/ Language: Русский / Genre:sf_fantasy, / Series: Сага о Копье

Драконы Исчезнувшей Луны

Маргарет Уэйс

Мистическая воительница Мина именем Единого Бога поднимает на захват мира армию мертвецов. Земли Ансалонского континента опять становятся ареной кровопролитной битвы, и участь Кринна в очередной раз должно решить волшебное Копье Дракона, способное одолеть силы Зла. Магия и жажда власти, неразделенная любовь и путешествия во времени сплетаются в тугой узел противоречий в мире, которым правят ДРАКОНЫ ИСЧЕЗНУВШЕЙ ЛУНЫ.

Маргарет Уэйс

Трейси Хикмэн

Драконы Исчезнувшей Луны

Всем кто ведет неустанную борьбу с силами Тьмы, посвящается эта книга.

Книга первая

1. Потерянные души

В подземелье Башни Высшего Волшебства (той самой, что раньше была в Палантасе, а ныне располагалась в Найтлунде) великий архимаг Рейстлин Маджере при жизни вызывал различные образы с помощью магического Бассейна Видений. Глядя в него, чародей следил за событиями, вершившимися в мире, время от времени вмешиваясь в их естественный ход. И хота со времени смерти Рейстлина Маджере уже минуло много лет, магический бассейн все еще действовал. Его волшебную силу поддерживал маг Даламар, унаследовавший Башню от своего учителя. Настоящий узник этого островка посреди реки мертвых, Даламар часто обращался к бассейну, дабы разум его мог пуститься в странствия, недоступные телу.

Сейчас на краю бассейна стоял Палин Маджере. Он всматривался в голубоватое пламя, мерцавшее в центре водной глади и служившее единственным источником света в Чертоге Созерцания. Даламар находился рядом, и взгляд его был также прикован к голубому пятну. Обладая способностью видеть любую точку света, в данное время маги внимательно наблюдали за тем, что происходило рядом с ними — наверху этой же Башни.

В лаборатории, в свое время принадлежавшей Рейстлину Маджере, должны были встретиться Золотая Луна из Цитадели Света и Мина, Повелительница Ночи, предводительница Неракских Рыцарей. Золотая Луна уже прибыла на необычное место встречи. Лаборатория дышала холодом и темнотой. Даламар принес фонарь, однако его слабый свет лишь подчеркивал мрак, который не смогли бы рассеять даже все фонари и свечи Кринна, вспыхнувшие разом, ибо Тьма — душа грозной Башни — прятала свое сердце именно здесь, в этой зале, чьи стены были пропитаны смертью, болью и страданием.

Здесь Рейстлин Маджере когда-то бросил вызов Богам, решив сотворить искусственную жизнь, но потерпел полный крах, создав лишь убогих и неуклюжих Живчиков, обреченных влачить свое жалкое существование в том самом подземелье, где сейчас укрылись два мага. Здесь Китиара, наездница синего дракона, нашла свою погибель, такую же кровавую и жестокую, какой была и ее жизнь. И здесь же находились Врата Бездны, в прошлом служившие связующей нитью между царством живых и царством мертвых, а теперь, когда эта нить была разорвана, превратившиеся в убежище для мышей и пауков.

Золотая Луна знала мрачную историю залы. «Должно быть, на нее нахлынули воспоминания», — догадался Палин, наблюдая за выражением ее лица, мерцавшего на поверхности воды. Золотая Луна стояла в лаборатории стиснув руки. Она дрожала, но не от холода, а от страха, и Палин был озабочен — за долгие годы знакомства с Золотой Луной он еще ни разу не видел ее испуганной.

Пожалуй, дух Золотой Луны выбрал себе странную оболочку. Ей было за девяносто, однако ее тело — удивительно бодрое и сильное — выглядело не старше средних лет. Конечно, время уже успело оставить следы на ее коже, ссутулить спину и придать нежным пальцам крючковатую форму, но Золотая Луна не скрывала свой возраст и никогда не жалела об ушедших годах, принесших ей как радость любви и материнства, так и горечь утраты. Однако это тело забрали у нее в ночь великой бури, дав взамен другое — молодое, красивое и полное жизненных сил, и теперь лишь по глазам Палин мог узнать ту женщину, которую знал всю жизнь.

«Золотая Луна права, — подумал он. — Это новое тело ей не принадлежит. Оно словно пышный наряд, взятый взаймы, но не подошедший по размеру».

Маг сдвинулся с места и начал беспокойно ходить вдоль кромки воды.

— Я должен поспешить на помощь. Золотая Луна кажется молодой и сильной, поскольку обладает двадцатилетним телом, но ее сердце бьется в груди уже девять декад. Потрясение от встречи со столь изменившейся Миной может убить ее.

— В таком случае, ей будет уже не страшно увидеть вас обезглавленным Рыцарями Тьмы, — язвительно заметил Даламар. — А именно это и случится, если вы сейчас отправитесь туда. Башня окружена нераканцами. Должно быть, их там не меньше тридцати.

— Я думаю, они не стали бы убивать меня, — возразил Палин.

— Да неужели? А что они сделали бы? Велели бы вам встать в угол лицом к стене и подумать о своем поведении? — усмехнулся Даламар. — Кстати, об углах, — добавил он, меняя голос, — вы это видели?

— Что? — Палин вскинул голову и в тревоге посмотрел по сторонам.

— Да не здесь! Там! — Даламар указал в глубь бассейна. — Огонь в глазах драконов, охраняющих Врата.

Палин с минуту пристально вглядывался в бассейн, потом сказал:

— Я вижу лишь пыль, паутину и мышиный помет. Вам показалось.

— Правда? — Язвительность в голосе Даламара вдруг сменилась унынием. — Хотел бы я знать...

— Что именно?

— Множество вещей.

Палин пристально разглядывал эльфа, но ничего не мог прочесть ни на длинном костлявом лице, ни в темных глазах. В своих черных одеждах Даламар сливался с мраком подземелья. Виднелись лишь его руки с тонкими пальцами, и казалось, что эти руки существовали сами по себе. Долгоживущий эльф находился, скорее всего, в расцвете лет, однако его слабое тело, спаленное жаром неудовлетворенных амбиций, могло бы принадлежать и более старшему его соплеменнику.

«Мне не следует думать о нем плохо. Что он видит, когда смотрит на меня? — спрашивал себя Палин. — Жалкого пожилого человека с бледным и опустошенным лицом. Мои седеющие волосы выпадают. В моих глазах сквозит ожесточенность неудачника, который не получил обещанного. Я стою рядом с великим чудом, созданным моим дядей, а сам отличился лишь тем, что подвел всех, кто на меня рассчитывал, включая себя самого. А недавно подвел и Золотую Луну. Я должен немедленно отправиться к ней. Герой, подобный моему отцу, именно так и поступил бы, не думая о риске для своей свободы или даже жизни. Я же остаюсь здесь, прячась в подвале этой Башни».

— Прекратите дергаться, ладно? — раздраженно крикнул Даламар. — Вы поскользнетесь и свалитесь в бассейн. Взгляните туда. — Он взволнованно указал на воду. — Мина прибыла. — Даламар потер свои тонкие руки. — Теперь мы кое-что разузнаем.

Палин стоял над водой, пребывая в нерешительности. Если бы он ушел по магическим коридорам прямо сейчас, то еще успел бы добраться до Золотой Луны вовремя, чтобы спасти ее. Но, не в силах перейти от размышлений к действиям, маг продолжал вглядываться в бассейн, словно завороженный.

— Я ничего не вижу в этих потемках, — сказала Мина. — Нам нужно больше света.

Свет в зале вдруг ярко вспыхнул, ослепив глаза, уже привыкшие к темноте.

— Я понятия не имел, что Мина — чародейка, — удивился Палин, прикрывая глаза рукой.

— Она не чародейка, — отрезал Даламар, бросив на него странный взгляд. — Вы все еще ничего не поняли?

Палин пропустил вопрос эльфа мимо ушей, сосредоточившись на разговоре.

— Мама, как ты прекрасна! — воскликнула Мина с благоговением в голосе. — Ты выглядишь точно такой, какой я тебя представляла!

Девушка опустилась на колени и протянула руки.

— Мама, пожалуйста, поцелуй меня. Поцелуй, как ты целовала меня раньше. Ведь я Мина. Твоя Мина!

Палин с грустью наблюдал за тем, как Золотая Луна приближалась неуверенной походкой, чтобы сжать в объятиях свое приемное дитя.

— Много лет назад, — шептал он Даламару, — она нашла Мину выброшенной на морской берег. Очевидно, той удалось спастись после какого-то кораблекрушения, хотя ни обломков, ни тел, ни других спасшихся так и не обнаружили. Мину привели в сиротский приют Цитадели Света. Умная и храбрая, она быстро очаровала всех, включая Золотую Луну, которая от всего сердца привязалась к девочке. А однажды, в возрасте четырнадцати лет, Мина вдруг сбежала. Мы искали беглянку, но не смогли найти ни ее следов, ни объяснений ее поступку — ведь она казалась такой счастливой. Сердце Золотой Луны было тогда разбито.

— Конечно, она нашла Мину, — сказал Даламар, — ибо предначертанное каждому из нас всегда приходит в срок.

— Что вы имеете в виду? — Палин взглянул на эльфа, однако лицо Даламара оставалось непроницаемым.

Даламар пожал плечами, ничего не ответив, и снова указал на темную воду бассейна.

— Мина! — прошептала Золотая Луна, обнимая свою приемную дочь. — Мина! Дитя мое... Почему ты оставила нас, ушла от тех, кто так любил тебя?

— Мама, я ушла потому, что очень любила тебя. И ушла во имя этой любви. Я отправилась искать то, о чем ты так страстно мечтала. И я нашла это, мама! Я нашла это для тебя! Мама, дорогая, — Мина взяла руки Золотой Луны и прижала их к своим губам, — все, чего я достигла, и все, что я сделала, — все это ради тебя.

— Я не понимаю, дитя мое, — растерянно сказала Золотая Луна. — Ты надела этот символ Тьмы, символ Зла... Где же ты была? К кому ты ушла от нас?

Мина рассмеялась.

— Куда я ходила и где я была — уже не важно, мама. А вот о том, что со мной случилось, я тебе расскажу. Ты должна это знать. Помнишь, мама, те истории, которые ты мне рассказывала? Как ты бродила в темноте в поисках Богов? И как ты их нашла и дала людям веру? Людям всего мира.

— Помню, — ответила Золотая Луна. Она так побледнела, что Палин решил быть рядом с ней, чем бы это ему ни грозило.

Он начал читать нараспев магические заклинания. Но слова, слетавшие с уст Палина, не были порождены его разумом. Ибо те возникали легко и плавно выливались в таинственный шепот. Фразы же, которые он произносил теперь, были невнятными, неуклюжими и звучали как удары в дверь.

Палии замолчал, рассердившись на себя, попытался успокоиться и попробовать еще раз. Он ведь знал заклинания. Знал так хорошо, что мог бы произнести любое из них даже в обратном порядке и при этом сохранить его магическую силу.

— Прекратите мне мешать! — крикнул он эльфу.

Тот был изумлен.

— Я вам мешаю? — Он махнул рукой. — Ступайте к Золотой Луне, если хотите. Погибайте вместе с ней, если хотите. Я вас не держу.

— Тогда кто мне мешает? Единый Бог?

С минуту Даламар внимательно смотрел на Палина в молчании, потом отвернулся и снова уставился в бассейн. Он втянул руки под одежду.

— Вы вернулись в прошлое, Маджере, но его уже не существовало...

— Ты говорила мне, что Боги ушли, — продолжала Мина, — что люди должны теперь полагаться только на самих себя, ища свой путь в мире. Но я не поверила этому. Нет, нет, — Мина поднесла руку к губам Золотой Луны, словно боясь услышать ее возражения, — я не думала, что ты обманываешь меня. Я поняла, что ты просто ошибаешься, вот и все. Я знала, что в мире есть Бог, я слышала Его голос, когда наша лодка потонула и я погибала в море одна. Ты нашла меня на берегу, помнишь, мама? Я никогда не рассказывала тебе, почему другие утонули, а я осталась жива. Бог спас меня, Он давал мне силы и пел песни, когда я боялась одиночества и темноты. Ты говорила, что Богов нет, мама, но я точно знала, что это не так. И тогда я, как и ты когда-то, отправилась на поиски Бога. Помнишь, мама, чудесную ночь бури? Это Единый Бог совершил чудо, вернув тебе красоту и молодость. Это сделал Единый Бог, мама.

— Теперь вы понимаете, Маджере? — тихо спросил Даламар.

— Кажется, начинаю понимать. — Палин крепко сжал свои больные руки. В зале было холодно, и его пальцы закоченели. — Я бы воскликнул «Да помогут нам Боги!», но боюсь, что в данной ситуации это неуместно.

— Тихо! — зашипел Даламар. — Мне не слышно. Что она сказала?

— Ты просила Его об этом? — вскричала Золотая Луна. — Ведь это не я, а лишь тот образ, который рисовала себе ты.

— Конечно, мамочка! Разве ты не рада? Я вернула чудо исцеления в мир, исцеление именем Единого Бога. С его благословения я обрушила щит над страной Сильванести и убила дракона Циана Кровавого Губителя. И жестокая драконица Берилл погибла от руки Единого Бога. Оба эльфийских народа я погубила за их безверие и растленность...

— Народы эльфов уничтожены! — Даламар задыхался, его глаза горели. — Она лжет! Я ей не верю!

— Возможно, вам это покажется странным, но Мина не умеет лгать, — заметил Палин.

— В смерти эльфы обретут искупление, — все сильнее распалялась девушка. — Смерть приведет их к Единому Богу.

— Я вижу кровь на твоих руках! — Голос Золотой Луны дрожал от волнения. — Тот Бог, которого ты нашла, — плохой Бог. Бог Зла и Тьмы!

— Единый Бог предупредил меня, что ты можешь так подумать, мама, — ответила Мина. — Когда другие Боги ушли и вы подумали, что остались в мире одни, вы испугались и рассердились на них. Вы чувствовали себя преданными. Вас и вправду предали. Те Боги, которым вы так неосмотрительно отдали свою веру, в страхе бежали от вас.

— Нет! — воскликнула Золотая Луна. Она с трудом поднялась на ноги и отстранила от себя Мину. — Нет, дитя мое, я не верю! И я не стану слушать тебя.

Мина схватила ее за руку.

— Послушай же, мама. Ты должна выслушать меня, чтобы понять. Боги бежали в страхе перед Хаосом. Все, кроме одного. Один Бог остался верен вам, сохранив достаточно храбрости для того, чтобы противостоять Отцу Всего и Ничего. Но эта битва лишила Его последних сил и оставила слишком слабым, чтобы сражаться с драконами, которые нагрянули на Кринн. Однако Он делал все, чтобы помочь вам. Он даровал вам магию, которую на Кринне называли «стихийной». Он даровал вам чудо исцеления, которое ты называла силой сердца. Все это были Его... Ее дары. И вот Ее знак.

— Если это было ее дарами, то зачем же мертвым понадобилось красть их для нее... — пробормотал Даламар. — Взгляните! Взгляните туда! — Он указал на водную гладь.

— Вижу, — выдохнул Палин.

Головы пяти драконов, охранявших то, что когда-то было Вратами Бездны, начали зловеще светиться, каждая своим цветом: красным, синим, зеленым, белым и черным.

— Какими глупцами мы были! — прошептал Палин.

— Преклони колени, — повелительно сказала Мина Золотой Луне, — и воздай молитвы веры и благодарности Единой Истинной Богине. Той единственной Богине, что осталась верной своим созданиям.

— Нет! Я не верю тому, что ты говоришь, — твердо заявила Золотая Луна. — Ты глубоко заблуждаешься, дитя мое. Я поняла, о ком ты говоришь. Я давно знаю ее, насквозь вижу ее хитрости! — Она вызывающе посмотрела на пятиглавого дракона. — Я не верю твоим выдумкам, Такхизис! И никогда не поверю в то, что благословенные Паладайн и Мишакаль оставили нас на твою милость!

— Они ведь не ушли? — спросил Палин.

— Нет, — ответил Даламар. — Они не ушли.

— Ты та, кем была всегда, — продолжала Золотая Луна, — Богиня Зла, которой нужны не верующие, а рабы! И я никогда не поклонюсь тебе! Никогда не стану тебе служить!

Глаза пяти драконов сверкнули белым пламенем. Палин в ужасе смотрел, как слабела от страшного жара Золотая Луна.

— Слишком поздно, — произнес Даламар с леденящим душу спокойствием. — Для нее и для нас. Скоро они придут сюда, и вы это знаете.

— Но ведь подземелье укрыто.

— От Такхизис? — Эльф невесело рассмеялся. — Она знала о существовании этого подземелья задолго до того, как ваш дядя показал мне его. Разве может что-нибудь быть укрыто от Бога? От «Единого Бога», похитившего Кринн?!

— Я уже сказал: мы были глупцами.

— Вы сами узнали правду, Маджере, — вздохнул Даламар. — С помощью магического устройства вы отправились в прошлое Кринна, но единственной временной точкой, в которую артефакт мог вас перенести, являлся момент поражения Хаоса. Поэтому прошлого уже не существовало. Почему? Да потому что в тот самый момент Такхизис похитила и прошлое, и настоящее, и будущее. Она похитила весь мир! А ведь мы могли бы об этом догадаться.

— То есть будущее, увиденное Тассельхофом...

— ...никогда не наступит. Он отправился в будущее, предназначенное Кринну от Начала Времен, а попал в то время, которое мы видим сейчас. Посудите сами: странное солнце в небесах, одна луна вместо трех, незнакомые созвездия, красная звезда, появившаяся на небе, невиданные драконы, возникающие из ниоткуда... Я не знаю, где расположена эта часть Вселенной, но Такхизис перенесла мир именно сюда. Так что мы имеем новое солнце, одинокую луну, чужеземных драконов, всемогущего Единого Бога — и никого, кто мог бы выступить в качестве противовеса.

— Если не считать Тассельхофа, — заметил Палин, вспомнив о кендере, спрятанном в одной из верхних комнат.

— Чушь! — фыркнул Даламар. — Должно быть, они уже нашли его. Вместе с гномом. Такхизис поступит с ним точно так же, как собирались поступить мы, — отправит умирать в прошлое.

Палин бросил взгляд на дверь. Откуда-то сверху донеслись громкие приказания и топот ног спешивших их выполнять.

— Сам факт того, что Тассельхоф находится здесь, заставляет меня усомниться в несокрушимости силы Владычицы Тьмы. Не смогла же она предвидеть его появление.

— Ну и целуйтесь с этой мыслью. А я не вижу никакой надежды. Остается лишь признать ее власть.

Они продолжали наблюдать за изображениями, мерцавшими на поверхности воды. На полу лаборатории лежала пожилая женщина с седыми волосами, разметавшимися по плечам. Молодое, красивое и сильное тело было забрано у нее мстительной Богиней, прогневавшейся на непочтительное отношение к своему дару.

Мина опустилась на колени возле умирающей. Она подняла руки Золотой Луны и снова прижала их к своим губам.

— Пожалуйста, мама. Я еще могу вернуть твою юность и красоту. Ты сможешь начать жизнь заново. Ты пойдешь со мной, и мы вместе будем править миром от имени Единой Богини. Все, что от тебя требуется, — прийти к Ней в смирении и просить Ее милости.

Золотая Луна закрыла глаза. Ее губы не шевелились.

Мина склонилась ниже.

— Мама, — умоляла она. — Мама, пожалуйста, сделай это для меня, если не хочешь сделать это для себя. Прошу тебя, оставь свою гордость ради твоей любви ко мне!

— Я молюсь, — произнесла Золотая Луна еле слышно, и Палину пришлось затаить дыхание, чтобы разобрать ее слова, — я молюсь Паладайну и Мишакаль, чтобы они простили мне слабость моей веры. Я давно должна была обо всем догадаться. — Голос Золотой Луны становился все слабее, словно каждое произнесенное слово забирало у нее частичку жизни. — Я молюсь, чтобы Паладайн услышал меня, тогда он вернется... Ради любви к Мине... Ради любви ко всем...

Ее бездыханное тело обмякло на полу.

— Мама, — поникла Мина, растерявшись, как заблудившийся ребенок. — Мама, я ведь сделала это ради тебя...

Глаза Палина щипало от слез, и он сам не знал, кого оплакивал сильнее — Золотую Луну, принесшую миру Свет, или сироту, чье любящее сердце было обмануто и использовано силами Тьмы.

— Да услышит Паладайн ее прощальную молитву, — тихо молвил Палин.

— Да вырастут у меня крылья как у летучей мыши, и да взлечу я под потолок залы! — съязвил Даламар. — Душа Золотой Луны канула в реку мертвых, и я боюсь, что наши скоро окажутся там же.

На лестнице раздался грохот тяжелых шагов и лязг стальных мечей, ударявшихся о каменные стены. Шаги замерли рядом с дверью.

— Ключа, конечно, ни у кого нет, — прогремел чей-то бас.

— Не нравится мне это, Галдар, — раздался другой голос. — Здесь пахнет колдовством и смертью. Нам лучше убраться отсюда.

— Тем более что ключа все равно нет, — вставил кто-то третий. — Мы уже пытались войти, а если и не смогли, так это не наша вина.

Последовала минутная пауза, после чего первый голос решительно сказал:

— У меня приказ Мины. Ломайте.

На деревянную дверь обрушился шквал тяжелых ударов. Часть из них наносилась кулаками, часть — рукоятями мечей, однако они звучали не слишком решительно.

— Сколько времени заклинание сможет защищать вход? — спросил Палин.

— Сколько угодно — от этой толпы, — поморщился Даламар. — И очень недолго — от Ее Темного Величества.

— А не чересчур ли вы спокойны? Кажется, вас не особенно удручает тот факт, что Такхизис вернулась.

— Скажите лучше — никогда и не уходила.

Палина передернуло.

— Вы носите черные одежды. Вы служили ей...

— О нет, — ответил Даламар так тихо, что Палин с трудом расслышал его слова на фоне тяжелых ударов и криков за дверью. — Я служил Нутари. Сыну, а не матери. И она не смогла мне этого простить.

— Тем не менее, если верить словам Мины, Такхизис наделила нас обоих волшебным даром: меня — властью над магическими силами природы, а вас — магией мертвых. Зачем же ей понадобилось награждать нас столь редкими способностями?

— Чтобы одурачить. Одурачить и посмеяться над нами. И именно это, вне всякого сомнения, она сейчас и делает.

Звуки ударов неожиданно прекратились. Снаружи воцарилась тишина, и на мгновение у Палина мелькнула надежда, что ломавшие дверь решили бросить свою затею и уйти. Затем послышался странный шорох, словно все, кто находился в коридоре, дружно бросились в разные стороны, освобождая проход, и тут раздался звук других шагов — гораздо более легких.

В тишине прозвучал голос. Он все время прерывался, словно говорившего душили слезы.

— Слушайте меня, маг Даламар! Я знаю, что вы там. Снимите заклятие, которое вы наложили на дверь, и мы поговорим о том, что интересует нас обоих.

Губы Даламара слегка искривились. Он стоял, ничего не отвечая и не предпринимая никаких действий.

— Вы получили от Единой Богини множество даров, сделавших вас еще более могущественным, чем прежде, — продолжала Мина, не услышав из-за двери ответа. — А взамен Она просит лишь истово служить Ей. Миллионы душ устремятся к вам, обладателю магии мертвых, дабы услышать ваши повеления. Вы покинете эту Башню и сможете странствовать по свету, а потом вернетесь в родные места — в леса, которые нынче видите только во сне. Ваши заблудшие соплеменники бродят сейчас впотьмах, но они примут вас как своего повелителя, склонятся перед вами и будут служить вам во славу Единой Богини.

Даламар закрыл глаза, как будто его терзала сильная боль.

Ему предложили осуществить его самое заветное желание, понял Палин. Кто смог бы отвергнуть такое?

И все же Даламар хранил молчание.

— Теперь я обращаюсь к вам, Палин Маджере, — крикнула Мина, и Палину показалось, что он видел, как ее янтарные глаза сверкнули сквозь закрытую и заговоренную дверь. — У вашего дяди, Рейстлина Маджере, хватило силы и храбрости бросить вызов Единой Богине. Взгляните же теперь на себя, его племянника. Вы прячетесь от Богини, как ребенок в страхе перед наказанием. Каким разочарованием вы были все это время для Рейстлина, для собственной семьи и для себя самого! Единая Богиня видит насквозь ваше сердце и желание, которое его иссушает. Склонитесь перед Ней, Палин, и вы достигнете большего величия, нежели ваш дядя. Вы согласны, Маджере?

— Если бы ты пришла ко мне раньше, я поверил бы тебе, Мина, — ответил Палин, — ведь никто не сравнится с тобой в умении проникать в самые темные закоулки человеческой души. Но ты опоздала. Мой дядя, где бы ни обретался его дух, не стыдится меня. Моя семья дорожит мною, хотя, возможно, я этого и не заслуживаю. Мне следует поблагодарить твою Богиню за свое прозрение, ибо через него я понял, что познал самое главное в этой жизни — я любил и был любим. Все остальное не имеет значения.

— Какая трогательная речь, Маджере, — сказала Мина. — Я напишу ее на вашем могильном камне. А что же вы, темный эльф? Я жду вашего решения. Надеюсь, вы не сглупите, как ваш друг.

Даламар наконец заговорил, но не с Миной. Он обращался к голубому пламени, мерцавшему на поверхности воды.

— Однажды я вгляделся в ночное небо и увидел там черную луну. Я с волнением узнал, что был одним из немногих, кто мог видеть ее. Я услышал голос Нутари и почувствовал его прикосновение, когда читал заклинания. Раньше магия дышала, танцевала и играла в моей крови. Теперь же она выползает из моих пальцев, словно личинки из разлагающегося трупа. И лучше уж мне быть этим трупом, чем рабом той, кто в трусливом страхе перед живыми доверяет лишь мертвым слугам.

Мощный удар сотряс дверь, и она разлетелась на куски вместе с охранявшим ее заклинанием.

Мина вошла в залу. Одна. Пламя, горевшее в центре бассейна, отразилось в ее темных доспехах и янтарных глазах. Коротко стриженные волосы Мины заискрились. Она казалась воплощением силы, власти и величия, но Палин видел, что янтарные глаза опухли и покраснели, а на щеках застыли слезы скорби, вызванные смертью Золотой Луны. Маджере понимал всю глубину вероломства Владычицы Тьмы, и никогда еще он не испытывал к ней столь сильной ненависти, как сейчас. Он ненавидел ее не за себя, а за то, что она сделала с Миной и другими доверчивыми душами.

Опасаясь могущественных чародеев, рыцари Мины остались ждать на темной лестнице, и Даламар решил воспользоваться этим обстоятельством и произнести заклинание. Однако язык не слушался его, слова превращались в какие-то нечленораздельные звуки, и вскоре голос эльфа умолк. Палин также отчаянно призывал на помощь магию, но и от него она ускользала, как песок сквозь пальцы.

Мина наблюдала за ними обоими с презрительной улыбкой.

— Без магии вы ничто. Взгляните на себя — вы просто два сломленных, беспомощных старика. Преклоните колени перед Единой Богиней. Молите Ее вернуть вам магическую силу! Она еще может внять вашим мольбам.

Ни Палин, ни Даламар не шевельнулись. Ни один из них не произнес ни слова.

— Да будет так, — произнесла Мина и подняла руку. Кончики ее пальцев сверкнули, и Чертог Созерцания наполнился языками разноцветного пламени. Устремившись навстречу друг другу, они сплелись в два копья, одно из которых Мина с силой метнула в Даламара.

Копье пронзило грудь эльфа, пригвоздив его к стене. Даламар несколько раз дернулся всем телом и затих.

Занеся второе копье, Мина немного помедлила, глядя на Палина.

— Молите! — крикнула она ему. — Молите Единую Богиню о пощаде!

Палин лишь плотно сжал губы. На мгновение он ощутил липкий страх, но тут же огненное жало вонзилось в его тело, принеся с собой столь мучительную боль, что последним желанием в жизни Палина стало желание быстрой смерти.

2. Значимость гнома

Однажды Даламар спросил Палина: «Понимаете ли вы всю значимость гнома?»

Тогда Палин этой значимости не понимал. Как, впрочем, и Тассельхоф. Зато теперь кендер ни минуты в ней не сомневался. Он сидел в маленькой унылой каморке, находившейся в Башне Высшего Волшебства и являвшей собой нагромождение голых столов, грубо сколоченных стульев и всяких ненужных вещей, слишком массивных для того, чтобы хозяева могли рассовать их по мешкам. Делать там было нечего, кроме как смотреть в окно. Впрочем, за окном тоже ничего не было, если не считать многочисленных (слишком многочисленных, по мнению Тассельхофа) кипарисов, меж которых бродили души мертвецов. А еще кендер мог наблюдать за Конундрумом, пытавшимся разобраться в деталях разбитого устройства для перемещений во времени. О, теперь Тассельхоф осознал всю значимость гнома!

Когда-то... Тас не мог припомнить, когда именно, ибо все времена смешались у него в голове, что вполне естественно для того, кто, отправляясь в одно будущее, почему-то попадает совсем в другое, а возвращается в третье, в то время как все вокруг из кожи вон лезут, чтобы отправить его умирать в прошлое... В любом случае, когда-то Тассельхоф Непоседа по обстоятельствам, от него не зависевшим (ну разве что самую малость), трагически закончил свою жизнь в Бездне.

