робера Песке, тоже участника Сопротивления, голлиста, перешедшего в крайне правую партию «пужадистов». Несмотря на разницу политических взглядов, социалист Миттеран был к нему расположен, сочувствовал неудаче на парламентских выборах, зазывал к левым. Смысл статьи был прост: «Это я стрелял в Миттерана. Но — по его настоятельной просьбе».
По версии Песке, с 7 по 15 октября они четырежды встречались по инициативе Миттерана. То под золотыми платанами Люксембургского сада — рядом с Сенатом: добросовестный Миттеран не мог надолго отлучиться с работы. То на набережных Сены: интеллектуал Миттеран любил порыться в ларях букинистов. Сенатор жаловался, что страна забыла его, просил «вытащить из состояния посредственности». Невзначай упомянул команду убийц, вроде бы прибывшую из Алжира. Об этом по Парижу не просто ходили слухи. Авторитетный депутат-голлист сообщал в газете: «Эскадроны смерти уже пересекли испанскую границу, списки лиц, подлежащих уничтожению, составлены». Разговор на эту тему сам собой навел Миттерана на мысль о рекламном покушении, так же сам собой сложился его план. «Мы же — масоны, мы — братья», — привел сенатор неотразимый аргумент. Песке в душе удивился: «Я и не знал, что Миттеран — масон».
Миттеран, в свою очередь, кажется, не знал, что Песке уже подвергался судебному преследованию за мошенничество.
Миттеран осведомился, из чего в него будут стрелять: узнав, что из «стэна», предостерег: «Осторожно! Эти машинки часто заедает».
Вечер покушения Песке коротал в укромном уголке ресторана «Липп», дожидаясь, пока Миттеран допьет вино и распрощается с сотрапезником, политиком Жоржем Даяном. Увидев, что сенатор направился к выходу, Песке подал знак Абелю Даюрону, своему садовнику. Когда они подъехали к Обсерватории, Миттеран уже припарковался и разлегся на газоне. Даюрон медлил стрелять: мешали то таксист, высаживавший позднего клиента, то бесконечно прощавшаяся парочка. Наконец, не выдержав, подал голос сам Миттеран: «Ну!» Даюрон открыл огонь.
Добряк-громила Даюрон вроде бы еще и осведомился: «Вы хорошо спрятались, господин сенатор?» Ведь он подрядился «пострелять по мишени, но без кровопролития».
Песке располагал неотразимым доказательством. Накануне покушения он отправил самому себе письмо с изложением подробностей сговора, а 20 октября в сопровождении судебного пристава забрал его на почте. 22 октября адвокат Песке зачитал письмо умиравшим со смеху журналистам. К вечеру шансонье распевали куплеты о «политом поливальщике», хороня конченого политика Миттерана.
Мысль, что письмо было страховкой на случай неудачи настоящего покушения, приходила в голову сторонникам Миттерана, но он сам опроверг ее, неубедительно отбиваясь от обвинений: Песке-де заморочил мне голову, рассказал, что меня ему «заказали», а он не хочет убивать, поэтому предупреждает, где и когда будет в меня стрелять. Якобы при этом Песке патетически заявил: «Да, я ультра, но не негодяй».
Добрые слова для оплошавшего сенатора нашлись только у его друга, писателя-католика Франсуа Мориака. В оппозиционном де Голлю журнале «Экспресс» он писал: «Миттеран дорого заплатил за то, что оказался слабее, чем полагали сами его враги. Я признателен ему за эту слабость: она свидетельствует, что он иной породы, чем те, кто заставили его оступиться и несомненно угадали в нем тайную слабость. Если Миттеран виновен в том, что доверился порочному человеку, притворившемуся, будто раскрывает перед ним свою душу, то только потому, что он был мальчиком-христианином, таким, как все мы, провинциалы… Христианская рана никогда окончательно не зарубцовывается в сердце, лишь кажущемся очерствевшим».
Впрочем, после смерти Миттерана все больше людей, как близких ему, так и враждебных, приходят к выводу, что он если и врал, то не слишком. По их версии, Песке хотел дискредитировать Миттерана, склонявшегося к признанию права Алжира на независимость, и запугал его рассказами о тайной организации убийц. А от обращения в полицию предостерег: «Это самоубийство», у «них» везде свои люди. В такое немудрено было поверить: ОАС завела «крота» даже в Елисейском дворце, в двойной игре подозревали даже будущего президента Валери Жискар д’Эстена и будущего министра внутренних дел Мишеля Понятовского. Даже спустя сорок пять лет после покушения Даниэль Миттеран, жена «жертвы», будет утверждать: «Какая это была ужасная эпоха. Мы были так одиноки. Голлисты тех лет — это же гестапо». И назовет единственной доброй душой Мориса Папона, тогдашнего префекта полиции, а в годы оккупации — палача евреев. Именно он среди ночи позвонил Даниэль, чтобы сообщить ей о покушении.
Сам Песке позже запутался в показаниях, утверждая, что он не соврал Миттерану о готовящемся взаправдашнем убийстве. Через некоторое время после покушения он заявил, что заговор был, а составили его националист-адвокат Жан Луи Тиксье-Виньянкур (в 1965 году — соперник на президентских выборах и Миттерана, и де Голля) и его помощник Жан Мари Ле Пен. А в 2002 году признался, что все-таки действовал в одиночку: «Спустя полвека я ни о чем не жалею. Об этом деле продолжают говорить, а мой соперник Миттеран от него так и не отмылся».
Песке, Даюрона и некоего Андре Пекиньо, передавшего им пулемет, действительно оказавшийся «сувениром времен Сопротивления», судили за хранение оружия. Потом Песке ушел в подполье OAS; подложил бомбу в туалете Национальной ассамблеи; бежал, заочно приговоренный к двадцатилетнему заключению, в Испанию; воевал в Анголе в рядах португальской колониальной армии против партизан-марксистов и вернулся на родину с поддельными документами. Этот бесшабашный мужчина умер в декабре 2010 года, дожив до девяноста двух лет.
Для Миттерана санкции оказались куда более чувствительными. По требованию премьера Мишеля Дебре 25 ноября его лишили депутатского иммунитета: сто семьдесят пять депутатов голосовали за, двадцать семь — против, двенадцать воздержались, семьдесят семь не участвовали в голосовании. Париж шушукался: Миттеран, рыдая, молил Дебре замять скандал. Когда слезы не подействовали, пошел ва-банк, угрожая разоблачить роль премьера в «деле о базуке» — покушении 16 января 1957 года на Салана, командующего войсками в Алжире, слывшего либералом. Два выстрела агентов антитеррористической (!) службы разнесли тогда кабинет генерала и убили случайного майора.
Какие, право, милые политические нравы.
Дебре не поддался шантажу. Миттерана признали виновным в препятствовании правосудию: приговор был аннулирован амнистией в 1966 году. Дело о покушении закрыли за отсутствием состава преступления.
Последствия «покушения» для Миттерана сформулировал 24 апреля 1964 года вступивший с ним в перепалку на заседании Национальной ассамблеи премьер Жорж Помпиду: «Вы нетерпеливо ждете, когда возглавите государство, вы ничему не научились, ничего не забыли. Что же, тогда я скажу: будущее принадлежит не вам, будущее не принадлежит призракам». То, что у Миттерана нет никакого политического будущего, звучало как трюизм, как «Сена впадает в Ла-Манш».
Другое дело, что де Голль считал ниже своего, «императорского», достоинства и достоинства Франции (впрочем, он не разделял Францию и себя) переходить в полемике на личности и пресекал все поползновения своего окружения, державшего наготове папочку с компроматом, напомнить стране и о садах Обсерватории, и о грехах молодости Миттерана. Менее щепетильный Миттеран перетерпел годы унижения и достиг высшей власти, которую — Помпиду ошибался — он ждал очень терпеливо.
P. S. «Покушению» посвящен документальный телефильм Жоэля Кальметта «Миттеран и дело Обсерватории» (2002).
Глава 13
Бульвар Сен-Жермен, 151
Проклятие Бен-Барки (1965)
На бульваре Сен-Жермен в 1965 году было скучно: обуржуазились даже притоны «троглодитов»-экзистенциалистов «Флор» и «Де Маго». А о расположенном напротив, в доме номер 151, «Липпе», основанном в 1880 году супругами-эльзасцами и славившемся пивом, свиной рулькой, селедкой «Бисмарк» и тушеной капустой, и говорить нечего. Некогда его ражий хозяин Марселей Казес, защищая социалиста Леона Блюма, одолевал в рукопашной дюжину фашистов, но былинные времена миновали. На банкетках красной кожи, под фаянсовыми панно эпохи модерна, встречались солидные люди. Писатели-академики (или будущие академики), модельеры, живописцы-орденоносцы, сенаторы, адвокаты, министры. Мальро обмывал здесь Гонкуровскую премию, труппа театра «Старая голубятня» — премьеры.
«Липп» приносил удачу: все будущие президенты за минувшие полвека были его завсегдатаями. Здесь Миттеран выпивал для храбрости перед инсценированным им самим покушением (12), Жак Ширак потчевал Грегори Пека, а 7 сентября 1965 года примирились Помпиду и Жискар д’Эстен. Не прошло и двух месяцев, как репутацию «Липпа» омрачило мерзкое преступление.
В пятницу 29 октября в 12.30 — священный час обеда — сорокапятилетний, респектабельный, хотя и подвижный, как ртуть, марокканец Махди Бен-Барка так и не переступил порог «Липпа», где у него была назначена важная встреча. Прилетев утром из Женевы, он прошелся по магазинам, купил шляпу и темные очки, но все равно пришел слишком рано и решил пропустить стаканчик рядом, в новом кафе «Драгстор». На входе в «Липп» его остановили полицейские. Марокканец не удивился: на родине его еще в ноябре 1963 года приговорили к смерти за заговор против короля Хасана И. Но и не испугался: кроме алжирского дипломатического паспорта, у него были некие гарантии безопасности. Он спокойно сел в «пежо» и исчез.
«Флики» были самые что ни на есть настоящие: Сушон, шеф отдела наркоконтроля в полиции нравов, и Вуато. Им ассистировал сотрудник «Эр Франс» Лопес, агент контрразведки, спец по вскрытию диппочты в аэропорту Орли. Они работали неряшливо: засветились, упустили друга Бен-Барки — студента Тхами Аземмури, который, решив, что того взаправду арестовали, ушел на дно и забил тревогу слишком поздно. Банду Сушона объявили оборотнями в погонах, судили, но к началу 1970-х она оказалась на свободе. Примечательно, что их адвокатов оплачивала «Рыжая» Кадия Гольдфард, знаменитая бандерша и агент полиции. Но кто нанял Сушона? Следствие — вы не поверите — длится до сих пор. Новые ордера все выписывают, вот только предъявить их некому или невозможно. Кто жив, тот занимает высокие посты в Марокко, чьи власти саботируют расследование.
* * *
Бен-Барка преподавал математику наследному принцу Хасану, вел переговоры о возвращении на трон его отца Мохамеда V, смещенного французскими колонизаторами, но затем возглавил левую оппозицию средневековой монархии. Его имя звучало столь же громко, как имя Че Гевары. Когда же команданте вернулся в партизанские джунгли, Бен-Барка занял его место лидера третьего мира, что должен был закрепить антиимпериалистический конгресс «Движения трех континентов» в Гаване. Таких, как он, во Франции называют политическими зверями. Любого — русского, китайского, египетского — лидера он не то что склонял на свою сторону, а соблазнял, имитируя полное с ним единомыслие.
Каким же образом попал в западню средь бела дня опытный конспиратор? Где прокололся? Зачем в разгар подготовки конгресса примчался в Париж? Смешно: его погубила вера в волшебную силу кино, свойственная 1960-м.
Бен-Барка мечтал снять и показать в Гаване фильм-манифест деколонизации под названием «Баста!»: себя он видел в роли идеолога и консультанта. На свою беду, он дружил с журналистом Филиппом Бернье, одним из основателей «Врачей без границ», публиковавшим статьи Бен-Барки в издаваемом им бюллетене об африканских делах. Честность Бернье несомненна, но он, как человек публичный, был слабым звеном в окружении Бен-Барки. Марокканская разведка уже подводила к нему «бизнесмена», якобы готового финансировать бюллетень при условии встречи с Бен-Баркой, но тот был занят, каковое обстоятельство и продлило ему жизнь.
Но вот ради встречи с человеком, который найдет режиссера и сценариста, Бен-Барка бросил бы все дела: времени уже не оставалось — конгресс открывался 3 января. Тут-то к Бернье и обратился со сногсшибательным предложением знакомый — тридцатидевятилетний Жорж Фигон, готовый финансировать «Баста!». Все выглядело так заманчиво. Режиссером якобы готов стать Жорж Франжю, ведущий документалист 1950-х, успешно перешедший в игровое кино. Сценарий напишет знаменитая Маргерит Дюрас, сценаристка прославленной «Хиросимы, моей любви» (1959) Алена Рене, левая интеллектуалка и алкоголичка.
Да и сам Фигон, «человечек с округлым лицом и редкими усиками», был почти звездой. Сын важного чиновника, он в юности провел три года в психушке, затем подался в бандиты. При ограблении скупщика драгоценностей, оправдав репутацию психопата, стал палить направо и налево, получил двадцать лет, из которых отбыл четырнадцать. Фигон стал своим в Сен-Жермен, пытался издавать фотороманы и журналы: то экологический «Крик животных», то «Здравствуйте, друзья», пропагандирующий старый добрый шансон в пику рок-н-ролльному «Привет, чуваки!». Интеллектуалы падки на жертв общества, сыплющих на воровским арго выстраданными истинами: Дюрас дважды интервьюировала его для «Франс обсерватер» и, возможно, спала с ним. Но Фигон с детства дружил еще и с адвокатом и депутатом Пьером Лемаршаном, своим человеком среди звезд уголовного мира и политики, в начале 1960-х в Алжире — шефом «барбуз» (46), уголовной зондеркоманды де Голля. То, что это он втравил Фигона в похищение, доказать, конечно, невозможно. Причастность к делу, однако, стоила ему пожизненного запрета на профессиональную деятельность, затем смягченного до трехлетнего срока.
Две сентябрьские встречи с Фигоном на нейтральной территории — в Каире и Женеве — убедили Бен-Барку, что на него можно положиться. Именно с Фигоном, Бернье и Франжю должен был встретиться в тот день в «Липпе» марокканец. Они ожидали его на втором этаже ресторана и не могли видеть похищение. Однако впечатлительный Франжю перепугал Дюрас, клянясь, что до конца дней своих не забудет взгляд, который бросил на него Бен-Барка, когда «флики» уводили его. Дюрас удалось убедить Франжю в том, что он грезит под воздействием алкоголя: в тот день Франжю бросил пить.
В машину к «фликам» Бен-Барка сел без страха: и потому, что привык к общению со спецслужбами всего мира, и потому, что ждал встречи с кем-то очень высокопоставленным. По его намекам друзья поняли, что речь могла идти только о де Голле. Время встречи не было определено, поэтому Бен-Барка принял предложение проехать как должное. Разве что обратил внимание на фальшивые номера: «Ну, вы даете. Эта серия уже два года не существует». Про криво наклеенные усы Сушона он из деликатности не сказал ничего.
Бен-Барка терпеливо ждал встречи на вилле в Фонте-не-ле-Виконт под Парижем, куда его доставили. Читал, непрерывно пил чай, рассказывал, как станет премьером Марокко и разгонит коррумпированную полицию. Бен-Барку, знавшего, с какими кадрами приходится работать политикам, не удивило, что хозяин виллы расписан татуировками, в том числе фразами «Страдай и молчи» и «Хочу пить». Это был Жорж Бушезейш, гестаповец из «банды Бонни-Лафона» (37), участник «банды Безумного Пьеро» (39), «барбуз». У его подручных Дюбеля, Ле Ни и Палисса — более или менее схожие биографии. Они не лукавили, уверяя Бен-Барку, что важная персона вот-вот приедет. Но ею оказался не де Голль, а шеф марокканских спецслужб, генерал Мохамед Уфкир.
Уфкир храбро сражался за Францию против нацистов и вьетнамских партизан. Струя немецкого огнемета изувечила его: с тех пор он не снимал черные очки и мог запросто на официальном ужине отбить аппетит у высоких гостей, сорвав рубашку и демонстрируя чудовищные шрамы. Бойня повстанцев в горах Рифа в 1959 году принесла ему прозвище Мясник. В марте 1965 года он с наслаждением расстреливал с борта вертолета из пулемета манифестантов в Касабланке. Можно представить себе ужас Бен-Барки при виде Уфкира, прилетевшего из Марокко, как только его оповестили, что похищение удалось. По официальной версии, Уфкир в этот момент навещал своих детей в Швейцарии. Что касается майора Ахмеда Длими, сопровождавшего Уфкира, то Бен-Барка, благодаря высокопоставленному «кроту» в спецслужбах Марокко, знал: в 1962 году Длими лично убил и скормил королевским львам его ближайшего соратника Мохамеда Лахризи. Более того, заманил в Марокко и уничтожил его жену-швейцарку и восьмилетнюю дочь. Мастер пыток, снайпер и кокаинист, Длими отличался спокойствием, тем более пугающим, что его сменяли приступы дикого гнева.
И тут начинаются вопросы. Выполнял ли Уфкир приказ короля? Или действовал сам, встревоженный желанием Хасана примириться с Бен-Баркой? Сыграли ли свою роль в похищении ЦРУ, до сих пор не рассекретившее тысячи документов по делу Бен-Барки, и Моссад? А французские спецслужбы? Они не только знали — еще с апреля — о готовящемся похищении, но располагали информацией о точном его времени и месте, видели, что Париж заполонили марокканские агенты. Де Голль назвал похищение «вульгарным и второстепенным» делом, но разогнал руководство контрразведки, использовав трагедию для назревшей чистки, и отозвал посла из Марокко. Но не более того. Государственные интересы перевесили возмущение беспределом чужих спецслужб.
Что произошло на вилле? По версии Фигона, Бен-Барка погиб вечером 30 октября. Снотворное, подсыпанное в чай, возымело обратный эффект, придав ему силы. В отчаянной драке с бандитами Бен-Барке разбили голову; потом его, «как хирург», резал кинжалом Уфкир; наконец, пленник задохнулся, слишком крепко связанный. Альтернативная версия: Бен-Барка был еще жив 1 ноября и погиб, захлебнувшись, во время пытки водой. Считается: его хотели вывезти в Марокко, а гибель — эксцесс исполнителей.
Версий о судьбе тела еще больше. 3 ноября в реке Эссон выловили труп, но полиция, не озаботившись идентификацией, заявила, что это не Бен-Барка. Тело закопали в саду виллы, а через две недели перезахоронили на острове Гранд-Жатт? Сожгли? Закатали в бетон на строительстве автострады? Отрезали голову и отвезли ее Хасану? Похититель Лопес обнародовал в 2003 году безумную версию: труп Бен-Барки — в фундаменте крупнейшей французской мечети Эври. Возможно, его вывезли в Марокко и растворили в кислоте, засняв процедуру, в специальной ванне, сконструированной по чертежам резидента ЦРУ «полковника Мартина»: в шахском Иране он оценил такой радикальный способ избавления от диссидентов.
* * *
То, что Бен-Барка угодил в лапы Уфкира, выяснил журнал «Экспресс»: 2 ноября сенсационная статья «Странные обстоятельства дела Бен-Барки» положила начало журналистскому расследованию, а 10 января 1966 года журнал взорвал бомбу, опубликовав исповедь Фигона «Я видел, как убивали Бен-Барку». Проверить ее достоверность возможности не представилось. Фигон не покинул Париж и не очень таился: 2 ноября он прибежал за помощью к Лемаршану. Тот свел его с руководством спецслужб: Фигона успокоили, он и не волновался. Но через неделю после опубликования статьи, 17 января 1966 года, слишком многочисленные «флики» слишком демонстративно окружили его убежище на улице Ренод. Зарекшийся возвращаться в тюрьму, Фигон застрелился в ванной комнате. Правда, на пистолете не нашли его отпечатков, а на руке — следов пороха.
По количеству трупов дело Бен-Барки соперничает с делом Кеннеди. Уфкир, во Франции заочно приговоренный к пожизненной каторге, возвысился до министра обороны и поднял 16 августа 1972 года «путч авиаторов». Самолеты мятежников открыли огонь по королевскому борту: Хасан занял место убитого пилота и по радио попросил мятежников прекратить свои действия, поскольку «тиран мертв». Осознав свою ошибку, они обстреляли короля, когда он уже посадил самолет в аэропорту, бомбили его дворец, но тщетно. Уфкир, по официальной версии, покончил жизнь самоубийством. По неофициальной, его выманил к «тяжело раненному» королю и лично застрелил Длими, тогда уже генерал. Жена и дети Уфкира провели двадцать лет в зинданах. Место «сильного человека» Марокко занял Длими, который в октябре 1966 года неожиданно сдался французским властям, но был оправдан. Однако и он погиб в Марракеше 25 января 1983 года, возвращаясь с аудиенции у короля: в его машину якобы врезался грузовик, водитель которого, естественно, скрылся. Стоит ли удивляться тому, что несчастье приключилось с генералом едва ли не накануне официального визита в Марокко президента Миттерана?
Уголовники-похитители, как и Уфкир, осужденные заочно, бежали в Марокко. Им подарили бордели и кабаре, половину доходов от которых они перечисляли госбезопасности, а в марте 1971 года их арестовали. Бушезейша, Ле Ни и Дюбеля казнили осенью 1974-го, Палисс умер своей смертью.
Дело Бен-Барки убивало даже рикошетом. В пять утра 2 февраля 1966 года комиссар Морис Галибер нагрянул в парижский бар «Ле Сен-Клер», где якобы заметили Jle Ни. Но встретил там Кристиана Давида — «Красавчика Сержа», грабителя в розыске, друга Фигона. Хотя Давид находился в бегах с октября 1961 года, похоже, его никто не искал. Криминальный патриарх Жо Аттиа (46), к которому беглец обратился за помощью, свел его — угадайте с кем — с мэтром Лемаршаном, а тот подобрал Давиду работу по профилю. В числе «барбуз» он выжигал в Алжире подполье OAS, пленных боевиков которой лично пытал в казармах Тагарен, «работал» и в иных странах Африки. Ему повезло и на этот раз.
Особо опасному Давиду, которого уже выводили под конвоем из ресторана, разрешили вернуться за плащом, забытым на вешалке, когда он предъявил удостоверение — сине-бело-красное, как у настоящих полицейских — голлистской «параллельной полиции» SAC (46). В плаще лежал пистолет. Вернувшись к полицейской машине, «Красавчик» застрелил комиссара, ранил двух «фликов». Бежавший в Южную Америку Давид скооперировался с Огюстом Рикором, гестаповцем, вложившим общак «банды Бонни-Лафона» в трафик героина. Когда 21 октября 1972 года Давида вслед за Рикором все-таки схватили (США надавили на бразильскую полицию) с тремя пистолетами и уругвайским диппаспортом, он признался местным следователям, что участвовал в похищении Бен-Барки и подвозил на улицу Ренод киллера, ликвидировавшего его друга Фигона.
Впрочем, признание под пытками не считается?
Давида судили в Нью-Йорке: Франция затягивала требование о его выдаче до тех пор, пока юридический поезд не ушел безвозвратно. Давид же — вот мазохист! — умолял, чтоб его выслали на родину, на почти неминуемую казнь. Тщетно. Проведя десять лет в американских камерах сенсорной изоляции и тюремных психушках, он вернулся во Францию полной развалиной.
Не иначе, Бен-Барка, умирая, наложил страшное арабское заклятие на своих палачей и всех, кто соприкоснется с тайной его гибели.
P. S. В «Покушении» (в советском прокате — «Похищение в Париже», 1972) Ива Буассе, шедевре политического кино, Бен-Барка назван Садиелем (Джан Мария Волонте), Лемаршан — мэтром Лэмперером (Мишель Буке), Бушезейш — Антуаном Аконетти (Даниель Ивернель). Власти чинили Буассе мыслимые и немыслимые препоны. Даже хозяина «Липпа» Роже Казеса безуспешно запугивали тем, что, если он разрешит съемки на террасе своего кафе, его замучают налоговыми, санитарными и пожарными проверками. Роже Казес сыграл самого себя в «Хорошеньком удовольствии» (1983) Франсиса Жиру.
В фильме Сержа Ле Перона и Саида Смихли «Я видел, как убивали Бен-Барку» (2005) Бен-Барку сыграл Симон Абкарян, Фигона — Шарль Берлинг, Дюрас — Жозиан Баласко, Франжю — Жан Пьер Лео, Бернье — Матье Амальрик. В «Деле Бен-Барки» (2007) Жана Пьера Синапи роль Бен-Барки исполняет Атмен Келиф, Фигона — Ипполит Жирардо, Лопеса — Оливье Гурме. Жизни Бен-Барки посвящен документальный фильм Симона Биттона «Бен-Барка — марокканское уравнение» (2001).
Намеки на похищение очевидны и в политическом памфлете Жана Люка Годара «Made in U.S.A.» (1966), и в комедиях Жака Беснара «Большой ресторан» («Ресторан господина Септима») (1966) и Жерара Ури — «Приключения раввина Якова» (1973).
Глава 14
Улица Эперон, 10
Адвокат Дьявола (1928)
Мемориальная доска на доме номер 10 по улице Эперон лаконична: здесь жил (1928–1967) мэтр Морис Гарсон (1889–1967). Великий адвокат, историк, писатель, с 1946 года — «бессмертный» академик.
В его обширной практике были громкие уголовные дела — Виолетты Нозьер (28), Ставиского (24) — и громкие политические. Он представлял Германию в деле Гершла Гриншпана, юного немецкого еврея, чей выстрел 7 ноября 1938 года в секретаря германского посольства Эрнста фон Рата спровоцировал «Хрустальную ночь» погромов, а в сентябре 1943 года спас от смерти пятерых студентов из Пуатье, зверски убивших учителя-коллаборациониста. Были громкие дела с «желтизной» — Гарсон представлял интересы Марии Соловьевой, дочери Распутина.
Были дела вполне курьезные: спор о подлинности открытой в 1924 году стоянки доисторического человека в Глозеле или дело Ланди. В январе 1929 года Гарсон добился оправдания Луизы Ланди, застрелившей, защищая больного ребенка, своего буйного и пьяного мужа Поля Граппа. Пикантность истории заключалась в том, что, дезертировав в 1915 году, Грапп при помощи Луизы одиннадцать лет зажигал на всех парижских оргиях, выдавая себя за женщину по имени Сюзанна Ландгард.
Но имя Гарсона ассоциируется прежде всего с французской культурой.
Он защищал интересы Луи Арагона, Абеля Ганса, Андре Мальро, Марселя Паньоля, Пабло Пикассо, Гонкуровской академии, «Комеди франсез», издательств «Бернар Грассе» и «Галлимар». Он отстоял Саша Гитри от обвинений в еврейском происхождении, Сименона — в коллаборационизме (5), писателя Рене Арди — в выдаче гестапо героя Сопротивления Жана Мулена. По просьбе Жана Кокто защищал Жана Жене (11). Его речь в защиту Жана Жака Повера (1956), издателя «Жюльетты» де Сада — образцовый манифест свободы слова. Он легализовал печатное употребление слова «bite» — «хуй». Посоветовал Жану Полю Сартру пожертвовать десятой частью романа «Тошнота» (1938) во избежание запрета его цензурой. Изучал арго и печатался в авангардистском журнале «Джаз».
Участие Гарсона в судьбе писателей не ограничивалось литературными коллизиями. Так, он, пусть и после мучительных и длительных колебаний, отправился в Перигор защищать молодого юриста Анри Жирара, сына своего друга Жоржа Жирара, высокопоставленного чиновника вишистского министерства иностранных дел. В ночь с 25 на 26 октября 1941 года отца, тетю и служанку Анри изуверски зарезали серпом в семейном замке: ни свидетелей, ни видимых причин, ни следов взлома. Сам он, приехавший из Парижа буквально накануне, для «серьезного разговора» с отцом о своем будущем, поднял тревогу наутро: ничего не знал, не видел и не слышал. Юношу арестовали, да и как было не арестовать: учась в Париже, он тратил все деньги на сомнительные развлечения, водился с «плохими парнями» и даже первую ночь в родном краю провел не в замке, а в борделе ближайшего городка.
Гильотина казалась неотвратимой, в тюрьме уже приготовили камеру смертника, но тут примчался Гарсон и уличил всех свидетелей обвинения в неточностях, передергивании фактов и недоброжелательности к Анри. Обвиняемого оправдали 2 июня 1943 года с сенсационной скоростью: присяжные совещались всего десять минут.
