/ Language: Русский / Genre:sf,sf_action,sf_space,sf_social,

Жёлтая Линия

Михаил Тырин

Черт знает до чего может довести желание вырваться из однообразия будней! Для Бориса Еникеева подобное стремление обернулось еще более страшной каторгой. Ледяные просторы чужой планеты, а затем чудовищные болота Водавии — и война, огонь, кровь и ежедневный смертельный риск. А в награду справедливая Космическая Цивилизация, солдатом которой стал Борис, щедро наделила его, как и каждого своего подопечного, миской баланды и мечтой о светлом будущем. Но изощренный земной ум всегда найдет выход… Озон

Михаил Тырин

ЖЕЛТАЯ ЛИНИЯ

Пролог

Пустая, покрытая снегом дорога блестела в свете луны. С обеих ее сторон громоздились кочки замерзшего болота, кое-где торчали спутанные голые кусты и чахленькие деревья. Все здесь казалось мертвым. Лишь два или три огня неверно мерцали где-то вдали, почти на горизонте.

Он смотрел на эти огни, думая о жилье, о теплых стенах, о сытном ужине.

Окоченевшие руки ничего не чувствовали, рваная осенняя куртка почти не спасала от мороза. На клочковатой бороде, на бровях и ресницах белел иней. Звенящий пар вырывался изо рта при дыхании и надолго повисал в неподвижном воздухе.

Он был один на этой дороге. Он шел, хотя ему некуда было идти, и его не ждали ни в одном из домов, где топили печь и накрывали на стол. Ноги болели от усталости. Все чаще ему приходилось останавливаться, чтобы просто постоять, собраться с силами. Уже несколько раз он падал от усталости.

В замороженном воздухе вдруг повис звук мотора. Он был еще далеко и нарастал очень медленно. Но наконец две белые фары полыхнули из-за поворота. Он повернулся и, не удержавшись, снова упал на дорогу.

Скрипнули тормоза, колеса прошуршали по снегу. Гулко стукнув, открылась дверь грузовика, и чей-то неразличимый силуэт высунулся из кабины.

— Эй! — послышался хриплый, чуть испуганный голос. — Ты чего там?

— Ну, что он? — спросил второй человек в кабине, водитель. — Живой?

— Не знаю… Лежит. Эй!

Человек наконец не выдержал и выбрался из кабины. Осторожно и с опаской подошел к лежащему.

— Может, машина сбила? — предположил его напарник.

Человек тронул лежащего носком ботинка. Тот зашевелился. Поднялся с большим трудом, сел.

— Возьми… — еле слышно проговорил он и вытащил из-за пазухи мятый лист бумаги.

Человек машинально взял лист, отступил на пару шагов.

— Живой, — сказал он. — Бомжина какой-то. Наверно, пьяный.

— Ну, поехали, — сразу заторопился водитель. — Менты в гараж поедут — подберут. Поехали.

Хлопнула дверь кабины, грузовик дернулся и укатил, оставив медленно клубящееся облако дыма. Он наконец поднялся и, шатаясь, побрел дальше.

— Что там у тебя? — спросил водитель, покосившись на бумагу.

— Где? А-а, это… Не знаю. — Человек чиркнул зажигалкой, поднес лист к глазам. — Та-ак… “Универсальный рецепт… рецепт счастья”. Чушь какая-то…

— Выкинь, — безразлично отозвался водитель. — Может, она заразная.

Счастье, блин…

Смятый листок упал на снег. Колючие зимние звезды равнодушно подмигивали в вышине.

А он снова поднялся и тяжело зашагал вперед. Ему еще много предстояло сделать, хотя и некуда было идти.

Часть I

ТРУЖЕНИК

Не люблю подавать нищим. Не люблю замедлять шаг, лезть в карман, выскребать мелочь… Особенно у всех на виду. Мне кажется, есть в этом какое-то стыдное позерство. Все равно что останавливаться посреди дороги и вразмашку креститься, увидав церковь.

Не люблю подавать нищим, тем более настырным, которые смотрят в глаза, клянчат или еще хуже — начинают преследовать. В конце концов, имею я право просто идти по улице, чтобы их жалобные глаза не точили мою совесть?

И, как назло, именно такой — настырный, надоедливый, крикливый бродяга

— увязался за мной, когда я выскочил из троллейбуса и, вжав голову в плечи, заторопился по тротуару.

Валил отвратительный липкий снег, застревал в волосах, в моих дырявых ботинках хлюпало. Осень начиналась с уютного листопада и задумчивого тускнеющего солнца на ясном небе, но вдруг словно обозлилась, скурвилась и что есть сил принялась хлестать город холодными ливнями и снегопадами-однодневками, замешенными на крутом ветру.

Я торопился домой, хотя там было не лучше. И тут вдруг привязался он: заросший, беззубый, трясущийся с похмелья. Он что-то ныл, хватая меня за плащ, а я даже не мог огрызнуться. Мне просто не хотелось поворачивать голову и открывать рот — казалось, от этого станет холоднее. Я надеялся, что он отцепится сам.

Он не отцеплялся, и это становилось невыносимо. Я повернул к дверям хорошо знакомой мне пивной, хотя до моего подъезда оставалось шагов пятьдесят. Просто хотел поскорей отделаться от деда. И от снега.

— Возьмите… — плаксиво простонал дед. — Возьмите же!

И в последний момент, представьте себе, он успел сунуть мне в руку грязный и мятый листок с расплывшимися чернилами. Я заметил, у него осталась целая пачка таких же листков. Морщась от брезгливости, я взял бумажку кончиками пальцев — лишь бы он отвязался — и нырнул за тяжелые двери заведения, которые моментально отгородили меня от снега, холода и приставаний полоумного бродяги.

Внутри было душно и темно. На меня равнодушно взглянул из-за прилавка бармен по имени Вася. Я ничего о нем не знал, кроме имени. А он не знал моего имени, зато знал все остальное. Он видел, как я одеваюсь — и зимой, и летом, он наблюдал, как я отсчитываю последнюю мелочь, сдувая с нее прилипчивый карманный мусор… Он, наконец, видел, с кем я пью. Бармены часто бывают очень наблюдательны. Недаром половина из них — осведомители.

Я не мог просто войти и выйти. Скромное достоинство небогатого человека не позволяло выглядеть чудаком, жалким созерцателем ценников. И у меня были деньги — как раз хватило бы на пару кружек. Правда, деньги эти я взял в долг, чтобы отремонтировать ботинки.

Пока неторопливая пивная струйка заползала в кружку, я огляделся. Из четырех “стоячих” столиков три заняты. Несколько военных курсантов энергично жестикулировали и гудели неверным сиплым баском, свойственным для взрослеющих мальчишек. Две девицы жадно курили, почти не разговаривая. Толстый щекастый усач неторопливо хлебал из кружки и высокомерно оглядывал публику. Все как обычно.

Я встал за свободный столик спиной к остальным. Пива совсем не хотелось, хотя говорят, у пьющих мужчин так не бывает. Хотелось домой. Хотелось обернуть мокрые холодные ноги полотенцем и включить телевизор.

— Можно? — кто-то поставил рядом свою кружку.

— Пжалста, — буркнул я, даже не поворачивая головы.

Что-то было не так. Что-то беспокоило, как камень в ботинке. И тут я понял: бумажка! Я не избавился от грязного листка, который сунул мне бродяга.

Кажется, я положил его в карман вместе с остатками денег.

Так и есть. Прежде чем выкинуть эту гадость, я все же взглянул на чернильные каракули. Я разобрал: “Очарование и разочарование. Дневники утомленного странника, прилежного труженика, храброго солдата, образцового гражданина…”

Так и есть, дед оказался сумасшедшим. Я даже побрезговал комкать бумажку, просто разжал пальцы.

— Извините… — Мой сосед нагнулся и поднял ее. Я мысленно фыркнул, а незнакомец прочитал первые строчки и вдруг расхохотался.

— Чертова судьба, — сказал он.

Я наконец посмотрел на него. И остолбенел.

Я знал этого человека. Я часто видел из окна, как он подъезжает к соседнему дому в длинной белой иномарке с мигалкой. Как холуи выносят за ним ящики с вином или пивом. Как тонконогие дамочки в мехах скрываются с ним под козырьком подъезда.

Я, выглядывая из своего окна, тихо, исподтишка ненавидел его: сытого, самоуверенного, держащего весь мир в кулаке.

И сейчас, стоя в этой довольно грязной пивной, он был одет в прекрасное кашемировое пальто, а на пальцах топорщились перстни. И даже его лысина, окруженная коротким стриженым венцом, казалась чем-то очень дорогим, значительным и роскошным, словно подлокотник кожаного дивана.

Как он здесь оказался? Как его угораздило переползти сюда фактически с другого конца жизни?

Он отпил из кружки, поморщился. Так-то, знай, сука, чем народ живет…

— Вам не кажется, — сказал он, задумчиво глядя на курсантов, — что вот эти полосы на их лбах… Я имею в виду следы от фуражек…

— Ну? — изрек я без особого дружелюбия.

— Они похожи на следы трепанации. Кажется, что этим мальчикам сделали типовые черепно-мозговые операции, чтобы они стали офицерами.

К чему, интересно, он это сказал?

Он еще раз взглянул на бумажку, повертел ее, потом кисло улыбнулся.

— Что там такого смешного написано? — спросил я.

— А чего ж сами не прочитали? — Он исподлобья взглянул на меня. — Брезгуете людьми? Напрасно, вами тоже могут побрезговать.

Он сказал это с таким убеждением, будто им самим уже кто-то начал брезговать.

И меня вдруг разобрала тихая едкая злость. Так же, наверно, парижская голь злопыхала и веселилась, глядя на страх и унижение аристократов, когда их тащили к гильотине.

— Что? — ядовито сказал я. — Жизнь дала трещину?

Он печально взглянул на меня. Вздохнул:

— Да.

Что ж, каплю сочувствия ему удалось из меня выжать. Очень маленькую каплю.

— А я, представьте, в этой трещине с самого рождения ползу.

— Не преувеличивайте. — Он снисходительно качнул головой. — У вас было безмятежное детство, у вас были веселые студенческие деньки…

— Что, так заметно?

— Пять курсов — на лбу написано. — Он тонко улыбнулся.

— Четыре с половиной. Меня выгнали.

— Соболезную… За дело хоть выгнали?

Я промолчал. Он тоже молчал, с тоской глядя в пустоту. Он о чем-то раздумывал, следы этих раздумий ясно проступали на его широком холеном лице.

Ему не нужен был я, не нужен этот бар, не нужно пиво. Он жил сейчас где-то внутри себя.

— И тебе здесь нравится? — неожиданно спросил он.

— Терпеть не могу, — признался я.

— Пошли ко мне.

— Что-о?!!

Я подумал, что ослышался. Но он смотрел на меня и действительно звал с собой.

— 3-зачем? — растерялся я.

— Там есть кое-что получше, чем это… — И он флегматично вылил содержимое кружки под стол. Бармен Вася отметил этот факт лишь быстрым косым взглядом.

Проклятое мое безволие. На кой ляд, спрашивается, я согласился? Спору нет, интересно из простонародной забегаловки попасть в дом новой аристократии, посидеть в ее креслах, попробовать, что она ест и пьет.

Это приятно. Но кем я там буду? Дворовой собачонкой, которую пригрели из жалости. Черт побери, какой ему во мне прок, неужели не с кем больше выпить?

Проклятое безволие. Через минуту я семенил за ним через дорогу, пряча лицо от мокрых хлопьев снега. Сердце манил уют пушистых ковров, нежные объятия дорогой мебели, а если повезет, то и огонь камина.

— Так за что тебя выперли с пятого курса? — спросил он.

— Я не ходил на экзамены. Я был занят. Ночью я писал, а днем отсыпался.

Мне очень нужно было это дописать.

— Стихи, что ли?

— А что, это тоже на лбу написано?

Он покачал головой и что-то пробормотал. Кажется: “Везет мне сегодня на идиотов”.

Под козырьком подъезда он набрал код на замке и приложил к нему серебристый магнитный пятачок. Задвижка щелкнула, мы вошли в подъезд. Это был хороший дом. Здесь не воняло куревом, кошачьей мочой и пищеотходами.

Прозрачная коробка, лифта в стеклянной шахте поползла по стене. В лифте пахло чем-то таким… не знаю, как сказать. Новыми вещами — вот! Так пахнет из коробки с телевизором, который вы только что принесли из магазина. Вы смотрите на него и еще не верите, что эта замечательная, совсем еще новая, сработанная умелыми руками вещь отныне будет стоять в вашем доме. Запах новых вещей — больше, чем просто запах.

Лифт шел быстро. Я смотрел, как двор, и люди, и машины становятся все меньше, меньше….

И вдруг показалось, что я взлетаю. И не просто взлетаю, а улетаю от этой земли и от этой жизни, улетаю навсегда в стеклянной капсуле с мягкими кнопками, мелодичными звуками в динамике и мерцанием разноцветных лампочек.

Наваждение прошло, когда мы оказались наконец в квартире. Она была большая и, наверно, очень роскошная, но совершенно пустая. В гулких светлых комнатах я обнаружил только пару стульев, тумбочку, да еще повсюду раскиданные картонные коробки.

Правда, на паркете обозначились следы от мебели. А на стенах зияли дыры — от полок или, может быть, даже от картин.

Целая шеренга непочатых бутылок с выпивкой ожидала нас у стены. Мой нежданный собутыльник, не снимая пальто, опустился на стул посреди огромной комнаты и жестом предложил мне поступить так же. Я сел, малость обалдевший.

Он начал разглядывать меня, чуть искоса, со скептической миной на лице.

Закурил, медленно шевеля сигарету в толстых пальцах.

— Значит, поэт… — вздохнул он. — Это сейчас профессия такая?

— Нет, это призвание. А профессия — рабочий в театре.

— Рабочий в театре, — старательно проговорил он и расхохотался. — Слесарь муз! Регулировщик вдохновения! А за это платят зарплату?

— Я получал в четыре раза меньше жены-учительницы.

— Почему “получал”? Больше не получаешь?

— Больше нет жены.

— А, ну это естественно… Что еще скажешь?

Я пожал плечами.

— Ну ладно… — Он раздавил окурок на полу и потянулся за бутылкой.

Займемся делом.

Мне достался хрустальный бокал с отбитой ножкой — сугубо утилитарный предмет. Выпить и положить рядом, больше ничего с ним не сделать.

— За встречу! — Он качнул своим бокалом, целым. — Моя фамилия Щербатин, Роман.

— Я — Еникеев, Борис.

— Еникеев Борис… — пробормотал он. — Не слыхал я про таких поэтов. Борис Еникеев. Беня…

— Меня так звали в школе. — Я насторожился.

— Естественно. Пей, Беня. Мы заели теплую водку яблоками, заполняя паузу их тихим хрустом.

— А вы чем занимаетесь? — спросил я.

— Давай-ка на “ты”. Нам еще долго тут… — Он покосился на запас спиртного. — Что ты там говорил?

— Чем ты занимаешься?

— Я адвокат. Специалист по международному праву.

— Звучит здорово. Только, наверно, скучно.

— Нет, ничего. Когда надо что-то или кого-то провезти через несколько границ и не вляпаться в неприятности — зовут меня. Бодрит, знаешь ли. Вернее, бодрило…

— А что?..

— А ничего! — оборвал он и со злостью перевернул бутылку в бокал у немало расплескав на свое пальто. — Пей, Беня!

Мы начали пить джин, от которого меня вдруг очень здорово зашатало на стуле. Потом кончились яблоки. Щербатин куда-то позвонил, и некто в синем комбинезоне принес коробку с копчеными курицами. При этом у Щербатина возникли, как я понял, проблемы с наличностью, и он отдал гонцу один из своих перстней.

Затем как-то неожиданно оказалось, что мы сидим почти в обнимку и наперебой рассказываем о своей жизни, о бабах-стервах, от которых много натерпелись, о начальниках-свиньях, о друзьях-предателях и даже о соседях-склочниках.

Я уже забыл, что с Щербатиным мы познакомились в пивной несколько часов назад, мне чудилось, что мы старинные друзья, и поэтому я болтал много лишнего, скрипел зубами, махал кулаками, хорошо, что не плакал.

Затем мы начали было петь, но тут же со всех сторон нам начали колотить в батарею, и тогда я решил почитать Щербатину свои стихи.

Он слушал, прикрыв глаза, чуть кивая и покачивая в такт бокалом, потом сказал:

— Боже, какая белиберда. Неужели тебе хотелось тратить на это время?

Я только сокрушенно мотал головой и сжимал кулаки, поэтому Щербатин погладил меня по плечу и успокоил:

— Не переживай, ты не единственное ничтожество на этом свете, я тоже теперь пустое место.

Мы еще выпили, и его вдруг понесло. Он принялся бегать по квартире, орать в окна, а затем схватил телефон и начал звонить девочкам. Девочки приехали на удивление быстро, словно ждали, но, увидев пустую квартиру, потребовали деньги вперед. А потом устроили скандал: Щербатин пытался расплатиться с ними телефонной чип-картой, и можно себе представить, куда он эту карту собирался им засунуть. Он еще орал: “Ночной тариф — пять центов минута! Требую посекундной тарификации!..”

Девочки уехали, я не успел даже их толком разглядеть. Мы снова принялись пить и плакаться друг другу в жилетку. Мы разбили оба бокала, а я вдобавок кокнул две еще не пустые бутылки, поэтому Щербатин сам поил меня из горлышка.

— Щербатин! — стонал я. — Мне все обрыдло, я хочу назад, в детство. Там было будущее, там были надежды. Все только начиналось, а сейчас — кончается!

— Беня, Беня… — вздыхал он. — Пей, маленький, и не печалься. Ничего не поздно начать заново.

— Щербатин, тебе доводилось когда-нибудь так облажаться, что жить не хочется, видеть никого не хочется? Скажи, было?

— Было, Беня, было. Мне хотелось куда-нибудь скрыться, уехать, стать моряком или лесорубом, только бы подальше от старых неудач. Ты готов стать моряком или лесорубом?

— Кем угодно, Щербатин! — клялся я. — Главное — самим собой. В любую глушь, в любую дыру — хоть завтра! Мне нечего тут терять.

— И мне уже нечего, Беня. Знаешь, сегодня я позавидовал тому бродяге, который пристал к тебе на улице. У него ничего нет, ему ничего не надо. У него есть жизнь и, может быть, мудрость, которой он хотел с тобой поделиться. Он в другом мире. Давай и мы сбежим, Беня?

— Куда? Везде одно и то же дерьмо.

— Ничего, Беня, найдем место почище. Главное — решиться.

— Да, Щербатин, истиная правда. — Я бил себя кулаком в грудь. — Надо решиться — раз в жизни. Сколько раз мне хотелось, чтобы мой дом сгорел, а вместе с ним — все чертовы справочки, документики, счета за газ и свет, письма, тряпье, которое жалко выкинуть. А еще лучше спастись с тонущего корабля, чтобы все дрянь потонула — а жизнь осталась…

И я начал молоть какую-то чушь о том, как хочу утром распахивать окно, и вдыхать запах леса, и исписывать груды листов, так чтоб перо догоняло мысль, и завтракать деревенским молоком и свежим хлебом, и думать думы над обрывом, глядя в синюю даль…

— Щербатин, я хочу говорить, что я поэт, а не разнорабочий. Почему эти свиньи при слове “поэт” сразу отодвигаются и смотрят, как на кретина?

— Мы сбежим от этих свиней, Беня… Сбежим, прямо сейчас. Есть у меня лазейка. Они нам еще позавидуют. Только не говори завтра, что сам не хотел этого.

— Хочу, Щербатин, очень хочу, — неистово клялся я. — Вывези меня из этого дерьма, помоги все начать заново.

— Помогу, Беня, помогу….

Он неверными шагами направился к телефону, но тот оказался разбит — не помню, когда это мы успели. Тогда он принялся лазить по карманам и наконец нашел мобильник. Грузно уселся на подоконник, набрал номер.

— Привет, это я… Про должок помнишь? Только нас двое. Что? Не скупердяйничай…

Я вдруг заметил, что он крутит в пальцах ту грязную бумажку, которую сунул мне бродяга. Впрочем, мне уже было плевать.

— Ну, хватит спорить, вызывай своих замораживателей… — наговаривал Щербатин в трубку. — Что? Не замораживатели? А кто? Ах, обезвоживатели…

Меня уже терзала зевота, переходящая в тошноту, в висках ломило. Я старался не думать о том, как буду себя чувствовать завтра.

— Все! — объявил Щербатин и со сладострастием рассадил телефон о стену.

Посыпались детальки.

Но и этого ему показалось мало. Он порылся в груде хлама на полу и нашел, кажется, тюбик губной помады. И этой помадой написал прямо на обоях слово из шести букв, означающее в экспрессивной форме окончание чего-либо. И поставил жирный восклицательный знак.

— Все, Беня! Ложись, отдыхай, о нас позаботятся.

Я, идиот, даже не попытался что-то прояснить. Я был доволен, что кто-то в очередной раз за меня все решил.

Я очнулся лишь на минуту и увидел над собой человека в голубом халате.

— Спокойно! — Он улыбнулся и ввел мне в плечо иглу шприца.

— А-а-а-а!!!

***

Чей-то жуткий крик привел меня в чувство. Впрочем, оказалось, ору я сам.

И, пожалуй, было от чего орать.

Мне казалось, что меня ломают на куски. Тело мое стало каким-то жестким, несгибаемым, будто хлебная корка. От малейшего движения — невыносимая тупая боль в мышцах и суставах. Вдобавок, было холодно. И, кроме того, я был совершенно голый.

— Девятое удаление, — послышался рядом незнакомый голос. — Не думаю, что ближе.

— А я что говорил? — присоединился еще один незнакомец. — Таких словечек, честно говоря, я еще не слышал. Не долетали до наших мест.

Они как-то странно разговаривали. Я вроде бы понимал смысл, но отдельные слова не мог бы даже повторить. Впрочем, мне было не до этого. Мне было плохо.

Я лежал в холодной металлической ванне с высокими бортами, заполненной сантиметров на пять водой. Помещение тоже оказалось холодным и голым. Здорово смахивало на старый склад — кривые стены из листового железа, потеки ржавчины, пятна краски, известки.

— Добавь соли, пусть еще поорет, — вновь заговорили рядом.

— Не думаю, что он скажет что-то новое. Пусть отмокает себе на здоровье…

Тут вдруг раздался гул, он стремительно нарастал, и все вокруг затряслось.

Я почувствовал, как моя ванна вибрирует, стало страшновато. Неподалеку застучали быстрые шаги, затем послышался сварливый женский голос:

— Хватит бездельничать! Поднимайтесь, новый транспорт пришел, нужно освобождать места.

Зашаркали ноги, зашуршала одежда. В моей голове тем временем зашевелились туманные воспоминания о пустой квартире и куче бутылок. Я подумал, что, видимо, попал в какой-то изуверский вытрезвитель. Пора было выбираться.

Собравшись с силами, я схватился за края ванны и сел. И тут же снова заорал — мне показалось, что спина хрястнула пополам.

— О! Уже готовый!

На меня смотрели трое худых небритых мужиков в серых робах. На вид — типичные узники концлагеря. Неподалеку стояла и тоже смотрела женщина. Тоже в робе, но в темно-зеленой.

— Займитесь им, — сказала она и, повернувшись, зашагала между двумя рядами металлических ванн, таких же, как моя.

— Вылазь, — хмуро сказал один из “узников” и взял меня за локоть. То ли хотел помочь, то ли боялся, что убегу.

Я перебрался через край ванны и встал на холодный каменный пол. С меня текла вода. Ноги тряслись и едва держали вес тела. От холода я обхватил себя руками, но это ничуть не помогло.

— Бери вот… — буркнул второй “узник”, протягивая мне бумажный мешок с одеждой.

Я начал поспешно натягивать широкие штаны и куртку из довольно грубой серой материи. Вместо пуговиц — четыре шнурка-завязки. И обувь — два мягких сапожка из эластичного материала, чего-то среднего между кожей и резиной. И еще в комплекте имелись два белых бумажных носка.

Стало теплее. Я закутался в куртку, и тут в другом конце помещения кто-то истошно заорал. Раздался гулкий удар — видимо, другой бедолага стукнулся головой о стенку ванны. Наконец, эта голова показалась над краем ванны и затряслась, выплевывая какие-то неистовые ругательства. Двое доходяг вразвалочку направились туда.

— Сам дойдешь? — спросил меня оставшийся. — Или довести?

— К-куда? — выдавил я каким-то чужим голосом.

— Вон туда, — он кивнул на дверь в конце помещения.

— П-постараюсь… А что там?

— Иди, иди…

Я поплелся к двери, хватаясь за края железных ванн. Все они оказались пусты. И лишь у самого выхода я заглянул в ванну, где лежал человек. Он был невероятно худым, скрюченным, с тонкими узловатыми конечностями. На дне ванны блестело немного воды, пахло химикатами.

Здесь была очень странная архитектура. Никаких тебе четырехугольных комнат и прямых коридоров. Я, выйдя за дверь, оказался на стыке нескольких переходов, подходящих под разными углами. Стены стояли вкривь и вкось, даже голова пошла кругом. Пожалуй, ребенок мог бы выстроить из кубиков что-нибудь получше.

Но скорее всего эти чертовы катакомбы много раз перестраивались, росли и видоизменялись. Большинство старинных зданий имеют запутанные ходы и несуразные комнаты, потому что каждый следующий хозяин привносит что-то новое.

Я куда-то пошел, опираясь о стену. Не прошло и минуты, как я очутился в очень странном месте.

С первого взгляда казалось, что это инкубатор для уродцев. Длинное помещение было заполнено мелкими ячейками на манер пчелиных сот. В каждой — скрюченное голенькое существо с большой головой и тоненькими прижатыми лапками.

Кожа — серая, сухая, как бумага. Носики, словно клювы, а под ними — торчком неприятные несоразмерно крупные зубы.

Здесь был душный влажный воздух и запах закисшего белья. По ржавым металлическим стенам бежали ручейки оседающей воды. Под ногами скользило.

— Почему не на разгрузке?! — грохнул вдруг за моей спиной властный мужской голос.

Я беспомощно оглянулся. Рослый угрюмый мужчина в зеленой робе глядел на меня, сверкая глазами.

— А? — только и смог проговорить я. Он, кажется, что-то понял, разглядев меня получше.

— Моченый… — с досадой проговорил он. — Как ты здесь оказался?

— Я… я не знаю.

— Ты должен был идти по желтой линии. — Он кивком показал на пол, где действительно тянулись разноцветные линии-дорожки. — Твое место на форуме.

Я только пожал плечами.

— Ладно, пошли.

Он ухватил меня за рукав и вытащил из “инкубатора”. Как раз по коридору двое “узников” вели такого же доходягу, как я — истощенного, растерянного, на подгибающихся ногах.

— И этого забирайте, — сказал мужчина, толкнув меня к процессии.

Меня хотели поддержать, но я пошел сам. Сознание прояснялось, и в нем уже нашлось место для изумления. Скорее даже для возмущения. Где я? Куда меня ведут? Что у них за манеры? И где эта сволочь Щербатин, долбаный придумщик, мать его так…

Мы шли сначала по низкому сумрачному коридору из листового железа, потом по другому коридору — круглому и гофрированному, как шланг пылесоса. Поводыри вяло переговаривались, я ничего не понимал. Я только разобрал, что их чертовски интересуют какие-то уцимы и они раздумывают вслух, где бы их побольше взять.

— Все, пришли, — объявили нам наконец.

Это был громадный зал не правильной округлой формы, чуть ли не стадион.

Насколько я понял, тот самый форум. Повсюду — длинные ряды скамеек, от которых рябило в глазах. На скамейках — доходяги в новеньких серых робах и белых носках. Их тут были, наверно, тысячи.

— Садись и жди, — приказал мне один из провожатых, после чего оба ушли обратно.

Я пристроился на одну из скамеек с краю. Было довольно тихо, что необычно для больших помещений, полных людей. Доходяги сидели в основном поодиночке и не разговаривали. Они очень напоминали мне персонажей какой-нибудь кинохроники о неурожае в Северной Африке. Жалкие, подавленные, изможденные, безучастные ко всему вокруг. Я, видимо, был такой же.

В зале было полно входов, и то и дело через них кого-нибудь вводили и усаживали на скамейки. Наконец один из новичков присел рядом со мной. Я равнодушно глянул на него и отвел глаза. И вдруг едва не подскочил.

— Щербатин! — выдавил я.

На него было страшно смотреть. Словно здорового, сытого, полнокровного человека взяли да засушили между страниц книги. Щеки висели мешками, уголки губ безвольно опустились. И лысина походила уже не на подлокотник кожаного дивана, а просто на лысину.

— Какой кошмар, — покачал я головой.

— Спасибо, — еле слышно ответил Щербатин. — Ты тоже классно выглядишь.

— Куда ты меня притащил, сволочь? — начал заводиться я. — Что с нами тут делают?!

— Бе-еня… — с досадой протянул Щербатин. — Мы же договаривались. Все с нуля. Новая жизнь на новом месте. Ничего, я не обидчивый. Дождусь-таки, когда ты скажешь мне спасибо и в ножки упадешь.

— В ножки?! — еще больше разозлился я. — Ты рехнулся с перепою, да? Куда нас занесло, отвечай!

— Беня, мы в самом сердце цивилизации. Настоящей цивилизации. Это — Столица Мира. Здесь все устроено для счастья.

Я не нашелся даже что ответить на такую чушь. Я просто подавился своими эмоциями.

— Белые носки, Беня! — со значением проговорил Щербатин. — Тебе каждый день будут выдавать белые носки. Ты представляешь, как круто переменилась твоя жизнь? Тебе не придется больше отстирывать свои чертовы дырявые носки.

— Какие еще носки? — выдавил я.

— Хватит злопыхать, Беня. Ты только представь, как это было омерзительно — ты возился в грязной воде, соскребая грязь со своих драных тряпок. Потом ты шел на кухню, звенел липкими тарелками, варил какую-нибудь дешевую тухлятину, чтоб запихать ее в себя. Ты же человек, Беня. Ты поэт — гордое существо.

— Что ты несешь?

— Тихо, тихо, не кипятись. Сейчас тебе все расскажут.

— Чего мне расскажут?! — звенящим голосом проговорил я. — Что ты мне тут устроил? Я вскочил и, кажется, начал орать:

— Что ты мне мозги забиваешь?! Какие еще носки? Давай, показывай, как отсюда выйти, мне на работу надо. Шуточки, да? Сволочь! Сволочь!!!

Тут непонятно откуда выскочили трое молодцев в зеленых робах. Двое швырнули меня обратно на скамейку, третий побрызгал в лицо чем-то теплым и кислым. У меня тут же все обмякло, отнялось, не осталось сил даже закрыть рот.

Зеленые ушли. Они, кажется, не имели ничего против меня, они просто остудили мою истерику. Судя по их сноровке, я был тут не единственным нервным, работы для них хватало.

— Тихо, Беня, — ворковал Щербатин. — У нас с тобой все очень хорошо, все налаживается, ты и сам сейчас поймешь. Тебе все расскажут…

По залу прошло некое шевеление, доходяги поворачивали головы и вытягивали шеи, некоторые пересаживались. Я. наконец увидел, что на возвышении неподалеку от нас стоит, подняв руку, женщина с пышными серебряными волосами. Она была, пожалуй, довольно яркой внешности, но мне не понравилась. У нее было лицо акулы.

— Добро пожаловать, будущие граждане Цивилизации! — произнесла женщина с отработанным радушием. — Вы стеклись сюда из разных уголков мира, чтобы начать жить хорошо, жить правильно, жить для себя и Цивилизации. И вот вы с нами!

Серые робы в зале замерли. Тысячи глаз неотрывно смотрели на женщину-акулу.

— Щербатин, — тихо прошептал я. — На каком языке тут все говорят? Я никак не определю.

— На языке Цивилизации, естественно, — ответил Щербатин. — Его знает каждый разумный человек. И ты тоже. Просто не было случая попользоваться…

— А на нем можно писать стихи?

— Тихо…

— Есть три обстоятельства, с которыми я рада вас поздравить, — продолжала женщина. — Во-первых, теперь вы обеспечены пищей и одеждой на всю жизнь…

Серые робы после этих слов возбужденно загудели, задвигались.

— Во-вторых, вы совершенно свободны, вас никто не посмеет ни к чему принуждать. И, в-третьих, ваша жизнь, благополучие и счастье — только в ваших руках. Вы пока не граждане Цивилизации, вам еще предстоит усердием и верностью доказать, что вы достойны ими стать. Каждый ваш шаг, каждое усилие, направленное на благо Цивилизации, будут оценены определенным количеством уцим.

При накоплении нужной суммы уцим возрастет ваш холо — ваш статус как членов Цивилизации. Сейчас у вас нулевое холо, и у вас почти ничего нет. Но уже первое холо даст вам право на выбор одежды. Второе холо позволит выбирать вкус пищи и пользоваться услугами развлекательных центров. Третье

— и вы получите излишки, которыми распорядитесь по своему усмотрению. И так далее, ваши возможности неограниченны.

— Щербатин, что за дикое сборище? — слабо проговорил я. — Здесь есть хоть один нормальный человек?

— Тихо ты! — цыкнул мой приятель. — Все нормальные. Кроме тебя…

— Сейчас вы находитесь на пересыльной станции, где пробудете еще четверо суток и восстановитесь после обезвоживания. Рекомендую не тратить это время понапрасну, а выбирать подходящий вид деятельности для себя. Нулевой холо дает возможность работать во внешних мирах, на отдаленных станциях и колониях, выполняя наиболее трудоемкие задания, не требующие специальных навыков. Этот этап длится, как правило, шесть-восемь периодов. Вы можете ознакомиться с таблицами соответствия и вычислить, что это означает по вашему летоисчислению…

— Четыре с половиной года и больше, — шепнул Щербатин. — Я уже вычислил.

Кошмар…

— …Собрав нужное количество уцим и заслужив первое холо, вы получите право переселиться ближе к центру Цивилизации и сменить вид деятельности на менее трудоемкий. Но помните, вы должны стараться и прикладывать все усилия, чтобы стать полноправными гражданами. Цивилизация нуждается в усердных, трудолюбивых, дисциплинированных и уравновешенных людях…

— Ну, ты понял? — сказал вдруг Щербатин, толкнув меня в бок. — Все очень просто. Мы на общих условиях ишачим четыре года на рудниках и получаем что-то вроде вида на жительство. А дальше уже карабкаемся, кто как может.

Я посмотрел на него, кажется, с испугом.

— Каких еще рудниках?

— Ну, это я для примера. Может, и не рудники…

— Какие еще рудники?

— Тебя что, заклинило?

— Какие к черту рудники?! — успокаивающие брызги, похоже, переставали действовать. Я снова заводился.

— Ну тебя к лешему, — разозлился Щербатин. — Псих.

— …Правила поведения в зоне отдыха запрещают вам покидать ее территорию и проникать в женскую половину, — слышался голос докладчицы. — Вы сможете не только отдохнуть, но и увидеть прямые трансляции из красивейших мест…

— Все! — Я встал. — Выводи меня отсюда, Щербатин. Не могу больше слушать этот бред.

— Ага, писать бред ты можешь, а слушать…

— Хватит! Сам затащил меня на этот съезд сумасшедших, сам и вытаскивай.

Показывай, где здесь выход.

— Выход куда? — Щербатин изобразил наивную улыбку.

— Просто выход. Мне пора домой. Хватит.

— Домой… — Он вздохнул. Развел руками. — Беня, а до дома сотни световых лет. Куда ж ты пойдешь?

— Каких еще световых лет? Что ты городишь?

— Да-да. А кроме того, там прошло уже лет восемьдесят, пока нас сюда везли. И это без учета всяких там эффектов-парадоксов.

— Лет восемьдесят… — У меня вырвался нервический смешок. — А я где был?

— Ты был в состоянии полного обезвоживания.

— Какого еще обезвоживания? Зачем?

— Для компактности. В обезвоженном состоянии человеческое тело можно упаковать в коробку из-под торта. Транспорт — он не резиновый, а желающих много.

Я сел. Вернее, просто ноги подкосились. Я вдруг вспомнил комнату с маленькими головастыми существами. Выходит, это засушенные люди?

— Щербатин, хватит меня доводить. И так уже…

— Нет, это тебе хватит! — неожиданно разозлился Щербатин. — Кто мне обещал не ныть? Кто говорил, что не передумает? Про дом забудь, мы в другой галактике.

— О-ох… — Я схватился за голову.

— Теперь можно пройти в зону отдыха… — услышал я голос женщины-докладчицы, и доходяги вокруг нас очень резко повскакивали и побежали к дверям. — Не сворачивайте с желтой линии.

— Пошли, — энергично подогнал меня Щербатин.

Нас уже несла толпа. Вокруг словно бушевало море — серое, безликое, голодное. “Нулевое холо”. Я — человек-нуль. Вокруг — тысячи таких же нулей. И все вместе мы — один большой шумный нуль.

— Куда все рвутся, Щербатин? — подал голос я. — Начинается раздача завтрака?

— Начинается раздача рабочих мест. — Щербатин, кажется, был зол на меня. — И все это знают, уже выяснили. Все, кроме тебя, — почему? Неужели ты такой валенок?

— Да, я такой.

— Соболезную. Тогда можешь не торопиться и вообще не вставать в очередь.

Достанется отбивать шлак в подземных печах или выгребать какую-нибудь химическую дрянь. Получишь свое первое холо — зато угробишь здоровье. Мозги-то ты давно уже угробил…

Зона отдыха представляла собой очень обширное пространство, огороженное забором метров в шесть высотой. Внутри — деревья, скамеечки, травка. Кое-где в траве белели использованные одноразовые носки.

Никто, однако, не разглядывал травку, все рвались к маленьким окошечкам в стенах. Царил полный кавардак, многие пробивали путь к окошечкам локтями и кулаками. Впрочем, через какое-то время из толпы начали вырастать хвосты очередей, однако у стены все еще бился серый человеческий прибой.

— Ну, вот… — пробормотал Щербатин. — Теперь стоим.

Перед нами колыхалось еще человек двести пятьдесят, а то и больше. И я бы не сказал, что очередь двигалась очень энергично. Мы несколько минут простояли, и я лишь переступил с ноги на ногу. Я чувствовал, что и Щербатин начал нервничать.

— Утешает одно — мы не последние, — с оптимизмом сказал он.

В самом деле, за нами уже выстроился длинный хвост, и он то и дело прирастал. Тут вдруг на стенах зажглось несколько больших экранов, и нам начали показывать обещанные “прямые трансляции”.

Изображение было слишком бледным и нечетким. Мне удавалось разглядеть то какие-то дома-башни, то морские волны, на которых катались изогнутые лодочки, то дороги, по которым мчались машины. Никакая это была, конечно, не трансляция.

Больше всего походило на плохонький рекламный ролик для туристов.

— Щербатин, — тихо позвал я. — Погляди: вон к тому окошечку всего несколько человек.

— Я знаю, — кивнул он. — Это вербовочный пункт военного ведомства.

Некоторые соглашаются — там можно заработать третье холо всего за четыре-пять периодов.

И, заметив мой вопросительный взгляд, он потряс головой.

— Нет, Беня, нам туда не надо. Там война.

— А куда нам надо, Щербатин?

— Посмотрим, что предложат. Подожди-ка…

Он отошел и поймал какого-то доходягу, который с очень довольным видом выбирался из толпы. Похоже, ему в числе первых удалось пробиться к заветному окошечку.

Они несколько минут разговаривали, я не расслышал ни слова. Наконец Щербатин вернулся.

— Ничего особенного, конечно… — Он развел руками. — Экваториальные плантации, прокладка дорог, шахты, уборка отходов. И все у черта на куличках.

Ладно, подберем что-нибудь по вкусу. Главное, чтоб не надолго там задержаться.

— А дальше? — безучастно спросил я.

— А дальше — первое холо.

— И что?

— Ты так ничего и не понял? Первое холо — это все равно что московская прописка для жителя какой-нибудь Нижней Усрани. Цивилизация! Гарантированный жизненный уровень. Любая работа, любые развлечения. Общество!

— А я смогу работать поэтом?

— Вот же кретин… — с досадой вздохнул Щербатин. — Сможешь, успокойся.

Я посмотрел на небо. Оно было белым, чуть желтоватым. Ни облаков, ни солнца. Очередь не двигалась. Щербатин сначала стоял спокойно, потом начал притоптывать, потом — вертеться, глядя по сторонам. Наконец он сказал:

— Постой, я погляжу, чего тут еще есть.

Я бы и сам с удовольствием погулял, посмотрел, что где есть. Но он первым догадался — что ж поделаешь?

— Да, вот еще! — вспомнил Щербатин перед уходом. — Если кто спросит, откуда ты, — не вздумай заводить насчет Земли, Луны, Солнечной системы…

Никому тут это не интересно. Говори: нижний сектор, восьмое удаление. А лучше вообще молчи.

Откуда он все знает? Вроде сидел рядышком, ни с кем не разговаривал — а все знает. А я — нет. Всегда у меня так.

Жутко хотелось сунуть руки в карманы, но на робе не было карманов.

Насколько я понял, мне — человеку-нулю — не полагалось иметь ничего такого, что можно положить в карман. А значит, и карманы иметь незачем.

За то время, пока мой приятель где-то гулял, мне удалось приблизиться к окошечку шага на три. Да и то я не уверен, что людей передо мной стало меньше.

Скорее всего просто очередь чуть деформировалась.

Мне это все, конечно, надоело. Терпеть не могу очереди, да и кто их любит?

К тому же я все еще скверно себя чувствовал после холодной ванны. Так и тянуло сесть на травку, закрыв глаза. Но никто не садился, и приходилось кое-как держаться на ногах.

“А может, ну их к черту? — подумал я. — Уйти из этой сволочной очереди, полежать где-нибудь, отдохнуть. А потом прийти, когда народ рассосется. Что достанется — то и достанется”.

Я не успел додумать эту мысль до конца, потому что наконец вернулся Щербатин. Он шел не торопясь, вразвалочку, с очень довольной физиономией.

— Что бы ты без меня делал, Беня? — снисходительно проронил он. — Ну все, хватит тут топтаться. Идем обедать. Я уже все устроил.

— Что ты устроил, Щербатин? — спросил я, вышагивая вслед за ним вдоль забора.

— Пищевые разработки. Три дня пути. Меньше года по-нашему до первого холо.

Правда, отправляемся уже завтра.

— А восстанавливаться?

— А в дороге восстановишься. Какая разница, где пузо чесать — здесь или в трюме? — Он вдруг остановился и ткнул меня пальцем в грудь. — Я вытащу тебя из этой чертовой робы не за четыре и даже не за два года, а меньше чем за год!

Осознаешь?

— А что это за пищевые рудники?

— Да не рудники, а разработки. Не знаю еще. Но, думаю, лучше, чем несколько лет вручную чистить дно каналов или дышать песком на камнедробилке.

Может быть, ты считаешь иначе?

— Я — как ты…

Через крошечное окошко в стене нам выдали картонные тарелки и дощечки-ложки. На тарелке покоилась влажная темно-зеленая масса, похожая на перетертую траву. Она и на вкус оказалась, как трава.

— Не отравимся этим комбикормом? — с опаской спросил я, робко пробуя кушанье на язычок.

— Посмотрим, — философски заметил Щер-батин.

Комбикорм оказался очень питательным, кроме того, после него не хотелось пить.