Определив для себя Бездну как исключительно гнусное место, в котором существовали все возможные виды кошмаров (например, демоны, вечно истязавшие людей), Тас вскоре сделал еще одно печальное открытие: Бездна оказалась также весьма скучным местом. Чертовски скучным! Ничего интересного там не происходило. Да и неинтересного тоже. Там вообще ничего ни с кем не происходило. Не на что было смотреть, нечем было заняться, некуда было пойти. В общем, именно таким кендер и представлял себе ад.

Тас решил выбраться оттуда во что бы то ни стало. У него имелось при себе устройство для перемещений во времени — то же самое, что и сейчас. Устройство было разбито — совсем как сейчас. Кендер встретил гнома — похожего на того, что сидел сейчас за столом напротив него. И гном починил устройство — так же, как и гном, делавший сейчас явные успехи. Однако тогда Тас всеми силами души желал гному удачи, а сейчас — нет, ибо он знал, что, как только устройство для перемещений во времени заработает, Палин и Даламар отошлют его обратно — в тот самый момент, когда, раздавленный в лепешку Отцом Всего и Ничего, он превратился в печальное привидение, блуждавшее ныне в окрестностях Найтлунда.

— Что ты сделал с этим устройством? — раздраженно пробормотал Конундрум. — Пропустил через мясорубку?

Желая хотя бы ненадолго забыть про гнома, Тас закрыл глаза. Бесполезно: коричневатое лицо и всклоченные волосы никуда не исчезли. Казалось, Конундрум даже во сне пыхтел над каким-нибудь изобретением, и, что хуже всего, его глазки-бусинки светились умом. Некогда Тассельхофу уже приходилось видеть такие умные глаза, и теперь при воспоминании о них ему стало дурно. «Что ты сделал с устройством? Пропустил через мясорубку?» — такой же — или почти такой же — вопрос задал кендеру и предыдущий гном перед тем, как починить артефакт.

В надежде смягчить неприятное чувство Тас облокотился на стол, а голову, украшенную седеющим хохолком, уронил на руки. Но вместо того чтобы уйти, противное чувство сначала переселилось из головы в область солнечного сплетения, а оттуда разлилось по всему телу.

И тут раздался голос, при звуке которого все внутренности Тассельхофа Непоседы сжались, а мозг, напротив, раздулся так, что начал давить на скулы, и вскоре уже вся черепная коробка кендера раскалывалась от невыносимой боли. До этого Тассельхоф лишь однажды слышал этот странный голос, но меньше всего на свете ему хотелось услышать его снова. Он закрыл уши руками, однако это ухищрение ему не помогло, ибо голос звучал внутри его сознания.

— Ты не мертв, — произнес голос те же самые слова, что и в прошлый раз, — и никто не посылал тебя сюда. Ты вообще не должен здесь находиться.

— Я знаю, — ответил Тас, пускаясь в объяснения. — Я прибыл из прошлого и должен был попасть совсем в другое будущее...

— Из прошлого, которого не существовало. В будущее, которое никогда не наступит.

— Это... моя вина? — спросил Тас, заикаясь.

Голос расхохотался, и этот хохот был похож на треск ломающегося стального клинка, а ощущение, вызванное им у Тассельхофа, — на боль от раны, нанесенной таким клинком.

— Не будь глупцом, кендер. Ты лишь букашка. Ты даже ничтожнее букашки. Имя тебе — пылинка, и мне ничего не стоит смахнуть тебя рукой. Будущее, в котором ты сейчас находишься, и есть будущее, которое суждено Кринну, только в нем не будет места тем, у кого не хватило ума удержать мир в своих руках. То, что случалось прежде, повторится вновь, но на сей раз уже по моей воле. Когда-то одна смерть, случившаяся в Башне, заставила рыцарей воспрянуть духом. Теперь же другая смерть в Башне ввергла народ в отчаяние. Однажды некто был оживлен силой голубого хрустального жезла, а ныне владелица этого жезла будет воскрешена, чтобы принять меня.

— Ты говоришь о Золотой Луне! — печально воскликнул Тас — Именно ей принадлежал голубой хрустальный жезл. А разве она мертва?

Хохот пронзил его нутро.

— А я тоже мертв? — заплакал Тассельхоф. — Ты сказал, что нет, но я видел свой призрак.

— Ты и мертв, и не мертв, — ответил голос, — но скоро это будет исправлено.

— Прекрати молоть чепуху! — приказал Конундрум. — Ты мне мешаешь.

Тас резко поднял голову и уставился на гнома, который, оставив свою работу, подошел к нему.

— Разве ты не понимаешь, что я занят? Сначала ты стонешь, потом рычишь, а теперь еще и болтаешь сам с собой. Я не могу работать в таких условиях!

— Извини, — сказал Тассельхоф.

Конундрум неодобрительно покачал головой и вернулся к изучению устройства для перемещений во времени.

— Я думаю, что это должно быть здесь, — бормотал гном. — Точно. А цепь крепится сюда и наматывается вот так. Нет, не так. Она должна... Пожалуй, сначала нужно прикрепить вот это. — Конундрум взял один из драгоценных камней и приладил его на нужное место. — Теперь мне требуется еще парочка таких же красных штучек. — Он начал разбирать камни.

«Совсем как Гнимш, тот, первый гном», — уныло подумал Тас.

Прошлое, которого никогда не существовало. Будущее, принадлежавшее обладателю таинственного голоса.

«Может быть, я просто заснул, — пытался успокоить себя Тассельхоф, — и увидел страшный сон. Ведь если бы Золотая Луна умерла, я бы знал об этом — у меня защемило бы сердце. Однако пока я ничего не чувствую. Хотя дышать трудновато».

Непоседа поднялся.

— Тебе не кажется, что здесь душно, Конундрум? Мне кажется, что душно, — ответил он сам себе, поскольку гном не обращал на него никакого внимании. — В этих Башнях Высшего Волшебства всегда душно, — добавил Тас, продолжая разговаривать сам с собой, ибо слышать свой собственный голос было приятнее, чем тот, другой. — А все из-за летучих мышей, крыс и старых запыленных книг. Трещины в стенах не пропускают сюда достаточно воздуха. Интересно, Даламар сильно расстроится, если я разобью окно?

Кендер посмотрел по сторонам, прикидывая, чем бы запустить в оконное стекло. На одном из столиков он увидел небольшую бронзовую статуэтку в виде девушки-эльфа с букетом цветов в руках. Судя по толстому слою пыли, она простояла на одном месте не меньше столетия, и это укрепило Тассельхофа во мнении, что немного свежих впечатлений ей не повредит. Он взял статуэтку со стола и уже занес ее над головой, собираясь швырнуть в окно, когда вдруг с улицы донеслись чьи-то голоса.

Радуясь тому, что голоса прозвучали снаружи, а не изнутри него, Тас опустил руку с бронзовой фигуркой и заинтересованно уставился в окно.

Рыцари Тьмы, приехавшие верхом, привезли с собой повозку, на которой находилось ложе, выложенное соломой. Они не спешили слезать с коней и с опаской поглядывали на окружавшие их темные деревья. Лошади беспокойно переступали на месте. Среди древесных стволов виднелись души мертвецов, похожие на клочья тумана. Тассельхофу было интересно, могли ли всадники видеть эти души. Лично он хотел бы утратить эту способность, а пока что ему оставалось просто не смотреть в сторону умерших, дабы невзначай не увидеть вновь собственный дух.

И мертв, и не мертв.

Кендер глянул через плечо на Конундрума, с головой ушедшего в работу и отвлекавшегося лишь на краткие комментарии, которые гном адресовал самому себе.

— Ну и ну, сколько Рыцарей Тьмы понаехало! — воскликнул Тас. — Хотел бы я знать, зачем они сюда явились. Тебе это не интересно, Конундрум?

Гном что-то пробубнил, не отрываясь от своего занятия. Определенно, до завершения его труда оставалось совсем немного времени.

— Твоя работа может и подождать. Разве тебе не хочется немножко отдохнуть и взглянуть на Рыцарей Тьмы? — спросил Непоседа.

— Нет, — буркнул Конундрум, давая самый краткий в гномьей истории ответ.

Тас вздохнул. Они с гномом прибыли в Башню Высшего Волшебства вместе с давним другом кендера — Золотой Луной. Она сказала Даламару, что в Башне у нее назначена встреча, и тот куда-то увел Золотую Луну, велев Палину поместить Таса и гнома в комнату, в которой им предстояло провести гораздо больше времени, нежели они предполагали. Тогда-то эльф и спросил Палина: «Понимаете ли вы всю значимость гнома?»

Палин запер их и наложил на дверь заклятие. Об этом Тассельхоф догадался после того, как не смог взломать замок, а от отца он уже знал, что только заговоренные замки могли устоять против кендерских отмычек.

Пока Тас стоял у окна и глазел на рыцарей, с явной неохотой чего-то ждавших, на него вдруг снизошла идея. Причем снизошла она настолько стремительно, что кендер поспешил проверить свободной рукой, не оставила ли эта идея шишки на его голове. Не обнаружив там ничего подозрительного, он исподлобья посмотрел на гнома. Устройство выглядело почти готовым. Оставалось приладить всего несколько деталей, но, судя по их крошечным размерам, они не представляли особой важности.

Теперь, когда у него появился план, Тассельхоф почувствовал себя значительно лучше. Он с удовольствием вернулся к своим наблюдениям за событиями, которые разворачивались снаружи, и вскоре его любопытный взор был вознагражден, ибо из Башни показался минотавр. Глядя вниз с большой высоты, Тас увидел самую его макушку и быстренько прикинул, что если он пульнет бронзовым эльфом незамедлительно, то сумеет угодить в нее.

Эта сладкая мысль сразу отодвинула все прочие на задний план, но тут из Башни строем вышел отряд Рыцарей Тьмы. Они несли тело, накрытое черной тканью.

Тассельхоф смотрел вниз, так сильно прижавшись к оконному стеклу, что в конце концов услышал протестующий хруст собственного носового хрящика. Тем временем меж кипарисами поднялся ветер, и его порыв откинул покрывало с лица умершего.

Тас узнал Даламара.

Руки Таса опустились, и статуэтка со звоном упала на пол.

Конундрум поднял голову.

— Ты что сегодня вытворяешь? — возмутился он. — Из-за тебя я уронил винтик!

В это время другой отряд Рыцарей Тьмы вынес еще одно тело.

Ветер усиливался, и, когда небрежно накинутое на труп покрывало слетело наземь, на кендера глянули застывшие глаза Палина. Одежда мага была залита кровью.

— Что я натворил! — зарыдал Тассельхоф, не в силах справиться с охватившим его чувством вины. — Если бы я отправился в прошлое, где мне и надлежит быть, Палин и Даламар не погибли бы!

— Я чувствую запах дыма, — оживился Конундрум, потянув носом воздух. — Это напоминает мне о доме, — сообщил он и снова погрузился в работу.

Тас печально смотрел в окно. У подножия Башни Рыцари Тьмы разводили огонь с помощью кипарисовых веток и поленьев. Сухое дерево быстро занималось, и дым валил вверх, расползаясь по каменной стене, словно ядовитый плющ. Тассельхоф понял, что это погребальный костер.

— Конундрум, — тихо позвал он, — как у тебя дела с артефактом? Ты уже починил его?

— Артефакт? У меня нет времени на артефакты, — важно ответил гном. — Но если ты говоришь об этом хитроумном изобретении, то оно готово.

— Хорошо, — вздохнул Тас.

Между тем из Башни показался еще один Рыцарь Тьмы — девушка с коротко стриженными рыжими волосами. Тассельхоф уже видел ее раньше, только не мог припомнить, где именно.

Она также несла на руках чье-то тело, ступая медленно и величественно. По команде минотавра остальные рыцари оставили свои занятия и встали, склонив перед ней головы.

Девушка все так же медленно проследовала к повозке. Кендеру очень хотелось узнать, кого она несла, но ее загородила широкая спина минотавра. Бережно опустив свою ношу на приготовленное ложе, девушка отошла, и тут Тас получил наконец возможность рассмотреть все как следует.

До этого ему казалось, что воительница несла другого рыцаря, возможно, раненого. Однако сейчас он с изумлением увидел в повозке старую женщину и сразу понял, что она тоже мертва. Жалость, которую Тассельхоф почувствовал к усопшей, тут же смешалась с острым желанием узнать, кто она. Возможно, она приходилась родственницей рыжеволосой девушке-рыцарю, поскольку та очень бережно расправила белые одежды умершей, а затем принялась расчесывать пальцами ее длинные, распущенные седые волосы.

— Так Золотая Луна когда-то причесывала меня, Галдар, — сказала она.

Ее слова прозвучали слишком отчетливо для внимательных ушей Таса.

— Золотая Луна! — Кендер ощутил комок в горле. — Она мертва! Как Карамон и Палин... Все, кого я любил, мертвы, и это произошло по моей вине! Это я должен быть мертв!

Лошади, запряженные в повозку, беспокойно переступали с места на место, словно им не терпелось покинуть окрестности зловещей Башни. Тассельхоф снова взглянул на устройство: гному оставалось приладить всего два крошечных камешка.

— Зачем мы пришли сюда, Мина? — раздался грубый голос минотавра. — Ты покорила Солант и задала хорошую трепку соламнийцам, заставив их разбежаться по домам с криком «Мама!». Соламнийский народ теперь твой. Ты добилась того, о чем другие могли только мечтать...

— Не совсем так, Галдар, — поправила его Мина. — Нам еще предстоит покорить Оплот. Причем мы должны войти в него до наступления Праздника Ока.

— Праздник? — Минотавр наморщил лоб. — Праздник Ока... Клянусь своими рогами, я совсем забыл об этой старинной традиции. — Он ухмыльнулся. — Ты такая юная, Мина, — откуда столь поразительная осведомленность? Праздник Ока не отмечался со времени исчезновения трех лун.

— Золотая Луна рассказывала мне о том, как он возник, — поведала Мина, нежно поглаживая щеку умершей. — Все началось с того, что однажды ночью три луны — красная, белая и черная — сошлись вместе, выстроив на небесах огромный, широко раскрытый глаз. Жаль, я его не видела.

— Насколько я знаю, смертные ударились после случившегося в буйное веселье. Мой же народ отнесся к той ночи с глубоким почтением, — сообщил Галдар, — потому что мы считали лунный глаз оком Саргаса, нашего Бога. Бывшего Бога, — поспешил он добавить, с опаской взглянув на Мину. — И все же, какое отношение имеет забытый всеми праздник к завоеванию Оплота? Три луны канули в прошлое, и Око Богов вместе с ними.

— Праздник состоится, Галдар, — заверила его Мина. — Праздник Нового Ока, Единого Ока. Мы отпразднуем это событие в Храме Хьюрзида.

— Но Храм Хьюрзида расположен в Оплоте, — изумился Галдар. — А мы сейчас находимся на другом краю материка, не говоря уже о том, что сам Оплот остается во власти Соламнийских Рыцарей. Когда должен состояться праздник?

— В назначенное время, — ответила Мина. — После того, как будет воздвигнут тотем и красный дракон падет с небес.

— Гм, — хмыкнул минотавр. — В таком случае мы должны сейчас вести нашу армию на Оплот, а не торчать без дела в каком-то гиблом месте. — Он бросил на Башню неприязненный взгляд. — Вот только я сомневаюсь, что нам удастся двигаться достаточно быстро с этой повозкой.

Пламя костра гудело и трещало, обугливая своими длинными языками стену Башни. Едкий дым уже измучил Галдара, заставляя его беспрестанно моргать слезившимися глазами, а теперь добрался и до каморки наверху. Тассельхоф закашлялся и закрыл лицо руками.

— В ночь Праздника Нового Ока я должна буду доставить тело Золотой Луны, принцессы Кве-Шу, хранительницы голубого хрустального жезла, в Оплот, в Храм Хьюрзида. Там свершится великое чудо, Галдар. Ничто не сможет стать нам обузой в пути, ибо об этом позаботится Единый Бог.

Мина распростерла руки над телом Золотой Луны и начала молиться. Ее ладони вспыхнули желто-оранжевым светом, в котором Тас надеялся увидеть что-нибудь интересное, но сияние ослепило его, словно тысяча сверкающих осколков, причинив глазам кендера сильную боль. Тассельхоф крепко зажмурился, но и через плотно сомкнутые веки это колдовское сияние продолжало мучить его.

Мина закончила молиться, и свечение медленно погасло. Тассельхоф открыл глаза.

Тело Золотой Луны лежало в янтарном саркофаге; оно снова стало молодым и прекрасным. На ней были такие же белые одежды, какие она носила при жизни, ее волосы поблескивали золотыми и серебряными нитями.

Глядя на Золотую Луну, Тас почувствовал предательский комок в горле. Затем комок сменился приступом дурноты, и кендер ухватился рукой за подоконник, чтобы не упасть.

— Ты не поскупилась на гроб, Мина, — сказал Галдар, и в его голосе послышалась озлобленность. — Вот только что ты собираешься с ним делать? Тащить за собой в повозке как памятник Единому Богу? Или выставлять на обозрение толпы? Мы — солдаты, а не жрецы, и нам пред стоит война.

Мина пронзила Галдара взглядом. Она молчала, но это было страшное молчание, ибо, подобно хищной утробе, оно поглотило все цвета и звуки, и казалось, что даже воздух начал стремительно таять, не выдержав обрушившейся на него тишины. Галдар жалобно съежился.

— Прости меня, Мина, — промямлил он. — Я не хотел...

— Твое счастье, что я тебя знаю, Галдар, — ответила она. — И не цепляюсь к словам, которые ты произносишь необдуманно. Однако не заходи слишком далеко. Золотая Луна значит для меня больше, чем мать, и все, что я сделала во имя Единого Бога, я сделала ради нее.

Мина подошла к саркофагу и склонилась над застывшим, безмятежным лицом своей приемной матери.

— Ты рассказывала мне об ушедших Богах, и я отправилась на их поиски — ради тебя! — Голос Мины дрожал. — Я привела к тебе Единого Бога, мама, и Он вернул твою молодость и красоту. Я думала, ты примешь столь ценный дар с радостью. Что я сделала не так? Не понимаю... — Мина гладила янтарную поверхность саркофага, словно это было одеяло, на котором она хотела разгладить складки. Девушка казалась растерянной. — Ты изменишь свое решение, мама. Рано или поздно ты поймешь...

— Мина, — пробормотал Галдар смущенно, — я не знал. Мне очень жаль.

Она молча кивнула.

Галдар кашлянул.

— Что прикажешь делать с кендером?

— С кендером? — повторила Мина. Казалось, до нее не дошел смысл вопроса.

— С кендером и его магическим устройством. Ты говорила, они находятся в Башне.

Мина подняла заплаканное лицо.

— Кендер... — Она не услышала собственный голос и нахмурилась: — Ах да, конечно. Ступай и приведи его сюда. Только поторопись.

— А ты не знаешь, где он? — осторожно поинтересовался Галдар. — Башня огромна, и комнат в ней — великое множество.

Мина подняла голову и сразу же указала на окно Тассельхофа.

— Конундрум, — позвал Тас и не узнал собственного голоса: казалось, этот голос принадлежал не ему, а кому-то совсем другому, причем насмерть перепуганному. — Мы должны выбираться отсюда. Немедленно!

— А оно как раз готово, — с гордостью сообщил гном, указывая на устройство для перемещений во времени.

— Ты уверен, что починил его? — с беспокойством спросил Тассельхоф. Он уже слышал шаги на лестнице — во всяком случае, так ему казалось.

— Естественно, — надулся Конундрум. — Оно теперь как новенькое. Кстати, а для чего это изобретение служило, пока не сломалось?

Тас, воодушевившийся было при первых словах гнома, снова пал духом.

— Как ты можешь быть уверен в исправности устройства, если не знаешь, для чего оно предназначено? — Теперь он уже определенно слышал шаги. — Ладно, давай его сюда. Быстро!

Дверной замок был заговорен Палином, но маг покинул мир живых, и с его смертью наложенное им заклинание скорее всего утратило свою силу.

С лестницы тем временем уже доносилось тяжелое дыхание приближавшегося минотавра.

— Сначала я принял его за картофелерезку, — поведал Конундрум. Он потряс устройство, ответившее ему перезвоном цепочек. — Но картофелерезка намного крупнее да и устроена по-другому. Тогда я подумал, что данная вещь является...

— «Данная вещь является», — передразнил Тассельхоф гнома, — устройством для перемещений во времени. И именно это я сейчас собираюсь сделать, Конундрум. Я отправляюсь в прошлое и не могу взять тебя с собой, так как попаду во времена Войны с Хаосом, чтобы занять свое мокрое место под ногой исполина. Понимаешь, по моей вине погибли все, кого я любил, и мое возвращение — единственный способ вернуть их к жизни. Правда, сам я умру, но я ведь и так уже мертв...

— ...теркой для сыра, — продолжал Конундрум, задумчиво разглядывая артефакт. — Впрочем, если внести сюда кое-какие изменения, то могла бы получиться мясорубка или...

— Ладно, забудь, — сказал Тас и постарался вдохнуть как можно больше воздуха, словно это могло придать ему храбрости. — Просто дай сюда устройство. Мне совсем не хочется оставлять тебя здесь, в Башне Высшего Волшебства, вместе со свирепым минотавром и Рыцарями Тьмы, но с моей смертью они исчезнут отсюда. Да отдашь ты наконец устройство?

Шаги снаружи смолкли, однако тяжелое дыхание все еще доносилось. Очевидно, устав подниматься по крутым и опасным ступенькам, минотавр остановился, чтобы перевести дух.

— Сочетание удочки и колодки для обуви? — добрался уже до самых немыслимых предположений Конундрум.

Шаги минотавра возобновились. Гном израсходовал весь запас кендерского терпения, и Тассельхоф рванулся к устройству.

— Отдай!

— А вдруг ты его снова разобьешь? — возразил Конундрум, отодвигая свое сокровище от греха подальше.

— Не разобью! — поклялся Тас. Изловчившись, он неожиданно прыгнул на гнома и вырвал артефакт у него из рук. — Если ты будешь наблюдать за мной внимательно, то поймешь наконец, что это такое, — пробормотал он.

Держа устройство в руке, Тассельхоф прочел короткую молитву собственного сочинения:

— Наверное, ты не слышишь меня, Фисбен.... А может, просто не желаешь слышать, ибо я разочаровал тебя. Мне так жаль. Правда, жаль. — Слезы выступили у Непоседы на глазах. — Я ведь не мог предвидеть последствий своего путешествия. Мне просто хотелось выступить на похоронах Карамона и рассказать всем, каким хорошим другом он был. Но я не хотел стать причиной столь ужасных бед. Правда, не хотел! И если ты сейчас поможешь мне вернуться назад, к моменту моей смерти, я обещаю безропотно принять ее.

— С этой штукой ничего не происходит, — недовольно заметил Конундрум. — Может, ты забыл включить ее?

Шаги на лестнице звучали уже совсем близко, и Тас поднял устройство над головой.

— Слова заклинания. Я должен произнести слова заклинания. Я их знаю, — с шумом выдохнул кендер. — Они начинаются... они начинаются... Твое время — твое... По нему ты путешествуешь... Нет, не так. Идешь. По нему ты идешь... и что-то... что-то там течет.

Пол уже начал дрожать под тяжелыми шагами минотавра.

Капли пота выступили у Тассельхофа на лбу. Он еще раз шумно выдохнул и взглянул на устройство, словно оно могло ему чем-то помочь. Однако помощи не последовало, и кендер принялся яростно трясти артефакт.

— Теперь мне понятно, как оно сломалось, — проворчал гном. — И долго еще все это будет продолжаться? Я слышу, кто-то приближается.

— Крепко держи его начало и окажешься в конце. Нет, неправильно, — простонал Тас. — Все, все неправильно! Я не могу вспомнить слова! Что со мной происходит? Я же знал их наизусть и мог повторить все заклинание, стоя на голове. Фисбен как-то заставил меня это сделать...

Раздался тяжелый удар в дверь. Очевидно, минотавр решил выбить ее плечом.

— Да, он заставил меня произнести заклинание, стоя на голове. Я никогда не забуду тот чудесный летний день. Мы находились на зеленом лугу, и небо было такое синее, а по нему плыли пушистые белые облака, и птицы пели, и Фисбен тоже, пока я его не попросил не...

Последовал еще один удар, и дверь затрещала.

Твое время — это твоя собственность.

Сквозь него ты идешь,

Его течение ты видишь.

Вихрем времени сквозь вечность.

Преград нет его потоку.

Крепко держи его начала и концы,

Соедини их своей рукой.

Все, что было утрачено, будет возвращено.

Предназначенное тебе свершится.

Слова вдруг легко всплыли в сознании Тассельхофа, наполнив его теплом того солнечного дня. Он не знал, откуда они взялись, и, по правде говоря, не испытывал ни малейшего желания задерживаться, чтобы выяснить это.

Устройство начало ярко сверкать, заиграв всеми своими драгоценными камнями.

Последним ощущением, запомнившимся Тасу, стало неожиданное прикосновение чьей-то руки. Последним, что он услышал, был голос Конундрума, кричавшего в панике: «Подожди, один винтик окрутился!»

А потом все ощущения и звуки потонули в закружившемся магическом вихре.

3. Наказание за оплошность

— Кендер исчез, — доложил Галдар, воротившись из Башни.

— Исчез? — Мина отвела взгляд от янтарного саркофага с телом Золотой Луны и внимательно посмотрела на минотавра. — О чем ты говоришь? Это невозможно. Как он мог исчезнуть...

Внезапно она вскрикнула от боли. Боль стала быстро усиливаться, и Мина упала на колени, судорожно вонзая ногти в тело. Через мгновение она билась в агонии.

— Мина! — закричал встревоженный Галдар. Он беспомощно засуетился вокруг нее. — Что с тобой? Ты ранена? Ответь мне!

Но она лишь стонала и извивалась, не в состоянии ответить что-либо.

Галдар посмотрел на рыцарей, стоявших вокруг.

— Вы должны были охранять ее! Какой враг это сделал?

— Клянусь, Галдар! — воскликнул один из нераканцев. — Никто даже не приближался к ней!

— Мина, — взывал минотавр, склонившись над своей повелительницей, — скажи мне, где у тебя болит?

Задрожав от напряжения, Мина наконец прижала руку к сердцу, укрытому под черной кольчугой.

— Я совершила ошибку! — Ее искусанные от боли губы кровоточили. — И вот... мое наказание.

Девушка стояла на коленях, уронив голову на грудь, и с силой сжимала руки в безуспешной попытке справиться с болью. Струйки пота катились по ее лицу, а тело сотрясалось, как от сильного озноба.

— Прости меня! — выдавила она, выплевывая слова вместе с кровью. — Я подвела Тебя. Я забыла о долге. Клянусь своей душой, это больше не повторится!

Болезненные спазмы неожиданно прекратились. Мина судорожно перевела дыхание и вскоре, сделав несколько глубоких вдохов, смогла подняться на ноги.

Рыцари вокруг замерли в тревожном ожидании.

— Угроза миновала, — сказал им Галдар. — Возвращайтесь к своим обязанностям.

Оглядываясь, воины разошлись по местам. Поддерживаемая минотавром, Мина сделала несколько осторожных шагов.

— Что с тобой случилось? — спросил он, глядя на нее с беспокойством. — Ты говорила о наказании. Кто наказал тебя и за какую провинность?

— Единый Бог, — ответила Мина. Она еще не оправилась от пережитого потрясения, и ее янтарные глаза казались серыми. — Я не смогла выполнить свой долг. Кендер очень важен для нас, и в первую очередь мне следовало заняться именно им. Но я... — Девушка облизала свои окровавленные, распухшие губы. — Но я так хотела увидеть маму, что совсем забыла о нем. А теперь он исчез, и виновата в этом я.

— И Единый Бог сотворил с тобой это? — переспросил изумленный минотавр. В его голосе почувствовалась гневная дрожь. — Он причинил тебе такую боль?

— Я заслужила подобное наказание, Галдар, и потому воспринимаю его как должное. Боль, перенесенная мною, — ничто по сравнению с тем ударом, который я невольно нанесла Единому Богу.

Однако минотавр, услышав такое объяснение, нахмурился и покачал головой.

— Да ладно, Галдар, — вздохнула Мина, — не говори мне, что в детстве ты не получал колотушек от своего отца или что в молодости тебе ни разу не попало от твоего командира. Но ты ведь не считаешь их жестокими и правильно делаешь, ибо они наказывали тебя ради твоего же блага.

— Это не одно и то же, — прохрипел минотавр. Он уже знал, что никогда не забудет того, как Мина — Повелительница Ночи, стоявшая во главе победоносной армии, — ползала на коленях в грязи, корчась от немыслимой боли.

— Это абсолютно одно и то же, — мягко возразила Мина. — Мы все — дети Единого Бога. Он просто учит нас чтить свой долг.

Галдар не нашел, что ей ответить, и девушка расценила его молчание как согласие с ее словами.

— Возьми несколько человек. Обыщите все помещения Башни. Убедитесь, что кендер не спрятался в одном из них. А пока вы будете его искать, мы предадим огню тела погибших.

— Мне обязательно возвращаться туда? — буркнул Галдар, уже не пытаясь скрыть свое недовольство.

— А в чем дело? Ты чего-то боишься?

— О, ничего, что принадлежит миру живых. — Он угрюмо покосился в сторону Башни.

— Не бойся, Галдар. — Мина бросила небрежный взгляд на мертвых магов, которых уже волокли на погребальный костер. — Их души не смогут причинить тебе вреда. Они отправляются служить Единому Богу.