Жирар, просадив наследство, продал замок за бесценок и уехал в Гватемалу. Вернувшись во Францию, написал сенсационный роман о шоферах-камикадзе, которые водят цистерны с нитроглицерином. Жорж Арно — под этим именем прославился Анри Жирар, автор легендарной «Платы за страх», защитник «носильщиков» (9) и жертв судебных ошибок, подобных той, что едва не погубила его самого.
Его оправдание окружено недомолвками. Автор шпионских романов Жерар де Вилье уверял: Арно — как авантюрист авантюристу — признался ему в убийстве. Экс-комиссар, историк Ги Пено, считал, что Арно спасла сделка адвоката с председателем присяжных, замешанным в деле Ставиского и надеявшимся, что всемогущий Гарсон поможет ему вернуть судейский статус, которого он был лишен. Роже Мартен, биограф Арно, считает, что тот, скорее всего, навел на родительский замок криминальных дружков, не ожидая, что ограбление обернется бойней. Подозревали же его незадолго до убийства в похищении собственной тети ради получения выкупа.
Возможно, Гарсон просто совершил чудо — он умел. Например, в финале процесса, ставшего абсурдным ответвлением нашумевшего и до сих пор будоражащего умы дела хозяина лесопилки Гийома Сезнека, осужденного на пожизненную каторгу за убийство бретонского политика Пьера Кемнера. Мало того, что труп Кемнера так и не был найден: судя по всему, улики против Сезнека сфабриковала полиция. А в 1928 году соседи-тугодумы одного провинциального скототорговца, крепко обидевшись на то, что он ругал их «коммунистами», решили извлечь выгоду из сенсационного процесса и вспомнили, что пять лет назад видели, как их обидчик перекидывал через забор тот самый ненайденный труп. Гарсон не удовлетворился тем, что в трехчасовой речи не оставил от обвинения камня на камне. Под занавес он взмахнул рукавом мантии — и в зале суда зажегся свет: «Итак, теперь все прояснилось?»
Да, фокусник, и не только в переносном смысле слова. Адвокат профсоюза фокусников и сам — фокусник-любитель, президент клуба любителей цирка. Ежемесячно он приглашал к себе колдунов, гипнотизеров, гадалок, включая ясновидящую Делию и чудотворца Алалуфа, излечивавшего полста человек зараз. Вызывал духов, практиковал левитацию и говорение на неведомых языках.
На фотографиях Гарсон — аскетическое, вытянутое, бледное лицо — кажется то истовым инквизитором, то непреклонным еретиком, то робким и лукавым интеллек-туалом-хулиганом, способным на провокационные розыгрыши, этаким тихим омутом. Зачем он коллекционировал жуликов от метафизики? Шутки ради? Исследуя границы человеческой доверчивости? Или — грани мошенничества?
Безусловно, Гарсон знал толк в шутках. За ужином подавал гостям графины с водой, в которых плавали золотые рыбки. Играл в шары на площади Согласия. Регулярно писал президенту письма: «У меня все в порядке. А у Вас?» В юности участвовал в знаменитом розыгрыше с картиной художника-фантома Жоашима Рафаэля Боронали «Заход солнца над Адриатикой»: этот выставленный в Салоне независимых (1910) абстрактный образец нового движения «эксессивизма» написал своим хвостом Лоло, осел «папаши Фреде», хозяина монмартрского кабачка «Лапен Ажиль».
Шутник Гарсон не бросал в беде других шутников. Будучи убежденным католиком, добился оправдания журналиста Жоржа де ла Фушардьера, ославившего архиепископа Жоржа Грента как владельца борделей, на том основании, что журналист просто пошутил.
Он верил, что стоит выше любых барьеров: и временных, и отделяющих реальность от вымысла. «Химерические речи» (1954) — блестящие выступления в защиту Электры, Жюльена Сореля, Лафкадио из «Подземелий Ватикана» Андре Жида, опровергающие приговоры, вынесенные писателями своим героям. Он изучал код Нострадамуса, установил прототип «джентльмена-грабителя» Арсена Люпена, уличил во лжи часовщика Карла Вильгельма Наундорфа, выдававшего себя за Людовика XVII. Но в его штудиях доминировал очень тревожный аспект.
Перу Гарсона принадлежали труды о крестьянине, которому в 1816 году являлся архангел Рафаил в цилиндре и рединготе, и о сожженной в XVI веке ведьме Гийометт Бабен. О рабочем, в середине XIX века получавшем кровавые облатки от Дьявола, и о старой деве, шесть раз видевшей, как в часовне кровоточила картина. «Дьявол: историческое, критическое и медицинское исследование» (1926, совместно с нейропсихологом Жаном Веншоном) и «Три истории о Дьяволе» (1930). Гарсон был крупнейшим специалистом по Дьяволу, собрал уникальную библиотеку: целых четыреста книг о Князе Тьмы. Библиотеку он продал, чтобы на вырученные деньги купить замок Монплезир.
Возможно, страсть к такой, средневековой, тематике навеяли ему сами камни «улицы Шпоры», одной из древнейших в Париже, существующей с XIII века? Нет, интерес к метафизике разбудило в Гарсоне дело «плачущей Девы из Бордо».
Дешевые фигурки Богоматери горько рыдали начиная с 1907 года в комнате неграмотной консьержки Мари Месмен, но мигом просыхали, когда Церковь изымала их на экспертизу. За окном Мари витал папа Пий X. А еще, задолго до Первой мировой, она предсказывала беды, вызванные «изгнанием Бога из школы» — отделением Церкви от государства. Германское нападение, спровоцированное событиями на Балканах; птиц, низвергающих огонь на города; невиданные болезни; гражданские войны в Италии, Испании, Франции; нисхождение на землю всех демонов ада; потерю Францией колоний; истязания священников; битву под Лионом и пришествие из Испании нового короля милостью Божьей.
Скептицизм Церкви не помешал расцвету секты «месменитов». Первой их жертвой стал сирийский архимандрит-демонолог Сабуги, приглашенный Мари в качестве каноника в 1914 году. Когда они поссорились, Сабуги уехал в Нант преподавать математику, а Мари начали одолевать сны. В одном он вершил черную мессу и вещал: «Ты больна и заболеешь еще тяжелее». В другом — кусал ее за щеку, после чего из щеки извлекли зуб. 19 февраля 1919 года четверо «месменитов» ворвались к нему, раздели догола, привязали к столу и жестоко выпороли по всем нормам средневекового экзорцизма.
В январе 1926 года та же участь постигла аббата, обвиненного пятидесятивосьмилетней Мари в сексуальных домогательствах. «Группа буржуа-садистов» («Тайм») была еще многочисленнее и включала, среди прочих, вдову убитого на колониальной войне в Сирии офицера и ее семнадцатилетнюю дочь. А страдания жертвы, которой предварительно засыпали перцем глаза — куда сильнее: крики аббата разносились по всему городку.
Гарсон, адвокат жертв Мари, не только вошел в контакт с парижскими мистиками, но и читал лекции в Международном метафизическом институте, опубликовал в «Метафизическом журнале» статьи «Целители и их практики» (1928) и «Современная черная магия» (1929). На одной из лекций он рассказал, что видел, как колдун вызывал Сатану в лесу Фонтенбло, и держал в руках скрепленные кровью договоры: один из них подписал известный банкир, чье могущество неизмеримо выросло. Гарсон доказывал: черная магия — не предрассудки дикарей-крестьян, как принято считать. Ее практикуют повсеместно, возможно даже люди, знакомые вам по парижскому высшему обществу.
Не случайно именно Гарсон с 1946 года и до самой смерти возглавлял литературное общество, названное в честь знаменитого писателя Жориса Карла Гюисманса (1848–1907). Хотя Гюисманс и умер правоверным католиком, в 1891 году Францию шокировал и заворожил его роман «Там, внизу» («Бездна») о кружке современных сатанистов. Среди прочего Гюисманс описал черную мессу, на которой якобы присутствовал.
Гарсон, кто он — адвокат, допущенный на черную мессу, католик-сатанист или «изгоняющий Дьявола»? Ни то ни другое. Ключ к тайне Гарсона — в названии романа спасенного им Арно: «Плата за страх». Он был зачарованным и крупнейшим исследователем страха. В «Дьяволе» он так сформулировал свое мировоззрение: «Люди отягощены ужасным наследственным страхом. Прежде чем стать религиозным животным… человек был животным пугливым».
P. S. Гийом Раду экранизировал книгу Гарсона «Мерзостная жизнь Гийометт Бабен» (1948).
СЕДЬМОЙ ОКРУГ
Глава 15
Эйфелева башня
Честная афера близнецов
Вы, конечно, ожидаете, что я расскажу вам о человеке, который, прикинувшись правительственным чиновником, в 1925 году выставил на торги и продал за двести пятьдесят тысяч франков башню на металлолом и остался бы безнаказанным, если бы не решил продать ее во второй раз. Да, афера чеха-фалынивомонетчика Виктора Люстига по праву входит в антологии величайших мошенничеств в истории. Но о ней уже столько написано, а мне по душе другая афера — изящная, восхитительно простая, насколько я знаю, нигде не описанная и, возможно, единственная в истории афера почти филантропического свойства.
Жили-были в Париже два брата, близнецы и аферисты — эту историю я узнал со слов внука одного из них. Когда у них иссякала фантазия, они отправлялись на прогулку в Люксембургский сад, где им неизменно что-нибудь да приходило в голову. Возможно, в самой атмосфере сада есть что-то магическое, благодатное для мошенников. Недаром именно здесь Миттеран в 1959 году замыслил инсценировать покушение на самого себя (12).
И вот в один из таких «мертвых сезонов» братья заметили в саду увечного старика в застиранной, ветхой гимнастерке времен Первой мировой войны, который подметал опавшие листья. С первого взгляда было понятно: каждое движение дается бедняге с таким трудом, что может оказаться последним в его жизни. Братья переглянулись и шагнули к старику. Они понимали друг друга без слов. С близнецами такое бывает.
— Дедушка, — спросили они его, — вы воевали?
Ветеран обрадовался возможности хоть с кем-то поболтать.
— О да! Четыре года — от звонка до звонка — в месиве траншей. Три ранения. Марна. Верден, Сомма…
— И награды у вас есть?
— А как же! Вся грудь в орденах. Я горд тем, что один из них мне вручал сам маршал Фош, другой — маршал Петэн, а еще один…
Братья деликатно перевели разговор на интересовавшую их тему:
— И как вам живется, дедушка?
— Ох, и не говорите. Старуха моя — совсем больная. Дочку муж бросил, она к нам вернулась с тремя детьми, на работу ее никто не берет. Вот и пришлось мне на старости лет за метлу взяться. А живу-то я на другом конце, в Порт-де-Лила. В четыре утра из дому выхожу, к ночи возвращаюсь, и всё пешком, метро-то денег стоит. И так семь дней в неделю.
— И сколько вам платят, дедушка?
Старик назвал не вызывающую ничего, кроме жалости, сумму. Условно говоря, сто франков.
— Дедушка, а не хотите ли работать на нас? Шесть дней в неделю, с десяти до шести, обед в ресторане за наш счет, оплачиваемый отпуск. На работу и обратно вас отвозят на машине. А платить мы будем сто тысяч. Как вы на это смотрите?
В старике проснулся старый солдат, он гневно расправил плечи и сделал такое движение, словно собирался замахнуться на благодетелей метлой:
— Да вы… Да я… Да я сейчас полицию позову! Ведь это же наверняка что-то незаконное. Честные люди таких денег не платят! Да как вы посмели…
— Что вы, что вы, дедушка, честнее работы не бывает. Вам придется всего лишь сидеть на свежем воздухе за столиком и подписывать совершенно официальный документ, в котором не будет ни слова лжи.
На следующее утро у выхода с Эйфелевой башни появился столик, за которым восседал образцово-показательный и совершенно неподдельный ветеран с иконостасом орденов. Насладившимся видом Парижа с высоты птичьего полета туристам он предлагал за вменяемую сумму — скажем, за сто франков — выписать сертификат, удостоверяющий, что они действительно поднимались на легендарную башню. Дед был предельно официален и строг: требовал предъявить удостоверение личности, а данные вносил в документ. Если документов у туриста не оказывалось, он был непреклонен: ничего не могу поделать, таковы правила.
И так — пять, а то и шесть лет подряд.
Лафа для близнецов кончилась, когда на заседании совета директоров башни (точнее говоря, когда заседание уже закончилось и участники собирали бумаги) кто-то из них хлопнул себя по лбу: «Господи, давно хочу спросить, да все забываю. Кому пришла в голову гениальная мысль посадить у выхода ветерана выписывать сертификаты? Это же наверняка принесло нам бешеные доходы. Надо автора идеи поощрить, премировать». Все переглянулись: «В самом деле, КОМУ пришла в голову эта гениальная мысль?» Немая сцена.
Старик, заметно поправивший за годы работы на близнецов здоровье, безбедно прожил оставшиеся годы. А близнецы снова стали молчаливо мерить шагами аллеи Люксембургского сада. Возможно, им было грустно, потому что они отдавали себе отчет: прекраснее аферы, чем эта, в их жизни, скорее всего, не будет.
P. S. Афера Виктора Люстига лежит в основе новеллы Романа Полански, вошедшей в фильм «Самые прекрасные мошенничества в мире» (1964).
Глава 16
Улица Гренель, 127
Смерть издателя (1945)
Угол улицы Гренель и бульвара Инвалидов. Холодная, властная, гулкая эспланада Дома инвалидов. Одна из самых прекрасных парижских панорам.
В Париже нет лучше места, чтобы быть убитым, чем на фоне этой торжественной декорации.
В Париже нет лучше места, чтобы убить, чем этот квартал административных зданий.
Не распахнутся окна, не вывалит из-за угла стая гуляк. Не запомнит убийцу клошар, незаметный под кучей тряпья. Откуда здесь гуляки, откуда клошары?
Это сейчас, а представьте себе декабрь 1945 года. Вечер, темень, промозглый туман. Автомобилей почти не встретить. Некоторые здания пустуют. В министерствах дежурят на входе вахтеры, но они лишний раз не сунутся наружу. В Париже небезопасно.
Слишком много оружия разбрелось по стране, слишком многие узнали его власть и поверили в нее. Мировая война обернулась гражданской. Франция сводит счеты сама с собой, думая, что сводит счеты с предателями: это называется «очищение».
В такое время и в таком месте только женщина может хлопнуть дверцей автомобиля, не дождавшись, пока спутник поменяет лопнувшую шину. Они опаздывают в театр, она не будет ждать ни минуты, она вызовет такси.
Неподалеку — комиссариат, откуда можно позвонить, — она уточнит дорогу у юного постового Тестю. Пока женщина ждет такси, Тестю сообщит: по словам прохожих, неподалеку кого-то ранили. Она пропустит это мимо ушей.
Она просит таксиста проехать через перекресток, где оставила друга. На углу Гренель и Инвалидов в «скорую помощь» загружают носилки с раненым. Женщина восклицает: «Они убили меня! Они меня убили!» Ей разрешат сопроводить друга в госпиталь. Правильнее сказать: тело друга. Жизни в нем — на полчаса.
Этого не может быть, это слепой кошмар: как дома в рапиде, осыпается жизнь. Зло, сгустившееся из тумана, нанесло по какой-то прихоти удар — и вновь рассеялось туманом. Но не один туман виной тому, что происходящее напоминает сон.
Так получилось, что о раненом, лежащем на мостовой, сказали Тестю люди, прекрасно знавшие жертву. Оба они — адвокаты. Пьер Ролан Леви задержался на работе в опустевшем Министерстве труда. Гийом Аното то ли зашел к нему, то ли случайно встретил на улице. Во всяком случае, они несколько раз заходили в министерство и выходили из него.
Более того, они оба — знакомые, если не друзья, той женщины. Она — тоже адвокат, работала с Аното в конторе прославленного и несколько зловещего Мориса Гарсона (14).
Париж — город не до такой степени маленький, чтобы трое друзей-адвокатов случайно сошлись на этом перекрестке, в этот час, в этот туман, над этим трупом. Так бывает только во сне.
Но вряд ли даже во сне они не узнали бы друг друга при встрече. Между тем именно в этом все трое будут уверять и уверят следствие.
«Друзья женщины» — звучит двусмысленно. Любовников и любовниц Жанны Ловитон (1903–1996), писавшей романы под псевдонимом Жан Вуалье, не счесть. Писатели Курцио Малапарте, Сен-Жон Перс, Жан Жироду. Два японских посла и министр иностранных дел Италии Дино Гранди, граф Мордано, который, «произнося слово „Франция“, каждый раз представлял себе ее лицо». Поэт Поль Валери — «месье Вкус» — называл ее «Lust»: по-немецки это значит «желание».
Но в тот вечер Жанна потеряла не просто любовника, а человека, замуж за которого собиралась по любви, как только он завершит развод (кстати, его бракоразводный процесс по рекомендации Жанны вела Симона Пено, любовница Леви). Ради него она порвала долгую связь с Валери: через три с половиной месяца, 20 июля 1945 года, тот умер от горя.
А теперь, 2 декабря 1945 года, на мостовой у дома номер 127 по улице Гренель раскинул руки крестом его счастливый соперник, сорокатрехлетний издатель Робер Деноэль. Около 21.15 на углу Гренель и Инвалидов ему выстрелили в спину.
Склонившись над ним, Жанна скажет: «Это моя вина, милый». Больше года она занималась только его защитой: но не от убийц, а в сугубо юридическом смысле. 8 декабря Деноэль должен был предстать перед Комиссией по очищению книгоиздательств. В июле суд признал его невиновным в сотрудничестве с нацистами. Повезло: иных литераторов расстреливали. Но коллеги из Комиссии были тем более опасны, что грешили сами. Реймона Дюран-Озиаса, ее председателя, немцы поставили управлять ариезироваными — отнятыми у евреев — издательствами. Однако пожизненный запрет на профессию грозил не ему, а Деноэлю.
Из ста тринадцати книг, изданных во время оккупации, под обвинение попали двенадцать. Вот серия «Евреи и Франция». «Племена в кино и театре» кинокритика Люсьена Ребате — его приговорят к расстрелу, замененному на пожизненное заключение. «Как распознать еврея» завкафедрой этнографии Сорбонны Жоржа Монтандона — его убили партизаны летом 1944 года. Вот речи Гитлера, которые Деноэль справедливо считал, как и изданные им в 1933–1934 годах «Фашизм» Муссолини и эссе Рузвельта, бесценным историческим документом.
Он укрывал от гестапо коммуниста Арагона и его жену-еврейку Эльзу Триоле. Но, честно говоря, даже у самого идейного французского нациста были друзья — евреи и коммунисты, — которых он спасал. Жан Люшер, патрон оккупационной прессы, знал, что настоящая фамилия его юной секретарши Симоны Синьоре — Каминкер, но, приобняв ее за плечи, бормотал: «Ничего, ничего, все будет хорошо». Люшера расстреляли.
Арагон откликнется 8 декабря на гибель друга в газете «Леттре франсез» двусмысленно: «Если бы его арестовали, он остался бы жив».
Деноэль вошел в историю не юдофобскими брошюрами. Он издал семьсот книг, открыл великого Луи Фердинанда Селина, пестовал Антонена Арто, познакомил Францию с классикой психоанализа.
В 1945 году Арто в сумасшедшем доме, ему чудится: кто-то или что-то убивает его друзей.
Селин в бегах: 17 декабря его арестуют в Дании. Присущее ему юдофобство сделало из него удобный символ зла, хотя было всего лишь одним из проявлений его тотальной мизантропии. Даже своему преданному издателю и защитнику Деноэлю он отвечал лютой ненавистью. Но только этот монстр по-своему всплакнет об убитом. Отвесив в адрес «ничем не брезговавшего прохвоста» дежурную порцию злобной иронии, он все же вздохнет, что Деноэль не прислушался к совету уносить ноги из Парижа, который Селин за пару дней до преступления дал ему в письме.
Деноэль — отнюдь не символ зла, но удобный козел отпущения. Издатель от бога, влюбленный в книги бельгиец в двадцать семь лет создал издательство, потеснившее мощные дома. Как всякий издатель, он оппортунист. Он любой ценой спасал свое «дитя». Нацисты запрещали его книги, лишили имущества на один миллион семьсот тысяч, хотели арестовать, штрафовали, вынудили взять немецкого партнера, но он выкрутился, пусть и ценой «Евреев и Франции».
С нацистами сотрудничала вся издательская корпорация, в которую из крупных игроков не входил лишь Деноэль. Он оставался чужаком, которого не жалко отдать на показательное заклание.
На фото он кажется идеальной жертвой: моложав, близорук, деликатен. Но это он без лишних слов жестоко избил в своем кабинете писателя Эжена Даби, назвавшего его лжецом. Деноэль дьявольски ловок и умен, просчитывает ситуацию на десять ходов вперед и не намерен отвечать за грехи всех этих Галлимаров.
Он выстроил лабиринт издательств, не связанных с его именем.
Он составил документ, датированный задним числом, куда остается лишь вписать имя подставного лица, якобы купившего издательство «Деноэль».
Он приобрел золота на девятьсот тысяч — целый чемоданчик. Он купит еще и подкупит коммунистов, членов комиссии. В 1945 году коммунисты в силе, за ними моральный авторитет «партии расстрелянных».
Он собрал страшное досье: кто и что издавал при немцах. В случае чего, он многих утянет с собой на дно.
Он был готов ко всему, кроме пули, выпущенной, как решит следствие, грабителем или дезертиром.
Париж предполагал месть участников Сопротивления. Взять того же Леви: коммунист, настрадался в концлагере Ораниенбург. Аното известен беспощадностью к предателям. Актриса Алис Саприч, любовница одного из клиентов Деноэля, великого историка кино, нациста Робера Бразийака, в 1944 году спросила Аното, на что может надеяться ее друг после войны. Он ответил: «На немедленную смерть после освобождения». Бразийака расстреляли, Саприч ушла к Леви.
Нет, все-таки это не месть. Никто не ждал Деноэля в засаде. Никто не знал ни того, что шина лопнет на углу Гренель и Инвалидов, ни того, что Деноэль будет проезжать здесь. Кстата, какого черта его туда понесло? Путь от дома Жанны на улице Ассомпсьон к театру Аньес Капри «Гэте де Монпарнас» не лежит через проклятый перекресток.
* * *
Все, что известно о событиях 2 декабря, известно со слов Жанны.
Они обедали за городом, у друзей, и вдруг засобирались, когда кто-то позвонил Роберу, — Жанна не помнила этого звонка. Перемену планов она объяснила необходимостью быть на спектакле, даже предъявила купленные заранее билеты. Но они никогда не покупали билеты, они получали их бесплатно, тем более в театр Капри, подруги и, наверное, любовницы Жанны.
Валявшиеся рядом с Деноэлем домкрат и пусковая рукоятка подтверждают, что лопнула шина. Однако, не зная об этом, полицейский преспокойно отогнал машину в комиссариат; уже назавтра Жанну увидят за ее рулем. Полиция машину не обследовала.
Вызвать такси тогда мог лишь обладатель сертификата, удостоверявшего, что здоровье не позволяет ему ходить пешком. Жанна получила его у врача-друга 21 ноября. Зачем? У нее прекрасный «пежо» с шофером, а если шофер неуместен, за руль садится Робер. И зачем она взяла сертификат с собой в тот день, когда воспользовалась им в первый и последний раз?
Жанна мельком услышала, как полицейские вызывают «скорую помощь», когда ожидала такси. Но из журнала телефонных разговоров следует, что Тестю позвонил в участок в 21.25, а Жанна в службу такси — лишь в 21.30.
В госпитале Неккер, куда доставили Деноэля, удивились, когда 3 декабря пришла его жена Сесиль. Они были уверены, что Жанна — жена покойного, иначе бы не позволили ей забрать его плащ. Выяснять отношения смысла не было: Сесиль обняла Жанну и не удивилась просьбе отдать ей какой-нибудь пустячок на память о Робере. Конечно, что угодно. Но Жанне был нужен конкретный пустячок — записная книжка «Эрмес», в которой Деноэль скрупулезно вел свою «черную» бухгалтерию.
Эта книжка — единственный пустячок, оставшийся от Деноэля. Только он подтверждает, что издатель располагал огромными средствами. Ведь, по словам Жанны, он был гол как сокол: все, что имел, — найденные в бумажнике двенадцать тысяч. Не было никакого чемоданчика с золотом, который Деноэль показывал близким сотрудникам.
Не было никакого досье, хотя через сорок лет Жанна, забывшись, вспомнит в интервью, как составляла его с Робером.
У Деноэля не было даже ключей: ни от гарсоньерки, которую он держал на всякий случай, ни от дома Жанны, ни от издательств, тайных и явных. Сдается, что ключи он держал в том самом плаще, который Жанна, на правах жены, забрала в госпитале.
Не было у него никаких вещей, кроме халата, домашних туфель и белья, и никаких архивов. Правда, вскоре Жанна обнародует кое-что из его несуществующего архива, в частности черновик письма, в котором Деноэль упрекает Сесиль за то, что она спит со всеми его друзьями и сотрудниками.
Более того, не было и никакого романа с Жанной: по ее словам, они никогда не были любовниками и не жили вместе.
Сдается, что самого Деноэля тоже не существовало.
Как и его издательства. 8 декабря Жанна предъявила тот самый, заготовленный Деноэлем впрок документ о продаже издательства, в который было вписано ее имя. Сделка состоялась 30 ноября, и семьсот пятьдесят семь тысяч за издательство, оценивавшееся в двенадцать-пятна-дцать миллионов, она выплатила тогда же.
Излишне говорить, что выплата не оставила никаких письменных следов.
Кажется, это называется «рейдерский захват»?
В 1950 году Жанна продала издательство Галлимару, врагу Деноэля, совратителю его лучших авторов. Еще 1 декабря 1945 года Селин пророчески писал: «Беспокоюсь я за Бобби. Галлимар не оставит его в покое никогда. Тут личная злоба».
В 1971 году истек срок оплаты могилы Деноэля на кладбище Монпарнас. Тело перенесли в общую могилу на кладбище Тиэ.
Все, что говорила Жанна, правосудие приняло на веру. У нее было слишком много, даже по парижским меркам, всемогущих политических друзей. Аното и Леви допросили лишь через несколько лет. Неизвестно, за что Леви в 1949-м или 1950 году исключили из компартии, а Аното в декабре 1945 года — из коллегии адвокатов («по профессиональным причинам, не связанным с мировой войной»).
Тот, кто присвоил собственность убитого, не обязательно убийца. Жанна могла просто воспользоваться обстоятельствами. Сесиль с весны 1946-го по лето 1950-го вела с ней судебную войну, но проиграла вчистую. У нее и у ее адвоката сложилась версия, которую воскресила и обнародовала американский историк Луиза Стэймен. В ней я почувствовал родственнную душу, как и я, подхватившую «комплекс Шерлока Холмса». Издание книги во Франции несколько лет не могло состояться из-за внезапных отказов издателей, угроз адвокатов засудить автора, недовольства неких влиятельных персон. Оно и понятно, когда знакомишься с версией Стэймен, основанной на том, что последовательность событий с 21.00 до 21.30 необъяснимым образом гуляет в изложении как друзей-адвокатов, так и Жанны. Вот что пишет Стэймен.
Звонок, после которого Робер и Жанна засобирались якобы в театр — билеты были куплены, чтобы скрыть их истинные планы на вечер, — вызывал их на долгожданное свидание, обернувшееся ловушкой. Жанна по просьбе Деноэля нашла посредников, готовых передать золотую взятку влиятельным коммунистам. Посредниками были, как вы догадались, Леви и Аното.
Они же, при пособничестве Жанны, вели двойную игру. Издатели, опасавшиеся обнародования досье Деноэля, поручили им заполучить его. Свидание было назначено на углу Гренель и Инвалидов, рядом с местом работы Леви. По пути туда Деноэль заехал, очевидно, в издательство, за досье и золотом, а затем за Аното.
Разговор на перекрестке длился примерно с 20.55 до 21.10 и закончился плохо. Деноэль, очевидно, разгадал двойную игру. Догадавшись об этом, адвокаты пошли на силовой вариант. Прохожий слышал крик: «Стой, вор!», за которым последовал выстрел. Инструменты из багажника, очевидно, выбросили, забирая досье и золото. Возможно, что Деноэль схватил рукоятку как оружие. А кто-то из адвокатов со времен Сопротивления не расставался с пистолетом.