— Сбалансированный корм для трудолюбивых двуногих, — сообщил мой приятель, поглаживая живот. — Здесь, кстати, можно есть сколько хочешь. Им не жалко.

Проголодаешься — сразу иди сюда и проси добавки.

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

— Что?

— Да все. Ты все тут знаешь. Не первый раз, что ли?

— Ничего я особенного не знаю. Просто не сижу на месте с унылой рожей, как ты.

— Нет, постой. Как ты смог устроить нам пищевые рудники? По блату?

— Просто умение контактировать с людьми. Профессиональное качество. Был бы у меня блат — остались бы здесь. Вон, видишь? — Он кивнул в сторону мужика в зеленой робе, который бродил по траве и подбирал в бумажный мешок брошенные картонные тарелки и белые носки. — Очень милое занятие, все равно что садовник.

— Нет, Щербатин, ты меня не путай. Отвечай: откуда ты все знаешь? Ты ведь не наугад тогда номер набрал, знал же, куда позвонить, чтобы нас вывезли сюда?

— А-а, вот ты о чем… Ну да. Была кое-какая информация. А что?

— А ничего. Ты вообще кто? Международный адвокат? Или межпланетный адвокат?

— Что ты несешь?

— То и несу. Просто спрашиваю. Что ты там говорил про какие-то галактики, планеты?

— Да, мы в другой галактике. Ты еще не убедился?

— Ага, стало быть, между нашей Землей и этой галактикой ходят регулярные рейсы.

— Нет, не регулярные. Но добраться можно. И нам повезло. К чему ты клонишь?

— Щербатин… — Я потряс головой. — У нас там дома академики все лысины себе прочесали — есть ли хоть где-нибудь братья по разуму. А оказывается, до них чуть ли не на попутке добраться можно.

— Ну, примерно так. И что?

— Почему они с нами не вступают в отношения? Почему не прилетят, не помогут чем-нибудь?..

— А на кой ляд мы им сдались?

— Ну, как… — растерялся я.

— Да, как? Вот скажи мне, Беня, ты был когда-нибудь в Бобруйске?

— Нет.

— А почему?

— А что мне там делать?

— Ну вот! Ты сам и ответил на свой вопрос. У тебя же не возникало желания приехать в Бобруйск, помочь им там чем-нибудь, а?

— Ну, то Бобруйск, а то другая галактика.

— И что? Люди-то везде одинаковые. И обитаемых миров — тысячи. Наш, кстати, не лучший.

— Неужели им неинтересно, как там у нас?

— Тебя снова спросить про Бобруйск?

— Деловой ты, Щербатин, просто сил нет, — процедил я. — Все-то у тебя просто и понятно.

— Ага. А разве плохо? Жизнь — она и так непростое дело. Так зачем ее усложнять?

После четвертой кормежки, когда на перетертую траву без тошноты я смотреть не мог, Щербатин привел меня к выходу из зоны отдыха. Здесь уже бродили туда-сюда человек сто пятьдесят доходяг, согласившихся работать на пищевых разработках. Все настороженно поглядывали друг на друга и не разговаривали.

Готов биться об заклад, каждый думал: “А не оказался ли я в дураках, согласившись на эту подозрительную работу? А нет ли тут подвоха?”

Только мы с Щербатиным были, можно сказать, безмятежны. Я успел смириться, а Щербатин — он вообще смотрел на жизнь оптимистически.

Человек в зеленой робе вывел всех нас за пределы станции. Я не больше минуты созерцал пейзаж планеты. Я увидел только, как рыжая пыль клубится по безжизненным камням. На пустой каменистой площадке нас ждал огромный обшарпанный звездолет — угловатый, тяжеловесный, на изогнутых утиных лапах. И тоже рыжий — видимо, от ржавчины. Он был горячим — жар чувствовался за несколько метров.

— Заходим! Заходим спокойно! — командовал кто-то в зеленой робе. — Не толпиться. Места хватит.

Я последний раз взглянул на пересыльную станцию. Она смотрелась, как скопище старых сараев посреди пустыни.

Я-то, наивный, считал, что звездолет — это цветные лампочки, мягкая обивка и улыбчивый экипаж в серебристой униформе. А нас сунули в омерзительный темный трюм с железными стенами. Совершенно голый, только кучи тряпок по углам да пятна разбросанных повсюду одноразовых носков.

Когда начался взлет и судно заложило хороший вираж, мы все покатились по полу, как горох. Хуже всего, что ничего не было видно. Просто темная железная коробка, которая тряслась и грохотала. Потом, правда, под потолком разгорелись крошечные желтые светильники.

— Людишки… — с жалостью проговорил Щербатин.

В слабом свете я оглядел трюм. Звездолет шел ровно, и никто уже не катался от стены к стене. Люди расположились на полу тут и там, их скорченные тела напоминали жалкие темные кучки. Только испуганные глаза поблескивали из мрака.

За железными стенами грозно урчали двигатели.

— Щербатин, где здесь туалет? — спросил я.

— Не знаю… Наверно, где понравится, там и туалет. Погляди, вон какие-то баки у той стены…

Позже самые активные пассажиры выяснили, что действительно баки можно использовать как отхожие места. А также нашли заслонку в стене, по которой нужно стучать, когда проголодаешься. Комбикорм на картонных тарелках здесь ничуть не отличался от того, что давали на станции.

Я основную часть полета провалялся на тряпках — это были грязные обрывки одежды. Щербатин же с его деятельной натурой усидеть на одном месте просто не мог. Он, кажется, успел познакомиться со всеми. Его голос слышался то слева, то справа. Я только успевал удивляться: о чем он с ними болтает?

— Сочинил что-нибудь? — спросил он как-то раз, укладываясь рядом на ночлег.

— Ты о чем?

— Беня, ты же поэт! Столько событий, столько эмоций… А ты с недовольной рожей, как всегда.

— Сочинил… Попытался.

— А ну…

— Думаю, не стоит.

На исходе третьих суток в трюме скопилась духота и специфическая человеческая вонь. Звездолет, видимо, уже кружил по орбите, когда в наш трюм заглянул кто-то из экипажа. Я его не разглядел, он стоял против света. Он сказал, что нужны восемь человек — подняться в верхние отсеки и что-то там передвинуть, подготовить к разгрузке.

Я надеялся отлежаться, но Щербатин чуть ли не за шиворот потащил меня к трапу, опережая немногочисленных добровольцев.

— Ты что! — шипел он. — Такой шанс…

Суть этого шанса я понял, когда таскал вместе с остальными тяжеленные тюки из плотной синтетической материи. Мы носили их из полукруглого отсека с серебристой отделкой и складывали в коридоре возле люка. Щербатин же времени не терял. Он и здесь продолжал заводить знакомства — теперь уже с экипажем. Через некоторое время он вообще перестал работать и занимался только болтовней. И, что самое странное, ему это удавалось.

Честно говоря, было приятно посмотреть на румяных полнокровных звездолетчиков после той безликой серой массы, в которой мы вращались последние дни. В верхних отсеках я не увидел ни одной серой робы, не считая наших. Люди здесь были как-то веселее, смелее, энергичней. Ну и одеты, конечно, посолидней.

— У всех пилотов шестое холо, — объяснил мне позже Щербатин. — Они уважаемые и состоятельные люди. У техников — пятое, но и это очень прилично.

Потому и щеки у них круглые да розовые. И у нас такие отрастут. Так и быть, сделаю из тебя человека.

“Хорошо бы”, — мысленно вздохнул я. В этот момент я впервые увидел, что существует какой-то исход из безликой человеческой массы.

— За работу — всем по одной пятой уцим! — объявил нам высокий полноватый техник, когда тюки были переложены, куда требовалось. — Возвращайтесь — идите по желтой линии, ни в коем случае не сворачивайте.

Мы уже сгрудились у выхода, когда корабль встряхнуло так, что некоторые попадали.

— Посадка. — Техник встал и развел руками. — Входим в атмосферу. Побудьте здесь, а то ноги попереломаете на трапе.

Нас оставили в том же отсеке, откуда мы носили груз. Здесь были иллюминаторы, правда закрытые заслонками снаружи. Но все равно в светлом помещении сиделось куда приятнее, чем в затхлом трюме.

— Вот и первая пятерка у мальчишки в кошельке, — умиротворенно продекламировал Щербатин, облокачиваясь о стену. — Жаль, нечем отметить.

— Где она, эта пятерка? — я продемонстрировал пустые ладони.

— Она будет занесена на твой счет. Здесь не обманывают.

— Как бы электронные деньги?

— Не совсем, — покачал головой Щербатин. — Электронные деньги — они всегда есть, даже если пусто в кармане. А уцим — фактически есть, а тратить не можешь.

Деньги, которых нет, даже если они есть. Мечтал небось в детстве о коммунизме, когда деньги отменят?

— А как же! Даже спрашивал у родителей, скоро ли.

— Считай, что дождался. Здесь денег нет.

— А у меня их и дома не было…

Корабль затрясло, заколотило, так что даже застонали его стальные внутренности. Мы все пришли в некоторое замешательство, ни у кого, естественно, не было опыта космических путешествий, взлетов и посадок.

Потом что-то лязгнуло, и неожиданно открылись внешние створки иллюминаторов. Мы тут же прильнули к ним.

— Арктика, — тихо проговорил Щербатин.

Мы опускались на бескрайнюю снежную равнину, на которой даже взгляду не за что зацепиться. Трудно было понять, высоко мы или уже над самой поверхностью.

Потом я разглядел на девственном снегу нечто вроде кучки сора. Эта кучка приближалась, росла, превращаясь в умопомрачительное скопление ангаров, вышек, трапов и переходов. Уже можно было разглядеть ползающие между ними точки — видимо, машины.

— Я только одного не пойму, — сказал я. — Мы же прибыли на какие-то пищевые прииски. И где же еда?

Щербатин ответил не сразу, а лишь после того, как корабль еще опустился и стало возможным разглядеть людей-муравьев.

— Вон еда, — тихо сказал он. — Вон там, видишь?

Я прижался к стеклу, скосив глаза так, что впору было их вывихнуть. И действительно увидел: к снежному поселению приближалась необычная процессия.

Несколько машин тянули на тросах гигантскую черную тушу. Мне подумалось было, что это кит, но даже киты не имеют таких устрашающих размеров.

Наш корабль сменил направление, и процессия вышла из поля видимости.

— Ну, вот… — вздохнул Щербатин, отодвигаясь от иллюминатора. — Похоже, кто-то сегодня хорошо заработал. Нам это только предстоит.

— Мы тоже будем ловить таких монстров?

— Эти монстры — гигантские ледяные черви. Чтобы их ловить, нужно многое уметь. Мы с нашим нулевым холо, Беня, до этого просто не доросли.

— Ты, как всегда, все знаешь.

— А ты, как всегда, ушами хлопаешь.

Корабль опустился, и все вокруг заволокло огромное облако пара — двигатели испаряли снег и лед. В наш отсек заглянул кто-то из экипажа.

— Быстро вниз по желтой линии! На разгрузку мало времени.

Мы вскочили и помчались по трапу, возвращаясь в трюм. Там уже раскрылись створки, и снаружи проник холод и влага.

— Выходим, выходим, не задерживаемся! — командовал кто-то из тумана. — Выходим из корабля и бегом получать теплую одежду.

На улице ноги тут же стали разъезжаться — лед был покрыт слоем воды, образовавшейся от жара корабля. Повсюду клубился пар, мы наталкивались друг на друга, многие падали. Почти сразу почувствовался мороз, который схватил нас за щеки, за уши, за пальцы.

— Быстро, быстро! Не толкаться!

Наконец в тумане прорисовалось темное пятно какого-то ангара, в который поспешно заскакивали вновь прибывшие. Мы надеялись, что там тепло, но ошиблись.

Ангар был столь же холодным, как вся эта ледяная пустыня. У стены раздавали одежду — такие же серые робы и штаны, только утепленные ватой. И еще шапчонки с откидными ушами. И белые бумажные носки — каждому по целой стопке.

— Бери все на вырост, — на ходу посоветовал Щербатин. — Мы еще не восстановились, очень скоро мы прибавим в весе.

— Кто оделся, по желтой линии через переход в жилой сектор! — последовала следующая команда.

Одежда была холодная, пропитанная морозом. Мы поспешно натягивали штаны и робы, завязывали тесемки, тряслись от холода и приплясывали на месте. Немного обнадежили слова “жилой сектор”, от которых повеяло чем-то теплым, уютным, приспособленным для отдыха после перелета.

Далее нас ждал узкий коридор с железными стенами, сплошь в дырах и трещинах, через которые пробивался режущий снежный свет снаружи.

— Теперь понятно, почему здесь так быстро дослуживаются до первого холо, — стуча зубами, проговорил Щербатин.

— И почему?

— Северный коэффициент. Беня, ты склонен к простуде и насморку?

— Бывает.

— Тогда крепись.

Неожиданно желтая линия вывела нас в большой и светлый цех, где в нос сразу ударил неприятный запах, свойственный мясным магазинам. Это был, судя по всему, разделочный цех. Мы вблизи увидели гигантского ледяного червя — он черной бесформенной грудой неподвижно лежал на заледенелом полу. Вокруг суетилось не меньше двух сотен рабочих, которые большими изогнутыми ножами отделяли от туши куски и раскладывали их по железным бакам. Меня особенно поразило, с каким усердием четверо орудуют ломами, выковыривая большой матовый глаз червя.

Здесь было грязно. Все — и стены, и столы, и дорожку под нами — покрывал скользкий жирный налет. Рабочие тоже выглядели грязными, какими-то даже замызганными. Из-под червя вытекали темные ручейки очень неприятного вида.

— Щербатин, мне не хочется на такую работу, — предупредил я.

— Да ну! Хорошо, попробуй отыскать для себя должность поэта. Может, тут есть штатная единица?

— Щербатин!

— Успокойся, Беня, подберем тебе что-нибудь чистенькое.

По его физиономии можно было догадаться, что он-то давно уже все узнал и все решил. Вскоре впереди заорали новые командиры и всех новобранцев развели по жилым помещениям. Это были самые натуральные казармы — с двухэтажными кроватями, но без тумбочек. По правде, нам пока в тумбочки и класть было нечего. Кроме белых носков.

Мы выстроились в проходе между кроватями. Некто в черной куртке до колен некоторое время ходил перед нами с планшеткой в руке и что-то там помечал.

— Распределяемся, — объявил он наконец. — Все, кто встает на разделку и сортировку, — направо и по желтой линии получать социальные номера.

Восстановление техники — пять человек, отойдите в сторонку и побудьте пока здесь. Санитарная группа, уборщики — то же самое. Промысловики — налево по желтой линии, на инструктаж…

— Это мы, — с воодушевлением сообщил Щербатин и потащил меня за собой.

Мы очутились в голой квадратной комнате, где вдоль стен стояли низкие скамьи. На них уже сидели другие новобранцы, инструктаж шел полным ходом. На наш приход не обратили ровно никакого внимания.

Обучение вел малорослый человек с азиатским лицом и очень беспокойными движениями. Мне он сразу показался законченным неврастеником. Он был одет в очень старую робу, из многочисленных дырок которой торчала грязная вата. По всему видно, он находился здесь давно.

— …Планета покрыта толстым ледяным панцирем. Он изрыт ходами и пещерами.

Жизненный цикл ледяных червей состоит из чередования двух фаз. В первой червь спускается к основной поверхности и наполняет желудок пищей — растениями, которые произрастают подо льдом. Затем он выходит наверх, где больше кислорода, и здесь происходит переваривание пищи…

У инструктора был усталый, монотонный голос, слушать его было тяжеловато, но я старался не пропускать ни слова. Чтобы не давать Щербатину повода сказать, что я опять прохлопал ушами.

— Промысловые машины — тоннельные ледоходы — садятся на тело червя, когда он снова уходит под лед. В это время пища в его желудке превращается в однородную пульпу, которая больше всего подходит для переработки. Цивилизации жизненно необходимо сырье для производства пищи, и наша работа

— добывать его.

Это трудная и порой опасная профессия, но она нужна Цивилизации, и она достойно вознаграждается…

— Это самая дорогая работа здесь, — шепнул мне Щербатин. — Кроме, конечно, ловли червей. Я же говорил, что быстро сделаю из тебя человека.

— Спасибо, конечно, но… Посмотрим.

— Чего посмотрим? Глядишь, через пару месяцев сам так же салаг наставлять будешь. Разве плохо?

— Два экипажа уходят уже завтра, — говорил инструктор. — Это “Кормилец” и “Добыватель уцим”. Остальные ждут восстановления машин и сигналов ледовой разведки. Завтра промысловики Щерба, Беня, а также…

У меня в глазах потемнело.

— Щербатин, — зловеще прошептал я, — откуда, интересно, они знают, что я — Беня?

— Я тебя зарегистрировал как Беню.

— Я не Беня, я Борис Емельянов.

— Это слишком длинно. Длинных имен не любят, из всех списков будешь выпадать. Я, как видишь, свою фамилию тоже не пожалел. Все, тихо!

— …По желтой линии до четвертой отметки и представиться капитану экипажа. Сегодня все отдыхают, — закончил инструктор.

Через несколько минут мы с Щербатиным уже выбрали себе кровать. Долго не искали — все равно на одну ночь. Я, по молчаливому соглашению, залез наверх — мне достаточно было видеть провисший потолок в потеках ржавчины, остальное не интересовало.

— Знаешь, почему ты хреновый поэт, Беня? — донесся снизу голос Щербатина.

— Потому что ты не интересуешься людьми. Ты интересуешься только собой. Погляди вокруг: сколько судеб, сколько характеров. Поговори, познакомься, наберись опыта.

— Не вижу никаких судеб, — отозвался я. — Вижу только серую массу, которая дрожит от предвкушения веселой жизни.

— Это не масса, это люди! — рявкнул вдруг Щербатин с неожиданной злостью.

— Такие же люди, как ты, ничуть не хуже. Может, даже лучше.

— Это нулевое холо, Щербатин. Большое скопление нулей, равное в сумме… сам можешь подсчитать. И вообще, кто бы меня учил! Бандит-международник, ценитель индивидуальностей…

— Зато ты у нас непризнанный гений. Ладно уж, лежи, наслаждайся своими печалями. Я пойду прогуляюсь. Не забудь носки сменить, божество ты наше недоделанное.

Щербатин ушел, и через некоторое время мне стало скучно. Я понаблюдал за казармой, где трудовой люд менял носки, приспосабливал поудобнее новую одежду, устраивал постели, таскал откуда-то картонные тарелки и мало-помалу знакомился.

Через кровать от меня возился с завязками некий субъект совершенно неопределенного возраста. Маленький, сгорбленный, суетливый, он походил на забитого китайца-крестьянина, какими их показывают в старых фильмах.

— Привет! — позвал я. — Как зовут-то?

Он рывком поднял голову, блеснули глаза-бусинки, — Шак, — ответил он высоким сипловатым голосом. — Я — Бедный Шак.

— Издалека?

Он задумался, закатил глаза, шевеля при этом тонкими серыми губами.

— Третье удаление, — родил он наконец. — Не очень далеко.

— Ясно… — Я тоже захотел назваться, но забыл, из какого мы со Щербатиным удаления и сектора. Надо будет записать на ладошке. — Чем решил тут заниматься, Шак?

— Я буду искать червя. — Он закатил глаза и изобразил на лице смесь восторга, испуга, гордости, озабоченности и еще бог знает чего. — Я буду ходить на холод, далеко-далеко, слушать лед, нюхать воздух в норах. Ледовая разведка!

— Шак поднял палец.

— А потом, когда получишь холо?

— Стану начальником, — он расплылся в улыбке, глаза-бусинки превратились в щелки. — Я никогда не был начальником. Никто не хотел, чтобы я стал начальником. Но теперь я сам решаю, кем мне быть.

“Удачи тебе, Бедный Шак”, — со вздохом подумал я и уже хотел отстать от него, но тут мне стало интересно, кем он был прежде.

— Шак, а чем ты занимался до этого?

— Я гунявил зибобы, — с достоинством ответил он.

— Что-что ты гунявил? — Похоже, я попал в ту область языка Цивилизации, которая была мне вовсе незнакома.

— Зибобы, — с простодушной улыбкой ответил Шак. — Выбучивал на блоцки и тут же гунявил зибобы. Но они были слишком шулкие, и у меня постоянно пробоячивало на ксын. А роболакер не разрешает, если очень часто получается ксын, от этого жлофа гнется. Мне пришлось уйти оттуда.

— Сочувствую, — пробормотал я.

“Вот тебе и судьбы, Щербатин, — подумалось мне. — Вот тебе и характеры”.

Я тут же попробовал написать поэтическое произведение. Печальный рассказ Шака настраивал на эпический лад.

Гунявил зибобы несчастный старик, Но злой роболакер ударился в крик:

Выбучивать блоцки ты больше не смей!

Ведь ксын пробоячило жлофой твоей.

И сел тот старик на летучий корабль…

Тут меня заклинило, поскольку никак не вспоминалась точная рифма на “корабль”. Когда-то я нашел ее и даже записал, однако теперь все выветрилось.

Тогда я придумал другой вариант: “И сел тот старик на большой звездолет, чтоб слушать и нюхать загадочный лед”. Но это получался уже полный бред, и мучиться над ним я быстро расхотел.

Нашего капитана звали Дядюшка Лу, он был старенький, толстенький и лысый.

Его голова более всего напоминала сплюснутую морщинистую тыкву. Эта тыква то и дело хитро нам улыбалась.

Дядюшка Лу был одет в жуткую рванину, через дырки беззащитно светилась дряблая кожа его живота. На нем был свитер и широкие штаны, подвязанные снизу тесемочками — очевидно, чтоб не обтрепывались края.

— …А условия у нас такие, — говорил он. — Хорошие у нас условия. День пребывания — три уцим. Промысловый день — десять уцим. Если ничего не делать, за шесть периодов можно получить первое холо. Если на промысел ходить — вдвое быстрей. А если еще и пульпу привозить, то два периода — и можно отсюда улетать. Потому что, когда с полными баками возвращаемся, на каждого по двести уцим.

Дядюшка Лу ласково улыбнулся и развел руками: мол, сами судите, ребятки, двести уцим — это о-го-го, это вам не просто так.

— Машина наша еще хорошая, работать можно, — продолжал он, — ребятишки

— тоже хорошие, познакомитесь сейчас. А вот одежонка у вас, мальчишечки, плоховата. Маловато у вас ее. Я так вам скажу — будет свободное времечко — походите по ангарам, пособирайте в углах тряпочки. Там завяжешь, здесь завернешься — глядишь и не озябнешь во льду. В машине-то печки же нету, там и без печки тесновато…

— А как у вас, Дядюшка, насчет пожрать? — поинтересовался Щербатин.

Капитан снова прищурился в ласковой улыбке.

— На еде работаем, — с легкой укоризной напомнил он. — Уж как-нибудь не проголодаемся. — Он поднялся, поддернул штаны. — Ну, пошли, ребятки. Пошли машину глядеть.

Путь наш лежал в один из отдаленных ангаров. Я шагал, посматривая по сторонам, и представлял себя то на авторемонтном участке, то на мясокомбинате, то на военной базе.

Вот трое работяг прут, выбиваясь из сил, огромную гнутую железку. Вот выстроились новобранцы в необмятых робах, а перед ними — то ли начальник, то ли инструктор. А вот грузят на гусеничную платформу грязные баки, из которых выплескивается какая-то жижа.

С трудом верилось, что мы причастны к совершенной, достигшей всех мыслимых высот Цивилизации. Но, может быть, это только ее задворки? Скорее всего так и есть.

— Щербатин, а есть где-нибудь другая Цивилизация?

— Понятия не имею. А тебе этой мало?

Мы наконец пришли. В гулком холодном ангаре я увидел машину, на которой нам предстояло работать ближайшие два периода, добывая питательную пульпу. На вид она напоминала муравья, у которого выросло в три раза больше ног и усов, чем положено. Впереди — круглая вытянутая кабина с окошками из толстого стекла.

За ней такой же округлый корпус. А вокруг — десятки раздвижных штанг с пиками и крючьями на концах. И еще снизу кабины — гофрированный хобот с наискось срезанной стальной трубкой. И все это размерами с локомотив.

Машина пребывала в состоянии ремонта. Несколько работников вяло ползали по ней, звеня инструментами. Двое сидели у стены и дули на озябшие пальцы.

— Вот она, — с теплотой проговорил Дядюшка Лу. — Ледоход. Кормилец. Нет, “Кормилец” у другого экипажа, а наш — “Добыватель уцим”.

— Это название? — спросил я.

— Имя, — многозначительно поправил Дядюшка.

— А почему такое прозаическое? Хотите, я придумаю?

— Что придумаешь?

— Другое имя, получше. Ну, скажем, “Снежная королева”…

— Не надо нам никаких королев, — забеспокоился капитан. — Нам надо уцим добывать, нам добыватель нужен, а не королева. Ребятишки! — позвал он.

Вылезли трое. Чумазые, изодранные, с обмороженными лицами.

— Вот, ребятишки мои. Вместе на червя пойдем. Это Джи, это Ну-Ну, а это вот — Пок. Знакомьтесь, это наши новенькие. Беня и Щерба.

Мы со Щербатиным постарались выглядеть вежливыми и дружески настроенными.

Я, чтобы не перепутать имена, запомнил новых соратников по особым приметам: у Джи не хватало нескольких передних зубов, Пок все время икал и кашлял, а Ну-Ну то и дело нервно оглядывался, словно опасался слежки. Нашему появлению, как мне показалось, они были очень рады.

— Ну вот, — развел руками Дядюшка, добродушно улыбаясь. — Сейчас гаечки завертим, болтики подкрутим — и в дорожку.

Подкручивание болтиков затянулось надолго. Мне и Щербатину пришлось еще помогать устанавливать чистые баки для пульпы — они крепились на корпус ледохода с помощью проволочных узлов.

Потом пришел транспорт — гусеничный вездеход и длинная платформа, на которую погрузили “Добывателя уцим”. При этом, мне показалось, сломали две штанги.

Нам пришлось трястись на платформе, на самом морозе. Я сидел, завернувшись во все тряпки, которые только удалось найти по углам и закоулкам. Вместо варежек я приспособил тройной слой белых носков. Однако Джи при этом, кажется, поглядывал на меня неодобрительно.

База давно скрылась за горизонтом, вокруг простиралась ледяная степь, кое-где перечеркнутая трещинами. Ветер гнал впереди нас бог весть как попавший сюда одноразовый носок. Я откровенно тосковал и завистливо поглядывал на кабину, где в тепле и уюте пребывал наш капитан.

— Щербатин, ты жив еще?

— Не дождешься…

— Щербатин, неужели Цивилизация не придумала теплых вагончиков для нас?

— А Цивилизация не раздает свои блага кому попало.

— Я не кто попало, я все-таки человек.

— Ты ноль. — Щербатин ядовито засмеялся. — Ты — серая масса.

На бритвенно-ровном краю горизонта затемнела крошечная точка. Она приблизилась и распалась на потрепанный брезентовый купол и два гусеничных вездехода. Нас ждали. Несколько человек махали нам руками и подпрыгивали — то ли от холода, то ли от нетерпения.

Дядюшка Лу на ходу выскочил из кабины и зашагал к встречающим. Шарфы, шнурки и тесемки трепетали на ледяном ветру. Потом нас подвели к широкой расщелине во льду, которая, как мне показалась, была искусственно расширена.

— Здесь червь! Здесь большой червь! — тараторил незнакомый человек, на котором было напялено, по всей видимости, три или четыре теплые робы. — Я лед слушал: у-у-у! У-у-у! И воздух дышит, чуете?

Дядюшка и его многоопытная команда с профессиональным интересом оглядели расщелину, послушали, потом зачем-то взяли с краев и примяли на ладонях комки снега. Покивали друг другу. Дядюшка посмотрел по сторонам и махнул рукой: можно начинать.

— А вы чего? — кликнул он нас. — Лезьте в машину-то, лезьте!

Мы с Щербатиным панически переглянулись. В кабину пришлось влезать кое-как через крошечную дверцу в самом низу. Внутри была жуткая теснота, мне даже пришлось снова выбираться, чтобы Ну-Ну смог протиснуться в машинное отделение.

Мы разглядели небольшое железное креслице, перед которым торчал целый куст рычагов и рукояток. Было темно, свет пробивался через узкое исцарапанное стекло перед креслом. Я то и дело натыкался боками на какие-то торчащие детали. Стало ясно, почему на всех промысловиках так изодрана одежда.

— Вон там примоститесь как-нибудь, — посоветовал Дядюшка, занимая свое капитанское кресло. — И обвяжитесь, бросать же будет.

Наконец мы кое-как устроились. Щербатин — на полу, я — на узком металлическом ящике у стены. Неподалеку приспособились и Джи с По-ком. Со стен свисали обрывки засаленных веревок, которые мы обвязали вокруг себя. Затем капитан постучал ногой в железную стену, и наш ледоход начали стаскивать с грузовой платформы.

С гулким скрежетом “Добыватель уцим” воткнулся в расщелину. Мы повисли на своих веревках, не в силах вдохнуть или выдохнуть.

— Можно! — крикнул Ну-Ну из своего отсека, и Дядюшка взялся за свои рычаги.

Заработали фрезы, застучали неведомые механизмы внутри корпуса, и наша железная скорлупка принялась протискиваться в ледяной мир. Свет померк. Дядюшка включил внешнюю фару, но ее свет видел только он сам через смотровое стекло.

— Стой! — крикнул через минуту Ну-Ну и затем начал долбить чем-то тяжелым по металлу. — Можно! — разрешил он, закончив.

Действительно, начало бросать. Веревки врезались в тело, кроме того, с непривычки начало тошнить. Я пока держался, лишь издавал иногда сдавленные всхлипы. Щербатин же только поругивался вполголоса.

Я заметил, что Пок поглядывает на наши мучения с понимающей усмешкой.

Вдруг подумал: что будет, если меня вырвет и все разнесет по кабине. Тогда им будет не до усмешек.

— Страшно? — крикнул Пок, перекрывая лязг шестеренок.

— Весело, — ответил ему Щербатин.

А я спросил:

— Черви не очень опасные?

— Не-ет! — рассмеялся Пок. — Червь — он тебя и не заметит. Да ты все равно в кабине… — Он закашлялся и примолк.

Тут ледоход начало очень уж сильно швырять, и мы вцепились в свои веревки.

Наверно, трещина пошла зигзагами. Вдобавок по корпусу стали бить ледяные глыбы, которые отваливались от прикосновений машины. Я уже решил, что вернусь наверх в виде отдельных кусков, как вдруг тряска закончилась, сменившись ритмичным покачиванием.

— Ну все, — вздохнул Дядюшка. — Нора началась можно передохнуть.

Он бросил рычаги, а из машинного отсека высунулась физиономия Ну-Ну.

— Штанга четвертая выпадает, — сообщил он, настороженно оглянувшись. — И крюки в двух местах уже сточены.

— А куда смотрели? — немного рассердился капитан. — Чего тогда ремонтировали? Ладно… — Он махнул рукой. — Покушаем, пока тихо.

Выяснилось, что я сижу на ящике с комбикормом. Чтобы с него слезть, пришлось потеснить Щербатина, а тот в свою очередь сдвинул с места Джи. Пок, стараясь кашлять в сторону, раскидал кормежку по картонным тарелкам, раздал дощечки-ложки. С великим трудом к нам втиснулся и Ну-Ну.

Машина, плавно покачиваясь, шла по тоннелю, а мы жевали перетертую траву, скорчившись в три погибели.

— Нравится у нас? — поинтересовался Дядюшка, облизывая свою дощечку.

Щербатин бросил на меня предостерегающий взгляд, потом ответил:

— Конечно! Хорошая работа, хорошие люди.

— М-да… — умиротворенно закивал капитан. — Догоним червя — будет для нас чего-нибудь вкусненькое. А вы надолго хотите тут остаться?

— До первого холо, — пожал плечами Щербатин.

— А вот и зря. Куда вы с этим первым холо? В такую же дыру, только в другом месте. Я тут уже двадцатый сезон, к вашему сведению.

— Да, — присоединился Джи, обнажив беззубую улыбку. — Дядюшка у нас ветеран. Самый опытный промысловик. У него пятое холо.

— Пятое холо? — Щербатин с сомнением оглядел изодранный наряд капитана.

Тот это заметил.

— А ты на одежку не гляди, — с укоризной сказал он. — Ты вот куда гляди…

Он полез под свои рычаги и выудил оттуда некий сверток. Встряхнул, расправил — и перед нами заблестел длинный расшитый золотом халат.

— Вот! — со значением проговорил капитан. — Вот в чем я войду в Цивилизацию. И не с первым холо, а с шестым. Сразу как уважаемый гражданин.

Посмотрят и увидят: Человек! — Он поднял палец. — А вы говорите, первое холо…

— Правильно, Дядюшка Лу, — почтительно согласился Ну-Ну.

— Я не буду размениваться на мелочи. — Тон капитана вдруг сделался резче, в глазах блеснули психопатические искорки. — Я приду в дом из нескольких комнат. У меня будет домашний помощник. У меня будет право каждый день посещать развлекательные центры, причем с отдельным столиком. За этот столик я смогу садиться с любой женщиной. Меня будет возить наземная машина…

Дядюшка распалялся. Стало страшно, что он сейчас взорвется или лопнет.

Чувствовалось, что ему хочется встать в полный рост, но тогда он въехал бы головой в потолок кабины.

— Посмотрим, кто кому будет кланяться! — рычал наш капитан. — Посмотрим, кто будет выпрашивать лишнюю пару ботинок или деталь для ледохода! Вот тогда-то сразу станет ясно, кто человек, а кто просто так…

Он вдруг резко сник, скомкал свой халат и затолкал его под рычаги. Оглядел нас чуть виноватым взглядом, потом вернул на лицо обычную ласковую улыбку.

— Ну, кушайте, кушайте…

Я передвинулся ближе к смотровому стеклу, пригляделся. В желтом свете фары уходил в неведомую даль ледовый тоннель. Машина двигалась по нему, расставив в стороны свои штанги и распорки, упираясь ими в стены. Наверно, со стороны “Добыватель уцим” напоминал раскоряченного паука, ползущего в трубе.

Звенели и щелкали, шестеренки в механизме, скрипели сочленения штанг. Тихо шуршал осыпающийся лед. Кабина уже согрелась нашим дыханием, потянуло в сон.

— А вы поспите, — посоветовал Дядюшка, заметив мой нечаянный зевок. — Червя еще долго будем гнать. Вам пока и заняться нечем. Поспите…

Собравшись в клубок и обмотав себя веревками на случай кувырков и тряски, я затих на полу кабины. Перед тем как погрузиться в сон, я еще долго слышал, как кашляет Пок, как Ну-Ну перекликается с капитаном и долбит чем-то тяжелым по железному.

Я подумал, меня бьют ногами человек десять. Но оказалось, это ледоход так трясется, что я болтаюсь на своих веревках, подобно марионетке.

— Давай, шевелись! — орал мне в лицо Джи. — Подымайся! Спать сюда пришел?

— Червь, червь… — бормотал Дядюшка, и его голос дрожал от возбуждения.

В полутьме кабины я налетел на кого-то головой и тут же в ответ получил по этой голове коленом.

— Обвязывай здесь и здесь, — донесся голос Пока.

Я разглядел, как Щербатин и Джи возятся вокруг Пока, опутывая его длинным канатом. Из машинного отделения неслась ругань Ну-Ну и частый громкий стук.

— Помогай! — крикнул мне Джи. Я тупо взялся за край каната.

— Ребятушки, торопитесь, — стонал капитан. — Шибко быстро ползет.

Я на мгновение вгляделся в смотровое стекло. Фара светила слабо и неровно, однако я увидел червя. Мне показалась, что впереди нас глухая черная стена. Она колыхалась, то сжималась, то снова надувалась и постоянно уходила от нас.

— Жми на полную, цепляемся! — крикнул Джи и грохнул ногой в переборку машинного отсека. Стук оттуда участился.

Джи прыгнул и опустился на корточки рядом с капитанским креслом и тоже уцепился за рычаги. Я поражался, как его не сносит с места ужасающая качка и тряска. Видимо, дело привычки. Ледоход ускорил движение, живая стена стала приближаться.

— Еще малость… — бормотал капитан. — Еще чуточки…

— Есть! — крикнул Джи. — Зацепили.

— Еще одну, — отозвался Дядюшка.

— И еще одну, — охотно кивнул Джи.

Они втыкали в тело червя свои пики и гарпуны, чтобы закрепиться. Крючья заскрежетали по льду, обваливая стены — теперь уже ледоход не сам двигался, его тащил червь.

— Четыре точки, — доложил Джи. — Еще?

— Хорош. Опускайте Пока.

— Опускайте Пока! — крикнул Джи, повернувшись к нам со Щербатиным.

Мой приятель, видимо, уже знал, что делать. Он согнулся к люку в полу и распахнул дверцу. Подуло ледяным сквозняком. В черном провале едва заметно мелькали белые стены тоннеля.

— Давай, Пок! — ободрил Джи.

Пок начал осторожно вылезать в люк. Я придерживал канат, перепустив его через плечо, Щербатин подстраховывал нас обоих. Мне было, наверно, так же страшно, как Поку. Вылезать из ледохода навстречу холодному, бегущему на тебя мраку — все равно что прыгать из поезда в тоннеле метро. Именно тогда мне стало ясно, почему на разработках так быстро присваиваются холо.

— Закрепляюсь! — сообщил Пок. Он делал подвижную петлю на скобе, приваренной снаружи кабины.

“Как бы не свалиться, — мимоходом подумал я. — Костей потом не соберешь”.

Мы не видели, как Пок перебрался на тело червя. Либо перепрыгнул, либо острожно перешел по гарпунам.

— Порядок! — крикнул Джи. — Ребята, к насосу, живо!

Щербатин первым начал протискиваться в машинное отделение. У меня было несколько секунд, чтобы выглянуть наружу. Пок взялся за гофрированный шланг-хобот, что висел спереди кабины, и теперь осторожно втыкал острый металлический конец в тело червя.

Я вслед за Щербатиным влез в машинный отсек. Мы скорчились в тесноте, нащупывая рукоятки насоса.

— Качайте, качайте! — донесся голос капитана.

Насос сначала шел совсем легко, потом в нем захлюпало, и рукоятки стали тормозиться. Ну-Ну приложил ухо к корпусу, потом выглянул в кабину.

— Нету ничего! — крикнул он Дядюшке. — Глубже надо.

Качать стало тяжело — пульпа пошла в баки. Через минуту я понял, что выдыхаюсь. Если бы стоять, широко расставив ноги, тогда ничего. Но в положении полусидя и на весу физическая работа превратилась в пытку.

— Не сачкуй! — разозлился Щербатин, заметив, как слабеет мой трудовой пыл.

— Я за тебя уцим зарабатывать не буду.

Силы кончались, но снова откуда-то брались. У меня болела спина, бока, шея. И руки, конечно. Насос с аппетитным чавканьем перегонял червячью пульпу, она выползала через неплотности, и скоро под ногами стало скользко. Вдобавок завоняло желчью.

Потом насос начал снова хлюпать, и вскоре качать стало легко.

— Все, кончайте! — дал отмашку Ну-Ну. — Надо место менять.

Мы со Щербатиным, обессиленные, вывалились в кабину. Руки тряслись, как после отбойного молотка.

— Уморились, — улыбнулся Дядюшка Лу. — Ну, отдохните пока. Червя долго доить нельзя. Два бака уже полные. Надо ждать, пока пульпа снова придет.

Я молил, чтобы ожидание продлилось подольше. После насоса я готов был заснуть и спать долго-долго.

Но тут вдруг в кабине появился Пок. Его тоже трясло — от холода. Щербатин нашел в себе немного сил, чтобы помочь ему влезть в люк.

— Холодно как, — выдохнул Пок, растирая руки. Потом полез за пазуху и вытащил кусок чего-то черного, блестящего и мокрого.

— О-о, а вот и вкусненькое! — обрадовался Дядюшка.

Пок вытирал об одежду большой кривой нож. Я понял, что он отрезал кусочек от червя, чтобы порадовать нас свеженьким мясом.

— Сейчас, сейчас… — пообещал капитан, вытаскивая откуда-то предмет, более всего похожий на большую мясорубку. — Приготовим, покушаем… Червя-то доить пока нельзя, пусть себе ползет.

Мясорубку закрепили прямо на капитанском кресле. Джи поделил кусок на части и присыпал каким-то зеленым порошком. Капитан начал крутить рукоятку, из раструба поползла темная масса с зелеными вкраплениями. Джи подставлял под нее картонные тарелки, время от времени досыпая в мясорубку новые порции порошка.

— Беня, ты проголодался? — тихо спросил Щербатин.

— Я бы не сказал.

— Вот и я тоже не очень голодный.

— А отказываться неудобно…

Капитан все крутил рукоятку, а черная масса все лезла и лезла. Я заметил, как повеселел экипаж, с каким нетерпением наши спутники глядят на любимое блюдо. Даже Ну-Ну высунул голову из своей железной каморки и беспокойно принюхивался, словно боялся оказаться без порции.

— У всех профессий есть свои достоинства и недостатки, — глубокомысленно проговорил Дядюшка. — Только у нас да у охотников есть возможность иногда откушать свежатинки. Там, в центре, таким продуктом питаются только после четвертого холо.

— А чем — до четвертого?

— Вы — синтетикой, — сочувственно улыбнулся Дядюшка. — Станете побогаче, будете получать еду из червячной пульпы и другой органики. Ну а для десятого холо, например, выводят специальных животных и выращивают особые растения. До этого вам еще долго расти.

Мы со Щербатиным выразительно переглянулись. Дома мы без всяких холо жрали картошку и другие “особые растения”.

— А синтетика была не так уж плоха, — не разжимая зубов, проговорил Щербатин.

— Ну, кушайте. — Дядюшка протянул нам по тарелке. — Пользуйтесь удачным случаем. И Поку скажите спасибо.

— Спасибо тебе, Пок, — задумчиво вздохнул Щербатин, осторожно нюхая деликатес.

— Наверно, очень вкусно, — добавил я для пущей вежливости.

Я не успел даже как следует разглядеть блюдо, как вдруг оно оказалось у меня на лице. Я и не понял, как это произошло, просто тарелка выпрыгнула из рук и прилипла к носу. Через долю секунды по ушам пропилил оглушительный скрежет, и мы все повалились с ног.

Далее все происходило, как в замедленном кино. Дядюшка, Джи и Пок вдруг непостижимым образом отдалились от меня где-то на метр. Потом я заметил, что между нами разрыв в полу и он стремительно растет. Ну-Ну пронзительно вскрикнул и рухнул в этот разрыв, моментально исчезнув из вида. Я бы тоже упал, потому что пол вдруг резко накренился, но Щербатин схватил меня за шиворот.

Ледоход разорвался на две части. Червяк, по всей видимости, заметил трещину в стене и решил ее разведать, свернув из ровного и просторного тоннеля.

Об край этой трещины и шарахнуло нашего “Добывателя уцим”.

Я не сразу успел испугаться. Я машинально схватился за какую-то железку — это оказалась штанга, застрявшая в ледяной стене — и еще несколько секунд видел, как удаляется оторванная кабина, прицепившаяся к телу червя. Еще я успел увидеть, как из нее выпал и сгинул во мраке наш капитан, за ним — Джи, ну а дальше просто отключились бортовые лампочки и все потонуло в темноте.