Небеса были наполнены светом. Далекий и таинственный, этот свет был настолько ярким, что солнце померкло бы на его фоне, окажись оно рядом. Но если солнце не позволяло глазам Даламара долго любоваться своими лучами, то на свет, струившийся сейчас с неба, эльф мог бы смотреть бесконечно. Смотреть и думать о том, чем он был и чем стал, осознав наконец всю суетность своего прежнего бытия.

Однажды, будучи еще совсем маленьким, Даламар взглянул на черное небо своей родины и увидел там серебряную луну. Тогда он принял это светило за игрушку, убранную кем-то на небеса, и загорелся желанием получить ее. Даламар попросил родителей достать ему красавицу луну, а услышав отказ, разрыдался от обиды и разочарования. Сейчас он испытывал похожее чувство и невыразимо страдал оттого, что столь прекрасный свет был для него недосягаем: преграда, тонкая, как осенняя паутина, но прочная, как адамант, стояла у эльфа на пути. Этой преградой являлась стена, отделявшая один мир от другого.

Даламар оказался не единственным узником, томившимся здесь, — множество других мертвых душ беспокойно носились по своей темнице, с жадностью взирая на лучезарное чудо, но будучи не в состоянии достичь его.

«Свет небес так красив, — услышал эльф чей-то чарующий голос. — Это свет высшего царства, следующая обитель твоей души в ее долгом путешествии. Я освобожу тебя и позволю тебе отправиться туда. Но сначала ты должен кое-что принести мне».

О, он послушается. Он сделает все возможное и невозможное, лишь бы только выбраться отсюда. Даламар взглянул на Башню Высшего Волшебства и почувствовал, что при жизни имел к ней какое-то отношение. Теперь это кануло в прошлое. Воистину Башня являлась средоточием магической энергии — эльф видел, как та потоками золотой пыли струится меж серых камней величественного строения, еще совсем недавно служившего ему домом.

Река мертвых принимала растерянные души в свои воды и уносила их в осиротевшую Башню. Даламар в последний раз посмотрел на чудесный свет и чуть не заплакал от острой тоски по нему. Он погрузился в реку и уже почти достиг входа, когда его вдруг крепко схватила чья-то рука и сердитый голос прошипел ему: «Остановись!»

— Остановитесь! — крикнула Мина. — Я приказываю! Не сжигайте их. Я передумала.

Рыцари опустили тела на землю и недоуменно переглянулись. Они не могли припомнить, чтобы Мина когда-нибудь меняла принятое решение, и потому отнеслись к ее поступку неодобрительно. Как, впрочем, и к наказанию, наложенному на Мину Единым Богом, ибо Единый Бог был где-то далеко, а Мина — рядом, и это ей они служили, словно божеству.

— Хорошая мысль, Мина, — одобрил Галдар, выходя из Башни. Он со злобой посмотрел на мертвых магов. — Оставим двуногих стервятников на растерзание крылатым. А кендера в Башне нет. Мы обыскали все сверху донизу. Так что давайте-ка выбираться из этого проклятого места.

Пламя яростно трещало, и его дым кружился вокруг Башни подобно тому, как души мертвецов кружили между стволами кипарисовых деревьев. Живым не терпелось покинуть это место, и они считали минуты, остававшиеся до отъезда. Мертвые же не спешили, поскольку идти им было все равно некуда. Но и те, и другие пытались угадать, что будет делать Мина.

Девушка тем временем опустилась на колени рядом с телом Даламара. Одной рукой она крепко сжала медальон, висевший у нее на шее, а вторую положила на рану, которую нанесло магу ее смертоносное копье. Раскрытые глаза эльфа безучастно смотрели вверх.

Мина тихонько запела:

Вернись, душа, вернись,

Руки моей коснись,

Сна оковы скинь,

Бездны мрак покинь.

Холодный труп Даламара потеплел под рукой Мины, его серые щеки порозовели. Губы мага приоткрылись, словно он пытался сделать вдох. Вскоре все его тело зашевелилось и ожило. Лишь глаза эльфа остались глазами мертвеца.

Галдар, наблюдая за действиями Мины, недовольно качал годовой, в то время как рыцари замерли в благоговении — Повелительница часто молилась над телами умерших, однако еще ни разу их не воскрешала, объясняя это тем, что отныне их души будут служить Единому Богу.

— Поднимись, — велела Мина.

Живое тело с мертвыми глазами послушно встало на ноги.

— Ступай к повозке и жди моих приказаний.

Эльф попытался моргнуть, отчего все его тело передернуло.

— Ступай к повозке, — повторила Мина.

С трудом овладев собственным зрением, Даламар наконец взглянул на нее.

— Ты пойдешь туда! — повысила голос Мина. — И сделаешь все, что я тебе прикажу. В противном случае я тебя уничтожу. О, я говорю не о твоем теле. Расстаться с этим куском мяса — не такая уж большая потеря. Я уничтожу твою душу!

Труп содрогнулся и после некоторого колебания зашаркал к повозке. Большинство рыцарей поспешили убраться с его пути. Некоторые, впрочем, остались на своих местах и даже открыто ухмылялись — слишком уж нелепо выглядело это ходячее существо. Кто-то громко расхохотался.

Галдар, объятый ужасом и отвращением, не видел ни малейшего повода для смеха. Да, он предложил оставить трупы без погребения на растерзание стервятникам — ведь погибшие были колдунами. Но то, что происходило сейчас, ему совсем не нравилось. Минотавр ощущал какую-то смутную тревогу, хотя и не мог сказать, чем именно она вызвана.

— Мина, ты уверена, что это хорошая идея? — поинтересовался он.

Девушка ничего не ответила. Напевая ту же песню над телом второго мага, она положила руку на грудь Палина. Мертвец сел.

— Отправляйся к повозке за своим приятелем, — приказала она.

Палин заморгал. Черты его лица исказились. Он вытянул вперед руки и начал ощупывать ими воздух, словно хотел схватить там нечто, видимое только ему.

— Я уничтожу тебя, — сурово пообещала Мина, — если ты не будешь мне повиноваться.

Мертвец поднялся, продолжая ловить руками воздух. Гримаса, искажавшая лицо мага, говорила о том, что сейчас он испытывал муки гораздо более страшные, чем те, которые терзали его в последние минуты жизни.

— Ступай, — сказала Мина, рукой указывая ему путь.

Палин повиновался. Опустив голову, он пошел по направлению к повозке. Никто не засмеялся на этот раз.

Мина уселась на землю, бледная и изнуренная. Она пережила тяжелый день, принесший ей смерть приемной матери и гнев Единого Бога. Девушка сжалась в комочек. Казалось, силы оставили ее, и Галдар почувствовал жалость. Ему хотелось утешить и поддержать Мину, однако сначала он должен был исполнить свой долг.

— Мина, ты все еще считаешь эту затею удачной? — спросил минотавр так тихо, что никто, кроме нее, не мог услышать его слов. — С нас хватило бы и гроба, который нам предстоит везти через весь Ансалон, а тут еще два этих... существа. — Он не знал, как их называть. — Зачем ты оживила мертвых колдунов? Чем они могут быть нам полезны? — Минотавр нахмурился. — Твои действия смущают наших людей.

Янтарные глаза внимательно посмотрели на него. Лицо Мины было усталым и печальным, но глаза ее оставались такими же ясными, как всегда, и видели Галдара насквозь.

— Мои действия смущают тебя, Галдар.

Минотавр что-то пробурчал, скривив рот.

Мина взглянула в сторону двух мертвецов, которые сидели на краю повозки, уставившись в пустоту.

— Они связаны с кендером.

— Так ты собираешься использовать их в качестве заложников? — Галдар сразу приободрился, ибо такое объяснение показалось ему вполне разумным.

— Да, Галдар, если тебе нравится это слово. Считай их заложниками. Когда мы найдем кендера и его артефакт, маги объяснят мне, как им пользоваться.

— Я приставлю к ним дополнительную стражу.

— В подобных мерах нет необходимости, — пожала плечами Мина. — Наши пленники — всего лишь два ходячих окорока.

Она снова задумчиво посмотрела в их сторону.

— Галдар, что ты сказал бы об армии, состоящей из таких солдат? Подумай: армия, которая повинуется безропотно, не рассуждая. Солдаты, которые воют, не ведая страха. К тому же они наделены сверхъестественной силой, а пав, могут тут же подняться снова. Не об этом ли мечтает любой командир? Имея власть над душами мертвых, мы могли бы посылать их тела на поля сражений... Почему ты молчишь, Галдар?

Галдар не знал, что сказать. Вернее, не знал, как сказать о том, что не может представить себе ничего более омерзительного.

— Приведи мою лошадь, — велела ему Мина. — Пора покинуть это место скорби.

На сей раз минотавр выполнил приказание с явным удовольствием.

Вскочив в седло, Мина заняла место во главе мрачного каравана, а рыцари окружили повозку, образовав почетный караул для умершей. Возница щелкнул хлыстом, и лошади дернулись в своих упряжках. Повозка и ее необычный груз двинулись в путь.

Кипарисовые деревья и души мертвецов расступились перед Миной, открыв путь посреди непроходимого Леса, окружавшего Башню Высшего Волшебства. Время от времени девушка оглядывалась на саркофаг, но дорога была без ухабов, и он оставался на своем месте.

Мертвые чародеи сидели на самом краю повозки, почти касаясь ногами земли, и смотрели невидящими глазами куда-то вдаль. Безжизненные руки магов покоились у них на коленях.

Галдар ехал рядом со своей госпожой. Один раз он вместе с ней оглянулся на повозку и увидел два странные существа, похожие на клочья тумана, которые тянулись вслед за трупами, словно шелковые шлейфы, зацепившиеся за колеса повозки. Это были души Палина и Даламара.

Галдар поспешил отвести взгляд и больше не оборачивался.

4. Гибель Ская

Серебряный дракон не мог сказать, как долго он находился в пещере Ская, могущественного синего дракона: потеряв возможность видеть солнце, Мирроар лишился и чувства времени. Это случилось, когда он попал в великую бурю и услышал голос, показавшийся ему знакомым. Голос тот потребовал, чтобы Мирроар преклонился перед ним, но дракон отказался, и в следующее мгновение в него ударила молния, лишившая несчастного зрения и обезобразившая его черты. После этого Мирроар много месяцев бродил по свету, приняв человеческий облик, ибо слепой человек все-таки может ходить, в то время как незрячий дракон утрачивает способность летать и становится совершенно беспомощным. Наконец он обрел пристанище здесь, в пещере Ская, где его навещали лишь ночь и ее холодные тени.

Итак, слепой гость понятия не имел, сколько времени он провел вместе с синим драконом, мучившимся от жестоких страданий. Может быть, день, а может, и целый год миновал с тех пор, как Скай воззвал к Единому Богу, требуя обещанной награды, а Мирроар стал невольным свидетелем их встречи.

Узнав голос, раздававшийся во время бури, серебряный дракон загорелся желанием получить ответ на вопрос: если это была Такхизис, то что же она делала в мире, который покинули все другие Боги? В конце концов, подумал он, Скай — один из тех, кто может объяснить ему смысл происходившего.

Мирроара также всегда занимало множество вопросов, касавшихся личности Ская. Синекрылый исполин считался самым большим и сильным драконом, когда-либо жившим на Кринне. Поговаривали, что, получив главенство над своими соплеменниками, он присвоил себе право пожирать их, и Мирроару очень хотелось узнать, насколько столь страшные слухи соответствуют действительности.

С великим трудом отыскав пещеру Ская, Мирроар вошел в нее как раз в тот момент, когда хозяин жилища пал жертвой собственной дерзости и вероломства, — Скай хотел убить пришедшую к нему Мину ударом молнии, но ее сверкающие доспехи отразили этот удар, направив его в самого Ская. Огромный синий дракон был тяжело ранен.

Отчаянно желая получить ответ на мучившие его вопросы, Мирроар сделал все возможное, чтобы вылечить поверженного собрата. Увы, ему удалось справиться со своей задачей лишь отчасти: он сохранил Скаю жизнь, однако раны, нанесенные Богом, оказались слишком серьезными, а Мирроар был хотя и драконом, но все же смертным, и вскоре все, чем он еще мог помочь Скаю, свелось к доставке ему питьевой воды.

Скай часто впадал в забытье. Когда же он находился в сознании, Мирроар одолевал его расспросами о Едином Боге, в чьем имени уже не сомневался. Рассказ синего дракона растянулся на очень долгое время, поскольку, обессилев, он не мог рассказать много за один раз.

— Такхизис похитила мир, — прохрипел он как-то, придя в себя. — Похитила и перенесла за тридевять земель от его прежнего места. Она долго вынашивала этот план, а потом, подготовив все необходимое, затаилась в ожидании своего часа.

— Который пробил во время Войны с Хаосом, — заметил Мирроар. Немного помолчав, он вежливо спросил: — Как ты себя чувствуешь?

— Я чувствую приближение смерти, — ответил синий дракон. — Вот и все мои ощущения.

Будь Мирроар человеком, он пустился бы в фальшивые утешения, дабы скрасить последние часы умиравшего Ская. Но Мирроар не мог рассуждать как человек, хотя и ходил в человеческом обличий, а драконы не лгали даже из благих побуждений. К тому же он прекрасно понимал, что такие утешения обычно лишь ласкали слух самих утешителей.

Скай был воином, прошедшим через множество битв, в которых он разил своих недругов направо и налево. Во время Войны Копья Скай и его наездница, зловещая Китиара Ут-Матар, держали в страхе половину Ансалона, а после Войны с Хаосом Скай стал одним из немногих, кто дерзнул противостоять Малис и Берилл — великим чужеземным драконицам. Наконец Скай настолько укрепился в своей власти, что сам занял место среди драконов-правителей. Тогда-то, желая увеличить собственную силу за счет себе подобных, он и начал пожирать других драконов, оставляя лишь их черепа для воздвижения тотема.

Мирроар не мог видеть этот тотем, но всем своим существом ощущал его присутствие и слышал стенания голосов, исходивших из черепов и взывавших о мести. Он не испытывал любви к Скаю и, доведись им встретиться на поле битвы, убил бы его без всякого сожаления. А Скай принял бы такой финал с радостью, потому что драконы не мыслили для себя иной смерти, кроме как пасть в бою, рухнув с небес со следами свежей крови врага на когтях и вкусом пламени на языке. Да, именно так и хотел бы умереть Скай. Но вместо этого он беспомощно лежал в своей пещере, и жизнь вытекала из него медленно и мучительно. Могучие крылья грозного воина оцепенели, а некогда смертоносные когти теперь лишь судорожно царапали каменный пол.

Мирроар решил, что ни один дракон не должен заканчивать свой бренный путь подобным образом. Даже его злейший враг. Мирроар чувствовал себя виноватым перед Скаем — ведь это он вернул его к жизни. Но как еще можно было узнать правду о Едином Боге? И, подавив в себе сострадание к врагу, Мирроар безжалостно продолжил свои расспросы, ибо у Ская уже почти не оставалось времени на ответы.

— Итак, Такхизис придумала план похищения Кринна, — напомнил он во время очередного разговора, — а ты являлся его частью.

Скай захрипел. Мирроар слышал, как извивалось его огромное тело в попытке справиться с приступом боли.

— И самой важной частью... Будь проклят тот день, когда я согласился помогать ей. Это ведь я обнаружил Врата. Наш мир, мир, в котором родился я и мне подобные, не похож на этот. Мы не делили его со слабыми и недолговечными созданиями. Это был мир драконов.

Скаю часто приходилось прерывать свою речь, чтобы перевести дыхание и издать очередной стон. Тем не менее на сей раз он был явно исполнен решимости довести рассказ до конца. Синий дракон говорил очень тихо, но в его голосе Мирроар слышал гнев, напоминавший далекие раскаты грома.

— Мы вели жестокие войны за выживание. Берилл и Малис, которых ты видел здесь, могут показаться тебе огромными и могущественными, но по сравнению с теми, кто правил нашим миром, они — просто жалкие букашки. Однако я забегаю вперед.

Как и многие другие, я видел, что наш мир начал загнивать. Будущее предлагало нашим детям небольшой выбор — поедать себе подобных или же самим оказаться чьей-нибудь пищей. Шел стремительный упадок. Я был не единственным, кто хотел найти пути, ведущие в иные измерения, но стал первым, кому это удалось. Я открыл их с помощью магии и потом не раз прятался в пролегавших между ними незримых переходах, когда меня преследовал кто-нибудь из старших драконов.

Там-то я однажды и столкнулся с Ее Темным Величеством. — Скай заскрежетал зубами, словно представил себе, что растирает ее в порошок. — До этого я никогда не встречался с Богами, не видел никого столь значительного и не ощущал такой силы. Я поклонился и предложил ей свои услуги. Владычицу Тьмы интересовали иные миры. Я не был пленен ею до глубины души, а потому не собирался выкладывать все секреты разом, и все-таки рассказанного мною оказалось достаточно, чтобы об остальном она смогла догадаться сама.

Такхизис привела меня в свой мир, называемый Кринном. Она заявила, что является в нем лишь одним из многочисленных божеств, но зато превосходит всех остальных силой, поэтому другие Боги боятся ее и явно вынашивают у нее за спиной какие-то планы. Такхизис попросила меня помочь ей подняться над ее коварными собратьями, дабы она смогла стать недосягаемой для их козней, и пообещала в случае успеха вручить мне щедрую награду — Кринн вместе со всеми его тщедушными обитателями. Он стал бы моим новым миром, платой за оказанные мною услуги. Нет нужды говорить, что она лгала.

Гнев закипел в душе Мирроара — гнев, вызванный неуемным властолюбием тех, кто ни секунды не думал об участи слабых живых созданий, словно речь шла всего лишь о пылинках. Серебряному дракону стоило большого труда не выплеснуть свою ярость наружу и не уничтожить Ская прежде, чем тот расскажет ему все, что знал о похищении Кринна, и поможет понять суть произошедшего. Никто не мог изменить прошлое, ибо оно уже свершилось, но у Мирроара еще теплилась надежда на спасение будущего.

— Я был тогда молод, — продолжал Скай, — но самые юные из обитателей нашего мира превосходили размером взрослых синих драконов Кринна. Владычица Такхизис дала мне в наездницы Китиару — свою любимицу. Китиара...

Скай замолчал, припоминая ушедшие времена. Послышался его тяжелый вздох.

— Мы не знали поражений. Впервые в жизни я узнал, что выживание — не единственное, ради чего стоит сражаться, что существуют еще честь, радость битвы и славное место в истории. Сначала я презирал хилых местных жителей — людей и всех прочих, не понимая, зачем Боги вообще позволили им появиться на свет. Но вскоре я начал находить некоторых из этих особей очаровательными, особенно Китиару. Отважная и не ведавшая сомнений, она всегда точно знала, чего хотела и как достичь желаемого. О, какая Богиня из нее бы получилась! — Скай замолчал, пытаясь отдышаться. — Я увижу ее снова. Я знаю. Мы еще взлетим навстречу славе...

— Значит, ты продолжал служить Такхизис, — сказал Мирроар, возвращая Ская к главной теме его рассказа, — и проторил пути, по которым она пробралась сюда, в эту часть мироздания?

— Да. Я все для нее подготовил. Ей оставалось только выждать удобный момент.

— Но Войну с Хаосом она, конечно, не могла предвидеть? Или... — Ужасная мысль вдруг пришла Мирроару в голову. — Или Война тоже являлась частью ее интриги?

Скай презрительно фыркнул.

— Может, Такхизис, и умна, но не до такой степени. Хотя она, конечно, могла догадываться о том, что Хаос заперт внутри Серой Драгоценности. В таком случае ей оставалось лишь подождать, пока какой-нибудь глупец не освободит его. Впрочем, если бы этого не случилось, Владычица нашла бы другие способы.

Как я уже говорил, она выжидала удобный момент, а Война с Хаосом вложила ей карты в руки. Теперь все было готово, и Такхизис изобразила уход от мирских дел, бросив на произвол судьбы всех, кто на нее рассчитывал. Она поступила так, чтобы сохранить свои силы для выполнения той грандиозной задачи, которая ждала ее впереди.

Наконец час Владычицы Тьмы пробил. В момент поражения Хаоса высвободилось огромное количество энергии. Такхизис завладела этой энергией, сорвала с ее помощью Кринн с его исконного места, перенесла по магическим переходам, открытым мною, и установила здесь, на краю Вселенной. Она проделала все так быстро, что никто ничего не заметил. Боги, втянутые в отчаянную битву за выживание, сначала даже не догадывались о ее замысле, а потом, ослабленные, уже не могли помешать его осуществлению. Такхизис увела мир прямо из-под носа у Богов и надежно спрятала от их глаз. Все пошло точно по ее плану. Лишившись небесного покровительства, люди впали в смятение и отчаяние. Правда, сама Такхизис тоже изрядно выдохлась, пока воплощала свой план в действие, и теперь не очень-то годилась на роль единовластной правительницы Кринна. Ей требовалось длительное время для отдыха и восстановления утраченных сил. Однако это совсем не беспокоило Ее Темное Величество — она понимала, что чем дольше люди лишены защиты Богов, тем сильнее они нуждаются в ней и тем более благоговейно встретят нового Бога, когда он наконец спустится в мир. Но кое в чем она просчиталась.

— Малис, — подсказал Мирроар, — Берилл и остальные драконы.

— Да. Их очень заинтересовала диковинная игрушка, свалившаяся на них непонятно откуда. Уставшие от бесконечных битв за выживание в своем мире, они с радостью вцепились в новый. А Такхизис не оставалось ничего иного, кроме как в беспомощной злобе наблюдать за новоиспеченными хозяевами и лживо уверять меня, что скоро ее силы восстановятся и тогда она уничтожит всех самозванцев и отдаст Кринн мне. В течение какого-то времени я еще верил ей, но годы летели, а Малистрикс, Берилл и их соплеменники становились лишь сильнее. Они убивали криннских драконов, пожирали их и воздвигали тотемы из черепов своих жертв, в то время как Владычица Тьмы хранила молчание. Этот мир начал вырождаться, подобно моей покинутой родине. Я все чаще стал вспоминать Китиару и наше славное прошлое. Мне больше не хотелось иметь ничего общего ни с моим собственным племенем, ни с маленькими паршивцами, населявшими Кринн, и однажды я отправился к Такхизис, чтобы потребовать обещанной платы. «Оставь свой мир себе, — заявил я ей. — Мне он не нужен. Я не желаю им править. Верни мне Китиару. Мы уйдем отсюда по магическим коридорам и найдем другой мир, где нас встретит настоящая слава».

Такхизис пообещала выполнить мою просьбу. Она сказала, что я найду душу Китиары в месте, называемом Мглою. Я видел эту Мглу. Я посещал ее. Во всяком случае, мне так казалось. — Из легких Ская донесся страшный хрип. — Остальное ты уже знаешь. Ты видел Мину — нового прихвостня Владычицы Тьмы — и слышал ее слова о том, что меня предали.

— Но ведь это ты был предателем. По крайней мере, все так думали.

— С момента окончания Войны с Хаосом все думали и видели только то, что играло на руку силам Тьмы.

Скай замолчал, погрузившись в раздумья о содеянном. Судя по его затрудненному дыханию, ему оставалось жить считанные часы, и оба дракона это понимали. Скай умирал от ран — телесных и душевных — и, наверное, сам не знал, какие из них мучили его сильнее.

Серебряный дракон сменил тему разговора, пытаясь привлечь внимание Ская.

— Итак, перед Ее Темным Величеством возникла новая угроза — великие драконы.

— Великие драконы... — прохрипел Скай. — Да, они действительно стали для нее большой проблемой. Такхизис надеялась на продолжение жестоких междоусобных войн, в которых воюющие стороны рано или поздно истребили бы друг друга, но вместо этого драконы вдруг заключили перемирие, а вслед за ним объявили и об окончании войны. Люди воспряли духом, и Владычица Тьмы испугалась, что скоро жители Кринна начнут (а некоторые уже начали) служить могучим драконицам и тогда новый Бог будет никому не нужен. Однако она еще не успела набраться сил и не могла открыто выступить против своих врагов. Нужно было срочно искать другой выход, и тут Ее Темное Величество превзошла саму себя. Видишь ли, Такхизис давно уже знала об огромном количестве энергии, покидавшей Кринн вместе с душами умерших, и страстно желала получить к ней доступ. В конце концов она нашла способ удерживать эти души в пределах нашего мира, а вместе с тем приобрела и возможность повелевать ими. Такхизис заставила мертвых похитить стихийную магию природы и передать ее ей. Вскоре, напитавшись бесценным даром, силы Такхизис полностью восстановились, и однажды ночью Владычица Тьмы вернулась в мир, вызвав великую бурю.

— Да, — подтвердил Мирроар, — она говорила со мной. Такхизис велела мне вступить в ее легионы и служить ей как Богу. Возможно, я так и сделал бы, но что-то удержало меня. Разум мой не мог узнать ее голос, но мое сердце узнало его. А потом она покарала меня. Я...

Он замолчал. Скай вдруг начал извиваться, пытаясь приподнять свое массивное тело с каменного пола.

— Что с тобой? Почему ты пытаешься встать?

— Тебе лучше спрятаться, — ответил Скай, продолжая отчаянные попытки приобрести контроль над собственным телом. — Малис приближается.

— Малис! — повторил встревоженный Мирроар.

— Она уже знает, что я умираю. Должно быть, ее известили о случившемся трусливые подхалимы, бывшие моими слугами. Великая стервятница идет сюда, чтобы забрать мой тотем. И я должен молча смотреть на подобную наглость! С меня хватит и Такхизис, которая попользовалась им для своих нужд. Я знаю, Малис ждет не дождется, когда я умру. Так пусть это красное чудовище подойдет поближе. Я покажу ей, чего стоит мой последний вздох!

Мирроар был уверен, что Скай бредит. Тем не менее его совет спрятаться показался серебряному дракону вполне разумным. Мирроар ненавидел и презирал красную драконицу всеми силами души, однако не рискнул бы схватиться с ней, даже будучи зрячим, — слишком часто ему доводилось видеть, как другие драконы заканчивали свою жизнь в мощных челюстях Малис или сгорали в ее ужасающем пламени. Одной лишь храбрости было недостаточно, чтобы сражаться на равных с подобным существом. Самый большой и сильный из драконов Кринна не пожелал бы вступить в схватку с Малистрикс, и даже Боги не захотели бы встретиться с нею!

Серебряный дракон принял человеческое обличив и сразу почувствовал себя очень слабым и уязвимым в теле с мягкой кожей, тонкими костями и хлипкой мускулатурой. Но зато теперь он мог двигаться. Мирроар решил забраться подальше от входа и спрятаться в глубоких лабиринтах пещеры.

Он ощупью пробирался вдоль массивного туловища Ская, когда его рука вдруг наткнулась на что-то гладкое и холодное — это был тотем синего дракона, сделанный из черепов его жертв. Поняв, к чему он прикоснулся, Мирроар вздрогнул и от отвращения так быстро убрал руку, что потерял равновесие и налетел на стену. С трудом удержавшись на ногах, он двинулся дальше.

— Подожди. — Шипение Ская эхом пронеслось по темным коридорам. — Ты оказал мне услугу. Благодаря тебе я не закончу свою жизнь в грязных лапах Малис. У меня появился шанс умереть со всем сохранившимся у меня достоинством. Теперь я тоже хочу оказать тебе услугу. Ты искал своих соплеменников — серебряных и золотых драконов, но не нашел их, верно?

У Мирроара не было ни малейшего желания признавать это даже перед умирающим. Ничего не ответив, он продолжил пробираться вдоль стены.

— Металлические драконы не бежали в страхе, — донеслись до него слова Ская. — Когда Владычица Тьмы обратилась к ним в ночь великой бури, они узнали в ней Такхизис и, поняв, что означало ее появление, отправились на поиски старых Богов.

Мирроар остановился и повернул свое незрячее лицо туда, откуда исходил голос, но в это время снаружи донесся еще один звук, услышанный Скаем задолго до Мирроара, — хлопанье могучих крыльев.

— Твои собратья попали в ловушку, — сообщил Скай, — и теперь не могут ни покинуть Кринн, ни вернуться назад — Такхизис удерживает их между мирами, подобно тому как она удерживает души мертвых.

— Есть ли способ помочь им? — спросил серебряный дракон.

— Я уже рассказал тебе все, что знал, — ответил тот, — и оплатил свой долг перед тобой. А теперь поторопись.

Слепой Мирроар поторопился слишком сильно, споткнулся и полетел вниз по наклонному коридору. Почувствовав, что его несет куда-то вглубь пещеры, он сумел ухватиться рукой за стену и больше не отпускал ее — потом, следуя вдоль этой стены, можно было выбраться обратно. Послышалась визгливая речь Малис, и он мысленно отметил, что столь массивное существо могло бы иметь и более низкий голос. Он присел на корточки, став совсем незаметным во тьме, и постарался даже замедлить дыхание, которое могло выдать драконице его местонахождение.

Итак, затаившийся Мирроар сидел в пещере синего дракона и с тревогой ожидал исхода их встречи.

Скай знал, что умирает, — слишком неровно билось сердце в его могучей груди. Но он продолжал бороться за каждый вздох, хотя больше всего на свете ему сейчас хотелось лечь, закрыть глаза и погрузиться в воспоминания. Там он мог в последний раз расправить свои могучие крылья цвета небесной синевы и воспарить над облаками. А еще он мог опять увидеть Китиару, бросающую вызов всем и вся, услышать ее решительные приказания и почувствовать, как своими надежными и умелыми руками она направляет его в самое сердце битвы. Ему хотелось снова опьянеть от лязга оружия, запаха крови и звука чужой плоти, рвущейся под натиском его когтей, а потом вернуться домой, залечить раны и ждать прихода боевой подруги. Она всегда приходила к Скаю, предпочитая его компанию обществу своих хилых сородичей, усаживалась рядом, и они начинали вспоминать прошедшую битву. Дракон и его наездница... единство на грани жизни и смерти...