Кто-то или оба? Один из лидеров Сопротивления, писатель и видный голлист Жак Дебю-Бридель вспоминал, как в мае 1944 года Аното с нечеловеческим хладнокровием вывез на конспиративную квартиру оружие, то ли конфискованное до войны у «кагуляров» (36), то ли спрятанное ими в канцелярии парижского городского суда. Чтобы переправить двести с лишним пистолетов и несколько автоматов, ему пришлось совершить не один рейс на велосипеде через весь город, на виду у немецких патрулей.
Легендарное хладнокровие Аното может быть аргументом как за, так и против того, что именно он нажал на спусковой крючок. Но вот Леви… По словам актера Клода Лаклоша, его товарища по Ораниенбургу, концлагерь изрядно подорвал психику Леви. Даже спустя годы после войны он будет угрожать жене пистолетом, который постоянно держал под рукой, в ящике стола.
Угадать, кто стрелял — супермен или психопат, — все равно что играть в русскую рулетку. Важно другое. Жанна присутствовала при убийстве и пошла в участок, когда Деноэль уже умирал. Выждав условленное время, за которое адвокаты, вернувшись в министерство, спрятали оружие и добычу и сообщили постовому о якобы только что совершенном нападении, она вызвала такси. Ее алиби было безупречно.
Но ведь Жанна любила Робера.
Возможно, она бы и не вступила в смертельный заговор, если бы не некое событие, изменившее ее чувства. В конце ноября Деноэль попросил Сесиль притормозить процедуру развода: может, все еще вернется на круги своя. Что произошло между Жанной и Робером, не узнает никто. Известно лишь, что приблизительно в то же время Жанна отправилась за медицинским сертификатом.
P. S. Делу Деноэля посвящен телефильм Дени Гранье-Деффера «Книги, которые убивают» (2009). Аното после исключения из коллегии адвокатов посвятил себя литературе и кино. Помимо фильмов, в создании которых он участвовал как сценарист, Аното был автором идеи телесериалов «Майор Икс» (1962) о подвигах сотрудника секретной службы во время и после мировой войны и «Зрачок» (1968) о детективе-любителе. Аното-актера можно увидеть в фильмах Жана Даниэля Симона «Девушка напротив» (1968) и Франсиса Жиро «Банкирша» (1980) и «Хорошенькое удовольствие» (1983). В одной из баз данных на деятелей французского кино встречается таинственная фраза: «Умер 27 ноября 1985 года; в принципе, своей смертью».
ВОСЬМОЙ ОКРУГ
Глава 17
Улица Фобур-Сент-Оноре, 55
Сладкая кончина президента(1899)
В президентском Елисейском дворце не убивают не потому, что это хлопотно, а потому, что неприлично. Судьба же, издеваясь над тщетой и людских, и чиновных хлопот о приличиях, посылает его обитателям смерти столь подозрительные и скандальные, что, право слово, лучше бы их убивали.
Над пятидесятивосьмилетним президентом Феликсом Фором судьба посмеялась с особым цинизмом. Лишь скоропостижная кончина 16 февраля 1899 года сохранила его имя для вечности. А проводником в вечность и виновником скандала стал священник, которого служащие дворца, едва ли не поймав за рукав сутаны на улице, поволокли соборовать умирающего. Ответ часового на вопрос, в сознании ли президент, искренне озадачил его: «Нет-нет, ее вывели через служебный вход». Во французском языке слово «connaissance» означает и «сознание», и «знакомую». Клерки, ошеломленные тем, что только что произошло на их глазах, решили, что святой отец осведомился: «Подруга президента еще с ним?»
Так французы узнали, что президент умер на рабочем месте в объятиях любовницы — хотя газетные рисовальщики изображали его испускающим последний вздох на руках своей супруги Берты, — и гадали, в чьих именно объятиях. Первые, необоснованные подозрения пали — ее имя даже пропечатали в газетах — на актрису Сесиль Сорель. Дурная слава не помешало ей в будущем выйти за графа де Сегюра. (Впрочем, и граф был так себе: посредственный актер, выступавший под псевдонимом Гийом де Сакс.)
Благообразный Фор с усами а-ля Мопассан, похожий на всех крупных буржуа эпохи сразу и интересовавшийся разве что вопросами торговли, был седьмым и самым безликим президентом Франции. Когда он умер, молва приписала будущему премьер-министру Клемансо безжалостные mots: «Вступая в небытие, он должен чувствовать себя как дома» и «Стало не на одного француза меньше, а на одну вакансию больше». Бонапартист Поль де Кассаньяк резюмировал: «Парвеню, не отдававший себе отчета ни откуда он пришел, ни где находится, ни куда попадет [после смерти]». Сам же Фор в минуту откровенности признавался друзьям: «Другого такого президента, как я, во Франции не было и не будет».
Карьера рабочего-дубильщика, а затем торговца кожей из Гавра двигалась как-то сама по себе, даже президентом он стал случайно. Когда в 1895 году нервный и бесхарактерный Жан Казимир-Перье ушел в отставку, не выдержав на посту и семи месяцев, конгресс выбрал президентом министра ВМФ Фора, достаточно невыразительного, чтобы удовлетворить и правых, и левых. Ему не стали припоминать даже позорную организацию военной экспедиции, высадившейся на Мадагаскаре в декабре 1894 года. Завоевать остров труда не стоило: французы потеряли в боях лишь двадцать пять человек, правда пять тысяч семьсот пятьдесят шесть жизней унесли тропические болезни. Зато вспомнили, как он, едва ли не единственный из депутатов, выступал против авантюры со строительством Панамского канала. Выступал, конечно, не от прозорливости, а из пугливой осторожности: как бы чего не вышло.
Президента раздражала словоохотливость матушки Мартин, соседки его родителей, потчевавшей репортеров рассказами о голодном детстве осиротевшего в семь лет бедняжки — «Он был такой худой!» — Феликса. Сын мелкого ремесленника, выгодно женившийся на безликой воспитаннице монашек-урсулинок, дочери нотариуса, заочно осужденного за мошенничество на двадцать лет, всерьез считал себя если не «королем-солнцем», то «президентом-солнцем».
Ежегодно он давал в Елисейском дворце два бала и семь званых обедов: общее число приглашенных достигало восьми тысяч. Презирая демократически избранных коллег, предпочитал общество монархов. Дважды принимал Николая II и в 1897 году посетил Петербург: его надгробие на Пер-Лашез скульптор Рене де Сен-Марсо накроет двумя флагами — французским и русским. Сетовал, что никак не заманить в гости Вильгельма И. Строил планы выдать свою дочь Антуанетту за Марселя Пруста (знал бы он о вкусах потенциального жениха). Рассчитывал войти в вечность, изумив весь мир Всемирной выставкой 1900 года, но вошел в вечность, изумив мир своей кончиной.
Историки назовут главным событием сорока девяти месяцев его правления адресованную Фору статью-манифест Эмиля Золя «Я обвиняю!», призыв оправдать осужденного за шпионаж капитана Дрейфуса, расколовший страну на два лагеря — дрейфусаров и антидрейфусаров. Что думал Фор о Дрейфусе, неизвестно: скорее всего, ничего. Для него главным событием этих четырех лет была встреча с «красоткой Мэг», еще не заслужившей тогда прозвище Кровавой Вдовы.
* * *
Двадцативосьмилетнюю Маргерит Стенель президенту представили в 1897 году на ужине в Шамониксе, у подножия Монблана. Она оказалась там в качестве жены столь же безликого и титулованного, как и Фор, живописца Адольфа Стенеля (1850–1908), о котором, как и о Форе, ныне помнят также лишь благодаря Мэг. Ее муж получил заказ на картину «Президент Феликс Фор награждает перед фронтом войск офицеров альпийской армии», столь громоздкую, что Адольфу пришлось поднять на несколько метров крышу своего ателье в парижском тупике Ронсен. Пока он делал наброски президента и генералов, Фор и Мэг без лишних слов поняли, что им нужно друг от друга.
Урожденная Маргерит Жапи, дочь богатого промышленника из городка Бокур, женившегося (что стоило ему разрыва с родственниками) на шестнадцатилетней дочери трактирщика, в восемнадцать лет закрутила роман с офицером, которого встретила на гарнизонном балу. Отец был категорически против мезальянса: Мэг услали от греха подальше в Байонну к старшей сестре. Там-то она и встретила старого холостяка Адольфа: 9 июля 1890 года они поженились. Родив дочь Марту, Мэг сочла супружеский долг исполненным и посвятила себя свету и сексу.
Она совмещала качества дамы полусвета — дорогой содержанки, если не сказать грубее, — и просвещенной светской львицы, что ничуть не шокировало общество «прекрасной эпохи», а мужа, возможно, даже и радовало. Безнадежно старомодному академисту заказывали свои портреты лишь любовники жены: это было обязательным условием, которое ставила им Мэг. Связь жены с президентом стала для Адольфа даром небесным: одну его картину государство приобрело за несоразмерные тридцать тысяч франков.
В 1898 году Мэг демонстративно, под ручку, провела Фора по вернисажу ежегодного художественного Салона: почти ежедневно они совершали конные прогулки в Булонском лесу, встречались в «Голубом салоне» Елисейского дворца. В свою очередь, Фор был частым гостем в салоне Мэг, чья популярность резко выросла. «Весь Париж» старался извлечь выгоду из знакомства с президентом, пока хозяйка играла на пианино для Золя, Массне, писателя-авантюриста Пьера Лоти, поэтов Жозе Мариа де Эредиа и Франсуа Коппе, Гюстава Эйфеля, принца Уэльского и скульптора Бартольди, автора статуи Свободы, не говоря уже о бесчисленных депутатах, чиновниках и судьях.
Эрнест Рейно, полицейский комиссар и по совместительству поэт «романской школы», оказавшись в гостях у Адольфа, сравнил Мэг с «императрицей Евгенией, окруженной придворными дамами». Но и почувствовал в этой женщине нечто странное, болезненно-опасное. Нежно сжимая руку комиссара, томно заглядывая ему в глаза и произнося слова, будто облизывая приторный леденец, она описала во всех деталях драгоценный и безмерно дорогой для нее веер, который забыла в опере в ложе «виконтессы Т.»: полиция искала его спустя рукава; может быть, милый комиссар подстегнет своих подчиненных? Уже имевшие опыт общения с Мэг подчиненные лишь усмехнулись: да не было у нее никакого веера, мадам всё выдумала (пусть все знают, что она — завсегдатай ложи самой виконтессы) да и сама поверила.
Ложь была ее второй натурой.
Слухи о том, что Фор умер у Мэг, а во дворец перевезли уже бездыханное тело, не обоснованы. 16 февраля 1899 года он вызвал Мэг к себе. Ему было явно не до государственных дел. Встречавшегося с президентом в тот день кардинала Ришара поразило его крайне возбужденное состояние: «Фор непрестанно ходил взад-вперед. Вскоре у меня создалось впечатление, что он меня не слушает». Узнав около восемнадцати часов о прибытии Мэг, Фор прервал аудиенцию не менее изумленного, чем кардинал, князя Монако, хотя тот прибыл к нему с важнейшей информацией. Император Вильгельм прислал его для организации конфиденциальной встречи с президентом: Германия хотела убедить Фора в том, что Дрейфус никогда не был ее агентом. По версии светского хроникера Габриеля Луи Пренге, состояние Фора объяснялось прозаически анекдотично. Оповещенный о визитере, он решил, что это Мэг, а не кардинал, и принял две пилюли афродизиака. Когда же Мэг прибыла — еще две.
Фор уединился с ней, но ненадолго. Прибежавшие на истерический звонок колокольчика слуги застали президента, хрипящего на диване, и Маргерит, поправляющую одежду. Официальной причиной смерти, наступившей через несколько часов, объявили кровоизлияние в мозг. Один из президентских врачей писал: «Определяющей причиной смерти <…> было переутомление от работы, пищевое или какое-либо другое излишество, которые при сердечных заболеваниях всегда оказываются последней каплей, переполняющей чашу».
Парижане поняли это в том смысле, что у президента оргазм от чересчур искусного минета незаметно перешел в агонию. Вспыхнул фейерверк непристойных каламбуров. Стенель прозвали «pompes funebres», то есть «похоронным бюро», а в буквальном переводе — «смертельным насосом». Шансонье распевали: «Он хотел быть Цезарем, а стал Помпеем». Игра слов та же: Помпей по-французски звучит как «отсосанный».
Повеселили французов и вышедшие в апреле 1912 году мемуары Маргерит. Она утверждала, что играла теневую, но решающую роль в политике Франции. Фор делился с ней государственными тайнами, поскольку не мог обходиться без ее проницательных суждений. Исключительно по ее совету в декабре 1898 года он вывел французский отряд из суданского города Фашоды, разрешив грозивший войной дипломатический конфликт с Великобританией.
* * *
При всем желании скорбеть над судьбой Фора не получается: слишком анекдотична эта трагедия. «Жил грешно и умер смешно». Но Франция не была бы Францией, если бы никто не использовал ее для очередного «штурма Бастилии». Эдуард Дрюмон, создатель Национальной антисемитской лиги, заклинал в газете «Ла либре пароль»: «Этот гроб источает запах убийства», дрейфусары подбросили Фору отравленную пилюлю. 19 февраля националисты встретили избрание президентом Эмиля Лубе криками: «Жидовский избранник!» Агрессивная толпа окружала на улицах автомобиль Лубе, а полиция, похоже, лишь имитировала заботу о безопасности главы государства. Завзятый бретер де Кассаньяк призывал парижан сделать так, чтобы «президент евреев, интернационалистов и взяточников» нос боялся высунуть из Елисейского дворца.
Апогея смута достигла на похоронах Фора 23 февраля. Автор бестселлера «Солдатские песни» Поль Дерулед, храбро дравшийся и с прусаками, и — на дуэлях — с Клемансо и Жоресом (4), заверил соратников: национальная революция на мази, народ готов под водительством генерала-патриота штурмовать Елисейский дворец. Возможно, так оно и было, но для победы восстания не хватало сущей безделицы — генерала. Вечный недочет вечного путчиста Деруледа. Еще 27 января 1889 года он не сумел убедить генерала Буланже прервать праздник в кафе в честь избрания его депутатом и отправиться брать Париж. На сей раз Дерулед буквально схватил за уздечку коня генерала Роже, возглавлявшего возвращавшуюся с кладбища Пер-Лашез скорбную процессию, и потащил его «на дворец».
Деруледа, естественно, скрутили и судили, но оправдали. Уже 3 июня Лубе отменил приговор Дрейфусу, за что 4 июня его ударил по голове тростью бешеный националист барон де Кристиани. Салон же мадам Стенель процветал, пока в 1908 году Мэг не обвинили в убийстве мужа и матери (34). Но это уже совсем другая история.
P. S. В телефильме Жана Пьера Синапи «Любовница президента» (2009) Фора сыграл Дидье Безас, Мэг — Кристиана Реали. Эпизоды жизни и смерти президента сохранили для нас короткометражные фильмы пионеров французского кино «Президент Фор стреляет фазанов» (1898) и «Похороны Феликса Фора» (1899) Жоржа Мельеса.
Глава 18
Улица Фобур-Сент-Оноре, 55 (2)
Последний выстрел президентского охотничего (1994)
Рассказ о смерти Франсуа де Гросувра, по законам детектива, следовало бы начать так: «7 апреля 1994 года, около 19 часов, жандарм, стоявший на посту у западного крыла Елисейского дворца, услышал донесшийся из окна второго этажа знакомый звук: выстрел из табельного оружия. Тотчас же президентская охрана поднялась по тревоге». Но тайна этой смерти именно в том, что жандарм выстрела НЕ услышал, хотя ближайший друг и советник Франсуа Миттерана стрелял себе в горло из револьвера «Манурхин МР-73». Надежная, страшная и очень шумная штука — калибр 357 «магнум». Недаром им вооружены во Франции не только жандармы, но и бойцы «антитеррора». По словам очевидца, «кровь была даже на потолке».
Поскольку жандарм выстрела не слышал, то и тревогу не поднял. Семидесятишестилетнего Гросувра, застывавшего в кресле, нашли через час. Телохранитель, которого шеф перед самоубийством куда-то отослал, долго стучался в дверь кабинета, затем вызвал дежурного жандарма, вместе они зашли внутрь. Войти без разрешения — экстраординарное нарушение субординации, но и обстоятельства сложились экстраординарные, хотя Гросувр всего лишь не вышел вовремя к ожидавшему его автомобилю. Дело в том, что покойный был щепетильно пунктуален. В тот вечер он и его подруга Николь должны были ужинать с близким другом Жоржем Равири, одним из высших руководителей Габона. В 18 часов Гросувр отослал хозяйке дома, где намечался ужин, букет цветов с запиской: «Я счастлив, что увижу Вас сегодня около 20.30». Узнав о трагедии, Равири поспешно покинули Францию первым же рейсом.
Букет цветов… Удивительно, сколь галантны бывают люди, собравшиеся разнести себе череп. Но Гросувр и был воплощенной галантностью. Высокий, породистый, подтянутый, щеголеватый, с седой бородкой и не по возрасту живыми глазами: от их взгляда женщины таяли, а президенты, торговцы оружием и полевые командиры леденели. Блестящий наездник, кавалер, охотник, настолько страстный, что за пару часов до самоубийства заказал мастеру гравировку на ружье — фигурки уток — и встретился с другом, подарившим ему новых гончих. Гросувра, прозванного герцогом Гизом, легко представить в доспехах и бархате, на поле брани, в чертогах Версаля. Впрочем, журналистка Рафаэль Баке назвала новым Версалем «двор» Миттерана, «жестокий и архаичный».
В тот вечер Франция не дождалась выступления Миттерана — его отменили в 20.30 — в уникальном, едином для всех каналов телеэфире о борьбе со СПИДом. Те, кто не верит в самоубийство Гросувра, уделяют ему особое внимание. Во дворце, по официальной версии, почти пустынном в поздний час, говорят они, было людно: подготовка такого эфира — адская суета. Но никто опять-таки не слышал выстрела.
Зато суета в кабинете самоубийцы не осталась незамеченной. Кто-то приказал убрать тело с глаз долой: никто не должен был узнать, что Гросувр осквернил дворец. Тело переместили, уже вызвали армейскую «скорую помощь», чтобы увезти покойного к нему на квартиру, но беззаконие и безобразие пресек Шарасс, шеф президентского архива: слишком много свидетелей, слишком много крови, чтобы заметать следы. Еще до прихода следователей кабинет обыскали. Жандармы отправились на квартиру покойного, в принадлежащий администрации президента дом номер 11 по набережной Бранли, у подножия Эйфелевой башни. Через два часа Николь оттуда выдворили, а квартиру зачистила президентская служба безопасности.
Остались без объяснений синяк на лице и вывихнутое предплечье Гросувра. По мнению родных, его оглушили ударом в лицо, а руку вывернули, направляя ствол в горло. Близкие утверждают: исчезли архивы Гросувра и рукопись мемуаров — вместе с сейфом, а баллистическую экспертизу так и не провели.
* * *
В ответе на вопрос, кем, собственно говоря, был Гро-сувр, заключается и ответ на вопрос, как он погиб. Но ответить на него так же непросто. Серый кардинал — это лирика. Оставив в июле 1985 года пост уполномоченного президента по вопросам безопасности, на котором он провел четыре года, Гросувр занимал единственную должность: «начальник президентской охоты» при ненавидящем охотничьи забавы президенте.
«Президентский охотничий» — «герцогу Гизу» это к лицу. Но титул обманчив: должность имела отнюдь не церемониальный характер. Гросувр всегда жил в параллельных мирах: официальный статус отнюдь не отражал его истинные занятия и полномочия.
Отпрыск старинного, насчитывающего четыре сотни лет рода судей, офицеров и банкиров получил диплом врача-ревматолога, но не практиковал. Был близок не только к монархистам из «Французского действия», но и к участникам террористического заговора «кагуляров»: говорят, что именно Гросувр придумал для них зловещие колпаки и ритуалы, напоминающие о ку-клукс-клане (36). Никто не удивился, когда в годы оккупации он вступил в «Легионерскую службу порядка» нациста Жозефа Дарнана.
Но в одну прекрасную ночь Гросувр оказался в партизанском отряде: к нацистам его внедрила офицерская организация Сопротивления. На героическом и страшном плато Веркор, где пали тысячи антифашистов — «маки», его знали под псевдонимом Клобер, трогательным производным от имени его жены и будущей матери шестерых его детей Клодетт Берже.
Наступил мир, и Гросувр посвятил себя семейной фирме «Добрый сахар», добился эксклюзивного права на производство во Франции кока-колы. Кто бы подумал, что «сладкий» бизнесмен имеет американский офицерский чин и оперативный псевдоним Месье Ледюк — Господин Герцог — и руководит stay-behind «Радуга», частью проекта «Гладио» («Меч»), сведения о котором просочились лишь в начале 1990-х.
Stay-behind — подполье со всеми атрибутами — тайники с оружием, конспиративные квартиры, оперативники под прикрытием — созданное НАТО на случай советской оккупации. В ожидании мировой войны оно не дремало, реализуя в 1970-х кровавую террористическую «стратегию напряженности» ЦРУ в Италии. Интересно, когда Гросувр вышел из проекта и выходил ли он из него вообще.
Президентская охота — тот же «Добрый сахар». Идеальное прикрытие для негласных переговоров, сделок, заговоров. Как и на посту уполномоченного, Гросувр курировал «раскаленные досье»: Ливан, Персидский залив, Пакистан, Чад, а в 1984 году вместе с генералом Жанну «Колдуном» Лаказом, шефом военной контрразведки DGSE и куратором французских наемников в Африке, организовал помощь афганским мятежникам. Налаживал дружеские отношения с Пхеньяном, якобы тайно встречался с Каддафи. Но у новой должности было бесценное свойство: охотничего никто не контролировал, да и что контролировать в его невинном хозяйстве.
Он сохранил за собой кабинет во дворце, квартиру на Бранли, штат охраны. Принимал доклады капитана Поля Барриля, пресловутого шефа «антитеррористической ячейки» дворца, негласно прослушивавшего разговоры сотен персон — от экс-премьеров до актрисы Кароль Буке, проходившей в оперативных сводках под кодовым именем Полено. Впоследствии капитан Барриль обвинит Жиля Менажа, начальника президентской администрации, в убийстве Гросувра.
Главная же должность Гросувра именовалась «друг Миттерана» с тех самых пор, как в 1959 году они познакомились на ужине у влиятельнейшей журналистки Франсуазы Жиру. В 1965,1974,1981 годах он был ключевым финансистом его президентских кампаний, договаривался о коалиции с коммунистами. Хотя это и трудно, но придется поверить в искренние социалистические убеждения Месье Ледюка.
В то же, что он буквально влюбился в Миттерана, верится без труда. Доказательство тому — его злая, как у брошенной любовницы, ревность к своему ровеснику, миллионеру Роже-Патрису Пела, виновному в том, что его дружба с Миттераном насчитывала на двадцать лет больше — со времен немецкого шталага в 1940 году, — чем дружба Гросувра. Его бесили вульгарность, громкий смех Пела, его манера называть женщин мочалками и то, что президента искренне забавлял этот казарменный юмор. Гросувр почувствовал себя отмщенным, когда 16 февраля 1989 года Пела обвинили в коррупции, а 7 марта он скоропостижно умер от инфаркта. Вскрытие не проводилось, в американский госпиталь Пела привезли полицейские в штатском.
После смерти Гросувру присвоят еще один титул — «министра личной жизни Миттерана», бдительного и преданного хранителя главной тайны президента, а значит — и республики. Следы этой тайны проступали и при его жизни, но почти никто не связывал воедино невинные факты. В 1974 году Гросувр стал крестным Мазарин, дочери искусствоведа Анн Пенжо от неизвестного отца. Странным было лишь то, что, когда беременность стала заметна, Анн уехала в Лондон и вернулась во Францию накануне родов, причем рожала не в Париже, а в Авиньоне. Гросувр купил для нее дом, но никто не смог бы доказать, что он был подставным лицом. Наконец, он настоял, чтобы Пенжо переехали на Бранли, в квартиру, находившуюся прямо под его собственной.
Он сам вел двойную личную жизнь с 1981 года: не разводясь, проводил часть времени с семьей, но жил с Николь. Однако Пенжо была не его пассией. Летом 1961 года ее мать попросила своего друга Миттерана присмотреть за дочерью, уезжавшей с родного юга учиться в Париж. Покровительство переросло в любовь, у Миттерана появилась вторая семья и дочь Мазарин: его жена Даниэль смирилась с реальностью. Гросувр — с его-то опытом — курировал «операцию Мазарин» блестяще.
Опека над Пенжо заключалась не только в том, что даже беби-ситтерами у девочки были «бородачи» — «барбуз» (46) — отпетые наемники госбезопасности, готовые, не щадя живота своего, ликвидировать кого угодно и где угодно. Даже «антитеррористическую ячейку» создали не столько в ответ на волну терактов в Париже в 1982 году, сколько для предотвращения утечки информации о Мазарин. Ее главной головной болью был не какой-то там Абу Нидаль со своим «Черным сентябрем», а полуслепой писатель Жан Эдерн Алье, создатель газеты «Интернациональный идиот» (среди ее ведущих сотрудников был Эдуард Лимонов). Он шантажировал Елисейский дворец рукописью «Дядюшка (прозвище Миттерана. — М. Т.)и Мазарин» («Потерянная честь Франсуа Миттерана»). Но проблему Алье можно было решить, обменяв его молчание на погашение огромной налоговой задолженности. Да и сам он выкидывал такие коленца — от поджога квартир литературных антагонистов до инсценировки своего похищения, — что разоблачения было легко списать на его вздорный характер и саморекламу или на обиду, что бывший друг Миттеран не назначил его министром культуры. Алье, получив отказы от семнадцати издателей, сжег рукопись перед Елисейским дворцом, но был уверен, что Миттеран «заказал» его.
Такая степень доверия Миттерана к Гросувру делала его почти членом президентской семьи. Но семья охот-ничего не пожелала видеть президента на отпевании. Он все же пришел — и оказался в полной изоляции. Патрик, сын Гросувра, не заметил протянутой руки президента, гости негромко свистели ему в спину или демонстративно отворачивались. Через два дня Патрик попытался объясниться с президентом. Миттеран резко прервал его — «Ни нам, ни вам лишний шум не нужен», — когда тот возмутился исходящими от президента слухами об отце.
И Миттеран, и его ближний круг еще до похорон стали расписывать Гросувра как ходячую развалину: якобы он страдал от депрессии, приступов тревоги, дрожи в руках, болей в конечностях, панического страха старости, слабоумия, не раз заводил речь о самоубийстве. Подключился даже шофер Миттерана, уверявший, что за неделю до смерти Гросувра бросила двадцативосьмилетняя мадемуазель С., с которой тот встречался два года. Гросувр выглядел параноиком, решившим из-за бабы нагадить лучшему другу, застрелившись прямо во дворце. Архивов же, по словам министра иностранных дел Ролана Дюма, у него не было вовсе. Пропавшие мемуары — на самом деле считаные страницы заметок о детстве.
Если так, то зачем же Гросувр назначил на 14 апреля встречу с издателем: похоже, рукопись была завершена и повествовала вовсе не о детстве, а о современности, о Миттеране. А их отношения настолько деградировали, что президент прервал трогательную многолетнюю традицию провожать старого друга на Бранли. Гросувр не только не таил отвращения к коррумпированному двору и сыну президента, торговцу оружием Жану Кристофу по прозвищу Папа мне сказал, но и выказывал его в беседах с журналистами.
По словам Барриля, 15 января Гросувр откровенничал: «Поль, малыш, они меня пристрелят. Я все теперь знаю. Они боятся. Они — подлецы. Кое-кто ради денег готов наплевать на Францию. На что они готовы пойти?» В день гибели, обедая с сыном, указал на соглядатаев: «Теперь они не только прослушивают меня, но и следят». Сторонники версии самоубийства видят симптом психического нездоровья в том, что 7 апреля Гросувр ушел во дворец с револьвером, испугав Николь. Дети возражают: отец давно ходил с заряженным револьвером, потому что боялся.
Хорошо, но почему его убили так неряшливо, скандально — прямо во дворце? Что-то вынудило убийц импровизировать: действовать поспешно, панически? Свидетели помнят слова Гросувра в день смерти: «Какие мудаки! Неужели они это сделали?!» Скорее всего, он имел в виду катастрофу 6 апреля: ракета «земля-воздух» уничтожила самолет с президентами Руанды и Бурунди, летевшими в Танзанию, чтобы положить конец кровавой вражде хуту и тутси. Покушение с участием (или с ведома) иностранных разведок дало сигнал к геноциду восьмисот тысяч тутси, взорвало всю расстановку сил в Африке, которую Гросувр курировал. Мобуту, диктатор Заира, говорил министрам, что некий чиновник из Елисейского дворца предостерегал от полета президента Руанды, в окружении которого у Гросувра был связник — Барриль.