Я висел в этой темноте, уцепившись за холодную железяку, словно утопающий за соломинку. Штанга медленно накренялась, ломая хрупкий лед.

— Беня! — заорал где-то рядом Щербатин.

— Я здесь!

— Я тоже здесь. Она падает!

— Кто?

— Машина падает.

Оставшаяся часть ледохода, видимо, еще держалась на своих крючьях. Но я уже слышал, как осыпается лед, как он скрипит, как медленно отпускает вцепившиеся в него распорки.

— Беня-а-а! Я пада-а-а…

Он сорвался. Но звук его голоса удалялся медленно. Похоже, он не падал в бездну, а просто скользил по ледяному желобу.

— Щербатин!

Ответа не последовало. Я покрепче вцепился в свою железку. Я, наверно, мог держаться за нее сколько угодно, целую вечность — лишь бы не свалиться вниз, в темноту, в неизвестность. Сил бы хватило — так мне казалось.

Но лед не хотел меня держать. Он ломался, медленно осыпаясь, стуча маленькими хрупкими кусочками где-то внизу. Вдруг рядом что-то оглушительно ухнуло, треснуло, заскрежетало. Через секунду я услышал внизу приглушенный удар и шум падающего льда. Я понял — машина тоже свалилась со стены. Очередь за мной.

Штанга пришла в движение. Сначала медленно, потом все быстрее, быстрее она выкорчевывалась из ледяной стены. Я попытался вскарабкаться, я забил ногами по воздуху в нелепых попытках зацепиться хоть за что-нибудь.

Но ноги ощутили только пустоту. Через мгновение я оказался без всякой опоры.

Не могу утверждать, что за те несколько секунд перед глазами прошла вся моя жизнь. Да, жизнь прошла, но не та, что была. Я увидел жизнь, которая могла бы быть.

Я увидел и высокие светлые города, и толпы друзей, и улыбки женщин, я почувствовал запах утреннего леса из окна, я услышал шорох груды исписанных листов, которые шевелит на столе ветер… И еще много чего хорошего — такого, что у меня бывает только в мечтах. Но постоянно на передний план выползала физиономия Щербатина. И он говорил мне с глумливой улыбкой: “Беня, я сделаю из тебя человека”.

Сделал. Спасибо.

И вдруг я понял, что жив. Да, я падал, я ударялся о лед, я катился по нему, куда-то проваливался. Орал, помню. И почему-то остался жив.

Вокруг было светло. Я лежал на толстом-толстом ковре из какого-то моха или лишайника, и этот лишайник светился. Несильно, не так, как электрическая лампочка. Но он был повсюду, поэтому везде было светло.

— Цел? — раздался рядом голос Щербатина.

Я молча встал. Встал сам, не обращая внимания на боль, терзающую все тело.

Щербатин был рядышком, он стоял, морщась и потирая бока и плечи. Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Я искал ругательства, которые могли бы выразить хоть часть того чувства, что клокотало у меня внутри.

Таких ругательств не находилось. Все казались слишком вежливыми.

Я смотрел на него, а он на меня.

— Ну хватит, — проронил он наконец. — Ты же сам мечтал пережить крушение корабля, забыл уже?

— Сволочь, — неслышно выдохнул я.

Я сел на землю — синяки и ушибы напоминали о себе. Я посмотрел вокруг: неровная бугристая поверхность, сплошь заросшая светящимися растениями. Ледяные столбы, спускающиеся из черноты. Гигантские сосульки, влага, осторожный стук капель.

— А здесь и не холодно, — беспечно произнес Щербатин, снимая теплую промысловую робу.

Свет от растений не давал теней, и от этого окружающий мир казался нереальным, искусственным, как компьютерная игра. Или как кино. Неподалеку уродливым пауком темнели останки ледохода. Штанги и распорки беспомощно торчали в стороны.

Щербатин сначала терпел то нервное напряжение, которое исходило от меня, потом оно стало его бесить. Он что-то забормотал, зачертыхался. И наконец взорвался.

— Ну все, хватит! — заорал он. — Хватит! Ты знал, на что шел. Ты видел, что это опасно. И ты сам этого хотел.

— Я не шел, — тихо и внятно ответил я. — Ты меня вел.

— А раз сам ходить не можешь, тогда молчи!

— А я и молчу.

— Слишком выразительно молчишь.

Мы вдруг оба притихли. Я бы даже сказал, потухли, как прогоревшие свечи. Я сидел и рассеянно потирал свои шишки. Щербатин ходил взад-вперед, мельтеша перед глазами.

— Ну все, — спокойно сказал он. — Есть соображения?

— Нет.

— Тогда вставай и пошли. Можешь идти?

— Я никуда не пойду.

— Как? — У моего приятеля просто отпала челюсть.

— Я буду сидеть и ждать помощи. Если мы начнем бродить, нас не найдут.

Нужно сидеть на одном месте и ждать.

— Ждать? — еще больше изумился Щербатин. — Чего ждать?

— Помощи. Потерпела аварию машина. Пострадали шесть человек. Нас должны искать. Поэтому не будем усложнять работу спасателям и блуждать по этому подземелью.

Щербатин несколько раз кивнул с очень странным выражением лица.

— Все сказал? А теперь послушай меня. Никто нас спасать не будет. Ни одного идиота не найдется лезть в эти пещеры ради кучки разнорабочих с нулевым холо. Никто не станет долбить лед на несколько километров и вытаскивать безвестного поэта. Это ясно?

— Неясно.

— Зато правильно. А поэтому мы сейчас встанем и пойдем искать людей. Если наша машина разбилась, значит, могли разбиться и другие. Если мы остались живы, то и другие тоже смогли спастись. И, возможно, они продолжают где-то тут жить и как-то кормиться. Ты ведь хочешь кушать?

— Потерплю.

— Не замечал за тобой особой терпеливости. Через час начнешь ныть и просить, чтобы я раздобыл тебе обед. А поэтому вставай, дорогой мой, и — шагом марш за мной!

Он подошел к разбитому ледоходу и оторвал одну из распорок с острым наконечником.

— Будет у нас вроде оружия на всякий случай. Тяжелая штука, понесем по очереди. Ну вставай, пошли. Э-эх, жаль, не нарисовали и здесь желтую полосу.

Привела бы куда надо.

Ну, естественно, я встал и пошел. Остаться без Щербатина для меня означало бы верную смерть.

Мы шли и шли, а призрачный мир вокруг практически не менялся. Здесь, наверно, и времени не существовало — зачем оно? Иногда что-то происходило — например, где-то далеко обрушивалась ледяная глыба. Или вдруг начинало хлюпать под ногами. Или нам приходилось перебираться через ручей, в котором змеились светящиеся водоросли.

Ледяной потолок над нами то уходил высоко во мрак, то опускался так, что можно было потыкать в него нашим “копьем”. Столбы и сосульки порою срастались в стены, так что нам приходилось идти через коридоры. Светящийся мох шуршал под ногами, отломанные веточки падали и медленно гасли.

Потом вдруг Щербатин, шедший впереди, зацепился за что-то ногой.

— Ну и ну! — сказал он, поднимая находку. — Вот она — последняя весточка от незабвенного Дядюшки Лу, нашего доблестного капитана.

Он держал в руках Дядюшкин халат. Я машинально взглянул наверх, но там была только чернота.

— Хочешь? — спросил Щербатин. Мне было все равно.

— Ну тогда я поношу. — Он натянул халат на себя. — Кажется, впору.

Что и говорить, странное зрелище мы представляли. Два путника в призрачном свете: один в золотом халате и с копьем, другой — понурый и поникший, со всем смирившийся.

— Щербатин. — Я остановился. — Посмотри. Этого следовало ожидать.

Впереди громоздились останки ледохода. Нашего ледохода. Естественно, что, идя без ориентиров, мы сделали круг.

— Тихо. — Щербатин вдруг насторожился. Я присел на корточки.

Здесь были люди, несколько человек. Они ползали среди светящихся растений и, видимо, собирали останки нашего кораблекрушения.

— Зря мы ушли, Щербатин, — сказал я. — Наше место уже захватили аборигены.

— Они его и так бы захватили, — ответил он и смерил меня взглядом. — С такими-то защитниками…

Нас заметили. Худые оборванные фигуры вдруг зашевелились совсем рядом, заблестели глаза. Костлявые пальцы сжимали палки или пики вроде нашей.

— Проваливайте, — сипло проговорил один незнакомец.

— Да мы… — Щербатин шагнул вперед, но едва не наткнулся грудью на пику.

— Проваливайте.

— Это наш ледоход, — клялся Щербатин. — Мы только что на нем…

— Это не ваш ледоход. Проваливайте.

Аборигены вообще не желали с нами разговаривать. Придвигаясь маленькими шажками, помахивая пиками и дубинами, они оттесняли нас от трофеев. Я мог их понять. Когда еды на всех мало, любой незнакомец — враг.

— Ты вроде людей искал? — произнес я, когда нас отогнали и ледоход скрылся из вида. — Нашел, поздравляю. Хорошо, хоть не раздели.

— Мы идиоты, Беня.

— За всех не говори.

— Нет, я за всех скажу. Ты тоже идиот. Ты тоже не догадался, что в машине мог сохраниться ящик с комбикормом.

— О-о, черт! — простонал я. — Но ведь мог и не сохраниться?

— Да, Беня, мог и не сохраниться. Будем утешать себя этим. Два идиота…

Мы побродили немного, потом посидели. Потом снова отправились бродить.

Нашли почерневшие обрывки бумажного носка.

— Надо было хоть спросить, что они тут жрут, — подал голос Щербатин.

— В данный момент — наш комбикорм.

— Давай, что ли, присядем.

Видимо, голод уже начал пробирать. Ноги не хотели ходить, руки — шевелиться. Наступила апатия. Мы сидели прямо на светящихся растениях и даже не разговаривали.

Потом я прилег. Но лежать было не очень удобно, я снял теплую куртку и подстелил под себя. И, кажется, уснул.

Сколько спал, не знаю. Но когда открыл глаза, послышался какой-то гул.

Щербатин был рядом, он тоже прислушался. Мы оба решили, что очередная ледяная глыба обрушилась с потолка. Впрочем, для нас этот потолок был небом.

А глыба оказалась вовсе и не глыбой.

Мы решили, что начался какой-то катаклизм. С потолка-неба очень быстро опустилось нечто черное, огромное и подвижное. Там, где оно касалось светящихся зарослей, оставались черные полосы и кучи поднятого грунта. Ледяная крошка вперемешку с громадными кусками валилась непрерывным потоком, это был настоящий ледопад.

Мы со Щербатиным, естественно, уже удирали изо всех своих слабых сил. Он даже позабыл про пику.

— Все, стой, — выдавил вдруг он. — Не могу….

— Что… — Я тоже тяжело дышал. — Что это было?

— Это червяк. — Щербатин с шумным выдохом опустился на колени. — Это чертов ледяной червяк, он жрет свою траву.

— Он мог нас придавить и даже не заметить.

— Мог, Беня…

Мы посидели, отдышались. Переглянулись.

— Ну пошли, что ли, поглядим, — вздохнул Щербатин. — Он уже, наверно, не вернется. Он там все сожрал.

Мы ходили по вспоротой земле, присыпанной ледком. Медленно угасали обломки светящихся веточек. Было жутко видеть это: так, наверно, выглядит земля после бомбежки.

Щербатин нашел свою пику и нехотя поднял ее, словно не очень стремился принимать на себя лишнюю тяжесть.

— Посидим, — предложил он.

Мы сперва помалкивали. Щербатин задумчиво обнюхивал обломок светящейся ветки, потом лизнул его, попробовал укусить. Наконец бросил под ноги.

— Щербатин, — вяло проговорил я, — вот скажи: тебе плохо было в твоей пятикомнатной квартире?

— Плохо, — просто ответил он.

— Что, даже хуже, чем здесь и сейчас?

— Хуже.

— Не понимаю… — пробормотал я. — Ну ладно я — спьяну, можно сказать, сюда попал. Но ты! Сознательно ведь!

Щербатин воспроизвел нечто среднее между вздохом и стоном. Мы не понимали друг друга.

— Что у тебя там осталось, Беня? — проговорил он, стараясь выглядеть спокойным и терпеливым наставником.

— Жизнь! — воскликнул я. — Нормальная человеческая жизнь! Ты что, идиот?

— Жизнь, — кивнул мой приятель. — Хорошо. Нормальная жизнь. Дай-ка я попробую ее себе представить. Итак…

Он прищурился, подперев голову кулаком.

— Итак, — повторил он, — жизнь. Утро. Ты просыпаешься в несвежей постели.

И из холодильника наверняка воняет. Это твое утро. Оно начинается с затхлых простыней и такого же холодильника. Продолжать?

— Зачем?

— Буду продолжать. Работа. Нет, дорога на работу. В троллейбусе ты смотришь на красивых женщин. Ты думаешь: “Когда-нибудь, может быть…” Верно?

— Все смотрят!

— Верно. Смотрят, а потом действуют. Ты — просто смотришь. Тебе ничего не светит, ты это знаешь и поэтому только смотришь. Дальше — работа…

— Да заткнись же ты!

— Тихо, тихо… Слушай. Работа. Начать с того, что в твоем театре здороваться с тобой, пожалуй, не считает нужным даже вахтер. С тобой не пьют. И курить ты ходишь один…

— Я не курю!

— Соболезную. Даже в этом ты в стороне от коллектива. Над тобой посмеиваются. Стоит тебе просто споткнуться на лестнице, это превращается в местный анекдот. Так?

— Щербатин, хватит, — с угрозой проговорил я.

— Хорошо, хорошо. — Я заметил, как он отставил пику подальше. — Похоже, я угадал все в точности. Но самое ужасное, что это ты назвал нормальной жизнью!

Для тебя это норма, Беня!

— Я не это имел в виду!

— Да знаю я, что ты имел… Ну, теперь скажи — чем хуже сидеть тут со мной и думать, как выбраться отсюда? Беня, учти, что мы будем хотя бы бороться.

Пробовать. Ведь там ты и этого не делал.

— А если делал?

— Да перестань, не верю. О, чуть не забыл! Твоя жена, Беня! От тебя ведь убежала жена. Уверен, это потрясающая история. Немедленно расскажи ее мне. — Он даже уселся поудобней, готовясь слушать.

— Щербатин, я не собираюсь это вспоминать.

— Ну, пожалуйста! — взмолился он и потер ладошки от нетерпения.

— Ладно, — проговорил я после непродолжительной паузы. — Раз уж тебя так разбирает… Это и вправду потрясающая история. Меня до сих пор трясет.

— Ну давай же, давай!

— Прихожу домой. Шкафы вывернуты, в серванте пусто. Я сразу понял, что она ушла. А потом увидел кассету на телевизоре — явно для меня положили. Я пошел к соседу — у меня видео нет…

— Естественно, — обронил Щербатин.

— Включаю. Там — она во весь экран. Улыбается. Говорит: “Смотри, дурачок, и учись”. Отходит — и с учителем физкультуры… В разных позах. В спортзале. На кожаном мате. На коне. Долго, со стонами. Никогда не слышал, чтоб она так стонала…

— И это естественно.

— Меня тут словно паралич прохватил. Прихожу в себя — сосед на свою кассету копию переписывает.

— А дальше?

— А все.

— А ты? — изумился Щербатин.

— Что я?

— Так и жил? Так ничего и не понял?

— Что я должен понять?! Черт возьми, я ждал от тебя сочувствия, а не нравоучений. Больше никогда и ничего не стану рассказывать.

— Беня, Беня… — Он устало покачал головой. И вдруг повел по сторонам глазами. — Слушай, мне это кажется или?..

Он прислушался. Я тоже.

— Какой-то стук, а? Или глючит?

— Вообще, да, — неуверенно согласился я. — И уже давно. Я думал, капли падают…

— А ну… — Он поднялся, подхватив пику.

Мы принялись ходить взад-вперед, определяя, откуда идет звук. Я остановился возле гигантского ледяного столба, наполовину обрушенного. Похоже, его зацепил во время обеда червь. Я уже почти прошел мимо и вдруг встал как вкопанный.

Это было невероятно. Внутри столба что-то двигалось, дергалось и прыгало.

Стук шел изнутри.

Я так испугался, что бросился бежать. Из моего горла вырывался бессвязный крик — я пытался позвать Щербатина. Он и сам бежал ко мне, догадавшись, что дело неладно.

— Ну?!

— Там! — только и смог выдавить я.

Вдвоем было не так страшно. Я набрался смелости подойти, хотя и держался за спиной Щербатина.

— Там человек, Беня, — сказал он.

— Вижу.

— За работу. — Он перевел дух и поплевал на ладони.

Пика вгрызалась в лед, но он был прочным, сплошным, и отковырнуть большой кусок удавалось редко. Через несколько минут я сменил Щербатина и тут же убедился, насколько этот труд тяжел. Столб был огромным — как дом, он уходил вверх, в черную пустоту. Я со своей железкой ковырялся у его подножия, словно муравей с соломинкой.

Мы со Щербатиным сменили друг друга уже по два раза. Человек внутри, похоже, заметил наши старания. Он больше не колотился о стены ледяного склепа, терпеливо дожидаясь освобождения.

Наконец очередной удар Щербатина вывернул и обрушил здоровенную глыбу.

Образовалось отверстие размером с форточку, из него к нам протянулись две тонкие, посиневшие от холода ручонки. Щербатин осторожно тюкал железкой, расширяя проход.

— Бог послал нам женщину, Беня, — сказал он.

Это и в самом деле была женщина. Миниатюрная дамочка с короткой стрижкой.

Сколько ей лет, я понять не смог. Может, двадцать, а может — тридцать пять. Это была типичная женщина без возраста.

Она упала нам в руки сама не своя от холода и страха. На ней я увидел нечто похожее на военную форму, и, судя по всему, это облачение мало спасало ее от холода вечной мерзлоты. На рукаве я заметил эмблему — шесть звездочек, вписанных в треугольник.

— Спокойно, девочка, — добродушно произнес Щербатин и закутал ее в свой богатый золотой халат.

Некоторое время мы только разглядывали ее, жалели, гладили ладони и бормотали успокаивающие слова. И очень скоро пленница начала приходить в себя.

— Там Иль! — проговорила она и протянула маленький пальчик в сторону ледяного столба. — И оборудование. Там рамка, генератор и все наши запасы.

Щербатин послал в мою сторону едва заметный, но красноречивый взгляд. Я пожал плечами и полез вместе с пикой внутрь столба.

Природная келья, в которой неизвестно сколько просидела наша новая знакомая, была объемом не больше кабины лифта. Я сразу увидел угол железного ящика, вмерзшего в лед. Ящик оказался большим, выковыривать его пришлось бы долго. Еще я увидел того, кого дамочка назвала Иль.

Скорченное тело висело в прозрачной синеве льда. Глубоко — я едва различал очертания. Вряд ли человек, целиком вмороженный в лед, прожил хотя бы пять минут. Об этом я и сказал, вернувшись к Щербатину и женщине.

— Бедный Иль, — всхлипнула дамочка, уткнув лицо в ладони. Потом быстро подняла на нас глаза. — Надо достать оборудование. Там рамка телепортатора и генератор.

— Телепортатор?! — Щербатин аж переменился в лице. Вскочил, отобрал у меня пику и бросился выдалбливать ящик.

— Вы поможете мне установить технику? — Женщина обратила ко мне умоляющие глаза.

— Вы еще спрашиваете! — живо отозвался я.

Мы больше не разговаривали. Женщина куталась в халат, ее по-прежнему колотила дрожь, глаза бездумно смотрели в пустоту. Я решил не тревожить ее расспросами. Успеется. Минут через десять вернулся взмыленный Щербатин.

— Тяжко, — сообщил он, покачав головой. — Отдохну малость. Иди теперь ты поколоти.

Я, естественно, поколотил, хотя толку от моих стараний было куда меньше, чем от работы Щербатина. Ящик уже чуть-чуть шатался, он явно был очень тяжелым.

Присутствие замороженного Иля нервировало. Мне казалось, он ревностно следит сквозь ледяную корку, аккуратно ли я обхожусь с его имуществом.

Силы наконец иссякли, и я отправился отдыхать. Щербатина и дамочку я застал за довольно оживленным разговором.

— Много здесь людей? — спрашивала она.

— Мы видели с десяток, — отвечал мой приятель. — Но мы здесь сами недавно.

Еще даже толком не осмотрелись.

— А ваш экипаж — все погибли?

— Не видели их с тех пор, как ледоход развалился на части. Может статься, что и живы. Я несмело присел рядом.

— Слышь, Беня, сама судьба нам улыбнулась, — безмятежно проговорил Щербатин. — Эта сеньорита специально отправлена сюда, чтобы вызволять потерпевших крушение.

— Я же говорил, что нужно ждать спасателей!

— Нет-нет, я не спасатель! — Женщина энергично покачала головой. Потом протянула мне руку. — Меня зовут Кох-Иль. Инспектор-агент войскового кадрового управления.

— Кох-Иль, — повторил я. — Очень приятно. И как же вы попали сюда из своего военного управления?

— Я уже все выяснил, — ответил за нее Щербатин. — Ее контора занимается набором военнослужащих для регулярной армии. Поскольку здесь, во льдах, по расчетам военных, бродит не меньше пяти тысяч таких же неудачников, штаб решил открыть специальный вербовочный пункт…

— Ты шутишь? — спросил я на всякий случай. Щербатин поглядел на меня долгим, усталым взглядом, потом махнул рукой.

— Пойдем-ка извлекать ящик.

— Да-да! — обрадовалась инспектор Кох-Иль.

Мы втиснулись в ледяную пещерку, не взяв с собой пики. Мне казалось, ящик уже можно просто раскачать и вытащить.

— Ты понял, Беня? — горячо прошептал мне Щербатин прямо в ухо. — Мы вытаскиваем телепортатор! Никогда больше не заикайся, что тебе в жизни не везло.

— Какой еще телепортатор? — тоже зашептал я.

— Она сказала, рамочный. Раз — и там. Не знаешь, что ли?

— Зачем? Где там?

— Ну тебя в задницу, Беня. Хватайся за ящик.

Неважно, что мы устали, пока тянули контейнер изо льда. Зато не замерзли в ледяном склепе. Правда, пришлось еще малость помахать пикой, чтобы расширить выход и извлечь ящик. Он и вправду был тяжелый. Большой, неподъемный, с крошечными неудобными ручками по бокам. И со звездным треугольником на крышке.

Гордые собой, мы отдыхали, поглядывая на свой трофей. Кох-Иль суетилась вокруг, проверяя целостность замков.

— А ей, кажется, понравился мой халат, — шепнул Щербатин. — Гляди, как на ней сидит хорошо. Будто всю жизнь в нем провела.

— Поменяй на пару уцим, — посоветовал я.

— А еще поэт, — презрительно фыркнул Щербатин. И приветливо помахал рукой дамочке. — Надеюсь, все цело?

— Да, все очень хорошо! Этот контейнер рассчитан на удары, падения и многое другое.

— Скажите, барышня, — вежливо проговорил Щербатин. — А вас-то каким ударом в лед загнало? Тоже авария?

— Просто неточность в расчетах, — вздохнула она. — Нас телепортировали в стороне от расчетной точки.

— А где была расчетная точка?

— Сонорные локаторы определили обширные пустоты под поверхностью льда. Там мы и должны были оказаться. Но телепортация без наводящей рамки дает погрешности. Мы попали в самую толщу.

— Спасибо червяку, — усмехнулся Щербатин. — Если бы он не обрушил половину этой сосульки, мы бы вас и не услышали.

— Вы и в самом деле хотите набрать тут армию? — поинтересовался я.

— Штаб изучил статистику аварий во льдах, — охотно ответила Кох-Иль. — Здесь должно быть достаточно людей, чтобы окупить работу наборного пункта.

Думаю, многие из них согласятся перейти отсюда на военную службу. Вот вы, например…

Мы со Щербатиным удивленно переглянулись.

— Мы подумаем, — пробормотал он.

— Конечно, подумайте. — Кох-Иль улыбнулась. — Теперь давайте установим рамку. Потом будем решать, что делать с вами.

Мы вскочили и ринулись разбирать ящик. Ничего сложного в этой работе не оказалось. Восьмиугольную рамку мы собрали из легких матово-серебристых панелей. Генератор — тяжелую ребристую штуковину — присоединили толстым кабелем и отволокли подальше, чтоб не создавал помех рамке. Ну, еще пульт и какие-то другие мелкие части. Раскладной стульчик, например.

Кох-Иль тут же села проверять, как все работает. Мы со Щербатиным расположились неподалеку на большом камне и умиротворенно поглядывали на нее.

— Как думаешь, куда нам лучше отправиться? — проговорил он.

— Наверно, обратно на базу, — предположил я. — Пусть ставят нас в новый экипаж.

— Не знаю, Беня, не знаю. Во-первых, хочется ли тебе снова гоняться за червями, рискуя сломать шею?

— Сам не знаю, чего мне хочется.

— Во-от. И еще боюсь, на нас повесят стоимость разбитого ледохода.

— На нас?! Мы-то здесь при чем?

— А на кого вешать? На червя? При таком раскладе, Беня, мы будем тут ишачить почти даром.

— И что ты предлагаешь?

— Бежать отсюда надо. Согласись, лучше числиться среди погибших, чем среди раздолбаев, которые угробили ледоход.

— Куда бежать?

— Понятия не имею. Спросим у дамочки, какие варианты она сможет предложить. Думаю, найдем удачный ход…

Мы одновременно посмотрели на Кох-Иль. Она ответила нам ослепительной улыбкой и сказала:

— Связь есть! Сейчас будет обед.

— О-о! — Я и Щербатин, не сговариваясь, захлопали в ладоши.

Пространство внутри рамки словно подернулось рябью, и в следующую секунду из него выпала продолговатая белая коробочка. Дамочка положила ее себе на колени, осторожно открыла и начала кушать. Некоторое время мы смотрели на нее и улыбались. Она нам тоже улыбалась. Потом наши улыбки стали какими-то натянутыми.

— Сударыня, — пробормотал Щербатин. — Простите за навязчивость, но…

Когда доставят порции для нас с товарищем?

— Для вас? — Кох-Иль искренне удивилась. — Разве для вас должны что-то доставить?

— Не то чтобы должны… — Щербатин, похоже, смутился, что случалось с ним крайне редко. — Но нам тоже хотелось бы… э-э… В некотором роде немножко покушать…

— О, я понимаю, что вам нужно питаться. Дело в том, что смета не предусматривает питание посторонних. И тем более — доставку этого питания.

Только я и Иль, но он уже исключен из сметы.

— Да я понимаю, — примирительно улыбнулся Щербатин. — Все получилось так неожиданно, мы тут тоже оказались непонятно как… Одним словом, положение сложилось критическое, и нам требуется помощь…

— О, я вас понимаю, — участливо заверила нас женщина. — Но я не занимаюсь разрешением критических ситуаций. Извините, я здесь совершенно по другой части.

Возникла небольшая, но тяжелая пауза.

— По другой части? — В голосе Щербатина просквозило нехорошее напряжение.

— И что же нам делать?

— Питайтесь за счет собственных ресурсов. — Кох-Иль снова очень мило улыбнулась.

— Послушай, дамочка! — зарычал Щербатин. Это прозвучало как “Ты, сука!”. — Каких еще ресурсов! Мы сидим тут и дохнем с голода. А ты рассуждаешь про смету.

— Все, что я могу, — она аккуратно промокнула уголки губ салфеткой, — это заказать питание за ваш собственный счет. Сейчас я проверю ваш социальный номер и…

— А у нас его нет, — развел руками Щербатин.

— Нет номера? — Она по-настоящему удивилась. — Так что же, выходит… У вас нулевое холо?

— Да, да, у нас нулевое холо! — заорал Щербатин. — Мы, два придурка с нулевым холо, битый час кололи лед и вытаскивали тебя наружу, а ты даже отказываешься нас покормить!

— Минуточку! — На щеках Кох-Иль вдруг прорезались прямые складки, она стала похожа на маленькую строгую старушонку. — Вы добровольно выполнили работы по спасению моей жизни и оборудования. Это верно?

— Да, верно! — У Щербатина от злости тряслись губы.

— Мы не заключали предварительных соглашений о материальной стоимости ваших трудозатрат, правильно? И, кроме того, ваши действия не повлекли никаких расходов с вашей стороны. Это так?

— Коз-за! — только и смог выдавить Щербатин.

— В то же время доставка питания для вас обоих имеет стоимость и влечет расходы со стороны военного ведомства. Причем формально неоправданные затраты!

Таким образом, оснований для обеспечения вас питанием нет!

— Нет оснований?! А то, что мы хотим есть, — это не основания?

— Миллиарды граждан Цивилизации хотят есть, — пожала плечами дамочка.

— И ни одному из них не приходит в голову вымогать еду у официальных организаций за просто так.

— Э-э, простите… — попытался вмешаться я. — Но нас обещали пожизненно кормить, как только мы прибыли…

— Да, я знаю. Вас должны кормить организации, взявшие вас на учет. Где вы состоите в данный момент?

— Не знаю, — растерялся я. — Кажется, все еще на пищевых разработках.

— Вот, — кивнула Кох-Иль. — А при чем тут военное ведомство?

— Я сейчас ее порву… — обреченно выдохнул Щербатин.

— Не советую, — хмыкнула Кох-Иль и хлопнула ладошкой по какой-то бляхе на груди. Вокруг ее тела в тот же миг пересеклись дрожащие светящиеся нити нежно-фиолетового цвета, запахло озоном. Наша новая знакомая проявила способности электрического ската.

— Нет, ты видел, а? — Щербатин задыхался от ненависти.

— Странно, что ты этому удивляешься, — безразлично ответил я. — Ты громче всех кричал, что мы тут никому не нужны, что мы ничтожества, разнорабочие, безвестные поэты и так далее.

— Но не в такой же степени! — рявкнул мой приятель.

Мне оставалось только пожать плечами. Кох-Иль тем временем выключила свою вольтову дугу, спокойно докушала, отряхнула ладошки и изучающе оглядела нас обоих.

— Вы успокоились? — сказала она. — Теперь выслушайте официальное предложение.

— Давай, только быстрее, — буркнул Щерба-тлн. — Жрать охота.

Она села, выпрямив спину, одернула свою форму и наш халат. Придала лицу соответствующее выражение.

— Транспространственный сектор войскового кадрового управления оккупационного корпуса “Треугольник” уполномочил меня предложить вам деловое сотрудничество. Миротворческие силы, действующие в системе УС-2, нуждаются в пополнении. Вы, в свою очередь, нуждаетесь в благах Цивилизации и. непрерывном наращивании своего социального статуса…

— Короче, — тихо буркнул Щербатин.

— Рамочный телепортатор позволяет мгновенно переправить вас обоих на Водавию — вторую планету системы УС-2, где вы автоматически зачисляетесь в штат оккупационного корпуса. Вам гарантируется бесплатная одежда, питание и медицинская помощь в течение всего срока службы. Минимальное вознаграждение военнослужащего составляет три тысячи уцим за полный период. Плюс дополнительные начисления за участие в особо сложных мероприятиях командования.

— То есть первое холо — за два периода? — недоверчиво проговорил Щербатин.

— Или даже быстрее, — официально улыбнулась женщина. — Однако пятьсот уцим с вас будет вычтено как компенсация расходов по переправке. Телепортация — дорогостоящая процедура.

— Да мы уж поняли… — пробормотал я.

— Эй, дамочка, — подал голос Щербатин. — А нельзя ли в другое место нас скинуть? Не на войну, а?

— Я работаю только от военного ведомства. — Она покачала головой. — Делайте выбор: остаться здесь или вернуться к благам Цивилизации.

— Замечательное благо — подохнуть на безвестной планете непонятно за что, — ответил на это мой приятель.

— И выбор прекрасный, — кивнул я. — Аж в глазах рябит от богатства выбора.

— Решайте.

Мы склонились друг к другу и стали решать. Хотя решать было, в общем, нечего. Не для того мы сбежали в другой конец Вселенной, чтобы до конца жизни ползать подо льдом и питаться светящимися кустами.

— Слушай меня, Беня, и не вздумай спорить, — предупредил Щербатин. — В любом случае нам придется лезть в эту рамку. На месте осмотримся. Может, сбежим. Может, найдем работенку получше.

— А может, повоюем? — предположил я. — Вроде условия неплохие.

— Запомни, Беня, на войне воюют только идиоты. Умные используют войну исключительно Для личного обогащения.

— Готов поспорить…

— Позже поспорим. Надо убираться отсюда. Ты согласен?

— Ну, наверно, надо…

— “Наверно”! Есть другие предложения?

— Нет, конечно.

— Все, соглашаемся! Ты молчи, я буду говорить.

Мы распрямились и посмотрели на Кох-Иль. Она ответила формально-дежурной улыбкой. Пальчики — на пультике. Словно у преданной секретарши, готовой запечатлеть для вечности любое слово любимого шефа.

— Отправляй нас на войну, — сказал Щербатин. — Мы готовы.

Я подумал, что зря он мне рот затыкал. Такую речь я мог бы сочинить и сам.

— Вам как первым клиентам нашего пункта, — неторопливо и многообещающе проговорила дамочка, — предусмотрена скидка за пересылку — пятьдесят уцим.

Поздравляю.

— Ай спасибо! — расхохотался Щербатин. — Ваша щедрость не знает границ!

Уже можно отправляться?

— Да, пожалуйста, подойдите к рамке.

Мы подошли. Кох-Иль начала заниматься с кнопками на пульте. От рамки пошло едва слышимое низкое гудение.

— Это не больно? — вдруг испугался я.

— Если боишься — оставайся, — презрительно усмехнулся Щербатин.

— Можете входить, — сообщила женщина. — По одному. Если вас не встретят — найдете первую же желтую линию на полу и идите по ней.

— Обожди-ка! — всполошился Щербатин. — А ну, отдавай халат!

— Как? — оторопела Кох-Иль. — Я думала, это подарок…

— Щас! — злорадно рассмеялся Щербатин. — Раскатала губу, шалава… Давай халат, и быстро! Пусть тебя комиссионные уцимы за нас греют. Коз-за, блин…

Я тоже хотел сказать ей на прощание какую-нибудь обидную гадость, но не успел. Щербатин втолкнул меня в рамку телепортатора.

Зря я так боялся. Да и вообще, как показывает опыт, я боюсь слишком многого. Телепортация оказалась совершенно не страшной штукой. Ненадолго потемнело в глазах, подул сквозняк, закружилась голова.

Через секунду я ощутил совсем другие запахи и звуки. Стало теплей. Еще не успев открыть глаза, я услышал какой-то странный монотонный шум. Он немного давил на уши, внушая какую-то тревогу или печаль.

Это был дождь. Самый обыкновенный дождь, он молотил по крыше металлического ангара, в который я вывалился через рамку телепортатора.

И вдруг я услышал аплодисменты. Меня, похоже, встречали.

— Первенец! — крикнул кто-то. — Канал работает!

Я начал суматошно озираться и наконец увидел. На меня глазели человек восемь или десять, все в серо-зеленой военной форме. Они хлопали в ладоши, смеялись и наперебой что-то друг другу говорили.

— Чур, это мой! — весело крикнул кто-то. — Я занимал.

Чуть погодя вслед за мной из рамки появился Щербатин. Ему также достались аплодисменты, но не такие задорные.

— Та-ак, — деловито проговорил он. — Что у нас тут?

— С прибытием, — сказал я.

Невзначай я поглядел вниз и вдруг увидел такую родную и знакомую желтую линию. Она стелилась из-под наших ног, убегая куда-то в глубь ангара.

К нам подошел очень молодой и весь такой свеженький парнишка со светло-рыжими вихрами. Его форма хотя и сидела не очень ладно, однако была куда качественнее, чем наши промысловые робы. Явно это был человек штабной и не простой.

— Новички? — спросил он, хотя это было ясно. Один только халат Щербатина чего стоил.

— Отличная работа, — продолжал парнишка. — Не успели отправить агентов

— уже шлют нам новобранцев. Много вас там еще?

— Пока только двое, — осторожно ответил я.

— А еще-то есть?

— Есть. Там есть.

— Ну, хорошо. — Он отошел и критически оглядел нас обоих со стороны.

Почему-то вздохнул. — Я лейб-мастер кадрового управления, меня зовут Чиз-Гио.

Четвертое холо, — добавил он как бы между прочим. — Добро пожаловать на вторую базовую станцию оккупационного корпуса “Треугольник”.

— Спасибо, — втиснул словечко Щербатин.

— Ждали вас с нетерпением, будете служить в одной из наших пехотных команд. С завтрашнего дня вы — бойцы-цивилизаторы. Болотная пехота. Я, пожалуй, вас провожу, все-таки первенцы…

— По желтой линии? — на всякий случай спросил я.

— Нет, зачем? Так пойдем.

Мы крутили головами во все стороны, однако ничего интересного не увидели.

Это была такая же база, как та, где добывали червей. Те же ангары, те же коридоры. Разве что вместо ледоходов стояли облепленные грязью машины на гусеницах или огромных пухлых колесах. И люди повсюду были не в темных робах, а в серо-зеленой форме. В остальном — то же самое. Даже использованные белые носки точно так же валялись под ногами.

— Вы отвыкайте от всяких там желтых линий, — предупредил Чиз. Вернее, как мне показалось, разрешил. — У нас тут все проще. И вообще лучше. Если вы нормальные ребята, вам даже понравится. И народ получше, и вообще…

Почему-то это двойное “вообще” меня насторожило. И упоминание о “нормальных ребятах” как-то задело. А если я “ненормальный”?

Щербатина такие подробности, похоже, не интересовали. Он поглядывал вокруг, чесал подбородок, что-то прикидывал, тихо хмыкал. Глядя на него, я успокоился. Чего бояться, если рядом этот пройдоха?

— Хотелось бы кое-что спросить, — произнес Щербатин — так осторожно и вежливо, что я даже удивился.

— Давай, — небрежно разрешил Чиз.

— В чем состоит наша миссия? Против кого ведется война? И для кого?

— Ой… — Чиз вздохнул с явным неудовольствием. — Миссия наша — удерживать и расширять сектор. А против кого… — Он замешкался.

— Ну да, — аккуратно поощрил его мой приятель. — От кого удерживать сектор?

— Да вам объяснят потом, — уныло произнес наш командир. — Я здесь по другой части… — Он снова запнулся, начав остервенело чесать затылок. — Ну, тут живут ивенки. На островах. На островах между болотами. А в болотах живут ульдры. И вот эти ивенки этих ульдров иногда отстреливают. С ульдрами мы вроде договорились, а с ивенками что-то никак… И теперь они нас тоже постреливают.

Мы защищаемся. И ульдров тоже защищаем.

— Зачем?

— Ну как… По закону Цивилизации, ни одна нация не может угнетать другую и причинять ущерб… и все такое, в общем.

— А они угнетают, да? -. не отставал Щербатин.

— Ну, не угнетают. Просто отстреливают ульдров иногда. А как мы высадились, чтобы порядок навести, — они и нас начали отстреливать.

— Вот оно что… — глубокомысленно проговорил Щербатин.

— Да… Мы удерживаем тыл, а гражданские пытаются научить местных жить, как живет вся Цивилизация. Чтоб у каждого было холо, чтоб порядок во всем…

Ивенкам это не очень надо, и они упираются. Все ясно?

— Да, конечно! — с благодарностью закивал Щербатин. — А как отличать ивенка от ульдра? А то как бы своего не подстрелить…

— Вам-то стрелять, может, и не придется, — махнул рукой Чиз. — Все-таки вы не штурмовой легион, вы оккупационные силы. А вообще, у ивенков

— тех, что на островах, — волосы длинные. Зато у ульдров бороды рыжие. Или красные. Не перепутаешь.

Чувствовалось, Чиз закончил разговор с облегчением. Я мог сделать только один вывод: человек находится здесь явно не ради борьбы за идею. Раз уж он плохо представляет даже то, в чем эта идея заключается. Видимо, ему нравится сам процесс. Или оплата этого процесса.

— Ну все, пришли, — объявил лейб-мастер Чиз, когда мы оказались в длинном прямоугольном зале с внутренними балконами и большими раздвижными воротами в торцах. Вдоль стен у самого пола тянулись решетки, из которых шел теплый воздух с запахом железа и машинного масла.

— И что нам делать? — спросил Щербатин, с недоумением оглядев пустой зал.

Его голос отдавался звонким металлическим эхом.

— Вам нужно подтвердить социальные номера. Сейчас найдем коменданта…

— Чиз постучал ногой в железную дверь, но ему никто не ответил. — Надо же, нету никого… — Он огорчился. — Ну, ничего. Вам надо еще вещи получить. Форму, белье, оружие…

— Носки, — напомнил Щербатин.

— И носки.

Он открыл другую железную дверь и провел нас коротким узким коридором. Там он снова куда-то постучал. Но снова безответно.

— Бездельники, — пробормотал Чиз. — Гуляют где-то. Подождите в зале.

Сейчас начнут возвращаться команды с болот. Найдете коменданта — он такой мордастый, в голубом комбинезоне. Или к любому офицеру подойдете, скажете, что новички. Но лучше к коменданту, он такой… голос у него громкий. Не перепутаете.

— А как насчет поесть? — спросил Щербатин и нервно закусил губу.

— Это пожалуйста, — пожал плечами Чиз. — Вон там кормушка, стучите, вас накормят. Там должны быть люди, ужин скоро. А можете еще в корпусе подождать.

Там сейчас свободных кроватей много. Программы пока посмотрите…

Мы сдержанно кивнули.

— Я пойду к рамке встречать. Может, нам еще кого-нибудь пришлют.

Мы остались одни. Постучались в кормушку, но ответа не дождались. Впрочем, особо и не надеялись. Наверно, мы прибыли не в самое удачное время

— все где-то гуляли. Мы присели на теплую металлическую трубу. Щербатин машинально пошарил по несуществующим карманам, с опозданием вспомнив, что карманов нет.

— Надо же, — сказал он. — Курить после обезвоживания совсем не хочется, а руки все равно сигареты ищут. По привычке.

— Бывает, — слабо отозвался я. Мне хотелось есть.

— Обаятельный начальничек, да?

— Симпатяга, — кивнул я. — На пионервожатого похож. “Проходите, располагайтесь, здесь — кормушка, здесь — кроватки…”

— И проводил до каждой двери, — с умилением вздохнул Щербатин.

— Странно только, почему он здесь, если все остальные — на болотах?

— Ну… На то он и начальник. А знаешь, Беня, мне кажется, мы тоже сможем здесь тепло устроиться.

— Неужели успел договориться?

— Пока не успел. Но, думаю, договорюсь.

— О чем?

— Пока не знаю. Но эта привольная атмосфера мне смутно знакома. Типичная стройка века. Ты, Беня, знаешь, что такое стройка века?

— Это когда много народа и никто ничего не понимает, но все делают что-то важное.

— В общем, верно. Это когда центр отписывает вагоны денег, надеясь на порядочность и самоотверженный труд исполнителей. А исполнители надеются, что денег еще много, и особо не напрягаются.

— Но это же война, а не стройка.

Щербатин на секунду замолк, прислушиваясь. Видимо, при слове “война” ему захотелось услышать гром разрывов. Но слышен был только шум дождя, колотящего в железную крышу.

— Война… — повторил Щербатин. — В наше время, Беня, война ничем не отличается от стройки века. Те же инвестиции и те же дивиденды. Ресурсы.

Оборотные средства. Тот же бардак. Разница лишь в том, что войну инвестирует государство — самый необразованный и недалекий бизнесмен.