— Так-так, Скай, — раздался ненавистный голос, и голова Малис просунулась в пещеру, заслонив солнечный свет. — Похоже, меня дезинформировали. Я вижу, ты еще жив.

Скай приподнялся. На мгновение ему показалось, что в прекрасную реальность, сотканную из его грез и воспоминаний, ворвался чей-то зловещий призрак.

— Да, я не мертв, — прорычал синий дракон. Он вонзил когти в скалу и, превозмогая боль, попытался подняться.

Малис уже протиснула в пещеру плечи и передние лапы, оставив задние свисать снаружи вместе с хвостом и сложенными крыльями. Взгляд ее маленьких и жестоких глаз, с презрением скользнув по Скаю, жадно выискивал то, за чем она пришла, — его тотем. Увидев черепа, сложенные в середине пещеры, глазки-буравчики радостно блеснули.

— Не обращай на меня внимания, — дерзко сказала она. — Ты ведь умирал. Пожалуйста, не отвлекайся. Мне совсем не хочется тебе мешать. Я только заберу отсюда несколько сувениров, дабы они напоминали мне о тех временах, когда мы с тобой летали в одном небе.

Вытянув когтистый палец, драконица начала плести магическую сеть вокруг черепов тотема. Скай посмотрел в их глаза и сразу же почувствовал невидимое присутствие своей бывшей Владычицы. Конечно, она не могла явиться сюда ради самого Ская, поскольку больше не нуждалась в его услугах. Такхизис следила за Малис. Ну и замечательно. Скай искренне желал, чтобы две гостьи сцепились, ибо они вполне стоили друг друга.

Вдруг его задние лапы задрожали. Ослабленные, они устали держать огромное чешуйчатое тело, и Скай с грохотом упал на пол своей пещеры. Дракон разъярился на самого себя. Он должен был подняться, должен был сражаться и любой ценой оставить свою роспись на туше Малис! Но его умирающее тело лишь сотрясалось от болезненного озноба, а сердце колотилось так бешено, словно готово было вот-вот разорваться на части.

— Скай, мой синий красавец! — неожиданно донесся до него задорный, смеющийся голос Китиары. — Ты все еще спишь, лежебока? Немедленно поднимайся! Сегодня нас ждет битва не на жизнь, а на смерть, и наши недруги уже готовы. Можешь в этом не сомневаться.

Скай открыл глаза. Перед ним, сверкая доспехами из драконьей чешуи, стояла его наездница. Она улыбалась и куда-то указывала рукой.

— Там находится твой враг, Скай. Тебя ждет еще одна битва. Одно-единственное сражение. Потом ты сможешь отдохнуть.

Скай поднял голову. Он не увидел Малис, так как его зрение быстро ослабевало, уходя вместе с жизнью. Дракон видел лишь Китиару и то направление, в котором она указывала. Он сделал глубокий вдох. Последний вдох, который ему нужно было сделать в своей жизни.

Воздух, втянутый извне, смешался с серой, находившейся у него внутри. Скай выдохнул.

Пламя вспыхнуло и яростно зашипело, расколов воздух, и в следующий миг утес содрогнулся от страшного грохота. Однако даже этот грохот не смог заглушить визга Малис, полного ярости и боли. Скай не мог видеть, какой ущерб причинил ей, но надеялся, что весьма значительный. Довольный, он опустил голову на пол пещеры.

— Отлично, мой дорогой синий дракон, — услышал он голос Китиары и почувствовал прикосновение ее руки к своей шее. — Отлично...

Удар Ская не нанес Малис серьезных ран — он всего лишь заставил гостью покачнуться и лишил ее левую лапу приличного куска чешуи. Но в отличие от огромного жирного туловища, гордость Малис была ранена не на шутку, и, обуреваемая жаждой мщения, красная драконица с остервенением набросилась на Ская. Она рвала его плоть до тех пор, пока всю пещеру не залило кровью, и только тогда Малис наконец осознала, что треплет давно уже бездыханное тело.

Выпустив наружу нахлынувшую на нее злость, она начала разбирать тотем, подготавливая его для переноса в свою новую пещеру на Пике Малис, расположенном на Гудлундском хребте.

Победительница с торжеством оглядывала свой трофей из великого множества черепов и чувствовала, как растет ее собственная сила от одного лишь их созерцания. Раньше она не использовала силу криннских драконов: в своем мире они являлись самыми могучими существами, из-за чего остальные местные жители боялись их и почитали безмерно, чем, в конечном счете, изнежили и испортили крылатых исполинов. Правда, иногда тонкокожие обитатели Кринна все же выступали с оружием в руках против своих чешуйчатых соотечественников. Малис знала о подобных поединках от Ская, любимым занятием которого было рассказывать о Войне Копья, об упоении битвой и узах, соединяющих дракона с его наездником.

Очевидно, сам Скай слишком долго находился вдали от родного мира, если мог называть битвами какие-то детские забавы. Однажды Малис довелось сразиться с несколькими такими воздушными парами, и потом она вспоминала об этом как о самом уморительном происшествии в своей жизни.

В мире, взрастившем Малистрикс, ни дня не проходило без кровавой битвы, в коей устанавливалась клановая иерархия. Выживание было ежедневным делом, вот почему Малис и ее соплеменники так обрадовались этому большому и ленивому новому миру, который им подвернулся. Она не хотела возвращения былых времен, однако вспоминала о них с ностальгией, подобно тому как убеленный сединами ветеран с грустью перебирает в памяти минувшие сражения. Малис и ее сородичи преподали убогим местным драконам хороший урок, после которого побежденные склонились перед ними и признали их своими властителями. А потом пришла ночь загадочной бури, и новоиспеченные подданные сразу как-то изменились, хотя Малис и не могла понять, в чем именно заключалась эта перемена. Красные, черные, синие — все они продолжали служить ей, спеша на каждый ее звук и жест, и тем не менее драконица не на йоту не верила в их искренность. Она часто видела, как новые слуги о чем-то перешептывались между собой, но, заметив ее, немедленно умолкали. А в один прекрасный день некоторые из них вдруг исчезли, и вскоре Малис узнала, что криннские драконы с наездниками — Неракскими Рыцарями — вступили в бой с соламнийцами в Соланте.

Собственно говоря, Малистрикс совершенно не интересовали проблемы соламнийцев, но почему она узнала о начавшемся военном походе последней? Повелитель Таргонн не преминул бы заранее поставить ее в известность. Однако Таргонн погиб, и именно с его смертью впервые появились известия, показавшиеся Малис самыми тревожными из всех, какие только могли существовать на свете, — в них говорилось о появлении на Кринне нового Бога.

Малис уже слышала рассказы о некоем Боге, перенесшем Кринн в их часть Вселенной, но сама она его ни разу не встречала, а потому решила, что, едва завидев ее, Бог просто испугался и убрался подальше от места намечавшейся битвы. Мысль о коварстве Бога, тянувшего время, чтобы собрать как можно больше сил, не могла прийти Малистрикс в голову, ибо мир, в котором она выросла, управлялся лишь силой и властью и совсем не знал вероломства.

До Малис все чаще доходили слухи о Едином Боге и его воительнице — девушке по имени Мина, но драконица не обращала на нее особого внимания, главным образом потому, что та ничем ей не досаждала. Скорее, ее действия были даже на руку Малис: Мина повергла щит над Сильванести и уничтожила лицемерного дракона Циана Кровавого Губителя, а эльфы были запуганы и раздавлены тяжелой поступью Рыцарей Тьмы.

Зато известие о намерениях Берилл (двоюродной сестры красной драконицы) напасть на эльфов Квалинести совсем не обрадовало Малистрикс, и отнюдь не потому, что она принимала участие в их судьбе. Просто такие действия нарушали заключенный ими договор. Малис не доверяла сестре, поскольку слишком хорошо знала ее жадность и неуемные амбиции. Она хотела вмешаться и положить конец еще не начавшейся войне, но Повелитель Таргонн, стоявший в то время во главе Рыцарей Тьмы, заверил ее, что контролирует ситуацию. Слишком поздно Малис поняла, как мало зависела от Таргонна даже его собственная жизнь.

Никем не сдерживаемая, Берилл вылетела в направлении Квалинести и нанесла эльфам поистине сокрушительный удар, вынудив их побросать свои дома и разбежаться, подобно тараканам. Ну а то, что сама она пала в битве... Ничего не поделаешь. Видно, такая уж судьба была у этой импульсивной и неразумной особы.

Малистрикс узнала о случившемся от двух прихвостней сестры — красных драконов. Стараясь угодить Малис, оба раболепствовали и пресмыкались перед ней изо всех сил, но так и не смогли убедить ее в своей преданности. Красной драконице не понравилось оживление, с которым слуги поведали ей о гибели Берилл: они не оказали погибшей должного уважения. Но еще меньше Малистрикс понравились сведения о том, как именно умерла ее сестра. От подробностей гибели Берилл явно веяло вмешательством какого-то Бога: хотя зеленая родственница Малис и походила на крикливую ослицу, она была настолько большой и сильной, что кучка эльфов ни за что не одолела бы ее, не будь на то воли свыше.

Один из криннских драконов невольно подал Малис идею забрать тотем Берилл — рассказывая о магической силе, исходившей от него даже после смерти драконицы, он упомянул и о том, с какими проблемами столкнулись люди, воевавшие на ее стороне: они хотели забрать тотем себе, но не знали секрет управления его энергией.

Ужаснувшись при мысли, что нечестивые человеческие руки могли коснуться чего-то столь могущественного и священного, как тотем, Малис немедленно предъявила на него свои права. С помощью магии она доставила сокровище к себе в пещеру и присоединила черепа, добытые сестрой, к собственным трофеям. Обуздав силы тотема, Малис сразу же почувствовала, как они хлынули в ее тело, делая его более мощным и неуязвимым, чем когда бы то ни было.

Вскоре пришли известия об убийстве Миной грозного Ская. Драконица решила не терять времени даром: слишком много получит этот новый местный Бог, если завладеет его тотемом. Пусть-ка этот Бог убирается обратно в ту нору, из которой он выполз!

Теперь, добравшись до бесценного предмета, Малис опутала его магической сетью и подготовила к транспортировке. Она немного помедлила, глядя на останки растерзанного ею дракона и думая, не прихватить ли и его череп.

— Скай не заслужил такого почета, — сказала наконец Малис, презрительно ткнув мертвое синее тело своим когтем. — Он был безумен. Абсолютно безумен. И его череп может причинить вред.

Она сердито осмотрела дыру на своем плече. Кровотечение прекратилось, но разорванная плоть горела от боли. Кроме того, рана сковала переднюю лапу Малис. Впрочем, лететь она все-таки могла, а это сейчас было самым главным.

Собрав черепа в магическую сеть, Малис приготовилась к отлету, но перед тем как покинуть пещеру, понюхала воздух и как следует осмотрелась. Еще по прибытии сюда она ощутила нечто странное — посторонний запах. Сперва Малис не догадалась, кому бы он мог принадлежать, но теперь поняла, что в жилище Ская пахло другим драконом. Криннским драконом. И скорее всего, металлическим.

Малис тщательно обыскала каменный зал, на полу которого лежал растерзанный Скай, однако не обнаружила ничего подозрительного: ни золотистой чешуи вокруг, ни серебристых блесток на стенах. На этом она решила прекратить свои поиски, так как рана на плече стала причинять ей слишком сильную боль. К тому же драконице не терпелось вернуться в безопасную тьму собственной пещеры, чтобы заняться воздвижением там тотема.

Крепко держа сеть с черепами и стараясь не шевелить больной конечностью, Малис вытянула свое массивное тело из логова мертвого Ская и замахала крыльями, устремляясь на восток.

5. Серебряный дракон и синий дракон

Серебряный дракон оставался в своем убежище до тех пор, пока не убедился, что угроза миновала. Он знал о битве, разгоревшейся наверху, и испытывал чувство гордости за Ская, дерзнувшего противостоять ужасной красной драконице. Мирроар слышал пронзительный визг Малис и последовавшие за этим страшные звуки разрываемой плоти, а потом ему на руку пролилась какая-то теплая жидкость и в воздухе запахло кровью синего дракона.

Теперь, когда Малис покинула пещеру, серебряный дракон задумался о том, что ему делать дальше. Он потрогал свои глаза и проклял поразившую их слепоту: она сводила на нет пользу от полученных сведений о Едином Боге и исчезнувших металлических драконах, ибо, будучи незрячим, Мирроар все равно ничего не мог предпринять.

Впрочем, кое-что ему все-таки предстояло сделать, причем безотлагательно, — отправиться на поиски воды и пищи. Даже сквозь сильный запах крови Ская Мирроар чувствовал близкое присутствие пресной воды и, чтобы быстрее до нее добраться, принял свое настоящее обличье: в драконьем теле его обоняние значительно обострялось. В минуту перевоплощения он испытал удовольствие, сравнимое с облегчением, которое получает человек, потягиваясь после длительного пребывания в неудобной позе. В отличие от тесного и уязвимого человеческого тела, огромное туловище дракона было надежно защищено чешуей, а четыре мощные лапы придавали Мирроару куда больше устойчивости, чем две тонкие ноги. Будучи зрячим, он мог увидеть оленя, бежавшего по полю за многие мили от него. А нюх его оставался острым и сейчас, и дракон быстро отыскал источник, струившийся по лабиринтам пещеры.

Он утолил жажду, но ее тут же сменили муки голода. К счастью, до ноздрей Мирроара донесся запах горного козла — очевидно, Скай поймал его незадолго перед встречей с Миной, да так и не успел им полакомиться.

Мирроару совсем не хотелось возвращаться в пещеру, на полу которой лежали останки растерзанного Ская, однако обоняние подсказывало ему, что козлиное мясо находилось именно там, и, подгоняемый неумолимым голодом, он все-таки направился в это страшное место.

Пол пещеры был мокрым и скользким от крови, а в воздухе висел тяжелый запах смерти. То ли этот запах притупил все чувства Мирроара, то ли голод заставил его забыть про осторожность, но он едва не подпрыгнул от неожиданности, когда услышал чей-то грозный и неприветливый голос, эхом разнесшийся по коридорам пещеры.

— Сначала я подумал, что это сделал ты, — обратился к нему пришелец на драконьем языке, — но теперь я понимаю всю нелепость своего предположения. Ты не смог бы одолеть могучего Ская. Ты даже не можешь передвигаться по пещере, не спотыкаясь на каждом шагу.

Прочтя защитное заклинание, Мирроар повернул голову в сторону незваного гостя. Судя по голосу и запаху самородной серы, в логово Ская пожаловал синий дракон. Должно быть, он влетел через главный вход, а Мирроар, увлеченный поисками еды, ничего не услышал.

— Я не убивал Ская, — заверил он пришельца.

— Тогда кто это сделал? Такхизис?

Сначала Мирроар очень удивился, услышав ее имя, но потом подумал, что удивляться особенно нечему: ведь он был не единственным, кто узнал голос в ночь великой бури.

— Ты и сам знаешь ответ. Девушка по имени Мина поразила Ская ударом молнии. Она сделала это, защищаясь: Скай напал на нее первым, заявив, что она предала его.

— И я ему верю! — воскликнул синий дракон. — Разве она способна на другие поступки?

— Я запутался, — сказал Мирроар. — Мы говорим о Мине или о Такхизис?

— А это одно и то же, поскольку их намерения ничем не отличаются друг от друга. И все-таки, что ты здесь делаешь и почему здесь повсюду ощущается запах Малис?

— Она прилетала сюда забрать тотем Ская. Скай умирал, но все же смог наподдать ей напоследок. Судя по визгу Малис, ему удалось ранить ее, хотя вряд ли очень серьезно — для этого он был слишком слаб. За этот последний удар драконица и искромсала его на куски.

— Скай молодчина, — прорычал синий дракон. — Надеюсь, рана Малис загноится. Однако ты проигнорировал мой первый вопрос. Что ты здесь делаешь?

— У меня были вопросы к Скаю.

— И ты получил на них ответы?

— Да.

— Ты удивился, услышав их?

— Нет. То есть не очень, — уточнил Мирроар. — Как тебя зовут? Мое имя Мирроар.

— А, Хранитель Цитадели Света... Меня зовут Рейзор. Я... — Синий дракон помолчал, а когда снова заговорил, в его голосе послышалась глубокая печаль. — Я был соратником маршала Медана из Квалинести. Теперь он мертв, и я остался один. Тебе, серебряному дракону, наверное, будет интересно узнать, что Квалинести больше нет, а там, где раньше находился прекрасный город Квалиност, ныне плещется озеро, прозванное эльфами озером смерти.

Мирроар не спешил принимать слова незнакомца за чистую монету.

— Я не могу в это поверить!

— Да уж поверь! — усмехнулся Рейзор. — Ибо я видел его своими собственными глазами. Увы, я прибыл слишком поздно, чтобы спасти маршала... Но зато мне удалось стать свидетелем смерти огромной зеленой драконицы Берилл, — добавил он с нескрываемым удовлетворением.

— Я хотел бы услышать об этом подробнее.

Синий дракон хмыкнул.

— Кто бы сомневался. Эльфы из Квалинести знали о предстоявшем нападении, а потому хорошо к нему подготовились. Они стояли на крышах своих домов, и, когда драконица приблизилась, в нее полетели тысячи стрел, к каждой из которых была прикреплена магическая нить. Эльфы, естественно, расценили случившееся как результат их собственных магических заклинаний, но они жестоко ошиблись. Это была ее магия.

— Такхизис?

— Она одним жестом избавилась и от опасной соперницы, и от эльфов. Тысячи магических нитей опутали Берилл сетью и стянули ее с небес. Квалинестийцы хотели убить драконицу, пока она беспомощно лежала на земле, но они кое о чем позабыли. Ты, наверное, знаешь, что когда-то эльфы попросили гномов проложить сеть подземных ходов под Квалиностом. Когда пришла беда, эти туннели позволили многим местным жителям спастись бегством, но в конечном счете они же стали причиной гибели города: упав с высоты драконьего полета, Берилл своим огромным весом продавила землю, сплошь и рядом изрытую подземными коридорами, и в результате произошел грандиозный обвал. Воды реки Белая Ярость вышли из берегов, хлынули в образовавшуюся впадину и затопили Квалиност, превратив его в гигантское озеро — озеро смерти.

— Берилл мертва, — пробормотал Мирроар. — Скай мертв. Земли Квалинести разорены. Один за другим все враги Такхизис погибают.

— Они и твои враги, — заметил Рейзор. — И мои тоже. Эти правительницы, как они себя называют, убили многих наших друзей и сородичей, поэтому ты должен радоваться каждой победе, которую одерживает над драконицами наша Владычица. Ты можешь относиться к ней как угодно, но Такхизис — наша Богиня, и она сражается ради нас.

— Такхизис сражается ради себя, — возразил Мирроар. — И так она поступала всегда. Все беды, обрушившиеся на нас, — на ее совести. Если бы она не похитила мир, ни один треклятый монстр никогда не добрался бы до нас, и все, кого мы потеряли, — драконы, эльфы, люди, кендеры — были бы сейчас живы. Да, их убили чужаки, но главной виновницей случившегося остается Такхизис, ибо это она перенесла нас сюда.

— Похитила мир... — повторил Рейзор. Его когти вонзились в скалу, хвост нервно забился, а крылья беспокойно передернулись. — Значит, вот что она сделала!

— Так сказал мне Скай.

— А почему он сказал об этом тебе? — ухмыльнулся гость.

— Потому что я пытался спасти ему жизнь.

— Он был синим драконом, то есть твоим злейшим врагом, и ты пытался спасти ему жизнь? — засмеялся Рейзор. — Слушай, я не птенец, а ты не кендер, так что не рассказывай мне сказки.

Не имея возможности видеть своего собеседника, Мирроар попытался представить себе, как он выглядит. Старый воин. Наверное, его синяя чешуя блестит. Может быть, есть несколько боевых отметин на груди и на голове.

— Мои причины были столь эгоистичными, что могут показаться жестокими даже тебе, — парировал Мирроар. — Я пришел к Скаю в поисках ответов на свои вопросы. Я не мог позволить ему умереть и унести эти ответы в могилу. Да, мне пришлось использовать его. Я не горжусь своими действиями, но они, по крайней мере, позволили Скаю умереть в бою. И он был благодарен мне за это.

Рейзор молчал, и Мирроар не мог понять, о чем думает синий дракон. Когти Рейзора царапали стену, крылья хлопали так, что почти полностью разогнали запах крови, наполнявший пещеру, а хвост продолжал с шумом биться в воздухе. Мирроар начал припоминать заклинания на тот случай, если гость вдруг нападет на него, так как без них схватка была бы слишком неравной — закаленный в боях ветеран против слепого калеки. Впрочем, Мирроар уже решил принять вызов, чтобы, подобно Скаю, оставить хотя бы одну отметину на теле врага.

— Такхизис похитила мир, — задумчиво произнес Рейзор, — и перенесла его сюда. Ты считаешь ее ответственной за все происходящее с нами. Но тем не менее Такхизис — наша Богиня, причем одна из древних Богов. И она мстит за нас нашим врагам.

— Ее врагам, — холодно уточнил Мирроар. — В противном случае она даже не пошевелилась бы.

— Скажи мне, — вызывающе спросил Рейзор, — что ты почувствовал, впервые услышав ее голос? Ты ощутил какое-то волнение в своем сердце, в своей душе? Или тебе было все равно?

— Нет, мне было не все равно, — признался Мирроар. — Когда она заговорила со мной в ночь бури, я узнал голос Бога и разволновался как дитя. Ведь если отец наказывает своего ребенка, тот по-прежнему льнет к нему и делает это вовсе не потому, что продолжает считать разбушевавшегося родителя добрым или мудрым. Просто у ребенка нет другого отца... Однако потом я начал задавать себе вопросы, и они привели меня сюда.

— Вопросы... — презрительно протянул Рейзор. — Воин не задает вопросов. Он выполняет приказы.

— Тогда почему ты сам не примкнул к ее армии? — поинтересовался Мирроар. — Почему ты здесь, в пещере Ская? А может, ты тоже хотел его о чем-то спросить?

Рейзор молчал, и Мирроар не мог понять, собирается ли синий дракон напасть на него или же просто что-то обдумывает. Внезапно он почувствовал себя очень уставшим от этого разговора и к тому же голодным. При мысли о еде в животе у него предательски заурчало.

— Если мы собираемся драться, — сказал Мирроар, — то я прошу тебя сначала позволить мне поесть. Я умираю от голода, а где-то поблизости должна быть козлиная туша.

— Да не собираюсь я с тобой драться! — отмахнулся с раздражением Рейзор. — Много чести в том, чтобы одолеть слепого врага! А козел, которого ты ищешь, находится слева от тебя, на расстоянии двух когтей. Череп моей подруги сейчас украшает чей-то тотем. Возможно, если бы нас не перенесли сюда, она была бы жива. И тем не менее, — добавил синий дракон печально и с силой ударил хвостом, словно пытаясь заставить себя поверить в собственные слова, — Такхизис — моя Богиня.

Мирроар не мог помочь Рейзору пережить испытываемый им кризис веры. Сам он уже давно справился с подобным кризисом. Правда, ему было намного легче, поскольку никто из его сородичей никогда не служил Такхизис — их любовь и верность всегда принадлежали Паладайну, Светоносному Богу.

Может быть, в эти минуты Паладайн блуждал где-то в поисках своих потерянных детей? По словам Ская, металлические драконы хотели покинуть Кринн и сообщить о его новом местонахождении старым Богам, однако вместо спасения остальных сами попали в еще худший плен, и Владычица Тьмы спокойно оставалась у власти. И все же Мирроар продолжал верить в то, что Паладайн найдет похищенный мир. Куда бы Такхизис ни спрятала Кринн вместе со всеми его обитателями, они, подобно потерпевшим кораблекрушение, должны были найти способ просигналить тому, кто искал их в бескрайних просторах океана, именовавшегося Вселенной.

Мирроар принялся за козлиное мясо. Он не счел нужным поделиться, так как синий дракон мог поесть и в другое время — зрячему дракону ничего не стоило поймать любую понравившуюся ему добычу. Мирроар же сильно изголодался, скитаясь по земле в человеческом обличье и довольствуясь лишь тем, что люди опускали в его обшарпанную миску для пожертвований. Это было первое мясо, которое он ел за очень долгий период времени, и слепой дракон поклялся себе воздать должное козлиной туше.

Он уже определился с планом дальнейших действий и теперь собирался тщательно продумать все детали. Впрочем, первым делом следовало избавиться от Рейзора, да только тот, по-видимому, нашел в лице Мирроара благодарного слушателя, а потому явно не спешил откланяться.

Синие драконы всегда отличались общительностью, и Рейзор, отнюдь не являвшийся исключением из этого правила, принялся оживленно болтать. Поначалу гость показался Мирроару весьма молчаливым существом, однако теперь оно трещало без умолку, словно от разговоров у него становилось легче на душе. Рейзор подробно описал смерть своей подруги и с печалью в голосе поведал о славном маршале Медане, а потом и о Рыцаре Тьмы Герарде — наезднике дракона. Слушая вполуха, Мирроар продолжал обдумывать свой план.

К счастью, занятый едой рот позволял ему поддерживать разговор лишь кивками и нечленораздельными восклицаниями, а к тому времени, когда он утолил свой голод, Рейзор наконец замолчал. Мирроар услышал шелест его крыльев и радостно решил, что тот собрался улетать.

Но он ошибся: синий дракон просто устраивался поудобнее.

«Если я не могу от него избавиться, — угрюмо подумал Мирроар, — то должен, по крайней мере, хоть как-то его использовать».

— Что ты знаешь о тотемах из драконьих черепов? — осторожно спросил он Рейзора.

— Достаточно, — прорычал тот. — Я ведь уже говорил тебе о черепе моей подруги, покоящемся в одном из тотемов. А почему они тебя интересуют?

— Скай придавал им большое значение. Он сказал... — Мирроару пришлось призвать на помощь всю свою осторожность, дабы не проболтаться о том, что именно рассказал ему Скай о тотемах и исчезнувших металлических драконах. — ... В общем, они зачем-то нужны Такхизис.

— Что значит «зачем-то»? Это слишком расплывчато, — нахмурился Рейзор.

— Пожалуй, но больше я ничего не смог узнать. Скай был таким странным, когда говорил о них... Наверное, бредил.

— Согласно моим сведениям, лишь один человек знает о намерениях Такхизис. Это девушка по имени Мина, предводительница армии Единого Бога. Я разговаривал со многими драконами, которые служат ей. Они говорят, что Мина — любимица Такхизис, несущая на себе благословение Божье. Только ей может быть известна тайна тотемов. Но для тебя ее осведомленность ничего не решает.

— Напротив, — возразил Мирроар, — для меня она решает больше, чем ты можешь себе представить. Я знал Мину еще ребенком.

Рейзор презрительно захрипел.

— Я — Хранитель Цитадели Света, помнишь? — продолжал Мирроар. — А Мина была найденышем, которого там воспитали. Вот почему я знаю ее.

— Все, связанное с Цитаделью, для нее уже в прошлом. Сейчас она сочла бы тебя своим врагом.

— Может быть, — согласился Мирроар. — Тем не менее мы с ней виделись всего несколько месяцев назад. Я находился в человеческом обличии — слепой, слабый и одинокий, но Мина узнала меня и сохранила мне жизнь. Возможно, она вспомнила свои детские годы. Тогда она очень любила задавать вопросы, а я на них...

— Мина пощадила тебя из-за сентиментальной слабости, — перебил его Рейзор. — Даже самые лучшие из людей страдают этим недостатком.

Мирроар ничего не ответил и осторожно спрятал улыбку. Перед ним стоял синий дракон, который горевал о своих погибших друзьях и в то же время порицал людей за привязанности детства.

— Впрочем, подобная слабость могла бы быть нам на руку. — заявил вдруг Рейзор. Он отряхнулся всем телом и расправил крылья. — Ладно, мы встретимся с Миной, и ты попробуешь выяснить все необходимое.

— Ты сказал «мы»? — спросил изумленный Мирроар. Он подумал, что ослышался, хотя слова «я» и «мы» звучали на драконьем языке абсолютно по-разному, и перепутать их было просто невозможно.

— Я сказал, — Рейзор повысил голос так, словно он разговаривал с глухим, — что мы вместе пойдем на встречу с Миной и спросим ее о планах нашей Владычицы.

— Невозможно, — отрезал Мирроар (какое бы решение он ни принял для себя, партнерство с синим драконом в его планы не входило). — Ты же видишь, как сильно я искалечен.

— Вижу, — согласился Рейзор. — И нахожу твое состояние весьма прискорбным. Однако до сих пор оно не мешало тебе делать то, что ты считал нужным. Ты ведь смог добраться сюда, не так ли?

Мирроар не мог этого отрицать.

— Я могу двигаться только в человеческом облике, а люди ходят очень медленно. Я питаюсь подаяниями и молю о ночлеге.

— Не упоминай о своем позоре. Принимать подаяния! Да еще от людей! — От негодования Рейзор так затряс головой, что его чешуя заскрежетала. — Лучше бы ты умер от голода! Нет уж, на этот раз ты полетишь верхом на мне. Время нас поджимает. В мире вершатся великие дела, и мы не можем позволить себе тащиться человечьими темпами.