Впрочем, странные самоубийства носили в окружении Миттерана характер эпидемии. 1 мая 1993 года пустил пулю в висок отставленный премьер Пьер Береговуа. Повесился капитан Гезу из «антитеррористической ячейки», единственный, кто был в курсе всех прослушек. В 1997 году застрелился из охотничьего ружья Филип Брело, зять Гросувра, обвинявшийся в убийстве из ревности. «Никогда еще Миттеран не был столь опасен для тех, кто его любил или поддерживал. Пробки вылетают одна за другой», — пророчески писал Алье в июне 1993 года, еще до гибели Гросувра.
Чтоже касается великой тайны президента, то Гросувр мог бы хранить ее не столь ревностно, хотя его гибель, возможно, ускорила разоблачение. Уже 3 ноября 1994 года редактор «Пари мач» счел своим долгом предупредить президента, что журнал раскрыл тайну Мазарин и сфотографировал ее с отцом: статья выйдет в завтрашнем номере. Рассмотрев гранки, Миттеран вздохнул: «Она красивая, не правда ли? Вы хотите опубликовать это? Не думаю, что вправе вам запрещать».
P. S. Гибели Гроссувра посвящен документальный телефильм Эмманюэля Бенье «Самоубийство в Елисейском дворце» (2007). На заре президентства Миттерана Франсис Жиро поставил фильм «Хорошенькое удовольствие» (1983), в котором роль президента, скрывающего от общественности свою внебрачную дочь, сыграл Жан Луи Трентиньян. Что интересно, фильм снят по роману Франсуазы Жиру, познакомившей Гроссувра с Миттераном. Жану Эдерну Алье посвящен документальный фильм Фредерика Бомона «Жан Эдерн, безумец Алье» (2006).
ДЕВЯТЫЙ ОКРУГ
Глава 19
Пигаль
Сердце «Панамы» (1881)
Что представляется нам при слове «Пигаль»? Отнюдь не площадь Пигаль у подножия Монмартра. И не архитектурные памятники, которых там просто нет. И даже не окрестности площади, а некое атмосферное явление. Никакой не «л’эр де Пари» — «воздух Парижа», — а аномально плотный воздух, нервический, пахнущий спермой, алкоголем, ложью и тревогой, нависает здесь над городом, на стыке четырех округов. Его область, которую мы и называем «Пигаль», строго ограничена. С севера — бульваром Клиши, с запада — улицей Бланш, с юга — улицами Шапталь и Виктора Массе, с востока — улицей Мартир (Мучеников). Впрочем, здесь и бульвары, и улицы кажутся тупиками и западнями.
Пигаль — сердце не Парижа, а Панамы, как зовут Париж на арго.
Конечно, мы не лыком шиты, мы знаем, что мифический «остров» порока напоказ и гангстерского шика, песен Пиаф и автоматных очередей, канкана и кокаина, если и не выдумка романистов и шансонье, а реальность, то реальность минувшая, канувшая в небытие, а ныне муляж для туристов. Но муляжом кажется и опошленный «воздух Парижа» — тому, кто никогда не глотал его.
Заглянем навскидку в газеты: как там Пигаль?
Февраль 2011 года. Хозяин китайского ресторана «Ле Ямато», «устав от рэкета», ножом для суши обезглавил своего компаньона, убил повара и официантку. Объяснить, откуда в ресторане, помимо трупов, взялись «Калашников» и стреляные гильзы, он затруднился.
Апрель 2011 года. Арестовали «месье Анри», «императора Пигаль». Семидесятисемилетнего карлика Анри Боте обвинили в сутенерстве в промышленных масштабах — это тянет лет на десять. Впрочем, приходилось ему и круче. В 1987 году в телефонную будку, где он находился, разрядили автоматный рожок. Он уцелел, но погиб его друг Андре «Деде Год» Го, один из немногих выживших в криминальных войнах 1960-1980-х. Пикантный пустячок: Анри — крестный отец (без кавычек, без) Марины Ле Пен. Какая потеря.
А как бывало раньше?
Июль 1954 года. В бар «Ле Шаривари» зашел Пьер «Кюк» Кюкюррю, неграмотный, но почитаемый за мудрость, третейский судья Пигаль. Зашел без оружия, чтоб добрым словом вразумить Робера «Оранца» Жуана, заявившего, что, «устав от рэкета», он впредь будет встречать вымогателей свинцом. Местная девка оскорбила Кюка, он ответил пощечиной внахлест. Жуан сбегал в кабинет за винчестером и, не целясь, уложил Кюка пятью пулями. Какая потеря. Особенно для Франсуа Мориака, только что познакомившегося с ним и совершенно очарованного. Оправданный Оранец будет обманывать судьбу и путать следы четыре года, пока его не подловят на пол-пути к любовнице. Он умрет на углу улиц Лепик и Верон с бутылкой шампанского в одной руке и пижамой — в другой.
Январь 1956 года. Консьержа дома у самого подножия лестницы, ведущей на Монмартр, разбудили не то что выстрелы, а канонада. Найденные в студии на первом этаже три трупа напоминали решета. На пороге — солидный мужчина в темном костюме. В койке — голая девушка, зажавшая в руке недочитанный детектив. В ванной, залитой водой из простреленных труб, — голый юноша. «Коррида на улице Тардье» внятного объяснения так и не получила.
Перетасуйте даты происшествий — подмены никто не заметит. Случись такое в любом округе Парижа, шуму будет на весь мир. Но не здесь. Это Пигаль.
Эта глава — калейдоскоп, коллаж, «Впечатление. Заходящее солнце. Пигаль».
* * *
Когда все началось?
Теоретически, в ноябре 1881 года, когда Родольф Салис открыл на Пигаль кабаре «Ле ша нуар». Другой пионер Пигаль, открывший в октябре 1885-го «Ла мармит», — каторжник Максим Лисбон. Правда, на каторгу в Новой Каледонии ветеран Крымской войны попал за политику: подполковник Коммуны командовал обороной Пантеона от версальцев. Лисбон придумал доставку на дом картошки фри и стриптиз. В 1894 году публика одного из его кабаре увидела революционную пантомиму «Иветта отходит ко сну». Правда, корсет Иветта (Бланш Кавелли) так и не сняла, но дело ее не пропало.
Именно на Пигаль в 1960-х распустился дикарски чувственный талант Риты Ренуар, признанной «интеллектуалки стриптиза». На сцене Ренуар играла, в частности, в «Желании, пойманном за хвост» Пикассо, а в кино — в «Красной пустыни» (1964) Микеланджело Антониони и «Фантомасе против Скотленд-Ярда» (1967) Андре Юнебеля.
Затопили же квартал проституция и марафет после открытия в 1889 году «Мулен руж». Именно что затопили.
В 1910-х хозяина круглосуточной аптеки Нардена подвела методичность: его бухгалтерские книги поведали «фликам», что за год он скормил парижанам семь кило кокаина по франку за грамм. Впрочем, ничего страшного с Нарденом не случилось: за торговлю наркотиками полагалось не более двух месяцев, но еще до их истечения условно освобожденный Нарден возобновил бизнес.
Таких, как у него, аптек в округе было штук шесть. Шарль Бернар, депутат от Монмартра, бил 7 июля 1916 года парламентариев на жалость рассказом о девчушке, которая, «кутаясь в изодранный платок, подходит к вам и поднимает жалкое личико с носом, покрасневшим от холода. Она показывает вам свои фиалки, и вы протягиваете двадцать су. „Но это стоит двадцать франков!..“ — хрипло выдыхает она. В букете спрятан порошок забвения». Сенатор Луи Мартен 7 января 1916 года проявил геополитическую прозорливость: «Вы знаете, господа, что это из Германии к нам пришел кокаин, и именно немецкая пропаганда создала моду на него».
Все это очень трогательно, но, если всерьез, именно на Пигаль родился тип профессионального дилера. Пионеры профессии были эксцентриками. Жарюзюель, чей штаб располагался в «Кристаль баре» на Брюссельской улице — экс-анархист, экс-социалист, стукач, автор шантажистских колонок в газете «Голуа». В суде — его всегда оправдывали — он пропагандировал волшебные свойства кокаина, «излечившего его от безумия». Его напарника Ноно «Малоссена» в 1914 году мобилизовали. Он храбро сражался, был пять раз ранен, командование уже подписало приказ о представлении его к медали и званию младшего лейтенанта, но из первой же увольнительной он не вернулся — остался на Пигаль заниматься делом.
Экс-офицер «Пепер» — «Дедуля» — освоил торговлю кокаином в шестьдесят шесть лет, узнав о его существовании по возвращении с каторги. Он одевался в лохмотья, подбирал окурки и клянчил у консьержки четыре су — «Старику бы похлебать горяченького», — но был неимоверно богат и держал свою банду в ежовых рукавицах. Сын американского генерала Хэрри «Большой Тома» Томас, в отличие от Дедули, выставлял богатство — включая авто с персональным шофером — напоказ. Официально он занимался поставками для итальянской армии. Депутату Бернару удалось добиться его высылки из Франции, но ненадолго.
В 1924 году в Париже насчитывали восемьдесят тысяч кокаинистов.
В то же время в ста семидесяти семи борделях Пигаль работали две тысячи девушек, и не было числа тем, кто стоял на панели через каждые пять метров. Генри Миллер всего навидался, но площадь Клиши сравнил с невольничьим рынком. Зная, что писатель Луи Фердинанд Селин работал врачом именно в Клиши, нетрудно понять его ненависть к человечеству и ужас перед жизнью.
Пигаль была заповедником не только разврата, но и свободы нравов. Недаром Нана в романе Золя знакомилась с лесбийскими радостями на улице Мартир. В заведении «Ле ра мор» («Дохлая крыса») уже в 1890-х встречались «дамы без месье». За готическим фасадом дома по улице Наварен, 9, скрывался салон «английских практик», как именовали садомазохизм. В «Либертис» на площади Бланш, 5, бицепсы и каторжные тату управляющего Боба (он же — Бобетта) выпирали из декольте. До второй половины XX века Пигаль была единственным в мире заповедником гомосексуальных и травести-шоу, чьи звезды — Флоридор, Бигуди, Замбелла, Большая Заза, Маслова, — известные всему Парижу, отнюдь не страдали от гомофобии в брутальной бандитской среде. Панельные травести работали на улицах Вернон, Мартир, Андре Антуана.
Многие поплатились. Голый труп Оскара Дюфренна, директора «Паласа», по совместительству муниципального советника от радикально-социалистической партии и председателя профсоюза директоров зрелищных заведений, в сентябре 1933 года нашли в его рабочем кабинете. Ряженый морячок в берете с красным помпоном, которого он так неудачно снял, проломил ему голову семнадцатью ударами кия и скрылся. Говорят, записался в Иностранный легион, обретя новое имя и чистое прошлое. Арестованного в Барселоне по обвинению в убийстве двадцатитрехлетнего Поля «Паоло Красивые Зубки» Лабори суд оправдал. В апреле 1936 года в собственном доме на авеню Гранд-Арме застрелили Луи Лепле, партнера Дюфренна, владельца «Либертис» и «Жернис», гениального продюсера, подобравшего на улице Эдит Пиаф. Следы убийства вели к ее окружению, певицу задержали и допрашивали, ее карьера чуть не рухнула, едва начавшись.
В годы оккупации в цветовой гамме мужских клубов преобладала зелень мундиров — у вермахта давние педерастические традиции. В «Либертис» блаженствовал старый сибарит фон Бемельбург, шеф парижского гестапо. А То-то радости было на Пигаль, когда немцы назначили главным цензором парижских зрелищ Радемахена, в 1930-х дирижировавшего оркестром в специфическом кафешантане.
Здесь долго бродили тени декаданса. В 1920-х на Пигаль еще можно было встретить странную старуху Бижу, по словам писателя Поля Морана «восставшую из кошмаров Бодлера»: бусы, перстни, браслеты, когти, штукатурка, немой, страдающий, дурной глаз обессилевшей хищной птицы.
Здесь долго не выводились эстеты, подражавшие джентльмену-грабителю Арсену Люпену. Вечерняя Пигаль любовалась, как сошедшей с экрана звездой, франтом Сержем де Ленцем. Неотразимый бисексуальный жиголо, грабитель и шантажист с неизменным моноклем разъезжал на лимузине, а по ночам сменял смокинг на черную маску и кожаные перчатки. Как-то на рассвете хозяин особняка, куда Серж забрался, застал его в своей гостиной в воровском облачении погруженным в глубокую задумчивость: «Я простоял в гостиной два часа. Слишком много вещей. У меня не было сил выбрать. Я был никакой. Что вы хотите… коко…»
Щеголь плохо кончил. Во время оккупации он связался с бандой старого агента абвера Рюди де Мерода. Конфликт интересов между Рюди и шефом французского гестапо Анри Лафоном (37) привел Ленца в Ораниенбург и Бухенвальд. Кореш, которого он пытался обокрасть, поймал за руку и забил насмерть пятидесятитрехлетнего Сержа: он умер в парижском лазарете 11 сентября 1945 года.
Здесь долго сохранялись осколки деревенского Парижа — «бал-мюзетт», где усатые аккордеонисты в кепках и жилетах, засучив рукава, жарили яву и пасодобль. Теоретически, вход на бал «дю Пти-Жарден» на площади Клиши был бесплатным, хотя за жетоны на танец надо было платить. Но фраеров пускали по выходным, а на неделе — лишь «бродяг» и девушек. Это даже гуманно: фраерам на работу с утра, пусть выспятся. Знаменитый аккордеонист, «белый цыган» Жо Прива вспоминал: «Ну и рожи были у этих шустряков! Шмаровозы, скокари, домушники… Кобел Морис вставила бриллиант в клык своей собаки…» Бал до конца 1950-х считался «школой преступности» для любознательной молодежи.
Любимое, кстати, заведение юной Пиаф.
* * *
Некоторые страны так «удачно» расположены, что их утюжат все без исключения великие завоеватели. Пигаль — такая страна. Ее все время кто-то завоевывал.
Некоторые интервенты растворились бесследно. Аргентинские жиголо, махнувшие танго на тысячи девушек, вывезенных на панель Буэнос-Айреса. «Белые русские» с руками, трясущимися от кокаина и многолетней привычки стрелять из пулемета. В 1944 году — янки-дезертиры: никто так и не понял, зачем латинос Тони Рамирес учинил резню в баре «Л’Эскаль» на улице Виктора Массе.
Зато в 1930-х Пигаль покорили пижоны в синих костюмах в полоску: белые галстуки с жемчужными булавками, двухцветные ботинки, «борсалино», приклеенные к вискам локоны. «Корсиканцы», которые на самом деле были марсельцами, и «марсельцы» — на самом деле макаронники из Ниццы. Жозеф Рокка-Серра, Венсен Баттестини, Андре Антонелли — не имена, а музыка — познакомили Пигаль с героином.
Победили они не без боя — в прямом смысле слова. Улицу Пигаль прозвали «бульваром лежащих рядком» — кудрявый синоним «кладбища».
На заре 11 февраля 1932 года на улице Фонтен подобрали пятьдесят стреляных гильз. Истинные парижане окопались у дома номер 16-бис, бара «Зеллис», корсиканцы — у дома номер 23: проще говоря, палили через улицу, почти в упор. А все из-за того, что «Рыжая Мими» перешла в корсиканскую конюшню: южане — такие неотразимые. Наутро Пигаль скорбела о вечной, как всем казалось, бомжихе Жанне, по обыкновению устроившейся на ночлег под листами картона: то ли рикошет, то ли ее не заметили. Бомжихой она осталась и после смерти: своих убитых и раненых стрелки оперативно эвакуировали.
Пальба шла лет пять. Победив автохтонов, корсиканские атаманы Жан Поль «Гранд» Стефани и Анж «Ангел» Фоата, как водится, передрались в своем кругу. Бар «У Данте» выглядел как больной оспой из-за обилия пулевых отметин на стенах. Однажды Ангел заночевал на кладбище, поджидая Гранда. Выпущенный на рассвете из тюрьмы, тот первым делом отправился на могилу жены, убитой туберкулезом за время его отсидки, но отделался простреленной шляпой. Газетчики возмущались попранием национальных традиций: новые хозяева Пигаль предпочитали кольты. Это уже не Париж, а какое-то Чикаго-на-Сене.
Одна война сменяла другую — всех и не перечесть. В конце 1940-х марсельцев и корсиканцев выжмут «арабы», которыми Пигаль считала североафриканских евреев. В 1950-х алжирцы подомнут всяких прочих марокканцев, обложив Пигаль революционным налогом в пользу Фронта национального освобождения.
В отличие от этих завоевателей, немцы покой Пигаль не смущали. Годы оккупации — едва ли ни самые веселые в ее истории. В «Ле Гран Же» на улице Пигаль, 58, счеты сводили так часто, что военная комендатура категорически предписала вермахту обходить кабак за версту. В 1941 году свели счеты и с его хозяином по имени, вы не поверите, Люсьен Фюрер. Газеты заливались: «Фюрер убит!»
«Ле шапито» — кабаре в виде циркового шапито под красно-белым куполом — облюбовали гестаповцы. Его хозяин, двадцатишестилетний «Жанни» Росси был родней Тино Росси и корешем Лафона. Заодно он работал на Сопротивление: через его заведение текло оружие для подполья. Пока господа офицеры наслаждались танцовщицами с голой грудью, гардеробщики изучали карманы их шинелей, а официанты подслушивали.
Узнав, что гестаповец-маньяк «Красноносый» Шав и некто Шеше хотят убить Ива Монтана — а чего это он по-английски поет, — Росси пристрелил Шеше прямо перед входом в кабаре. Поступок настоящего патриота и рачительного хозяина, рисковавшего потерять восходящую звезду. Жанни вообще был большой фантазер: примерялся, как бы взорвать, к чертовой матери, гестапо на улице Лористон. Не срослось.
А где-то на заднем плане великолепного и кровавого оккупационного карнавала наигрывал на пианино в бандитском кафе «Гаварни» курьезный тип, исключенный из Технической школы фотографии и кино по обвинению в ее поджоге и решившийся от отчаяния в двадцать восемь лет начать актерскую карьеру. Звали его Луи де Фюнес.
Пигаль ежечасно доказывала: судьба — индейка.
В сентябре 1947 года на площади Пигаль, перед стрип-баром «Нарцисс», компаньоны пристрелили и отволокли за ноги в сточную канаву вышибалу. А ведь это был легендарный Антуан «Приносящий несчастье» Ля Рокка, главарь грозной банды «Сен-Жак» из Марселя, где в ночь с 19 на 20 марта 1923 года, мстя за своего адъютанта, он положил троих. Бегал по всему свету, долго сидел. Такой человек, и так кончил.
3 февраля 1951 года в грязном «отеле для перепиха» на улице Пигаль, 45, умерла шестидесятилетняя алкоголичка Маргерита Бульк, помогавшая торговцу овощами вразнос. Она уже давно продала все свои драгоценности, сохранив как реликвию кольцо с розовым бриллиантом чистейшей воды, подарок румынской королевы. В начале 1910-х Европа лежала у ног Маргериты, признанной — под псевдонимом Фреэль — величайшей «реалистической певицей» парижских кабаре. «Нежную и дикую каналью» сгубил бурный кокаиновый роман с Морисом Шевалье. Когда, стряхнув морок, Шевалье ушел от Фреэль к ее сценической сопернице Мистингетт, Маргерита покушалась на разлучницу, пыталась покончить с собой, потом уехала в Румынию, в Турцию, откуда ее, в плачевном состоянии, репатриировало в 1923 году французское посольство. Ей хватило сил, чтобы вернуться на сцену и экран — она, в частности, сыграла певицу в гангстерском «Пепе ле Моко» (1936) Жюльена Дювивье, — но ее судьба была предрешена.
Зато беда обернулась удачей для двадцатитрехлетнего Анри Шарьера, мелкого сутенера, прозванного Мотыльком за китайское тату на плече. Его осудили на пожизненную каторгу за убийство в ночь с 25 на 26 марта 1930 года перед баром «Ла клиши» на углу улицы Жермен-Пилон коллеги и ровесника Ролана Леграна, распускавшего слухи, что Анри стучит. Правда, Анри утверждал, что суд ошибся: умирая, Легран назвал убийцей другого Мотылька — Мотылька Роже. Останься Шарьер на Пигаль, долго бы не протянул. А так, отмучившись одиннадцать лет в Гвиане, с девятой попытки бежал и прогремел на весь мир как автор книги «Мотылек», экранизированной со Стивом Макуином в главной роли.
Впрочем, на Пигаль судьба не индейка, а гусь. Та самая птица, в честь которой назвали известный притон «Хромой гусь». По легенде, при очередной облаве кто-то из клиентов скинул пакетик героина в глотку гуся, принадлежавшего хозяину. Гусь якобы подсел: завсегдатаи понимали, что у него ломка, когда он начинал душераздирающе хромать.
Если Пигаль когда-нибудь поставят памятник, это должна быть статуя хромого гуся.
P. S. Редкий шанс увидеть подлинную криминальную фауну Пигаль дает «Razzia sur la chnouf» (что весьма условно переводят как «Облава на блатных») Анри Де-куэна (1955). Сценарист Огюст Ле Бретон, человек непростой, но увлекательной судьбы, привел на съемки в качестве статистов своих былых корешей. Пара немыслимо подлинных лиц мелькает в «Пигаль» (1994) Карима Дри-ди. Пигаль — место действия шедевров французского нуа-ра «Не тронь добычу» (1954) Жака Беккера и «Потасовки среди мужчин» (1954) Жюля Дассена.
Миф Пигаль эксплуатируют десятки фильмов: «Полночь, площадь Пигаль» (Рене Эрвиль, 1928), «Полночь, площадь Пигаль» (Роже Ришбе, 1934), «Улица Пигаль, 56» (1948) Вилли Розье, «Пигаль — Сен-Жермен-де-Пре» (1950) Андре Бертомье, «Ухарь» (1955) Дмитрия Кирсаноффа, «Высылка» (1955) Мориса де Канонжа, «Девчонка Пигаль» (1955) Альфреда Рода, «Включен красный свет» (1957) Жиля Гранжье, «Пустыня Пигаль» (1958) Лео Жоаннона, «Ночи Пигаль» (1958) Жоржа Жаффе, «Допустимая самооборона» (1958) Андре Бертомье, «Пахан» (1960) Бернара Бордери, «Реквием по пахану» (1964) Мориса Клоша, «Мегрэ на Пигаль» (1966) Марио Ланди, «Пигаль, перекресток иллюзий» (1971) Пьера Шевалье, «Зиг Заг» (1975) Ласло Сабо, сериал «Пигаль ночью» (с 2009). Особняком стоит «Жигола» (2010) Лоран Шарпантье — ироничное «Кабаре» по-французски, посвященное лесбийской Пигаль 1950-х.
Помимо Шарьера («Мотылек» Франклина Шеффнера, 1973) прототипом героя двух экранизаций романа Жозе Джованни стал Ля Рокка. В обоих — «Человеке по имени Ля Рокка» (1961) Жана Беккера, сына Жака Беккера, и «Приносящем несчастье» (1972) самого Джованни — его играл Бельмондо. Только в первом фильме его зовут Роберто Ля Рокка, а во втором — Роберто Борго.
Луи Лепле играли Ги Трежан в «Пиаф» (1974) Ги Казариля, Жерар Депардье — в «Жизни в розовом свете» (2007) Оливье Даана, Жан Клод Буйон — в телефильме Мишеля Вина «Эдит Пиаф: короткая встреча» (1993).
Фреэль играли Колетт Ренар («Воображаемая жизнь Венсана Скотто» Жана Кристофа Аверти, телефильм, 1973), Дора Долл («Эдит Пиаф: короткая встреча»), Сандрин Дезио («Капитан Конан» Бертрана Тавернье, 1996), Иоланда Моро («Серж Генсбур: героическая жизнь» Жоанна Сфара, 2010).
Риту Ренуар, как она есть, можно увидеть в документальных фильмах «Мир ночи-2» (Джанни Пройа, 1962), «Мир ночи-3» (Джанни Пройа, 1964), «Кисло-сладкий» (Жак Розье, 1964), «Будь красивой и молчи» (Дельфин Сейриг, 1976).
Глава 20
Тупик Шапталь, 7
«Добавьте крови!» (1897)
Слово «гиньоль», или «гран-гиньоль», давно стало нарицательным. «Наименование пьес, спектаклей и отдельных сценических приемов, основой которых является изображение различных преступлений, злодейств, избиений и пыток и т. п.». В этом определении из БСЭ отсутствует важный момент: гиньоль — зрелище кровавое, но по определению «невсамделишное», эффект которого строится на сообщничестве зрителя и творца.
К этому понятию уже никакого отношения не имеет сам Гиньоль — «Петрушка» французского кукольного театра, созданный около 1808 года в Лионе зубодером Лораном Мурге. Но самое непосредственное отношение имеет театр Гран-гиньоль, открывшийся 13 апреля 1897 года в доме номер 7 в тупике Шапталь.
У его истоков стоял экс-полицейский Оскар Метенье (1859–1913). Знаток городского дна, он писал стихи на арго. Драматург натуралистической школы, близкий к Мопассану, переделал в драму его новеллу «Мадемуазель Фифи» (1896). Пьесу сразу же запретили: Метенье посмел вывести на сцену проститутку. Реформатор французского театра Андре Антуан посоветовал ему создать собственный театр.
Сказано — сделано. В купленной Метенье бывшей часовне открылся самый маленький — на двести восемьдесят мест — театр Парижа. Некоторые ложи бенуара были забраны решетками, как в Венеции времен Казановы: по слухам, в ложах беззаконные любовные пары предавались сексу, особенно острому на фоне ужасов, творившихся на сцене.
Стилистика театра оформилась при его втором (1898–1914) директоре Максе Мори. За вечер шло от четырех до шести коротких пьес. По завету Антуана комедии («Эй, кокотка!», «Толстая Адель») чередовались с ужасами, конечно же пользовавшимися приоритетом. Мори оценивал успех спектакля по количеству обмороков в зале и — рекламы ради — установил в зале дежурство врача.
Вокруг театра сложился круг авторов, эксплуатировавших модные темы безумия, наркотиков, гипноза, массовой паники, смертной казни: Анри Рене Ленорман, Эли де Бассан, Рене Бертон, Шарль Фоли. Знаменитый психолог, специалист по животному магнетизму Альфред Бине выступал соавтором Андре де Лорда, автора свыше семидесяти пьес, чьим символом веры было: «Мы все — потенциальные монстры».
В их совместном опусе «Ужасная страсть» няня душила ребенка в колыбели. «Слепой корабль» и «Девичья могила» Мори — с помощью искусных гримеров — живописали эпидемии проказы на корабле и сифилиса в борделе. В «Поцелуе в ночи» Мориса Лаваля по сцене бродил мститель с лицом, обезображенным кислотой. Сюжеты можно даже не пересказывать. Сами названия звучат как музыка: «Концерт у сумасшедших», «Ужасный опыт», «Восковые фигуры», «Преступление в сумасшедшем доме», «Замок медленной смерти», «Мертвый ребенок».
Было бы преувеличением считать, что на сцене творилось нечто несусветное. Спецэффекты носили более психологический, чем натуралистический характер. Ставка делалась на зрительское воображение, домысливающее детали, о которых на сцене лишь говорилось как о пытках китайских повстанцев-«боксеров» в «Последней пытке» или убийстве, отзвуки которого доносились с другого конца телефонного провода, в «Телефоне». Ну и афиши разжигали воображение: чудища, склонившиеся над нагими, скованными красотками; заживо распиливаемая девушка; еще девушка — тоже голая, но привязанная к тотему и изрешеченная стрелами; сатанинские рожи, черепа.
Мистика места существует: ничто, кроме театра ужасов, не могло бы состояться там, где прежде располагалась мастерская живописца Жоржа Антуана Рошгросса (1859–1938). Ныне забытый, а при жизни увенчанный всеми возможными наградами, кавалер ордена Почетного легиона, иллюстратор — по нижайшей просьбе автора — «Саламбо» Флобера, он был одним из художников, превративших, по словам современников, Салон, некогда твердыню традиционного вкуса и благонравия, в морг.