— Это у нас, — возразил я.

— У нас, — кивнул Щербатин. И обвел вокруг руками. — А это все — тоже “у нас”. Это тоже наш мир — по праву, по закону. И люди здесь точно такие же — ну, ничем не лучше.

— Наш мир… — кисло усмехнулся я. Сомнительная истина.

— Да, наш. Каждый попрошайка из подворотни теоретически имеет право стать гражданином Цивилизации. Просто мы с тобой, Беня, и наши земляки — мы все живем на отшибе и мало об этом знаем. И о нас мало кто знает — мы никому не интересны. Мы ничем не можем их удивить или обогатить. Разве что искусством…

— Искусством? — оживился я. — Так ведь я как раз…

— Что? — с легким презрением проговорил мой приятель. — Что ты “как раз”?

Надеешься продать им свои стишки? Ну, попробуй. В армии это популярно. Говорят, солдаты любят посылать девчонкам стихи — можешь стать ротным сочинителем.

“Вспоминай во сне солдата — он в дозоре с автоматом”. Пол-уцим за страницу, первое холо лет через десять…

— Ладно, хватит трепаться! Объясни все-таки, как ты надеешься тут устроиться?

— Да мало ли! Хотя бы стоять в кормушке. Или выдавать белые носки. Или у тумбочки — стеречь знамя полка!

— Мне уже все равно, — глухо проговорил я.

— Это тебе сейчас все равно, — ядовито усмехнулся Щербатин. — Это пока под огнем в грязи не валялся, все равно.

— Можно подумать, ты валялся, — фыркнул я.

— Мальчик мой! — Щербатин заметно занервничал. — Не забудь, кто я! Вернее, кем был. Я в таких местах валялся, где ты скончался бы, не приходя в сознание.

От страха.

— Ну и что? Я тоже валялся.

— Не сомневаюсь. Могу даже угадать, где именно…

Мы вроде бы ссорились, вроде бы просто разговаривали. Это не имело значения. Оба мы понимали, что никакие ссоры между нами невозможны. Ну куда мы здесь друг от друга денемся?

Поэтому я очень легко и без зазрений совести в очередной раз послал Щербатина к черту. Он — меня. Ответить я не успел, потому что вдруг оглушительно заскрежетали, открываясь, металлические ворота.

* * * Ворота были большие, и помещение вдруг словно лишилось одной из стен.

Задуло холодным ветром, полетели брызги, донеслись крики, грохот и ворчание моторов снаружи.

Там, на улице, насколько мы могли видеть, остановилось несколько больших грязных вездеходов. Бойцы выпрыгивали из люков и поспешно залетали под крышу, успев за секунду-другую вымокнуть до нитки.

— Что, нельзя было поближе подъехать?! — возмущенно орал кто-то.

Пехотинцы не обращали на нас никакого внимания. Они были настолько грязными и мокрыми, что походили на живой оползень, заполняющий помещение. Едва оказавшись под крышей, они скидывали огромные резиновые полукомбинезоны, бросая их прямо на полу, и бежали к решеткам, чтобы погреться в струях теплого воздуха.

— Куда! — раздался вдруг мощный бас. — Заразу разносить?! А ну, построились на анализы!

— Комендант, — сказал Щербатин, толкнув меня в бок.

Действительно, бас принадлежал огромному мордастому мужику в голубом комбинезоне. Он появился из-за какой-то малозаметной двери.

— Где медики?! — рявкнул комендант.

Откуда-то уже спешили, дожевывая на ходу, трое людей помельче — тоже в голубом, но с красными и желтыми нашивками. Бойцы неохотно отлипли от решеток и потянулись к центру зала, выстраиваясь в неровную шеренгу. Медицинская команда вооружилась какими-то баночками и палочками и пошла вдоль строя, собирая мазки с ладоней и, кажется, с языков.

С улицы тем временем появился еще кто-то мокрый, уставший и сердитый. И такой же громогласный, как комендант.

— Опять тряпье раскидали! — с ходу заорал вошедший, ногой поддавая раскиданные повсюду грязные болотные штаны. — Языками заставлю вылизывать!

Потом он сорвал с головы шлем и с грохотом швырнул его в стену.

— Где старшие?! Почему оружие не собрано?!

Тут же какие-то люди куда-то побежали, в разных концах зала вспыхнули новые очаги ругани.

— М-да… — только и проронил Щербатин, сокрушенно наблюдая за непринужденной обстановкой военной базы.

— “Ребята у нас хорошие”, — вздохнул я, вспоминая слова лейб-мастера Чиза.

— Никто, между прочим, не обещал нам легкой жизни, — вполголоса напомнил Щербатин.

— Ну давай. — Я с ехидством усмехнулся. — Договаривайся насчет теплого местечка.

— Подожди, — сказал Щербатин, солидно покачав головой. — Рано.

В самом деле, время для переговоров явно не настало. Договариваться с орущими, злыми и вымотанными офицерами не представлялось реальным. Тот крикливый, который кидался шлемом, вдруг набросился на бойцов, вставших в круг у ворот.

— Убрались отсюда, живо! Сейчас антротанки пойдут, мне потом ваши кишки с пола собирать?

Когда я увидел эти самые антротанки, мне захотелось вскочить и немедленно сбежать подальше. С пронзительным скрежетом в зал начали вваливаться несуразные двуногие машины, еще более грязные, чем люди. Они едва не цеплялись верхушками за потолок — в каждой было метра по четыре или пять высоты. Тяжеленные ноги опускались с такой силой, что все вокруг дрожало. Комки грязи валились на пол, разбиваясь в брызги.

— Эй, куда, куда! — закричал вдруг какой-то офицер, выскочив перед передовым танком и отчаянно замахав руками. Но машина продолжала тупо шагать вперед, не собираясь останавливаться. Пехотинцы поспешно разбежались в стороны, а танк, сделав еще несколько шагов, ткнулся в стену и завалился назад, грохнув всеми своими узлами, сочленениями и навесными агрегатами.

— Пену дайте, пену! — раздался неестественный, словно из пустой бочки, голос. — Вода льет на контакты, я сейчас задымлю!

Мы со Щербатиным настолько обалдели от происходящего, что не сразу сообразили — о помощи взывал сам танк! Или, сообразил я чуть позже, человек, сидящий внутри.

— Где техники?! — нервно закричал кто-то.

Появилось несколько человек в серых мешковатых комбинезонах с оранжевыми полосами. Танк действительно задымил, завоняло горелым пластиком. Техники принялись обдавать его из толстых шлангов, заливая желтой клочковатой пеной.

Растеклась громадная лужа, потеснившая народ к воротам.

Остальные танки, а их я насчитал восемь, встали вдоль стены и замерли.

Техники принялись тянуть к ним толстые кабели, уходящие под пол. Не прошло и минуты, как раздался громкий хлопок, свет в зале померк на мгновение, и у еще одного танка расползлись в стороны железные ноги. Он сполз по стене, оставив глубокие борозды-вмятины. Где-то под корпусом забились бело-голубые искры.

— Убирай кабель! — истошно орал динамик. — Убирай от меня кабель!

Один техник бросился к танку, за что-то схватился, но тут же отлетел в сторону от мощного электрического удара.

— Раздолбай! — кричал кто-то от ворот. — Дебилы! Кретины!

Я почувствовал, что Щербатин ерзает на месте. Его оптимизм явно пошатнулся. Трудно было представить, что в этом сумасшедшем доме найдется для нас “теплое местечко”.

— Группы “Крысолов” и “Заслон” — в столовую! — орали офицеры. — Группа “Шквал” — в мойку, потом в столовую. Группы “Цепь” и “Маятник” — остаются, убирают бардак…

Я поглядывал на танки, ожидая, когда из них наконец начнут вылезать танкисты. Но так и не дождался.

— Эх, Беня, — вздохнул Щербатин. — Сидели бы сейчас в светящихся лишайниках, слушали бы, как падают капельки. Нет вот, потянуло на приключения.

— Люди, между прочим, в столовую идут, — напряженно заметил я. — Может, наконец договоришься насчет нас?

— Рано, — отрезал Щербатин, сурово сдвинув брови.

Зал как-то быстро опустел. Несколько человек еще ходили взад-вперед, отшвыривая ногами болотные штаны к стенам. Потом и они ушли. Остались только техники, которые возились с упавшими танками. Один удалось поднять и поставить на подзарядку. Из второго извлекли какой-то блок и унесли.

Уже уходя, один из техников постучал ногой по грязному исцарапанному корпусу.

— Сипо, мы к девочкам сегодня. Ты с нами? — Он довольно противно ухмыльнулся. — Пошли, весело будет.

— Отвали, — равнодушно ответил танк.

— Да ладно, пошли. Вон на тебе сколько штук навешано. Может, найдется одна для девочек?

— Есть одна штука, — сказал танк и плавно качнул какой-то трубой с обгорелым наконечником. — Для тебя берегу. Ты сам у меня скоро станешь девочкой.

— Ну, дело твое. — Техник скрылся в ближайшем коридоре.

— Тут и девочки есть? — удивленно пробормотал я.

— Не для тебя, — холодно ответил Щербатин. — С нулевым холо никаких девочек. Отвлекают от самоотверженных трудов на благо Цивилизации.

— Да я так просто… — смутился я. А про себя подумал: сволочи!

— Ладно, пора двигать костылями, — деловито произнес Щербатин, вставая. Он высмотрел офицера, который возился с кнопками, закрывая ворота. Это был тот самый крикун, который пинал болотные штаны.

— Новенькие, — отрекомендовался мой приятель. — Готовы к труду и обороне.

— Чего? — Офицер поднял на нас усталые недружелюбные глаза. У него было худощавое лицо с острыми, словно специально отточенными чертами. Пятна грязи не скрывали их, а, наоборот, подчеркивали.

— А это что? — Он тронул грязной рукой роскошный халат Щербатина. — Какое холо?

— Ноль! — ответил Щербатин и изобразил пальцами кружочек. Однако его игривый тон не нашел поддержки.

— С нулевым не положено, — сказал офицер. — Снимай. Пусть пока у меня полежит.

Щербатин растерянно обернулся на меня. Оба мы подозревали, что “пока”

— это значит “навсегда”.

— Снимай, снимай, — с раздражением повторил офицер и протянул руку. — И идите оба к коменданту. Вон та дверь.

— А нам бы поесть…

— Сначала к коменданту.

Ворота наконец сомкнулись, офицер собрался уходить, но вдруг повернулся, что-то вспомнив.

— Ты, — он указал на Щербатина, — пойдешь ко мне, в группу “Цепь”. И ты…

— Он помялся немного, разглядывая меня. — Ты — к Рафину, в “Крысолов”.

Мы в панике переглянулись. Нас хотели разлучить!

— А можно?.. — начал было Щербатин.

— Нет, — отрезал офицер. — Ничего нельзя.

Он ушел и унес шитый золотом халат. Щербатин сиротливо шевелил плечами, он был жалок, как черепаха, которую лишили панциря.

— Ладно, — вздохнул он. — Идем к коменданту.

Мордатый громогласный комендант долго с нами не церемонился. Он усадил Щербатина на скамью и поднес к его затылку приборчик, похожий на машинку для стрижки.

— А номер где? — враждебно спросил он, словно мой приятель мог его потерять или пропить.

— Нету, — сказал Щербатин.

— Как это? Вы откуда такие взялись?

— Мы с пищевых промыслов, — с достоинством представился Щербатин. — Там номер присваивается по итогам первой экспедиции.

— И чего? — с подозрением спросил мордоворот.

— Итогом оказалось крушение промысловой машины.

— А-а… — Комендант, видимо, что-то вспомнил. — Вы тут через телепорт…

Он вытянул откуда-то ребристый шланг с металлическим наконечником и, приставив его к голове Щербатина, что-то включил.

— Ой! — вскрикнул Щербатин, и на лице моего напарника промелькнул испуг.

— Следующий, — буркнул комендант. — Ты тоже нулевой?

После щербатинского “ой” мне было страшновато садиться на скамейку. Однако от прикосновения шланга я ощутил только легкий укол в затылок, и комендант сказал обоим: “Свободны”.

— А номер? — озабоченно спросил Щербатин.

— Есть номер, — ответил комендант, уже скрывшись за какой-то шкаф.

— А какой?

— Зачем тебе?! — Он высунул свирепую физиономию. — Все равно не запомнишь.

Будет надо — поставишь сканер и считаешь. Идите оба на склад.

Мы побрели по коридору, невольно потирая затылки. Казалось, что под сводом черепа завелась какая-то маленькая колючая штучка, которая продолжает беспокоить. А может, и в самом деле что-то вставили.

Мы выяснили, где склад, и отправились туда, но не сразу. Сначала, набравшись наглости, посетили без особого разрешения столовую. Ничего страшного не произошло — из окошечка нам просунули две тарелки с комбикормом, и мы его с аппетитом проглотили.

Единственная проблема — нам пришлось ужинать стоя. Все места за столами заполнили усталые, злые, малообщительные пехотинцы.

Склад располагался, как нам объяснили, на “минус втором уровне”.

Подземелье, как и полагается, было сырым. Более того, по стенам стекали струйки воды с улицы. Мы шлепали по лужам в коридорах, потом долго стучали в очередную железную дверь и ждали, пока заспанный кладовщик в чистенькой серой униформе высунулся, окидывая нас подслеповатым взглядом. Лицо его было бесформенным и невыразительным, как картофелина.

— Какая группа? — спросил он.

— Э-э… “Цепь”, — вспомнил Щербатин.

— Заходи. Ну, быстрей, быстрей…

— А я — “Крысолов”, — представился я.

— А ты жди. — И железная дверь закрылась. Мне пришлось несколько минут наблюдать, как по стенам стекают капли и бегают рыжие многоножки. Щербатин вышел, волоча на себе охапку серо-зеленого барахла. Кроме того, на спине его висела облупленная металлическая труба с двумя рукоятками. Я подумал, что с оружием такого размера можно заниматься разве что уничтожением слонов и носорогов.

Щербатин взглядом указал мне на дверь, и я вошел. Хозяин долго блуждал в лабиринтах стеллажей, потом вынес мне точно такую же охапку, как у Щербатина.

— Ты сказал, “Крысолов”, да? — Он наморщил лоб.

— Да-да, — поспешно закивал я.

— Сейчас, обожди еще… — Он снова скрылся.

Новая форма была такой же сырой, как весь этот подвал. Я начал перебирать вещи. Мятые влажные штаны с курткой. Плотный и тяжелый бушлат. Шлем, ремень.

Небольшой, но тяжеленький нож. Сапоги — чуть повыше и покрепче, чем мои прежние, промысловые. Жилет с твердыми вставками. Рюкзак, внутри — стопка белых носков, какие-то флаконы, щетки, серая коробочка, обмотанная проводом. Серое грубое белье…

— На, получай. — Кладовщик выложил передо мной замысловатое ружье, все состоящее из каких-то трубочек. — И боезапас. — Рядом легла матерчатая сумка, поделенная на продолговатые карманы. В каждом — небольшой баллончик желтого цвета.

— Это что?

— Огнемет, — равнодушно ответил кладовщик и зевнул. — “Крысоловам” огнеметы положены. Приставку будешь брать?

— Какую? Зачем?

— Электрическую, конечно. — Он вытащил и грохнул о стол две увесистые штуки, соединенные проводом. — Вот это цепляешь под ствол, а это — на ремень. Или в рюкзак.

— И что дальше?

— Опускаешь в воду, жмешь на спуск — и готово. В радиусе пятнадцати метров ни одна тварь не усидит, выскочит с воплем. Ни одна не подкрадется.

— А люди?

— А что люди? У людей гидрокостюмы. — Он шлепнул ладошкой по болотным штанам. — Если не промочил, все нормально. А промочил — лучше не пробуй. Ну, берешь приставку?

— Беру, — кивнул я, решив, что бросить ее под кровать, если не понравится, никогда не поздно.

— Там комнатка. — Кладовщик кивнул в сторону коридора. — Наряжайтесь сразу. Старое барахло сюда принесете. А вообще, — он преодолел затяжной зевок, — оставьте там, я сам заберу.

Щербатин уже начал примерку. В крошечной комнате стояли две скамейки и даже некоторое подобие зеркала — обгоревшая дверь, снятая с какой-то машины.

Большое затемненное стекло худо-бедно отражало мир.

— И это называется военная форма, — ворчал Щербатин. — Да я в своей пижаме выглядел в три раза воинственней.

И правда, мятые бесформенные вещи с военного склада бравого вида ему не придавали. Деформированное стекло-зеркало еще больше уродовало грузную и нескладную фигуру Щербатина. Впрочем, форма могла еще отвисеться на плечах.

— А ты поправился, — заметил я.

— Еще бы! Ты тоже покруглел. Это называется восстановлением после обезвоживания.

Я скинул промысловую робу и тоже начал одеваться. Влажное белье холодило кожу, в отсыревшем подвале это было не очень приятно. Одеваясь, я поглядывал на свое отражение, и надо сказать, это тоже не прибавляло радости. Моему взору представал довольно жалкий и потрепанный субъект, больше похожий на грузчика с овощебазы, чем на воина великой Цивилизации.

Потом ситуация стала меняться. Я затянул ремень, и это придало фигуре какую-никакую форму. Я надел жилет — он прибавил мне плечи и вообще увеличил торс. Затем я примерил шлем, который сгладил не очень удачные обводы моего черепа. Из сырого теста действительно получался воин.

Потом я взял в руки огнемет. Отражение в стекле почти не передавало деталей, оно демонстрировало лишь силуэт. Чего-то не хватало. Может быть, нож следовало повесить немного повыше и наискосок, чтоб не болтался? Наконец, я понял — нужно заправить концы брюк в сапожки.

Из зеркала на меня смотрел другой человек. Нет, конечно, человек был тот же — я сам, но суть изменилась. Фантазия невольно добавляла моему грозному силуэту несуществующие черты. Я видел себя смелым, быстрым, решительным. Я скользил меж болотных зарослей, наводя ужас на врагов ревом огнемета. Я, стиснув зубы, выносил из-под огня раненого командира. А потом я отдыхал, скинув шлем, на сухом островке под деревом. Я угрюмо смотрел в пустоту, а в руке дымилась забытая сигарета. Впрочем, здесь никто не курит, сигарета отменяется.

***

И вдруг я услышал тихий смешок Щербатина.

— Расслабься, — сказал он. — Здесь никто не оценит твоей героической стойки.

Я вяло огрызнулся. Мне захотелось побыть одному, посмотреть подольше на свое отражение. Что-то произошло, когда я надел форму и взял оружие, что-то изменилось.

Я никогда не чувствовал себя воином или бойцом. Солдатом — да, в армии. Но это совсем не то. Солдат — существо безликое, униженное, мелкое, лишенное прав.

Солдат — обязательно чей-то раб.

Воин — другое дело. Он сам по себе имеет ценность, без легиона себе подобных за спиной. Воин выносит приговор и исполняет его. Он выше и значительнее других, потому что он — надежда, защитник, спаситель. Ему многое прощают, потому что его жизнь ненадежна, неустроена и в любой момент может окончиться. Ему позволяют насладиться жизнью, пусть даже короткой.

И вдруг это бремя достается мне! Просто так, по прихоти судьбы. Неужели любой может стать воином? Неужели в каждом человеке зреет запас силы, мужества, самоотверженности, который позволяет ему так просто, в один момент, стать воином и не бояться опасностей войны?

Я искоса и чуть свысока глянул на Щербатина, который в данный момент путался в ремнях и пряжках. Щербатин надеялся с кем-то договориться и просидеть весь срок в какой-нибудь кладовке. Я буду воином. Мужчина должен быть готов к этому — оставить плуг и взять меч. Если так нужно. И не важно, за что и для кого я буду рисковать. За себя. За свое первое холо.

Вот такие раздумья владели мной, пока Щербатин неслышно надо мной хихикал, подгоняя форму. Мне до его иронии не было дела. Щербатину никогда не стать настоящим воином. А мне — посмотрим…

— Беня, — сказал он, — если ты вдоволь насладился своим глупым видом, пошли наверх. Только не надо пыжиться и выпячивать грудь. Ваять с тебя памятник тут никто не будет.

Я посмотрел на Щербатина. Он и в полевой форме выглядел жуликоватым кладовщиком.

— Крыса ты тыловая, — сказал я ему. — Вот ты кто.

Часть II

ВОИН

Умеешь обращаться? — спросил дежурный офицер, возвращая мне огнемет, который я на ночь сдал в оружейку.

Я неопределенно повел плечами. Я, конечно, не умел.

— Смотри… Баллон сюда. До щелчка, понял? Потом закручиваешь эту штуку, пока не пшикнет. Крутится тяжело, но ничего, привыкнешь. Сдвигаешь рамку — освобождается вот эта тяга. Все, готов к бою. Аккуратней. Рамку на место поставь, а то шмальнешь сейчас…

Я принял огнемет в свои не очень твердые руки и встал в строй. Пехотная команда “Крысолов” в количестве двадцати одного бойца выстроилась у ворот и вот-вот должна была выйти под враждебное небо. На меня поглядывали. Я старался не замечать.

У меня побаливала голова — ночь выдалась тяжелая. Казарма размещалась в огромном длинном помещении, где, кроме меня, было еще человек триста. Всю ночь стоял шум — кто-то кашлял, кто-то вскрикивал, некоторые слезали с кроватей и ходили туда-сюда. Вдобавок до самого утра по крыше молотил дождь.

Затем был подъем под вой сирены, огромные очереди в туалеты и умывальники, сутолока у кормушек в столовой. Сейчас мне ужасно не хватало чашки крепкого кофе.

— Зачем эту ерунду взял? — шепнул мне сосед слева.

— Какую? — Я не без труда повернул свою больную голову.

На меня смотрел рыжий боец с бледной кожей и неестественно широко поставленными глазами. Брови и ресницы у него тоже были рыжими, почти незаметными. Он походил на грустного лягушонка.

— Вот эту. — Он постучал пальцем по батарее разрядника, которая висела у меня на ремне. — Намучаешься с ней. А применять нельзя — кругом свои, все в воде. Зря.

— Так Ведь гидрокостюмы… — растерялся я.

— Почти все дырявые. И у тебя будет дырявый. Зря взял.

— Не знаю… — Я еще больше растерялся. — Может, пока оставлю в казарме?

— Ты что! Пропадет — вычтут уцим из выслуги. Таскайся теперь с ней.

Вечером сдай обратно на склад.

— Ага. Слушай, а…

— Тихо! — шикнул рыжий. — Сейчас накачка будет.

Перед строем появился офицер в серой форме, без шлема и оружия. Он мне сразу очень понравился — пожилой, благородный, с хорошей классической сединой на висках. У него было честное лицо, оно располагало к душевному разговору.

Наверно, мы тоже ему нравились. Он смотрел на нас по-отцовски. Нет, скорее, как смотрит учитель на повзрослевших учеников. Смотрел без суеты, без спешки, успев каждому заглянуть в глаза.

— Вижу, есть новички, — произнес он с легкой грустью. Я невольно подобрался, но он глядел куда-то мимо.

— Цивилизаторы! — сказал он громко, веско, чуть с хрипотцой. — Не ваша вина в том, что вы тратите лучшие силы тут, на роковой земле, погрязшей в подлой крови, злобной жестокости и несправедливом угнетении наций друг другом!

Вы могли бы сейчас возводить огромные и разнообразные города! Или конструировать автоматические машины и приборы! Или гениально создавать всякие талантливые шедевры, чтобы счастливая радость рождалась на глазах наших дружеских собратьев!

Только что был добрый душевный папочка — и вдруг туповатый докладчик, профессиональный метатель лозунгов. Не очень, впрочем, профессиональный. Я с удивлением посмотрел на седого офицера. И сразу заметил — в глазах у него появилось что-то деревянное, несгибаемое, дебильное.

— …Но пришло суровое время, и оно живет по своим законам, — продолжал “папочка”. — Вам нашлась смертоносно опасная работа в водавийских болотах, чтобы и тут засияло солнце разумной человечности. Этот непосильно суровый труд вы осилите на пределе нечеловеческих возможностей, потому что больше некому это совершать. Вы вернете мирное счастье этой трагической земле, задыхающейся в невинной крови умирающих жертв…

Пожилой и благородный, похоже сам плохо понимал, что говорил. Зато экспрессии в его голосе было выше крыши. Я вспомнил — мой сосед назвал это представление “накачкой”.

Офицер тем временем сделал паузу и прошелся перед строем, красиво склонив седую голову.

— Наши братья ульдры — эти чистые и восторженные дети природы — кричат от боли и ужаса перед натиском злобного коварства ивенков. Их невинные глаза плачут под колесами смертоносных боевых машин, их погибающие младенцы тонут в кровавой мясорубке несправедливой войны. Наше оружие требует отомстить за справедливость!

Тут, наверно, нам полагалось крикнуть “ура”, офицер даже примолк, чтобы нам не мешать. Но никто не кричал. Пехотинцы смотрели кто куда, терпеливо дожидаясь окончания речи.

— Вы уходите, — с горечью проговорил докладчик. — Уходите, чтобы защищать великие ценности Цивилизации от жестокости коварных замыслов. Я — фельд-мастер Фими-То — тоже когда-то стоял в строю и готовил свои мысли к решительной борьбе. Но сегодня я должен провожать вас — сильных, юных, полных замыслов и надежд, — провожать в коварные водавийские болота, навстречу кровавым жестокостям…

Я не выдержал и тихо спросил соседа:

— У нас такая лекция будет каждый день?

— Нет, — помотал головой “лягушонок”. — Просто сегодня в команде много новичков.

— …Сотни миров еще ждут применения наших несгибаемых рук! — прогремел торжественный голос фельд-мастера, и на этом, к счастью, все кончилось. Он склонил голову и отошел в сторонку.

Надо думать, после такой речи новобранцы должны были со всех ног бежать в болота, чтобы рвать и метать, не щадя живота, презрев опасность и так далее. Но у меня никаких порывов не возникло. Прежде всего я еще плохо знал, кого именно я должен рвать и куда затем метать. А главное — за что, за какие “кровавые жестокости”.

И вообще, меня удивило, что могучая Цивилизация пользуется такими дешевыми методами пропаганды. Могли бы хоть актера профессионального нанять… или поэта, чтоб придумал хороший текст.

Командиром нашей группы, как я вчера выяснил, был кавалер-мастер Рафин-Е — человек совсем молодой, но очень резкий и постоянно сердитый. Он вышел к нам и моментально рассеял патриотические чары, витавшие после выступления седого фельд-мастера.

— Работаем в оцеплении космопорта, — сказал он, пристально разглядывая какую-то ссадину на своей ладони. — Как всегда, стоим в первой линии после автоматики. Новички!

Я и еще несколько бойцов вздрогнули и невольно расправили плечи.

— Учить вас, как видите, некогда, — сообщил кавалер-мастер. — Смотрите на других и учитесь сами. И не фокусничать. Все, бегом к машинам!

Он пошел первым. Группа смешалась и, обгоняя командира, бросилась к выходу. Я видел, что все спешат, и тоже поторапливался. Вдруг в машинах не хватает мест и мне придется всю дорогу стоять?

Я пробежал всего несколько шагов, когда полностью осознал свою ошибку насчет электрошокера. Батарея так молотила по ноге и так мешала бежать, что хотелось ее отшвырнуть подальше — пусть потом вычитают сколько угодно уцим.

Нас ждали вездеходы на больших — в человеческий рост — колесах.

Раздрызганный двигатель тарахтел, отравляя воздух. Цивилизации явно не было дела до экологических проблем. Перед тем как втиснуться в небольшой квадратный люк, я успел немного оглядеться. Однако смотреть было не на что

— поблизости имелся лишь длинный высокий забор, а также несколько ангаров, тонущих в тумане.

Дождь прошел, мир был насквозь мокрым.

Машина пошла, мягко качаясь. Дутые колеса хорошо пружинили. В узеньких щелях-окошках мелькала бледно-зеленая растительность, иногда виднелись просветы пасмурного неба.

Вскоре у меня начала уставать шея. Шлем оказался не таким уж и легким, особенно без привычки. Я взял да и снял его, положив на колено. Тут же рыжий сосед толкнул в бок.

— Ты что! — воскликнул он. — Расшибешь голову на первой же яме. Надень обратно!

По счастью, нам не попалось ни одной приличной ямы. Однако шлем я надел и покорно мучился в нем. Вообще, неудобств хватало. Гидрокостюм был, само собой, без вентиляции, и я весь взмок. И вдобавок отбил зад о жесткую скамейку.

“Ничего, привыкну, — думал я, — со временем и в резиновых штанах дырки появятся, и задница ороговеет…”

Машина встала, сильно качнувшись. Мы высыпали на бескрайнее бетонное поле космопорта. Вокруг было полно бойцов, все куда-то торопились. Команды разбегались по позициям.

— Стоим, — объявил наш командир и ушел.

Сзади прогрохотали железные ноги — четыре антротанка, сотрясая бетон, топали согласно назначению. Потом я увидел Щербатина. Его группа тоже куда-то бежала, бежал и Щербатин, обхватив обеими руками свое диковинное оружие. Он был запыханным, красным, его лицо выражало полную обескураженность. Видать, давненько никуда не бегал — обычно за него бегали другие.

Очень далеко сквозь туманную дымку просматривались несколько серых куполообразных зданий. Я искал глазами боевые звездолеты — все-таки мы на военно-космической базе, — однако так и не увидел ни одного. Вообще, поле было пустынным. Лишь где-то перекатывались машины, похожие отсюда на игрушки, да копошились люди-муравьи.

— Построились! — скомандовал Рафин-Е, неизвестно откуда взявшийся. — По одному с интервалом, встали, быстро!

Он подозвал жестом какого-то человека в серой форме, с круглым баком за спиной и коротким шлангом в руках.

— Поднимите руки и закройте глаза, — без выражения произнес человек и пошевелил шлангом.

Я еще не очень-то доверял здешним традициям, поэтому остерегся закрывать глаза. А если сейчас он этим шлангом меня по физиономии?..

— Зажмурься, а то глаза заболят, — посоветовал рыжий “лягушонок”. — Это брызги от мошек.

Нас опрыскали едким пахучим раствором, от которого у меня немного защипало кожу. После этого командир скомандовал “Бегом!” и, как всегда, двинулся первым.

Прямо от края бетонного поля начиналось болото. Группа немного сбавила ход на границе жижи и тверди. Рафин-Е обернулся и крикнул:

— Шилу, живо ко мне!

Самый здоровый из нашей команды боец подбежал к кавалер-мастеру, закинул огнемет за спину и затем присел на корточки. Командир проворно запрыгнул ему на плечи.

— Прямо! — скомандовал наездник.

Перед нами лежало болото — такое же ровное, как поле космопорта. Небольшой бережок порос блеклыми кустами. За ним простиралась желто-зеленая, тонущая в дымке бесконечность. Ее однообразие нарушали низкорослые кривые деревца, темные бока старых полугнилых древесных стволов, комки спутанных веток, а также всякий мусор, брошенный с территории порта.

Едва мы сошли с покрытия поля, под ногами зачавкало. Мы углублялись, и я почувствовал холод сквозь ткань гидрокостюма. Вскоре мы перестали видеть порт — его прикрыла дымка, стелющаяся над гнилой водой.

Я начал проваливаться — сначала по колено, затем по пояс. Несколько раз рыжий знакомец помогал мне выбраться, но потом потерял терпение.

— Не ходи по ровному, — сказал он. — Где ровное — там топь. Прыгай по островкам.

Деревья здесь долго не жили. Они росли, пока корни могли держать вес ствола. Потом заваливались, а на их остатках цеплялись новые побеги. Таким образом получались островки-кочки, спутанные комки растительности, массивные и упругие. По ним хорошо было прыгать, но требовалась осторожность, чтобы не запутаться и не рухнуть во весь рост в жижу.

Ногам было прохладно от постоянного контакта с водой, верх же окончательно взмок. Батарея на поясе уже просто бесила.

В тумане обрисовалась неказистая фигура антротанка, застывшего враскорячку посреди обширной булькающей заводи.

— Стой! — крикнул Рафин-Е, который с комфортом ехал на плечах подчиненного. — Разбиваемся в цепь! Десять шагов интервал, по одному в линию, живо!

Я поспешил занять самое удобное место — на куче прочных, сплетенных намертво стеблей. Там было совершенно сухо и вдобавок мягко. Можно было сидеть, свесив ножки.

Но стоило спокойно перевести дух, как меня окликнул рыжий “лягушонок”.

— Так нельзя! — с тревогой заговорил он. — Тебя же отовсюду видно.

Спрячься за кучей!

Я оглянулся. За кучей вяло шевелилась желтоватая блестящая трясина.

— Да-да! — закивал “лягушонок”. — Прямо туда.

Я вспомнил рекомендацию кавалер-мастера: брать пример со старожилов.

Наверно, в этом был резон. Я сполз с облюбованной кучи и почувствовал, как болото обхватило мои ноги.

— А не засосет?

— Нет, — почему-то засмеялся боец. — Никто не засосет.

Он отправился выбирать место для себя, а я задумался: “никто не засосет” — это достаточная гарантия безопасности?

— Эй, новенький! — раздался из-за спины голос кавалер-мастера. — Как там тебя…

— Пехотинец Беня, — отозвался я, содрогаясь от отвращения к собственной кличке. Надо будет узнать, нельзя ли ее поменять.

— Беня… — Командир хмыкнул с высоты чужих плеч. — Если увидишь чего

— просто крикни, понял? Других позови. Сам не стреляй, а то своих спалишь сдуру.

Понял, нет?

Я сдержанно кивнул.

— И это еще… Вернешься на базу — волосы сними с лица. У тебя паста в рюкзаке есть.

Я невольно потрогал щетину. После обезвоживания она росла медленно, но все же росла.

“Лошадка” Шилу повез Рафина-Е дальше, а я подумал, что неплохо бы как-нибудь, проявляя чудеса героизма, вынести раненого кавалер-мастера из-под огня. Чтоб он не называл меня “эй, новенький” и не говорил, что я действую сдуру.

Мое погружение в трясину тем временем остановилось на уровне пояса, за край гидрокостюма вода пока не затекала. Ноги уперлись во что-то плотное, и я чувствовал, как это плотное тихонько ходит вверх-вниз, словно дышит. Видимо, это было не дно, а слой перегнившей растительности.

Я начал устраиваться, переступать с ноги на ногу, искать надежные опоры.

Дождался того, что рыжий сосед сердито зашипел на меня:

— Тихо! Не шевелись, замри. Сейчас всех змей и жуков сюда соберешь своим шумом.

Я как стоял — так и застыл. Ни про каких жуков я, естественно, и не слышал. Мало нам кровожадных и подлых ивенков, так еще и жуки со змеями!

Немедленно мне стало казаться, что кто-то тихонько шевелится у самых ног, обвивает, цепляет резиновые штанины острыми жвалами. Лучше бы он мне ничего не говорил!

Я украдкой взглянул на соседа. Он устроился за небольшим гнилым стволом, став почти невидимым на фоне зеленой слизи. Он лежал, и я удивился, как он еще не промок до нитки. А может, и промок. Может, нужно промокнуть насквозь и обваляться в грязи, чтобы стать незаметным и выжить.

— Эй, — тихо позвал я. Сосед тут же навел на меня свои широко расставленые глаза. Кивнул вопросительно. — Что делать теперь?

— Ничего не делай. Гляди туда — и все.

— И долго? Это на весь день, что ли?

— Нет, не очень долго. Командующий кого-то встречает в порту. Как он уедет, так нас и отзовут.

— Ладно. Как тебя зовут-то?

— Нуй.

— А я — Беня, — вздохнул я.

— Да знаю…

“Он знает. Все знают. Еще денек-другой, и сменить имя будет уже невозможно”.

Довольно скоро меня начала одолевать хандра. Время шло, ничего не происходило, а желто-зеленая болотная страна была молчалива и однообразна.

Откуда-то стала появляться уверенность, что эту гниющую зелень мне нюхать до конца жизни. Очень короткой, быть может, жизни.

Сонная булькающая равнина сама по себе взгляд не радовала. Хотя и говорят, что в болотах есть своя красота, что даже ими можно любоваться. Я бы с удовольствием полюбовался из окна теплого сухого домика или хотя бы из машины.

Но когда стоишь по пояс в грязи, а где-то рядом копошатся невидимые твари…

Что тут говорить?

Сначала я пытался себя убедить, что участвую в захватывающем приключении.

Старый, в общем-то, прием. Допустим, едешь в поезде, скучно. Начинаешь играть с собственной фантазией — представлять, что это не поезд, а трюм старого сухогруза, который, например, перевозит на другой континент нелегальных эмигрантов. Или что ты везешь секретный микрочип, а за тобой охотится мафия.

Такой тренинг помогает бороться с унылостью.

Однако на этот раз моя фантазия меня предала. Почему-то стали представляться мозаики, много лет украшавшие стены нашей школы. Там мускулистые героические космонавты держали в руках какие-то кристаллы, а рядом не менее мускулистые колхозницы гордо увязывали снопы. Реально я был сейчас героическим космонавтом, однако ощущал себя колхозницей. Все получалось шиворот-навыворот — почему?

Наверно, для любого ощущения нужен свой возраст. Было бы мне лет шестнадцать — с какой радостью плавал бы в этих болотах! Глаз бы не сводил с пузырьков и разводов на воде. Огнемет бы свой затискал до блеска. Но сейчас…

Нет, в жизни уже был этап, когда я понял — ну не стать мне героем, хоть ты тресни.

А сильных чувств ох как хотелось! И выход нашелся сам собой — творить!

Искать чувства в самом себе, внутри, в душе — это точно такие же чувства.

Только без физического напряжения, без риска, без выбитых зубов и без цинкового гроба на нежданном повороте судьбы.

И вот, когда я убедил себя, что моя доля — синтезировать эмоции и не собирать их по свету, — именно тогда меня и занесло на проклятые окраины Цивилизации. Эмоций хоть отбавляй, только счастливым они меня уже не сделают.

Произошло очередное дурацкое недоразумение — я попал не в свою тарелку. Одно радовало — умник Щербатин, самоуверенный, высокомерный, все знающий наперед, — оказался не лучше меня и тоже месит грязь где-то неподалеку.

И тут я услышал тихий осторожный свист. Меня звал мой сосед Нуй. Его лягушачьи глаза вдруг задорно блеснули, и он кивком указал вперед. Как раз туда, куда я должен был сейчас смотреть, не смыкая глаз.

Сначала я ничего не увидел, кроме обычного вялого шевеления на осклизлой поверхности болота. И наконец понял: что-то в этом шевелении было посторонним.

Что-то целенаправленно двигалось, раздвигая плавучий мусор.

Я еще не успел разглядеть, что именно побеспокоило застоявшуюся воду, а сердечко уже принялось колотиться в скоростном режиме. Сгоряча я решил, что проглядел вражескую вылазку на своем секторе, что сейчас завяжется бой, в котором я буду, естественно, дурак-дураком.

Наконец, я разглядел. С расстояния в полтора десятка метров был виден округлый предмет, выступающий над водой. Словно бы перевернутый бельевой тазик плыл себе по своим делам.

“Тазик” двигался по сложной траектории. То подплывал к кустам и замирал возле них, то начинал кружиться на одном месте, а то вдруг разгонялся на просторе и тыкался затем в кучу перегнившей растительности.

Боковым зрением я заметил, что Нуй тихонько зашевелился. Он осторожно приподнялся над бревном, перекинул на него свой огнемет, что-то подкрутил в нем. И, выждав момент, врезал ревущей огненной струей прямо по неопознанному плывущему объекту!

На поверхности тут же взметнулось коптящее огненное облако. “Тазик” выпрыгнул из него, махая десятком толстеньких мохнатых ножек, раздался жутковатый визг, который, впрочем, быстро оборвался.

Существо гибло, но пыталось выбраться из смертельного жара. Это было бесполезно — огонь окружил его кольцом. Сама вода полыхала, и над рваными языками пламени шевелилась кромка черного дыма.

Меньше чем за минуту все закончилось. Огонь еще немного полизал потревоженную воду и выдохся.

— Жук! — сказал Нуй. — Видел, какой?

— Да… — еле шевеля губами, выдавил я. — Видел.

А потом подумал: неужели здесь каждый день вот так торчат сотни человек и для развлечения поджаривают обитателей болота? Неужели нельзя заменить живые цепи какой-нибудь сигнализацией, а людям поручить более живое и нужное дело?

“Не твое собачье дело, Беня”, — сказал мне внутренний голос.

Нуй безмятежно вытряхивал воду из своего огнемета. Я тихо свистнул ему.

— Долго мы тут еще будем?

— Так ведь транспорт еще не пришел, — ответил он. — Как сядет, значит, недолго осталось. А когда, никто точно не знает.

— Как это — не знает? А если он только завтра прилетит?

— Нет. — Нуй весело рассмеялся. — До обеда должен сесть.

“Кажется, неплохой парнишка, — подумал я. — Веселый, открытый, общительный. Надо бы сойтись с ним поближе. Все лучше, чем слушать ходячую язву по фамилии Щербатин”.

— А вот! — воскликнул вдруг Нуй. — Слышишь?

Я еще не слышал, но уже чувствовал, как начал тихонько дрожать воздух.

Потом стал нарастать тяжелый угрожающий гул. Дрожь перешла на воду, по которой даже пошла мелкая рябь.

Гул перешел в рев, становящийся с каждой секундой все оглушительнее.

Болото отозвалось на него, выпустив целые тучи пузырьков. И наконец, из дымки показался край здоровенной махины, плывущей по воздуху прямо на нас.

Она прошла низко-низко, казалось, до нее можно докинуть камень. Вся в струях дыма, в мареве дрожащего воздуха. Мне удалось разглядеть неровный, словно обглоданный низ космического судна, хотя в те минуты, честно сказать, было не до любования. Дрожащий рев двигателей заполнил мир, и в этом мире стало так тесно, что не осталось места для того, чтобы выпрямиться и вдохнуть полной грудью. У меня было такое чувство, словно меня на пару минут придавило бетонной плитой.

Часовой в те минуты из меня был, прямо скажу, никудышный. Целое стадо ревущих слонов могло пройти мимо — я бы ничего не заметил. Я зажмурился, съежился и ждал, когда небесный тяжеловоз пройдет наконец дальше.

Шум ослаб, зато сверху начала оседать какая-то едкая влага, скорее всего отработанное топливо. Все, кого я видел, начали чихать и вытирать слезящиеся глаза.

— Теперь смотри внимательно, — сказал Нуй, когда мы наконец пришли в себя.

— Куда? — не понял я, решив, что он хочет показать очередного плавучего жука.

— В болота смотри. От шума что угодно может быть — коровы из берлог побегут или дно провалится.

— О господи… — пробормотал я. — Какие еще коровы…

— И на воду смотри. Ивенки под водой с трубочками плавают. Что заметишь — говори мне.

От такой новости я на мгновение потерял бдительность, и холодная вода затекла-таки в мой гидрокостюм. Но я даже не обратил на это внимания, я во все глаза принялся смотреть на воду, под которой, согласно новым данным, могли плавать ивенки с трубочками.

Никогда еще я не был так внимателен и насторожен. Служил не за страх, а за совесть. Впрочем, нет. Все-таки за страх.

— Нуй, — позвал я дрогнувшим голосом, — а какое у них оружие?

— Тихо, — сказал он. — Потом.