Мирроар не знал, что ответить. Он представил себе, как серебряный дракон летит куда-то, взгромоздившись на спину синего, и едва не расхохотался во весь голос.

— А если ты откажешься, — добавил Рейзор, заметив его колебания, — я буду вынужден тебя убить. Ты ведешь себя очень странно, когда дело касается сведений, полученных от Ская: одни вещи ты пересказываешь весьма складно, но, дойдя до других, начинаешь вдруг нести нечто невразумительное. Мне кажется, ты скрываешь от меня большую часть того, что узнал от Ская. Поэтому либо тебе придется пойти со мной туда, где я смогу следить за тобой, либо я сейчас же позабочусь о том, чтобы твоя ценная информация умерла вместе с тобой.

Никогда в жизни Мирроар не проклинал с такой силой свою слепоту. Пожалуй, благороднее всего было бы плюнуть на предложение Рейзора и погибнуть в жестокой схватке с ним. Однако столь достойная смерть не принесла бы миру никакой пользы. Мирроар оставался одним из двух существ на Кринне, слышавших о том, что его соплеменники, золотые и серебряные драконы, улетели на крыльях магии искать своих Богов, но попали в плен к Единому Богу. Вторым существом, знавшим правду, являлась Мина. Конечно, она могла отказаться от откровенного разговора с Мирроаром, и все же он считал себя обязанным попробовать.

— Однако у меня небольшой выбор, — вздохнул серебряный дракон.

— На это я и рассчитывал, — подтвердил Рейзор без всякой примеси самодовольства, просто констатируя факт.

Слепой дракон снова сменил свое могучее туловище на кожаный мешок с тонкими костями и принял вид молодого человека с серебристыми волосами. На нем были белые одежды Цитадели Света, а искалеченные глаза скрывала черная повязка.

Он шел, хватаясь руками за стены, и казалось, в пещере не осталось ни одного камня, о который не споткнулись бы его ноги. В конце концов бедняга поскользнулся в крови Ская и упал, поранив свое слабое тело. Он с трудом поднялся на ноги, утешая себя тем, что не может видеть ухмылки Рейзора.

Впрочем, старый воин не только не собирался смеяться над слепым Мирроаром, но даже подсадил его своим когтем, когда тот перелезал через огромное тело их растерзанного собрата.

Тяжелый запах смерти пропитал пещеру, ставшую местом гибели Ская, и оба дракона были рады наконец ее покинуть. Усевшись на выступ скалы, Рейзор набрал полную грудь свежего воздуха, расправил крылья и взмыл к облакам, унося с собой странного пассажира, крепко вцепившегося в его гриву.

— Держись! — предупредил он и, взлетев высоко-высоко, очертил огромный круг в воздухе. Мирроар понял, что собирается сделать Рейзор, и прижался к нему всем телом, ощутив, как пульсируют легкие синего дракона. Сначала он уловил запах серы и услышал шипение и треск молнии. Потом до его ушей донесся свист воздушной волны, а следом раздался страшный звук: это молния, выпущенная Рейзором, ударила в скалу и расколола ее на части, вызвав сильный камнепад. Синий дракон метнул еще одну молнию, и в следующее мгновение окрестности сотряс такой ужасающий грохот, словно скала, в которую он попал, разлетелась на тысячи осколков.

— Так летал Келлендрос, известный тебе под именем Скай! — крикнул Рейзор. — Бесстрашный воин, он был верен своей наезднице, а его наездница была верна ему. И каждый из нас должен прожить свою жизнь так, чтобы его провожали в последний путь с такими же почестями.

Выполнив свой долг перед павшим собратом, Рейзор приспустил крылья в прощальном салюте, затем снова сделал круг и устремился в другом направлении. Судя по солнечным лучам, светившим теперь прямо в затылок, серебряный дракон понял, что они взяли курс на восток. Крепко держась за гриву Рейзора и чувствуя, как ветер с силой бьет ему в лицо, слепой Мирроар вспоминал осенние деревья, казавшиеся с высоты драконьего полета драгоценными камнями на зеленом бархате земли, и пытался представить себе фиолетово-дымчатые горы, украшенные первым снегом. Он думал о синих озерах и извилистых реках, о золотистых пятнышках деревень и серых точечках особняков, приютившихся среди бескрайних полей.

— Почему ты плачешь? — спросил Рейзор.

Мирроар ничего не ответил, и Рейзор, поразмыслив немного, не стал повторять свой вопрос.

6. В незримой крепости души

Чем дольше эльфийка по прозвищу Львица наблюдала за своим мужем, тем сильнее становилось ее беспокойство. Вот уже две недели прошло с того момента, как пришли трагические известия о смерти королевы-матери и разрушении эльфийской столицы Квалиноста, и в течение всего этого времени Гилтас, молодой король Квалинести, почти ни с кем не разговаривал — ни с Львицей, ни с Планкетом, ни с членами своего окружения. Он спал один, закутываясь в одеяло и отодвигаясь подальше от жены и ее утешений. Он ел один и так вяло, что рисковал в ближайшем будущем превратиться в живую тень. И сейчас он ехал на расстоянии от остальных, молчаливый и задумчивый.

Бледное лицо короля было стянуто в мрачную маску. Нет, он не предавался скорби. Гилтас даже не плакал с той ночи, как услышал эти ужасные новости. Однако если он теперь к кому-нибудь и обращался, то лишь с единственной целью: спросить, сколько еще им осталось ехать до места встречи.

Львица боялась возвращения хандры, уже терзавшей ее мужа в первые годы его вынужденного правления жителями Квалинести: едва вступив на трон, король впал в глубокую депрессию, сделавшую его безучастным ко всему на свете. Целыми днями он валялся в постели, ибо самые страшные сновидения казались ему менее грозными, чем проблемы реального мира. Но тогда Гилтас все же справился с собой и смог выйти из этого состояния прежде, чем оно вытянуло из него все жизненные силы. Он стал хорошим королем и опорой повстанцев, которые под предводительством его жены дерзнули выступить против тирании Рыцарей Тьмы. И вот теперь все, что было достигнуто, казалось, умерло вместе с любимой матерью и прекрасной эльфийской столицей.

Планкет был погружен в те же мысли, что и Львица. Телохранитель и камердинер короля, он чувствовал себя обязанным вырвать Гилтаса из ночных кошмаров и вернуть его к нормальной жизни, к тем, кто так в нем нуждался.

— Гилтас казнит себя, — сказала Львица. Она ехала рядом с Планкетом, и оба они с тревогой наблюдали за молчаливой фигурой, резко выделявшейся на фоне стражников и устремившей невидящий взгляд куда-то вдаль. — Его снедает чувство вины за гибель матери и за создание плана, приведшего к разрушению города и сотням унесенных жизней. Он даже не в состоянии осознать, что этот план позволил нам уничтожить Берилл.

— Да, но какой ценой! — вздохнул Планкет. — И потом, наш народ уже никогда не сможет вернуться в Квалиност, и Гилтас это понимает. Берилл мертва, однако ее войска не уничтожены. Конечно, многие ее воины убиты, но оставшиеся в живых продолжают жечь и опустошать наши земли с удвоенной силой.

— Разрушенное можно отстроить. Вытоптанное можно засеять заново. Сильванестийцы не отказались от своей мечты жить на родной земле и продолжили борьбу! Они смогли отвоевать Сильванести, и мы сможем сделать то же самое.

— Мне так не кажется, — ответил Планкет, пристально глядя на короля. — Да, сильванестийцы продолжили борьбу, но посмотри, к чему это их привело: к страху перед остальным миром и к попытке отгородиться от него при помощи магического щита. А обернулось это бедой для них же самих.

— У квалинестийцев больше разума, — возразила Львица.

Планкет лишь покачал головой. Не желая спорить с королевой, он предпочел уйти от болезненной для обоих темы. Несколько миль они ехали молча, потом Планкет тихо спросил:

— Ты ведь знаешь главную причину подавленного состояния Гилтаса?

Львица долго не отвечала, затем так же тихо произнесла:

— Думаю, да.

— Он винит себя за то, что остался жив, не так ли?

Львица со слезами на глазах кивнула.

Испытывая сильнейшее отвращение к жизни, Гилтас, однако же, был вынужден жить. Не ради себя, а ради квалинестийского народа. Правда, с недавнего времени он все чаще начал задумываться о том, действительно ли долг короля перед подданными не оставлял ему ни малейшего права добровольно прекратить свои душевные страдания. Мир изменился, и Гилтас больше не видел в нем надежды. Ни для кого. И только тонкая ниточка еще связывала его с бренной землей — он дал матери клятву возглавить беженцев, сумевших бежать из Квалинести и сейчас ожидавших отряд Гилтаса на границе Пыльных Равнин. А обещания, данные мертвым, нарушать было нельзя. И все же, проезжая мимо рек и вглядываясь в их темные воды, молодой король не мог не думать о том, как мирно они шумели бы, сомкнувшись над его головой.

Гилтас знал о переживаниях Львицы и понимал, какую боль причиняет ей своим отчуждением. Он укрылся за стенами незримой крепости и не мог позволить жене войти, поскольку для этого ему пришлось бы выбраться из своего темного угла прямо на солнечный свет, пересечь внутренний двор, по которому бродили его воспоминания, и впустить туда сочувствие Львицы, которого он не заслуживал, а потому не мог вынести. Нет-нет, он их не примет! Во всяком случае, не сейчас. А может быть, и никогда...

Король уже вынес себе приговор за изобретение бездарного, смертоносного плана, повлекшего за собой разрушение Квалинести, гибель его защитников и смерть королевы-матери, и теперь боялся той минуты, когда ему придется взглянуть в глаза беженцам. Наверное, они сочтут его убийцей, и совершенно справедливо. Наверное, они назовут его трусом — и поделом. Разве он не спасся бегством, оставив своих подданных умирать? Возможно, эльфы даже обвинят его в преднамеренной сдаче Квалинести — в конце концов он ведь наполовину человек... Король с головой ушел в свою депрессию, и, казалось, не было ни одного мрачного предположения, которое еще не успело посетить его взбудораженный ум.

Внезапно у него мелькнула мысль послать в лагерь посредника и таким образом избавить себя от необходимости встречаться с беженцами лично.

— Какой же ты все-таки трус, — упрекнул себя Гилтас и усмехнулся: — Ну давай, отмахнись от ответственности, как ты отмахнулся от тех, кто в тебя верил.

Нет уж, он встретится с беженцами и молча вынесет их боль и гнев, а потом откажется от трона и передаст бразды правления в руки Совета. Тогда эльфы смогут выбрать себе нового правителя, а он, Гилтас, вернется к озеру смерти, на дне которого лежат погибшие по его вине квалинестийцы, и там его боль наконец успокоится.

Вот о чем думал молодой эльфийский король, держась в стороне от остальных всадников и без устали вглядываясь вперед: там находилось место сбора эльфов, успевших бежать из Квалинести через туннели, вырытые торбардинскими гномами. По прибытии в лагерь Гилтас выполнит свой последний долг, а потом ему можно будет уйти. Навсегда.

Погруженный в эти мрачные мысли, он вдруг услышал собственное имя, произнесенное королевой.

У Львицы было два голоса — «женушкин голос», как называл его Гилтас, и голос главнокомандующего. Сама Львица, менявшая голоса совершенно бессознательно, узнала об этой разнице случайно: Гилтас, любивший подтрунивать над женой, как-то сказал ей, что своим командным голосом она могла бы валить деревья.

Считая себя недостойным чьей бы то ни было любви, Гилтас закрыл бы сейчас уши, услышав нежный и любящий «женушкин голос». Но он не мог не откликнуться на второй голос Львицы: ведь он все еще оставался королем, а король не имел права игнорировать сообщения своего главнокомандующего.

По голосу жены Гилтас уже понял: она принесла ему плохие новости.

— Что случилось? — Он обратил к ней свое напряженное лицо.

— Я получила донесение... несколько донесений. — Она помолчала, стараясь набрать в грудь как можно больше воздуху. Львица боялась сообщать мужу столь ужасные известия, но у нее не было выбора. — Считавшаяся разбитой армия Берилл перегруппирована и значительно усилена. Мы не могли предвидеть подобный поворот событий, но у них появился новый предводитель — человек по имени Самоал, Рыцарь Тьмы, который служит Мине, Повелительнице Ночи.

Гилтас безучастно смотрел на жену. Некоторая часть его разума услышала и осознала ее слова, но другая часть лишь отдалилась еще сильнее, забившись в самый темный уголок души.

— Этот Самоал говорит, что он действует от лица некоего Единого Бога, который вырвал Квалинести у эльфов и теперь собирается отдать эльфийскую землю людям как принадлежащую им по праву, и что все желающие принять участие в ее разделе должны поступить к нему, Самоалу, на службу. Как ты понимаешь, его армия огромна, ибо все отщепенцы и неудачники человеческого рода уже горят желанием получить свою нечестивую долю наших прекрасных земель. Они идут, Гилтас, — сказала в заключение Львица. — Хорошо вооруженные и экипированные, они идут очень быстро. У нас мало времени. Мы должны поставить в известность наш народ.

— А что потом? — спросил король.

Львица не узнала голоса мужа. Он казался таким приглушенным, словно звучал из-за закрытой двери.

— Мы будем придерживаться первоначального плана, — ответила королева, — и пойдем через Пыльные Равнины в Сильванести. Только теперь нам придется двигаться гораздо быстрее, чем ранее предполагалось. Но первым делом надо предупредить беженцев. Я вышлю вперед всадников...

— Нет, — отрезал Гилтас. — Предоставь это мне. Если потребуется, я буду скакать днем и ночью.

— Муж мой... — Львица перешла на нежный «женушкин голос», — твое здоровье...

Гилтас бросил на жену взгляд, от которого слова замерли у нее на устах, а затем повернулся и резко пришпорил лошадь. Его отъезд был столь стремительным, что стражникам, кинувшимся вслед, пришлось долго скакать во весь опор, прежде чем они смогли догнать короля.

Глубоко вздохнув, Львица последовала за ними.

Побережье Нового Моря, выбранное Гилтасом для встречи эльфийских беженцев, находилось на таком расстоянии от Торбардина, чтобы в случае опасности эльфы могли рассчитывать на помощь гномов, но при этом не слишком действовали им на нервы. Гномы понимали, как нелепо подозревать квалинестийцев, больше всего на свете любивших лес, в желании переселиться в подземные торбардинские убежища, однако голоса разума оказалось все же недостаточно, и в итоге они продолжали видеть в каждом пришельце потенциального завоевателя, мечтающего при первом удобном случае завладеть их надежно защищенной крепостью.

Эльфам следовало также остерегаться гнева огромной драконицы Онисаблет, захватившей территорию бывшего Нового Берега. Теперь эта земля получила название Новая Топь, ибо с помощью своей нечестивой магии драконица превратила все окрестности побережья в топкое болото. Опасаясь вступать в ее владения, Гилтас решил продвигаться через Пыльные Равнины — огромную пустыню, населенную варварами, которые жили совершенно обособленно и не проявляли никакого интереса к миру, лежавшему за пределами их собственного.

Медленно, в течение нескольких недель, беженцы пробирались к месту сбора. Некоторые из них двигались группами по туннелям, проложенным гномами и гигантскими подземными червями. Другие бежали через лес с помощью повстанческих отрядов Львицы. Но и те, и другие оставили позади все, что имели: свои дома, земли, имущество, богатые леса, благоухающие сады и прекрасный город Квалиност с его сверкающей Башней Солнца.

Беженцы были уверены в том, что рано или поздно они вернут себе земли, которыми владели испокон веков. Ведь даже после того как эльфийское королевство раскололось надвое во время жестоких Братоубийственных Войн, образовав два великих эльфийских народа — Квалинести и Сильванести, квалинестийцы остались жить на родной земле. И сейчас они ни минуты не сомневались в том, что их изгнание — временное. Однажды, во времена Войны Копья, им уже приходилось бежать из Квалинести, но они пережили обрушившееся на них бедствие и вернулись в свою страну, чтобы сделать ее еще прекраснее, чем прежде.

Людские армии могли приходить и уходить. Драконы могли прилетать и улетать, но народ Квалинести будет жить вечно. Свежий ветер скоро развеет удушливый дым пожарищ, и зеленые ростки пробьются сквозь черный пепел. Квалинестийцы все отстроят и вырастят заново. Они уже делали это раньше. Они смогут сделать это снова.

Вера эльфов в свое прекрасное будущее уступала по силе лишь их уверенности в несокрушимости защитников Квалиноста, а потому настроение беженцев, поначалу весьма мрачное, вскоре стало почти веселым.

Конечно, они понесли потери: некоторые из их собратьев пали во время нападения страшной драконицы; другие погибли в стычках с людьми или же были схвачены и замучены Неракскими Рыцарями. Но все-таки число погибших оказалось удивительно небольшим на общем фоне трагических событий. Следуя плану своего мудрого короля, квалинестийцы, поддерживаемые народом гномов, все-таки выжили и теперь с нетерпением ожидали скорого возвращения домой — ведь иначе, по их мнению, и быть не могло.

Впрочем, наиболее благоразумные не спешили радоваться, ибо видели тревожные признаки того, что самое худшее еще не миновало. Почему защитники Квалиноста не присылали им никаких известий? Город обещал держать их в курсе событий, а это означало, что, с плохими или хорошими новостями, гонцы уже должны были бы прибыть в лагерь.

Однако этот факт, сильно беспокоивший одних эльфов, совершенно не волновал других, и они оптимистично повторяли людскую поговорку: «Отсутствие новостей — это тоже хорошие новости» — или любимое изречение гномов: «Отсутствие провала означает шаг в правильном направлении».

Эльфы разбили палатки на песчаном побережье Нового моря. Дети целыми днями играли в ласково плескавших волнах и строили замки из песка. По ночам беженцы разводили костры из выброшенных на берег бревен и веток. Сидя у огня, они вспоминали истории о трудных временах скитаний, уже выпадавших на долю эльфийского народа, и успокаивали себя тем, что все известные им истории имели счастливый конец.

Стояли удивительно теплые для этого времени года дни. Морская вода приобрела тот глубокий черно-синий цвет, какой бывает у нее только в осенние месяцы и свидетельствует о приближении зимних штормов. Деревья гнулись под тяжестью своих богатых даров, поэтому недостатка в еде не было, а для питья и купания эльфы нашли несколько ручьев с чистой водой. Эльфийские стражи охраняли лагерь днем и ночью, а воины-гномы, выглядывавшие из лесных чащ, вели дополнительное наблюдение, следя одним глазом за появлением врага, а другим — за самими эльфами.

Беженцы ждали Гилтаса с известиями о том, что страшная драконица пала и они могут вернуться домой.

— Ваше Величество, — окликнул короля один из стражников, — вы просили меня заранее предупредить вас о приближении к лагерю беженцев. Он начинается за тем предгорьем. — Эльф указал рукой.

— Тогда нам придется остановиться здесь. — Гилтас натянул поводья и взглянул на бледное солнце, стоявшее в зените. — Мы продолжим свой путь с наступлением темноты.

— Почему мы делаем привал, муж мой? — спросила только что подъехавшая Львица. — Мы чуть не свернули себе шеи, пытаясь быстрее добраться до места, а теперь, когда до него уже рукой подать, ты вдруг приказываешь остановиться.

— Новости, которые я везу своему народу, могут быть сообщены только во тьме, — ответил Гилтас, слезая с лошади и стараясь не смотреть на жену. — Пусть ни солнце, ни луна не светят в минуту нашей общей скорби. Я не желаю видеть даже холодный свет звезд. Я сорвал бы их с небес, будь у меня такая возможность.

— Гилтас... — начала было Львица, но он отвернулся от нее и зашагал в лес.

По знаку королевы стражники бесшумно последовали за ним.

— Я теряю Гилтаса, Планкет, — сказала Львица голосом, наполненным болью и печалью, — и не знаю, как мне достучаться до него.

— Просто люби его, — вздохнул Планкет, — вот и все, что ты сейчас можешь сделать. С остальным может справиться только он сам.

Гилтас в сопровождении своей свиты вошел в эльфийский лагерь сразу по наступлении темноты. Меж костров, горевших на берегу, мелькали тени танцующих детей. Для них все происходившее было отдыхом, веселым приключением. Ночи, проведенные в туннелях со страшными гномами, уже казались им далеким воспоминанием. Школьные занятия были отменены, а домашние обязанности сокращены до минимума.

Гилтас смотрел на детей и думал о страшных известиях, которые ему предстояло сообщить эльфам. Праздник окончится ближайшей ночью, а утром они начнут жестокую борьбу — борьбу за собственное существование. Сколько из этих веселящихся сейчас детей погибнет в пустыне, не выдержав жары и жажды, или станет жертвами злобных существ, населяющих Пыльные Равнины? Сколько взрослых не вернется домой? Выживут ли они вообще как нация или предстоящий переход войдет в историю Кринна под названием «Последний поход квалинестийцев»?

Гилтас вошел в лагерь пешим, без фанфар. Он выглядел настолько встревоженным, что многие беженцы даже не узнали своего короля. Те же, кто узнал, пришли в крайнее беспокойство, увидев его в подобном состоянии.

Худой, бледный и изнуренный, Гилтас почти утратил человеческие черты и теперь ничем не отличался от остальных, тонкокостных от природы, эльфов. Он стал, как шептали некоторые с благоговением, точной копией великих эльфийских королей древности — Сильваноса и Кит-Канана.

Гилтас направился к центру лагеря. Стража, по команде Львицы, осталась позади: Гилтасу предстояло выполнить свой долг, и сделать это он должен был один.

При виде короля эльфы прекратили смех и танцы, а матери приструнили расшумевшихся детей. Весть о прибытии Гилтаса, понурого и одинокого, уже облетела всех беженцев, и сейчас они спешили к большому костру в центре лагеря. Члены Эльфийского Совета торопливо вышли приветствовать короля, ворча по поводу того, что он лишил их возможности встретить Его Величество со всеми надлежащими церемониями, но когда взору советников предстало лицо Гилтаса, бледное как смерть, они прекратили ворчать, забыли свои приветственные речи и, предчувствуя нечто ужасное, приготовились услышать принесенные им известия.

Под музыку волн, которые одна за другой торопливо набегали на берег, чтобы тут же схлынуть обратно, король честно и бесстрастно рассказал эльфам историю падения Квалинести. Он поведал о смерти своей матери и восславил героизм защитников города и мужество гномов и людей, защищавших чужие для них эльфийские земли и эльфийский народ. Упомянул Гилтас и о гибели страшной зеленой драконицы.

Беженцы горько плакали о королеве-матери и о своих близких, оставшихся в городе. Слезы бесшумно катились по щекам эльфов — они не всхлипывали вслух, боясь пропустить дальнейшие известия.

А дальнейшие известия оказались поистине ужасающими. Гилтас сообщил квалинестийцам об армии капитана Самоала и о новом Боге, обещавшем щедро наградить всех, кто изгонит эльфов с их земель. Наградой являлась сама эльфийская земля, и потоки людей, желавших получить ее, уже хлынули в Квалинести с севера. Самоал тем временем узнал о существовании беженцев и теперь стремительно вел свою армию по их следам.

Последняя надежда на спасение, по мнению Гилтаса, была связана с Сильванести: щита над королевством больше не существовало, а родня не отказалась бы приютить изгнанников на своей земле. Однако дорога в Сильванести пролегала через Пыльные Равнины.

— Сегодня, — Гилтас не мог утаивать эту горькую правду от своего народа, — даже речи не может идти о возвращении домой. Возможно, с помощью наших собратьев мы сможем создать армию, достаточно сильную для того, чтобы попытаться силой взять Квалинести, изгнать оттуда непрошеных гостей и вернуть себе все, что принадлежит нам по праву. Но это дело будущего. Сейчас же нашей единственной заботой должно стать выживание квалинестийцев как нации. Нам предстоит пройти трудный путь, и мы должны проделать его все вместе, ведомые общей целью. Пусть каждый помнит о том, что он неразрывно связан с остальными.

Я стал вашим королем вследствие обмана и вероломства. Вы сами прекрасно знаете историю моего восхождения на престол — вы шепотом пересказывали ее друг другу и называли меня королем-марионеткой. Наверное, им мне и следовало оставаться, — продолжал Гилтас, переводя взгляд с советников на толпу. — Я попытался быть вашим правителем и потерпел поражение, ибо мой план стал причиной потери Квалинести и открыл нашу землю для захватчиков. — Гилтас поднял руку, призывая к тишине, поскольку эльфы начали переговариваться между собой. — Вам нужен сильный король! — выкрикнул он охрипшим голосом. — Вы заслуживаете правителя, у которого хватит не только храбрости предложить вам рискованное предприятие, но и мудрости, чтобы одержать победу. А я, не являясь таковым, отказываюсь от трона, отрекаюсь от своих прав на него и передаю власть в руки Совета. Я благодарю вас за вашу любовь, которая поддерживала меня в течение всех этих лет, и горько сожалею о том, что не смог оправдать возложенных на меня надежд...

Гилтас хотел уйти, но эльфы окружили центр лагеря плотным кольцом, и он не смог пробраться сквозь толпу. Теперь несчастный был вынужден остаться и выслушать мнение членов Совета. Король стоял с низко опущенной головой. Он старался не смотреть эльфам в глаза, боясь прочесть в них гнев, ненависть и обвинения, и молился о скорейшем наступлении той минуты, когда сможет наконец покинуть лагерь.

Потрясенные эльфы молчали. Они еще не могли полностью осознать смысл всего услышанного. Озеро смерти на месте их прекрасного города. Вражеская армия, идущая за ними по пятам. Король, слагающий с себя корону. Советники, находящиеся в смятении. Испуганные и потрясенные, все просто стояли и ждали, что первым заговорит кто-нибудь другой.

Этим другим оказался префект Палтайнон. Хитрый и вероломный, он сразу увидел в случившемся прекрасную возможность для собственного продвижения при дворе. Палтайнон приказал нескольким эльфам притащить большое бревно, взобрался на него и, хлопнув в ладоши, громко призвал собравшихся к молчанию, хотя в подобном требовании не было никакой необходимости — даже детский плач не нарушал воцарившейся тишины.

— Я знаю, что вы сейчас чувствуете, братья мои, — заявил префект высокопарным тоном. — Мое сердце также разбито известиями о трагедии, приключившейся с нашим народом. Но не боитесь! Судьба нации в надежных руках. Я возьму на себя бремя правления и буду нести его до тех пор, пока вы не изберете себе нового короля. — Палтайнон указал своим костлявым пальцем на Гилтаса. — Этот юнец поступил правильно, отказавшись от трона. Ведь именно он виновен в нашей трагедии — он и те, кто им управлял. Король-марионетка! Да, такое название лучше всего передает его истинную суть. Лишь однажды моей мудрости и жизненному опыту удалось вмешаться в управление государством: как-то Гилтас пришел ко мне за советом, и я был счастлив помочь ему. Но в его семье нашлись те, кто работал против меня. Я не хочу называть сейчас их имена, дабы не говорить плохо о мертвых. Но поверьте: они всеми силами старались ослабить мое влияние на короля. — Палтайнон вошел во вкус. — Среди тех, кто дергал за веревочки этой марионетки, был и презренный маршал Медан — корень всех наших бед. Он сбил молодого короля с истинного пути точно так же, как когда-то его мать...

Гнев, раскаленный добела, ударил в крепость, за стенами которой укрылся Гилтас. Так молния, выпущенная синим драконом, ударяет в скалу и разбивает ее до основания. Вспрыгнув на бревно, служившее Палтайнону трибуной, Гилтас нанес префекту такой удар в челюсть, что тот полетел спиной в песок, и вся торжественная речь начисто вылетела у него из головы.

Ничего не говоря и ни на кого не глядя, Гилтас спрыгнул с бревна и начал пробираться сквозь толпу.

Палтайнон сел, тряся головой. Он выплюнул выбитый зуб и с громким криком поднял его.

— Вот! Вот! Вы видите?! Арестуйте этого преступника! Арест...

— Гилтас, — донесся из толпы чей-то голос.

— Гилтас, — сказал другой голос, а потом и третий, и четвертый.

Эльфы не растягивали и не выкрикивали имя короля. Каждый произносил его так спокойно, словно просто давал ответ на заданный вопрос. Но оно повторялось снова и снова и, подобно тому как плеск отдельных волн сливается в мощный шум морского прибоя, наконец взлетело над толпой, заглушив все другие звуки. Имя Гилтаса называли старики. Имя Гилтаса повторяли молодые. Имя Гилтаса произнесли два советника, помогавшие Палтайнону подняться на ноги.

Изумленный и смущенный, Гилтас поднял голову и огляделся.

— Вы не понимаете... — начал он.

— Нет, мы понимаем, — возразил ему один из эльфов, на длинном лице которого запечатлелись все беды минувших дней. — И вы тоже, Ваше Величество. Вы понимаете всю боль квалинестийского народа. Вот почему вы наш король.

— Вот почему вы всегда были нашим королем, — уточнила женщина с ребенком на руках. — Нашим настоящим королем. Мы знаем обо всем, что вы пытались для нас сделать.

— Если бы не вы, Берилл сейчас хозяйничала бы в Квалинести, — напомнил третий, — и все находящиеся в лагере были бы уже мертвы.

— Наши враги одержали временную победу, — добавил четвертый, — но пока мы помним о своем народе, он будет жить. Однажды мы вернемся, чтобы заявить о себе всему миру, и в тот счастливый день вы будете с нами, Ваше Величество.

Гилтас не мог говорить. Он смотрел на эльфов, воспринявших его личное горе как свое собственное, и испытывал чувство стыда за проявленное им малодушие. Да, он не заслужил такого доверия. Пока. Но он попробует, даже если это будет попытка длиною в целую жизнь...