Его картины уже были сами по себе Гран-гиньолем. «Андромаха» (1883), «Гибель Вавилона» (1891), «Разграбление галло-римской виллы гуннами» (1893), «Красная радость» (1906) — каталог ужасов, тем более шокирующих, что выписаны они с академической тщательностью: горы изрубленных тел; оскаленные зубы и остекленевшие глаза; изнасилованные девы; ножи, кромсающие тела римских императоров; копыта лошадей, дробящие черепа. А рядом с ними красовались работы его коллег: инквизиторы терзают юных обнаженных ведьм; львы на арене Колизея пожирают христианских мучеников; оргии переходят в бойню.
Но за ужасами было не обязательно ходить так далеко, как в Древний Рим. В мае того же года, когда открылся Гран-гиньоль, сто двадцать один человек, включая сто десять женщин, погибли при пожаре на благотворительном базаре. На несколько дней любимым чтением парижан стали отчеты патологоанатомов в газетах. Главным светским развлечением — экскурсии в морги.
На эти же годы приходится расцвет иллюстрированных приложений к популярным газетам, на первых полосах которых неизменно помещались рисунки, во всех кровавых — и чем кровавее, тем лучше — подробностях расписывавшие сенсационные преступления. На занимавших целую полосу рисунках из «Ле пти журналь иллюстрэ» корсиканцы сжигали живьем привязанного к дереву ребенка; корчились в агонии рабочие, на которых вылился из печи расплавленный металл; актер в костюме эпохи Возрождения перерезал горло партнеру прямо на сцене; терзали зевак вырвавшиеся на волю львы и тигры; японец совершал харакири на глазах посетителей роскошной парижской галантереи, умирая у ног отвергшей его любовь продавщицы; лошадь кончала с собой (!), бросившись в Сену.
«Прекрасная эпоха», беременная мировой войной, была очень, до откровенного садизма, кровожадна. Так что, если бы Гран-гиньоля не существовало, его следовало бы выдумать.
При директоре Камиле Шуази (1914–1930) репертуар «окультурился» и «актуализировался». Пополнился политическими спекуляциями («Кровавые ночи ЧК», «Трагическая ночь Распутина»), переложениями кинобоевиков («Кабинет доктора Калигари»), «историческими» опусами («Маркиз де Сад»). Выросли свои звезды: Рене Шим, Анри Гуже, Северен-Маре. Но над всеми ними с 1917 года царила Пола Макса, «Сара Бернар тупика Шапталь», «самая убитая актриса в мире». На сцене или за сценой ее разрезали на восемьдесят три куска, скальпировали, расчленяли, скармливали скорпионам и пуме, душили жемчужным ожерельем, пороли до смерти, четвертовали. Наконец, она просто разлагалась на глазах от неведомой хвори.
Директор Жак Жувен (1930–1937) выгнал Максу, сделав ставку на психологический драматизм. Считается, что закат театра начался именно при нем и объяснялся поражением в конкуренции с голливудскими ужасами. Но скорее он не выдержал конкуренции с самой эпохой, творцами которой стали его поклонники Хо Ши Мин, Геринг, американский генерал Паттон.
«Оккупант» Эрнст Юнгер, немецкий писатель и философ, записал в парижском дневнике 29 ноября 1941 года:
«Теперь это уже не так забавно, как перед войной; дело, по-видимому, в том, что ужасное заняло в этом мире место обыденного, и тем самым его демонстрация на сцене утратила всю свою экстраординарность» [9]. Ему вторил последний директор театра Шарль Нонон: «Мы не можем соперничать с Бухенвальдом».
Портрет Нонона набросал в мемуарах Робер Оссейн, пришедший в Гран-гиньоль на его закате. «Он непрестанно упрекал меня в том, что я лишаю драмы остроты: „Крови! Крови! Нужна кровь! Добавьте крови! Не бойтесь забрызгать балконы, так вас перетак! Держите, вот вам пудра, смешаем их! Не переборщите с водой, может получиться кларет… Но и не жадничайте, иначе свернется! Крови добавьте!“ Он хотел, чтобы [людей на сцене] вздергивали в петле, чтобы вилки вонзались в кишки. Он постоянно приносил мне устарелые аксессуары: „Да, они заржавели, ну и что такого! Немного масла, и будут как новенькие!“ Он протягивал мне орудия пыток: „Они это любят! Они это любят!“»
Нонон считал, что нет худа без добра. В театре безнадежно прохудилась канализация? Отлично! Теперь в дождливые дни из водосточных труб на мостовую хлестала красная жижа. Чем не бесплатная реклама?!
В 1958 году писательница Анаис Нин констатировала: «Театр пуст». И это несмотря на то, что как раз после войны в него пришли авторы и режиссеры качественно нового уровня, не замкнутые в гиньольном гетто. Для театра писали Фредерик Дар, прославившийся под псевдонимом Сан-Антонио автор гротескно-комических подвигов комиссара Сан-Антонио, Пьер Буало и Тома Нарсежак, авторы «Головокружения», экранизированного Хичкоком. На сцену переносились романы Джеймса Хедли Чейза «Никаких орхидей для мисс Блендиш» (1950) и «Плоть орхидеи» (1955) и Жана Редона «Глаза без лица», ставший основой сенсационного фильма Жоржа Франжю (1960) о безутешном и безумном хирурге, губившем похищенных девушек в надежде пересадить их лица изувеченной в аварии дочери.
Со сцены на экран в свою очередь переходили инсценировки романов и — по злой иронии судьбы, — невостребованные в театре, становились хитами проката. Например, фильм Оссейна «Негодяи попадут в ад» (1955) по поставленному им же в Гран-гиньоль роману Дара. В «Негодяях» девушка, беззащитная заложница двух бандитов, умело доводила их до смертоубийства.
Это была прекрасная, но агония: 5 января 1963 года Гран-гиньоль, на сцене которого были сыграны, как минимум, восемьсот пятьдесят пьес, закрылся навсегда.
P. S. Гран-гиньоль оказал огромное влияние не только на кинематограф ужасов, например английской студии «Хаммер». На его опыт ссылался даже Сергей Эйзенштейн, объясняя свою теорию «монтажа аттракционов».
Глава 21
Улица Дрюо, 26
Месть мадам Кайо (1914)
В кабинете — головокружительные потолки, на окнах, за которыми закипает вечерний Париж, — шторы. Дама — черное бархатное платье, модный широкий узел на поясе, немыслимое перо на шляпке — стреляет в усача с моноклем. Усач, схватившись за край массивного бюро, не торопится падать: словно ожидая овации, застыл в балетном па. Рисунок на обложке «Ле пти журналь» — что это? Иллюстрация к бульварной пьеске?
Нет, изображение главного происшествия недели. Только в жизни все было намного смешнее.
16 марта 1914 года, в 18 часов главный редактор «Фигаро» Гастон Кальмегг заскочил в редакцию на минуту — между встречами. Газета для состоятельных и консервативных месье находилась в доме номер 26 по улице Дрюо, о солидности которой говорит хотя бы то, что неподалеку, в доме номер 9, расположился аукционный дом Дрюо, не считая множества антикварных, прежде всего филателистических, лавок. Привратник подал Кальметту конверт с визитной карточкой дамы, уже час ожидавшей его. Каль-метг опаздывал на свидание на Елисейских полях, писатель Поль Бурже обещал подвезти. Но, взглянув на карточку, Кальметт развел руками: «У меня визитер». Бурже буркнул: «А когда у вас не бывает визитеров? Я спешу, идемте». Кальметт молча протянул ему карточку. «Вы примете ее?» — изумился писатель. «Я не могу отказать даме».
Дама вошла в кабинет — руки в муфточке. «Вы догадываетесь о цели моего визита?» — «Нет, мадам, садитесь, прошу вас». Это были его предпоследние слова.
Дама не стала садиться. Револьвер в муфточке дождался своего часа. Две пули — в стены, две ранили Кальметта в ноги, полет пятой чудом погасил пухлый бумажник во внутреннем кармане. Шестая — в живот. Всё. Кальметт еще прошептал: «Я выполнял свой долг. Я делал то, что делал, без ненависти». В 1.30 он умрет на операционном столе.
Полицейских она предупредила: «Не прикасайтесь ко мне. Я дама. Я жена министра финансов». Тридцатидевятилетняя Анриетт Кайо действительно — дама до кончиков ногтей: до последней минуты колебалась, чем занять вечер — дамским файф-о-клоком в отеле «Риц» или убийством.
Дамскими были и ее оправдания. Мадам боялась, что дочь узнает из газеты: мама спала с мужем еще до брака. То-то радости девочке узнать, что мама — убийца.
До начала Первой мировой оставалось четыре с половиной месяца.
Поступок Анриетт кажется экстравагантным, но мадам действовала в лоне традиции. У женщин не было права голоса, но было право выстрела. Восприимчивые к прогрессу, они считали мужские дуэли непрактичным и рискованным способом решения конфликтов.
27 ноября 1884 года Жанна, жена Кловиса Юга, коммунара, писателя, депутата-социалиста и друга Огюста Ренуара, тремя выстрелами прикончила журналиста Морена. Он много лет очернял Югов, подрывая карьеру Кловиса. Суд над клеветником перенесли — Жанна взяла дело в свои руки. 23 сентября 1898 года жена депутата Польнье, не застав на рабочем месте редактора социалистической газеты «Ла лантерн» Александра Мийерана, всадила шесть пуль в секретаря редакции.
Пятидесятилетний Жозеф Кайо, четырежды министр финансов, в 1911–1912 годах — премьер, в промежутках между государственными делами трудился в банках. Импульсивного, спесивого сторонника мира во всем мире, социальной справедливости и прогрессивного налогообложения левые признали великим государственным мужем. Он разрешил «Агадирский кризис»: Франция и Германия едва не передрались тогда из-за контроля над Марокко. Правые его ненавидели: «убирайся в Берлин!», «самый ненавистный человек», «могильщик Франции». Переговоры с Берлином он вел за спиной МИДа, скопища некомпетентных болтунов и германофобов. МИД узнал о них, расшифровав переписку Кайо с посредником, прусским авантюристом Ланкеном. Премьер предложил немцам в обмен на признание Марокко зоной французских интересов расплатиться с ними частью Французского Конго. Это стоило ему кресла, ради возвращения в которое он, возглавив партию радикал-социалистов, 2 декабря 1913 года свалил правительство Луи Барту.
Первую жену — брюнетку Берту Гедан — шармер увел у подчиненного. С ней он развелся ради блондинки Анриетт Рэнуар, ранее — мадам Лео Кларетти, с которой имел связь уже три-четыре года. Развод стоил ему двести десять тысяч отступных и ежегодных сто восемьдесят тысяч алиментов. Мадам № 2 по сравнению с № 1 казалась стертой и тихой гусыней.
Одна деталь характеризует Кайо. Примчавшись в участок, куда отвели Анриетт после убийства, он первым делом устроил выволочку караульному, который не отдал ему честь: «Я! Министр! Финансов!» Не обращая внимания на толпу, скандировавшую — «Убийцы!», «Убийцы!» — так грозно, что мадам эвакуировали через потайную дверь в каптерку соседней бакалеи. Зато в тюрьме Сен-Лазар ее ждала платная, пятизвездочная камера, ранее обжитая Мэг Стенель (34).
Кайо довел даже союзников: Аристида Бриана назвал усыпителем. Бриан откликнулся: «плутократ-демагог». Намек на состояние, нажитое Кайо на службе в египетском и аргентинском банках. Кайо проталкивал налог на капитал. Заклятые соратники решили покончить с ним. С одобрения премьера Жоржа Клемансо его жизнь превратилась в ад.
Барту ангажировал друга, пятидесятипятилетнего Кальметта, которому Марсель Пруст «в знак глубокой и сердечной признательности» посвятил «В сторону Свана».
В течение ста пяти дней до гибели Кальметт опубликовал сто десять материалов против Кайо, причем три четверти из них — написал лично.
У редактора газеты для солидных месье, считавших налог на капитал «красным» варварством, был на Кайо не только политический зуб.
Кайо погубила слабость к женщинам по имени Анриетт. Благодаря водевильной истории с двумя серебряными несессерами с инициалами «А. К.» и «А. Б.», одновременно заказанными мужем у одного и того же ювелира, мадам Кайо узнала, что Жозеф изменяет ей с актрисой Анриетт Балло, женой литературного редактора «Фигаро», и учинила той скандал на званом ужине. Дело было как раз в декабре. Балло упала в объятия Кальметта, не простившего Кайо унижения новой любовницы.
Господи… Чистая оперетта.
Номер за номером «Фигаро» венчала шапка «Тайные махинации месье Кайо». Кальметт бил методично, «по площадям». Уличал Кайо в «черном» финансировании своей партии, махинациях с внешним долгом, давлении на суд ради освобождения жулика-финансиста Рошетта. В сговоре с международной олигархией в ущерб Франции, попустительстве Спитцеру, банкиру «израэлитского происхождения», утечках инсайдерской информации.
Информационный киллер публиковал опровержения Кайо, но издевательски просил его «потерпеть двадцать четыре часа» — до нового компромата.
Разбушевавшись, как Фантомас, Кальметт анонсировал 19 января переписку Кайо с немцами. Страшный козырь — измена родине. Кайо испугало другое: немцы узнают, что французы владеют ключом к их дипломатическому коду. Пуанкаре пообещал ему попросить Барту повлиять на Кальметта. Барту повлиял, но Кайо понял: все в заговоре против него.
31 января газета объявила: «Месье Кайо работает на короля Пруссии», его управление госдолгом выгодно немецкой экономике. Назавтра выяснилось: Кайо работает еще и на Италию с Австро-Венгрией.
«Что за таинственной и чудовищной властью обладает этот деловой месье, который, ради своей разорительной политики, в надежде продлить свою мерзостную власть над толпой, покушается на все, что составляет гордость и богатство нации…»
Но Кальметта сгубило не это, а вторжение в личную жизнь Кайо.
9 марта он намекнул: «Наступил решающий момент, когда нельзя отступать ни перед чем, как бы это ни противоречило нашим обычаям, как бы ни предосудительно это было для наших манер и вкусов».
13 марта — опубликовал письмо к Берте (1901): «ее Жо» хвалился, как ловко провалил налоговую реформу, выступая пылким ее сторонником. Преднамеренно внеся обреченный на заклание законопроект, он провел другие, важные реформы, но предстал двуличным циником. Хотя гораздо циничнее был текст Кальметта: «Впервые за тридцать лет журнализма я публикую частное письмо, интимное письмо, вопреки воле его обладателя, его адресата или его автора. Мое достоинство испытывает от этого истинное страдание…»
Утром 16 марта, упомянув манеру Кайо подчеркивать слова, он дал понять, что не за горами публикация переписки с Анриетт. Вечером — умер.
Злоключения писем Кайо — отдельная песня. Участники трагифарса сами не могли разобраться в их судьбе. Летом 1909 года Берта узнала о сопернице, взломав секретер мужа и обнаружив послания «возлюбленной Рири». Мужу она пообещала вернуть компромат, если тот порвет с гадиной. Кайо составил нотариально заверенное покаяние, забрал переписку и сжег. Но Берта сохранила копии. В 1910 году жена, найдя свежую партию любовных эпистол, предложила развод. Жозеф попросил отсрочки до выборов. Разведясь, снова забрал и сжег корреспонденцию. Но Берта сохранила копии и, очевидно, как бы она это ни отрицала, передала Кальметту.
Кайо костерил соратников-предателей, громыхал кулаком по столу и грозился набить Кальметту морду.
16 марта Анриетт наняла новую кухарку, выбрала в магазине автоматический браунинг, опробовала в подвальном тире — три пули в яблочко, — зарядила и поставила на предохранитель. Зашла в банк, домой, переоделась, оставила письмо мужу — «Я свершу правосудие» — и вызвала такси.
17 марта Кайо ушел в отставку, писатель Шарль Моррас сравнил его с «еврейским предателем Дрейфусом». Никто ему не верил, все возмущались попавшим в газеты изысканным тюремным меню Анриетт и повторяли: мадам Кайо убила не только Кальметта, но и карьеру мужа. Однако хоронить Жозефа было рано.
В мае он, как всегда, победил на выборах в родном Сарте. Местные крестьяне сочли драму бабской блажью. Обменялся на дуэли парой выстрелов с конкурентом и помчался спасать жену. Его стараниями Кальметт предстал «сутенером пера», обворовавшим содержавших его женщин, карьеристом, выгодно женившимся на дочке предыдущего редактора, махинатором, невесть как скопившим огромное состояние, немецким агентом. Депутат Паскаль Секкальди, испортивший бретерством свою адвокатскую карьеру, подогнал «корсиканскую гвардию» громил. Кайо нанял шумно сочувствующих демонстрантов, заполнил зал суда клакой и чуть ли не готовил побег жены. Его подруга Мадлен Гийемар должна была подменить Анриетт, которую умчала бы в Англию яхта герцога Деказеса, друга детства Кайо.
У Кайо, каким бы изгоем он ни казался, повсюду были друзья.
Председатель суда Альбанель, вместо ритуального «Обвиняемая, встаньте», обращался к Анриетт: «Не будете ли вы так любезны встать, мадам?» Жозеф оскорбился, когда адвокат семьи Кальметта назвал его просто «месье», и заставил исправиться: «месье министр».
Правительство сообщило, что, во-первых, никакой переписки с немцами не было, а во-вторых, ее нельзя обнародовать.
Адвокат подмигивал присяжным: ну, вы же знаете этих женщин. И вообще, о чем речь: в смерти Кальметта виноваты доктора и только доктора. Мадам же стреляла шесть раз, потому что не хотела убивать. Так, пугала, но револьвер — такой зверь, раз начал стрелять, не остановишь. Ну и потом, Юг и Польнье оправдали, а Бог троицу любит.
Мадам подтверждала, что хотела напугать Кальметта, иначе бы ее муж убил негодяя сам. Закатывала глаза:
«У меня был такой маленький браунинг»; «Он сам бросился под пули»; «Я не думала, что попала в него»; «Так получилось».
Месье сокрушался: «Она на скамье подсудимых по моей вине»; «Она подарила мне немыслимое счастье»; «Я не смог оградить ее от злобы людской…»
Драматург Анри Бернштейн свидетельствовал о высоких душевных качествах Кальметта. Пацифист Кайо уличил его в давнем уклонении от военной службы.
28 июля Анриетт оправдали.
1 августа — война. О Кайо забыли все, кроме Клемансо, вернувшегося к власти в ноябре 1917 года. Против Кайо он был готов обняться с яростным монархистом Леоном Доде (23), обвинявшим Кайо в «систематическом предательстве».
В самом начале войны Кайо, которому на улицах не давали проходу «королевские молодчики», спровадили — а фактически выслали — в Южную Америку, в 1916-м — в Италию. Но где бы он ни был, вел себя крайне неосторожно: мягко говоря, не фильтровал знакомства. Вокруг него так и вились международные авантюристы, о работе которых на немецкий Генштаб знали, кажется, все, кроме Кайо. Какой-то, прости господи, граф Минотто, «маркиза» Риччи, вор, двоеженец и турецкий агент влияния Поль Боло, именовавший себя Боло Пашой: в 1918 году его расстреляют за шпионаж. Разве что Маты Хари не хватало в этой компании. Тайн никаких Кайо не выдал, поскольку не владел ими, но шла война. 14 января 1918 года его арестовали и дважды судили по смертоносному обвинению: «сотрудничество с врагом». В итоге в феврале 1920 года его приговорили к трем годам, но за «сношения с врагом» и «невольную помощь» немцам — словами, связями и самой своей оппозиционностью.
Карьера Кайо выдержала и это. В Париж он вернулся, когда к власти пришли друзья — «левый картель».
1 января 1925 года его амнистировали, потом реабилитировали. Отдалившись от левых, он еще трижды возглавил министерство финансов, а затем — финансовую комиссию сената, до 1940 года определяя финансовую политику страны, и умер в своем поместье 21 ноября 1944 года.
Мадам окончила школу Лувра и опубликовала (1935) образцовый труд о скульпторе Далу. Последнее свидетельство об Анриетт, умершей 29 января 1943 года, — в дневнике Эрнста Юнгера. 24 сентября 1942 года ему рассказали, что мадам Кайо видели на званом обеде: «Она явилась в длинных красных перчатках, доходивших до локтя» [10]. К концу жизни ей стал изменять вкус.
P. S. В телефильме Янника Андреи «Дело Кайо» (1985) Жозефа сыграл Марсель Бозуффи, Анриетт — Брижитт Фоссе. Дело Жанны Юг отражено в фильме Жерара Ури «Преступление не окупается» (1962).
Глава 22
Улица Рошешуар, 76
Синяя Борода XX века (1919)
Ночь с 11 на 12 апреля 1919 года инспекторы Белен и Бранденберже провели, чертыхаясь и ворочаясь, на площадке четвертого этажа дома номер 76 по улице Рошешуар. Закон запрещал ночные аресты, а рядом, за дверью, спал с любовницей «зверь», слишком опасный, чтобы упустить его. Едва пробил законный час, они протерли глаза, постучались и спросили месье Люсьена Гийе — под этим именем «зверь» снимал квартиру. Им открыл почти карлик, лысый, но с окладистой черной бородой. Взгляд глаз, глубоко сидевших под удивленно вздернутыми, кустистыми бровями, журналисты окрестят «волчьим», «гипнотическим», «факирским». Невозмутимый, он извинился за то, что, непривычный к ранним пробуждениям, сразу не угостил гостей сигаретой. Сохранил спокойствие и тогда, когда его назвали настоящим именем.
Анри Дезире Ландрю.
Сын кочегара и портнихи, рожденный в Париже 12 апреля 1869 года.
Синяя Борода XX века.
Перекусив после допроса сэндвичем, он уснул сном младенца.
На парламентских выборах 1919 года четыре тысячи человек испортили бюллетени его именем. Звезды кабаре Морис Шевалье и Мистингетт, принцесса Елена Греческая, старейшина «Комеди франсез» Сильвен боролись за места в зале суда с тысячами поклонников, съехавшимися в Версаль на поездах Ландрю, как прозвали их журналисты. Уличные аккордеонисты и шарманщики пели от его имени «Жалобу убийцы».
Когда огласили смертный приговор, он успел взять у писательницы Колетт автограф. Зачем? Перед кем он собирался хвастаться на том свете знакомством с ней?
В неизменном котелке и английском сюртуке Ландрю казался типичным средним французом: надежным, рассудительным, экономным, галантным, кичащимся манерами и благонравием. Мечта вдовушек: как было не поверить ему, когда он представлялся чиновником МИДа, учителем церковной школы. Его — с 1891 года — жена, дочь прачки и сама прачка, сидела дома, вязала, воспитывала четверых детей. Она знала, что муж находится в розыске за мошенничество, скрывается, и не задавала лишних вопросов. Навещая семью, Ландрю всегда привозил милые, пусть и подержанные, подарки, никогда не задерживал денежные переводы.
Следователи ломали голову, кому Ландрю в своих записях присвоил порядковые номера от одного до семи: не кроется ли в этой шифровке кровавая тайна. Все объяснилось по-бухгалтерски трогательно. Номер первый — мадам Ландрю. Второй — он сам. Номера с третьего по шестой — их дети. Седьмой — Фернанда Серге, любовница, прожившая с Ландрю почти два года. Нумерация требовалась Ландрю, чтобы не забыть о гостинцах ни для кого из своих родных.
Он обладал загадочной сексуальной силой, против которой не могли устоять ни богомольная Луиза-Жозефи-на Жом, десять лет добивавшаяся от Ватикана развода, поскольку муж — экий мерзавец — в первую брачную ночь овладел ею, ни проститутка Мари Терез Маршадье, в тридцать семь лет заведшая свой «отель де пасс» — «отель для перепиха». Серге, считавшая Ландрю отставным силовиком, чуть ли ни контрразведчиком, поэтом и романтиком, потупив глаза, призналась на суде: «Несмотря на свой возраст, он обладал юношеской прытью». Перед казнью он попросил женщину, а если нельзя, то хотя бы модную стрижку — чтобы не разочаровать зрительниц. За четыре года он соблазнил — или, по меньшей мере, встречался с ними — двести восемьдесят три женщины, которым обещал жениться под девяноста шестью псевдонимами. От Дюпона — под этой фамилией, столь банальной, что она означает во Франции «месье Никто», Ландрю снимал виллу — до аристократического Фореста де Бержье и сюрреалистического Тартемпиона дю Кюше.
Десять наложниц, сына первой из них и трех собак последней он убил. Тела, кроме трупиков задушенных собачек, так и не нашли.
«Покажите мне трупы!» — у Ландрю был универсальный ответ на все вопросы.
Просеяв сто кило пепла на загородной вилле «Эрмитаж» (на арендованной им ранее вилле «Лодж» печи не было), следователи извлекли девятьсот девяносто шесть граммов человеческих останков: зубы, фрагменты черепов, костей рук и ног. Проблема в том, что печь была очень невелика: сварить суп еще можно, а вот испепелить трупы… Знаменитый судебно-медицинский эксперт доктор Поль и его ассистенты, задыхаясь от дыма, обливаясь слезами и надрывно кашляя, сумели сжечь в ней расчлененного барана. По их расчетам, избавиться в печи от трупа было возможно за одни сутки.
Сомнения, однако, оставались. Сосед видел, как Ландрю топил в пруду объемистый пакет. Пруд прочесали — безрезультатно. Местный рыбак утешил «фликов»: «Знаете, у наших щук и карпов отменный аппетит». Другой сосед припомнил беседу с Ландрю о том, как выкармливать кур в условиях военного дефицита зерна. Ландрю советовал кормить их мясом. Откуда взять? У него есть знакомый на парижских бойнях, готовый продать мясные ошметки за бесценок.
«Покажите мне трупы!»
А их нет! Куры склевали?!
Чинный буржуа, Ландрю страшился, что его заподозрят в немыслимой пакости — в том, что пропавших женщин он не убил, а продал в аргентинские бордели. Настаивал на чисто деловом характере своих отношений со слабым полом: он просто помогал поиздержавшимся за годы войны дамам распродавать мебель, а воздыхателем притворялся, чтобы завоевать их доверие.
«Покажите мне трупы!»
В детстве Ландрю мечтал стать священником, пел в церковном хоре. В армии дослужился до сержанта. В делах был не слишком удачлив, работал бухгалтером, продавцом, механиком, в 1900 году открыл фабрику мопедов. Историки до сих пор спорят, существовали ли мопеды марки «Ландрю», разорился ли Ландрю на их производстве или, собрав деньги с заказчиков, просто смылся.
Ленин назвал анархистов «взбесившимися от ужасов капитализма мелкими буржуа». В 1901 году взбесился Ландрю. Устроился на работу курьером и первым делом украл служебный велосипед: с велосипедами у него явно был связан какой-то комплекс, в котором не разобрался бы и Фрейд. В 1904 году получил два года за мошенничество, в 1905-м — еще тринадцать месяцев, в 1906-м — еще три года, а в 1910 году — снова три года за кражу десяти тысяч франков у вдовушки, с которой познакомился по брачному объявлению. Отец его от отчаяния повесился в Булонском лесу. Законы были жестоки: когда летом 1914 года Ландрю продал за двадцать тысяч чужой гараж и скрылся, его заочно приговорили к четырем годам тюрьмы и пожизненной ссылке в тропический ад Гвианы.
Он понял: бизнес успешен, когда нет свидетелей. Свой смертельный бизнес он открыл в 1914 году.
Ландрю действовал по одной схеме. Помещал в нескольких центральных и провинциальных газетах стандартное объявление. «М. 47 лет, доход 4000 франков плюс сбережения, собирается уехать в живописную колонию со здоровым климатом, желает познакомиться для женитьбы с дамой люб. возраста, пусть и скромного достатка, но одинокой и согласной последовать за ним. Серьезное предложение. Агентства и посредников просят не беспокоиться».
Сотни дам откликались. Он отвечал столь же неизменным текстом: «Я желал бы продолжительного счастья, чувств, способных его обеспечить. Я достаточно независим, чтобы сразу же заявить вам, что, с моей стороны, финансовое благосостояние не играет никакой роли в выборе невесты».
Самые интересные предложения Ландрю заносил в картотеку, присваивая дамам кодовые имена. Работал без устали, в иной день встречался с семью претендентками. Новое убийство начинал готовить, когда предыдущая жертва еще наслаждалась жизнью. Единственная роскошь, которую позволял себе труженик Ландрю, — выращивал в Гамбе любимые розы. За решеткой Ландрю писал о своей милой вилле — так себе, кстати, вилла: кирпичный сарай — трогательные стихи и умолял следователя: «Мне совершенно необходимы воздух, простор, а здесь меня обрекают на медленную смерть. <…> Я взываю к вашей справедливости, к вашей человечности, прошу: выпустите меня, я поеду в деревню, в свой домик в Гамбе, если это возможно, и даю слово чести оставаться в вашем распоряжении».