“А если не замечу, — бродили в голове панические мысли. — А если не соображу вовремя…”

В этот момент неподалеку полыхнула огненная струя. Тут же к ней присоединилась еще одна — на левом фланге кого-то жгли. Послышались крики. Я весь сжался и подобрался, готовясь к отражению атаки. Но пока рядом было тихо, да и Нуй не проявлял особого беспокойства.

Огнеметы замолчали, однако там, на поверхности болота, продолжало коптить зловещее пламя. Как оказалось, это было последнее происшествие за день. Ничего так и не произошло, на меня никто не бросился, и Ную не пришлось спешить мне на помощь.

Я был этому ужасно рад и в то же время разочарован. Нет, больше все-таки рад. Для первого раза все сложилось неплохо. Я прошел через боевую, можно так сказать, операцию и остался жив. Значит, смогу жить и дальше.

Прошло какое-то время, и за нашими спинами раздалось лязганье и скрежет — по болоту шлепал антротанк. Устроившись на каком-то выступе, к нам добирался наш командир, кавалер-мастер Рафин-Е. Он объявил отбой, и мы с радостными возгласами принялись выползать из грязищи на твердь земную.

Голый бетон космопорта показался мне уютным и комфортным, как бархатный покров на царской кровати. Усталые команды, стряхивая грязь и воду, собирались в кучки и гутарили. Вдалеке, возле куполообразных зданий, возвышался корпус прибывшего транспорта. Это был поистине огромный корабль

— он, пожалуй, мог накрыть своей тенью небольшой городской район. Правда, очертания он имел какие-то неопределенные. Нечто среднее между чайником и хлебным батоном.

Нас быстро и энергично построили по командам, затем подошли наши броневички, моментально загадив воздух выхлопами. Рассевшись по машинам, мы наконец перевели дух, но, как вскоре выяснилось, зря.

Поездка к дому продолжалась не более двух минут. Колонна неожиданно встала, в люк заглянул неизвестный офицер и в решительной форме предложил нам покинуть машины. Пехотинцы недовольно загудели, но поползли наружу.

Выбравшись, мы оказались практически под брюхом гигантского космического грузовика. Воняло какой-то химией, на поле все еще осыпалась мелкая гарь. Из чрева космолета тянулось десятка два трапов и транспортеров, бегали туда-сюда люди, шли непрерывной чередой тюки, ящики, контейнеры.

— Штурмовые команды, — сказал Нуй. — Пополнение.

В его голосе была и зависть, и легкое почтение, и та малая капля враждебности, которая почти всегда сопутствует и почтению, и зависти. Я тоже обратил внимание на новоприбывших — они как раз спускались по широкому трапу.

Штурмовики ничуть не походили на то пришибленное, испуганное, на все готовое стадо, в котором я находился последние дни. Каждый шел важно и неторопливо, у каждого в глазах светилось достоинство. Все обвешаны оружием, а также разными сумочками и футлярчиками, все мощные, массивные, угловатые. Даже жутковатые антротанки в сравнении с ними казались ходячими примусами.

— У каждого не меньше четвертого холо, — негромко сообщил Нуй. — А сюда приехали за пятым или шестым.

— А я недавно был в их жилом секторе, — заявил вдруг какой-то боец. — Класс! Комнатки на четыре койки. Еду девочки приносят. Экран с десятью интерактивными программами.

— А я еще слышал, — подключился другой, — у них сушилка микроволновая на входе. Пришел с дождя, прошел через рамку — и уже сухой.

— Ну, это брехня, — заметил всезнающий Нуй.

— А карабины видели? — сказал еще кто-то. — С локаторами через воду насквозь смотреть можно. И стреляют сами, как только кого почуют.

— А как, интересно, они знают, что не своего почуяли? — усмехнулись слушатели.

— Ну, надо специальную кнопку нажать… — Боец понял, что гонит чушь, и примолк.

Однако бойцы продолжали отпускать завистливые и восхищенные замечания, наблюдая, как штурмовики занимают их вездеходы и уезжают в свой замечательный жилой сектор. Я не стал им завидовать. Может, у них служба трудная, может, они там гибнут через одного…

Появились наши офицеры, полетели команды, беспорядочная толпа пехотинцев сразу пришла в движение.

— Построились… встали по трое… подровнялись… — слышалось с разных сторон.

Нас поспешно сбили в длинную колонну. Командиры ходили взад-вперед и ровняли строй криками и пинками. Бойцы и не пытались выглядеть бравыми — всех удручало, что в казарму придется плестись пешком.

Наконец тронулись. Команда “Маятник” тут же въехала в замыкающих нашей команды, подобное произошло и с другими. Снова возник бардак, снова послышались крики офицеров. Над ухом прозвенел голос Рафина-Е:

— Живо, живо, не задерживайте колонну!

Машинально он подогнал меня шлепком по каске. Прошел вперед и на кого-то наорал. Потом сказал, что за строй отвечает здоровяк Шилу, и куда-то исчез.

Кажется, запрыгнул в проезжавший мимо вездеход.

— Как становятся офицерами? — спросил я у Нуя.

— Получишь холо — можешь стать офицером, если захочешь учиться. Но мало кто остается. Все спешат в Цивилизацию. А ты хочешь быть офицером?

— Нет-нет, просто спросил.

Оставшись без начальства, колонна сбавила темп, а затем потеряла вид колонны. Наш бедный Шилу, который отвечал за строй, только вздыхал, с тоской поглядывая на образовавшуюся толпу.

Мы тем временем вышли за пределы порта и оказались на дороге, пересекающей болота. Здесь было посуше, чем на той стороне бетонированного поля, даже росли крупные деревья. Команды брели вперед, бойцы вяло переговаривались. Некоторые останавливались, снимали гидрокостюмы и, слив из них воду, вешали на плечо. Я же мечтал поскорей избавиться от разрядника, который за это утро меня просто доконал.

Местность, судя по грудам самого разнообразного мусора, была обжитая.

Параллельно дороге тянулись трубы и пучки кабелей, стояли невысокие решетчатые мачты, какие-то строения, подъемники. Потом я увидел на обочине сгоревший вездеход. Чуть позже — пехотный шлем, заботливо установленный на невысоком столбике.

— …И под его усталыми шагами дрожит политая кровью земля, — раздался вдруг знакомый голос. Естественно, это был Щербатин. — И в глазах его печаль и усталость, и отметины давних схваток иссекли тело и душу, — продолжал глумиться он. — Но потемневший меч еще остер, взгляд суров, а начищенный щит блестит, как солнце. И пленные варвары ежатся под его взглядом, и десятки волов тянут упряжи, полные чужеземных сокровищ. И крепкие объятия темноокой красавицы встретят его у крыльца, и страстные губы сомкнутся на устах…

— На себя лучше посмотри, — безразлично отмахнулся я.

— Я уже смотрел. — Щербатин был в грязи по самую макушку и к тому же успел где-то разорвать новый гидрокостюм — здоровенный клок свисал на коленке.

— Где ты лазил, Щербатин? — спросил я.

— Где и был — на передовых рубежах Цивилизации. Слышал, шум стоял?

— Да неужели ты отличился?

— Больно надо! Там и без меня дураков хватало на амбразуры кидаться. Зато видел живого ивенка. Вернее, уже неживого. Вернее, то, что от него осталось.

— Что?! — Я даже остановился. — Значит, было нападение?

— И опять обошлись без тебя. Ах, какая досада!

— Да нет… Я просто думал, что…

— Вот-вот, пока некоторые думали, другие отстреливались изо всех сил.

— А третьи так драпали, что штаны порвали, — сказал я и бросил взгляд на разорванную штанину Щербатина.

— Ну, знаешь, у военного имущества жизнь короткая. А чем, интересно, ты занимался? Дай угадаю — предавался самоанализу? Или продумывал конспекты будущих трудов: “Рядовой Беня и раскол в повстанческом движении”, “Поэт на войне: факты и воспоминания”, “Моя война: заметки фронтового сочинителя”?

— Как же от тебя много болтовни, — разозлился я. — Вот пока тебя не было — хорошо, тихо…

— Не стоит хамить самому близкому другу, Беня. Я ведь знаю, тебе всегда требуются слушатели. Наверняка созрела очередная печаль. Кто, как не я, выслушает и поймет?

— Ты не поймешь.

— А ты хорошо объясни. Если толково объяснить, то и конь поймет. Ну, говори, чего тебе не хватает. Кофе в постель? Или романтики?

— Романтики. И кофе тоже.

— Ну-у… Кофе, быть может, со временем раздобудем. А романтики и так полно. Мы же покорители новых миров, Беня!

— Сошки мы мелкие. И романтики тут никакой.

— А она где-то есть? — ухмыльнулся Щербатин, который подобные эфирные понятия не признавал в принципе. — Ты ее видел?

— Есть. Обязательно есть, в том числе и военная. Потому что сочиняют песни про парашюты и голубые береты, потому что обвешивают значками солдатские хэбэшки, потому что… Потому что есть. Что, не так?

— Продолжай.

— А что продолжать? Ты можешь представить солдатскую песню о том, как важно защитить ульдров от ивенков? Или как здорово утвердить нетленные принципы Цивилизации?

— А вот и займись! Ты же тут поэт.

— Не буду. Знаю, что не получится. Потому что мы не на войне, а на ярмарке. И нужно нам только одно — побыстрей и подешевле заполучить свое холо.

— А как же наемники, Беня? Они тоже воюют за деньги, а тем не менее у них есть самобытная романтика. Читал “Солдат удачи”?

— Да что наемники? У нас там даже зэки, подыхающие от туберкулеза, поют о себе лирические песни. У нас, Щербатин, чем людям хуже, тем больше они этим гордятся!

— Что тебе надо, Беня? — не выдержал он. — Не хватает солдатских песен у костра? Или нечего записать в дембельский альбом?

— Не знаю… — сдался я. — Все какое-то ненастоящее. Нет стимула терпеть трудности, даже будущее холо не греет.

— Просто ты не знаешь, что даст тебе это холо. Посмотри программы — в казарме стоит большой экран…

— Да видел я. Не греет. Примитив. Нужны настоящие эмоции, а их словно специально вытравливают. У тебя была сегодня утренняя накачка? После того, чем нас пичкали, я хотел бросить свой огнемет и не поддаваться больше всеобщей глупости.

— Ты принимаешь все слишком близко к сердцу, Беня, — поставил диагноз Щербатин. — Не надо поддаваться, надо бороться. Бороться за себя.

— Щербатин, ты же сам говорил, что Цивилизация — предел совершенства. Но живому человеку не нужно математическое совершенство. Нам разлиновали жизнь по клеточкам, и теперь мы должны ходить по ним, собирая в каждой клеточке по зернышку…

— Не по клеточкам, Беня, — тихо, но твердо поправил Щербатин. — Не по клеточкам, а по линиям. По желтым линиям. Или по синим, по красным — смотря какое у тебя холо.

Я все ждал, когда он начнет глумиться. Однако он слушал и, кажется, понимал меня. Возможно, я наконец задел его за живое.

— М-да, что-то в этом есть… — пробормотал он. — Знаешь, что я еще заметил? Никто не знает имени императора.

— Какого императора?

— Вот, ты тоже не знаешь. Ну не императора, а, скажем, президента. Или царя всея Цивилизации. Самого большого человека, одним словом.

— А мне это и неинтересно.

— С одной стороны, это объяснимо, — продолжал Щербатин. — Хорошее правительство никого не интересует, его не замечают.

— А оно здесь хорошее? — тут же усомнился я.

— А что, у тебя есть к нему конкретные претензии?

— Конечно! Людей используют в качестве ограды , а техника…

— Стоп. У тебя есть претензии к правительству? Не к командованию, не к военной администрации, а к высшему правительству?

— Не знаю, — растерялся я. — Ни хорошего, ни плохого сказать не могу. Я его и в глаза-то не видел.

— Верно. Вообще, нет ощущения, что за всей этой Цивилизацией стоит личность или даже группа личностей. Кажется, что нами движет само общество. И не на кого злиться, если что не так.

— Но и славить тоже некого!

— Да-да! А это не кажется тебе странным? Все-таки на войне имя правителя должно что-то значить, однако его даже не знают. И вообще, пропаганда здесь в зачаточном состоянии. Идеи цивилизаторства никого не вдохновляют.

Пропагандистский лозунг тут простой — заслужи себе лучшую жизнь. Выплыви из серой массы. Стань выше, чем сосед.

— Но мне этого мало! Я же человек, я не живу хлебом единым. Порядок не может держаться только на кормушке, нужно еще что-то. Патриотизм, например.

— А вот посмотришь, — пообещал Щербатин. — Поживешь, полетаешь, поглядишь на людей. И сам убедишься, крепкая ли это штука — Цивилизация. А если беспокоишься, что твоя нежная душа деградирует, то… Что ж, значит, такая хреновая у тебя душа.

Перед обедом было построение, сдача анализов медикам, ругань и неразбериха — в общем, все то, что мы уже видели. Командир наш так и не появился, никаких планов на послеобеденное время объявлено не было.

Я с чистой совестью отправился в казарму, чтобы отдохнуть и подсушить вымокшую одежду. Неутомимый Щербатин звал меня осмотреть местные достопримечательности, но я уже вытянулся на кровати и ничего больше не желал.

В казарме стоял гомон и шорох. Пехота занималась в основном тем, что латала одежонку, потрепанную в ратных трудах. Многие разбрелись по территории базы. Некоторые уселись возле большого экрана, по которому с утра до вечера передавали картинки из разных уголков Цивилизации.

“Интересно, есть здесь развлечения, кроме этого экрана? — подумал я. — Обязательно должны быть развлечения, иначе люди охренеют. А может, так и надо, чтобы мы охренели?”

И тут ко мне подошел Нуй. Он присел на край кровати и протянул небольшую коричневую бутылочку.

— Выпей, я больше не хочу.

— Что это?

— Тебе понравится. — Он безмятежно улыбнулся.

Я сделал глоток. Это было что-то сладковатое, слегка щиплющее язык.

Впрочем, вкус мне понравился.

— Пей еще, сейчас подействует.

— Что подействует? Это спиртное?

— Ага, вроде того, — кивнул Нуй. И Снова рассмеялся. Мне и раньше следовало заметить, что он подошел ко мне уже подозрительно веселый.

Я пил маленькими глотками. После однообразного комбикорма любой новый вкус казался наслаждением. Наконец, прикончив бутылочку, поставил ее на пол. Нуй тут же ее подобрал, сунув за пазуху.

Вместо знакомого опьянения пришла какая-то дурашливая веселость. Мы переглянулись с Нуем, не выдержали и рассмеялись.

— Откуда это у тебя? — спросил я. — Тут можно это достать?

— Мне полагается, — сказал Нуй, продолжая улыбаться. — Все-таки второе холо.

— У тебя второе холо? — Я привстал на кровати. — Так какого черта ты еще здесь? Любишь трудности?

Тут я не выдержал и снова рассмеялся, как последний идиот. Глядя на меня, засмеялся и Нуй.

— Побуду еще чуть, — сказал он наконец. — Подкоплю уцим. Там ведь со вторым холо тоже не очень здорово.

— Ну не знаю, — вздохнул я. — Я тут только пару дней сижу, а уже мечтаю поскорей убраться.

— Привыкнешь, — беспечно махнул рукой Нуй. — Тебе просто скучно. Ты еще ничего тут не знаешь, тебе ничего нельзя.

— А тебе что можно, кроме этого? — Я изобразил руками бутылочку, и от этого меня снова пробило на смешок.

— Я посвободней. Могу в гражданский сектор заходить. Могу другую одежду надевать. Могу с женщинами знакомиться.

— А меня познакомишь? — Тут я просто заржал. Сам от себя не ожидал такого — даже слезы выступили.

— Тебе нельзя, — ответил Нуй, тоже давясь от смеха. — С нулевым холо можешь только смотреть через забор.

Мы просто повалились друг на друга — так нас душил смех.

— Ну ладно, — произнес я, успокоившись. — Женщины — это хорошо, а не боишься, что без головы тут останешься?

— В любом месте можно без головы остаться, — заметил Нуй, перестав улыбаться. — И даже быстрей, чем здесь. Без головы останутся те, кому она ни к чему. Нужно всегда хорошо думать. — Он потыкал себя пальцем в лоб. — Я тут уже давно, я знаю.

— Давно — это сколько?

— Два периода. — Он скромно потупил глаза. — То есть не очень давно. Но долго.

— Нуй, а как ты вообще сюда попал? Где был раньше, чем занимался?

— Дома был, как все. — Он вздохнул и закатил свои лягушачьи глазки. — Не очень далеко, четвертое удаление. Там хорошо, там нет этих чертовых болот.

— Скучаешь? — с пониманием проговорил я.

— Нет-нет! — Он даже замахал руками. — Совсем не скучаю. Я же сам согласился.

— На что согласился?

— Уйти на Обонаху.

— Куда? Какая еще Обонаха?

— Не Обонаха, а Обонаху. Так надо правильно говорить. Это страна, которая за облаками.

— Вот оно что…

— Сюда хотят все, но боятся, потому что попадают только везучие. Даже тех, кто ловит пышь над черными ямами, Обонаху не всегда принимает.

— Расскажи мне про тех, кто ловит пышь, — попросил я.

— Зачем? — Нуй искренне удивился.

— Мне всегда хотелось узнать, как ловят пышь над ямами. Мне это жутко интересно, Нуй. Правда.

Не говорить же, что мне просто скучно и охота послушать что-нибудь из межгалактического фольклора?

— Ну ладно. — Он перевел дыхание и задумался, положив руки на колени.

— Есть черные ямы. Вообще их много, а около нашей деревни было две. Они такие глубокие, что не видно дна — только одна чернота внизу. Если в ямку бросить камень — он не упадет, а подпрыгнет и улетит. А если прыгнуть самому — тоже полетишь наверх.

— Почему? Оттуда дует ветер?

— Нет, ничего не дует. Я же говорю — это черные ямы. Всем известно, что в них нельзя упасть. А еще над ними летает пышь, и ее можно есть. Она большая.

Целую улицу можно накормить одной пышью. Но только ее трудно поймать…

— Пышь — это птица?

— Нет, пышь — она серая и круглая. Глаз у нее нет, но она все равно тебя видит. У нас в деревне только я и еще трое не боялись ее ловить.

— А она опасная?

— Она — нет. А летать за ней опасно. Охотника привязывают к длинной веревке, и он прыгает на яму. И я прыгал. Иногда целый день приходилось летать, пока увидишь пышь. Нужно не шевелиться и не смотреть, тогда она подлетит близко. Вот тут в нее нужно скорей втыкать гарпун и поворачивать его, чтоб не соскочила. А потом — дергаешь за веревку, и тебя тянут вниз вместе с пышью.

— Нуй, а страшно было летать над ямой?

— Конечно! Летишь высоко-высоко, домики под тобой, как ноготки. Я надевал на руки холщовые мешки, чтобы ими грести. Потому что, если ветер отнесет от ямы — упадешь и обязательно расшибешься. А еще бывает, что веревка старая. Порвется — улетишь высоко-высоко, на Обонаху.

— И ты улетел прямо из ямы — сюда?

— Нет, что ты! Обонаху не всех принимает. В одной деревне человек так улетел… Он не виноват, ему веревку срубили. Из города ведь тоже за пышью прилетают, только они на машинах. Вот такой машиной ему и перебило веревку.

Улетел наверх, два дня не было. Родные радовались, что его приняло Обонаху. А потом вдруг упал — прямо на свой дом. И крышу пробил, и пол — прямо в землю ушел.

— Не приняло его, значит, Обонаху?

— Не приняло. А однажды в деревню пришел человек и сказал, что может увести самых молодых и сильных на Обонаху. Только за это он взял мой дом и другие вещи. Мне и не жалко — зачем оно мне здесь?

— И что, пришлось прыгать в яму без веревки?

— Нет, мы долго шли по степи, потом поднялись в горы. Нас много там собралось — тысячи. Люди текли и текли по дороге, как река. Там была деревня, вся из железа. Нам сказали, что нужно только уснуть, а проснешься уже на Обонаху.

— А если б обманули? Вот уснул бы, а потом проснулся — ни железной деревни, ни Обонаху. И дом с имуществом уже отдал.

— Нас же тысячи! — сверкнул глазами Нуй. — Нельзя обмануть столько людей.

— Можно, — тихо усмехнулся я.

— Вот и все. — Нуй улыбнулся. — Вот я и здесь.

— Нравится?

— Конечно! — Он рассмеялся. — Дома я, бывало, кушал не каждый день. А тут — только и знай, к кормушке подходи за добавкой.

— А знаешь, я тоже отдал и дом, и все вещи, чтобы попасть на Обонаху.

Вернее, не отдал, а… просто у меня теперь ничего нет. Совсем ничего.

— Будет, — убежденно изрек Нуй. — Тут у всех сначала ничего нет, а потом все есть.

— Прямо у всех? — усомнился я.

— У всех. Ты честно служишь Обонаху, а Обонаху без обмана служит тебе.

Больше служишь — больше получаешь. Я проверял, так и есть.

“Хорошо ему, — с тоской подумал я. — Для него Цивилизация — всемогущий и заботливый бог. И можно ни о чем не волноваться”.

— Спасибо, что помог на болотах, — сказал я. — Я ведь в первый раз, меня никто этому не учил.

— Учат только тех, у кого есть холо. Но ты не волнуйся, я буду тебе все объяснять и показывать.

— Спасибо, Нуй. И за это тоже спасибо. — Я снова изобразил бутылку, и мы опять рассмеялись. Хотя смеяться уже не хотелось, действие напитка иссякло.

— Завтра еще принесу. — Было видно, Что ему в удовольствие меня радовать.

Да и мне было приятно, что наконец-то среди серого стада выделился симпатичный парень, с которым хорошо просто дружить. Не то что Щербатин, который только и знает, что посмеиваться и унижать.

Тут вдруг появился и он сам, легок на помине. Глаза беспокойно бегали, под курткой что-то топорщилось.

Увидев Щербатина, Нуй почему-то смутился, спрятал глаза и тихонько удалился. Щербатин сел на его место и перевел дух.

— Гляди, — сказал он. — Выцыганил обратно.

Он извлек на свет свой шитый золотом халат. Вернее, конечно, не свой, а пропавшего без вести Дядюшки Лу, нашего незабвенного капитана.

— Поздравляю, — кисло усмехнулся я. — Можно сказать, вещь первой необходимости достал. Будешь на парады надевать.

— Что смог, то и достал, — отмахнулся Щербатин. — А про необходимость мы потом поговорим. Кто это тут был сейчас?

— Так, знакомый. Вина мне, между прочим, принес.

— Откуда? — деловито поинтересовался Щербатин.

— Оттуда. У него второе холо. Говорит, за два периода нажил.

— Н-да? — Мой приятель удивленно пошевелил бровями. — Может, он какой-нибудь герой войны? Второе холо, говоришь, и не офицер?

— Не всем хочется быть начальниками.

— Да, не всем. А некоторые, — он выразительно бросил на меня взгляд, — просто неспособны. Ладно, позже познакомишь меня с этим суперсолдатом. Как, говоришь, его зовут?

— Нуй. Просто Нуй.

— Просто Нуй, надо же. Даже не двойное имя. Ты знаешь, Беня, что после второго холо можно брать двойное имя?

— Не знаю. А зачем?

— Тебе виднее, зачем. Ты у нас любитель мелких внешних эффектов.

— Если это так, верну себя прежнее имя — Борис Еникеев. И никаких эффектов.

— Слишком длинно. Как вашего командира зовут — Мафии-Е?

— Рафин-Е.

— Ну вот, видишь? Коротко и ясно. И ты, Беня, себе буковку “е” приставь.

Только не в конце, а спереди…

— Щербатин!.. — рассердился я.

— Тихо, тихо… Главное, чтобы было коротко и звучно. Почему молодежь любит переделывать имена на американский манер? Потому что они звучные! Максим — Макс, Денис — Ден. Ну а Бе-ня — это, конечно, Бен…

Мне захотелось, чтобы он ушел, а вместо него вернулся добросердечный Нуй.

Я бы с удовольствием еще послушал, как он ловил пышь над черной ямой, как порхал в солнечных лучах на простых холщовых крыльях. Его открытая чистая улыбка помогала мне жить.

— А зря ты со мной гулять не пошел, — сказал Щербатин. — Побродил бы, поглядел, как народ тут живет.

— И как он живет?

— А вот пошли в следующий раз, увидишь. Тут, кстати, есть гражданский сектор. Там всякие специалисты живут — строители, энергетики. Я через забор глянул — город как город, дома, улицы. Не то что наша промзона.

— А пивбар там есть?

— Не спрашивал. Но говорят, там автоматы выдают напитки. Без всяких денег, сколько хочешь.

— Хорошо, в следующий раз идем вместе.

— Губу-то не раскатывай. Тут для тебя желтая линия нарисована, чтоб куда не надо не совался. Только по ней никуда не придешь. Гараж, авиабаза, склад барахла да еще пара мест не лучше.

— Завтра посмотрим.

— Сегодня надо было смотреть. Завтра загонят на весь день в болото — и смотри на лягушек.

— Кстати, Щербатин, ты не выяснил, есть ли на планете что-нибудь, кроме болот?

— Что конкретно тебя интересует, Беня?

— Уютные леса и веселые лужайки. А также живописные склоны гор и песчаные морские пляжи. Неужели нельзя было это чертову базу устроить в каком-нибудь другом месте?

— Пока не знаю. Завтра спроси на политзанятиях у героического дедушки.

Мне надоела кровать, надоел Щербатин, и я отправился к экрану, чтобы увидеть наконец обещанную мне счастливую цивилизованную жизнь. Там сидело уже человек пятьдесят бойцов. Одни дремали, другие болтали, а третьи, напротив, во все глаза смотрели на экран.

Изображение было довольно паршивым — зернистым, нечетким, с размазанными цветами. Для нас — людей начального уровня — поставили самый дрянной экран, который сыскался на военных складах. Глупо обижаться, понимал я, ведь качественные картинки должны доставаться людям более почтенным, набравшим достаточное количество уцим.

Собственно, ничего захватывающего я увидеть не надеялся. Сначала показывали разноцветные многоэтажные города на берегах лазурных заливов, счастливых граждан, качающихся на волнах. Все, как дома. Прав Щербатин — люди везде одинаковые.

Потом какая-то тетка с неимоверно пухлыми губами долго и натужно рассказывала о своей судьбе: как теряла она здоровье в шахтах на исторической родине, как решила стать гражданкой Цивилизации и начала с заготовки растительной массы на жарких плантациях. И вот теперь она живет в одном из внутренних миров, почти в самом центре, занимается дизайнерским оформлением поселений на вновь открытых форпостах Цивилизации. Наверно, есть шанс встретить ее здесь, на Водавии. Только где тут ее дизайн?

Затем был репортаж с отдаленной планеты, где целый материк отдали под гигантский пансионат для стариков. Нам показывали кудрявые рощи, извилистые дорожки на холмах, хорошенькие, как игрушки, домики с балкончиками. Счастливые дедушки и бабушки прогуливались, играли в большие яркие мячи, катались на маленьких машинках, совершали воздушные экскурсии над ущельями.

Я вскоре начал зевать, и не только я. Человек пятнадцать уснули, скорчившись на стульях. А на экране уже другой счастливый гражданин вспоминал этапы своего становления и накопления уцим.

“Ну и ладно, — подумал я. — Помучаюсь, как все, скоплю на спокойную жизнь в каком-нибудь райском уголке. А там уж займусь спокойно творчеством. И плевать мне на все…”

Снова сирена, снова грохот кроватей, влажная одежда и очереди к умывальникам. Потом — построение перед выходом, где к нам подошел героический дедушка-агитатор. Теперь он ничего не сказал, лишь посмотрел с тревожным родительским сочувствием, пожевал губами и пошел себе дальше.

Свой электрошокер я сдать, конечно, забыл. Прошло уже несколько дней, но я так уставал, что каждый вечер эта мысль вылетала из головы. И вновь тяжеленная батарея перетягивала меня набок. Кавалер-мастер Рафин-Е прошелся вдоль строя, недовольно поджимая губы. В руках он крутил какую-то черную палочку. Наконец остановился возле бойца по имени Арах и ткнул ему в живот пальцем.

— Нож где? А?

— Нож?.. — Арах растерялся. — Э-э… Там он. — Он нелепо махнул рукой.

— Обронил в болотах.

Арах был щуплым, сутулым и вечно каким-то растрепанным. Редко случалось, чтобы он поутру вспомнил о том, что нужно поменять одноразовые носки. Над ним смеялись практически все. Все, кроме меня. Не я ли частенько бывал таким же чудиком и растеряхой?

— Обронил в болотах?. — Рафин-Е свирепо зашевелил ноздрями, начав постукивать своей черной палочкой по ладони. — А за каким чертом ты его там доставал? Кого ты, интересно, собирался там резать? А может, ты остановил им десяток-другой ивенков, когда я отвернулся?

В строю промелькнули ухмылки. Смешно было представить, как пришибленный, вечно испуганный Арах дерется с десятком ивенков.

— Э-э… — Арах поник. — Так получилось… — Он испуганно заморгал.

— Минус двадцать уцим за утрату имущества, — холодно процедил кавалер-мастер. — Вечером получишь на складе новый нож.

Он снова двинулся вдоль строя. Я молил, чтобы он прошел мимо, однако он остановился как раз рядом. Оглядел меня, недовольно морщась, коснулся своей палочкой батареи разрядника. Потом что-то пробурчал и, наконец, пошел дальше.

— Арах уже столько потерял, — шепнул мне Нуй, — что, наверно, только за долги и служит. Следил бы за вещами — давно бы получил холо.

Мне не хотелось повторить судьбу Араха, и я невольно положил руку на батарею. Не хватало только потерять ее, а потом неизвестно сколько отрабатывать.

— Сегодня работаем за пределами внешнего периметра, — объявил наконец командир. — Добираемся воздухом. Стоим в оцеплении на монтаже энергетической вышки. Как всегда, за безопасность гражданских лиц отвечаем… вернее, вы отвечаете собственным заработком. Если пострадает хоть один специалист — с группы снимается две тысячи уцим. А теперь откройте ранцы.

Мы зашевелились, выползая из ремней, защелкали пряжками.

— У каждого, — продолжал Рафин-Е, — должен быть комплект для ремонта гидрокостюма, носовые фильтры и полный набор средств от насекомых.

Я, как и все остальные, перебрал все коробочки и флакончики, которые лежали у меня нетронутыми.

— Там сухо, вышка ставится на острове, — наставлял командир, — однако высаживаться из реапланов будем в болоте, чтобы заранее осмотреть прилегающую территорию. Монтажники начнут прибывать только после того, как все команды встанут на посты. И предупреждаю — женщин там не будет. Только попробуйте кто-нибудь убежать с поста! А теперь — по желтой линии на авиабазу — бегом!

Я подхватил батарею под мышку и ринулся вслед за командой. На аэробазе я оказался впервые. Это была длинная бетонированная площадка, вся обожженная реактивными выхлопами. В дальнем ее конце серыми буграми поднимались ангары и вышка корректировщиков.

Я поразмышлял, почему бы не разместить базу на поле космопорта — там было полно места. Уже позже я узнал, что малую авиацию специально убрали подальше от космических кораблей из-за частых аварий.

Мы топали по плитам, и они заметно дрожали. Чувствовалось, что все здесь поставлено на болоте. Нас ждали реапланы, выстроившиеся в ровную линейку.

Заостренный нос и массивная корма делали их похожими на утюги.

В тот момент, когда мы подбегали к раскрытым люкам, команда “Заслон” уже погрузилась. Их машины медленно поднимались в клубах пыли. От свиста двигателей закладывало уши, каменная крошка мела по бетону, словно колючая вьюга.

Едва успели разместиться на скамейках и накинуть ремни, как машина пошла на взлет. Внутри шум двигателей не так давил на уши, можно было даже поговорить. Машина тряслась и качалась, набирая высоту, потом перешла в режим планирования.

Я очутился в компании малознакомых людей. Их было двенадцать — столько вмещает кабина реаплана. Конечно, я их знал — они все были бойцами команды “Крысолов”. Но тем не менее они оставались посторонними. Когда попадаешь в новую компанию, все поначалу кажутся чужими и на одно лицо. Но вот начинаешь замечать индивидуальности, выделяешь то одного, то другого. С одним поговоришь, с другим пошутишь — и вот уже завязались отношения.

Здесь так не получалось. Соратники так и остались для меня людьми малознакомыми, ничем не примечательными. Некоторых я, правда, уже знал по именам, но даже их иногда путал между собой. Разве что Шилу, самый здоровый и потому заметный. И, конечно, Нуй… Но он летел в другой машине.

— Слыхали, вчера два реаплана столкнулись? — подал голос один из бойцов. — Полные баки горючего, всех в клочья порвало. Даже, говорят, остатки до земли не долетели.

— Часто что-то они стали падать, — горестно вздохнул другой боец. — Я сам видел, как реаплан ангар протаранил. Огонь до неба. Даже обломки разбирать не стали, заровняли место вездеходами.

— Сегодня много машин в воздухе, — заметил боец, которого я знал под именем Ояз. — Даю гарантию, опять кто-нибудь расшибется.

— Не каркай! На себя накличешь…

— Ой! — встрепенулся кто-то в дальнем конце кабины. — Слышите? Трещит, слышите? Хвост отваливается!!!

— Авария! — крикнули над ухом.

Я готов был завопить, заметаться по кабине, но вдруг заметил, что бойцы сидят на своих местах и смотрят только на меня. В следующий момент все заржали.

Понятно. Юморок. Прописка новобранца. Я ухмыльнулся и сделал вид, что ни капельки не обиделся. А сам начал думать, как бы отомстить. Может, громким голосом потребовать предъявить билетики? Погляжу, какие у них будут рожи.

Впрочем, нет, не поймут…

Машина летела, чуть покачиваясь, под ногами каталась какая-то железка. Я пробовал выглядывать в окна, но еще было утро — все внизу закрывал плотный туман.

Неожиданно стало больно ушам. Все как-то сразу зашевелились, потянулись к ранцам и огнеметам. Мы снижались, окунаясь прямо в туман. Машина, покачиваясь, как на волнах, зависла над разбуженной поверхностью болота. Реактивные струи поднимали в воздух огромные грязные фонтаны, и мы один за другим прыгали, окунаясь сразу по пояс.

Неподалеку болтался еще один реаплан, из него точно так же в фонтанах грязи вываливались пехотинцы. В тумане они казались размытыми, быстро исчезающими пятнами.

— В цепь! В цепь! — орал наш командир, яростно оттирая капли грязи с лица.

Потом поднес к лицу черную коробочку радиостанции и некоторое время вел с кем-то переговоры. Наконец, поднял обеими руками белую трубочку ракетницы и выстрелил. Рубиновая звезда, прожигая туман, поднялась, притормозила и зависла на одном месте.

— Движемся на ориентир! — крикнул Рафин-Е, подгоняя бойцов шлепками по спине.

Реапланы натужно завыли и ушли вверх, растворившись в белом молоке. Мы остались одни в белом безмолвии, и лишь красная ракета указывала путь, но и она скоро должна была погаснуть. Отовсюду слышалось чавканье грязи, бормотание недовольных пехотинцев да еще утробное бульканье из чрева болот.

Мы пошли. Меньше всего это напоминало прочесывание местности. Посмотреть со стороны — кучка грязных, уставших и злых людей пытается выбраться из трясины. Рафин-Е уже охрип, пытаясь выстроить нас в цепь, однако попытки эти выглядели наивно. Не мы выбирали себе путь — болото решало, где мы можем пройти, а где лучше сделать крюк.

Я все пытался высмотреть Нуя. Наконец увидел, окликнул. Нуй улыбнулся, помахал рукой, и мы начали сближаться. Он шел умело — не загребал грязь ногами, а высоко поднимал их, медленно и тщательно переставляя. Я попробовал — действительно, так легче.

— Ничего, скоро будет сухо, — пообещал Нуй, оказавшись рядом. — Я эти места знаю.

— Вот и надо было высаживаться, где сухо, — высказал я наивное и заведомо невыполнимое пожелание.

— Ты же слышал, — смиренно вздохнул Нуй, — нужно просмотреть окрестности.

Если кто прячется — спугнуть.

— А если не испугаются?

— Что? Нет, не бойся, нападать не станут. Вон нас сколько…

И в самом деле, голоса и шлепанье солдатских ног доносились отовсюду.

Кое-где сквозь туман мелькали округлости пехотных шлемов — там шли другие команды. Было, в общем-то, почти не страшно.

Потом над головой с ревом промчалось звено реагшанов, которые выглядели сквозь дымку стремительными летящими призраками. А еще через пару минут низко над нами прошел довольно странный аппарат. Кабина и корма располагались как бы отдельно, а между ними — ажурная решетчатая конструкция. Нуй пояснил, что это машина для переброски антротанков.

— Не вижу ориентир, — услышал я голос Рафина-Е. Он забрался на островок и вглядывался в туман, держа перед лицом рацию. — Дайте общий ориентир на нашу сторону. Повторяю, дайте ориентир “Крысолову”…

“Вот сожрет его какой-нибудь местный крокодил, — подумал я, — останемся и без командира, и без ориентира. Так и будем блуждать в тумане до скончания веков”.

— Гляди, — сказал Нуй, вытягивая руку вперед. — Это ориентир.

Действительно, где-то за туманом поднялся в небо тусклый желтый луч. Он то прибавлял яркости, то вдруг совсем пропадал. Упругое дно болота тем временем становилось выше, грязь уже не доставала до колен. Чаще стали попадаться островки с пышными кустами и толстыми корявыми деревьями. Редел и туман.

По всему было видно, что скоро под ногами станет сухо, мы приободрились.

Наконец первый из нашей команды ступил на твердую землю и попрыгал на месте, стряхивая с себя комки грязи. Это было просто счастье — не больше и не меньше.

Мне казалось, что все кончилось и осталось только отдыхать.

На самом деле ничего еще не начиналось.

— В цепь! — скомандовал Рафин-Е, уже в который раз за сегодня. — И замолчали. Движемся быстро, но тихо. Ориентир прежний.

Берег поднимался пологим склоном, на котором произрастал довольно жиденький и блеклый лесок. Луч света по-прежнему упирался в небо, так что опасность заблудиться нам не грозила. “Как там Щербатин? — с легкой грустью подумалось мне. — Проклинает день, когда родился? Или, наоборот, пристроился где-нибудь в обозе?”

Под ногами пружинила перепревшая растительность. Идти было, в общем, нетрудно, хотя по-прежнему чертовски хотелось сорвать с ремня батарею, раскрутить ее на ремне и забросить далеко-далеко. В лесу стояла тишина, возгласы и ругательства стихли. Появилось тревожное чувство угрозы, глядящей на нас из-за неплотной стены деревьев.

Я заметил, что и командир побаивается. Он шел и невольно горбился, его глаза беспокойно бегали. Почему-то совсем не было видно и слышно смежных команд, “Крысолов” двигался в одиночестве.

И вдруг боец, шедший впереди всех, остановился, предостерегающе расставив руки в стороны. Мы тут же застыли, тревожно переглядываясь.

— Что там, Улса? — спросил командир.

— Машины стоят. — У бойца было волнение в голосе. — Их машины.

— Я знаю, там дорога. — Рафин-Е небрежно махнул рукой. — Пошли, там чисто.

Бойцы нерешительно сдвинулись с места. Сквозь деревья уже были видны черные пятна — кузова сгоревших машин. Через минуту мы вышли на дорогу — неширокую хорошо утоптанную полосу, змеящуюся среди деревьев.

Остатки машин стояли в цепочку. Видимо, они шли караваном, пока их не уничтожили… кто?

— Нуй, это наши вездеходы? — спросил я.

— Нет, это их боевые колесницы.

— Чьи?

— Ивенков.

Это были все-таки машины, а не колесницы и не повозки. Хотя и неуклюжие, как поделки неумелого ребенка. Я видел почерневшие от огня зубчатые колеса, цепи, тяги.

На дороге все невольно задержались, примолкли. Даже наш кавалер-мастер со скептической миной прошелся вдоль обугленных остовов и наклонился, что-то разглядывая.

— Вон они, — шепотом произнес Нуй. — Видишь? Вон ивенки.

— Где? — Я чуть не подскочил.

— За обочиной. Вон там…

Я увидел. Мне не стоило бояться, поскольку ивенками Нуй назвал несколько скорченных головешек, лежащих вповалку на траве. Их обугленные руки тянулись к небесам, вместо глаз зияли черные провалы.

— Кто это сделал? — спросил я. — Это штурмовики?

— Думаю, это ульдры, — сказал Нуй. — Штурмовики занимаются совсем другими делами.

Тихий, словно вымерший лес, груда обугленных трупов, замершие навечно машины — все это настроило меня на тревожный лад. Я думал, каково это — по лесу движется вереница машин, вдруг волна огня обрушивается из-за деревьев, люди кричат, мечутся и неотвратимо гибнут. Пусть даже враги — все равно люди. Мне мерещился разбойничий свист и какой-то дьявольский хохот, отраженный эхом из прошлого.

— Они здесь были! — воскликнул вдруг Улса.

Он стоял на обочине рядом с невысоким гладко оструганным столбиком из темного дерева. Столбик был расщеплен у вершины, в развилку вставили палку.

Получилось что-то вроде треугольника на подставке, внутри его была закреплена мертвая птица с черными крыльями и белой головой.

— Это их знак скорби, — сказал Нуй. — Он всегда появляется там, где убивают ивенка. Их находят даже на самой базе, внутри периметра.

Меня прошибло холодом. Оказывается, по базе вовсю гуляют ивенки, ставят свои надгробные столбики.

— Что, тоже поскорбеть решили?! — рявкнул из-за спины Рафин-Е. — А ну, отошли отсюда быстренько! Дай-ка сюда… — Он взял у Нуя огнемет.

Огненный плевок жарко обнял траурный столбик, оставив на его месте небольшой догорающий костер. Я подумал, что и человеческое тело, должно быть, горит так же быстро. Я уже знал, что наши огнеметы заряжены каким-то особым высокотемпературным составом.

— Пусть теперь побесятся, — ухмыльнулся Рафин-Е, возвращая оружие хозяину.

И тут его взгляд упал на меня. — Ну что, новичок! — Он неприятно рассмеялся. — Посмотрел в лицо врага?

Я еще долго раздумывал, что он такое имел в виду и стоит ли на него обижаться. Нуй как-то потух, замолчал, потом сказал мне:

— Зря он это сделал. Нельзя трогать чужие памятники. Плохо будет…

Стоило нам пройти еще полсотни шагов, как впередиидущий Улса снова всех остановил.

— Капуста, — сказал он, многозначительно переглянувшись с командиром.

— Вижу, — процедил тот, затем тихо выругался и достал из-за ремня свою рацию. Никто не слышал, о чем Рафин-Е договаривался — он отошел в сторону.

Вскоре вернулся и сухо объявил:

— Все сжечь — и продолжать движение.

Бойцы защелкали предохранителями огнеметов и разошлись в широкую цепь, в которой нашлось место и мне. Я наконец увидел то, что называли капустой. Мне эти растения больше напомнили кактусы — высокие, в человеческий рост, продолговатые мясистые стебли и заостренные листья с бордовой каемкой.

Капуста росла среди леса широким пышным островом и смотрелась вполне живописно. Я пока не знал, зачем ее жечь. Я волновался, потому что еще ни разу не пользовался огнеметом.

Оказалось, ничего сложного. Наша огнедышащая команда начала наступление.