Палтайнон неистовствовал, пытаясь что-то сказать, но никто не обращал на него внимания. Все советники столпились вокруг Гилтаса. Префект обвел их суровым взглядом, а потом вдруг схватил за руку одного из эльфов и засипел ему на ухо:

— План уничтожения Берилл был разработан мною от начала до конца. Ну разумеется, я позволил Его Величеству воспользоваться плодами моего труда. Надеюсь, никто здесь не принял близко к сердцу нашу маленькую перебранку. Подобные недоразумения так часто случаются между отцом и сыном... ведь Гилтас действительно дорог мне как родной сын.

Львица все это время оставалась на окраине лагеря — ее слишком переполняли чувства, и она сейчас была не в силах видеть Гилтаса или говорить с ним. К тому же он все равно бы ускользнул от разговора. Лежа на соломенной подстилке, она внезапно услышала шаги и вскоре почувствовала, как рука Гилтаса треплет ее по щеке. Львица потянула мужа за рукав и усадила рядом с собой.

— Сможешь ли ты простить меня, любимая? — спросил Гилтас, укладываясь рядом.

— А разве не в этом заключается назначение жены? — улыбнулась она.

Гилтас ничего не ответил. Глаза его были закрыты — он уже крепко спал.

Львица накрыла мужа одеялом, положила свою голову ему на грудь и так лежала, слушая удары его сердца, пока тоже не уснула.

Солнце взойдет рано, и оно будет кроваво-красным.

7. Непредвиденное путешествие

С той минуты, как устройство для перемещений во времени пришло в действие, Тассельхоф Непоседа был уверен только в двух вещах: во-первых, вокруг него простиралась беспросветная тьма, а во-вторых, пронзительно визжавший Конундрум с такой неистовой силой вцепился в его левую руку, что она онемела и перестала что-либо чувствовать. Впрочем, остальная часть Тассельхофа тоже ничего не чувствовала — ничего под собой, ничего над собой и ничего рядом с собой (если, конечно, не считать гнома). Тас даже не мог сказать, находился ли он на ногах, на голове или же в некотором замысловатом положении, сочетающем то и другое.

Это необычное состояние затянулось очень надолго, и в итоге кендер начал скучать. Оно и понятно: ведь если постоянно лететь сквозь время и пространство (конечно, при условии, что Тас не ошибся и они сейчас занимались именно этим), то можно не только заскучать, но даже состариться. И в конечном счете, смерть под ногой великана начинает казаться пустяком по сравнению с перспективой провести остаток жизни в обществе гнома, который без устали вопит вам в ухо (хорошие, видать, у него легкие!) и заодно пытается открутить вашу руку.

Тем не менее удивительный полет продолжался еще довольно долго, пока наконец Тассельхоф и гном не полетели со свистом куда-то вниз. Они шлепнулись во что-то мягкое и топкое, пропитанное сильным запахом грязи и хвои. Впрочем, само приземление оказалось все же достаточно жестким для того, чтобы выбить тоску из кендера и вопли из гнома.

Лежа на спине, Тас попытался сделать несколько вдохов (как ему казалось, последних в его жизни), а потом открыл глаза и принялся смотреть вверх, ожидая, когда появится огромная нога Хаоса. Через пару секунд они с гномом должны были превратиться в мокрое место, причем последний — исключительно за компанию с Тасом, и кендер счел своим долгом объяснить Конундруму сложившуюся ситуацию.

— Сейчас мы умрем геройской смертью, — сообщил он ему, едва отдышавшись.

— Что?! — дико завизжал гном.

— Сейчас мы умрем геройской смертью, — повторил Тассельхоф.

И вдруг он понял, что этого не произойдет.

Погруженный в мысли о неминуемой гибели, Тас поначалу даже не огляделся по сторонам — он ведь готовился увидеть лишь подошву гигантской ступни. Тем больше было его удивление теперь, когда он разглядывал свисавшие над ним мокрые сосновые иголки и струившиеся вниз нити дождя.

Тассельхоф поспешил проверить свою голову на наличие крупной шишки, зная по опыту, что возникновение крупных шишек на лбу может сопровождаться удивительными видениями (правда, обычно в таких случаях видишь искры, а не сосновые иголки). Однако ничего похожего на шишку кендер не обнаружил.

Заметив, что Конундрум набирает в грудь побольше воздуху (несомненно, с намерением издать еще один истошный вопль), Тас быстро вскинул руку.

— Тсс, — прошептал он возбужденно. — Кажется, я что-то слышал.

На самом деле он слышал лишь удары дождевых капель, которые скатывались с веток, и в этих звуках не было решительно ничего зловещего. Кендер просто надул гнома, надеясь заставить его замолчать. Но увы, как это часто случается с грешниками, Тас немедленно понес наказание за свой обман, поскольку в следующее мгновение он действительно услышал и увидел нечто страшное — а именно лязг стали, сопровождаемый яркими вспышками.

Согласно познаниям Тассельхофа в данной области, только две вещи могли порождать подобное явление — рыцарские мечи, ударявшиеся друг о друга, и зажигательные ядра, ударявшиеся обо все без исключения.

Следующим звуком, долетевшим до ушей Таса, стал очередной вопль. К счастью, на сей раз он исходил не от Конундрума — вопили где-то вдалеке. Судя по звуку голоса и запаху паленой шерсти, там, откуда шел вопль, приключилась беда с гоблином. Внезапно крик прекратился, и вскоре со стороны леса раздался треск — казалось, чьи-то массивные тела пробирались через мокрую сосновую чащу. Подумав, что эти существа могут также принадлежать семейству гоблинов, и, не имея ни малейшего желания встретиться с ними лицом к лицу (в особенности с мертвецами, убитыми зажигательным ядром), Тассельхоф быстренько заполз под сосновые ветки, широко раскинувшиеся у самой земли, и втащил за собой гнома.

— Где мы? — спросил Конундрум, стараясь держать голову над грязной лужей, в которой они лежали. — Как мы сюда попали? Когда мы отправимся обратно?

Это были разумные, логичные вопросы. «Ладно, — подумал кендер, — пусть гном поймет наконец самую суть вещей».

— Мне очень жаль, — пробормотал Тас, пытаясь рассмотреть что-нибудь сквозь мокрые иголки (треск становился все громче — очевидно, пробиравшиеся через чащу должны были с минуты на минуту выйти на поляну), — но я ничего не знаю.

Конундрум широко раскрыл рот от изумления, окунув свою нижнюю челюсть в грязь.

— То есть как это ты не знаешь? — задохнулся он от негодования. — Разве не ты притащил нас сюда?

— О нет, — ответил Тассельхоф с достоинством. — Не я. Нас притащило сюда оно. — Кендер потряс устройством для перемещений во времени, которое все еще держал в руке. — Хотя должно было притащить совсем в другое места — Грудь Конундрума начала раздуваться от очередного глубокого вздоха, и Тас поспешил перейти в наступление: — Так что, похоже, тебе просто не удалось его починить.

Набранный воздух со свистом вылетел из легких гнома, и он, косясь на артефакт, начал бормотать какие-то оправдания насчет отсутствия необходимых схем и руководства по эксплуатации, а потом протянул свою покрытую грязью руку.

— Дай-ка его сюда. Я посмотрю, в чем дело.

— Нет уж, благодарю покорно, — сказал Тассельхоф, засовывая устройство в карман. — Я предпочитаю держать его при себе. А теперь тихо! — Собираясь снова выглянуть из-под сосновой ветки, он приложил палец к губам. — Не выдавай нас.

В противоположность некоторым другим гномам, никогда не выходившим за пределы горы Небеспокойсь, Конундрум много путешествовал и даже имел на своем счету ряд приключений, большинство из которых ему совсем не понравились (слишком уж хлопотными они оказались!). Однако эти приключения позволили гному усвоить один очень важный урок, гласивший: если хочешь выжить в приключениях, лежи в темном и неудобном месте с закрытым ртом. И в этой науке Конундрум преуспел настолько, что, когда кендер (бывший, судя по всему, не столь прилежным учеником) начал подниматься с радостным криком, собираясь выскочить навстречу двум человеческим существам, показавшимся из леса, гном яростно схватил его и втащил обратно.

— Ты хоть иногда думаешь своей головой, прежде чем что-нибудь сделать? — прошипел он.

— Но ведь сюда пожаловали вовсе не паленые гоблины, как я того боялся, — возразил Тас, указывая рукой в сторону вышедших на поляну людей. — На одном из них — доспехи Соламнийского Рыцаря. А другой носит одежду мага. Я просто хочу поприветствовать их и представиться.

— Если я чему-то и научился за время своих путешествий, — поведал Конундрум приглушенным шепотом, — так это никогда не представляться тем, кто носит меч или облачен в одежды колдуна. Пусть они идут своей дорогой, а мы пойдем своей.

— Ты что-то сказал? — встрепенулся незнакомый маг, поворачиваясь к своему спутнику.

— Нет. — Рыцарь поднял меч и внимательно осмотрелся.

— Значит, здесь есть кто-то еще, — нахмурился маг. — Я отчетливо слышал голоса.

— А я нет. У меня в ушах до сих пор отдается биение моего сердца, перекрывая все другие звуки. — Рыцарь немного помолчал, прислушиваясь, потом тряхнул головой. — Нет, определенно ничего. А на что это походило? На гоблинов?

— Нет, — ответил маг, вглядываясь в тени.

Непоседа не ошибся: рыцарь действительно был соламнийцем. У него были длинные белые волосы, перевязанные тесьмой надо лбом, и проницательные голубые глаза. Одежды, которые он носил, когда-то имели густой красный оттенок, но со временем на них осело столько грязи, копоти и крови, что теперь, в сером свете дождливого дня, их цвет не поддавался никакому описанию. Впрочем, на обшлагах и кайме поблескивало золотое шитье.

— Смотри! — вдруг возбужденно выдохнул Тассельхоф. — У него посох Рейстлина!

— Очень странно, — снова насторожился маг. — До меня донесся голос кендера.

Тас зажал рот рукой, а Конундрум уныло покачал головой.

— Что делать кендерам здесь, посреди поля битвы? — спросил рыцарь с улыбкой.

— То же самое, что и везде, — хмыкнул маг, — причинять беспокойство всем, кому выпадет несчастье повстречать их на своем пути.

— Как это верно, — вздохнул гном.

— Как это грубо, — пробормотал Тассельхоф. — Пожалуй, я не стану с ними знакомиться.

— Вроде бы гоблинов больше не слышно, — сказал рыцарь, оглядываясь. — Ты думаешь, мы их остановили?

На соламнийце были доспехи Рыцаря Короны. Поначалу Тас принял его за старика, поскольку только у стариков бывают такие седые волосы. Однако, присмотревшись к рыцарю получше, кендер обнаружил, что тот оказался совсем молодым человеком. Исключение составляли лишь глаза, в которых сквозили усталость и печаль, отнюдь не свойственные молодости.

— Да, на какое-то время они от нас отстали. — Маг сел и прислонился спиной к стволу дерева, опершись на свой посох.

Это действительно был посох Рейстлина. Тассельхоф прекрасно помнил хрустальный набалдашник, зажатый в золотом драконьем когте, — в прошлом он многократно тянулся к нему рукой, за что неоднократно по ней получал.

— Готов поспорить, Рейстлин держал посох именно так, — прошептал кендер сам себе. — Вот только нынешний маг совсем не похож на Рейстлина. Возможно, он просто украл его посох. А в таком случае Рейстлин наверняка захотел бы узнать имя похитителя.

И Тас навострил уши.

— Наши враги испугались твоего меча и моей магии, — сказал чародей. — Но, к сожалению, своих собственных командиров гоблины боятся еще больше, и скоро эти командиры погонят их плетьми по нашим следам.

— У них уйдет какое-то время на то, чтобы собраться с силами. — Рыцарь присел на корточки и, набрав полную пригоршню сосновых иголок, начал счищать ими пятна крови со своего меча. — Мы тоже должны отдохнуть, а потом попытаться найти своих. Хотя, скорее всего, они уже сами нас ищут.

— Они ищут тебя, Хума, — усмехнулся маг и устало закрыл глаза. — Ради меня соламнийцы и пальцем бы не пошевелили.

Судя по выражению лица рыцаря, его очень задели слова спутника, но он все так же продолжал соскребать упрямые пятнышки с меча.

— Ты должен понять их, Магиус... — начал соламниец.

— Хума... — повторил Тас, — Магиус... — Он посмотрел на обоих, хлопая глазами от удивления, а потом перевел взгляд на устройство для перемещений во времени. — Как ты думаешь...

— Я очень хорошо понимаю их, — перебил Хуму маг. — Обычный Соламнийский Рыцарь по сути своей является невежественным, суеверным болваном, которого няня в детстве напичкала страшными байками о колдунах, надеясь заставить будущего вояку не орать по ночам. Ну а в результате он теперь ожидает, что в один прекрасный момент я вдруг начну скакать по лагерю нагишом, бормоча заклинания, а потом взмахну своим посохом и превращу его, рыцаря, в ящерицу. Конечно, мне не составило бы большого труда это сделать, — продолжал Магиус с презрительной ухмылкой. — Более того, подобная мысль уже приходила мне в голову. Ведь пятиминутное пребывание в коже ящерицы пошло бы на пользу большинству Соламнийских Рыцарей — по крайней мере, оно немного расширило бы их кругозор.

— Не думаю, что мне понравилась бы жизнь ящерицы, — заметил Хума.

— Ты не похож на остальных, друг мой, — улыбнулся Магиус, и голос его заметно потеплел. Он взял рыцаря за руку. — Тебе не знаком страх перед новым и непонятным, и, даже будучи ребенком, ты не боялся дружить со мной.

— Соламнийцы изменят свое мнение о чародеях, Магиус, — пообещал Хума, похлопав мага по руке. — Ты научишь их относиться с уважением и к самой магии, и к тем, кто ею владеет.

— Нет, не научу, — холодно возразил Магиус, — ибо мне абсолютно безразлично мнение ваших рыцарей. Если кто-нибудь и сможет изменить их устаревшие взгляды, так это ты, Хума. Но тебе лучше поторопиться, — добавил маг, и его насмешливый тон сразу стал серьезным. — Сила Владычицы Тьмы растет с каждым днем. Она собирает огромные армии, несметные полчища злобных тварей становятся под ее знамена. Раньше гоблины ни за что не осмелились бы напасть на отряд рыцарей, но ты видел, с какой яростью они атаковали нас сегодня утром. Мне начинает казаться, что гоблины боятся даже не плетей, а гнева, который обрушит на них Владычица Тьмы в случае поражения.

— Только в конечном счете проиграет она сама! — сказал Хума. — Владычица Тьмы и ее злобные драконы должны быть выметены из нашего мира и отправлены в Бездну. Мы просто обязаны победить! В противном случае нам, словно мерзким гоблинам, придется жить в вечном страхе. — Рыцарь вздохнул и покачал головой. — Хотя признаюсь тебе, дружище, я не знаю, как это сделать. Число слуг Владычицы Тьмы безгранично, и сила их огромна...

— Но ты разобьешь ее! — вскричал Тассельхоф. Не в состоянии более оставаться в своем укрытии, он вырвался из рук Конундрума и пулей выскочил из-за веток.

Хума вскочил на ноги и одним быстрым движением выхватил свой меч, а Магиус направил хрустальный набалдашник посоха прямо на кендера и начал произносить слова, в которых Непоседа сразу узнал магическое заклинание.

Понимая, что у него осталось не слишком много времени до того, как он превратится в ящерицу, Тас затараторил изо всех сил:

— Ты поднимешь армию Героев и сразишься с самой Владычицей Тьмы. И хотя ты погибнешь, и ты тоже, Магиус, — мне искренне жаль! — ты пошлешь злобных драконов обратно...

В этот момент две большие мохнатые руки, принадлежавшие гоблину, крепко схватили Конундрума, а другая пара таких же рук вцепилась в Тассельхофа. Однако не успел кендер вытащить свой нож, а гном испустить свой дух, как из посоха вырвалась яркая дуга и ударила в гоблина, который держал Конундрума. Второго уродца Хума проткнул своим мечом.

— Сейчас здесь появятся и другие гоблины, — сообщил он Хмуро. — Тебе лучше уносить ноги, кендер.

Из леса уже доносилось шарканье ног, и было слышно, как гортанные голоса гоблинов слились в ужасном завывании, предвещавшем чью-то скорую смерть. Хума и Магиус встали спина к спине. Хума поднял меч, а чародей выставил вперед свой посох.

— Не волнуйтесь! — крикнул Тас. — У меня есть кинжал. Он называется «Убийца Кроликов». — Кендер начал шарить у себя в кошелечке. — Хорошее название? Карамон придумал. Вы не знали Карамона...

— Ты спятил? — взревел вдруг Конундрум с такой силой, что ему мог бы позавидовать полуденный свисток с его родной горы Небеспокойсь.

Тут на плечо Тассельхофа легла чья-то рука.

— Не сейчас. Еще не время.

— Прошу прощения? — Кендер повернулся на звук голоса.

И вдруг он повернулся еще раз. И еще. После этого Тас остановился, но зато начало вращаться все, что его окружало, сливаясь в сплошную разноцветную массу. Тассельхоф снова не мог понять, стоит ли он на ногах или же на голове. В его левое ухо ворвался пронзительный вопль Конундрума, а потом стало очень, очень темно.

Пока Тас, повизгивая, вращался посреди кромешной тьмы, его вдруг осенила мысль, и она была настолько важной, что сразу же захватила все сознание кендера.

«Я нашел прошлое...»

8. Пришествие Бога

На Соламнийские Равнины обрушился дождь. Он лил не переставая с той самой ночи, как войска Мины разгромили рыцарей, защищавших Солант. Объявив оставшимся в живых, что следующей вехой на ее пути станет город Оплот, и велев им всерьез задуматься о силе Единого Бога, Мина отпустила их, чтобы они разнесли повсюду весть о падении Соланта.

Соламнийцам ничего не оставалось, как молча повиноваться победителю. И вот они ехали уже много дней под дождем, направляясь во владения Повелителя Ульрика, насквозь промокшие, покрытые слоем грязи и дрожавшие от холода. У раненых, которых разгромленное войско везло с собой, в дороге начался жар, и многие из них умерли.

Среди умерших числился и Повелитель Найджел, Рыцарь Короны. Соламнийцы погребли усопшего под грудой камней с надеждой на то, что в будущем родственники смогут забрать его оттуда и перезахоронить в семейном склепе. Помогая заваливать тело тяжелыми камнями, Герард мрачно гадал, присоединится ли теперь душа покойного к армии, разбившей Соламнийских Рыцарей, — армии мертвых. При жизни Повелитель Найджел сражался за Рыцарство до последней капли крови, однако после смерти он мог стать врагом соламнийцев: Герард уже видел души других рыцарей в зловещих водах реки мертвых. Он понимал, что у них не было выбора, как не было его у новобранцев, силком отправляемых на войну, но для рыцаря оставалось загадкой, кому эти мертвые служили — девушке Мине или кому-нибудь (или чему-нибудь) более могущественному...

Дом Повелителя Ульрика не отличался изысканными линиями. Построенный из камней, вырытых прямо из земли, он казался очень крепким и массивным из-за грубых квадратных башен и толстых стен. Повелитель Улърик выслал вперед слугу, чтобы предупредить жену о своем возвращении, и поэтому к прибытию отряда в доме уже было жарко натоплено, на полу лежали свежие половики, а гостей ждали горячий хлеб и подогретое вино с пряностями. Поев, согревшись и высушив одежды, рыцари принялись решать, что же им делать дальше.

Обсуждение первого шага не вызвало разногласий — соламнийцы единодушно решили послать гонцов в Оплот с целью предупредить его защитников о приближении Рыцарей Тьмы из Нераки, уже захвативших Солант. До падения Соланта все просто посмеялись бы над подобной мыслью, так как нераканцы вели осаду Оплота уже много месяцев, а город и не собирался сдаваться: благодаря Соламнийским Рыцарям гавань оставалась открытой, и горожане продолжали регулярно получать припасы. Пировать осажденным, конечно, не приходилось, но и голодная смерть им не угрожала. Однажды соламнийцам почти удалось прорвать блокаду, однако каким-то загадочным образом они были отброшены назад, и осада продолжилась. С тех пор равновесие сил сохранялось — ни одна из враждовавших сторон не пыталась перейти в решительное наступление.

Но все это было до того, как Солант пал под натиском армии мертвецов и разноцветных драконов, пал перед девушкой по имени Мина и Единым Богом.

Теперь все произошедшее горячо обсуждалось в разговорах и спорах, разгоревшихся в огромной зале особняка. Стены этой большой прямоугольной комнаты были выложены из серого камня и покрыты великолепными гобеленами с иллюстрациями к изречениям из Меры. Толстые восковые свечи наполняли залу светом. Кресел оказалось недостаточно, и многим рыцарям пришлось стоять вокруг своих командиров, которые сидели за большим столом причудливой формы, вырезанным из дерева.

Каждому предоставили возможность высказать свое мнение. Повелитель Тесгалл, Рыцарь Розы и глава Совета Рыцарей, с молчаливым терпением выслушал всех, включая Одилу, чьи слова сейчас особенно резали слух.

— Мы были разбиты Богом, — заявила она рыцарям, которые, явно нервничая, перешептывались и искоса поглядывали друг на друга. — Какая еще сила на Кринне смогла бы бросить против нас души мертвецов?

— Некроманты, — предположил Повелитель Ульрик.

— Некроманты поднимают лишь тела мертвых, — возразила Одила. — Они вытаскивают скелеты из-под земли, чтобы заставить их сражаться с живыми. Но они никогда не имели власти над душами умерших.

В отличие от остальных рыцарей, выглядевших угрюмыми и подавленными, Одила казалась бодрой и возбужденной. Мокрые черные волосы девушки поблескивали в свете огня, а когда она начала говорить о Боге, ее глаза засверкали.

— А как насчет мертвых рыцарей вроде Повелителя Сота? — спросил Ульрик. Всегда полноватый, он заметно исхудал за время долгой и печальной дороги: кожа теперь мешками свисала вокруг его рта, некогда веселое лицо стало серьезным, а прежде живые глаза подернулись тенями.

— Ты лишь подтверждаешь мою правоту, Повелитель, — холодно ответила Одила, — ибо Сот был проклят, и такое проклятие мог наложить только очень могущественный Бог. — Голос ее взлетел над залой, перекрыв общий гул. — Вы же видели все произошедшее своими глазами! Кому еще под силу создать армию из душ мертвых и заручиться поддержкой драконов? Их вы тоже видели! Вы видели их на стенах Соланта — красных, белых, черных, зеленых и синих. И они атаковали нас не по приказу Берилл, Малис или какой-нибудь другой своей повелительницы. Они явились сюда по приказу Мины. А Мина находится здесь по приказу Единого Бога.

Слова Одилы потонули в свисте и криках, но это означало лишь то, что она задела больную струну в душах слушателей и у них нет ни одного разумного возражения.

Седовласый Повелитель Тесгалл — старший из рыцарей, являвшийся образцом самообладания, — громко призвал собрание к порядку и стукнул рукоятью своего меча по столу. Шум утих. Тесгалл взглянул на Одилу, все еще стоявшую с раскрасневшимся лицом.

— Что ты можешь предложить? — поинтересовался он, и когда кто-то из рыцарей зашикал на нее, Тесгалл остановил его уничтожающим взглядом.

— Мы — люди веры, — сказала Одила. — Мы всегда были людьми веры. Возможно, этот новый Бог пытается заговорить с нами, и мы должны к нему прислушаться...

По зале прокатилась волна негодования. Многие рыцари принялись потрясать кулаками.

— Ты предлагаешь нам слушать Бога, который несет смерть! — воскликнул один, потерявший в битве брата.

— А как насчет старых Богов? — крикнула ему Одила. — Разве не они обрушили на Кринн огненную гору?

Некоторых такой довод обезоружил, но большинство по-прежнему разражались гневными тирадами.

— Многие соламнийцы утратили свою веру после Катаклизма, — продолжала Одила. — Они кричали: «Боги покинули нас!», а потом, во время Войны Копья, выяснилось, что мы сами отвергли Богов. После Войны с Хаосом наш народ снова обвинил Богов в отступничестве, но вдруг это очередная ошибка? Ведь Мина может оказаться второй Золотой Луной, пришедшей, чтобы принести нам истину. Только как мы узнаем правду, если не сделаем хотя бы попытки разобраться в происходящем? Если даже не спросим?

«А действительно, как?» — спрашивал себя Герард, и семена плана уже начали созревать в его голове. Даже в те минуты, когда ему хотелось схватить Одилу за плечи и вытрясти из нее душу, он не мог не восхищаться девушкой — ведь она оказалась единственной, у кого хватило смелости сказать то, о чем другие лишь втихомолку размышляли. Вот если бы у нее еще хватило такта не вызвать при этом такую бурю...

В зале воцарился хаос. Люди яростно спорили, и Повелителю Тесгаллу приходилось с такой силой стучать по столу, что от деревянной поверхности отлетали щепки. Спор продолжался глубоко за полночь, и в итоге собравшиеся представили на рассмотрение Совета два плана. Маленькая, но голосистая группа настаивала на том, чтобы отправиться в Эргот, который пока оставался во власти Соламнийских Рыцарей. Там можно было бы зализать раны и собраться с силами. Поначалу большинство одобрило этот план, но потом кто-то кисло заметил, что в случае падения Оплота соламнийцы уже никогда не смогут отвоевать утерянное, даже если будут копить силы всю оставшуюся жизнь.

Сторонники другого решения предлагали немедленно присоединиться к защитникам Оплота. Однако многие рыцари глубоко сомневались в том, что армия Тьмы действительно намерена двинуться на город. С чего это Мина вдруг решила рассказать соламнийцам о своих планах? Да она просто хочет заманить их в ловушку! И так они спорили, переходя от одного решения к другому, но Единого Бога не упоминал никто.

Даже члены Совета разошлись во мнениях. Повелитель Ульрик считал необходимым бросить все силы на защиту Оплота, а Повелитель Зигфрид, занявший в Совете место Повелителя Найджела, был уроженцем Эргота и потому сейчас настаивал на временном отступлении туда.

Герард взглянул на Одилу, стоявшую рядом с ним. Она выглядела задумчивой и странно притихшей. Темные глаза девушки потускнели. Казалось, ей больше нечего было сказать, нечего предложить. Герарду следовало бы обратить внимание на необычное молчание всегда столь бойкой на язык молодой женщины, но он слишком глубоко ушел в собственные мысли и потому решил поинтересоваться ее мнением немного позже. Когда же Герард снова обернулся, собираясь пригласить Одилу пойти перекусить, ее уже не было в зале.

Повелитель Тесгалл поднялся и заявил о намерении Совета принять оба плана на более подробное рассмотрение, после чего Повелители Рыцарей удалились на тайное совещание.

Полагая, что его собственный план действий поможет им принять правильное решение, Герард покинул своих все еще споривших товарищей и отправился вслед за удалившейся тройкой. Он нашел Повелителей уединившимися в строении, которое прежде служило часовней для богослужений Кири-Джолиту — одному из старых Богов, особо почитаемому Соламнийскими Рыцарями.

Уведомив слуг Повелителя Ульрика, стоявших на страже у дверей, о своем желании встретиться с главами Совета по срочному и очень важному делу, Герард с наслаждением (вполне естественным после многочасового стояния) опустился на скамью рядом с часовней. Воспользовавшись выпавшими ему свободными минутами, он еще раз перебрал в уме пункты задуманного плана, выискивая в нем возможные недостатки, и не нашел ни одного. Немного взволнованный, но уверенный в своих расчетах, Герард с нетерпением ожидал той минуты, когда он сможет предстать перед Главами Совета.

Наконец к нему подошел один из стражников и пригласил войти. Едва переступив порог часовни, Герард понял, что Совет уже принял решение: улыбка на лице Повелителя Ульрика говорила о том, что выбор сделан в пользу похода на Оплот.

Герарду пришлось подождать еще немного, пока Повелитель Зигфрид вполголоса совещался о чем-то с Повелителем Тесгаллом. Рыцарь с интересом оглядел старую часовню. Вдоль стен, сложенных из грубо вытесанного камня, тянулись деревянные скамейки, истершиеся за долгие годы использования. Часовня оказалась совсем маленькой — видимо, она предназначалась только для членов семьи и их слуг. Впереди находился алтарь, на котором Герард не без труда смог различить символ Кири-Джолита — рельефно вырезанную голову буйвола.

Герард попытался представить себе, как выглядела эта часовня много лет назад, когда Повелитель Рыцарей с женой и детьми, свитой и слугами приходил сюда помолиться своему Богу. Потолок, наверное, был увешан яркими знаменами. Жрец — вероятно, суровый, похожий на воина, — выходил вперед, чтобы прочесть тексты из Меры или рассказать какую-нибудь историю о Винасе Соламне — основателе Рыцарства. Наверное, здесь ощущалось присутствие Бога, и это утешало людей, которые черпали в нем силы для выполнения своих повседневных дел.

Теперь же люди нуждались в своем Боге как никогда, но его здесь не было.

— Мы готовы выслушать тебя, Герард, — произнес Повелитель Тесгалл с ноткой нетерпения в голосе, и Герард вдруг осознал, что к нему обращаются уже второй раз.

— Прошу прощения, господа, — смутился он, кланяясь.

Теперь он мог изложить свой план. Три Повелителя слушали его в молчании, ничем не выдавая испытываемых ими чувств. В заключение Герард пояснил:

— По крайней мере я узнал бы, действительно ли Мина собирается идти на Оплот или же она просто пытается отвлечь наше внимание от своих истинных намерений.