Иногда Ландрю «снимал» женщин на улице, как восемнадцатилетнюю Андре-Анн Бабелье. Зачем он убил ее — без гроша за душой — загадка. Вообще-то, он предпочитал вдов — возраст и внешность значения не имели — со сбережениями. Засыпал их цветами, дарил обручальные кольца, знакомился с родственниками, от которых затем ненавязчиво отдалял избранницу, и сводил с ума в постели. Жертвы, согласные ехать с ним на край света, поручали жениху продать свою обстановку и доверяли сбережения.
На уик-энд они отправлялись с ним именно что на край света, негаданно близкий — в изолированный загородный дом: сначала на виллу «Лодж» в Вернуйе, затем — «Эрмитаж» в Гамбе. Оттуда он возвращался по понедельникам в одиночестве — снять по доверенности деньги со счетов, развезти мебель невесты по магазинам или отправить в один из двух арендованных им под склады гаражей в Клиши. Убив одиннадцать человек, Ландрю заработал всего тридцать пять тысяч шестьсот сорок два франка и пятьдесят сантимов, не побрезговав продать вставную челюсть одной из жертв. Беда в том, что среди них встречались обманщицы, старавшиеся заинтересовать жениха сказками о своих якобы крупных сбережениях.
Попался он так. Родные двух женщин, знавшие, где жил жених, написали тревожные письма мэру Гамбе. Тот свел их вместе, сопоставил их истории, похожие как две капли воды, и обратился в полицию. Дом Ландрю быстро вычислили, соседи припомнили странный дым и неприятный запах. Тем временем подруга одной из жертв столкнулась на улице Риволи с бородачом, известным ей как «инженер Фремье», жених пропавшей. Ландрю выходил из магазина «Фаянсовый лев», где приобрел сервиз за триста франков — жадина, похоже, действительно влюбился — для их с Серге гнездышка. Хозяин магазина знал адрес клиента: остальное — дело техники.
Ландрю ни в чем не признался, но суду его признания и не требовались. Образцовый буржуа вел и хранил подробную отчетность: адреса съемных квартир, свои псевдонимы, рандеву, переезды. Сто десять досье на перспективных клиенток. Отдельный список убитых. Записывал до сантима расходы: от стоимости многочисленных наборов пил до милостыни, которую с «невестой» раздал в соборе Сакре-Кер. Потрясают записи о последних поездках с жертвами в Гамбе: «Один билет туда и обратно — 3,85; один билет в один конец — 2,40».
Впрочем, в архиве Ландрю не нашлось упоминаний о покупке патронов — оружие у него было, и стрелял он, кажется, отменно — или ядов: так и не известно, как именно он убивал. Не мог же он, хранивший даже свидетельство о рождении одной из жертв, выписанное для свадьбы, уничтожить эти счета!
Жертвы проявляли доверчивость на грани гипноза. Тридцатидевятилетняя Жанна Мари Кюше прибежала к сестре в слезах, найдя в вещах жениха письма от жены и детей, документы на имя Ландрю, брачную переписку с другими дамами. Назавтра же Ландрю вернул ее доверие и увез в Гамбе. Пятидесятидвухлетняя Мари Анжелик Гиллен увидела в замочную скважину запертой комнаты ворох женской одежды — Ландрю объяснил, что это память о покойной маме. И, не откладывая дело в долгий ящик, тоже увез ее в Гамбе.
Да, жертвы были исключительными идиотками. Но их идиотизм был органичен для своей эпохи и казался скорее нормой. Французская империя утвердилась от Гибралтара до Тонкина. Служба в колониях превратилась из авантюры в синекуру. Буржуазки грезили о рае под пальмами, где слуги будут называть их госпожами, а они сами чувствовать себя королевами. Как правило, они не видели ничего, кроме своего городка, в лучшем случае курорта на водах, куда выезжали с покойным мужем. А Ландрю представлялся то инженером из Туниса, то владельцем гаража из Джибути. При этом он был, мягко говоря, слаб в географии: даме, родившейся в Буэнос-Айресе, присвоил кодовое имя Бразилия.
Но на фоне жертв он выглядел мудрецом. Так, Мари-Анжелик Гиллен, верившую, что жених ждет назначения консулом в Мельбурн, Ландрю навестил во взятом напрокат камзоле маркиза времен Людовика XV: «Я зашел поздороваться с вами по пути в английское посольство». Бедняжка Гиллен и ее соседи искренне верили, что дипломаты так и ходят по улицам — в чулках и напудренных париках.
Но расцвести бизнес Ландрю мог только на фоне мировой войны. Государство, истребившее полтора миллиона своих мужчин и юношей на бойнях Соммы и Вердена, превратило страну в бабье царство, а лысого клоуна — в заманчивого жениха. Если родственников невест беспокоили отсрочки свадьбы, он говорил, что родом из оккупированных немцами областей и необходимые документы достать невозможно.
Верноподданные газетчики зададутся вопросом: а не немецкий ли он шпион?
На суде он чертил в блокноте зарисовки участников процесса. Иногда они виделись ему какими-то перепончатыми тварями, но это не галлюцинации безумца, а гротеск, далеко не бездарный.
В диалоге с прокурором Ландрю блистал черным юмором.
«Вы, кажется, всегда искали женского общества?» — «Я никогда не имел противоестественных склонностей. Если моим знакомым дамам есть в чем меня упрекнуть, пусть подают в суд». — «Как вы убивали их?» — «Я уже ответил на этот вопрос». — «И что вы ответили?» — «Что мне нечего ответить». — «Если в зале будут повторяться смешки, я прикажу всем разойтись по домам». — «Со своей стороны, я ничего не имею против».
В уличном фольклоре, бульварной прессе, подсознании эпохи Ландрю, несмотря на ужас его преступлений, как-то органично стал водевильным, комическим героем. «Ландрю — образцовый глава семейства. Он считал, что место женщины у домашнего очага», — немыслимо представить, чтобы такие шуточки отпускали в 1945 году по поводу доктора Петио (38).
И только человеконенавистник Селин, почуяв в деяниях Ландрю запредельный холодок, воскликнет: «Бонно (45) — всегда! Ландрю — никогда!»
Прокурор в сердцах посоветовал Ландрю не корчить из себя «Чаплина преступлений», не догадываясь, что в этих словах заключено пророчество: Чарли Чаплин снимет на основе дела Ландрю «Месье Верду» (1947).
В уста своего антигероя Чаплин вложил слова, достойные трибуна: «Одно убийство делает человека злодеем <—> Миллионы убийств делают из него героя <…> Обеспечить успех может только организация <…> Разве у нас не готовят всевозможные орудия массового истребления людей? Разве у нас не разносят на куски ничего не подозревающих женщин и детей, проделывая это сугубо научными способами?»
Милитаризм, конечно, омерзителен, но это не повод распиливать вдовушек на куски. Я полагаю, что праведный гражданский гнев не был тем чувством, которое подвигло Чаплина на экранизацию дела Ландрю. Скорее, впервые скинув маску бедняжки-бродяги, возможно не внушавшую самому Чаплину ничего, кроме отвращения, он дал волю своей мизантропии. Если бы Чаплин не стал Чарли, он мог бы — кто знает — стать Верду-Ландрю.
Великий адвокат Венсен де Моро-Жиаффери, взявшийся за дело бесплатно, едва не спас Ландрю. Обращаясь к присяжным, воскликнул: «Нет, ваша убежденность некрепка! А если я скажу вам: „Взгляните на эту дверь!
Они там, в прихожей, они сейчас войдут, те, кого Ландрю якобы убил, они появятся сейчас… Дверь откроется…“»
В его голосе была такая сила, что все, задержав дыхание, повернулись к дверям. Он продолжил: «Видите, вы на самом деле не уверены в его виновности!» Но через секунду все осознали, что лишь один человек в зале на дверь даже не взглянул. Ландрю знал: «они» не войдут никогда.
На рассвете 25 февраля 1922 года заместитель генерального прокурора Беген разбудил Ландрю. Тот удивился: «Месье, я не имею чести вас знать. Не соблаговолите ли представиться?» Беген представился: «Мужайтесь, Ландрю». — «Мужаться? Вы оскорбили меня! Невиновным не требуется мужества. Им достаточно чувства своей невиновности». — «Вы желаете что-нибудь заявить?» — «Я считаю ваш вопрос оскорбительным, поскольку я невиновен».
Адвокат умолял: «Ландрю, через несколько минут вы умрете, прошу вас, скажите мне правду». — «Мэтр, свою тайну я унесу с собой. Она будет моим багажом».
Традиционную последнюю сигарету и стаканчик рома Ландрю отверг: «Вы же знаете, что я никогда не был ни питухом, ни курильщиком… И потом, это вредно для здоровья».
Печь из Гамбе приобрел на аукционе музей Гревен. А Моро-Жиаффери, предложив в 1945 году восьмидесятилетнему маршалу Петэну, главе режима Виши, защищать его от обвинений в измене родине, услышал в ответ: «Я вам что — Ландрю?»
P. S. Не успела голова Ландрю скатиться с плеч, как в Германии Ханс Отто снял «Ландрю, Синяя Борода из Парижа» (1922). Помимо «Месье Верду» (1947) Чаплина ему также посвящены фильм Клода Шаброля по сценарию Франсуазы Саган «Ландрю» (1963) с Шарлем Деннером в главной роли, телефильм Пьера Бутрона «Дэзирэ Ландрю» (2005) с Патриком Тимситом, аргентинский телефильм «Расчетливый мужчина: приключения Ландрю» (1962).
Глава 23
Бульвар Маджента, 126
Выстрел в такси (1923)
Около 16 часов 24 ноября 1923 года таксист Бажо, притормозив в густом тумане на светофоре около дома номер 126 по бульвару Маджента, оглянулся, услышав странный звук. Пассажир, севший в машину несколько минут назад на площади Бастилии и велевший везти его в цирк Медрано, распростерся на заднем сиденье. Мысль об обмороке пришлось отмести: пассажир прострелил себе голову. Не стоило его брать: мальчишка сразу вызвал у Бажо смутную тревогу. Явно образованный и воспитанный, но очень нервный и усталый. Хорошо одетый, но какой-то мятый, словно несколько дней не переодевался.
Через два часа мальчик умер в госпитале Ларибуазьер. Умер безымянным — документов при нем не было: четырнадцатилетнего, но выглядевшего на все восемнадцать Филиппа опознали лишь назавтра. Его отец, Леон Доде, шестой день разыскивавший в очередной раз сбежавшего из дома сына, прочитал в газете «Ле пти паризьен» о странном самоубийстве и попросил друга, доктора Бернара, съездить в больничный морг. Вскоре доктор принес кошмарную весть.
Чтобы получить возможность отслужить мессу на похоронах — отец был глубоко верующим, — семейный врач в своем заключении объяснил самоубийство невменяемым состоянием мальчика, страдавшего эпилепсией и нервным расстройством. По просьбе Леона вскрытие не проводили, а друзьям, пришедшим на похороны разделить скорбь своего друга, он говорил, что Филиппа якобы унес скоротечный менингит. Среди этих друзей были премьер Раймон Пуанкаре, председатель Палаты депутатов Рауль Пере, звезды французской литературы Жорж Бернанос, Поль Бурже, Эмиль Бюре, Жан Кокто, Жозеф Кессель, Поль Моран, Франсуа Мориак.
Но в душе Леон был уверен: Филиппа убили.
Любой отец на его месте отказался бы поверить в добровольный уход из жизни ребенка. Но Леон Доде не был любым отцом, и гибель сына не стала для него неожиданностью. Он десятилетиями жил в тени и в ожидании насильственной смерти, которая — он знал — притворится нелепым несчастьем, странным самоубийством, пулей безумца. Он знал: Филиппа убили, чтобы нанести отцу незаживающую рану, выбить его из седла. Его горе мешалось с яростью. А ярость пятидесятишестилетнего Леона Доде бывала смертоносна.
Сын Альфонса Доде, автора «Тартарена из Тараско-на», он и сам был писателем, одним из создателей и первых десяти членов Гонкуровской академии, автором девяти тысяч статей, ста двадцати восьми книг — романы, философские эссе, памфлеты, образцовые «Мемуары», которые сам Марсель Пруст сравнил с мемуарами, написанными в XVIII веке герцогом Сен-Симоном. Но прежде всего он был политиком, лидером оппозиционной лиги «Французское действие». Впрочем, назвать его политиком — не сказать ничего. Грузный, огромный книгочей и нежный семьянин, Леон Доде был ходячей гражданской войной.
В девятнадцать лет книга отцовского друга Эдуарда Дрюмона «Еврейская Франция» раскрыла Леону глаза на закулису «сионских мудрецов»: на борьбу с ней он положит всю жизнь и весь свой талант. Антисемит, клерикал, монархист, он не спорил с оппонентами — он люто ненавидел их. Ненавидел Эмиля Золя, ненавидел Виктора Гюго, на внучке которого в 1891 году женился: четырехлетний брак завершился разводом по инициативе Жанны Гюго, жаловавшейся на «насилие и публичные оскорбления».
Врагов он преследовал до конца, упивался их унижением и гибелью. Любовался унизительной церемонией разжалования Дрейфуса, которому в статьях отказал в принадлежности к роду людскому. Любовался расстрелом 17 июля 1917 года Эмиля Жозефа Дюваля, финансового директора анархистской газеты «Ле бонне руж»: Доде обвинял его в шпионаже, и вскоре Дюваля задержали на швейцарской границе с чеком, подтверждавшим немецкое финансирование газеты.
Да что там какой-то анархист: Доде и не таких стирал в пыль. Обвинив в измене родине, он отправил в 1918 году за решетку экс-премьера Жозефа Кайо и министра 224 внутренних дел Луи Мальви.
Он, конечно, был параноиком. Когда в августе 1911 года украли «Джоконду» (2), Доде разразился статьей «Лувр ожидел». Когда в мае 1932 года свихнувшийся от неприкаянности белоэмигрант Горгулов застрелил президента Думера, Доде писал: убийство «относится к серии направляемых преступлений, на которые экзальтированную личность подталкивают люди, остающиеся в тени». Но основания для паранойи у него были и с годами лишь приумножались. Слишком много случалось вокруг странных смертей, слишком много…
В августе 1898 года в тюрьме Мон-Валерьян перерезал себе горло бритвой полковник Юбер Анри, сфабриковавший доказательства предательства Дрейфуса. Но Доде знал: Дрейфус — шпион, Анри убили или довели до самоубийства руками предателей-тюремщиков.
В декабре 1904 года угорел у себя дома депутат Габриэль Сиветон. Назавтра его должны были судить: на заседании Палаты депутатов он дал пощечину военному министру Луи Андре. Генерала уличили в том, что по его инициативе масонские ложи собрали картотеку, содержащую сведения о религиозных, политических убеждениях, достатке, личной жизни двадцати пяти тысяч офицеров, сопровождая информацию такими комментариями, что картотека напоминала расстрельный список. Историки считают: Сиветон покончил с собой из-за связи с падчерицей или был убит женой и ее любовником. Но Доде знал: Сиветона убили масоны руками полиции.
В марте 1914 года жена Кайо, в тот момент — министра финансов, застрелила главного редактора газеты «Фигаро» Гастона Кальметта (21): увлеченный травлей «немецкого агента» Кайо, тот собирался опубликовать компрометирующие ее письма. Но Доде знал: это был не выстрел отчаяния, а исполнение приговора, вынесенного журнали-сту-патриоту врагами Франции.
В августе 1917 года удавился шнурком в тюрьме анархист, редактор «Ле бонне руж» Мигель Альмерейда, которого Доде тоже упек за решетку. Но Доде знал: его убили продажные полицейские, чтобы тот не рассказал о заговоре против Франции. В то, что отца убили, верил и сын Альмерейда, великий режиссер Жан Виго.
В январе 1923 года смерть подобралась вплотную. Двадцатилетняя анархистка Жермен Бертон явилась убивать Доде в штаб «Французского действия», долго ждала, не дождалась и пятью выстрелами уложила его заместителя Мариюса Плато, нагрубившего назойливой посетительнице. В голове Доде непрестанно звучали ее слова на суде: «Увидев и услышав вас, я искренне сожалею, что не дождалась вас».
Бертон, при аресте неудачно пытавшуюся застрелиться, оправдали.
И вот — Филипп…
* * *
Доде не хотел использовать имя сына в политических войнах — его вынудили. 2 декабря анархистская газета «Либертер» взорвалась заголовком: «Трагическая смерть Филиппа Доде, анархиста! Леон Доде скрывает истину!» Рядом — стихи Филиппа, объявленного редактором Жоржем Видалем «героем анархии». 4 декабря с открытым письмом выступили одиннадцать сюрреалистов: «Мы всем сердцем с Жермен Бертон и Филиппом Доде. Мы по достоинству ценим любой акт бунта». До того сюрреалисты выказывали свою полную солидарность с Бертон. На последнее заседание суда над ней супруги Андре и Симона Бретон, Луи Арагон и художник Макс Мориз прислали огромную корзину алых роз и гвоздик: «Жермене Бертон, которая сделала то, что не смогли сделать мы». А в журнале «Ла революсьон сюрреалист» появился ее портрет в окружении фотографий двадцати восьми сюрреалистов и «сочувствующих», включая Зигмунда Фрейда, Джорджо 226 де Кирико и Пабло Пикассо.
Доде испытал такую боль, словно Филиппа, заклеймив ненавистным словом «анархист», убили во второй раз. Что ж, они хотят войну — они ее получат.
Между тем Филипп сам объявил себя анархистом. Убегая из дому, он украл у родителей, полагавших, что мальчик ушел в школу, тысячу семьсот франков на билет до Канады. Доехав на поезде до Гавра, остановился в отеле (восемь франков за ночь), писал и рвал на клочки письма к родителям. По официальной версии, обнаружив, что денег слишком мало, он съездил в Шербур, пытаясь устроиться электриком на трансатлантический пароход, но вернулся в Париж. Это несколько странно: билет до Канады в третьем классе стоил тысячу триста пятьдесят франков: денег должно было хватить. Под фальшивым именем Филипп явился 22 ноября к Видалю, представился анархистом, решившим убить Пуанкаре или президента Александра Мийерана.
Относительно списка намеченных Филиппом жертв существуют разночтения. По разным версиям, он называл в качестве возможных мишеней президента Жоржа Клемансо, собственного отца, основателя боевого движения «Королевские молодчики» (их «визитной карточкой» были залитые свинцом трости, которыми они орудовали в уличных столкновениях) скульптора Максима Реаль дель Сарта, потерявшего руку под Верденом. Встревоженный Видаль отговаривал его, потом устроил на ночь к другому анархисту, которому Филипп рассказал, что отец избивает его.
На следующий день Филипп продолжил обход известных анархистских явок: впрочем, в хронологии его перемещений 23–24 ноября зияют вопиющие лакуны. Книготорговец Ле Флуатте, к которому он пришел, был осведомителем, очевидно завербованным полицией, когда его арестовали за торговлю порнографией, и — надо же — любовником Бертон. Он тоже отговаривал мальчика от террора, условился, что завтра тот придет за раритетным томиком «Цветов зла» Бодлера, и побежал в полицию. Причем побежал не к первому попавшемуся «флику», а к инспектору Ланну — шурину самого Пуанкаре.
Политикам, ненавидимым анархистами за предательство левых идеалов, было чего опасаться. На Клемансо уже дважды покушались. 19 декабря 1909 года в премьера пять раз безрезультатно стрелял через окно его кабинета Анатоль Бенедетти, судебный служащий из Аяччо. Стреляя, он якобы кричал: «Долой тирана!» — а потом показал, что мстил Клемансо за запрет лотереи, на которой надеялся разбогатеть.
19 февраля 1919 года, в разгар подготовки Версальской мирной конференции, кортеж семидесятисемилетнего Клемансо, около девяти часов утра отправлявшегося из дома в военное министерство, подкараулил стрелок посерьезнее — двадцатидвухлетний рабочий-анархист Эмиль «Милу» Коттен. Он выпустил десять пуль, три из которых достигли цели: две лишь оцарапали премьера, третья, которую Клемансо откажется извлекать, ударила в правую лопатку, задела легкое и остановилась в четырех сантиметрах от позвоночника. Коттена, которого едва не линчевала толпа, приговорили к смерти. Но газета «Либертер» развернула кампанию в его защиту: как так, Вийен, убийца Жореса (4), оправдан, а никого не убивший Коттен осужден?! Смертную казнь заменили десятилетним заключением, а уже через два года Коттена освободили под надзор полиции. 8 октября 1936 года он, ненадолго пережив убитого в Испании Вийена, погиб под Сарагосой, сражаясь в отряде старого друга, лидера испанских анархистов Буэнавентуры Дуррути.
А в День взятия Бастилии — 14 июля 1922 года — смерть наведалась к Мийерану. По кортежу президента, возвращавшегося с военного парада на Елисейских полях, стрелял двадцатитрехлетний Гюстав Буве, тоже 228 анархист, основатель «Газеты коммунистической молодежи». Никто не пострадал, прохожие мгновенно обезоружили стрелка и, как и Коттена, едва не линчевали.
А вдруг этому странному мальчику, должен был подумать Ле Флуатте, повезет в том, в чем не повезло Коттену и Буве? Ланн отнесся к доносу всерьез. Тотчас же была усилена охрана Елисейского дворца, домов потенциальных жертв Филиппа. Странно, впрочем, что охрану сняли уже вечером 24 ноября, хотя, по официальной версии, тогда еще никто не отождествил погибшего мальчика с разыскиваемым террористом. То, что это один и тот же человек, выяснится после того, как Ле Флуатте в ночь на 25 ноября посетит видение — это видение полиция «подошьет к делу» — мальчика с простреленной головой. Прочитав наутро о самоубийстве в такси, он первым опознал Филиппа.
Откуда у Филиппа взялся револьвер, не совсем понятно. Скорее всего, между визитами к анархистам он купил или выпросил его у «французского Джека Лондона», исследователя канадского Заполярья Луи Фредерика Рукетта, которого навестил с просьбой об автографе. Отправил письмо маме: «Я уже давно анархист, но не смел об этом сказать». Два письма родителям о намерении покончить с собой остались при нем. Двенадцать офицеров явились в лавку стукача, чтобы задержать опасного, вооруженного террориста, но ухитрились упустить его через второй выход. При этом «флики» задерживали даже случайных прохожих, оказавшихся поблизости, а расположение комнат в лавке было им прекрасно известно — они и прежде обыскивали ее. Филипп сел в такси…
Уже 3 декабря газета «Аксьон франсез» нанесла ответный удар. Заголовок «Ужасная месть: Филипп Доде был убит» венчал шесть колонок на первой полосе, и это была лишь первая статья из многих развивавших идею заговора. Среди аргументов были и весомые. Некая мадам Валонже видела, как двое мужчин вывели из лавки и усадили в такси то ли больного, то ли раненого юношу. В такси не пахло порохом; заднее сиденье пропиталось кровью, зато на стеклах не было кровавых брызг, неизбежных при выстреле в голову. Гильзу нашли в салоне лишь через десять дней после трагедии. За это время Бажо успел вечером 24 ноября тщательно вымыть салон, а затем поглазеть на кровавое такси в гараж — даже в отсутствие шофера — являлись бессчетные зеваки. Одежду Филиппа отправили в больничную прачечную сразу после его смерти. Кстати, непонятно, почему раненого повезли именно в Ларибуазьер, а не в расположенный гораздо ближе госпиталь Сент-Антуан. Наконец, в стволе револьвера Филиппа не было пули, хотя новая пуля досылалась после выстрела в ствол автоматически.
Но в начале 1925 года дело закрыли за отсутствием состава преступления. 26 января безутешный Доде подал в суд на комиссара Коломбо, которого счел убийцей сына, а также трех инспекторов и Ле Флуатте. Ему мерещился колоссальный заговор, в который были вовлечены все — от министров до таксиста: ребенка заманили в западню, забрали документы, смертельно ранили при задержании и положили в такси. Монархисты предполагали также, что Филипп внедрился в анархистское подполье, чтобы предотвратить покушение на своего отца, но был разоблачен.
Новое расследование подтвердило 30 июля 1925 года все то же «отсутствие состава». По мнению следствия, анархисты желали ареста Филиппа, чтобы спровоцировать скандал, он догадался об этом и застрелился от разочарования в единомышленниках. В тот момент Доде находился в крайне смятенном состоянии духа из-за очередной странной гибели близкого ему человека:
26 мая 1925 года душевнобольная убила казначея и администратора «Аксьон франсез» Эрнеста Берже. В результате Доде споткнулся на самом ничтожном из «заговорщиков». Возмущенный Бажо засудил его за клевету: 14 ноября 1925 года писателя приговорили к полуторатысячному штрафу, выплате двадцати пяти тысяч франков убытков и пяти месяцам тюрьмы. За его помилование ходатайствовали писатели Анна де Ноай, Поль Валери, Анри Бернштейн, Поль Бурже. Когда кассацию отклонили, Доде забаррикадировался в своей штаб-квартире на Римской площади. Полторы тысячи юных боевиков «Аксьон» готовы были закрыть его своими телами от двух тысяч полицейских, но 13 июня 1927 года Доде театрально сдался полиции «во избежание кровопролития».
Из тюрьмы Сантэ он через два месяца бежал при гротескных обстоятельствах, достойных Фантомаса. «Королевские молодчики» подсоединились к телефонной линии тюрьмы и позвонили ее директору от лица министра внутренних дел, приказав по-тихому освободить ради национального примирения Доде и за компанию генсека Компартии Пьера Семара, арестованного за протесты против колониальной войны в Марокко. Доде провел два года в Бельгии и получил помилование 30 декабря 1929 года.
* * *
В июне 1931 года в журнале «Детектив» появилась статья, автор которой слов на ветер не бросал. Поль Брингье, один из крупнейших репортеров Франции, с помощью Марлен Дитрих исследовал закулисье Голливуда, участвовал в перелете легендарного Жана «Архангела» Мермоза из Южной Америки в Африку, расследовал импорт француженок на бразильскую панель и нацистский шпионаж в Нью-Йорке.
Брингье поведал, что тяжело больной туберкулезом тридцатилетний алжирский еврей Эдуард Шатум Ашур, которому оставалось отбыть считаные месяцы из пяти лет, полученных в 1928 году за кражу драгоценностей в Бордо, сделал два признания директору тюрьмы города Ажэ. Во-первых, сообщил, что это он украл 2 февраля 1927 года в парижском отеле «Мажестик» драгоценности на миллион двести тысяч франков у турецкого военачальника и дипломата Фикрата-паши.
В этом не было ничего сенсационного: сразу после кражи Ашура арестовали, но его спасло заготовленное алиби. Ашур вообще был виртуозом своего дела. Он мог, например, так — до секунды — спланировать преступление, чтобы поезд, в котором он ехал, на пару минут оказался на параллельных путях с другим поездом, в котором курьер перевозил сумочку с брильянтами. За время остановки он выхватил сумочку, высунувшись в окно купе, его поезд тронулся, а поезду с курьером предстояло стоять еще сорок минут.
Осознание своего воровского призвания свалилось как снег на голову Ашуру, когда, закончив в 1922 году Лионский университет, он переехал в Париж, дабы начать карьеру юриста. Джентльмен-грабитель, именовавший себя доктором Бланшаром, графом де Сент-Ириексом и графом Пьером д’Аркуром, работал в высшем обществе, мечтал организовать «во славу еврейского народа» авиаперелет Иерусалим-Нью-Йорк с промежуточной посадкой на парижской площади Звезды. Брингье хорошо его знал не только как героя своих репортажей. Однажды, решив завязать, Ашур обратился к репортеру за протекцией. Тот устроил его в службу безопасности оборонного завода, но через несколько месяцев воровская натура взяла свое.
Второе признание Ашура плохо сочеталось с его репутацией Арсена Люпена: он заявил, что состоял в анархистской организации, по заданию которой убил Филиппа Доде. За развитием этой истории я не смог проследить, но на пересмотр официальной версии гибели Филиппа признания Ашура никак не повлияли.
Тем временем Доде продолжал свою войну. Тем более что странных смертей становилось все больше. Когда в январе 1934 года «застрелился» аферист Ставиский (24), Доде, как ненавистный ему Золя, не смог молчать и провозгласил свое «Я обвиняю!» парламентской демократии. Старик таки сумел разжечь в Париже пусть однодневную, но гражданскую войну, принеся кровавую жертву на могилу сына.