Лавина пламени выплеснулась на заросли капусты, мгновенно сожрав немалую ее часть. От алчных вздохов огнеметов дрожал воздух. Стоял ощутимый жар, дождем летели горящие капли. Пламя на земле выдыхалось, едва проглотив очередной куст, мы шли, не останавливаясь, а под ногами плясали злобные красные язычки.

У меня как-то быстро вышел весь баллончик, я вставил новый и хотел продолжать, но Нуй меня остановил:

— Побереги. Без тебя справимся.

— Нуй, — меня потянуло на разговоры, — а зачем это?

— Это капустный сад ивенков. Когда капуста созревает, обязательно кто-то из них находится рядом, чтобы отгонять диких коров. Или просто поесть. Где капуста — там всегда ивенки. Они без нее жить не могут, они ее едят с утра до ночи.

Я на это только присвистнул. Оказывается, мы идем по самой что ни на есть вражеской территории.

После нас на зеленом теле леса осталась дымящаяся черная полоса. Деревья сгорать отказывались, они только корчились под огнем, скрипели и щелкали.

Казалось, что они кричат, как живые. Я мимоходом обернулся, чтобы взглянуть напоследок на картину опустошения и сохранить ее в памяти. И в тот же миг моя нога за что-то зацепилась.

Я едва не грохнулся, хорошо, что Шилу успел схватить меня за плечо.

— Ну-ка, ну-ка… — к нам подошел командир.

В первую секунду мне показалось, что это кусок обгоревшего дерева, просто коряга. Но это был человек. Огонь сделал из него обугленную колоду. Труп еще дымился и слегка потрескивал.

— Надо же, — покачал головой Шилу. — Даже не пикнул, пока горел.

— Он просто не успел, — фыркнул командир, переворачивая тело ногой. — Он даже не понял, что поджарился. Ну все! — Рафин-Е сердито посмотрел на нас. — Продолжайте движение.

— Ты чего? — спросил Нуй, взглянув на мое лицо.

— Ничего, просто так…

— Испугался, что ли? Не бойся! — Он похлопал меня по плечу, глаза его весело блеснули. — Никто тебя не тронет, здесь вообще наша земля.

— Наша? — с сомнением проговорил я. — А что ж они на нашей земле огороды свои разводят?

— Ивенки всегда сажают капусту, где мы побывали. Они думают, что капуста после нас землю очищает. Здесь раньше вышка стояла, скоро увидишь.

— А почему теперь не стоит? Враги снесли?

— Нет, в нее реаплан врезался.

Действительно, через пару минут я увидел вышку. Ржавая изломанная труба валялась на склоне холма, вся оплетенная растениями. У надломленного основания торчала такая же ржавая заросшая будка с черными провалами окон. Шилу на всякий случай прожарил ее из огнемета.

— Если заблудишься, отобьешься от своих в болоте, — продолжал поучать меня Нуй, — тоже можешь есть капусту. На вкус — как трава, но прокормиться пару дней можно. И сочная — не придется пить из болота.

Я был согласен обойтись без капусты и никогда в жизни ее не пробовать, лишь бы не отбиваться от своих в болотах. И не шарить по огородам ивенков, где в любой момент можно наткнуться на хозяев.

Световой ориентир уже нависал над нами, однако я так и не увидел, откуда бьет луч. Нас окликнули с поста-секрета, Рафин-Е пошел договариваться. Потом вернулся и сказал, что именно здесь мы и встанем в оцепление. Вернее, ляжем или сядем.

Мне досталась ямка, в которой я вполне удобно расположился, подложив под себя ранец. Огромной удачей было то, что нас не заставили сегодня плавать в болоте и нюхать испарения. Одним словом, не служба, а курорт. Лежи себе, слушай птичек.

Впрочем, птичек слышно не было. Вместо них то и дело проносились реапланы.

Наконец доставили монтажников, закипела работа. Мне было слышно, как за деревьями перекликаются люди, гудят или визжат инструменты, звенят железяки.

Рабочая обстановка бодрила куда больше, чем сонные вздохи болота. Нет, сегодня определенно удачный день.

Единственное, что портило настроение, — это образ сгоревшего ивенка, то и дело всплывающий в памяти. “Вот так сидишь в капусте, хрумкаешь листики, — думал я, — и ничего не надо. И вдруг — на тебе! Сыпятся на голову какие-то легионеры, штурмовики, цивилизаторы с разными нетленными идеями. И осталась от тебя головешка с недожеванным листиком во рту. А тебе ведь только листики нужны были, а не идеи…”

А впрочем, за просто так никому листики не достаются. Хочешь не хочешь, а надо чьим-то идеям поддакивать. Хотя бы делать вид. А то останешься вообще без листиков.

В награду за мою мудрость объявили обед. Сначала вроде бы нас хотели поднять и куда-то организованно отвести, но планы поменялись. Картонную тарелку с разогретым комбикормом мне подали прямо на пост. Ушастый толстяк в серой тыловой форме покатил тележку с едой дальше, а двое бойцов, которые его сопровождали, задержались.

— Как дела-то? — спросил один.

— А что? — удивился я.

— Ничего. Ушами не хлопай, — отозвался второй. — На той стороне одного уже утащили.

— Кто утащил? — Я удивился еще больше. — Куда?

— В болото, куда еще? Был — теперь нет.

— В болото… — Я растерянно заморгал. И предположил, желая самого себя успокоить:

— А может, он в туалет отошел?

Бойцы переглянулись, рассмеялись и пошли Догонять толстяка с тележкой.

Новость почти не повлияла на мой аппетит, но в корне изменила ход мыслей.

“Утащили, — думал я. — И что дальше? Что с ним там делают?” От предположений мороз шел по коже.

Не успел я прикончить порцию, как рядом плюхнулся Нуй.

— Держи. — Он протянул горсть мелких желтых плодов, чем-то напоминающих вишню. — Я больше не хочу.

— Спасибо, — механически кивнул я. — Откуда это?

— Там… — Он махнул рукой. — Я целое дерево нашел.

Я уже хотел разгрызть одну ягодку, но тут же в памяти нарисовалась команда санитаров, собирающих все наши плевки после каждого выхода на природу.

— Это точно можно есть?

Нуй взял одну ягоду из моей ладони, подкинул и, ловко поймав губами, разжевал.

— Их все едят, — сказал он. — После обеда хорошо их пожевать, они и кислые, и сладкие, и пить не хочется.

Сзади послышались неторопливые шаги. Наш кавалер-мастер не спеша прогуливался вдоль постов, прикладываясь к маленькой коричневой бутылочке.

Проходя, он лишь скользнул по нам равнодушным взглядом.

— Ничего, что ты ушел с поста?

— Нет. — Нуй помотал головой. — Мне можно отдохнуть немножко. Как тут у тебя, тихо?

— Вроде нормально.

— Слышал, на той стороне один пропал?

— Да, мне сказали. Как это могло случиться?

— Их там очень близко к болоту поставили. Ивенк проползет по дну, прыгнет на тебя — ничего сделать не успеешь. У них ножи — во! — Он растопырил руки в стороны. — Один раз ткнет — пополам развалишься.

— У них только ножи?

— Есть еще ружья пороховые. Только они плохие, от них грохота и дыма больше. А еще огнеметы — наши.

— Трофейные?

— Всякие. Бывает, с убитых снимают. Или отнимают у ульдров. Один раз чуть не угнали реаплан, только ничего не вышло. Подняли над деревьями, а там энерголуч. На землю одни черные обломки посыпались.

— Нуй, а что такое энерголуч?

— По нему передается энергия в разные места. Вот здесь тоже пройдет энерголуч. — Нуй потыкал пальцем вверх. — Для этого и вышку ставят.

— Куда передавать?

— Не знаю еще. Может, на какой-нибудь аванпост. Старая вышка, которая здесь стояла, передавала на копи, но теперь там свой генератор. А луч — он красивый, только его не всегда видно. В дождь или туман он такой… красный с белыми звездочками.

— Ориентир! — сообразил я.

— Да, это был он. А знаешь, когда птица на него налетает, вспыхивает, как солнце!

— Нуй, ты говорил про какие-то копи…

— Да, наверно, скоро сам увидишь. Нас часто туда приписывают, бывает, много дней не вылезаем. Наверняка скоро опять загонят.

— Что там копают — золото?

— Там белый уголь. — Нуй пошевелил пальцами, словно пробовал этот уголь на ощупь. — Такая штука… скользкая и ломается в руках.

— И зачем нужна эта скользкая штука?

— А, не знаю. Говорят, большая ценность. Наше-то дело маленькое — стой да стереги.

“Ну вот и разобрались с нетленными ценностями Цивилизации, — со вздохом подумал я. — Следовало догадаться, что за любыми моральными ценностями обязательно стоит ценность материальная. Надо будет обсудить со Щербатиным…”

В этот момент по всей линии постов вдруг пробежало какое-то оживление.

Бойцы начали перекликаться и махать друг другу. Наконец, мой сосед повернулся и крикнул:

— Крылатые жуки! Обливайся скорей составом, они близко!

— О, черт! — Нуй вскочил, затравленно озираясь. — Мой баллончик в ранце остался. Я побежал…

Он действительно побежал, но тут же остановился, словно ткнувшись в невидимую стену. Я увидел странную вещь: зеленая стена леса вдруг как-то поблекла, словно ее покрыло пылью. И воздух — он как будто зашевелился…

Нуй одним прыжком оказался возле меня.

— Есть баллончик? Ищи скорей, надеюсь, ты не забыл его на кровати.

Я начал судорожно ворошить рюкзак. Там было несколько пузырьков, которые от неловкого движения раскатились у меня под ногами.

— Вот! — Нуй схватил продолговатый сосуд с поперечной оранжевой полосой. — Должно хватить на двоих. Сначала ты — подними руки и закрой глаза.

— Нас же опрыскивают от мошек, — попытался спорить я.

— Это не мошки! — заорал Нуй. — Закрывай глаза!

Я услышал шипение и ощутил, как на кожу оседает прохладная влага. Завоняло чем-то вроде уксуса или аммиака. Защипало в тех местах, где имелись прыщики или царапины.

— Теперь ты. — Нуй надвинул большие защитные очки и расставил руки. — Жми!

Я уже понял, что все очень серьезно. К нам приближалась огромная стая каких-то насекомых, я слышал мощный низкий гул. Казалось, сам воздух дрожит от взмахов миллионов маленьких жестких крыльев.

Баллончик пшикнул несколько раз и выдохся. Я успел обработать только голову и руки Нуя.

— Потряси его! — в отчаянии закричал Нуй. — Потряси и попробуй еще.

Помогло — мне удалось опрыскать товарища со всех сторон. Я поднимал воротник и прятал кисти в рукава, когда на нас обрушилась стая.

— Закрывайся! — успел крикнуть Нуй.

Вам в лоб попадал когда-нибудь с лету большой майский жук? Все равно что камень из рогатки, верно? Вот такие же жуки-камни, только большие и колючие, заполнили весь мир. Мне казалось, что спецсостав ни черта не действует — насекомые налетали с такой скоростью и силой, будто меня с разных сторон расстреливали из автоматов.

Впрочем, изобретение Цивилизации все же действовало. На какое-то мгновение я убрал руки от лица и увидел, что Нуй и мой сосед справа словно окружены светлой сферой. Лишь небольшое число жуков прорывалось сквозь химическую завесу.

Стая проходила сквозь наши посты недолго, минуты полторы. Но после этих минут я чувствовал себя, как собака, побитая палками.

Потом основная стая ушла, хотя отдельные насекомые еще продолжали метаться в воздухе и ползать по траве. Первое, что я увидел, открыв глаза,

— это два жука, которые доедали третьего у моих ног.

Теперь мне стало ясно, почему их удары причиняли столько боли. Жуки оказались размером с крупную сливу. У каждого были короткие толстые рожки, а их изогнутые мощные лапы напоминали какие-то изуверские больничные инструменты.

Я поразился, когда взглянул на Нуя. Вся его одежда была изодрана, как будто по ней прошлись колючей железной щеткой. Впрочем, в таком же виде оказался и я сам.

Нуй оглядел свои разлохмаченные рукава и горестно вздохнул.

— Это потому, что только один баллон на двоих, — сказал он. — Одного мало, они почти не боятся.

— А если вообще ни одного? — осторожно спросил я.

— Лучше молчи. — Нуй потряс головой. — Одни кости бы остались.

Вокруг нас все как-то неуловимо изменилось. Мир стал похож на человека, сменившего прическу — вроде бы то же лицо, но не совсем. Впрочем, я быстро догадался — именно в “прическе” и было дело. А вернее, в “стрижке”. Стая объела и кусты, и деревья, и траву. Мир просто немного облысел.

— Нуй, а как же аборигены от жуков спасаются? — спросил я.

— А кто как, — сказал Нуй, продолжая разглядывать свой пострадавший наряд.

— Под воду, например, прячутся.

— А если вода далеко? У них же нет баллончиков с веществами…

— Баллончиков нет, а вещества есть. Мы же у ивенков научились, как жуков отпугивать. Эти брызги — они с запахом болотной коровы, которую жуки никогда не трогают. Она для них ядовитая. Ты еще не видел болотную корову?

Я покачал головой. А Нуй вдруг выпрямился и торжественно посмотрел на меня.

— Ты спас мою жизнь, — сказал он.

— Да ладно…

— Нет-нет, ты дал мне свой баллон, хотя тебе самому был нужен.

— Ничего особенного, — скромно потупился я.

— Нет, я этого тебе не забуду, — поклялся Нуй. — Я тоже тебе помогу.

Ладно, пора мне на пост.

— Постой! А если жуки опять полетят? У меня больше нет баллончика.

— Ни у кого нет, — развел руками Нуй. — Но стая не вернется. Она никогда не возвращается.

Через какое-то время нашу группу сменила другая, а мы отправились в резерв. Это означало, что мы должны сидеть под деревьями недалеко от возводимого объекта и быть готовыми к тревоге. Если в какой-нибудь из точек оцепления начнет завариваться каша, мы со всех ног побежим туда и задавим врага массой.

Я специально сел чуть в стороне от остальных — с моего места было видно, как поднимают вышку. Три реаплана поставили ее торчком и насадили на основание.

Потом на верхушке долго ковырялись наладчики, звонко перекликаясь и постоянно роняя инструменты.

“Крысолов” развалился на сухой траве в тени деревьев и наслаждался отдыхом. Я по привычке чуть было не собрался пожевать травинку, но вовремя одумался. Еще неизвестно, есть ли от этой травинки противоядие.

Приближался вечер, с болот поползли ленивые языки тумана. Не дожидаясь темноты, гражданские погрузились в реапланы и умчались на базу — в свои уютные теплые комнаты, к вкусному ужину и приятному отдыху.

Нас пока не звали. Уже две группы скрылись в темнеющих небесах, сверкнув на прощание огненными реактивными хвостами. Мы продолжали сидеть под теми же деревьями. Командира, естественно, не было — он вообще старался пореже с нами бывать. Наверно, ему было с кем общаться.

Наконец он материализовался из сумерек. Он шел, одновременно разговаривая с кем-то по радио. Команда тяжело поднялась с земли, кое-как построилась.

Рафин-Е прошелся вдоль строя, критически оглядев всех с ног до головы.

— Жуки подрали? — спросил он, тронув антенной рации мой плачевный наряд.

— Угу.

— Отойди-ка в сторонку. И ты тоже…

Рядом со мной встал здоровяк Шилу. Потом еще четверо бойцов. Все тревожно переглядывались — что, интересно, нам придумали вместо положенного ужина и сна?

Я встретился взглядом с Нуем, тихонько кивнул ему, однако он лишь пожал плечами.

— Осталось одно небольшое дело, — сказал Рафин-Е. — На той стороне, около вагончиков, готовы к вылету три реаплана. Вы, шестеро, рассаживаетесь по двое в каждый и забираете из болот детей ульдров. Разведка наткнулась на партизанский отряд союзников, там голодные дети. Их нужно сопроводить на базу. — Он поднял палец и многозначительно добавил:

— Зачтется!

Честно говоря, я в этот момент даже забыл про голод и усталость. Спасти голодных детишек — есть ли более святое дело? Шилу, похоже, так не считал — он сопел и явно выражал досаду.

— Следите, чтобы эти оборванцы ничего там не сломали, пока будете лететь, — добавил Рафин-Е. — Бегом марш!

Реапланы мы нашли почти сразу, однако пилоты встретили нас ругательствами.

— Где пропадаете, всю ночь вас ждать?! — заорал один. Потом успокоился, зевнул. — Садитесь, только быстро.

И ведь не докажешь, что мы ждали командира. Чувствовалось, что пилоты нервничают, хотят есть и спать. Машины на взлете ревели прямо-таки злобно и в полете тряслись и дергались. Вдобавок Шилу все время что-то ворчал, а когда я попытался с ним заговорить, отвернулся к темному окну.

Потом было резкое снижение с болью в ушах. Открылся люк, и к нам, сквозь клубы холодного тумана, заглянул боец в угловатом штурмовом шлеме. Он был весь в грязи и в воде и, кроме того, сверкал глазами от злости.

— Наконец-то! — с ненавистью рявкнул он. — Спасибо, что не утром прилетели.

— Так ведь мы… — несмело начал я.

— Думаешь, нам делать нечего, только вас дожидаться!

Спорить глупо. Нужно брать детей и улетать.

Разведчик исчез из проема люка, канув в мокрый чавкающий мрак болота.

“Заходите, ребята”, — донеслось оттуда.

Я быстренько приклеил радушную улыбку, которой намеревался встретить детей дружеского угнетенного народа. Однако улыбка съежилась, едва только первое “дитя” заглянуло в люк. Заготовленное “Располагайтесь!” испуганно забилось куда-то в пищевод, превратившись в сдавленный хрип.

На меня пялилась рыжая косматая образина с налитыми кровью глазами и бородой, слипшейся от грязи и сала. Через мгновение ульдр протянул в салон мохнатые ручищи и ловко, по-обезьяньи запрыгнул, усевшись напротив меня.

Я не убежал, но только потому, что рядом сидел угрюмый Шилу и абсолютно не проявлял беспокойства. Между тем косматые детишки продолжали наполнять кабину.

С них текли ручьи, они отряхивались, как собаки, расшвыривая болотную грязь во все стороны.

Я разглядывал их и искал хоть какие-нибудь положительные черты — как-никак, союзники. Но ничего положительного не находил. На них было напялено невообразимо грязное тряпье, в котором с трудом узнавались остатки цивилизаторской военной формы. У одного ульдра на голове красовались большие черные наушники. Обрывок провода болтался на груди, в него были вплетены несколько мелких косточек.

Другой украсил свою шею тяжелым ржавым кольцом с отверстиями под болты, отломанным, видимо, от какого-то старого трубопровода. Третий надел на руки две мощные пружины на манер браслетов. Чувствовалось, что они ему мешают, но, наверно, очень нравятся.

Всего в кабину влезло девять пассажиров. Двое были небольшого роста — мне по грудь, видимо, подростки. Остальные же — мощные, налитые мускулатурой гориллы.

— Все нормально? — спросил разведчик, заглянув напоследок к нам.

— Эй, а нам говорили, что будут дети, — сказал я на всякий случай. В самом деле, вдруг какая-то ошибка?

Разведчик фыркнул.

— А что, — сказал он, — думаешь, взрослые меньше любят жрать?

Люк захлопнулся.

— Если вздумают что-то отламывать, — флегматично проговорил Шилу, — бей прямо по мордам, не смущайся.

Я заторможенно кивнул, страшась даже подумать о том, чтобы бить ульдров “по мордам”. Я догадывался, что могу получить в ответ.

Пассажиры вели себя довольно беспокойно — галдели, толкались, вертели головами и принюхивались. Я же, наоборот, старался дышать пореже-в кабине стоял запах псины.

Засвистели двигатели, реаплан качнулся и рванул вверх. Ульдры радостно заверещали, запрыгали на скамейках. Потом начали заниматься кто чем. Трое ловили насекомых друг на друге, один сладострастно расчесывал болячки на шее, еще один втихомолку что-то жрал, доставая еду из своих тряпок.

Наискосок от меня сидел ульдр, который самозабвенно возился с электронной игрой, нажимая по очереди все кнопки. Сильно сомневаюсь, что он понимал смысл этой вещицы. Скорее просто приходил в восторг от того, что изнутри доносится писк, а на экранчике меняются картинки.

Потом кто-то протянул ручищу и принялся дергать проводок на потолке. Шилу, ни слова не говоря, размахнулся и хрястнул любопытного по зубам. Обиженный ульдр часто заморгал, потом сгорбился и… жалобно заплакал. Его сосед слева радостно оскалился и дал обиженному под дых, а другой — шлепнул по макушке ладонью, похожей на совковую лопату. Все остальные громко захохотали.

Шилу тяжело вздохнул и отвернулся. Я сидел как на гвоздях и молил, чтобы этим бесхитростным существам не пришла в голову какая-нибудь веселая шутка.

Ведь любой из них мог раздавить меня в лепешку даже случайно, просто неловко повернувшись.

Я боялся шума и гама, а потому не сразу заметил, что мой сосед как-то подозрительно притих. Он перестал подпрыгивать и выдирать из соплеменников клоки волос и теперь напряженно сопел.

Мое внимание привлек сухой щелчок снизу. Я глянул — и от ужаса едва не подпрыгнул выше потолка. Рыжая обезьяна самозабвенно копалась в механизме огнемета. Я моментально представил себе, какие могут быть последствия, и меня прошиб холодный пот. Я даже не смог решительно отпихнуть наглеца и уж тем более дать ему в зубы, как это сделал Шилу. Я только издал мекающий звук и потянул оружие на себя.

Ульдр, чувствуя во мне слабину, оскалил зубы и тихонько заурчал, одновременно выкручивая огнемет из моих рук. Не знаю, откуда взялись силы, но оружие я не отдал. Я понимал: если этот троглодит случайно нажмет на спуск, то наше суденышко превратится в самоходную духовку. И на землю опустится не благотворительная миссия Цивилизации, а тонна хорошо прожаренного мяса.

Шилу наконец заметил нашу молчаливую схватку, но было поздно. Пассажиры почувствовали, что на борту затевается небольшая веселая буза. И охотно ее поддержали.

Начался кавардак. Ульдры прыгали, кувыркались, раскачивались на потолочных креплениях, долбили ножищами в стены. Судно начало трястись и раскачиваться.

Пилот открыл свое окошечко в салон и что-то закричал, но, кажется, получил рыжим мохнатым кулаком в нос.

Я увидел и Шилу — он махал кулаками направо и налево, но на нем сидели трое горилл. Они его не били, не калечили, а просто развлекались, катаясь на широкой спине цивилизатора. Наконец он рухнул, не выдержав их веса.

Я ничем не мог ему помочь — меня тянули в разные стороны, и один рукав уже наполовину оторвался. Чья-то грязная лапа шарила у меня в ранце, а я даже не мог пошевелиться. Сопротивляться было бесполезно — это все равно что бороться на локтях с ковшом экскаватора. Потом я вдруг увидел, что по рукам ульдров гуляет нож — это был мой нож.

Я понял — еще секунда, и у меня отберут огнемет. Надеяться просто не на что. Самый безболезненный выход — через люк, в болота, и плевать, на какой мы сейчас высоте. Тут вдруг кто-то потянул на себя провод разрядника, надеясь вырвать его из батареи. И меня просто осенило — разрядник!

Не зря говорят, что в критические минуты мы становимся десятикратно сильнее. Огнемет уже практически был в чужих руках, когда я совершил нечеловеческое усилие и притянул его к себе. Дотянулся до рукоятки, нащупал планку предохранителя, выключатель.

Треснула бело-синяя искра, салон на короткий миг осветился. Кто-то из ульдров кувыркнулся назад и врезался затылком в стенку, успев удивленно ойкнуть в полете.

Еще разряд — и другой весельчак отлетел в сторону. Я уже мог водить контактами разрядника в стороны. Еще пара разрядов, и я смог свободно шевелиться. Потом еще и еще… и наконец батарея иссякла.

Но это было уже неважно, потому что Шилу получил возможность действовать.

Он вскочил, его кулаки заходили взад-вперед, словно поршни мощного мотора.

И минуты не прошло, как практически все союзники валялись на полу и скулили. Только один — у которого была электронная игра — по-прежнему сидел на скамейке и сотрясал воздух сиплым хохотом.

И вдруг я понял, что не слышу шума двигателей. У меня даже сердце замерло — что это? Мы падаем?!

Нет, мы не падали. Просто пилот, пока шла буза, посадил на всякий случай машину в болото. Открылось окошечко в пилотскую кабину, послышался испуганный голос:

— Уже все? Закончили?

— Закончили, — проворчал Шилу, вытирая кровь с кулаков.

— Можно поднимать машину?

— Можно, можно…

— Смотрите, чтоб под скамейки не гадили, ладно? — пожелал пилот и закрыл свою форточку.

Шилу сел, перевел дух и затем сердито посмотрел на меня.

— По зубам надо было, — сказал он с досадой. — Я же говорил — сразу по зубам. Я оглядел груду тел на полу. Некоторые даже не шевелились.

— Слушай, Шилу! — внезапно испугался я. — Я случайно никого не убил этой штукой?

Шилу опасливо оглянулся, словно боялся посторонних ушей. Потом наклонился ко мне.

— Очень сожалею, — тихо проговорил он, — но ульдра так просто не убьешь.

На утреннем построении кавалер-мастер, как всегда, прошелся вдоль строя, сделал выговор Араху за потерянный ботинок, а затем остановился рядом и с интересом оглядел меня с головы до ног.

Я напрягся. Я понял, что командиру доложили, как вчера из-за моего разгильдяйства ульдры едва не разнесли реаплан. И, видимо, сейчас я буду получать вздрючку под аккомпанемент солдатского хохота.

Рафин-Е вдруг отвел от меня взгляд и произнес, словно в пустоту:

— Сегодня группа стоит на прокладке осушителей в районе копей. Те, кто ночью работал с союзниками, могут сегодня отдыхать.

Потом он повернулся и персонально для меня добавил:

— А можно идти вместе со всеми на посты. Зачтется, когда подоспеет первое холо.

Я, конечно, очень хотел получить скорее холо, однако выходного хотелось больше. Меня так измотали эти болота, вечно мокрая обувь и одежда, вспотевший подшлемник и тяжелый огнемет, что день безделья превратился в предел мечтаний.

Я оказался единственным лентяем, остальные подтянули ремни и отправились потом и кровью добывать себе уцим.

Огромное помещение казармы было непривычно пустым. Я постоял немного у входа, слушая эту пустоту, глядя на ровные ряды кроватей. В голову полезла лирика: я думал, сколько подушек и одеял не дождутся сегодня хозяев. И сколько новых хозяев лягут на них через день-другой.

Впрочем, это была не лирика. Это был цинизм и злорадство, я даже сам себе удивился. Хотя чему удивляться — своя бы подушка не осиротела, а другие сами о себе позаботятся.

Я лег и начал размышлять о том, что судьба, возможно, не просто так отвратила меня от сегодняшнего рейда. Вдруг сегодня вся группа погибнет, попав в засаду? Или грохнется в трясину вместе с горящим реапланом?

Наверно, мне в этом случае полагалось бы стоять на авиабазе и сквозь слезы смотреть, как похоронная команда выкладывает растерзанные тела товарищей на серый бетон. На самом деле черта с два я плакал бы. Даже не пошел бы туда. С какой стати — кто меня пожалеет, если меня самого вынесут на бетон под простынкой?

Нуя, конечно, будет жалко. Хотя… не знаю.

Лежать надоело. Я решил сходить на склад и сдать отработанную батарею.

Именно сдать, избавиться, а не перезарядить или поменять на новую. Таскать эту тяжесть я больше не собирался, хотя она и спасла вчера нас всех.

Кладовщика я застал уже в коридоре — он запирал дверь, явно куда-то намыливаясь.

— Чего? — недружелюбно спросил он.

— Вот. — Я протянул обмотанную проводом коробку. — Сдаю.

— Пораньше не мог принести? — пробурчал он. — Давай сюда.

Ему снова пришлось отпирать свою сокровищницу и скрываться в ее бесконечных лабиринтах. Я ждал сам не знаю чего. Может, положено где-то расписаться? Сдал-принял…

Кладовщик вышел, внимательно на меня посмотрел:

— А чего ты ее сдаешь? Сломалась, что ли?

— Нет, просто не хочу.

— Н-да?.. — Он задумчиво почесал жирный подбородок. — А давай ты ее сдашь потому, что она сломалась, а?

— Это как?

— А никак. Просто подтвердишь где надо, что оборудование вышло из строя.

Тебе за это ничего плохого не сделают.

— Точно?

— Гарантирую! — поклялся кладовщик, алчно зыркая на меня.

— Ну давай, мне все равно.

— А мне — не все равно. — Он начал запирать дверь, а я стоял рядом и наконец спросил:

— Я могу идти?

— Что? — Он удивленно обернулся. — Куда? А-а, конечно, иди.

На лестнице он вдруг нагнал меня и окликнул:

— Холо есть?

— Нулевое, — вздохнул я.

— Значит, нет холо, — деловито констатировал он. — А стало быть, к девочкам тебе ходить нельзя.

— А что? — Я даже остановился. Может, он хочет посмеяться над моей социальной незначительностью?

Он не смеялся, а только оценивающе рассматривал меня, уперев руки в бока.

— Ладно, — сказал он. — Пошли к девочкам. За так, без всяких там холо. Я тебя проведу.

Я не нашел ничего лучше, как смущенно пробормотать “спасибо”. Очевидно, этот парень решил отблагодарить меня за фиктивное списание батареи.

— Отработаешь, — усмехнулся кладовщик и похлопал меня по плечу. — Ну пошли.

Оказалось, его зовут Фил. Раньше он был простым болотным пехотинцем. Но потом ценой тяжелых усилий, долгих уговоров, унижений и хитрых комбинаций он смог получить хозяйственную должность и серую тыловую форму. Уцим на его новом месте прибывали не столь быстро, как в строю, но он так решил. Потому что в гробу он видел эти болота, этих ульдров с ивенками, и в особенности этих командиров.

Я пробовал выяснить, куда мы все-таки идем, но он только хитро щурился.

Наконец мы пришли, и все стало ясно без пояснений.

Мы остановились перед высоким проволочным забором, за которым в строгом порядке выстроились длинные приземистые здания. Между ними — аккуратные дорожки, скамейки. И повсюду люди, очень много людей. Это был лагерь пленных. Я много раз пытался представить себе, как выглядят наши заклятые враги ивенки.

Сначала они представлялись в образе хищных индейцев, быстрых и коварных, невидимых на фоне болот и островов. Потом, когда я увидел сожженную автоколонну на дороге, воображаемый образ стал другим. Теперь ивенки казались кем-то вроде моджахедов — тоже диких, но владеющих автоматами, радиосвязью и дистанционными минами.

Теперь я видел, что всякий раз ошибался в предположениях.

Ивенки были очень высокими и осанистыми. Длинные, до пят, накидки подчеркивали это. У всех острые черты лица, темные глаза, брови вразлет.

Длинные волосы — у одних рассыпанные по плечам, у других — собранные в высокий пучок на макушке.

Прямые, плечистые, неторопливые — они даже в клетке не были похожи на пленников. И все-таки они были одной расы с ульдрами. Это замечалось по красноватому оттенку волос, по слегка приплюснутым носам, по могучему, почти звериному телосложению. Но дикарями я бы их не назвал, это точно.

— Ну чего вылупился? — сказал Фил. — Идем.

Мы оказались перед высокими воротами. За ними был устроен своеобразный тамбур из сетки и колючей проволоки, внутри которого стояла на высоких столбах будка для охраны.

— Лиус! — позвал мой попутчик.

Выглянул охранник — кругленький, мясистый, весь в складках и ямочках. Он спустился к нам, дожевывая на ходу.

— Принес?

— А как же! — Фил усмехнулся и передал Лиусу какой-то сверток.

— Премного благодарен. — Лиус заулыбался, все его складочки и ямочки расползлись по лицу, как жучки.

— Отработаешь, — равнодушно проронил Фил. — Как договаривались.

Охранник перевел взгляд на меня:

— А он что? Ему тоже?..

— Нет-нет, нам одну, как договаривались. Он после меня пойдет.

— Ну, как скажешь, — проворчал Лиус, еще раз недоверчиво глянув на меня. — Сейчас приведу.

Он загремел ключами, прошел через ворота и зашагал прямо по территории лагеря, бесцеремонно расталкивая встречных ивенков плечами. Пленные на это почти не реагировали, только провожали его долгими равнодушными взглядами.

— Вон тот барак, — начал объяснять Фил, — он женский. Самочки хороши, точно говорю. Их, правда, днем не выпускают к мужикам, чтобы беспорядков не случалось. А ребята сколотили маленькую хибарку за территорией, перетащили туда кровать из казармы. Все условия! Сначала я пойду, потом — ты. Потом — опять я. А разбогатеешь — сам будешь друзей водить…

— Ага… — машинально ответил я. — Слушай, Фил, а эти самочки — они такие же здоровые, как самцы?

— Что? — Фил нахмурился. — Конечно, здоровые! Думаешь, больные? Да я, чтоб ты знал, первым делом санитара привел, он все пробы сделал!

— Я говорю, они такие же сильные? Не боишься, что вылетишь из хибарки без башки?

— Не-ет! — Фил рассмеялся. — Они тихие. Вон, сам погляди, мужики-то — и те малахольные.

— Не знаю… — с большим сомнением проговорил я.

— Точно. Это они на болотах борзые, а здесь… Знаешь, их бабы вообще тебя как будто не замечают. Чего хочешь, то и делай.

Из-за угла барака показался охранник Лиус, он вел высокую худощавую женщину, замотанную до самых пят в белые полотнища. Я с самого начала чувствовал себя здесь неуютно, но сейчас стало просто гадко. Потому что весь лагерь смотрел, как нам ведут ее. И, наверно, весь лагерь знал, зачем. Я только не понимал, почему ивенки не защитят свою женщину, почему спокойно смотрят? Их же тут тысячи, так почему они не рвут на куски охранника? Видимо, у Цивилизации есть хороший способ делать их смирными.

Охранник подошел к воротам. Лицо женщины наполовину закрывали белые тряпки, да к тому же она смотрела вниз. Я никак не мог увидеть ее лицо, а главное — ее глаза.

— Нормально? — спросил Лиус.

— Ну… ничего, — проговорил Фил, приглядываясь.

— Ну, говори — годится? — Лиус взял женщину за подбородок и резко поднял, чтобы мы увидели лицо.

Я ничего не увидел и ничего не понял. Лицо как лицо. Ни единой эмоциональной искринки, ни страха, ни презрения — ничего. Женщина была полностью закрыта, перед нами и в нашей власти было только ее тело.

— Я толстеньких люблю, — пробормотал Фил.

— Да где ж я возьму! — возмутился Лиус. — Откармливать, что ли, специально для тебя?

— Ладно, годится, — решил наконец Фил. — Проводи до заведения.

Мне нужно было немедленно уходить. Меня словно изваляли в грязи — заставили участвовать в похабном спектакле, который смотрели тысячи зрителей, пусть даже это пленные враги.

И я бы ушел, но захотел еще немного понаблюдать за ними, увидеть их привычки, услышать голоса. Не знаю почему, но ивенки показались мне жутко интересными. Вроде бы куда ни плюнь — везде дети разных миров, наблюдай до посинения. В казарме на каждой кровати по инопланетянину.

Но эти были особенными. И вдруг я понял — они особенные только потому, что еще не стали гражданами Цивилизации. Они — сами по себе. Они говорят на своем языке, живут по своим правилам, не стремятся получить холо и прекрасно обходятся без одноразовых носков. Лишь поэтому на них интересно смотреть.

Я медленно шел вдоль забора, глядя сквозь проволоку. Ивенки неторопливо бродили по дорожкам, сидели на скамейках или просто на траве. В основном поодиночке, мало кто собирался в группы. Они не шумели, не галдели, почти не разговаривали. Казалось, всю эту огромную массу людей собрали для участия в каком-то скорбном мероприятии, и они ждут, когда оно начнется.

Может, они и в самом деле чего-то ждали?

Я уже совсем было собрался уходить, но тут мое внимание привлек голос.

Сначала я ничего не понял — то ли стон, то ли крик. Голос не смолкал, тембр и перебор тонов были очень необычными. И я наконец сообразил — это песня.

Это совсем не походило на музыку, но я не мог оторваться от проволочной решетки. Я вцепился в нее и слушал, буквально затаив дыхание. Даже не зная ни единого их слова, я понимал невидимого певца. Это было похоже на чудо — мне словно бы бросили кусок хлеба после многодневного голода.

А что, собственно, я понимал? Наверно, чувства. Понимал настолько, что мог легко применить их к себе. И вот они начали оживать — те самые чувства, эмоции, фантазии, по которым я уже успел истосковаться.

Живые картинки поплыли перед глазами. Я с легкостью представлял себя то быстрым хищником, неслышно скользящим в зарослях, то старым деревом, много лет стоящим над туманными болотами, то героем, побеждающим орды врагов.

Со мной давно такого не происходило, это было настоящее, неподдельное вдохновение. Вдруг захотелось немедленно куда-то уйти, скрыться, остаться одному, наедине с чистым листом бумаги… нет, с листами, с большой пачкой листов! И творить, творить — описывать все свои живые видения.

Эмоциональный заряд, который я получил, был подобен удару молнии. С этой живой энергией я мог жить еще многие дни, я мог питаться ею. И в этом не было никакого волшебства, а одна лишь искренность живой музыки.

И вдруг все оборвалось. Песня продолжала звучать, но уже ничего не вызывала во мне. Я был не один. По ту сторону клетки стоял и смотрел на меня огромный могучий ивенк.

Я поднял на него глаза и поразился, какой пристальный и сильный у него взгляд. От этого взгляда хотелось бежать не чуя ног, или просить пощады, или просто зажмуриться и вжать голову в плечи.

Не знаю, что меня так обожгло — его ненависть, или презрение, или уверенность в чем-то, неизвестном мне, но поистине ужасном.

Он как будто что-то знал про меня. Он словно предрекал мне какие-то муки и беды. И вдруг показалось, что это не он, а я стою в клетке. И уже не было за моей спиной ни легиона цивилизаторов, ни ревущих реапланов, ни антротанков, обвешанных оружием.

Этот взгляд был таким же сильным, как музыка. Но гораздо страшнее.

Ивенк набрал воздуха в грудь и произнес несколько коротких резких слов.

Даже не произнес, а выплюнул. Я их не понял, даже не попытался догадаться, что они могли означать. Я повернулся и, убыстряя шаги, пошел в казарму. Взгляд все еще сверлил мне спину.

Позже я пытался воспроизвести мелодию в памяти, но она ускользала от меня, как сон. Нужно было снова услышать ее, но так, чтобы никто не мешал. Я решил, что снова навещу лагерь пленных и не побоюсь обжигающих взглядов.

Теперь я знал, где искать настоящие чувства. У лютых врагов, как это ни печально. Через некоторое время я совершенно успокоился. И вдруг представил “хибарку”, в которой Фил уединился с безмолвной аборигенкой. На мгновение по телу прошла сладкая невольная дрожь. Может, зря я так быстро ушел?

Куда-то пропал Щербатин. Я даже успел соскучиться. Мне хотелось увидеть его лысину и насмешливую физиономию, поболтать, поделиться впечатлениями последних дней.

Я спрашивал у людей из команды “Цепь”, где пехотинец Щерба, но не преуспел. Они только разводили руками или говорили ни к чему не обязывающее:

“Где-то на территории”.

Между тем на базе происходило что-то необычное. Размеренная жизнь активизировалась, побежала в новом темпе. Постоянно, сотрясая воздух, носились реапланы, причем самых разнообразных моделей, большинства я даже в глаза никогда не видел до этого. Пригонялись целыми колоннами новые вездеходы и замирали за проволочными заборами, как скакуны в ожидании старта.

Каждый день на космодром садился большой транспорт, происходили какие-то грандиозные погрузки-выгрузки. Кроме того, территорию просто наводнили новые штурмовые команды. Однажды такая команда даже переночевала в нашей казарме, видимо, не хватило мест в специальном секторе.

Вечером мы глазели на чистеньких, еще не обмятых и не пропитанных болотами штурмовиков, а те что-то жрали, побрезговав идти в общую столовую. Пахло вкусно, некоторые наши подходили, чтобы подружиться, но без успеха.

Нетрудно было догадаться, что корпус готовится к какой-то грандиозной операции. Меня терзало любопытство — я вообще люблю перемены и разные крупные затеи. Как знать, может, грядет наступление, после которого нашу базу перенесут на берег теплого моря…

Спрашивать было бесполезно — никто ничего не знал. А кто знал, тот не говорил. Впрочем, очень скоро тайны рассеялись.

Был обычный день, обычная вылазка в болота на ремонт какого-то трубопровода. Многочасовое сидение в кустах с огнеметом в обнимку вызывало тоску, за весь день произошло только одно событие — я соступил с тропы и окунулся в грязную воду по самую макушку. Но такое случалось с кем угодно, так что на полноценное событие это тоже не тянуло.

Вечером я сидел на кровати, завернувшись в одеяло, и пытался согреться.

Вся моя одежда и обувь, насквозь мокрые, были развешаны вокруг. Самое скверное, что в казарме всегда был влажный воздух. Я не сомневался, что и завтра придется натягивать на себя все мокрое.

Неожиданно на мои колени упала чистая сухая куртка. И сверху — пачка новых носков.

— Одевайся, холодно же, — сказал Нуй и дружески мне подмигнул.

— Спасибо, Нуй. — Я растерялся от такой щедрости. — А ты?

— У меня все есть, не волнуйся. — Он еще раз подмигнул. — Все-таки второе холо. Бери себе насовсем.

Я вдруг заметил, что на нем новая форма. А на мне была еще та, подранная жуками.

Нуй присел рядом и достал уже знакомую мне бутылочку. Сковырнул пробку, отпил.

— Ты зря носишь всю одежду, — сказал он. — В болотах не так холодно, без белья не замерзнешь. Зато вечером переоденешься в сухое. Вот, как эти… — Он кивнул в глубь казармы, где многие бойцы действительно щеголяли в серых, голубых и розовых кальсонах. — У тебя пока болотные штаны новые, — продолжал Нуй. — А прохудятся, и каждый день будешь мокрый приходить. И клеить их без толку, вода все равно будет протекать.

— Да, это верно, — сказал я и даже поморщился от перспективы постоянно ходить мокрым. — А тебе эти вещи точно не нужны?

— Ну как… — Он опустил глаза. — Вещи-то всем нужны, но я себе найду. А ты без них никак.

— Спасибо, Нуй, — еще раз с чувством произнес я. Нуй был здесь единственным, кого беспокоила моя посиневшая от холода шкура. Жаль, нечем его благодарить, кроме теплых слов.

— На, пей. — Он протянул мне бутылочку. — Может, повеселее станет.

Я просто таял от столь многочисленных дружеских проявлений. Впрочем, я не успел сказать спасибо, потому что у дверей казармы вдруг началась какая-то беготня.

— Что там? — встревожился Нуй, приподнимаясь. — Гляди-ка!

Мы удивленно переглянулись. В двери один за другим заходили офицеры, командиры групп. Все в полной экипировке, с подсумками, ранцами и оружием. Был там и наш Рафин-Е, который сроду не появлялся здесь вечером. Обычно он расставался с нами перед ужином и до утра не показывался, пропадая в своем секторе.

Тут же посыпались приказы:

— Группа “Маятник” — общий сбор!