— Это слишком большой риск, — заметил Повелитель Зигфрид, нахмурившись.

— Большой риск всегда предшествует великой славе, — возразил Повелитель Ульрик с улыбкой.

— Я рискнул бы в случае необходимости, — Герард пожал плечами. — Но, по правде говоря, я не вижу ни малейшего повода для беспокойства. Ведь Рыцари Тьмы знают меня, а потому у них нет необходимости выяснять мою личность.

— Вообще-то я не одобряю использование шпионов, — сказал Повелитель Зигфрид. — Это запрещено установлениями Меры.

— Мера много чего запрещает, — прохладно заметил Повелитель Тесгалл. — Но я предпочитаю полагаться на здравый смысл, а не следовать слепо букве законов, унаследованных из далекого прошлого. Мы не заставляем тебя отправляться на исполнение задуманного, Герард, но если ты согласен выступить добровольцем, то действительно можешь оказать нам неоценимую помощь.

— Да, я согласен, Повелитель, — подтвердил Герард.

— Совет решил выслать рыцарей на поддержку Оплота. Я же уверен в том, что Мина вовсе не собирается на него нападать, и потому мы не можем туда опоздать. Тем не менее было бы нелишне получить доказательства моей правоты и узнать об истинных планах Рыцарей Тьмы в отношении этого города. Путь туда не будет для Мины легким: обычно она высылает вперед драконов, но под дорогой на Оплот находится множество подземных строений, в которых наша армия могла бы укрыться от атак с воздуха.

— А потом, ее собственная армия, возможно, тоже боится драконов, — добавил Повелитель Ульрик. — Мина может использовать их против нас, но заодно обратить в бегство и собственные войска.

«Мертвые не побегут в страхе», — подумал Герард, но промолчал: судя по хмурым лицам Повелителей, они и сами все понимали.

— Удачи тебе. — Повелитель Тесгалл встал, чтобы пожать ему руку.

Повелитель Ульрик также сердечно простился с Герардом, а мрачный и явно разочарованный Повелитель Зигфрид ограничился пожеланием рыцарю счастливого пути.

— Мы будем держать наш план в тайне, — сказал Повелитель Тесгалл, обводя остальных взглядом.

Итак, Совет принял решение, и Герард уже собирался отбыть, когда вдруг вошел стражник и доложил о прибытии гонца со срочными новостями.

Поскольку они могли как-то повлиять на новый план, Герарду велели остаться. Гонец вошел в часовню, и Герард с удивлением узнал в нем молодого слугу Повелителя Уоррена, который командовал отдаленным постом соламнийцев, охранявших Утеху — последнее место службы Герарда. Рыцарь внутренне приготовился услышать нечто ужасное.

Гонец был с ног до головы забрызган грязью, а его одежда пришла в негодность за время пути. Он вышел вперед и, остановившись перед Повелителем Тесгаллом, протянул ему запечатанный свиток. Сорвав печать, Тесгалл развернул его и начал читать. Выражение лица Повелителя сразу изменилось.

— Ты знаешь, что здесь написано? — спросил он.

— Да, господин, — ответил слуга. — На всякий случай я выучил текст донесения наизусть.

— Тогда перескажи изложенное в нем, — приказал Повелитель Тесгалл, облокачиваясь о стол. — Я хочу, чтобы все присутствующие услышали эти новости. И хочу услышать их сам, — добавил он тихим голосом, — ибо не могу поверить прочитанному.

— Господа, — начал слуга, глядя на рыцарей, — три недели назад драконица Берилл атаковала жителей Квалинести.

Рыцари склонили головы. Никто не был удивлен, ее нападение все уже давно предвидели. Гонец помолчал, переводя дыхание и обдумывая следующую фразу, и Герарду, сгоравшему от нетерпения услышать новости о своих друзьях из Квалинести, пришлось сжать кулаки, чтобы силой не вырвать информацию из горла медлительного рассказчика.

— Мой Повелитель Уоррен с сожалением сообщает вам о полном разрушении города Квалиноста. Если верить полученным нами донесениям, то он просто стерт с лица Ансалона, и на его месте теперь находится огромный водоем.

Рыцари в изумлении подняли глаза.

— Отправляясь на тот свет, эльфы прихватили с собой и их врага: Берилл, великая драконица, мертва.

— Отличная новость! — обрадовался Повелитель Ульрик.

— Возможно, это все-таки Бог, — отпустил Повелитель Зигфрид шутку, над которой никто не засмеялся.

Ринувшись через всю часовню, Герард схватил гонца за воротник и почти приподнял его над полом.

— Что случилось с эльфами, будь ты неладен? С королевой-матерью, с молодым королем? Что с ними случилось?

— Пожалуйста, господин... — воскликнул перепуганный гонец.

Герард отпустил задыхавшегося молодого человека.

— Простите... И вы тоже, господа, — пробормотал он, беря себя в руки, — но, как вы знаете, я был в Квалинести, и там остались мои друзья.

— Конечно, мы понимаем тебя, Герард, — сказал Повелитель Тесгалл и снова обратился к гонцу: — Какие новости есть о короле и его семье?

— По словам эльфов, сумевших добраться до Утехи, королева-мать погибла во время битвы с драконицей, — ответил гонец, с опаской косясь на Герарда и стараясь держаться от него подальше. — Ее объявили героиней. А королю удалось спастись и присоединиться к другим бежавшим эльфам.

— По крайней мере теперь, когда драконица мертва, они могут вернуться обратно в Квалинести, — заметил Герард, но сердце его тревожно ныло.

— Боюсь, что нет, господин, — хмуро возразил гонец. — После смерти драконицы ее войско действительно было рассеяно, но потом прибыл новый командующий по имени Самоал и взял все под свой контроль. Этот рыцарь из Нераки принимал участие в атаке на Солант. Он собрал разрозненные части армии Берилл и занял Квалинести. Теперь тысячи новобранцев вливаются под его знамена, поскольку в качестве оплаты за службу он обещает им землю и богатство.

— А как насчет Утехи? — нетерпеливо спросил Повелитель Тесгалл.

— Пока мы в безопасности. Гавань свободна. Силы Берилл, контролировавшие город, покинули свои позиции и двинулись на юг, собираясь принять участие в разграблении эльфийских земель. Но мой господин полагает, что раз Самоал замахнулся на Квалинести, то позднее он не откажется и от Абанасинии. Поэтому нам необходимо подкрепление...

Гонец замолчал, переводя взгляд с одного рыцаря на другого. Увы, никто из них не хотел встретиться с этим умоляющим взглядом. Все просто переглянулись друг с другом, а потом отвели глаза в сторону — у Повелителей не было подкрепления, которое они могли бы выслать на помощь Утехе.

Герард так разволновался, что даже не понял, что знает имя Самоала — человека, сопровождавшего его через лагерь Мины. Он вспомнил его уже позднее, по дороге в Солант. Теперь же все мысли Герарда были заняты погибшей Лораной и его врагом и другом — командующим Рыцарями Тьмы маршалом Меданом. Правда, соламнийцы никогда не упомянули бы его имя и ни при каких обстоятельствах не назвали бы Медана героем, но Герард предполагал, что если Лорана мертва, то, значит, и маршал покинул мир живых.

Герард с болью в сердце подумал о молодом короле: должно быть, тот сейчас был вместе со своим народом, находившимся в изгнании. Но ведь Гилтас был еще слишком молод для такой чудовищной ответственности. Мог ли он с ней справиться? Мог ли с ней справиться вообще хоть кто-нибудь, каким бы опытом он ни обладал?

— Герард...

— Да, мой господин.

— Ты должен отбыть. Я считаю, что лучше сделать это сегодня вечером. В общей суматохе никто не заметит твоего исчезновения. У тебя есть все необходимое?

— Мне еще нужно выбрать себе гонца, Повелитель, и обговорить с ним некоторые детали. — Герард больше не мог предаваться скорби: когда-нибудь он отомстит за погибших, а сейчас необходимо было бросить все силы на то, чтобы не пополнить собою скорбные ряды. — После этого я смогу отбыть незамедлительно.

— Мой слуга Ричард Кент молод, но разумен и является отличнейшим всадником, — сказал Повелитель Тесгалл. — Он мог бы стать твоим гонцом. Тебя устроит такой выбор?

— Да, Повелитель, — ответил Герард.

Тесгалл велел послать за Ричардом. Герард уже видел его раньше, и этот молодой человек произвел на него приятное впечатление. Они быстро договорились о месте, в котором Ричард будет ждать известий, и о способе поддержания связи друг с другом. Затем Герард простился с Главами Совета и отбыл.

Покинув часовню Кири-Джолита, рыцарь проследовал на промокший внутренний двор. Он шел, низко склонив голову, стараясь защитить глаза от косых струй дождя. Сперва он намеревался проведать Одилу, однако, поразмыслив, решил этого не делать. Одила стала бы задавать Герарду вопросы по поводу того, куда и зачем он собрался ехать, в то время как ему приказали молчать о своем задании. В конце концов Герард решил, что, вместо того чтобы врать подруге, лучше уж не видеться с ней вообще.

Стараясь пробираться задворками, дабы не столкнуться с Одилой или кем-нибудь еще, Герард отправился на кухню — приготовить все необходимое для отъезда. Он не брал с собой ничего из доспехов — даже меч рыцарь собирался оставить здесь. Герард положил лишь немного еды в седельную сумку, набрал воды и прихватил с собой чей-то добротный плащ, который повесили просушить перед очагом. Местами он был еще влажным и сильно отдавал запахом овцы, запекавшейся на огне, но в целом идеально подходил для предстоявшего Герарду путешествия. Закутавшись в него, рыцарь направился в конюшню.

Его ожидала дорога — долгая, мокрая и одинокая.

9. Пыльные Равнины

Дождь, пропитавший насквозь северные земли Ансалона и ставший сущим бедствием для Соламнийских Рыцарей, сейчас обрадовал бы эльфов, которые начали переход через Пыльные Равнины. Жители Квалинести всегда радовались солнцу. Их Башня была Башней Солнца, их король — Беседующим-с-Солнцем. Солнечный свет изгонял ужасы ночи и давал жизнь цветам и тепло домам. Эльфы любили даже новое светило, появившееся после Войны с Хаосом, ведь и его лучи — такие бледные и слабые — дарили их земле жизнь.

Солнце, освещавшее Пыльные Равнины, не давало жизни. Оно несло смерть.

Никогда еще эльфийский народ не испытывал ненависти к небесному источнику света и тепла. Но этот огненный шар, опалявший пустынную землю, по которой они шли, напоминал скорее яростное и беспощадное око мстительной Богини, и вскоре эльфы, всегда так любившие солнце, принялись каждое утро проклинать его восход.

Квалинестийцы как могли подготовились к переходу, однако до сих пор никто, кроме правителей, еще не забирался так далеко от дома, и потому большинство беженцев понятия не имели о том, с какими трудностями и опасностями они могли столкнуться в подобном путешествии. Да и беженцы, поддерживавшие связь с Эльханой Звездный Ветер из Сильванести, никогда не забредали в Пыльные Равнины — их путь лежал к северу от раскаленных скал, через болотистые земли драконицы Онисаблет. Гилтас поначалу тоже подумывал пойти старым маршрутом, но почти сразу отверг эту идею: там, где два-три эльфа сумели бы незаметно прошмыгнуть под самым носом у драконицы и других злобных тварей, у эльфийской нации в целом не было ни единого шанса на успех. К тому же, по словам правителей, трясина стала еще глубже и опаснее чем прежде, поскольку драконица увеличила подвластную ей территорию, и теперь мало кто из смельчаков, отважившихся идти через ее земли, возвращался назад.

Повстанцы, которые были в основном Диковатыми Эльфами, привыкшими жить под открытым небом, имели гораздо лучшее представление о возможных сюрпризах пустыни. Правда, раньше никто из них там не был, но из других путешествий они уже знали о том, что жизнь может зависеть от способности стремительно бросаться в бегство при появлении первых же признаков опасности, и о том, что многие вещи, которыми так дорожат живые, не представляют никакого интереса для мертвых. Остальным беженцам еще только предстояло усвоить урок на выживание.

Они в спешке покинули свои дома по туннелям, вырытым гномами, или же через лес, пробираясь ночью среди темных деревьев. Однако при этом практически все упрямо тащили с собой сумки и сундуки с шелковыми платьями и добротными шерстяными одеждами, драгоценностями, игрушками для детей и всевозможными фамильными ценностями. Домашние предметы дарили эльфам сладкие воспоминания о прошлом и надежду на будущее.

Гилтас пытался убедить свой народ оставить вещи, драгоценности и воспоминания позади. Король настаивал на том, чтобы вместо ненужного теперь барахла каждый взял с собой столько воды, сколько может унести, и запас продовольствия на неделю. Иначе говоря, эльфийским девицам следовало проститься со своими бальными туфельками. Большинство беженцев, сочтя требование короля излишне суровым, начало недовольно ворчать. Потом у кого-то появилась идея соорудить нечто вроде носилок для имущества, и целая куча энтузиастов сразу бросилась связывать жерди. Гилтас, наблюдая за ними, лишь качал головой.

— Ты никогда не заставишь эльфов расстаться со своим добром, любимый, — сказала Львица. — Оставь их в покое, иначе они могут возненавидеть тебя.

— Да ведь им не пройти с таким грузом через пустыню! — воскликнул Гилтас, указывая на одного из вельмож, тащившего с собой практически всю свою домашнюю утварь, включая настенные часы. — Разве они не понимают, что обрекают себя на гибель?

— Нет, — ответила королева. — Но однажды поймут. Рано или поздно у каждого в жизни наступает момент, корда он должен либо похоронить свое прошлое, либо умереть вместе с ним. И даже король не может повлиять на этот выбор. — Львица взяла мужа за руку. — Запомни мои слова, Гилтас, поскольку некоторые предпочтут смерть, и ты не сможешь изменить их решение.

Гилтас обдумывал слова жены, бредя по обветренной каменистой поверхности, которая была похожа на огромное и безжизненное ярко-оранжевое море, сливавшееся вдали с голубым небом. Оглядываясь на беженцев, которые плелись позади него, Гилтас видел, как сверкает под лучами раскаленного солнца пройденный участок пути. Горячие волны, исходившие от камней, дрожали в воздухе, заставляя фигуры эльфов удлиняться, двоиться и растворяться в воспаленных глазах короля. Замыкал шествие самый сильный — в его обязанности входило следить за тем, чтобы никто не отстал, а по бокам Гилтас поставил стражу из числа Диковатых Эльфов.

Поначалу король боялся нападения человеческих армий, шедших по их следам, но уже через несколько дней понял всю беспочвенность своих опасений, ибо ни одно живое существо, находившееся в здравом уме, не двинулось бы вслед за квалинестийцами. Их враги сказали бы, что эльфов убьют Пыльные Равнины, и были бы правы.

«Это конец», — решил для себя Гилтас.

Лесные жители не знали, как правильно одеваться в пустыне. Некоторые, пытаясь спастись от жары, поснимали с себя почти всю одежду и не замедлили получить сильнейшие солнечные ожоги. Носилкам для скарба теперь нашлось более достойное применение — на них тащили тех, кто уже не мог идти сам. Измученные жарой, низко склонив головы, эльфы еле передвигали обессилевшие ноги. Как и предупреждала Львица, многие вскоре начали избавляться от своего имущества, и хотя отряд не оставлял никаких специальных меток, его точный маршрут можно было проследить по валявшимся мешкам, разбитым сундукам и грудам всевозможных вещей, брошенных своими усталыми хозяевами.

Эльфы двигались медленно — убийственно медленно. Согласно картам, им предстояло пройти двести пятьдесят миль — расстояние, отделявшее их от старой Королевской Дороги, которая вела в Сильванести. Однако, преодолевая всего лишь несколько миль в день, отряд неминуемо растратил бы все запасы воды и пищи задолго до середины пути. Конечно, Гилтас слышал о существовании в пустыне скрытых природных колодцев, но карта ничего не говорила о таких местах, а сам он не знал, по каким приметам их искать.

У короля оставалась только одна надежда — надежда, которая помогла ему отважиться на столь опасное путешествие: эльфы должны были попросить помощи у тех, кто давно жил на этой суровой пустынной земле. В противном случае шансы квалинестийцев на благополучный исход путешествия равнялись нулю.

Ранее Гилтас простодушно полагал, что переход через Пыльные Равнины будет похож на путешествия по другим частям Ансалона, где всего за день пути странник мог добраться до какой-нибудь деревушки. Согласно сведениям Гилтаса, ближайшее селение жителей Равнин находилось в местечке под названием Дантол, расположенном, судя по карте, к востоку от Торбардина. Эльфы направились туда, ориентируясь по утреннему солнцу, но, добравшись до места, не увидели никаких признаков жилья — раскаленные камни красной скалы являлись единственным зрелищем на многие мили вокруг.

Запасы воды быстро убывали, и Гилтас приказал стражникам забрать все бурдюки с водой и начать выдавать питье строго отмеренными порциями. Так же обстояло дело и с едой.

Необходимость расстаться с драгоценной влагой рассердила и напугала эльфов. Одни пытались драться, другие плакали. Гилтасу приходилось быть суровым и непреклонным, и вскоре некоторые из его соплеменников начали переносить свои проклятия с солнца на короля. К радости для Гилтаса — точнее, единственному проблеску радости, — префект Палтайнон так сильно страдал от солнечных ожогов, что был просто не в состоянии воспользоваться сложившейся ситуацией.

— Когда вода закончится, мы начнем пускать кровь лошадям и сможем продержаться еще несколько дней, — сказала Львица.

— А что будет после смерти последней лошади? — спросил Гилтас.

Королева ничего не ответила.

На следующий день двое обожженных умерли. Эльфы не могли их похоронить, поскольку не знали, чем разбить поверхность скалы. Кто-то предложил завалить тела камнями, но и тех найти не удалось. В конце концов усопших завернули в шерстяные плащи и с помощью веревок опустили в расселину, найденную в скале.

Слушая причитания родственников погибших, Гилтас смотрел в глубь расселины и думал о том, что на дне ее, наверное, очень, очень прохладно. Внезапно он почувствовал, как жена прикоснулась к его руке.

— У нас гости. — Львица указала на север.

Прикрывая ладонью глаза от яркого солнца, Гилтас посмотрел в ту сторону: там, мерцая и колеблясь в горячем воздухе, виднелись силуэты трех всадников. Гилтас не мог разглядеть деталей — издалека все трое казались просто расплывчатыми пятнами. Вскоре глаза короля заслезились от пристального всматривания вдаль, и он решил подождать, пока всадники не подъедут сами. Однако те не двигались. Король замахал руками и закричал. Он кричал до тех пор, пока из его иссохшего горла не пошел хрип, но всадники остались на месте.

Не желая больше терять время, Гилтас отдал приказ снова трогаться в путь.

— Эти наблюдатели тронулись сразу после нас, — заметила Львица спустя несколько минут.

— Да. Только не в нашу сторону, — ответил Гилтас с нотками сильного разочарования в голосе.

Загадочные гости двигались параллельно беженцам, время от времени исчезая среди камней, но потом неизменно появляясь снова. Они совершенно не скрывали своего присутствия, словно хотели дать эльфам понять, что следят за ними. Их поведение не выглядело угрожающим. Правда, угроз и не требовалось — само солнце выступало сейчас против квалинестийцев, и в случае нападения его палящие лучи стали бы лучшим оружием их врагов.

Плач детей и стоны больных и умирающих стояли у Гилтаса в ушах. Он больше не мог этого выносить.

— Ты должен поговорить с ними, — сказала Львица голосом, надтреснутым от сухости в горле.

Гилтас просто кивнул — жажда не позволяла ему произносить лишних слов.

— Если к нам пожаловали жители Равнин, то учти, что они не любят непрошеных гостей, — предупредила Львица. — Они могут убить тебя.

Гилтас еще раз кивнул, взял руку жены и, поднеся ее к губам, поцеловал, а затем развернул лошадь и поскакал на север, в сторону таинственных всадников. Львица объявила небольшой привал, и эльфы бессильно попадали на горячую поверхность красной скалы. Некоторые из них наблюдали за удалявшимся Гилтасом, однако большинство уже настолько устали и пали духом, что больше не могли интересоваться ни королевской, ни своей собственной судьбой.

Всадники не устремились Гилтасу навстречу, но и не поскакали прочь. Они просто ждали его приближения. Король все еще не мог разглядеть никаких деталей внешности незнакомцев и, лишь подъехав ближе, понял почему — все трое оказались с ног до головы закутанными в белые одежды, защищавшие их от солнца и жары. У каждого сбоку висел меч.

Из-под матерчатых покрывал, которыми были обмотаны их головы, на Гилтаса внимательно смотрели темные, прищуренные от яркого солнечного света глаза. Впрочем, будучи слишком холодными и бесстрастными, они все равно ничего не говорили о мыслях хозяев.

Один из всадников подался вперед, и Гилтас сперва подумал, что это, вероятно, главный в группе. Но потом его внимание привлек другой всадник, державшийся чуть поодаль от остальных. Необычайно высокого роста, он казался на целую голову выше своих спутников, и Гилтас, сам не зная почему, именно в нем почувствовал главного.

Выехавший вперед всадник обнажил свой меч и, размахивая им, прокричал несколько слов на незнакомом языке.

Гилтас ничего не понял, однако меч говорил сам за себя, и король остановился. Он поднял свои обожженные солнцем руки, дабы показать, что безоружен.

— Бинон дуаут, — произнес Гилтас настолько внятно, насколько это позволяли ему спекшиеся губы. — Я приветствую вас..

Незнакомец ответил целым потоком незнакомых слов, слившихся в ушах короля в один нечленораздельный звук.

— Мне очень жаль, — потупился Гилтас, переходя на Общий, — но больше я ничего не могу сказать на вашем языке.

Воспаленное горло короля начало кровоточить, причиняя ему сильную боль.

Взмахнув мечом, всадник пришпорил коня и поскакал прямо на Гилтаса. Тот не двинулся с места. Он даже не вздрогнул, когда меч просвистел у него над головой. Нападавший развернулся и поскакал назад, а потом весьма лихо осадил своего скакуна, подняв целое облако пыли. Он собирался что-то сказать, когда его высокий спутник вдруг поднял руку и выехал вперед, глядя на Гилтаса с явным одобрением.

— Ты храбр, — заговорил он на Общем.

— Нет, — ответил Гилтас. — Просто я слишком устал и не могу позволить себе лишних движений.

Всадник расхохотался резким непродолжительным смехом. Сделав своему товарищу знак убрать меч, он снова обратился к Гилтасу:

— А с чего это вдруг эльфы решили покинуть свои плодородные земли и вторгнуться в нашу пустыню?

Гилтас не мог отвести глаз от седла незнакомца: там висел бурдюк, разбухший от влаги и украшенный, словно бисеринками, каплями холодной воды. Королю стоило большого труда заставить себя перевести взгляд с бурдюка на самого всадника.

— Мы не вторгаемся в вашу пустыню, — объяснил он, облизывая сухие губы, — а пытаемся ее пересечь. Я веду народ Квалинести в землю наших братьев сильванестийцев.

— Вы не собираетесь поселиться на Пыльных Равнинах? — Всадник не употреблял лишних слов, ограничиваясь лишь самым необходимым их набором, и Гилтас мысленно отнес его к категории людей, вообще не склонных тратить время на что бы то ни было, включая сочувствие.

— Нет, не собираемся, — заверил его король. — Мы любим зеленую траву и прохладную воду. — Гилтас вдруг почувствовал щемящую тоску по дому. Будь у него слезы, он бы разрыдался прямо перед незнакомцем, но, к счастью, их уже давно иссушило солнце. — Мы должны вернуться в наши леса. Иначе нас ждет неминуемая смерть.

— А почему вы бежали прочь от своей зеленой травы и прохладной воды? — поинтересовался всадник.

Гилтас закачался в седле. Он судорожно сглатывал слюну, пытаясь смочить горло, но это плохо ему удавалось, и следующие его слова прозвучали как лихорадочный шепот.

— Драконица Берилл атаковала наши земли. Она погибла, однако во время битвы была разрушена и наша столица. Многие эльфы, люди и гномы пали, защищая ее. Теперь королевство Квалинести захвачено Рыцарями Тьмы. Нераканцы хотят полного уничтожения квалинестийской нации, а мы слишком ослабели и не можем сейчас сражаться с ними, поэтому вынуждены...

Обессилевший Гилтас упал на землю, распростершись под немигающим оком беспощадного солнца. Придя в себя, он увидел, что один из всадников осторожно поит его водой из своего бурдюка, а высокий незнакомец сидит рядом на корточках, качая головой.

— Я даже не знаю, чего у эльфов больше — храбрости или глупости. Ехать жарким днем, не имея надлежащей одежды... — И он снова покачал головой.

Гилтас попытался сесть, но человек с бурдюком заставил его снова лечь.

— Если не ошибаюсь, — продолжал незнакомец, — ты — Гилтас, сын Лоранталасы и Таниса Полуэльфа.

Король в изумлении поднял глаза:

— Откуда тебе известно мое имя?

— Меня зовут Скиталец. Я сын Речного Ветра и Золотой Луны. А это мои товарищи. — Скиталец не назвал имен всадников, очевидно предоставляя им право говорить самим, однако они промолчали — скорее всего жители пустыни вообще не отличались разговорчивостью. — Мы поможем тебе, — продолжал он. — Однако наша помощь будет состоять лишь в том, чтобы как можно быстрее провести твой народ через Пыльные Равнины.

Подобное предложение звучало не слишком любезно, но Гилтас был благодарен судьбе и за такой подарок.

— Кстати, своим спасением ты обязан моей матери, — сообщил Скиталец. — Это она послала меня разыскать тебя.

Гилтас подумал, что на Золотую Луну снизошло видение бедствий, постигших эльфов.

— Надеюсь, с твоей матерью все в порядке? — спросил он, смакуя прохладную воду. Вода немного припахивала козлятиной, и все же в ту минуту король не променял бы ее даже на самое изысканное вино.

— Моя мать мертва, — ответил Скиталец, устремив взгляд куда-то вдаль.

Пораженный сухостью его тона, Гилтас хотел произнести слова соболезнования, однако новый знакомый не стал их слушать.

— Она явилась мне позапрошлой ночью и велела двигаться на юг. Зачем — не знаю, ибо она этого не сказала. Я надеялся найти здесь ее тело — как я понял, оно осталось непогребенным. Больше мне ничего не удалось узнать: дух матери исчез прежде, чем я успел к нему обратиться.

Гилтас еще раз попытался выразить свое сожаление, и снова Скиталец не обратил на это никакого внимания.

— А сегодня вместо матери, — спокойно продолжал он, — я вдруг нахожу в пустыне квалинестийских беженцев во главе с их королем. Но, может быть, ты знаешь, как найти ее тело? — И, не дав Гилтасу возможности ответить, он добавил: — По моим сведениям, Золотая Луна покинула Цитадель еще до атаки драконов, вот только никто не знает, куда она ушла. Я слышал, у нее развилось нечто вроде старческого слабоумия. Однако мать не показалась мне слабоумной, когда я видел ее. Скорее она походила на пленницу.

Квалинестиец задумался: если Золотая Луна и не была сумасшедшей, то ее сын явно не мог похвастаться рассудительностью — нормальные люди не беседуют с духами и не рассказывают о непогребенных телах. Тем не менее видение Скитальца спасло эльфам жизнь, и с этим спорить не приходилось.

Король ответил лишь, что понятия не имеет о местонахождении тела Золотой Луны, равно как и о том, жива она или мертва. Сердце его мучительно ныло: он вспомнил собственную мать, также непогребенную, покоившуюся на дне нового озера.

Гилтас вдруг почувствовал чудовищную слабость, и ему захотелось лежать здесь целыми днями, ощущая вкус воды на своих губах... Но кто тогда позаботится об эльфах? И, преодолев сильнейшее искушение остаться на земле, он все-таки поднялся на ноги.

— Нам надо добраться до Дантола.

Скиталец тоже встал.

— Мы сейчас находимся намного южнее. Правда, неподалеку отсюда есть оазис. Там твой народ сможет отдохнуть несколько дней и собраться с силами для продолжения перехода. А я тем временем пошлю своих людей в Дантол за едой и прочими припасами.

— Моему народу нечем расплатиться с вами, — начал было Гилтас и тут же замолчал, увидев, как потемнело от гнева лицо Скитальца. — Впрочем, мы найдем способ отблагодарить тебя, — поспешил он исправить свою оплошность.

— Покиньте наши земли, — нахмурился Скиталец. — Драконица захватывает все новые и новые части нашей территории к северу отсюда, и наши ресурсы стремительно истощаются.

— Мы уйдем, — вздохнул Гилтас устало. — Я же сказал, что мы направляемся в Сильванести.

В течение некоторого времени Скиталец пристально смотрел на него, явно намереваясь о чем-то сообщить, но потом передумал и обратился к своим товарищам на языке жителей Равнин. Гилтаса весьма заинтересовала эта невысказанная информация, однако в следующий миг любопытство уже сменилось чувством благодарности, ибо всадники начали поить его коня.

Спутники Скитальца ускакали; сам же он изъявил желание сопровождать Гилтаса.

— Я покажу вам, как одеваться, чтобы защитить вашу слабую кожу от солнца и зноя, — пообещал он. — Вы должны двигаться лишь ночью и ранним утром, а во время дневной жары спать. Мои люди позаботятся о ваших больных и научат вас строить убежища от солнечных лучей. Я дойду с вами до старой Королевской Дороги, а по ней вы уже сами доберетесь до Сильванести. Вы уйдете с наших земель и никогда больше не вернетесь.