Доде еще примет участие в травле Роже Саленгро. Обвиненный в дезертирстве, шпионаже, алкоголизме и педерастии министр внутренних дел Народного фронта отравился газом в Лилле 17 ноября 1936 года после того, как начитавшийся «Аксьон франсез» прохожий плюнул ему в лицо. Но возраст давал себя знать: взгляды Доде смягчились, даже антисемитизм его как-то завял. Писатель умер 30 июня 1942 года.
По последнему из странных совпадений, из которых состоит вся эта история, 5 июля приняла смертельную дозу веронала повредившаяся умом и давно всеми забытая Жермен Бертон. В конце ноября 1924 года она уже пыталась — что не менее странно — покончить с собой на могиле Филиппа, отправив письмо матери подростка и Коломеру, управляющему анархистской газетой «Л’Эн-сюрже»: «Если Филипп умер ради меня, сегодня я убью себя ради него».
Можно подумать, что лишь ненависть к Леону или любовь к Филиппу поддерживала в ней волю к жизни еще восемнадцать лет после первой попытки.
P. S. В телефильме Стеллио Лоренци «Эмиль Золя, или Человеческая совесть» (1978) Леона Доде сыграл Поль Барж, в «Деле Саленгро» (2009) Ива Буассе — Жан Поль Дюбуа.
Глава 24
Площадь Сен-Жорж
Красавчик Саша из Слободок (1934)
В начале 1930-х годов любой парижанин знал, где найти щедрого спонсора: на площади Сен-Жорж, в офисе фирмы «Алекс» денди и душки Сержа Александра. Никто не мог сказать, чем именно он занимался — официально: торговлей произведениями искусства и ювелирными изделиями — но был всемогущ. Жозеф Кессель, будущий академик, автор «Дневной красавицы» и «Песни партизан», затеяв с братом журнал репортажей «Детектив», пришел к нему, и не ошибся. Серж не скупясь отстегнул двадцать пять тысяч. Они подружились и часто хаживали в русские рестораны, выяснив, что у обоих отцы — врачи и евреи: у Сержа — из Киева, у Жозефа — из Литвы.
Кесселя смущала тревожная двойственность друга, выглядевшего гораздо моложе своих сорока семи лет. Ожидая аудиенции — среди министров и послов, — он отметил «тяжелую и грустную мебель». «Этажи звенели от щелканья пишущих машинок», но не излучали ни привлекательности, ни блеска роскоши: «Все казалось давящим, серьезным и немного припудренным пылью». Лицо Сержа словно составили из чужеродных частей. Верхняя — энергичная, твердая, озаренная сверканием черных глаз. Нижняя — безвольная, беспомощная, ничтожная. Голос, «повелительный и нежный, ясный и звонкий, искусно интонированный, внезапно нарушался какими-то вульгарными взвизгами».
И еще: как-то раз Серж, само воплощение светской учтивости, злоупотребив алкоголем — в обществе он предусмотрительно не прикасался к спиртному, — потерял контроль над собой. Из его уст полилась скотская брань, достойная дешевых сутенеров и уличной шпаны с Монмартра. Тогда-то Кессель впервые задался вопросом: кто такой месье Александр?
Но его двойственность была секретом Полишинеля. С тех пор как в 1928 году он взял имя Серж Александр, Париж делал вид, будто не узнает в новой звезде света Сашу Ставиского, условно освобожденного, проходившего по нескольким делам, еще недавно торговавшего волшебным аппаратом «Матрископ», диагностирующим беременность через сутки после соития. Сашей он становился, лишь являясь в суд, но слушания неизменно переносились «по медицинским показателям» — и так девятнадцать раз за пять лет! Не то чтобы Саша загипнотизировал Париж — столица «безумных лет» сама охотно загипнотизировала себя. И даже Кессель, рискнувший на правах друга спросить Сашу о происхождении его капитала, довольствовался ответом: «Один человек помог мне, но он уже умер».
Так что волноваться Саше было не из-за чего. Да, в начале 1932 года контрразведка проверяла его — не советский ли шпион, — но тщетно. В его кармане — бумага от комиссара Байара: «Ставиский может обращаться от моего имени к представителям сил порядка и рассчитывать на их помощь». Мэрия Парижа выпустила стомиллионный заем под контракт с ним на строительство жилья. Министр труда славил его ценные бумаги. Презрев закон о рекламе, радиостанция Эйфелевой башни неустанно превозносила Сашины проекты. Депутаты, сенаторы, редакторы ели у него с руки.
20 января 1928 года Саша женился на Арлетт Симон, двадцатидвухлетней манекенщице дома Коко Шанель, которая родила ему двух детей. Приданым стали ее семейные связи: богатую провинциалку качала в колыбели вся элита республики. А выдающимся хладнокровием на допросах — еще до свадьбы — беременная Арлетт доказала, что достойна быть спутницей его жизни. Большую часть времени семья проводила на Лазурном Берегу, в Париже занимала апартаменты в «Кларидже». В недавно купленном особняке на улице Берри шли отделочные работы: они завершатся одновременно с жизнью Саши.
При этом он (привычка — вторая натура) не мог отказать себе в удовольствии передернуть в казино. В 1932 году его даже объявили персоной нон грата в игорных заведениях Лазурного Берега. Но Саша тем же вечером поужинал с заместителем отдела полиции, контролировавшего игорный бизнес, и снова стал желанным гостем за покерными столами.
Правда, его доходы имели свойство куда-то испаряться. На финансирование антибольшевистской газеты «Ле рампар»; на покупку за шесть миллионов театра «Ампир» ради постановки провальной оперетты «Катенька» и конюшни (три миллиона). Он бравировал: «У меня двести миллионов долгов, и я живу в полном покое».
* * *
Да, Саша утратил чувство реальности, страдал манией величия. Но никто не мог предположить, что его предсказуемый крах едва не похоронит республику, погрузив Париж — пусть и на одну ночь — в хаос гражданской войны. Особенно если вспомнить, что Саша, родившийся в киевских Слободках 20 ноября 1886 года и приехавший в Париж с родителями в 1900 году, начинал с того, что пробовал себя в амплуа кафешантанного комика, печатал себе визитные карточки на фамилии известных критиков, чтобы бесплатно проходить в театры, и воровал у отца-дан-тиста золото.
Мама Дуня и папа Иммануил — хотя папа, не имея медицинского диплома, практиковал нелегально — не могли своим примером сбить Сашу со стези добродетельности. Когда в краже золота обвинили горничную, он даже, не выдержав ее слез, признался в содеянном. Но 236 в 1909 году, убедившись, что мальчик созрел, его взял в компаньоны любимый дедушка Абрам, достойный быть персонажем Бабеля. Афера с арендой закрывавшегося на лето театра «Фоли-Мариньи» облегчила на двенадцать тысяч карманы деловых людей, заплативших за размещение своей рекламы в театре, который никто и не собирался открывать. Пока дело дошло до суда, Абрам умер. Саша отделался пятнадцатидневной отсидкой и штрафом в двадцать пять франков. Птицу столь невысокого полета, как Саша, защищал сам мэтр Альбер Клемансо, брат премьера и адвокат Эмиля Золя. И этот, и еще два приговора аннулировала амнистия для ветеранов мировой войны, хотя доблестного добровольца Сашу комиссовали уже в январе 1915 года. С пострадавшими он расплатился, нажившись на аферах с военным заказом, включая поставку Италии двадцати тысяч бомб — за которые он забыл заплатить производителю, — на четыреста с лишним тысяч франков (шестьдесят три тысячи евро).
Сашу видели в Стамбуле, Будапеште, Афинах. Он не брезговал ничем. Выманивал сбережения у старушек. Обналичивал чеки с искусно подрисованными нолями: однажды шестьсот франков чудесно превратились в сорок шесть тысяч двести. С неким Иммелем, якобы «голливудским магнатом», создал Франко-американскую кинокорпорацию. Торговал марафетом и мануфактурой. Впаривал олухам холодильник «Фебор», работающий без электричества. Представлялся фабрикантом, производящим в сутки четыреста литров лучшего в мире бульона. Выпускал «ценные» бумаги и печатал фальшивые купюры. Собирал средства на «Новые земли» — стройку в Марселе.
Исчез растрепанный, напуганный шлемазль с тюремных снимков: Саша научился одеваться, превратился в надушенную, как женщина, ослепительно-белозубую, компенсирующую малый рост за счет высоких каблуков, «самую симпатичную каналью Парижа», города, истерически наверстывающего упущенное за годы войны. С модной певицей Джейн Дарси, она же Жанна Блох (урожденная Дрейфус), он открыл на улице Комартен кабаре «Кадэ-Руссель», оно же, как говорят, подпольное казино, куда стекались ошалевшие от окопов ветераны. Когда, устав ссориться и драться, любовники расстались, Саша располагал восьмьюстами тысячами, половину из которых одолжил у Жанны, но забыл вернуть. К тому же лицо любовницы жестоко пострадало в аварии, в которую она угодила в Сен-Жан-де-Люз (в связи с этим ДТП полиция заподозрила их в контрабанде наркотиков в Испанию): зачем она была ему нужна такая.
Саша наглел тем стремительнее, чем выше были звания купленных им полицейских. Но в апреле 1926 года не арестовать его было никак нельзя: Саша украл у государства ценные бумаги то ли на пять, то ли на семь миллионов и сбежал из кабинета следователя через туалетную комнату. Банки жаждали его крови: «Национальный кредит» он надул на полтора миллиона, «Специальный кредит» — на миллион сто пятьдесят тысяч. Полиция нагрянула к несчастному папе Иммануилу. Дантист отдал в счет «долга» сына свой кровный миллион, заперся в кабинете и выстрелил себе в рот.
28 июля 1926 года полиция узнала, что Саша скрывается на вилле в Марли-ле-Руа. Точнее говоря, дает званый ужин в честь предстоящего ночью бегства в Швейцарию. Сашу сдал авантюрист из Гвианы Жан «Ромовый король» Гальмо: отблагодарил, что называется, за то, что Ставиский щедро оплатил его предвыборную кампанию. Впрочем, через два года Гальмо кто-то отравит, а Саша и сам не брезговал стукачеством. Ставиского вытащили из туалета, где он спрятался, избили и заперли в тюрьме Сантэ. Тогда он принял решение, о котором в декабре 1933-го, загнанный в смертельную ловушку, поведал жене за невеселым прощальным ужином: он никогда больше не пойдет в тюрьму. Не сумев освободиться под залог, Саша корчился в камере от боли и требовал положить его в частную клинику. Лучшие врачи зафиксировали угрозу перитонита — суд сдался и 28 декабря 1927 года освободил Сашу под залог в пятьдесят тысяч. Новый год «умирающий» встретил с Арлетт в кабаре на Монпарнасе. В свидетельстве о браке он последний раз в жизни подписался настоящей фамилией — на свет явился месье Серж Александр.
В начале 1930-х он замыслил аферу века, точнее говоря, цепочку афер. В Орлеане его жертвой пал «Муниципальный кредит» — ломбард, эмитирующий ценные бумаги. Саша сдал туда поддельные изумруды — их подлинность подтвердил эксперт-сообщник Коэн. За три года — на пару с директором Деброссом — он заработал сорок три миллиона. Когда же умирающий от страха Дебросс предупредил о возбуждении уголовного дела, легко компенсировал долг средствами, вырученными на рынке недвижимости. В Байоне Саша дружил с бессменным мэром и видным масоном Жозефом Гара. Местный «Кредит» радостно оценил камушек — красной ценой в полторы тысячи — в шестьсот тысяч.
Заработав на бонах «Кредита» от двухсот до шестисот миллионов (от ста двадцати до трехсот шестидесяти миллионов евро), Саша положил глаз на венгерский Аграрный фонд с бюджетом в двести девятнадцать миллионов золотых крон и с помощью депутатов выкупил его облигации по завышенной цене, заплатив байонскими бонами. В октябре 1933 года он создал Автономную кассу международных расчетов и крупных проектов для выпуска облигаций, обеспеченных венгерскими средствами, и размещения их во французских государственных компаниях. Непонятно одно: как он сам разбирался в своих махинациях и разбирался ли вообще.
Одним словом, он громоздил пирамиду на пирамиду. Все рухнуло в одночасье. МИД и Минфин забили тревогу. У Саши на руках оказались облигации на пятьсот миллионов, которыми можно было разве что оклеивать стены. 22 декабря 1933 года ревизор в Байонне обнаружил дыру в двести тридцать девять миллионов. Арестованный Дебросс раскрыл личность Сержа: это же Ставиский! Полиция деланно изумилась — «Как, Ставиский?» — и выдала ордер на арест.
У Саши поехала крыша: он всерьез собирался подложить свои документы одному из двухсот погибших в железнодорожной катастрофе в Леньи. Впрочем, каким-то чудом он, обложенный со всех сторон, еще получил в префектуре паспорт на чудную фамилию Ниеменско. Он пугал адвоката самоубийством, если тот не переправит его за границу. Попрощался с Арлетт и друзьями, занял деньги, за десятимиллионные драгоценности выручил сто тысяч, одолжил револьвер.
Некто Пигалио повез Сашу в его шале в Савойю, но заносы задержали в пути на два дня, а в доме замерзли трубы и жить там оказалось невозможно. Пришлось снять другое шале, потом третье — в Шамониксе, с видом на Монблан. Из газет Саша понял: его дело превратилось в ДЕЛО национального масштаба, полетели головы покровителей. Саша опустился: не открывал ставни, спал до двух, не брился, питался макаронами, постарел на десять лет, носил лыжные брюки с шелковыми рубашками, не расставался с револьвером. Время его жизни стремительно пошло вспять. Он необратимо превращался в того, кем был изначально, — «мелким торговцем не в ладах со своим бизнесом»: таким увидел Ставиского в расцвете его величия будущий нобелевский лауреат поэт Сен-Жон Перс, тогда еще чиновник МИДа Алексис Леже.
Саша догадывался, что его сдали, но не знал, что в ходе полуторачасовой беседы президент Альбер Лебрен и министр внутренних дел Камиль Шотан приняли некое решение на его счет. Два его сообщника своевременно ушли на прогулку 8 января 1934 года, когда в 14.40 у дома появились хозяин шале и «флики», притворявшиеся новыми съемщиками. Они забрались в приоткрытое окно второго этажа, побродив по дому, нашли запертую дверь, которую не стали ломать без консультации с Парижем, на осмотр четырех комнат потратили полтора часа. Комиссар Шарпантье отослал спутников осмотреть четырех-метровый погреб, где они провели двадцать минут. По официальной версии, в 15.45 он постучал в запертую дверь — «Полиция! Дом окружен!» — и услышал выстрел и стук упавших на пол бесценных Сашиных часов.
* * *
Саша стрелял в правый висок, держа оружие в левой руке. В больницу — за два километра — его отвезли только в 18.00, когда в нем остался едва ли не литр крови. Он умер 9 января в 3.15. Газета «Канар аншенэ» издевалась: «Ставиский покончил с собой выстрелом с трех метров. Мы знали, что у него длинные руки. Но не до такой же степени!»
Если принять версию об убийстве, «тайну запертой комнаты» разгадывать не обязательно. В роковую комнату вела еще одна дверь — из сада, через которую мог зайти убийца. Стрелять в Сашу могли через окно: услышав выстрел, «флики» почему-то не выломали дверь, а проникли внутрь, разбив окно комнаты, которую в тот же вечер буквально выскоблили добела. Вероятнее, впрочем, доведение до самоубийства. Затаившийся Саша два часа вслушивался в шаги и разговоры «фликов»: его нервы не выдержали психологической пытки.
Франция 1920-х привыкла жить в ритме сменявших друг друга финансово-политических скандалов, но выстрел в горах вызвал политическую лавину. Ставискому пришлось ответить за все и за всех: за аферистов, за аферистов-евреев (а все крупнейшие аферисты эпохи были евреями), просто за евреев, за продажных политиков, за лживую демократию. Именно его дело раскрыло французам глаза на масштабы коррупции: пошли аресты, отставки, чистки масонских лож от продажных «братьев». Чиновники и адвокаты резали себе горло в Венсенском лесу, глотали яд прямо в кабинете генерального прокурора, топились в Сене. Общество отказало в доверии политическому классу, газетам, полиции.
Обиднее всего было то, что мэры, депутаты, прокуроры — с их цилиндрами, розетками Почетного легиона, красноречием, честными буржуазными бородками и пышными усами — служили на побегушках у ничтожного местечкового вора. Многие абстрактно бунтовавшие интеллектуалы — писатель Дрие Ля Рошель, кинокритик Робер Бразийак — именно в те дни выбрали свой, фашистский и антисемитский, лагерь. Леон Доде (23) назвал Шотана, успевшего за считаные дни пересесть из кресла министра внутренних дел в премьерское кресло, «вожаком банды воров и убийц», убившим жулика, прикрывая своего зятя, продажного прокурора Прессара. Газета «Ле либре пароль» перекрестила дело Ставиского в «еврейский скандал», Луи Фердинанд Селин выразил сокровенную уверенность, что Саше «удавались все его коленца только в силу его еврейства», Шарль Моррас расставил точки над i: «Республикой правит иностранец: Александр Ставиский — еврейский ублюдок».
Уже 9 января вышли на улицы боевые дружины ветеранов — «Королевские молодчики», «Патриотическая молодежь», «Огненные кресты» полковника Франсуа де ля Рокка: «Долой воров!», «Похороним Ставиского в Пантеоне!», «Эй, живей, живей, живей! На фонари всех депутатов!». Париж привыкал к вывороченным из мостовой булыжникам, перевернутым скамейкам, выломанным решеткам садов. 27 января Шотан подал в отставку. 6 февраля парламент утверждал кабинет Эдуарда Даладье: и правые, и левые призвали к демонстрациям. Место встречи — площадь перед парламентом — изменить было нельзя.
От тридцати до шестидесяти тысяч молодых мужчин, выживших в аду Вердена ради того, чтобы процветал Ставиский и ему подобные, рвались в фантастическом свете горящего газа с площади Согласия, через мосты — на штурм Бурбонского дворца. Кессель писал: «Ветераны, „Кресты“, „Молодчики“ и даже коммунисты — все как один, разъяренные, сломали полицейские заслоны, опрокинули мобильную гвардию, вышибли из седел муниципальную гвардию, резали лошадям сухожилия и прорвались на мост. Тогда мобильные гвардейцы потеряли голову и открыли огонь. Затем пришли подкрепления и зачистили площадь». По официальным данным, погибло пятнадцать мятежников и один полицейский; шестьсот пятьдесят пять манифестантов и тысяча шестьсот шестьдесят стражей порядка были ранены. Мэрия Парижа приспустила флаги в знак траура по павшим. Но казалось: республика оплакивает Сашу из Слободок, а заодно и саму себя.
Стрельба в Париже продолжалась еще несколько дней. Улица осталась за коммунистами, потерявшими под полицейским огнем двенадцать товарищей, но заложивших — спасибо, Саша! — основу Народного фронта с социалистами. Луис Бунюэль сохранил кошмарное воспоминание о тех днях: поэт-сюрреалист Пьер Юник «таскал в кепке остатки мозга убитого рабочего» [11].
* * *
Судьба семьи Ставиского бурлескна и печальна — под стать его собственной судьбе. Трагический цирк, да и только. Цирк — в буквальном смысле слова.
Отсидев шестнадцать месяцев под следствием, Арлетт была признана на процессе «банды Ставиского», открывшемся в ноябре 1935 года, непричастной к махинациям мужа. Едва освободившись в январе 1936 года, она отбыла в Нью-Йорк, выступала в ревю «Фоли де фамм» — за неплохие пятьсот долларов в неделю, однако недолго. Уже в октябре вернулась на родину, где бедствовала, особенно в годы оккупации: распродав драгоценности и меха, шила на дому. После войны вышла замуж за капитана американской армии Рассела Т. Кука, с которым жила, не зная горя, на Пуэрто-Рико. Третьим ее мужем станет тоже янки — инженер-лесотехник.
Все бы хорошо, но вот взяла Арлетт в свои странствия только пятилетнюю Мишлин. Восьмилетний Клод после ареста матери начал свое странствие — по психиатрическим лечебницам, куда попал по неизвестной причине на бесконечные двадцать лет и где обрел, по его словам, дар левитаЦии и мистического общения с мамой.
На мальчике, казалось, можно было поставить крест. Но, помимо левитации, он освоил искусство фокусника. Освободившись в 1956 году, Клод получил ангажемент в цирке Бауэра, где блистал под псевдонимами Фужестас, князь Франкестас, Витискас и князь(!) Ставиский. То ли на афише (жестокий юмор работодателя), то ли на визитной карточке самого Клода (отменная самоирония) значилось: «Ставиский — потомственный иллюзионист».
В 1960 году Арлетт побывала на выступлении сына в цирке под Бордо и предложила ему переехать за океан. Что-то в его голове, наверное, переклинило. В ноябре Клода арестовали за бродяжничество: при нем нашли ничтожные восемь франков. Франция сплотилась в сочувствии к «бедному мальчику»: шансонье Шарль Трене предложил ему работу садовника. Но Клод вернулся на манеж, теперь уже — в легендарный цирк Медрано, женился на своей ассистентке Жоэль Каррингтон, дочери знаменитого иллюзиониста. Коллеги помнят его как «маньяка-перфекциониста», изобретателя невиданных фокусов, одного из ведущих экспертов своего цеха. Забавно: адвокатом профсоюза фокусников и президентом Ассоциации любителей цирка был фокусник-любитель, великий адвокат Морис Гарсон (14), некогда защищавший Ставиского-старшего.
Последний раз Клод привлек к себе внимание скандалом на премьере фильма Алена Рене «Ставиский» (1974) на Елисейских Полях. Он безуспешно судился с Рене, «очернившим» память его отца, хотя должен был бы гордиться тем, что бедолагу-папу сыграл сам Жан Поль Бельмондо.
P. S. Долгие годы цензура вымарывала из фильмов любые упоминания о Стависком. «Банк „Немо“» (1934) Маргерит Вьель, в котором цензоры увидели нежелательные ассоциации со скандальным делом, урезали на двадцать минут. В «Топазе» (1950) Марселя Паньоля слова «афера Ставиского» заменили на «панамскую аферу». Впрочем, опасную параллель в «Преступлении господина Ланжа» (1935) Жана Ренуара цензура проглядела: жулик Батала (Луи Жуве) воспользовался железнодорожной катастрофой, чтобы украсть сутану священника и создать видимость своей смерти.
В апреле 1942 года в оккупированном Париже театр де л’Амбигю поставил пьесу «Пираты Парижа», «клеймившую специфически еврейский характер Ставиского». Укрывшимся под псевдонимом Мишель Даксья автором был критик-скандалист Алэн Лобро. Франсуа Трюффо сделает его одним из персонажей «Последнего метро» (1980).
Помимо «Ставиского» (1974) Рене с Бельмондо в заглавной роли, в телефильме Франсуа Вилье «Это случилось в Париже» (1977) прохвоста сыграл Анри Жак Юэ, в фильме Алена Малика «Жан Гальмо, авантюрист» (1990) — Бенуа Режан. Существует также итальянский телефильм Луиджи Перелли «Дело Ставиского» (1979). События 6 февраля 1934 года упоминаются в антимасонском пропагандистском фильме Поля Риша «Оккультные силы» (1943).
ДЕСЯТЫЙ ОКРУГ
Глава 25
Бульвар Маджента, 68
Изнасилованные скелеты (1871)
Бывает, что в детстве случайно увидишь или прочитаешь во взрослой книге нечто, что пугает, как встреча с призраком, но еще недоступно пониманию. Память об этом страхе, смешанном с постыдным любопытством, остается навсегда. На меня так подействовали, наравне с «Убийствами на улице Морг» Эдгара По, два рисунка Наполеона Шарля Луи де Фронда из альбома «Революционная карикатура Парижской коммуны».
Первый рисунок назывался «Наши добрые кюре». Два отвратного вида священника с похотливо вывернутыми губами — один из них без штанов — тащили прекрасную обнаженную бесчувственную девушку к двери морга с надписью «Мир праху». На полу — склянка с этикеткой «Опиум», на стене — распятие, на заднем плане — стол с пустыми бутылками. На втором рисунке — «Монахи и монашки» — два не менее омерзительных монаха, пьяных до положения риз, восседали за таким же столом с монашками, щедро демонстрировавшими свои груди. Третий монах блаженно спал под столом.
Рисунки напоминали иллюстрации к романам маркиза де Сада. Но коммунарам было не до маркиза, кроме того, лишь XX век признает его не выродком и маргиналом, а предшественником современной литературы и незаконным отпрыском Просвещения. Фронда, двадцатипятилетний служащий мэрии и плодовитый революционный карикатурист-самоучка, издававший в дни Коммуны собственную газету «Пилори», не воплощал свои больные фантазии, а откликался на реальные события, происходившие — во всяком случае, как считали 246 коммунары — в Париже середины XIX века. Первый рисунок сопровождал комментарий: «Галантный способ, которым пользуются господа из церкви святого Лаврентия, чтобы избавиться от женщин после кутежа». Второй: «Вот что творилось в монастыре Пикпюс до революции 18 марта».
Церковь святого Лаврентия — Сен-Лоран (бульвар Маджента, 68) — один из старейших соборов Парижа. Первую церковь на этом месте построили еще в VI веке: в 885 году ее разграбили и сожгли норманны. Новый храм возвели на пепелище в 1180 году. Потом снесли и его. Ту церковь, которую можно увидеть теперь, начали строить в начале XV века, а закончили только в 1867 году, буквально накануне Коммуны. Необходимость финальной перестройки возникла, поскольку фасад не вписывался в новую топографию Парижа, заданную строящимися бульварами — Маджента и Страсбургским. Но мастера XIX века постарались соблюсти оригинальный стиль пламенеющей готики.
Коммунары, антиклерикалы и богоборцы, по словам Карла Маркса, «штурмовавшие небо», овладели Парижем 18 марта 1871 года, а уже 2 апреля отделили Церковь от государства: имущество конгрегаций национализировали, церкви превращали в народные клубы. Жоржа Дарбуа, парижского архиепископа, взяли в заложники, а 24 мая расстреляли в ответ на зверства контрреволюционеров-версальцев. Хотя у коммунаров были неотложные дела — шла как-никак гражданская война, а под Парижем стояли немецкие войска, — они зачем-то устроили в Сен-Лоран, откуда предусмотрительно сбежали кюре и викарий, даже не обыск, а раскопки.
Зачем они туда вообще полезли? Да вот, отвечали коммунары, решили проверить годами ходившие слухи о странных шумах, доносящихся из собора. Вспомнили вдруг, что десять лет назад одного гражданина, невзначай уснувшего в церкви, разбудили женские стоны. Тогда дело замяли, стоны списали на пьяные галлюцинации гражданина.
Результаты раскопок оказались для коммунаров то ли шоком, то ли невероятным — или ожиданным — подарком. Под алтарем нашлись четырнадцать женских скелетов, у одного из которых сохранились волосы пепельного цвета, и туннель, якобы ведущий в женскую тюрьму Сен-Лазар. У публицистов разыгралось воображение, в том числе сексуальное.
Один из лидеров Коммуны Жюль Валлес (35) безапелляционно утверждал в газете «Ле Кри дю пепле» («Крик народа»): это, безусловно, скелеты монахинь и заключенных, которых садисты-монахи позаимствовали для своих забав в женской тюрьме. Принимая во внимание, что Сен-Лазар, пользовавшаяся жуткой репутацией, славилась прежде всего как тюрьма-госпиталь для лечения венерических заболеваний, смелости развратных монахов можно лишь позавидовать. Валлес реконструировал, точнее говоря, домыслил постигшую женщин участь в духе готических романов о тайнах средневековых подземелий. Статьи Валлеса стоит рассматривать именно в рамках романтической литературной традиции, возродившейся в сугубо утилитарных, пропагандистских текстах. «Этих женщин, должно быть, усыпляли хлороформом, а потом насиловали. Им связывали руки и ноги. <…> Представьте себе эту ужасную сцену, представьте, как эти молодые женщины, эти девушки, завлеченные обманом или надеждой на удовольствие, просыпались здесь: связанные, замурованные, заживо погребенные». Другой журналист пошел еще дальше, сочинив текст от лица жертвы, очнувшейся от дурмана и мучительно задыхающейся под толщей земли: «Потрогайте наши сведенные судорогой, распахнутые челюсти».