— Группа “Шквал” — подъем!

— Группа “Цепь”…

— Группа “Крысолов”…

Нуй некоторое время смотрел на поднявшуюся суматоху, потом бормотнул:

“Надо бежать” — и умчался, оставив мне бутылочку. Командиры сердито подгоняли бойцов, которые кое-как натягивали одежду и бежали на построение, застегиваясь на ходу.

Ничего не поделаешь, пришлось и мне надевать свои еще не высохшие шмотки.

Зубы застучали с удвоенной силой, впрочем, таких — мокрых и холодных — здесь было множество, а не я один.

В дверях стояли люди из комендантской команды, они раздавали оружие, подсумки с баллончиками, кассеты для шариковых ружей и прочий боезапас.

Нас сразу выгнали на улицу, где уже ждали вездеходы. К каждому для большей вместимости был прицеплен вагончик с полозьями. Двигатели работали. Над авиабазой поднимались и уносились вдаль желтые реактивные хвосты — там тоже вовсю шла переброска живой силы.

— Быстро, быстро — по машинам! — И кто-то поторопил меня чувствительным ударом по спине.

Мне досталось место в вагончике. Было тесновато и темно, хоть глаз выколи, однако я сумел достаточно удобно устроиться. Я сунул огнемет под ноги, а ранец положил на колени. На него можно было ложиться, как на подушку.

Не знаю, зачем нас так торопили — ждать пришлось долго. Бойцы сначала трепались, потом стали помаленьку замолкать. В темноте здорово клонило в сон.

Наконец колонна двинулась. Пехотинцы перекинулись еще парой слов и затем завозились, устраиваясь спать, кто как может. Мой ближайший сосед, например, завалился прямо на меня.

— Эй! — Я шевельнул плечом, и он заворочался.

— Чего?

— Долго ехать-то?

— Спи спокойно. Будешь нужен — поднимут. — Он еще немного поерзал и вскоре размеренно засопел, снова упав на меня.

Мне было неудобно, я не мог свободно шевелиться. Впрочем, оберегать сон соседа мне быстро надоело, и я устроился, как хотел. Он свалился куда-то вниз, так и не проснувшись.

Колонна шла медленно, вагончики тихо переваливались на неровностях. Я даже не знал, едем ли мы по дороге или прямо по болотам. Хотелось спать, но я никак не мог отключиться от реальности. Я то проваливался в сон, то подскакивал, открывал глаза, прислушивался к гулу двигателей. Мерещились ивенки с огнеметами, затаившиеся в темноте.

Намучился я изрядно, но в конце концов уснул, уронив голову на ранец. Но и сквозь сон я слышал ворчание моторов, хруст под полозьями и металлическое скрежетание сцепки. Мне снилось, что я отстал от колонны или от поезда — не помню точно. Мне часто снится, что я отстаю, теряюсь, оказываюсь один в чужих местах.

Я проснулся от холода и боли в затекших конечностях. Я лежал на полу, на мне храпел еще кто-то. Многие попадали со скамеек, пока спали.

Колонна стояла, снаружи доносились голоса. Потом лязгнул замок, и в вагончик вполз серый утренний свет.

— “Крысоловы” — подъем!

Бойцы зашевелились, закопошились, заохали, разминая суставы и обводя тесный мир вагончика сонными озадаченными взглядами. Я вытащил из-под скамьи огнемет, нашел подсумок. Затем кто-то протянул мне ранец.

На улице стоял такой туман, что не надо было умываться. Колонна остановилась на твердом берегу, в десятке шагов от блестящей булькающей жижи болот. Влажные, перечеркнутые струйками росы бока вездеходов тускло блестели из тумана.

Помятые, опухшие, дрожащие от холода команды выстраивались у машин. Пахло едой, неподалеку разогревали завтрак. Несколько техников, вяло переговариваясь, монтировали какую-то установку, опутанную ребристыми проводами. Рафин-Е выглядел не лучше остальных, он прогуливался взад-вперед и терпеливо дожидался, пока “Крысолов” придет в себя.

Сквозь глухой ватный воздух прорезался гул, и через несколько секунд над нами пронеслась целая стая реапланов. Все офицеры моментально перестали прохаживаться и обратили взгляды на свои команды. Остановился и наш кавалер-мастер.

— Сегодня ночью, — сказал он, — началась масштабная операция по освобождению крупного населенного пункта от агрессивно настроенных экстремистов. Задача оккупационных групп — блокировать территорию после того, как по ней пройдут штурмовые команды и антротанки. Все вы будете расставлены по своим постам, но до этого должны обеспечить чистоту нашего участка. Держитесь около меня. Отставшие должны немедленно обращаться в любому встречному офицеру, их займут в других командах, сегодня дорог каждый человек.

Снова гул, и еще одна стая хищных железных птиц пронеслась над головами.

Рафин-Е примолк и проводил реапланы взглядом.

— На охраняемой нами территории, — продолжал он, — будут работать гражданские специалисты. Как всегда, команда отвечает за их безопасность.

Сегодня вы должны действовать с предельной четкостью и быстротой. Перед нами важная задача — за одни сутки превратить поселение варваров в образцовый цивилизованный город. Здесь будет первый форпост Цивилизации, где все святые законы претворятся в принципы… где непреходящие принципы… тьфу ты… где нетленные ценности… о, черт…

Дойдя до идейно-политической черты, наш командир вдруг запутался и перестал сам себя понимать. “Видимо, рядом крупное месторождение, — подумал я.

— Иначе нетленные принципы мы утверждали бы в другом месте”.

Рафин-Е замолчал, тупо глядя перед собой и приводя мысли в порядок.

Видимо, он принял единственно верное решение — не лезть больше в идеологию, а говорить лишь о том, в чем разбирается.

— Кто взял болотные костюмы, — сказал он, — лучше оставьте здесь, они не понадобятся. И еще хочу предупредить — территория будет чистая, ее с темноты утюжат штурмовики. Так что не надо стрелять на каждый шорох. Нам уже надоело отчитываться за “внутренние потери”… Я закончил, после завтрака собираетесь здесь же.

Нам пришлось все время карабкаться по косогорам, и мы, конечно, выдохлись.

Зато бежали по сухой траве, а не по чавкающей грязи. И вдобавок нам давали отдохнуть — Рафин-Е то и дело объявлял остановки, выслушав очередное распоряжение по радиосвязи.

Один раз, когда мы надолго засели в кустах, мимо промчалось целое стадо антротанков. Железных чудищ было не меньше полусотни, я никогда не видел такого количества топающего и лязгающего железа. Они оставили после себя чуть ли не просеку, поломав сучья и утоптав землю.

С каждым шагом становилось заметнее, что обещанный поселок ивенков где-то рядом. Стали попадаться кучи мусора — тряпки, кости, гнилое железо, осколки глиняной посуды. Несколько раз мы пересекали неширокие, но хорошо утоптанные дороги, видели какие-то странные зарубки на деревьях, остатки заборов или стен.

— Остановка! — крикнул в очередной раз Рафин-Е, и мы осели на траву, сняв шлемы.

Воздух был насыщен звуками — отдаленными людскими голосами, гулом моторов, каким-то звоном, скрежетом. Земля иногда едва ощутимо вздрагивала. Приятно и уютно делалось от того, что вокруг тысячи соратников, что на твоей стороне могучая техника и смертоносное оружие. Хорошо чувствовать себя героем-завоевателем, когда ты в безопасности. Хотя, говорят, в безопасности героями не становятся.

Тянуло гарью. Лес был каким-то редким, затоптанным, ощипанным. Видимо, мы подошли уже совсем близко.

— Ой, корова! — удивленно сказал Нуй.

Шилу тут же схватил огнемет, но бояться было нечего. Корова, а вернее, ее останки практически висели на дереве. Скорее всего ее отбросило мощным взрывом и насадило на острые сучья. Ствол внизу блестел от крови, словно лакированный.

Разглядеть что-то было трудно, однако мне это животное показалось мало похожим на корову. Скорей на лошадь. Или на помесь лошади с носорогом — большая роговая шишка росла прямо перед глазами. Ноги расширялись книзу, очень широкие копыта были приспособлены для странствий по болотам.

— Говорят, ивенки их специально натаскивают на антротанки, — сказал Улса.

— Если такая тварь разгонится и врежет рогом — танк летит кувырком. А если четыре или пять поднапрут, то могут перевернуть и вездеход.

— А если подпрыгнут — то и реаплан с неба сшибут, — добавил Ояз и презрительно рассмеялся. — Придурки придумывают, а вы распространяете такую чушь.

— Почему придумывают? — оскорбился Улса.

— А потому! — Ояз сурово свел брови. — Корова на танк — нормальный человек такое может сказать? Ты когда-нибудь танк в бою видел? Или только на стоянке?

— Видел, — не очень уверенно, но вызывающе ответил Улса.

— Пока корова к танку подойдет, он ее сначала порежет, потом порубит, затем раздавит и напоследок поджарит, ясно?

— А если неожиданно подбежит? — не сдавался Улса.

— А для этого уши и глаза есть, чтоб коровы неожиданно не подбегали.

Я заметил, что Рафин-Е довольно заинтересованно прислушивается к спору. И все время поглядывает на Ояза, будто присматривается. Может, ищет себе замену?

“Надо будет, — подумал я, — при случае тоже сказать что-нибудь умное.

Вдруг командиром назначат? Отдельная комнатка, специальная столовая, общество.

Щербатин от зависти желчью истечет”.

Рафин-Е опять схватился за свой передатчик. Он уже не убирал его — постоянно приходилось что-то уточнять и корректировать. Мы так часто останавливались лишь по одной причине — ждали отстающие команды. Оккупационные силы должны были войти в поселение не разрозненными отрядами, а единым фронтом.

Но это не очень-то получалось — фронт растянулся на несколько километров, а управлять такой махиной в едином ритме просто нереально.

Если присматриваться и прислушиваться, можно было заметить, что весь лес наводнен цивилизаторами. Среди редких зарослей то и дело мель-: кали серо-зеленые одежды, слышалось приглушенное бряцанье оружия.

Наконец линия выровнялась, радиоэфир принес приказ наступать дальше. Я специально пошел стороной, чтоб рассмотреть застрявшую на дереве корову. Прежде всего меня поразили размеры — животное было, наверно, не меньше трех метров в высоту. Рог был массивный, тупой на конце — настоящий таран. Пожалуй, такая громада и в самом деле может свалить антротанк.

— Я “Крысолов”, — донесся голос командира. — Вижу ориентир…

Мы все одновременно увидели этот ориентир — высокую башню, поднявшуюся над деревьями. Это была обыкновенная каменная башня с плоской верхушкой, старая и обшарпанная. Никакой экзотики, никаких особых знаков принадлежности к чужой культуре. Я даже немного разочаровался.

— Понял, выполняю, — сказал командир в свою коробочку и повернулся к нам.

— Еще сто шагов вперед и останавливаемся, ждем команды на вхождение в поселок.

Все заметно разволновались. До поселка всего сто шагов — уже было видно, что за деревьями что-то есть, наверно, первые дома. Я прибавил ходу, мне ужасно интересно было увидеть обиталища ивенков.

Уже не было никакого леса, только приземистые кусты, вытоптанная почва, тропинки, остатки изгородей. И вдруг мы увидели людей. На проплешине между кустами сидели и лежали примерно полтора десятка человек. Был слышен какой-то стон, мучительный, непрерывный, перемежаемый отчаянными вскриками и ругательствами.

— Штурмовики! — присвистнул Шилу.

Из кустов тем временем, пригибаясь, выбежали еще двое — они несли на каком-то полотнище третьего. Положили его в общий ряд, снова ушли. Лежащий жалобно вскрикивал и молотил руками по земле.

Рафин-Е велел нам стоять, а сам пошел разбираться. Мы же принялись думать и гадать. Никаких штурмовиков на нашем пути не предполагалось. Тем более израненных и умирающих. Огневая часть операции давно закончилась, всех побитых и покалеченных должны были вывезти.

Командир вернулся, яростно ругаясь с кем-то по радио.

— …Лучше с голой задницей на нож, чем с такой поддержкой! — только и успели услышать мы.

Оказавшись возле нас, Рафин-Е вернул себе состояние невозмутимости и самоуверенности или только сделал вид.

— Ситуация немного изменилась, — сообщил он. — Один участок на нашем пути оказался плохо вычищен, там остались вооруженные ивенки. Мне только что предлагали в поддержку партизанский отряд ульдров… — Он вдруг замолчал и ухмыльнулся в кулак. Но тут же принял официальный вид. — Я отказался.

В команде послышались усмешки, не очень веселые.

— Сейчас мы выдвигаемся на окраины поселения, где нас встретят антротанки.

С их помощью мы пройдем дальше. Вопросы есть?

— Есть, — сказал Шилу. — Большой он, этот участок с ивенками?

— Нет, — покачал головой Рафин-Е. — Один или два дома. Вперед!

Мы обогнули поляну с ранеными и устремились за командиром — туда, где уже виднелись первые дома.

— Эй, за бугор не высовывайтесь! — крикнул нам вдогонку кто-то из штурмовиков. — Башку сразу сносят!

На пути лежал небольшой, но широкий овраг, где под ногами знакомо зачавкало. Окраина на некоторое время скрылась за пологим подъемом, мы немного сбавили ход. Все знали, что, выйдя наверх, мы окажемся вплотную к домам поселка, а в этих домах нас как раз поджидают.

Некоторое время мы пробирались по плоскому заболоченному дну оврага, потом услышали слева лязганье железных ног. Антротанк, помятый, закопченный и, наверно, не очень хорошо отлаженный, шел нам наперерез, подминая кусты и снося небольшие деревца.

Рафин-Е остановился.

— Это ты за нами? — крикнул он.

— Нет, — ответил танк глухим невыразительным голосом. — Это вы за мной.

— Ладно… — Рафин-Е коротко усмехнулся. — Как зовут?

— Джига-Ту. Второй механизированный отряд штурмового легиона. Задачу уже знаю…

Кавалер-мастер развернулся к нам и выставил руку вперед. Мы остановились.

— Сейчас мы поднимемся наверх и там заляжем. Пока Джига-Ту не закончит работать, чтоб ни одна башка не высовывалась над краем, ясно? Вперед!

Танк неуклюже развернулся и попер наверх. Мы, прячась за его железной спиной, молились, чтобы он не завалился и не покатился назад по склону. Мало кто успел бы выскочить из-под многотонной железки.

Танк наконец вскарабкался наверх и застыл, издав короткий шипящий звук.

— На землю! — скомандовал Рафин-Е.

Мог бы ничего не говорить. Мы и сами моментально распластались на траве, потому что по корпусу танка начали молотить пули. Стоял грохот, и со стороны казалось, что танк просто закидывают камнями. Но эти “камни” оставляли глубокие вмятины и иногда даже высекали искры из толстой брони.

— Эй! — Меня толкнул в бок какой-то боец, я не знал его имени. — Уши-то закрой! Сейчас как жахнет…

Танк со скрежетом повернулся, приподнял связки покрытых копотью труб, висящих по бокам. И дал залп, от которого дрогнули и земля, и воздух. Все заволокло дымом, дышать стало трудно, а танк тем временем снова повернулся и снова шарахнул по невидимой нам цели.

— Еще? — спросил он у нашего командира.

— Нет, пока хватит. — Рафин-Е махнул нам рукой. — Поднимаемся, тридцать шагов вперед!

Мы выскочили на открытое пространство. Впереди — там, куда садил танк,

— оседало огромное облако пыли, за которым ничего не было видно.

— Быстро, быстро! — кричал Рафин-Е.

Мы бежали почти вслепую, слыша за спиной железные шаги танка. Дым и пыль впереди начали рассеиваться. И вдруг я увидел дом.

Он был прямо передо мной — в полусотне метров. Нормальный дом в пять или шесть этажей. Мне представлялось, что мы сейчас ворвемся в мир хижин или каких-нибудь глиняных лабиринтов, а тут была обыкновенная многоэтажка.

Не совсем обыкновенная. На ее крыше росли деревья. Не случайно занесенные худосочные прутики, а нормальные деревья — целый сад. И из стен тоже росли деревья. Дом, наверно, насквозь пророс ими.

— Остановились! — донеслась команда Рафи-на-Е. — Пригнулись!

Танк протопал мимо и застыл чуть впереди. Я все еще разглядывал дом.

Трудно было понять, сколько в нем этажей — все окна располагались на разном уровне, как ласточкины гнезда на обрыве. Имелось много лестниц, длинных балконов, выстроенных безо всякого порядка. Ничего больше я разглядеть не успел, потому что танк начал долбить из многоствольных пулеметов.

Очертания дома стали зыбкими, он словно на глазах превращался в облако пыли. Из этого облака во все стороны полетели камни, обломки, щепки, некоторые проносились над головой и падали далеко сзади.

— Есть же оружие, — с восхищением пробормотал кто-то. — Только мы, как недоумки, с зажигалками.

— Сидим, сидим пока! — нервно напомнил Рафин-Е.

Никто и не торопился бежать. Вдруг я заметил, что мои ноги уже почти по щиколотку увязли в земле. Это было странно — мы находились не в болоте, а недалеко от края оврага, где никакой влаги быть не должно.

Я попытался переступить, но потерял равновесие и въехал в эту мокрую землю обеими руками. Потом посмотрел на них — и у меня челюсть отвисла. И пальцы, и ладони — все было покрыто жирным слоем крови вперемешку с землей.

Я резко распрямился, забыв про безопасность, огляделся вокруг себя. Мы засели на небольшом участке, сплошь перерытом и перепаханном. И повсюду валялись какие-то мокрые лохмотья. Буквально везде земля была пропитана кровью и перемешана с этими отвратительными блестящими кусочками.

Меня чуть не стошнило. Нужно было немедленно очистить руки, вытереть, но чем? Одеждой?

— Беня, спрячь голову! — свирепо крикнул Рафин-Е. — Снесут ведь, сам плакать будешь!

Я растерянно оглянулся и увидел Нуя. Он жестами показывал, чтобы я поскорей присел на корточки, как все. В самом деле, я торчал посреди этой кровавой пашни, как столб.

— Нуй, — пробормотал я, пригибаясь и показывая свои руки. — Что это? Где мы?

Он переполз чуть ближе.

— Не бойся, тут, наверно, просто был загон.

— Какой загон? Для кого?

— Для коров. Видишь, еще столбики от забора остались?

— Да, и что случилось?

— А не знаю. Может, танки пробежали или штурмовики. Ты же знаешь — если можно стрелять, они жарят на полную катушку.

Я зажмурился. Представил себе — в загоне тихо пасется стадо, животные жуют травку и обмахиваются хвостами. Вдруг налетает стая механических чудищ, изрыгающих дым, огонь и горячий металл. И все очень быстро и споро перемешивается с землей…

Я все-таки вытер руки о штаны — не ходить же весь день врастопырку. И все равно в горле шевелилась дурнота, противно было даже дышать.

— Говорил же, что коровы тут непростые, — тихо сказал Улса. — Их специально на наших натаскивают. Штурмовики не стали бы их просто так месить. Никто не ответил, все смотрели вперед. Пыль почти осела. Дом еще стоял, но был похож на решето. За ним стоял еще один, дальше — другой, третий… И еще много улиц, домов, перекрестков. Это был все-таки город, а не поселение.

Правда, очень странный город. Казалось, он сам вырос тут, среди леса, как колония грибов на поляне.

Невысоко над окраиной медленно прошел плоский, как гладильная доска, реаплан. Почти сразу ожила рация у командира.

— Мы готовы, — сказал он. — Ждем команды.

Я услышал, как шуршит одежда и чавкает земля под сапогами. Бойцы невольно сбивались в кучку, готовясь подняться и войти в город.

— Сейчас начнется, — прошептал Нуй.

Я понял, что Нуй боится. Или просто волнуется. Он кусал губы, пальцы бегали по железному телу огнемета, словно искали себе спокойного места.

Лягушачьи глаза без ресниц часто-часто моргали. Он все-таки боялся.

“Почему же я не боюсь?” — подумал я.

“Потому что ты идиот!” — ответил мне внутренний голос. Почему-то он был точь-в-точь похож на голос Щербатина.

Снова прошел реаплан, завис над домами, сметая с них пыль, затем развернулся и улетел в обратную сторону. Где-то ухнул взрыв, столб дыма поднялся над крышами-садами.

У Рафина-Е снова заработала рация. Разобрать что-то было невозможно, но было видно — командир весь как-то подобрался, напрягся, прищурил глаза.

— Я — “Крысолов”, — проговорил он. — Двадцать два бойца. Идем без наводки через участок “А” до второго главного пересечения. Прошу обеспечить безопасный коридор.

Я почувствовал, что Нуй тихонько пожал мне локоть. Я в ответ похлопал его по коленке. Неизвестно, кто из нас больше волнуется…

— Поднялись — пошли! — крикнул Рафин-Е и первым вскочил, вырывая ноги из объятий липкой кровавой грязи.

Мы рванули за ним. Расстрелянный дом с садом на крыше все ближе, ближе

— и вот он уже за спиной. Следующий дом. Еще один. Пустые окна глядят на нас со всех сторон. Улица засыпана мусором, поваленными деревьями и щебенкой. Впереди горят две машины на больших колесах со спицами. Это не наши вездеходы, это колесницы ивенков.

— Стоп! — Мы останавливаемся, прижимаясь к стене дома. Взгляды скользят по провалам окон, но мы ничего не видим — что за ними, кто за ними?

Рафин-Е некоторое время совещается по рации, потом командует: “Вперед!” — и мы снова бежим. Мы торопимся пересечь чужой участок, потому что не знаем, насколько чисто его подмели л штурмовики. Перед глазами однообразно мелькают замусоренные улицы, перекрестки, дома, рухнувшие лестницы, балконы, переходы. И еще — трупы, совсем не страшные, похожие просто на кучи тряпья.

Пару раз вижу наши замаскированные посты. Потом головы дружно поворачиваются направо там покрытый черной копотью, еще дымящийся дом и корма реаплана, пробившего стену на высоте примерно третьего этажа. На сердце неприятный холодок.

— Стоп! — Рафин-Е снова включает рацию. — “Крысолов” на пересечении, встречайте.

Долго ждать не пришлось. Почти сразу на противоположной стороне дороги высунулись из-за угла двое штурмовиков и, свистнув, помахали, чтобы мы перебирались к ним. Мы в мгновение ока пересекли улицу и оказались в замкнутом дворике.

Убравшись с открытого места, штурмовики сразу распрямились, перешли на прогулочный шаг, а один даже снял шлем. Да и мы, глядя на них, тоже опустили огнеметы. Я тайком глянул на Нуя. Он тяжело дышал, но улыбался. Наверно, он лучше меня знал, насколько опасной была наша пробежка.

— Чего так долго? — спросил штурмовик.

— Попали на неочищенный участок, — отрапортовал Рафин-Е.

— Ясно. Нас уже в другом месте ждут, а мы тут…

В укромном уголке между двумя большими домами тихо рокотал заведенный вездеход. Рядом сидели на камнях десятка полтора штурмовиков. Завидев нас, они зашевелились, начали вставать.

— Мы идем дальше, — сказал штурмовик, который нас привел. — Определяйте, где поставить посты, и укрепляйтесь.

— Да, я знаю, — кивнул Рафин-Е. Он разговаривал с ними, как с начальством.

Его скромный статус командира группы не шел в сравнение с их четвертым или пятым холо.

— Вот эти три дома, — продолжал штурмовик, — прочешите сверху донизу. Там дети, бабы. Потом отведете их на площадь.

Где-то поблизости ахнул взрыв, со стен на нас посыпался песок. Штурмовики неторопливо забирались в чрево вездехода, передавая друг другу вещи и оружие — короткие тупоносые карабины с уймой навесных устройств.

— А чего, других ружьишек нет? — спросил штурмовик, пощупав чей-то огнемет.

— Команду не перевооружили, — вежливо ответил Рафин-Е. — Раньше они были уборщиками.

— Ну, понятно. Счастливо оставаться, уборщики…

Вездеход укатил, а я подошел к Ную и спросил, кто такие уборщики. Он сказал, что есть специальные команды, сжигающие трупы после военных операций.

Рафин-Е тем временем начал распределять бойцов по домам и этажам, которые нужно было проверить. Я держался около Нуя, и нас поставили вместе. Через минуту команда уже разбегалась по лестницам и балконам, бесцеремонно вышибая двери и врываясь в комнатушки ивенков.

Нам достался верхний этаж, мы запыхались и немного задержались, остановившись перед первой дверью. Нуй достал фонарь, потом посмотрел на меня, улыбнулся через силу.

— Пошли, Беня!

Дверь открылась без всякого сопротивления. Жилище ивенка было тесным и сумрачным. Оно казалось еще теснее оттого, что кругом были растения — они свисали с потолка, или, наоборот, тянулись вверх, или стелились по полу, по стенам. Стебли спутывались в комки, уходили в щели, вновь появлялись.

Стоял густой пряный запах, от которого голова шла кругом. Кроме того, в комнатных зарослях роились тучи мошкары, которая лезла в глаза и липла к коже, поднимаясь от малейшего нашего движения.

Мне казалось, что я попал в нору, вырытую под слоем дерна. Так и подмывало прокалить этот живой уголок из огнемета, чтобы спалить всю нечисть.

— Никого, — сказал я.

— Да, — едва слышно ответил Нуй. — Вон еще ход.

Удивляюсь, как он смог разглядеть небольшой темный провал в стене, скрытый ковром растительности. Мы внимательно прислушались, прежде чем лезть, но оттуда не донеслось ни звука.

Второе помещение было еще меньше первого и, наверно, служило кладовкой.

Стояли большие чаны с порубленными листьями, пучки стеблей висели на веревочках под потолком, там же — какие-то сморщенные полоски, должно быть, сушеное мясо.

— Ну и воняет, — сдавленно пробормотал Нуй. — Как эти несчастные тут живут?

Луч его фонаря упал на длинный ящик у самой стены. Он был полон земли, в которой проворно передвигались какие-то белые существа. Я подумал было, что это мыши. Но оказалось, что это черви, большие белые черви с короткими и толстыми телами. Они то закапывались в землю, то выбирались, иногда даже вертелись волчками и чуть подпрыгивали. И немедленно уползали от яркого света.

— Зачем это им? — спросил я. — Едят, что ли?

— А может, и едят, — с отвращением проговорил Нуй. — Я не знаю. Думаешь, у них спрашивали?

“А надо бы спросить, — подумал я. — Врага всегда желательно знать получше.

Хотя, конечно, это не моя забота”.

Помещение было пустым, мы двинулись дальше. Короткая пробежка по скрипучему балкону, глоток свежего воздуха — и новая дверь. Хорошая крепкая дверь, даже чем-то покрыта, вроде пластика или кожи. Я уже собрался толкнуть ее, как вдруг Нуй выставил передо мной руку.

— Так кто-то есть, — прошептал он. — Слышишь?

— Нет, не слышу.

— А вот послушай: у-у-у, у-у-у….

Я навострил уши. Да, в самом деле где-то раздавалось заунывное, на одной ноте мычание. Похоже, мычали несколько человек, но где — я понять не мог.

Возможно, вообще на другом этаже.

— Ну, и?.. — Я вопросительно посмотрел на Нуя. — Входим?

— А что ж делать?

Мы сунулись туда одновременно — Нуй светил фонарем, а я держал наготове огнемет. Я услышал, как мой товарищ охнул — от удивления и неожиданности.

Это тоже была нора, тесная, обросшая стеблями и свисающими корнями.

Лохматые грозди просто цеплялись за головы, от мошкары было тяжело дышать. Но здесь было полно людей!

Они сидели вдоль стен, тесно прижавшись друг к другу. Все закутанные в серые тряпки по самые глаза — видимо, женщины. В центре круга стоял широкий плоский котел, скорее даже просто большая сковородка. В ней горел огонь. Горела какая-то жидкость, причем пламя бегало по всей поверхности, словно игривый котенок.

Наверно, мы вмешались в какой-то этнический ритуал. Ивенки продолжали мычать, хотя и испугались нас. Они смотрели в пол и чуть покачивались.

— Надо выводить, — пробормотал Нуй, вытирая вспотевший под шлемом лоб.

— Знаю, — согласился я. — Давай.

— Посмотри, нет ли других комнат.

Я осторожно пошел вдоль стен, тыкая в них наконечником огнемета. Я проверял, не обнаружится ли под ковром растительности тайный лаз. Ивенки при моем приближении ссутуливались, вжимали головы в плечи, но не уходили. Я старался не делать резких движений, чтобы никого не напугать и не спровоцировать какую-нибудь отчаянную глупость.

— Нету ничего, — сказал я. — Надо выводить. — Надо, — сказал Нуй, но не сошел с места.

— Ну? Что делать-то?

Он немного помялся, потом вышел на середину круга и пошевелил стволом огнемета.

— Вставайте, — сказал он.

Мычание смолкло. Ивенки еще теснее прижались друг к другу. Казалось, будто нас, медленно сокращаясь, опоясывает гигантская гусеница.

— С ними не надо церемониться, — решил Нуй и схватил ближайшего аборигена за одежду, поднимая с пола.

Никакого сопротивления. Они поднимались и шли, куда мы их вели. Но не сами — их приходилось тащить. Они ничего не делали по своей воле. На балконе при дневном свете я окончательно убедился — женщины.

— Спускайте их сюда! — крикнул снизу Ра-фин-Е.

Их оказалось не так уж много — полтора десятка. Мы начали теснить их к лестнице, и они шли, но только после того, как чувствовали тычок огнеметом под ребра.

— Это все? — спросил командир.

— Только две берлоги осмотрели, — ответил Нуй, словно оправдываясь.

— Ведите на площадь. — Рафин-Е махнул рукой и отвернулся.

Меня раздражало и угнетало то, что женщин постоянно приходилось подталкивать. Не привык я так с женщинами. Просто стыдно — идут два вооруженных мужика и ведут толпу баб, как скот на бойню. Только пыль из-под ног.

“Штурмовикам проще, — подумал я. — Они с реальным врагом борются, а не с женщинами”.

Ивенки прятали от нас лица, и я даже догадаться не мог, что у них на уме.

То ли боятся, то ли ненавидят. Или им вообще наплевать. А может, у каждой под тряпьем — нож.

Город все еще вздрагивал под ударами штурмовых групп, хотя эти удары были уже далеко. На дальних окраинах поднимались столбы густого дыма, закладывали виражи реапланы, слышались приглушенные взрывы и пулеметная пальба.

В нашем районе уже, можно сказать, царил мир. Мы шли, и с каждого угла на нас поглядывали расставленные по постам бойцы. Мне бы тоже хотелось так стоять и ни о чем не думать. Все лучше, чем вести толпу невольниц.

Место, в которое мы пришли, не походило на обычную городскую площадь. Я бы назвал это пустырем. Просто заброшенная площадка, на которой почему-то не поставили дома. Здесь росла трава и кусты, блестели лужи.

В центре пустыря сидели прямо на траве не меньше трех сотен ивенков. Не только женщины, но и мужчины. Детей было очень мало. Всех охраняли штурмовики, взявшие пленных в плотное кольцо. Стояла странная тишина, вся эта масса народа не издавала ни звука.

— Заводите сюда, — негромко позвали нас.

Штурмовик в низко надвинутом шлеме равнодушно отступил в сторону, пока мы заталкивали наших пленниц в живое кольцо.

— Видали чего? — сказал он. — И когда только успели?

Он показывал на груду камня, оставшегося на месте рухнувшего дома. Там стоял уже знакомый нам столбик с деревянным треугольником и мертвой птицей.

Знак скорби.

— Это откуда? — с удивлением спросил Нуй.

Штурмовик только хмыкнул в ответ. Между тем с разных концов продолжали прибывать пленники. Их вели по двое, по трое, а иногда и большими группами. Они приходили и садились в круг. Сидели тихо, не разговаривали и почти не шевелились.

— А прошлый раз их на улицах расставляли, — сказал Нуй, когда мы шли обратно.

— Кого?

— Ивенков. Соображаешь, для чего?

— Нет, не соображаю.

— Для защиты. Ставят, например, пост, а рядом парочку к столбу привязывают.

— И помогало?

— Смотря от чего. От коров, например, не помогало. Коровы — они ж не разбирают, где наши, где чужие, они прут рогом вперед.

— А коровы тут при чем?

— Ребята правду говорили, что ивенки коров против нас пускают. У них стада по тысяче штук. Представляешь, если такая махина по улице побежит?

— Представляю…

— Или, бывало, открываешь какие-нибудь ворота — а оттуда как выскочат штук десять! Даже испугаться не успеешь, а голова уже всмятку.

Я невольно поглядел по сторонам — не бежит ли поблизости такое стадо. Но стада не было, зато бежали двое бойцов в штурмовой экипировке. Они тащили какой-то длинный ящик с надломанной крышкой.

Завидев нас, штурмовики остановились, перевели дыхание.

— Вы кто, уборщики? — спросил один, глянув на наши огнеметы.

— Пехотная команда “Крысолов”, — представился Нуй, невольно приосаниваясь.

— Пехотная команда… — Боец удивленно шевельнул бровями. — Давайте-ка за нами. Помощь нужна.

Нам пришлось тащить их ящик. Он был нетяжелый, внутри катались и звенели какие-то железки. Мы оказались в замкнутом дворике, образованном тремя домами.

Целая команда штурмовиков жалась к стене вокруг маленького подвального окошка.

— Принесли? — крикнул кто-то.

— Да, но сначала попробуем огнем, — ответил штурмовик, который привел нас.

— А ну, дайка…

Он потянул руки к моему огнемету. Я в замешательстве глянул на Нуя, но тот энергично закивал — отдавай без разговоров.

Штурмовик подкрался к окошку, сунул в него наконечник огнемета и запустил в подполье шипящий огненный вихрь. Навстречу тут же выползло жирное облако дыма, изнутри послышались крики, треск, грохот.

— Давай еще баллон, быстро!

Я расстегнул подсумок и вдруг заметил, что из пышных кустов, растущих прямо из фундамента, выбирается человек — весь черный, изодранный, взлохмаченный. От его одежды шел дымок.

— Эй… эй! — Я дернул Нуя за рукав. — Вон, гляди…

Нуй среагировал молниеносно — точным рывком направил огнемет, щелкнул предохранительной рамкой и окатил убегающего огнем. Однако струя оказалась маловата, она лишь слегка лизнула человека. Он продолжал бежать, хотя его спина и волосы горели.

Дело закончили штурмовики. Их оружие выглядело не так грозно, но действовало эффективно. Три ослепительных луча перекрестились на спине бегущего ивенка и прожгли его насквозь. Я четко видел, как желтые языки пламени выскочили на другой стороне, на животе.

Он уже падал, но успел вырвать из-под одежды небольшое странно изогнутое ружье. Грохнул выстрел, блеснула рваная вспышка, но заряд ушел в землю. Ивенк умер раньше, чем упал.

— Повоевали… — пробормотал Нуй, тяжело дыша.

— Молодцы, пехота! — похвалил штурмовик, возвращая мне оружие. — Это вам не старух из домов выгонять, верно?

— Повоевали, — снова сказал Нуй. — Идем, нас ждет Рафин.

Я не слишком верил, что за сутки лесное поселение ивенков можно превратить в образцовый город, живущий по канонам Цивилизации. Оказалось, очень даже можно.

Ближе к вечеру, когда мы уже давно были расставлены по импровизированным постам, на улицах появились странные машины. Они имели широкий шланг спереди и объемистый бак в задней части. Это были специальные строительные механизмы для выдувания временных зданий из пористого пластика.

Машина соскребала мусор с выбранной площадки, ровняла ее, после чего из шланга-хобота начинала ползти пузырящаяся масса. Два-три гражданских работника с инструментами, похожими на пылесосы, присутствовали при “родах” и корректировали форму будущей постройки.

Строительные машины прошли по улицам, словно стадо сказочных электрических слонов. На каждом перекрестке они оставили укрепленный пост — неприметное полушарие с узкими окнами. А в наиболее укромных и закрытых двориках появились здания казарм и разных военных контор.

Параллельно работали машины по установке проволочных заборов. Они делили город на сектора и зоны, устраивая его примерно таким же образом, как нашу базу. Отдельные локальные сектора сооружались для местных жителей

— машина просто объезжала площадку с людьми, и все они оказывались в просторном и очень практичном загоне. Выглядело это здорово, правда, город стал похож на колонию строгого режима.

Наступление сумерек мы встречали на свежеиспеченном посту. Делать было нечего, мы скучали. Конечно, хотелось спать, но великие перемены вокруг никак не настраивали на сон.

Перед наступлением темноты с нами связались по радио и передали, что в город впускают партизан. По тому, как тревожно переглянулись бойцы, я понял

— дело нешуточное. А вскоре и сам в этом убедился.

Казалось, на нас напали. Сначала был свист, топот, крики и треск новых заборов. Пропускные пункты немного, с держал и ликующую партизанскую орду, поэтому пехотинцы успели разбежаться по постам и укрытиям.

Минута, другая, шум нарастает — и вот уже в проулках показались орущие, счастливые, неудержимые “дети природы”, наши доблестные союзники ульдры. Как всегда, драные и лохматые. Их беснующаяся масса расползалась по городу, они ломились в двери, карабкались по уцелевшим лестницам, прыгали в окошки. Это было сравнимо с тотальным прорывом канализации.

Я не знал, зачем их сюда пустили, однако Нуй объяснил: в настоящем цивилизованном городе все нации должны жить дружно, бок о бок. Сейчас здесь утвердятся ульдры, истосковавшиеся в болотах по домашнему уюту. Потом к ним потихоньку начнут подселять ивенков, выпуская их из локальных секторов. Все будет происходить плавно и неторопливо, чтобы не спровоцировать неприятностей, чтобы оба народа смогли естественным образом подружиться и начать вместе добывать свои честные уцим.

Теперь мне стало ясно, почему ульдры так неистово и стремительно разбегаются по домам. Они занимали себе места. После грязных холодных болот квартиры ивенков должны показаться им царскими покоями.

Начался кавардак — примерно такой же, как я перенес в реаплане, только совсем в ином масштабе. Союзники расчищали жизненное пространство — выкидывали в окна все, что им было не нужно. Вниз летели какие-то куски материи, деревянные решетки, посуда, корзины.

Потом мы увидели занятную картину: огромный мохнатый ульдр пробежал мимо поста, волоча на себе ящик с землей и червяками. За ним с криком и визгом неслись четверо собратьев. Ульдр споткнулся, полетел кувырком, и его обезьянья физиономия воткнулась в утоптанную землю. Ящик разбился, червяки раскатились в разные стороны.

На упавшего накинулись сородичи и принялись молотить его ногами, однако он не обращал на это внимания. Он хватал вертких белых червяков и торопливо набивал ими рот.

Чуть позже на пост заглянул Рафин-Е, убедился, что у нас все в порядке, и распорядился, кому отдыхать, а кому глядеть в бойницы. Мне выпал отдых, чему я был страшно рад.

Стояла поздняя ночь, погром в городе стих, но не окончился. Я лежал, укрывшись бушлатом, и слушал безобразные крики с улицы. Мне представлялось, что вот так, наверно, бесчинствовали кочевники в захваченных крепостях.

И все-таки мне не хватало Щербатина. Хотелось услышать — а что он скажет про все это, какое едкое определение подберет? Но след Щербатина потерялся, мне оставалось лишь надеяться, что у него все в порядке.

Утром город напоминал квартиру, в которой несколько суток беспробудно пьянствовали. Дым, мусор, запах гари. Ульдры еще не научились жить по законам Цивилизации, и глупо было их в этом упрекать.

Еще до завтрака нас сменила на посту другая группа, а мы выстроились перед Рафином-Е.

— Главное дело сделано, но мы остаемся здесь на неопределенный срок, — сказал он. — За участие в боевой операции высшего разряда на каждого будет начислено по полторы сотни уцим.

Он с усмешкой подождал, пока мы погудим и восторженно покиваем друг другу.

Потом прошелся вдоль строя, разглядывая каждого. Все уже знали, что в команде не хватает двоих бойцов. Куда и когда они пропали, можно было только гадать, и это были не самые приятные догадки. Но о пропавших не говорили, наверно, так здесь было принято.

Остановившись возле меня, командир глянул на мою подранную жуками куртку.

— Утраченное и испорченное обмундирование можно заменить на новое без вычетов из выслуги, — объявил кавалер-мастер. — Это касается всех.

Я услышал тихий, но отчетливый вздох облегчения. Это был Арах, который ночью каким-то непостижимым образом остался без ранца и без огнемета. Скорее всего это была заслуга вороватых союзничков.

— На сегодня у нас есть специальное задание, — продолжал кавалер-мастер. — Даже не задание, а так, прогулка. Нужно пройтись по лесу вдоль окраин и поискать гражданских ивенков, которые вчера разбежались из города. Их необходимо вернуть в город и поместить в соответствующие их статусу условия, в локальные сектора. Цивилизация не может допустить, чтобы у нее под носом прятались в лесах одичавшие люди.

Искать беженцев отправились не только “крысоловы”, но и несколько других команд. Мы шли по улице длинной колонной, а навстречу двигались отряды пополнения — свежие оккупационные команды в необмятой новенькой форме. Они с робким любопытством оглядывались по сторонам, что и понятно: наверняка почти все первый день в наших краях.

На городской окраине колонна разделилась по командам. Вскоре мы уже шагали по лесу, донельзя изгаженному и ободранному. Вчера через него прошла огромная масса техники и отряды цивилизаторов, а затем — орда “детей природы”, которые только и умеют, что гадить и портить.

Мы разбились в широкую цепь и пошли прогулочным шагом, изредка перекликаясь. Деревья стояли редко, почти вся команда была на виду. На душе царила радость и облегчение от того, что закончилась большая и опасная операция и теперь каждого достойно за нее вознаградят.

Легкость задания резонировала с легкостью на сердце, даже вечно серое небо не казалось таким уж пасмурным. Вдобавок дорога шла все время под уклон, и весь мир словно лежал у моих ног. Между тем лес становился тише и как-то глуше.

“Крысоловы” перестали болтать и шли молча, настороженно приглядываясь к стене деревьев, которая все плотнее смыкалась вокруг.

Потом вдруг начало хлюпать под ногами, и это здорово подкосило наш благодушный настрой. Во-первых, в условиях задания никакого болота не намечалось, был только лес, во-вторых, ни один не взял с собой гидрокостюм.

Наши физиономии из безмятежных стали делаться хмурыми.

Только Рафин-Е был невозмутим. Он лишь однажды остановился, озадаченно почесал затылок и вытащил свою рацию. Связавшись с командирами других групп, он поспрашивал насчет каких-то ориентиров, после чего мы продолжили движение в том же темпе. К всеобщему облегчению, в болото лезть не пришлось

— мы шли по самому краю.

Арах, потерявший оружие и снаряжение, шел последним, беззаботно поддавая ногами кусочки земли. Никто не заметил, что он вдруг остановился и приложил ладони к ушам. Через несколько секунд так же застыл на месте и прислушался еще один боец. — Что еще? — недовольно спросил Рафин-Е.

— Вроде женщина зовет, — неуверенно пробормотал пехотинец.

— Кого, тебя, что ли? — фыркнул Рафин-Е и посмотрел на нас. — Кому еще женщины мерещатся?

Он все же не мог оставить факт без внимания — среди разбежавшихся ивенков должны быть и женщины.

— Это не женщина, — помотал головой Арах. — Это или зверь скулит, или… или ребеночек плачет.