Статья Валлеса, перепечатанная в органе Коммуны «Журналь офисьель де ла Коммюн де Пари» (таким образом его версия стала официальной), завершалась назидательно: «Легковерные матери семейств, доверяющие священникам честь ваших детей, приходите посмотреть, что скрывали отвратительные подземелья старинной церкви Сен-Лоран». И они пришли — и матери, и отцы. Толпы, стекавшиеся к церковным стенам поглазеть, как туда врываются комиссары Коммуны, не были разочарованы.
Во второй половине апреля скелеты, загадочные подземелья, «инквизиторские орудия пыток» — железные кровать, корона и корсет, — наставление, как делать аборты, и двести женских платьев обнаружились в церкви Сакре-Кер монастыря Пикпюс и в монастыре Святого Креста. Но, самое главное, из Пикпюса освободили трех монахинь, проведших по десять лет в стальных клетках: сестер Виктуар, Бернардину и Стефани. Да, соглашались коммунары, все они пребывали в невменяемом состоянии, но обезумели уже в заточении. Да и где это видано — тут коммунары были абсолютно правы — обращаться с больными женщинами как с животными, вместо того чтобы передать в руки врачей. В редкие минуты просветления пятидесятилетняя Бернардина вспоминала, что ее морили голодом и ежедневно избивали за желание даже не покинуть монастырь, а повидаться с родными.
Впрочем, коммунары не ограничились готическими фантазиями, а инициировали официальное расследование. Судебно-медицинским экспертом 28 апреля назначили человека, уважаемого и политически нейтрального. Сорокадвухлетний доктор Поль Гаше, проходивший службу в Девятом батальоне национальной гвардии, специализировался на нервных болезнях, диссертацию посвятил меланхолии. Но его имя осталось навечно в истории не медицины, а искусства. Коллекционер и художник, он был другом художников нескольких поколений — от реалистов до постимпрессионистов: Камиля Коро, Шарля Франсуа Добиньи, Эдуарда Мане, Огюста Ренуара, Камиля Писарро, Поля Сезанна. В своем доме в Овер-сюр-Уаз он приютил Винсента Ван Гога, который написал знаменитый портрет доктора и умер после двухдневных страданий на руках у Гаше, пустив себе пулю в область сердца. Впрочем, недавно появилась конспирологическая версия, что художник был убит.
Начинать расследование доктор не торопился: за первым приглашением изучить жуткие находки 30 апреля и 8 мая последовали настойчивые и сухие, если не угрожающие, напоминания. Приступил ли он к делу вообще? Скорее всего, его целиком поглотили новые обязанности главного врача военного госпиталя Сен-Мартен: раненых с каждым днем прибывало.
Коммуна обратилась к иным специалистам. Датированный 3 мая, но опубликованный в «Журналь офисьель» только 16-го, доклад подкрепил обвинения в адрес монахов научными выкладками. Разинутые челюсти жертв и то, что черепа всех скелетов повернуты в сторону вентиляционного отверстия, доказывают: их похоронили заживо. Все жертвы молоды — у всех сохранились зубы. Найденный в захоронении гребень слоновой кости — современного производства. Энтомолог, участвовавший в расследовании, обнаружил насекомое-трупоеда: значит, тому было чем поживиться. Авторы доклада даже взяли на себя смелость идентифицировать одну из жертв: череп со светлыми волосами, очевидно, принадлежал пропавшей несколько лет назад дочери виноторговца с соседней улицы. Более того: жертв было, возможно, еще больше. Под четырнадцатью скелетами обнаружилось еще одно, пересыпанное негашеной известью, захоронение.
Второй доклад, датированный 13 мая, опубликован не был. Его составил престарелый светило Академии медицинских наук, семидесятишестилетний Пьер Адольф Пиорри, автор диссертации «Об опасности, которую представляет для светских людей чтение трудов по медицине» (1816). Восемнадцать (?) беззубых (за исключением одного) скелетов, обследованные им, принадлежали старухам, две из которых страдали от рахита. Их плоть разложилась в незапамятные времена, когда в церквях еще хоронили, — конец этому обычаю был положен за восемьдесят лет до Коммуны.
Похоже, уважаемые эксперты исследовали какие-то разные скелеты.
Между тем набеги на церкви продолжались. 17 мая настал черед Нотр-Дам-де-Виктуар. У церковного порога выложили тринадцать еще смердящих останков, зевакам продемонстрировали найденные женские золотые браслеты и даже — это уже попахивало бредом или стопроцентной фальсификацией — отпечаток ладони, оставленный на стене жертвой, сопротивлявшейся насильникам. Настоятеля арестовали.
Уже 22 мая в горящий Париж ворвались версальцы, улицы покрылись десятками тысяч трупов коммунаров, и жалкие четырнадцать — или сколько их там было — скелетов из церковных подземелий перестали — на фоне немыслимой классовой бойни, вошедшей в историю как «кровавая неделя» — казаться воплощением ужаса. Всякие дискуссии о них были исключены победой контрреволюции. Отныне официальная версия гласила: захоронения фальсифицировали коммунары, чтобы оправдать антицерковные репрессии. За орудия пыток они выдали «ортопедические кровати», а останки — притащили с окрестных кладбищ. Более деликатный вариант той же версии: коммунары потревожили кладбище, на месте которого восстановили церковь после норманнского погрома.
Скорее всего, так оно и было. Хотя кто знает…
P. S. В фильме Богдана Порембы «Ярослав Домбровский» (1976) Валлеса сыграл Морис Готье. Доктора Гаше среди прочих играли Эверетт Слоан («Жажда жизни» Винсента Минелли, 1956), Жан Пьер Кассель («Винсент и Тео» Роберта Олтмена, 1990), Жерар Сети («Ван Гог» Мориса Пиала, 1991).
Глава 26
Северный вокзал
«Графиня» из гестапо (1937)
17 марта 1937 года в 18.00 на Северном вокзале эффектная, подержанная дама, похожая на вамп из голливудского фильма средней руки, двумя выстрелами легко, хотя стреляла почти в упор, ранила в пах отбывавшего в Бельгию графа Шарля де Шамбрена. Будущий академик, граф-литератор, пять месяцев как оставил пост французского посла в Италии. В раскаленной предвоенной атмосфере сомнений в политическом характере покушения не могло возникнуть. Отношения с Италией у правительства Народного фронта и так были хуже некуда. Агенты дуче охотились во Франции за политэмигрантами, политэмигранты — за агентами дуче, тлел пограничный спор, Италия подпитывала фашистский заговор кагуляров (36). Но следствие не отнеслось к «международной террористке», тридцатидвухлетней Магде Фонтанжес, она же — Мадлен Корабеф, она же — по мужу-чиновнику, за которого ненадолго выскочила в семнадцать лет, — мадам Лаферьер, строго: ей даже разрешили ездить из тюрьмы на допросы не в автозаке, а на такси. На суде 29 июля она давала показания в черной соломенной шляпке набекрень и кокетливом черном платье с белой опушкой на воротнике и бантами на рукавах. Магда отделалась годом тюрьмы условно и ста франками штрафа.
Политика имела к покушению косвенное отношение. Политика несколько комического толка, как в кинокомедиях, где соблазненные бесстыдными шпионками опереточные балканские монархи кидали к их ногам свои княжества. Магда мстила графу за то, что он «лишил ее величайшей любви ее жизни». Говоря проще, она сочла графа виновным в том, что ее выслали, даже выставили, из Италии, где она представляла женевскую газету «Ла либерте».
В апреле 1936 года редакция заказала ей интервью с Муссолини. Она была старательной журналисткой, хотя практиковала это ремесло недавно, и, дабы интервью носило эксклюзивный характер, переспала с дуче. А как девушка не только привлекательная и добросовестная, но и прагматичная, продала сразу двум журналам — «Тайм» и «Конфесьон» — статью с броским заголовком «Я была любовницей Муссолини», где цитировала дневник дуче: «После двух часов с Магдой Эфиопия для меня больше ничего не значит».
Легко понять бешенство дуче. Италия завязла на двух фронтах: в Эфиопии не видно конца войне с партизанами, в Испанию огромные силы брошены на помощь Франко. А эта истеричка выставляет его на посмешище перед всем миром. Магда, не понимая, что натворила, еще дважды — в июле и ноябре 1936-го — пыталась пробиться к Муссолини. Министр печати и пропаганды Дино Альфиери кормил ее обещаниями. А полицейский чин осведомил: граф де Шамбрен, которому Магда как на духу рассказала все свои треволнения, предостерег итальянские власти от контактов с ней, ославив агентом французской разведки — «Второго бюро». Оперетта превратилась в светскую мелодраму: попытка — не исключено, что притворная, — отравиться вероналом; прощальное послание дуче — чек на пятнадцать тысяч лир, чтоб было чем расплатиться за гостиницу, и настоятельный совет убираться восвояси; выстрелы в посла.
Возможно, Магда не отделалась бы так легко, но ее защищал Рене Флорио (1902–1975), самый дорогой адвоката эпохи, демон деталей, отличавшийся фантастической памятью и склонностью к афоризмам, окрашенным черным юмором, которому позавидовали бы и сюрреалисты. Он стал звездой, гарантируя богачам развод за неделю, — обычно на это уходило два-три года.
Магда входила в число двадцати тысяч, если верить «Тайм» (1967), его клиентов: причем ко времени публикации этой немыслимой цифры его карьера продолжалась. Только десять из них были расстреляны, а двое, включая чудовищного доктора Петио (38), гильотинированы.
Флорио был одним из любовников Магды: их число неведомо. Таких женщин легче представить на экране, чем в жизни: авантюристка, «золотоискательница». Отец, светский портретист Жан Корабеф, был в ужасе от «подвигов» дочери и испытал колоссальное облегчение, когда она назвалась Фонтанжес в честь любовницы Людовика XIV — выбор, много говорящий о ее вкусе и амбициях. Она немного играла в театрах «Одеон» и Капуцинок, в кино, однажды — в короткометражке Андре Шотена «Ни слова моей жене» (1931) — даже в паре с Фернанделем. Но кинострасти — это так картонно, так пресно. Она предпочла превратить в кино свою жизнь.
Одним из ее любовников был Жозеф Поль-Бонкур, недолговечный премьер, затем министр иностранных дел. Когда они расстались, Магда безуспешно шантажировала его любовными письмами. Она пренебрежительно звала его «мой Робеспьеро»: громыхает с трибуны, а так совершенно безвреден. Магда ошибалась на его счет. Семидесятилетнему Жозефу хватит сил, чтобы 6 июня 1944 года уйти в партизанский отряд. Одно из его писем косвенно уличает Магду в том, что «дневник дуче» — ее творчество. Слова Муссолини об Эфиопии — парафраз гривуазного признания министра: «Если я произнес столь удачную речь о Лиге Наций, то эта Лига, на которую мне наплевать, тут ни при чем. Я просто перепутал ее с твоей восхитительной обнаженной грудью».
Из шантажистки она переквалифицировалась в журналистку: укладывая в постель главных редакторов, добивалась перспективных миссий, так и попала в Рим. Скандал принес желанную славу. Она стала мировым ньюсмейкером, за ней следили «Лайф» и «Тайм». В ноябре 1937 года иммиграционная служба, мотивировав это ее «моральной мерзостью», не выпустила Магду с теплохода «Нормандия» в Нью-Йорк, где она собиралась — забавная параллель с вдовой Ставиского (24) — танцевать в кабаре. Ожидая обратного рейса в карантине на острове Эллис, она дала интервью, где утверждала, что хочет «жить честно».
* * *
Она не заметила, что прошло время оперетт и мелодрам — наступило время трагедий. Высылка из США еще была бесплатной рекламой. Когда — с началом мировой войны — ее стали футболить от границы к границе, Магде стало не до пиара. В сентябре 1939 года ее выслали из Германии. Она нелегально проникла в Испанию — в июне 1940-го ее выдворили на родину, рушащуюся под ударами танков вермахта. Но уже на родной границе, в Байоне, ее упрятали в тюрьму. Выручил абвер: немцы предложили Магде работу в разведке. Почему бы и нет: ей вспомнилась Грета Гарбо в роли Маты Хари. Ее псевдоним — Елена. Прикрытие — корреспондент «Пари суар». География миссий — Брюссель, Марсель, Париж.
«Я служу победителям — немцам, моим друзьям, моим спасителям», — декларировала Магда. Но не ради идеи, а из любви к интригам сливала режиму Виши информацию об итальянской политике. Ее ценность как агента не очевидна. Газета «Либерасьон» (1947) назвала ее дешевой подделкой под Мату Хари. Английский официальный источник заверял: «Количество информации, переданной Магдой нацистам, было одним из самых значительных во всей Европе». В любом случае она вылетела из абвера за эксцессы, несовместные со шпионажем, ее ославили как алкоголичку, наркоманку, истеричку. Но оказалась не на улице, а в постели Анри Лафона, шефа «французского гестапо» (37). Так Магда вошла в одно из самых причудливых порождений мировой войны — сообщество «графинь гестапо».
В общем-то, там ей было самое место.
«Графини» тоже были затянутыми в эпицентр трагедии героинями светских комедий о гостиничных «мышках» — воровках на доверии, щеголявших краденными титулами или выходившими замуж за таких же, как они, изгоев — жиголо, аферистов, карманников, тоже когда-то нарисовавших себе впечатляющую родословную. Или о доподлинных, но нищих русских беженках-аристократ-ках, притворяющихся, что в обморок они падают не от голода, а от утонченности чувств. Впрочем, и до войны их жизнь была далеко не комедией, а если и фарсом, то трагическим.
В оккупированном Париже животная интуиция безошибочно привела их в гестаповский штаб на улице Ло-ристон, 93, где всем было все равно, подлинный у тебя титул или нет, где гудел беспрерывный праздник на крови. Где никто не говорил «После нас хоть потоп», потому, что потоп уже случился, и они пировали на тонущем корабле, и от этого всё — и жестокость, и сладострастие, и ложь, и страх — разрасталось до немыслимых, гротескных масштабов.
Красавица — модель и киноактриса — графиня Мара Чернышева-Безобразова. Маркиза Сильва д’Абрантес — рыжая провинциалка, еще недавно работавшая пишбарышней и продавщицей. Принцесса Эванн Мурузи и «маркиза» де Вьет. Графиня Ильд фон Секендорф и графиня Соня Олинска.
Настоящие шпионки, еще до войны завербованные гестапо, и мифоманки, столь удачно изображавшие шпионок, что получали сроки за измену родине. Отчаянные игроки на черном рынке, настолько не разбиравшиеся в его законах, что или срывали куш, или, потеряв за ночь все, шли на панель. Морфинистки, бисексуалки, нимфоманки, переходившие из постелей гестаповских шишек — Лафон, тщеславный уголовник, любил свежее мясо с голубой, пусть и вымышленной, кровью — в койки их шоферов. Героические, невменяемые, бесчеловечные, несчастные.
Магда, по меньшей мере, никого не убила. А из рук, скажем, Марги д'Андюрен, в 1930-х работавшей на Ближнем Востоке минимум на две разведки, было опасно принять даже стакан воды. Первого ее мужа загадочным образом убили в собственной ванной комнате. Второго, погонщика верблюдов, за которого Марта вышла замуж, чтобы проникнуть в Мекку, она отравила, когда в его помощи отпала необходимость. В гестапо ее привел болгарский грабитель Иванов, выдававший себя за мага. В 1946 году она избежала суда за убийство племянника, которому подарила отравленный шоколад. А через два года ее саму сбросил в море немецкий жулик Ганс Абеле, с которым они перевозили контрабанду в западном Средиземноморье.
Согласитесь, Магда по сравнению с Маргой просто святая.
* * *
В 1944 году Лафона расстреляли, «графини» разлетелись, кто куда успел, а Магда укрылась в родной деревне Пуйеле-Кото на Атлантическом побережье, но в марте 1946 года ее арестовали. Все было гораздо серьезнее, чем в 1937-м: измена родине — не шутка. На помощь снова пришел Флорио: теперь он специализировался на коллаборационистах и военных преступниках, спас от расстрела нацистского посла во Франции Отто Абеца. Несмотря на его красноречие, Магду в январе 1947 года приговорили к пятнадцати годам каторги и пожизненному национальному позору. «Я жалею лишь о том, что вместе с дуче повесили не меня, а Клару Петаччи» — так Магда, восхитительно верная своему стилю, отреагировала на приговор.
Каторга не изменила ее, «национальный позор» не напугал. В 1952 году она вышла под надзор полиции со словами: «Львица выходит из клетки». Презрев предписание жить в Мелуне, исхитрилась открыть в Париже бар под чужим именем, за что в декабре 1954 года ее вновь ненадолго арестовали.
То ли Магда действительно тронулась умом, то ли, не понимая, насколько бесповоротно изменились времена, решила повторить фокус 1937-го, привлечь внимание эффектным покушением. Так или иначе, окончательно освободившись в 1955 году, она пришла на прием к Флорио, вроде бы намереваясь убить его из ревности. Но театр ее жизни окрасился болезненным, жалким комизмом: увидев в приемной картину Мориса Утрилло, Магда украла ее, тотчас попалась, ее признали сумасшедшей. Выйдя из психушки, 1 октября 1960 года она отравилась снотворным в доме своих женевских друзей. Тело транспортировали на родину с сопроводительным документом: «Умерла от незаразной болезни». На ее могиле не написано ничего — нет ни одного из имен, что она переменила за свою жизнь.
P. S. Мэтр Флорио был не чужд кинематографу. Он написал сценарий к фильму Ришара Потье «Обвиняется неизвестный» (1952) и эпизоду сериала Пьера Гутаса «Истина висит на волоске» (1976) и мелькнул в роли «гостя на вернисаже» в «Пленнице» (1968) Анри Жоржа Клузо.
ОДИННАДЦАТЫЙ ОКРУГ
Глава 27
Площадь Насьон
«Черные кожанки» (1963)
На рассвете 23 июня 1963 года площадь Насьон и прилегающие улицы напоминали еще не остывшее поле боя: такого Париж не видел со времен антифашистского восстания в августе 1944-го. Ни одной целой витрины, ни одного не разграбленного магазина, ни одной не разломанной в щепки скамейки. На автомобили, владельцы которых имели несчастье припарковать их накануне, не польстились бы и скупщики металлолома. Сиротливо оголились кафе, лишенные тентов, даривших тень клиентам на уличных террасах. Асфальт устилали осколки стекла и сломанные ветки. Убитых и тяжело раненных не было, но сообщалось об изнасиловании семнадцатилетней девушки, оказавшейся на Насьон той ночью.
Париж схватился за голову, столкнувшись лицом к лицу с новыми гуннами — пресловутыми «блузон ну-ар», «черными кожанками», о которых ранее все слышали, но никто не видел. Воплотился фантом, придуманный журналистами в летний, мертвый сезон новостей 1959-го.
Теперь очевидцы вспоминают о той ночи с ностальгией, как о «нашем Вудстоке» или репетиции студенческого восстания в 1968 году. Вудсток не Вудсток, но 22 июня на Насьон действительно прошел один из первых, если не первый, столь массовый рок-н-ролльный концерт. Точнее говоря, концерт музыки «йе-йе» — так рок именовали во Франции. Ее храмом с 1959 года была передача «Европы-1» «Салю, ле копэн» — «Привет, чуваки». Она выходила в семнадцать часов, так что школьники успевали дойти до дома и добежать до радиоприемников. Название мгновенно стало паролем и брендом: в 1961 году одноименный альбом записал Джонни Холлидей, в 1962-м возник одноименный журнал, тираж которого за год взметнулся с пятидесяти тысяч до миллиона. Его годовщину издатель Даниель Филиппачи и решил отметить в 21 час 22 июня 1963 года грандиозным бесплатным концертом с участием всех национальных поп-кумиров: Холлидея, Сильви Вартан, Ришара Антони, Даниеля Жерара, Майка Шэннона, «Черных носков» — «Лэ шосетт нуар» и «Диких котов» — «Лэ ша соваж».
Дату выбрали расчетливо — накануне старта велогонки «Тур де Франс», которая надолго стала бы для французов главным событием, затмив любое шоу. Место — тоже. Просторная площадь — «намоленное» место для гуляний. В ее центре возвышается «Триумф Республики» (1899) скульптора-коммунара Эме Жюля Далу: Республику на колеснице, влекомой двумя львами, сопровождают в светлое будущее гении Свободы, Труда, Справедливости и Изобилия. Республика обращена лицом к площади Бастилии, и символический маршрут Бастилия — площадь Нации давно стал привычным для народных манифестаций.
Как раз вокруг памятника и возвели подиум. Не на том ли самом месте, где 26 июля 1660 года стоял трон, на который на празднестве в честь его брака с Марией Терезой Австрийской взошел Людовик XIV? В честь этого события площадь назвали площадью Трона, пока великая революция не переименовала ее в площадь Низвергнутого Трона. Дурное предзнаменование.
Да и музыкальные ассоциации, навеваемые площадью, не радовали. В разгар якобинского террора здесь гильотинировали не только поэта Андре Шенье и монахинь-кармелиток, но и — 13 июля 1794 года — композитора Жосса Франсуа Жозефа Бено. Да, еще, уже совсем недавно — 1 мая 1953 года — именно на Насьон 260 полиция расстреляла мирных демонстрантов-алжирцев, убив семь человек: эта бойня стала уроком классовой ненависти для революционного гангстера Пьера Гольдмана (30).
Филиппачи был великолепным организатором: тысяча стульев, отделенных от партера, предназначалась для ВИПов, специальный самолет к началу концерта доставлял Холлидея и Вартан с киносъемок в Ниме. Точнее говоря, Филиппачи был бы великолепным организатором, если бы не сущий пустяк: его представления о грандиозном концерте разошлись с реальностью. По его собственным словам, он рассчитывал на двадцать-тридцать тысяч зрителей. Пришли то ли сто, то ли сто пятьдесят тысяч: это был триумф «Чуваков», неумолимо обернувшийся стихийным бедствием, если не катастрофой.
Ладно бы, такое действо происходило в Париже впервые. Но ведь были прецеденты: 18 ноября 1961 года на Третьем рок-фестивале во Дворце спорта выступление Винса Тейлора было сорвано, в зале не осталось целых сидений, а полиция, не церемонясь, охаживала публику дубинками.
И на сей раз ситуация вышла из-под контроля трех тысяч полицейских задолго до первых аккордов. Крыши и фонари облепили подростки. По двадцать-тридцать человек — фотографии тому свидетельство — взгромоздились на деревья, не выдерживавшие такой тяжести. Шестеро парней, как заправские циркачи, повисли на несчастном светофоре.
Музыканты просто не могли попасть на подиум. Холлидею и Вартан пришлось переодеваться в сценические костюмы в ближайшем комиссариате, пробиваться к сцене — на полицейском фургоне. Пытаясь разогнать облепивших и раскачивавших фургон тинейджеров, страж порядка вылез было на капот, но, увидев невменяемое людское море, по-обезьяньи увернулся от тянущихся к нему рук и заполз обратно через боковое стекло. Шпана радостно скакала по крыше фургона.
Зрители, все громче скандировавшие «йе-йе», «йе-йе», одновременно и не пропускали звезд к сцене, и бесились от того, что концерт никак не начинается. Наконец со сцены разнесся «Rock around the clock». Пошел вразнос «черноногий» Анкони: «О да! Посмотри-ка, я твистую, и танцую мэдисон и босанову, ча-ча-ча!» Холлидей — в танцующем кольце ворвавшихся на сцену девиц — пел уже под аккомпанемент разлетающихся вдребезги витрин.
Праздник продолжился до утра. Активных погромщиков было не так уж и много: примерно пятнадцать шаек по двадцать-тридцать человек — дети Бельвиля или Жуанвиля. Теперь Бельвиль — самый что ни на есть Париж, а тогда еще считался пригородом. Историю Парижа XX века вообще можно писать как историю страха благополучных горожан перед молодежью постепенно отодвигающейся от центра города «зоны». Ну, или перед молодежью вообще. «Юманите» 4 января 1960 года писала о «войне с молодежью», точнее говоря, с рабочей молодежью — после того, как в Жуанвилье «флики» застрелили семнадцатилетнего Даниэля Л’Эноре. Его убили, «потому что он пел, потому что он был счастлив и свободен в новогоднюю ночь со своими друзьями (газета употребила термин „копэн“ — „чуваки“. — М. Т.).Даниэль упал на мостовую, и его песни умерли вместе с ним, как умерли песни Гавроша». А 20 ноября «Юманите» приветствовала фанатиков рока, из которых никакими дубинками не выбить «яростное желание жить в мире» (обыграв название фильма Николаса Рея с Джеймсом Дином «Бунтовщик без причины», вышедшем на экраны Франции как «Ярость жизни». — М.Г.), и едва ли ни сравнила их с алжирскими повстанцами.
С течением времени менялись лишь имена, которые общество давало молодежной угрозе. В 1900-х она материализовалась в образе уличных бойцов, хулиганов и сутенеров — апашей (49), в 2000-х — в потомках иммигрантов, жгущих автомобили, а в 1960-х — в «черных кожанках».
В 1959 году пресса называла их с американским акцентом: «гангами» — то есть бандами — «обманщиков». (Это уже национальная ассоциация с нашумевшим фильмом Марселя Карне «Обманщики» о циничной, опасной для самой себя, беззащитной молодежи.) Потом — «гангами черных кожанок». Потом — более патриотично, без всяких там американизмов, — «бандами черных кожанок».
Сначала судачили о бандах по сто и более человек.
27 июля 1959 года «Франс суар» назвала цифру «десять тысяч» в статье о стрелке между группировками, не поделившими территорию, в сквере Сен-Ламбер, что в Пятнадцатом округе. Оппоненты, впрочем, не стали резать друг друга, а, объединившись, закошмарили прохожих и лавочников. Потом заговорили уже о пятидесяти тысячах «волчат», вооруженных велосипедными цепями и кастетами, нагло не желающих вкалывать на заводах Рено, опознающих друг друга без слов — по черным кожаным курткам, как апаши — по каскеткам и наколкам.
Пресса раскрыла жуткие обряды инициации этих поклонников Джеймса Дина, Марлона Брандо и Бадди Холли. Новобранец должен был, к примеру, плевать на прохожих или с особым цинизмом опрокинуть лоток уличного торговца помидорами. Прозвучала, как водится, сексуальная нота: журналисты писали об атаманше Берте, не иначе как вспомнив легендарную маруху апашей Амели «Золотую каску» Эли.
Газеты, словно только и ждавшие погрома, в понедельник, 24 июня, булькали от ярости. «Фигаро» задавалась риторическим вопросом: «В чем разница между твистом и речью Гитлера в рейхстаге?» И сама же отвечала: «Ни в чем, кроме некоторой музыкальности». «Пари пресс» издевалась над слоганом концерта, переиначив его в «Привет, ублюдки»: «Существуют полиция и суды. Пора использовать их, пока варвары с площади Насьон не истребили будущее нации». Благодушно по сравнению с ними отреагировал президент де Голль: «Молодым некуда девать энергию, пусть строят дороги». Когда же 6 июля в «Ле монд» о «черных кожанках» и погроме на Насьон как о феномене культуры, знаменовавшем выход на авансцену общества молодежи в качестве новой, самостоятельной силы, задумался выдающийся социолог Эдгар Морен, страсти улеглись. Такова благословенная французская традиция: когда хулиганство становится объектом философской рефлексии, оно перестает быть хулиганством.
Но Франция не была бы Францией, если бы отнеслась к новым апашам со звериной серьезностью. В июле 1959 года в рубрике вопросов и ответов журнала «Эль» появилась переписка, заставляющая стонать от умиления. Читательница спрашивала: «Я состою в банде „черных кожанок“ и люблю парня — тоже из банды. Я думаю, что не безразлична ему, но наши правила запрещают флирт между членами банды. Дорогая редакция, что ты можешь мне посоветовать? Грустная „кожанка“». Дорогая редакция ответила: «Смени цвет куртки и покинь банду. Вам обоим не надо подчиняться ее правилам. Между нами говоря, они тираничны. Если уж и подчиняться каким-то правилам, то лучше скаутским. У скаутов вожатая имеет право любить».
P. S. «Кожанкам» посвящены «Асфальт» (1959) Эрве Бромберже, «Пустырь» (1960) Марселя Карне и «Зеленые сердца» (1966) Эдуарда Лунца. Фильм Жана Эрмана «Дурной дорогой» (1963), снятый в шокирующей манере киноправды, вышел в искалеченном цензурой варианте. Режиссера обвинили в том, что нападение героя на прохожего было настоящим преступлением, совершенным 264 по его заказу.
ДВЕНАДЦАТЫЙ ОКРУГ