— М-да? — Рафин-Е вдруг стал мрачен и тоже прислушался. Затем пробормотал:

— Да ну, какой зверь… Жуки молча плавают, а корова — если заорет, то уж не ошибешься. Не пойму, где…

Теперь уже многие слышали, что из-за стены деревьев доносится слабый писк или плач. Действительно, сразу представлялся брошенный ребенок.

— Это там, — сказал наконец наш командир, указывая в самое сердце болот. — Точно, ребенок. Небось союзнички обронили на радостях, когда в город бежали. — Он вздохнул. — Что ж, надо его забирать.

Мы с кислыми физиономиями переглянулись. Никому, понятное дело, не хотелось без болотных костюмов лезть в грязищу. Впрочем, это и в костюмах сомнительное удовольствие. Тем более какой-то маленький грязный ульдр, заеденный блохами…

— Пошли, пошли… — поторопил кавалер-мастер и по привычке первым вступил в булькающую болотную страну.

Наверно, не стоило идти всей командой. Ребенка могли найти и забрать два, от силы три человека. Я уже принимал участие в спасении “детей”, и никакого умиления от этой встречи у меня не осталось.

И все же это был ребенок. Чем ближе мы подходили, тем горьче и жалобнее становился плач. Я даже стал забывать свои обиды и неприязнь. Ну разве виновато это испуганное дитя, что его породил блохастый придурковатый народец?

Мы все невольно поторапливались, хотя болото становилось глубже и холодная вода временами уже щекотала пупки. Каждому хотелось поскорей подобрать крошку и избавить от страданий.

По уши в грязи, мы набрели наконец на небольшой островок, где росло большое разлапистое дерево. Под ним и лежал грязный худой младенец, завернутый в обрывки военной формы цивилизаторов.

Рафин-Е подошел первым, тронул дитя каким-то прутиком, но на руки брать не стал. Это сделал Шилу — он закинул огнемет за спину и запросто подхватил мальца своими ручищами. Тот почти сразу перестал плакать, ощутив себя в надежных руках.

Мы сгрудились вокруг. Невероятно, но все улыбались. Все подбадривали малыша ласковыми словами, каждому хотелось его потрогать, погладить. Когда жизнь сурова, жестока и безрадостна, любой повод побыть сентиментальным принимается с охотой.

— Грязный какой… — проговорил Рафин-Е, впрочем, без неприязни, а скорее с заботой. — А ведь вырастет — будет нормальным гражданином. Будет жить в большом чистом городе, а не тут…

Мы на какую-то минуту примолкли — командир произнес удивительные слова.

Никто из нас, я думаю, не испытывал теплых чувств к лохматым и горластым ульдрам, равно как и к их чадам. Но если это невинное существо вынуть из болота и поместить в хорошие условия, оно в самом деле вырастет нормальным разумным человеком. И даже не поверит, если сказать, что его папка с мамкой ночевали под кустами и питались червяками и пиявками.

И не только этот малыш — целое поколение научится бриться, носить чистую одежду, внятно разговаривать и прилично себя вести. И может, не так плохо, что тысячи граждан Цивилизации сейчас месят болото и теряют здоровье, приучая дикарей к простым, в общем-то, правилам бытия?

— Ну, хватит, пошли на маршрут. — Рафин-Е стал серьезен. — Неси его, Шилу, ты ему понравился.

Он уже шагнул в болото и начал засовывать в карман рацию, но вдруг застыл на месте, словно окаменел. И остальные тоже застыли, не смея даже заговорить.

Ветерок сдул с болота легкую дымку, которая всегда витала над водой. Нас окружали несколько довольно крупных островков. И на каждом буйным цветом росла болотная капуста — любимая пища ивенков.

Она была повсюду. Куда ни глянь — везде ее продолговатые мясистые стебли в человеческий рост и заостренные листья с бордовой каемкой.

Мы успели испугаться, но не смогли ничего предпринять. В следующую секунду мир как будто взорвался.

Так, наверно, выглядит пожар на фабрике пиротехники — гул, рассыпчатые хлопки, клубы дыма, подсвеченные разноцветными вспышками, снопы искр… Не знаю, сколько ивенкских ружей было нацелено на нас в тот момент. Наверно, за каждым капустным листиком пряталось Не меньше десятка.

Мы почти одновременно упали на землю — большая куча серо-зеленых людей заняла почти весь остров. Кто-то шевелился, но очень немногие. Больше я ничего не успел увидеть, потому что кольцо густого вонючего дыма накрыло нас. Я лишь заметил, что рядом со мной двое или трое “крысоловов” с нечеловеческими воплями колотятся о блеклую траву, брызгая на нее неестественно яркой кровью.

Снова грохнуло, дым стал гуще, и я закашлялся. Попытался встать на колени, но тут на меня кто-то бросился с такой силой, что я закричал от боли. Это был Арах, он насел на меня и никак не хотел слезать, а я орал и что есть сил пытался его отпихнуть. Наконец он отцепился, я глянул на него — и ошалел. У Араха в груди зияла здоровенная дыра, и в ней булькала кровь.

Опять грохот, и из-под моих ног взлетел целый фонтан земли, больно хлестнув по глазам. Я на какое-то время ослеп, и тут меня чем-то треснуло по голове. Я покатился под уклон и через мгновение оказался по самую макушку в холодной воде.

Грохот продолжался. Я вынырнул, кашляя и хватая воздух. Кто-то схватил меня за шиворот, не позволяя поднять голову из воды. Я начал орать и извиваться, но тут над самым ухом раздался голос Нуя:

— Замри!

Я послушался, хотя в легких еще булькала вода, а неудержимый кашель рвал грудь пополам. Один глаз наконец стал видеть. Я сразу заметил Ояза — он нелепо скакал под деревом, а из его горла фонтаном била кровь. Адский грохот продолжался, с дерева сыпалась сбитая пулями листва и кусочки коры.

Сквозь дым прорезался алый огненный отблеск — кто-то из наших жарил наугад из огнемета по кустам. Вдруг навалилась тишина, только потрескивало пламя на поверхности болота. Из меня еще рвался кашель, и Нуй крепко сжал мое плечо.

— Тихо… тихо… — повторял он, словно читал заклинание.

Я и сам знал, что надо не подавать признаков жизни. Наверняка ивенки с самострелами все еще пялились на нас из капусты и ждали, когда кто-нибудь недобитый пошевелится.

Все медленно затихало. Тишина становилась гуще, тяжелей и наваливалась, словно глухое одеяло. Вот уже и пламя на воде задохнулось, слышалось только бульканье болотных пузырьков. Дым еще гулял меж кустов и кочек, мы ждали, когда его не станет.

Заплескалась вода, и на островок выполз кто-то из наших. Он выбрался на четвереньках и некоторое время так и стоял без сил. Меня всего колотило, я тоже хотел выбраться, но Нуй еще сильнее сжал мне плечо. Он ждал, не обрушится ли на вылезшего огонь и грохот из зарослей капусты.

Ничего не произошло. Из воды выбрались еще двое. За ними решили показаться и мы с Нуем. Всего — шестеро уцелевших. Выжили только те, кто прыгнул в болото и просидел по уши в грязи и воде до последнего выстрела. Но и болото не всем позволило спастись — несколько продырявленных тел плавало и там.

Островок был весь завален мертвыми. У меня в ушах стоял какой-то свист, в глазах — все мерцало, как в плохом телевизоре. И я никак не мог осознать, что это происходит со мной и по-настоящему, а не в фантазиях.

Я увидел мертвого Шилу, который по-прежнему сжимал ребенка. Их убила, кажется, одна пуля. Из-под Шилу натекло столько крови, что можно было пускать кораблики. Впрочем, ото всех было много крови. Она залила весь островок. Потом я увидел Ояза — он полулежал, привалившись к дереву. Его голова была неестественно запрокинута набок. Она держалась, как говорят, на одной ниточке.

Кровь пропитала форму и продолжала выходить слабой медленной струйкой. Нуй нашел одного живого. Это был Улса, ему оторвало руку. Мы стояли и не знали, как ему помочь, просто смотрели. А он уставился в небо и не моргал, только губы мелко-мелко дрожали. Потом дрожь перешла на всю челюсть, потом все его тело несколько раз дернулось, спина выгнулась — и он умер.

— Идите, помогайте! — позвали нас.

Наш кавалер-мастер лежал почти весь в болоте, только ноги на сухом берегу.

Бойцы ползали вокруг и шарили в болоте, они искали рацию. Мы неохотно присоединились. Вода была перемешана с кровью, меня подташнивало. К счастью, Нуй довольно быстро отыскал черную коробочку с антенной.

— Только бы пуля не разбила, — проговорил один из бойцов, стряхивая с рации воду. Понажимал на клавиши, прислушался и, наконец, с облегчением кивнул — работает.

Без рации мы не смогли бы выбраться, ведь мы не знали, где находимся и в какой стороне свои.

— Нападение на пехотную группу “Крысолов”, — проговорил боец в рацию.

— Есть пострадавшие, в том числе командир группы. Всем, кто на связи…

Обязательно нужно говорить, что пострадал командир, — объяснил он чуть позже. — А то никто не почешется. И не надо говорить, что убит, просто пострадал. Так быстрее прилетят.

Потом мы, скользя на окровавленной траве, собирали трупы в одну большую кучу. Четырнадцать пехотинцев и командир, кавалер-мастер Рафин-Е. Последнего мы почему-то не решились класть вместе со всеми, устроили рядышком, отдельно.

Наверно, интуитивно — он ведь всегда был как бы отдельно.

Искали живых, щупали пульс, слушали дыхание — но живых не нашлось. Пули ивенков были тяжелыми, тупоносыми и тихоходными. Они не прошивали человека насквозь, они скорее проламывали его, как удар киянкой. Любое ранение становилось смертельно опасным из-за болевого шока и потери крови.

Почему-то я был почти спокоен. Более того, в голове и в теле появилась странная легкость. Не потому, что я уцелел… не знаю, почему. Я складывал мертвецов в кучу, словно это были просто дрова. Я не знал, что шок наваливается позже, гораздо позже.

Наконец донесся такой знакомый и родной свист реактивных двигателей. Два реаплана зависли прямо над островом. Затем один — весь обвешанный пушками и пулеметами — принялся описывать круги над болотом. Второй опустился, окатив нас фонтаном грязи. На островок выбрался незнакомый офицер в новенькой, хорошо подогнанной форме. С ним четыре угрюмых штурмовика-охранника, которые не проявили к нам интереса, принявшись вглядываться в болото.

Мы молча смотрели на офицера, говорить было нечего. Он с задумчивым видом обошел вокруг груды убитых, где-то задержался, разглядывая подробности, удивленно покачал головой. Потом остановился возле Шилу, сжимающего мертвого младенца.

— Ивенок! — с удивлением сказал офицер — то ли нам, то ли сам себе. — Откуда он?

— Здесь был, — хрипло ответил кто-то из наших.

— Точно ивенок. Глядите — и скулы, и глаза… Это что же — они своих детей подкладывают, чтобы вас подманить?

Затем он склонился над телом Рафина-Е, похлопал по его карманам, проверил подсумки, что-то вытащил. Наконец, отошел к воде и, сорвав большой пучок травы, принялся вытирать кровь с обуви.

— Все, жгите тела, — сказал он. — Нет, постойте!

Офицер еще раз подошел к мертвым и задумчиво оглядел их, заложив руки за спину.

— Жгите, — подтвердил он. — Но сначала снимите со всех сапоги. Раздадим союзникам.

Я лично стащил с покойников только две пары сапог. Другие работали шустрей. Мне вовсе не было противно или обидно, я вообще ничего не испытывал. Я просто снимал сапоги — не пропадать же?

Странное открытие мне сегодня выпало сделать. Оказывается — никакой я не воин, не защитник, не цивилизатор. Я всего-то кусочек слизи, кое-как скрепленный ломким скелетом. Меня запросто пробивает безмозглая железка, и ничего от меня не зависит. Даже собственная жизнь.

Полтора десятка опытных бойцов во главе с командиром не смогли себя уберечь. Всех побило тупое железо, и с таким трудом скопленные уцим моментально обратились в прах. Из праха пришли — в прах ушли. Смешно.

Если бы не Нуй, который вовремя столкнул меня в болото, сейчас и с моих ног стаскивали бы сапожки. И носил бы их краснобородый орангутанг с человеческими задатками. А мои жалкие притязания на общественный статус, на хорошую жратву и белые носки два раза в день исчезли бы, просто развеялись в пространстве. Смешно, не верите?

Меня так и подмывало похихикать в кулак. Я-то, дурак, даже страха не испытывал, когда влезал в эту форму. Думал, мир крутится вокруг, а я спокойно на него смотрю. Думал, война — это удобный тир. С одной стороны, я

— хитрый, осторожный, хорошо замаскированный. С другой — хорошо освещенная мишень.

Оказалось, совсем не то. Вместо тира я попал в горящий дом с запертыми дверями, где рушатся балки, проваливаются полы, мечутся обезумевшие люди.

Попробуй тут прицелься. Сдохнешь, даже пискнуть не успеешь.

В тот же вечер команду “Крысолов” вернули на базу для переукомплектования.

Я лежал в казарме, смотрел на пустые кровати и ни о чем не думал. Рядом болталась мокрая одежда, отстиранная от крови.

Потом мне приснился большой банкетный стол, за которым собралась вся наша команда. Шилу держал на руках ребеночка, у которого почему-то было лицо Рафина-Е. И тот все время повторял: “Дяденька, сдохли наши хомячки, дяденька…”

А рядом сидел Арах, ковырялся в пробоине на груди, вытаскивая осколки костей и пуль, и вежливо у всех спрашивал: “Простите, вы не знаете, сколько уцим вычитают за утерю сердечного клапана?”

И Ояз был тут, он все время подпрыгивал, а его наполовину оторванная голова болталась в разные стороны. Потом он расстегнул бушлат, и оказалось, что у него тело женщины. А Улса присыпал перцем собственную отстреленную руку и брезгливо говорил: “Тут совсем не умеют готовить…”

Я спал долго-долго и не слышал утренней сирены. И плевать я хотел на эту сирену.

Рафин-Е был почти мальчишкой. Новый командир группы “Крысолов” оказался, напротив, солидным дядечкой. У него присутствовали и морщинки вокруг глаз, и складочки на подбородке, имелось также и небольшое брюшко.

Он назвался нам статс-мастером Отон-Лидом. Мы стояли перед ним довольно небрежно — нас было всего шесть человек, и всякий понимал, что это не настоящая команда и не настоящее построение, а одна видимость.

Отон-Лид долго и задумчиво нас оглядывал, хмурился, морщился, почесывал переносицу и поджимал губы.

— Опытные есть? — спросил он.

Трое из шестерых чуть выступили вперед, в том числе и Нуй. Статс-мастер протяжно вздохнул, и это вышло демонстративно. Мол, навязали на мою голову сопляков и неумех…

“Сопляки и неумехи” ничуть не оскорбились. На наших глазах погибла почти вся группа, мы выжили и знали себе цену.

— Пока не дадут пополнение, — проговорил новый командир, — вы не можете считаться боевой группой. Но вы же хотите, чтобы ваше холо росло каждый день?

Хотим. Конечно, хотим. И что?

— В операциях участвовать вы не можете, так что пока побудете внутри базы.

Постоите на постах внутреннего периметра или на хозработах. Люди везде нужны.

Может быть, я вас поставлю на сопровождение воздушных или наземных рейсов.

А интересно, ваше благородие, как бы вы смотрелись с пробитой башкой, да еще кверху пузом в водавийских болотах? Куда бы вы засунули свое драгоценное холо?

Не знаю, откуда взялось это дурацкое высокомерие и презрение к его чистенькой форме. Я ничего не мог с собой поделать. Видимо, подошла очередная стадия дегенерации — превращения человека в придаток к собственной доблести.

Хотя вроде и доблести особой пока нет…

— …Выслуга сохраняется в прежнем объеме, пока вы находитесь на этой службе, — продолжал Отон-Лид. — Так что не волнуйтесь, на любой временной работе ваше холо будет расти в прежнем темпе…

Я ничего не имел против статс-мастера, однако какие-то пакостные мыслишки то и дело просились наружу. Я пережил смерть своего командира, и это, видимо, наложило отпечаток. Командиры, опытные да умелые, гибнут. А сопляки и неумехи выживают…

— …Так что построения проводятся в обычном порядке, после каждого приема пищи. В любой момент для вас может найтись дело. Вы, конечно, имеете право отдохнуть, но вы же заинтересованы, чтобы ваше холо росло непрерывно?

Рафин-Е тоже был уверенным в себе, несгибаемым и нержавеющим. А теперь он — кучка пепла на неведомом островке. А его сапожки достались человекообразному существу, не умеющему завязывать шнурки. Тоже, наверно, мечтал о быстром холо…

Откуда же это дурацкое высокомерие?

— Вы свободны! — объявил наконец статс-мастер Отон-Лид.

— Как он тебе? — спросил Нуй, когда мы уже шли в казарму.

— Ничего особенного. — Я равнодушно пожал плечами.

— Я мог быть командиром “Крысолова”, — сообщил Нуй, понизив голос.

— Да ты что! — сразу оживился я. — Как это?

— У меня же второе холо. Могу стать сразу кавалер-мастером.

— Ну и?.. — Да не хочу. — Он махнул рукой. — Чего хорошего?

— Много чего! Еда хорошая, ночевка тоже небось получше, чем наша казарма.

— А что ночевка? Тут триста человек, а там будет тридцать… Не такая уж разница.

— Ну, знаешь ли…

— Нет, мне тут веселей. Что будешь сейчас делать?

— Не знаю, не хочу ничего. Спать, наверно.

И тут мне захотелось поговорить о том, что не давало мне покоя последнее время, что обжигало внутренним холодом или, наоборот, согревало.

— Нуй, — сказал я, остановившись. — А ведь это ты спас меня.

— Ну да. — Он пожал плечами.

— Я мог погибнуть.

— Конечно, мог!

— Нуй, ты не понимаешь… Я ведь мог подохнуть, а ты меня спас. Я не знаю, как тебе отплатить, нет такой цены…

— Тебе и не надо платить, — очень серьезно произнес он. — Помнишь, ты мне брызги от жуков дал? Я тебе тоже не платил, только выпить принес. Зачем платить?

— Ну, да… — пробормотал я, малость опешив. Кажется, в языке Цивилизации слово “платить” имело только один смысл.

— Все нормально, — сказал Нуй. — Теперь всегда будем друг другу помогать, только давай не будем считать, кто сколько раз кому помог?

— Да, — пробормотал я. — Конечно, не будем.

Я тем не менее невольно начал считать. Сухая куртка, стопка носков, выпивка… А от меня что? Кроме средства от жуков, ничего. Может, поделиться секретом, как бесплатно ходить к девочкам? О-ох, ну я и дожил!

Стоило мне улечься в казарме, как в глаза полезли пустые кровати. Спать уже не хотелось, но и шататься по базе желания не было. Я начал раздумывать о том, что гибель “Крысолова” — серьезная тема для большого пронзительного произведения. Я мог бы читать его молодым бойцам по вечерам. Они бы слушали и грустили. Погибшие люди достойны того, чтобы о них хоть кто-то грустил. Даже если погибли не за идею, а за холо. Они же не виноваты, что нет идеи?

Как бы там ни было, а произведение нужно сначала сочинить, а потом все остальное. Как раз с этим у меня сразу возникли проблемы. Прямо с первых строк.

Серьезные вещи следует начинать с какой-то коренной мысли. Нужно задавать тему, мелодию, ритм. А мелодия в этой истории была слишком уж простецкая: ребята хотели заработать, да не вышло — погибли.

Таким образом, всякая патетика и героика исключались. Существовал такой вариант, как реквием. Дескать, люди, чтобы прокормить себя, ввязались в войну, которую не они начали. И сложили головы, не вкусив ни славы, ни богатства.

Реквием получался аполитичным. Выходило, что Цивилизация бросает своих граждан на смерть ради каких-то маловразумительных принципов, а на самом деле — ради белого угля. За это меня по головке не погладили бы. А вставать в ряды идейной оппозиции с моим нулевым холо опасно. Да и ради чего, собственно?

Нет, поэзией здесь и не пахнет. И потом, кто заставлял этих парней ввязываться в войну? Могли бы тихонько работать на каких-нибудь рисовых полях или угольных копях, добывать ресурсы для Цивилизации и уцим для себя.

Одним словом, куда ни глянь — сплошная дрянь. “Ладно, обождем, — подумал я. — Вот заработаю побольше холо, обеспечу будущее — сяду за книгу воспоминаний. Нет, воспоминания и мемуары — плохие слова. От них тянет стариковщи-ной, лекарствами, пыльными углами и облупленными комодами. Может, дневники? Дневники пишут ботаники и географы, а не литераторы. Ладно, придумаю что-нибудь…”

В этот самый момент ко мне нерешительно приблизился незнакомый боец в голубом комбинезоне комендантской команды.

— Пехотинец Беня? — почтительно спросил он.

— Да. — От удивления я даже привстал на кровати.

— У меня поручение от помощника коменданта альт-мастера Щербы.

— От кого?! — У меня отвалилась челюсть.

— Альт-мастер Щерба приглашает вас на свой день рождения, — сказал тыловик и вежливо улыбнулся. — Мне поручено проводить вас.

— А что такое день рождения? — спросил меня тыловик, когда мы свернули с желтой линии и зашагали по синей.

— Это день, когда человек родился, — рассеянно ответил я.

— Да-а?! — изумился он. — А разве альт-мастер Щерба родился только сегодня? Такого не может быть!

— Может, — сказал я, не особенно вдумываясь в смысл.

Я вошел, провожающий остался за дверью. В первые секунды у меня голова пошла кругом — я такого давно уже не видел.

Стоял длинный стол, за ним — десятка три людей. В основном серая и голубая одежда, но попадалась и наша болотная униформа. Все, судя по глуповатым ухмылкам, приняли уже не по одной бутылочке веселящего напитка.

Во главе стола — большой, круглый и теплый, как солнышко, Щербатин.

— Давай-давай, проходи! — Он поманил меня рукой. Затем небрежным шлепком согнал какого-то парня, освобождая мне место рядом с собой.

Я упал на скамейку, оторопело глядя вокруг себя. Стол был весь заставлен картонными тарелочками и бутылочками. Пей, ешь, веселись…

— Пробуй, — сказал Щербатин, двигая мне одну из тарелочек.

— Я только с обеда, уже напробовался.

— Ты пробуй, а потом говори!

— Щербатин, я не знал, что ты помощник коменданта. Да еще день рождения…

— Беня, я понятия не имею, когда у меня день рождения. Вообще-то первого октября. Но, представляешь, тут нет никакого октября. Ни первого, ни второго, ни третьего.

Он, похоже, уже здорово налакался из бутылочек.

— Раз так, извини, что без подарка.

— Оставь, Беня, что с тебя взять? Попробуй еду наконец, а потом будешь извиняться!

Я попробовал. Это был комбикорм, однако не простой. У этого имелся вкус, не знаю, какой, но приятный.

— Вкусно. Что это такое?

— То же самое, — самодовольно улыбнулся Щербатин. — Но с добавками.

Вкусовые добавки полагаются после первого холо.

— У тебя уже холо? — Я удивился, хотя удивляться, наверно, не стоило.

— Нет, нет, нет! Пока я такой же оборванец, как ты. Ноль в квадрате. Ноль целых, ноль десятых. Теперь выпей. Ну пей, неужели заставлять!

Заставлять ни к чему, я, конечно, выпил. Веселья почему-то не прибавилось, только закружилась голова.

— А теперь вот этим закуси, — радушный Щербатин придвинул очередную тарелочку с небольшими лепешками бело-розового цвета.

— Ну и что это? — Я надкусил лепешку, похожую чем-то на рыбную котлету.

— Ни за что не угадаешь! Натуральный продукт, результат переработки червячной пульпы. Той, которую мы с тобой имели счастье добывать, Беня!

Я переменился в лице и положил лепешку обратно.

— Зря брезгуешь, — тут же прореагировал Щербатин. — Натуральная еда, как и наркосодержащие напитки, доступны тебе только здесь, голь ты перекатная.

Насладись же яствами аристократии!

Я никак не мог расслабиться и насладиться всем в полной мере. Слишком уж все непривычно и дерзко как-то. Мне так и казалось, что сейчас зайдет наш новый командир, глянет исподлобья и скажет: та-а-ак!

А впрочем, что с того? Пусть заходит. Я -. свободный гражданин Цивилизации, мне об этом сто раз напоминали. Впрочем, еще не гражданин, но это не важно. Вон, другие сидят, пьют — и ничего…

И тут меня словно кольнуло в сердце. Этот стол, эти тарелки и бутылки

— все было точь-в-точь, как в ночном видении, полном оживших мертвецов.

— Щербатин, — тихо сказал я, — а знаешь, я ведь всю команду потерял.

— Знаю, — небрежно махнул он рукой. — Ни хрена ты, Беня, не потерял, и нечего кутаться в траур. Ты их даже в лицо не всех знал, готов спорить.

— Ну… не совсем так… все-таки…

— Все-таки допей ты эту бутылку, потом поговорим. А то сидишь, как на поминках.

Я наконец осушил бутылочку и закусил вкусным комбикормом. Причем попробовал из нескольких тарелок, и везде был разный вкус.

— Ты все-таки пристроился на теплое место, Щербатин, — сказал я.

— Не пристроился, а заслужил неусыпными трудами и невероятным напряжением мысли. И не теплое это место, а ответственное.

Гости угощались, не обращая на нас внимания. Над столом стоял тихий говор, бульканье и чавканье.

— Ну, слушай, — начал Щербатин. — Все началось с того, что я как-то проснулся и вдруг понял: даже если у людей ни хрена нет, у них все равно что-нибудь да есть. И не обязательно нужное им, но, возможно, нужное другим…

Он с большим удовольствием поведал мне свою историю. Исходной точкой был халат, который он смог вернуть в личное пользование. Оказалось, в цивильной одежде можно пройти в сектор гражданских специалистов. Там нет никого ниже четвертого холо. Там можно подойти к автомату и получить сколько угодно тарелочек с едой и бутылочек.

Желающих поносить халат нашлось предостаточно, и Щербатин организовал пункт проката. К нему начали стекаться стопки белых носков, бутылочки, всякие вкусности, бытовые мелочи вроде универсального клея или мази от болячек.

Это было здорово, но пока еще мелко. Обзаведясь многочисленными знакомствами, Щербатин сделал все, чтобы разнообразить ассортимент товара. Он применил способ “человек-монета”, распространенный в Азии, на Ближнем Востоке — в бедных странах, где почти нет наличных денег. Это значит: я могу прийти, например, с ненужным мне лишним комплектом белья и обменять, скажем, на нужную мне пару сапог. А если сапог нет в наличии, то человек-монета проведет серию обменных комбинаций и достанет их.

В условиях военной базы необходимыми могли становиться самые неожиданные вещи — моточек проволоки, деревянная палочка или обрывок кожаного ремешка.

Вскоре Щербатин обзавелся еще двумя комплектами гражданской одежды, и его обороты значительно выросли. Пришлось даже устраивать специальное помещение под склад, благо в подвалах места хватало.

Но у Щербатина имелся и еще один товар, врожденный. Это радушие, дипломатичность, коммуникабельность. Некоторым такое было очень даже нужно. На оторванной от жизни базе, где все ковырялись в своих маленьких мирках, часто возникала нужда в дружеской улыбке, сочувствии, готовности выслушать и повздыхать вместе над проблемами.

Щербатин это умел, чем выгодно отличался от большинства прилежных служителей Цивилизации. А если учесть, что у него не переводились веселящие бутылочки, то перспективы его популярности становились просто грандиозными.

Так и получилось. Уж не знаю, какими хитростями и приемами он пользовался.

Думаю, его адвокатский опыт — сам по себе ценный капитал. К Щербатину, как к доктору, стали захаживать даже старшие офицеры — посидеть, повздыхать, выговориться. Или же повеселиться — Щербатин был универсален.

И естественно, кому-то пришла в голову мысль, что негоже такого душевного человека каждый день засылать в болота. Пусть лучше сидит на базе, пусть всегда будет под рукой. Трудно сказать, насколько это соответствовало непреходящим ценностям Цивилизации и правилам внутреннего распорядка нашей базы.

Щербатин получил вожделенную теплую должность, став состоятельным по здешним меркам псевдогражданином. Многие даже не знали и не догадывались, что у него вообще нет холо. Впрочем, иногда он мог себе позволить даже больше, чем те, у кого это холо имелось.

— Ну, Беня, — он похлопал меня по плечу, — а у тебя как успехи? Хвались.

Что новенького, что вообще хорошего в жизни?..

— Да ничего особенного, — скромно ответил я. — Но у меня появился друг.

— Ах да, друг. — Щербатин издал какой-то странный смешок. — Тот самый суперсолдат со вторым холо, да? Ты обещал познакомить.

— Конечно! — обрадовался я. — Давай позову.

— Стоп! — Он предостерегающе поднял руку. — Обожди. Познакомишь потом, хорошо?

— Почему потом?

— А потому что… — Он задумчиво почесал кончик носа. — Что-то тут нечисто, Беня. Я интересовался. Ни один нормальный человек не будет гнить с болотной командой, если у него второе холо. Это самая грязная и дурная работа, и вдобавок опасная. Со вторым холо можно в крайнем случае стать штурмовиком, если уж так хочется повоевать. Там люди хотя бы уцимы гребут граблями.

— Ну и что ты хочешь сказать?

— Ничего пока не хочу. Странный этот твой друг. Ты пока не спеши с ним дружить.

— Щербатин! — Я просто возмутился. — Да он меня из-под огня вытащил, от смерти спас! Я бы сейчас с тобой тут не сидел…

— Н-да? — Он снова принялся чесать нос. — Все равно не понимаю. Я ведь про него спрашивал — все только плечами пожимают.

— Он говорит, что ему с нами интересней, чем с офицерами. И вообще…

— Он так говорит? — Щербатин испытывающе на меня поглядел. — Он точно это сказал?

— Ну да… Именно так.

— Глупость. Двойная глупость, тройная… Не поверю, что действительному гражданину Цивилизации интересно с вами — недочеловеками. Да еще в болотной команде. Что он вообще собой представляет, Беня? Чем он тебя взял?

— Нормальный человек. — Я пожал плечами. — Добрый, честный. Иногда чуть наивный, но с чистыми глазами, открытым лицом.

— Прямо ангел, — обронил Щербатин.

— У него еще имя такое — Нуй. Что-то библейское. Изменить одну букву — и получится Ной.

— А другую букву менять не пробовал?

— Щербатин!

— Все-все, молчу. Нет, Беня, что-то тут нечисто. Помянешь ты мои слова.

Слушай, а может, его разжаловали за воинские преступления? Я все-таки выясню…

“А если и разжаловали, — подумал я, — что теперь, отворачиваться от человека? Нет, не отдам я своего доброго Нуя на растерзание Щербатину. Так ему сейчас и скажу”.

— Щербатин, — со всей серьезностью проговорил я, — не трогай Нуя.

Единственный мой друг здесь — это он. Только с ним я могу поговорить, только он мне помогает. И именно его тебе охота уличить. Займись кем-нибудь еще, если тянет на разоблачения, ладно?

— Единственный друг?! — Щербатин чуть не подпрыгнул. — А я? А кто тогда я — случайный знакомый?

Мне бы утихнуть. Мне бы извиниться, сказать, что оговорился, и похлопать его по плечу.

Но опять поперло высокомерие. Опять я вообразил себя старым рубакой, ставящим на место тыловую крысу. Причем не для дела, не для принципа какого-то, а просто ради красного словца. Слишком уж момент подходящий, не было сил удержаться.

— А что ты? — процедил я с усмешкой. — Ты подштанники сдавал напрокат, пока Нуй меня от пуль прикрывал.

— Что? — Щербатин вдруг словно окаменел. Казалось, он сейчас отвернется и никогда в жизни со мной больше не заговорит.

Я бы так и сделал, наверно. Но Щербатин был другим, и он себя пересилил.

— Ладно уж, хватит тебе… — пробормотал он. — Я тоже, между прочим… В общем, слушай. Местечко подыскать тебе я пока не смогу…

— Да я разве просил?

— Молчи, слушай. Правда не могу. Не такое у меня здесь влияние. Но многое может измениться. Эта последняя операция, которая… Ну, та…

— Да, я понял.

— Вот, значит. Тем, кто нормально себя проявил, будет… — Он вдруг со строгостью уставился на меня. — Ты, надеюсь, не сотворил там какую-нибудь глупость?

— Нет, все было нормально.

— Если так, то со дня на день тебе присвоят первое холо. — Он выжидательно взглянул на меня из-под бровей.

— Мне — холо? — От изумления я просто открыл рот. — Так быстро?

Я еще не знал толком, какие блага мне это принесет. Но уже появилось чувство победы, чувство преодоленного рубежа, удовлетворение. Так, наверно, офицеры радуются новой звезде на погон, которая, по сути, означает лишь копеечную прибавку к зарплате.

— Да, Беня, тебе. Если, конечно, ты не облажался. И другим тоже…

— Я ничего не знал!

— Естественно. Информация — это товар.

— Нам говорили только про полтораста уцим за операцию.

— Да, и не забывай, что пятьсот мы должны за переправку телепортом. И тем не менее.

— Первое холо, — сказал я, словно взвесил роль этого понятия в моей жизни.

— Это значит, я уже могу отсюда лететь.

— Лететь? Ты рехнулся! — накинулся Щерба-тин. — Ты соображаешь, что говоришь? Куда тебе лететь?

— Ну, не знаю. Внутренние миры… центр…

— Какой еще центр?! Попадешь в такую же казарму. Только не на триста человек, а на двести. И без надбавок за боевые заслуги.

— Не может быть, — убежденно покачал я головой. — Первое холо — это уже полноправный гражданин. И, кроме того, там же центр, там другие возможности.

— Слушай, ты, гражданин! Все твои возможности — здесь! А там ты получишь за свое первое холо пакетик приправы для комбикорма. И какую-нибудь грязную работенку на подхвате.

— Хорошо. Что предлагаешь ты?

— Вот с этого бы и начал, — проворчал Щер-батин. — Надо было сначала выслушать, что я предлагаю. Правда, я ничего пока не предлагаю особенного. Но я совершенно точно знаю — здесь холо откроет перед тобой кое-какие дорожки. И первое, что ты должен сделать, — это уйти из болотной команды.

— Куда? .

— Не знаю. В тыл. На хозработу. Этим ты решишь важную проблему — остаться живым и здоровым. А дальше будем смотреть. Я еще тут кое-что выясню…

— То есть с первым холо я спокойно могу стать кладовщиком?..

— Спокойно — вряд ли, Беня. Вам не для того дается внеочередное холо, чтобы вы бросили армию. Скорее всего это нужно для вашего обучения.

— Обучения чему?

— Мало ли! Тактике, стратегии, стрельбе из оружия.

— Да вроде умеем из оружия…

— Что вы умеете? Баллончик в огнемет заправлять? Да ты хоть видел, какое оружие у штурмовых команд? Ваш “Крысолов”, между прочим, — бывшая похоронная бригада, вам нормальное оружие не доверяют. Так что, Беня, надо учить вас и учить.

— Значит, хозработа для меня отменяется?

— Не знаю, Беня, пока не знаю. Нужны мозги. А мозгов у тебя нет, зато есть у меня. Как только что-то проясню — ты сразу узнаешь. А там, глядишь, и сам мне поможешь. Все-таки гражданин. — Последнее слово он произнес с сарказмом.

— А может, лучше перейти в штурмовую команду? Сам же говорил, там уцимы граблями гребут…

Щербатин одарил меня долгим выразительным взглядом.

— Нет, Беня, ты точно рехнулся, — сказал он чуть ли не с ненавистью. — Там не только уцимы. Там руки-ноги летят, как из-под газонокосилки. А уж тебя, милый мальчик, с твоей солдатской смекалкой и сноровкой угробят, не успеешь из реаплана нос высунуть…

— До сих пор же не угробили!

— До сих пор ты стережешь объекты от мелких вредителей, от партизан-одиночек, подростков и старух с кремневыми ружьями. А знаешь, что такое профессиональный ивенкский маршевый отряд? Знаешь, что такое дуплексный огонь с земли и воздуха? — Он перевел дыхание и заговорил спокойнее:

— Я уж не говорю о том, что штурмовая служба требует высокого холо и специальной подготовки. Так что успокойся, гроза туземцев.

Прав был Щербатин, со всех сторон прав. Совершенно незачем мне подставляться под ножи и пули, нет на то убедительных причин. Но разве мог я это открыто признать перед ним? Разве мог я сказать: да, друг мой, конечно, выгоднее, безопаснее и теплее нам будет на кухне, а не на передовой. И пусть другие утверждают великие ценности, нам-то что до них?

Нет, я ничего не сказал. Потому что Щербатин решил бы, что смог согнуть меня на свой манер. А я не хотел, чтоб меня гнули.

Тут к нам подошел один из участников застолья. Судя по его танцующей походке, напиток из бутылочек не только веселил, но и в определенных количествах валил с ног.

Гость приблизился и облокотился на стол, смахнув на пол часть угощения. Потом начал совать свою бутылку имениннику в нос, и тот еле увернулся.

— Чокнись с ним, — тихо попросил Щербатин. — Ему очень понравилось чокаться, хоть он и не понял, зачем это и какой в этом смысл. Да я и сам не знаю.

— Это же древняя традиция, — ответил я. — Кубки должны столкнуться, чтобы вино перелилось из одного в другой.

— Зачем переливать вино? — удивился наш нежданный собутыльник. — Вина, что ли, не хватает?

— Чтобы ты убедился, что я не пытаюсь тебя отравить.

— А зачем тебе надо меня травить?

— Мне не надо, просто такая традиция…

— Традиция травить?

— Ладно, иди отсюда, иди. — Щербатин оттолкнул назойливого собутыльника и хмуро поглядел на меня. — Видишь, с кем приходится работать? А ничего не поделаешь. Девять из десяти вопросов решается через это дело. — Он щелкнул себя пальцем по горлу. — Старинный метод общения. Я внедрил его под названием “Русский вариант”.

— Щербатин, но ты же помощник коменданта! Ты, наверно, и без допинга все можешь.

— Не-а, — с сожалением проронил он. — Сплошная фикция и профанация. Вот, к примеру, приходит ко мне такой же пехотинец Беня и говорит: в таком-то секторе сломалась секция забора. Я говорю — возьми новую и поставь. Он: а-а, понятно. А где взять? Отвечаю: на складе возьми. А людей? А людей — в комендантской части.

И все, он уходит очень довольный, что я помог.

— А звание?

— Альт-мастер. Это примерно пол-ефрейтора. В этой чертовой Цивилизации и карьеры нормально не сделаешь, все через уцимы, все через математику.

— Может, ты все-таки сможешь кое-что для меня узнать?

— Говори.

— Мне нужно достать где-то магнитофон.

— Чего-о?!!

— Мне очень нужно, — терпеливо повторил я, — какое-нибудь устройство для записи звука. Очень нужно.

— Господи, да зачем?

Ну как объяснить ему, что я хочу всего лишь записать песню, которая зацепила меня в лагере пленных? Как ему доказать, что мне необходимо сохранить ее, чтобы стимулировать чувства, эмоции, вдохновение?

Поднимет на смех, как пить дать.

— Щербатин, — тихо сказал я, — просто очень нужно. Можешь просто поверить?

— Что-то, Беня, ты недоброе задумал, — пробормотал Щербатин. — Ничего себе — “просто поверить”! Если бы ты попросил бюст Дзержинского, я бы меньше удивился. Ладно, выясним…

Он поманил кого-то из-за стола, и к нам подошел человек с опущенными плечами и грустными невыразительными глазами. На нем мешком болталась серая форма — стало быть, тыловик-хозяйственник.

— Познакомься, Беня, это Пипе, ответственный за линии автоматической сигнализации.

— Автоматизированные сигнальные линии, — равнодушно поправил его грустный Пипе, глядя в пол.

— Так точно. Я подозреваю, что он наш земляк, кажется, из Прибалтики или Финляндии. Но он скрывает, верно, Пипе?

— Не знаю, — пожал плечами тыловик. — Восьмое удаление, третий нижний сектор.

— Вот-вот. — Щербатин отчего-то засмеялся. — А теперь скажи нам, Пипе, можно здесь достать звукозаписывающее устройство?

— Компактное, — уточнил я. Пипе удивленно посмотрел сначала на Щербатина, потом на меня. Затем глаза его потухли, и он опять опустил их в пол.

— Все можно, — сказал он. — Но это специальная техника, редкость.

— Давай, дружок, без лирики, — поморщился Щербатин. — Говори, что надо?

— Надо обоснование. Не знаю, как рядовой пехотинец обоснует, что ему нужен такой прибор.

— А ты подумай, Пипе!

— Ну… — Он помялся, поерзал плечами. — Не знаю. Не могу придумать. Если б офицер — тогда да. Но пехотинец… А зачем это?

— Э-э, видишь ли… — Щербатин укоризненно глянул на меня. — Видишь ли, Пипе, пехотинец Беня желает восстановить навыки в своей старой профессии. У себя в отдаленных мирах он занимался собиранием звуков, а теперь хочет применить это на благо Цивилизации.

— Собиратель звуков… — Пипе озадаченно заморгал. — Как это странно.

— Да, странно, — вздохнул Щербатин и снова выразительно покосился на меня.

— Но гражданин Цивилизации волен выбирать любую профессию, так?

— Да, так. Значит, это будет предметом личного пользования?

— Личного, — кивнул я. — Только личного.

— Не знаю… Личные предметы запрещены до первого холо.

— Да ладно тебе, — пристыдил его Щербатин. — Знаем мы, как тут эти запреты соблюдают. И, кроме того, у него скоро будет холо.

— Ну, если так… В принципе личные предметы можно получать в гражданском и офицерском секторе. Но за это, конечно, с социального номера будет снято какое-то количество уцим.

— Большое количество? — поинтересовался я.

— Если вещь хорошая — большое. А вообще, надо уточнить — редкую технику просите.

— Я думаю, уцим у него хватит, — сказал Щербатин. — У него их скоро много будет. И одежонкой обеспечим, чтобы в сектор пройти. Узнай, Пипе, подробнее, ладно?

Пипе ушел, а я тут же насел на Щербатина.

— Откуда ты знаешь, сколько у меня уцим? Тоже по блату разнюхал?

— Да, Беня, по блату. — У него стал какой-то странный голос. — Придется, Беня, открыть тебе один веселый секрет. Знаешь, откуда на тебя свалилось нежданное холо?

— Наверно, ты лучше знаешь?

— Я-то знаю… В этой операции были большие потери, особенно у штурмовых групп. По правилам, если нет каких-то особых условий, весь их виртуальный капитал можно разделить среди выживших. Зачем это сделали, я пока не знаю. Но ты, Беня, получаешь хорошее наследство.

— А ты?

— А я в той операции не участвовал. Я, Беня, на этот раз здорово просчитался. — Он коротко вздохнул и взял новую бутылочку. — В общем, можешь теперь собой гордиться.

Щербатин не обманул — уже через пару дней у меня появился собственный звукозаписывающий прибор. Это была металлическая коробочка с обрывком резинового кабеля и множеством ненужных выступов и отверстий. На специальную технику требовалось слишком много уцим, и мне досталась деталь от старого антротанка — устройство для протоколирования радиопереговоров.

У этой штуки имелся один серьезный недоста