— Почему ты все время твердишь одно и то же? — спросил Гилтас. — Я не хочу тебя обидеть, Скиталец, но не могу представить себе никого, кто, находясь в здравом рассудке, захотел бы жить на твоей земле. Даже Бездна не так пуста и безлюдна!

Гилтас тут же испуганно подумал, что подобное откровение о Равнинах могло привести их жителя в ярость, и уже собирался извиниться, как вдруг услышал мягкий смешок, донесшийся до него из-под ткани, которая скрывала лицо Скитальца. Он напомнил Гилтасу о Речном Ветре — однажды тот вместе с Золотой Луной навещал Лоранталасу, и теперь образ высокого охотника с суровым лицом легко всплыл в памяти короля.

— У пустыни есть своя собственная красота, — мечтательно произнес Скиталец. — После дождя цветы возрождаются к жизни и наполняют воздух своим ароматом. Красная скала прекрасна на фоне голубого неба, как и тени, отбрасываемые облаками на струящиеся пески. А еще у нас есть вращающиеся пыльные столбы, шары перекати-поле и запах шалфея... Покидая дом, я скучаю по всему этому не меньше, чем ты по влажной листве, обильным дождям, виноградным лозам, цепляющимся за ноги, и запаху мучнистой росы, наполняющему легкие.

— То, что является адом для одного, — настоящий рай для другого, — улыбнулся Гилтас — Оставайся в своем раю, сын пустыни. А я хочу в свой.

— Надеюсь, ты его увидишь, хотя я бы на твоем месте не рассчитывал на скорое избавление от бед.

— Почему? — не на шутку встревожился Гилтас. — Ты что-то знаешь?

— Ничего определенного, — ответил Скиталец. Остановив лошадь, он развернулся и посмотрел на Гилтаса. — Я даже не знаю, говорить тебе об этом или нет. Сейчас по земле летает больше всевозможных слухов, чем хлопковых семян по ветру.

— Тем не менее они не оставили тебя равнодушным, — заметил король.

Скиталец промолчал, и Гилтас добавил:

— Мы намерены идти в Сильванести, что бы ни случилось. Уверяю тебя, квалинестийцы не останутся здесь и минуты сверх необходимого для перехода времени.

Скиталец взглянул в сторону беженцев: издалека они казались яркими цветами, выросшими среди скал без помощи дождя.

— Если верить слухам, королевство Сильванести уже захвачено Рыцарями Тьмы. — Его глаза внимательно изучали Гилтаса. — Ты еще не слышал об этом?

— Нет.

— Я мог бы сообщить тебе подробности, да только твои эльфы все равно в них не поверят. А сам-то ты веришь моим словам?

Гилтас твердо покачал головой, но сердце его похолодело. Он мог изображать оптимизм перед Скитальцем и перед своим народом, однако за многие недели, прошедшие со времени падения Квалиноста, он действительно не получал никаких вестей от изгнанной королевы сильванестийцев — Эльханы Звездный Ветер. Она собиралась вернуться в Сильванести, разрушив щит, однако последним известием, дошедшим до Квалинести, было то, что щит пал и Эльхана со своим войском стоит на границе королевства, готовясь войти в него. Может быть, ее гонцы просто не смогли найти беженцев? Хотя, с другой стороны, они водили дружбу с орлами и ястребами, обладавшими острым зрением, и при желании легко отыскали бы своих собратьев. Выходит, Эльхана просто никого не посылала, и, скорее всего, именно по той причине, которую назвал Скиталец.

Это стало для Гилтаса еще одним ударом. Если сказанное сыном Золотой Луны было правдой, то эльфы не только не избежали опасности, а, напротив, шли прямо к ней в лапы. Однако и отсиживаться в пустыне они не могли.

«Если уж мне суждено умереть, так пусть мои глаза закроются под тенистым деревом», — решил для себя Гилтас.

Он выпрямился в седле.

— Благодарю тебя за сведения, Скиталец. Предупрежден — значит вооружен. А теперь я должен сообщить своему народу о вашей готовности оказать нам помощь. За сколько дней мы сможем добраться до Королевской Дороги?

— Все зависит от вашей стойкости. — Из-за складок одежды, скрывавшей лицо Скитальца, Гилтас не мог видеть его губ, но он сразу заметил теплую улыбку, заигравшую в темных прищуренных глазах. — Если другие эльфы похожи на тебя, то переход не займет много времени.

Гилтас был благодарен своему новому знакомому за этот комплимент и искренне желал бы соответствовать столь высокому мнению, однако в душе он боялся, что Скиталец ошибся, приняв за храбрость простую апатию, вызванную неимоверной усталостью короля.

10. Проникновение в крепость

Герард собирался войти в Солант пешим. Он оставил свою лошадь в конюшне придорожного трактира, рекомендованного ему Ричардом и находившегося в двух милях от города. Расправляясь с порцией скудного, но горячего обеда, рыцарь заодно прислушивался к местным сплетням. Выдав себя за торговца мечами, он поинтересовался, может ли человек подобной профессии найти работу в городе.

Гостю немедленно сообщили всю интересовавшую его информацию и даже рассказали о вынужденном отступлении соламнийцев и о захвате города Рыцарями Тьмы. В течение нескольких недель, прошедших с момента падения Соланта, в эти края забредало мало путешественников, однако хозяйка трактира надеялась, что дела постепенно наладятся. Согласно новостям, приходившим из Соланта, горожан не мучили и не забивали десятками, хотя перед вторжением нераканцев многие очень боялись возможных зверств с их стороны. К счастью, страшные опасения не подтвердились: победители хорошо обращались с местными жителями и даже разрешили им вести привычный образ жизни, как если бы ничего не случилось.

Ну конечно, некоторых отправили в тюрьму, но, вероятно, они заслужили такое наказание. В остальном же предводительница рыцарей — по слухам, совсем еще девочка — вовсе не стремилась истребить мирное население. Она лишь хотела внушить им веру в нового Бога, который пришел позаботиться о своих детях. Девушка даже приказала переделать старый Храм Паладайна для поклонений этому новому Богу, а сама ходила по городу, исцеляя раненых и совершая множество других чудес, чем быстро покорила жителей Соланта.

Давно закрытые торговые пути между Солантом и Палантасом снова оживились, и торговцы светились от счастья. В общем, по мнению трактирщицы, все могло быть намного хуже.

— Я слышал, что сюда прилетали свирепые драконы, — сказал Герард, обмакивая черствый хлеб в остывшую подливку — единственный способ сделать и то, и другое съедобным. — И даже более того, — понизил он голос. — Говорят, по Соланту разгуливали мертвые.

Женщина фыркнула: да, до них доходили подобные слухи. Однако сама она не видела никаких драконов, и ни одно привидение не заходило к ней в трактир, дабы немного подкрепиться. Хихикнув над собственной остротой, хозяйка поспешила прочь — приготовить обед и несварение желудка еще одному посетителю.

Оставшись в одиночестве, Герард обдумывал услышанное, попутно скармливая остатки своей еды дворовому псу. Рыцарь знал истинное положение дел. Он видел красных и синих драконов, летавших над городом, и души мертвецов, окружавших городские стены. Герарда всякий раз бросало в холодный пот при воспоминании о воинах с мертвыми глазами, дырами вместо ртов и костлявыми руками, тянувшимися к нему из пучин смерти. Нет уж, все это было настоящим. Необъяснимым, но настоящим.

Известие о хорошем обращении Рыцарей Тьмы с жителями Соланта действительно стало новостью для Герарда, а вот тот факт, что Мина легко нашла путь к сердцам горожан, его ничуть не удивил. Сам Герард лишь однажды разговаривал с загадочной Повелительницей Ночи, однако ее образ прочно врезался в его память: даже сейчас он отчетливо видел ее янтарные глаза, слышал звук ее голоса и мог повторить каждое произнесенное ею слово. Герарда интересовало, будет ли лояльность захватчиков в отношении местных обывателей ему на руку или же, наоборот, осложнит выполнение стоявшей перед ним задачи. Наконец, обдумав все возможные плюсы и минусы, он пришёл к разумному заключению, что, не войдя в город, он все равно ничего толком не узнает.

Оплатив обед и недельный уход за лошадью, рыцарь пешком отправился в Солант.

Завидев городские стены, Герард не стал подходить к ним. Он притаился за деревьями, откуда мог наблюдать за главными воротами, оставаясь незамеченным. Ему требовалась дополнительная информация о происходившем в Соланте, и получить ее можно было далеко не от первого встречного. Герард просидел в своем укрытии не менее получаса, прежде чем вход открылся и несколько фигурок вылетело изнутри с такой скоростью, словно кто-то дал им пинка.

Поднявшись и отряхнувшись, они как ни в чем не бывало пожали друг другу руки и направились в разные стороны.

Один из них проходил совсем близко от Герарда. Рыцарь позвал его, сопроводив оклик дружественным жестом, и малый, оказавшийся кендером, поспешил подойти и познакомиться.

Памятуя о том, что все это совершается ради правого дела, Герард широко улыбнулся ему и пригласил присесть рядом с собой.

— Готвид Путаница, — представился кендер. — Боже мой, какой ты уродливый! — обрадовался он, разглядывая рябое лицо Герарда и его непослушные волосы цвета соломы. — Пожалуй, ты самый уродливый человек, которого мне приходилось видеть.

Согласно Мере, все, хоть немного пострадавшие ради счастья родины, после смерти получали место в раю. Стало быть, терпеливое выслушивание подобного оскорбления давало рыцарю право рассчитывать на отдельные небесные апартаменты. Такая мысль несколько утешила Герарда, и потому, скрипнув зубами, он лишь процедил, что не собирается принимать участие в конкурсе красоты.

— А глаза у тебя слишком синие, — сообщил Готвид. — Неестественно синие. Уж извини за откровенность. Хочешь посмотреть на мои сокровища?

И, не дав рыцарю возможности ответить, он тут же высыпал на землю содержимое своих кошелечков и с удовольствием начал в нем копаться.

— Несколько минут назад ты вышел из Соланта, — сказал Герард, перебивая Путаницу, повествовавшего о том, как он нашел молоток, который до этого принадлежал одному несчастному жестянщику. — Что происходит в городе? Я слышал, он захвачен Рыцарями Тьмы.

Готвид бодро кивнул головой.

— Ничего не изменилось: стража собрала всех кендеров и вышвырнула вон. Правда, сначала они доставили нас в здание, которое до падения Соланта принадлежало жрецам, а еще раньше являлось Храмом одного из прежних Богов. Туда же рыцари привели и целую группу жрецов из Цитадели Света. Ох, и повеселились мы, наблюдая за ними, уж поверь мне! К ним вышла девушка, одетая в рыцарские доспехи. Только глаза у нее были странные. Очень странные. Даже более странные, чем у тебя. Она рассказала жрецам о Едином Боге, а потом показала им красивую женщину, лежавшую в янтарном саркофаге, и сказала, что однажды Единый Бог уже сотворил великое чудо, вернув этой женщине молодость и красоту, а теперь собирается совершить новое чудо, оживив ее. Жрецы смотрели на мертвую женщину в изумлении, и многие плакали. Тогда девушка поинтересовалась у них, не хотят ли они узнать подробнее о новом Боге, и тех, кто согласился, повели в одну сторону, а отказавшихся — в другую. В числе последних был старик, которого называли Звездочетом или что-то в этом роде. Потом девушка подошла к нам, задала целую кучу вопросов и снова принялась рассказывать о Едином Боге, пришедшем на Кринн. А потом она спросила нас, будем ли мы служить ему.

— И какой же ответ вы ей дали? — полюбопытствовал Герард.

— Ну конечно «да», — ответил Готвид, искренне удивленный тем, что собеседник сомневается в их выборе. — Отказаться было бы слишком невежливо. Раз уж этот новый Бог взял на себя труд спуститься к нам, так почему бы не приветствовать его?

— А ты не боишься служить Богу, о котором ничего не знаешь?

— О, да я уже многое о нем знаю, — возразил Путаница. — По крайней мере то, что вообще полагается знать о Богах. Он любит кендеров — так сказала нам девушка со странными глазами. Очень любит. И даже ищет одного из них. Тот, кто найдет его и приведет к девушке, получит великую награду. Мы все пообещали отправиться на поиски — я именно туда сейчас и направляюсь. Мне очень хочется найти нужного кендера первым. Кстати, он тебе не встречался?

— Ты первый кендер, встретившийся мне на пути за много дней, — заверил его Герард. «И последний», — добавил он про себя. — Но как ты сможешь попасть обратно в город без...

— Я знаю имя того, кто нужен новому Богу, — сообщил Готвид, погруженный в мысли о вознаграждении. — Его зовут Тассельхоф Непоседа, и он...

— Что? — воскликнул изумленный Герард. — Что ты сказал?

— Когда именно? Я говорил о Соланте, о девушке, о новом Боге...

— Нет, о кендере! Ты назвал его Непоседой? Имя искомого кендера Тассельхоф Непоседа?

— Тот самый Тассельхоф Непоседа, — подчеркнул Готвид. — Это очень важно, поскольку абы какой Тассельхоф Непоседа не подойдет.

— Нет, не может быть, — пробормотал Герард, вспомнив кендера, который однажды умудрился оказаться запертым в Усыпальнице Ушедших Героев в Утехе и с тех пор беспрестанно влипал во всевозможные авантюры.

— Хотя для большей уверенности, — продолжал Готвид, — нам приказано тащить в Оплот любого Тассельхофа Непоседу: девушка должна взглянуть на него сама.

— Ты имел в виду Солант, — поправил его Герард.

Готвид с головой ушел в разглядывание какого-то голубого стеклышка. Подняв его, он с надеждой в голосе спросил:

— Как ты думаешь, это сапфир?

— Нет. Это просто кусок голубого стекла. Ты сказал, что Непоседу нужно будет доставить в Оплот. Ты, наверное, имел в виду Солант. Ведь девушка и ее армия находятся в Соланте, а не в Оплоте.

— А я назвал Оплот? — вскинул голову кендер и, немного подумав, кивнул. — Ну да, в Оплот. Девушка не задержится в Соланте надолго. Она сама так сказала. Ее армия направляется в Оплот. Новый Бог собирается основать там огромный Храм, и девушка велела нам привести Непоседу именно туда.

«По крайней мере на один из своих вопросов я уже получил ответ», — подумал Герард.

— И все-таки я нашел сапфир, — заключил кендер, кладя стекло обратно в мешочек.

— Мне доводилось встречаться с Тассельхофом Непоседой... — неуверенно начал Герард.

— Да ну? — Готвид вскочил на ноги и в волнении запрыгал вокруг рыцаря. — И где он? Как его найти?

— Я не видел Непоседу уже долгое время, — ответил Герард, вынуждая кендера снова сесть. — Но мне очень интересно узнать, что же делает его столь необходимым.

— Кажется, девушка ничего об этом не говорила. Хотя я могу и ошибаться. Возможно, я пропустил ее объяснения мимо ушей. Она удерживала нас очень долго, и когда кто-то поднялся, собираясь уйти, стражник замахнулся на него мечом, а вид обнаженного меча вовсе не так романтичен, как может показаться из чьих-то рассказов... Я уже забыл, о чем ты спрашивал.

Герард терпеливо повторил свой вопрос.

Готвид нахмурился, очевидно намереваясь таким образом улучшить качество умственного процесса, протекавшего в его мозгу, а потом сказал:

— Нет, я помню лишь то, что Непоседа нужен Единому Богу. Ты уж не пропусти его, если вдруг повстречаешь. И не забудь, пожалуйста, упомянуть мое имя.

— Ни в коем случае! — поклялся Герард. — А теперь ты сделай одолжение мне. Допустим, у какого-то человека есть веские причины не входить в город через главные ворота. Скажи, как еще он может туда попасть?

Готвид проницательно посмотрел на Герарда.

— А этот человек твоего размера?

— Приблизительно, — поежился Герард.

— И сколько человек приблизительно твоего размера смог бы заплатить за подобную информацию?

Герард заранее предвидел такой поворот событий и теперь протянул Путанице кошелечек, до отказа набитый всяким барахлом, позаимствованным из дома Повелителя Ульрика.

— Выбирай, — предложил он.

Через несколько мгновений соламниец уже пожалел о содеянном, так как кендер впал в крайнее возбуждение при виде содержимого кошелечка и никак не мог определиться с выбором. Особо тяжкие муки он испытывал, разрываясь между ржавой железякой и старым башмаком без каблука.

— Бери и то, и другое, — разрешил Герард.

Потрясенный столь неслыханной щедростью, Готвид вспомнил сразу несколько мест, отлично подходивших для незаметного проникновения в Солант. Правда, его объяснения не столько помогали сориентироваться, сколько запутывали, ибо он вдруг начинал сообщать подробности того, о чем прежде не упоминал, перемешивая их с пояснениями насчет того, о чем рассказывал пятнадцать минут назад.

Наконец Герард заставил Путаницу изложить все еще раз и по порядку — то есть затеял долгий и мучительный процесс, в течение которого не раз испытывал сильнейшее желание придушить своего информатора. Через какое-то время ему удалось получить четкое представление о трех местах — одно из них он нашел наиболее подходящим для своих целей, а два других решил запомнить в качестве запасных вариантов. Готвид заставил Герарда поклясться своими соломенными волосами, что он никогда, ни за какие сокровища на свете не выдаст расположение тайных лазеек кому-либо еще. Соламниец выполнил это требование, мысленно поинтересовавшись, давал ли подобную клятву сам кендер, и если да, то во сколько он оценивает ее нарушение.

А потом началось самое трудное: Герарду предстояло избавиться от Путаницы, уже нашедшего в лице рыцаря лучшего друга (если не кузена или родного брата). Другими словами, преданный кендер собрался повсюду сопровождать Герарда до конца своих дней. Рыцарь благоразумно изобразил согласие, но сказал, что сначала хочет как следует отдохнуть, а может быть, и хорошенько выспаться. Готвид решил ждать.

Прошло пятнадцать минут. Путаница беспрерывно дергался, и Герарду приходилось все время следить за ним одним глазом, дабы не лишиться чего-нибудь ценного. Наконец нетерпеливый кендер соскучился, забрал свои вещи и ушел. Впрочем, он еще несколько раз возвращался и просил Герарда не забыть отправить Тассельхофа к Единому Богу и обязательно упомянуть при этом его заслуги. Герард пообещал исполнить все в точности, и в конце концов кендер ушел насовсем. До наступления темноты оставалось еще несколько часов, и Герард провел их ломая голову над тем, зачем Мине понадобился Тассельхоф. Он ни секунды не верил в то, что Мина нежно любила кендера. Вероятно, она просто охотилась за его магическим устройством для перемещений во времени.

«Стало быть, — подумал Герард, — мы просто обязаны найти Непоседу первыми».

Он мысленно составил текст сообщения для Соламнийских Рыцарей, в котором говорилось о необходимости срочно разыскать кендера по имени Тассельхоф Непоседа и любой ценой уберечь его от рук Рыцарей Тьмы.

Определившись с планами относительно Тассельхофа, Герард стал дожидаться наступления ночи.

11. Темница для мертвых

Герард проник в город без особого труда. Правда, основной лаз оказался заделанным, так как Рыцари Тьмы объявили войну «крысиным норам», но, к счастью, одна из дыр, выбранных соламнийцем в качестве запасных вариантов, еще оставалась открытой.

Улицы были темны и безлюдны. От трактирщицы Герард уже слышал о введении в Соланте комендантского часа и теперь, чтобы случайно не налететь на солдат, при каждом шорохе прятался в неосвещенных углах и за кучами мусора.

Из-за патрулей и плохого знания города он потратил около двух часов, прежде чем увидел то, что искал — стены тюрьмы.

Нырнув в дверной проем, Герард принялся наблюдать за дорогой, напряженно обдумывая свои дальнейшие действия: проникновение внутрь изначально являлось самым уязвимым пунктом его плана, ибо попасть в тюрьму было так же сложно, как и выйти из нее.

Вскоре на тюремный двор прошествовал отряд, конвоировавший нескольких нарушителей комендантского часа. Из обрывков разговора патрульных Герард понял следующее: Рыцари Тьмы велели закрыть все таверны в Соланте, однако хозяин одной из них, пытаясь хотя бы частично сократить убытки, тайно впустил к себе кое-кого из постоянных клиентов. Постепенно их вечеринка перешла в бурную попойку и привлекла внимание проходивших мимо солдат, и вот теперь посетителям вместе с хозяином заведения предстояло отправиться за решетку.

Самый пьяный из арестованных весело пел, в то время как трактирщик, ломая руки, требовал, чтобы ему объяснили, каким образом он смог бы прокормить свою семью, лишившись единственного источника дохода. Еще одному задержанному стало плохо, и он прилег отдохнуть на обочину. Конвоиры же, горя желанием сбыть с рук обременительный груз, изо всех сил барабанили в дверь, вызывая надзирателя.

Тот вышел к ним и, не скрывая своего недовольства, заявил, что тюремные камеры и так уже трещат по швам, поэтому сажать новых заключенных ему просто некуда. Пока он препирался с начальником патруля, Герард выскользнул из своего убежища, пулей перелетел через улицу и пристроился к группе арестованных. Натянув на голову капюшон и ссутулившись, он старался держаться как можно ближе к ним. Певший мужчина взглянул на него и удивленно заморгал. У Герарда похолодело внутри, но пьяный вдруг широко улыбнулся, а потом облокотился ему на плечо и так же неожиданно разрыдался.

Начальник патруля тем временем пригрозил надзирателю, что уйдет прочь, бросив нарушителей порядка прямо на улице, а затем подробно объяснит командованию, что именно помешало ему исполнить свой служебный долг. Испуганный тюремщик сразу распахнул двери и кликнул стражников. Солдаты сдали им арестованных и удалились.

Герарда вместе с остальной компанией погнали в тюремный блок.

При виде надзирателя заключенные начали громко кричать, но он не обращал на них никакого внимания. Впихнув новых арестантов в камеру, в которой еще оставалось немного места, стражники быстро ушли.

Герард ужаснулся: вокруг него столпилось столько народу, что он даже побоялся сесть на пол, дабы не оказаться затоптанным. Соседние камеры также были забиты до отказа: одни — мужчинами, другие — женщинами, которые шумно требовали свободы. В воздухе стоял невыносимый смрад от немытых тел, рвоты и нечистот. Почувствовав приступ тошноты, Герард закрыл нос и рот руками, тщетно пытаясь хоть как-то фильтровать вдыхаемый воздух. Наконец ему удалось протиснуться к самой стене, подальше от ведра с нечистотами.

Еще совсем недавно соламниец находил свой внешний вид чересчур опрятным для выполнения задуманного им плана, теперь же он начал беспокоиться о том, можно ли будет хоть когда-нибудь избавиться от отвратительного запаха, который угрожал всего за несколько часов насквозь пропитать все его тело.

Задыхаясь от очередного приступа дурноты, Герард вдруг заметил, что соседняя камера — большая и просторная — была пуста. Толкнув в бок ближайшего к нему мужчину, он указал ему пальцем в направлении этой камеры.

— Почему они не поместят некоторых из нас туда?

— Ты можешь идти туда, если хочешь. А я уж лучше посижу здесь.

— Но ведь там никого нет, — возразил Герард.

— Нет, есть. Просто во тьме они становятся невидимы. И очень хорошо делают, — ухмыльнулся мужчина, — ибо с нас достаточно и того, что мы вынуждены любоваться этой парочкой днем.

— А кто они такие? — поинтересовался Герард.

— Чародеи. По крайней мере, были ими при жизни. Что касается их нынешнего состояния, то ему трудно подобрать определение.

— Почему?

— Сам увидишь, — уныло пообещал заключенный. — А теперь не мешай мне спать, ладно?

Устроившись на полу, он сразу захрапел, и Герард тоже решил немного отдохнуть — или хотя бы попытаться это сделать.

Он приятно удивился, когда, проснувшись через несколько часов, почувствовал на своем лице солнечный свет, пробивавшийся внутрь сквозь узкие тюремные окна. Протирая заспанные глаза, Герард взглянул на обитателей соседней камеры, желая понять, чего же так боятся заключенные, а увидев, вздрогнул и прижался лицом к перегородке.

— Палин? — тихо спросил он. — Это ты?

Герард не верил собственным глазам. Маг, отделенный от него решеткой, действительно походил на Палина. Но Палин всегда отличался опрятностью, а его нынешний двойник явно не мылся, не брился, не расчесывался и вообще никак не ухаживал за своей внешностью уже несколько недель. Он сидел на скамье, уставившись невидящими глазами куда-то в пустоту.

Другую скамью занимал исхудавший, похожий на труп эльф. У него были темные волосы (что являлось весьма необычным для эльфов, в большинстве своем белокурых) и кожа цвета извести. Его некогда черная одежда посерела от грязи и пыли. Он сидел так же неподвижно и безжизненно, как и Палин, и на лице у него застыло то же самое отсутствующее выражение.

Герард снова позвал Палина по имени, на сей раз немного громче, поскольку тот мог просто не расслышать его из-за кашля, криков и жалоб заключенных. Он собирался окликнуть мага еще раз, когда вдруг ощутил какое-то шевеление на своей шее.

— Проклятые вши, — пробормотал Герард, шлепнув по ней рукой.

Маг поднял голову и взглянул на него.

— Палин! Почему ты здесь? Что с тобой случилось? Ты ранен? Ох, да провались эти вши! — И Герард принялся яростно скрести кожу.

Палин долго смотрел на соламнийца невидящим взглядом, словно ожидая от него еще каких-то слов или действий, но, ничего не услышав, снова уставился в пустоту.

Рыцарь позвал мага еще несколько раз, однако вскоре вынужден был переключить все свое внимание на одолевавших его паразитов. Наконец зуд ослаб, и Герард почувствовал некоторое облегчение.

— Что с ними случилось? — спросил он у своего сокамерника, указывая рукой в сторону магов.

— Не знаю, — ответил тот. — Они уже были такими, когда я попал сюда три дня назад. Каждый день туда приходит кто-нибудь с едой и питьем и заставляет их подкрепиться. Эти двое сидят так целыми днями, чем изрядно нас пугают.

Герард мысленно согласился с тем, что вид у чародеев действительно ужасающий. Но вот почему? Он заметил на одежде Палина пятна, похожие на запекшуюся кровь, и решил, что несчастный лишился рассудка в результате жестоких истязаний. Сердце рыцаря преисполнилось жалости, но сейчас он ничем не мог помочь Палину. Однако если все пойдет по намеченному плану, то он сможет помочь ему в будущем.

Герард уселся прямо на тюремный пол, стараясь держаться подальше от грязного матраса, — он уже не сомневался, что именно там и нахватался вшей.

— Бесполезно, — вздохнул Даламар.

Его дух вился около единственного в камере окошка. Мир, в котором теперь обитал эльф, был призрачным миром, однако Даламар чувствовал себя так, словно его заживо замуровали в каменную стену, и отчаянно пытался хотя бы вообразить, что дышит свежим воздухом.

— Чем это вы сейчас занимались? — спросил он. — Фокусы показывали?

— Ничего подобного, — спокойно ответил дух Палина. — Я просто хотел войти в контакт с человеком.

— Ба! — фыркнул Даламар. — А я думал, вы умнее. Ему нет до нас никакого дела. Да и всем остальным тоже. Кстати, кто он такой?

— Его зовут Герард, он Соламнийский Рыцарь. Мы встречались в Квалинести. Мы были друзьями... а может, и нет. Я мог и не понравиться ему. Вы ведь знаете, как соламнийцы относятся к магам, а я к тому же оказался не самой приятной компанией. И все же, — Палин попытался вздохнуть, — я надеялся установить с ним контакт, подобно тому как мой отец однажды установил контакт со мной.

— Ваш отец любил вас, а потом, ему действительно было необходимо передать вам важную информацию, — возразил Даламар. — К тому же Карамон был мертв в полном смысле этого слова, а мы с вами — нет. Но зачем вам понадобился соламниец?

Палин промолчал.

— Да ладно, — хмыкнул Даламар, — у нас сейчас не то положение, чтобы хранить секреты друг от друга.

«В таком случае, — подумал Палин, — где ты все время пропадаешь? Только не говори мне, что летаешь среди лесов, любуясь их красотой. Скажи лучше, куда ты действительно ходишь и с какой целью».

После того как Палина и Даламара вернули из пучин смерти, их души поначалу оставались незримо привязанными к телам, в которых они когда-то обитали. Однако вскоре деятельный Даламар сделал одно очень интересное открытие: эти узы зависели только от них самих. Видимо, потому, что Палин и Даламар не до конца расстались с жизнью, они не попали во власть Такхизис, как это происходило с душами, вливавшимися в воды реки мертвых. Эльфу удалось разрушить связь между телом и душой, и с тех пор его дух покидал пределы тюрьмы и даже уносился за черту города — так, по крайней мере, Даламар говорил Палину, хотя и не сообщал, куда именно летает. Впрочем, даже научившись разлучаться с телом, дух Даламара был вынужден неизменно возвращаться, ибо по прошествии некоторого времени его начинало тянуть обратно к своей телесной оболочке, словно скупца к сундуку с накопленными сокровищами.

Палин как-то раз тоже вышел побродить среди печальных призраков, но сразу почувствовал страх за свою оставленную без присмотра плоть и поспешил назад. Вернувшись, он впервые увидел себя со стороны — неподвижного, с отсутствующим взглядом. Какая-то часть его души обрадовалась тому, что тело никуда не исчезло за время ее отсутствия, однако другая была слишком сильно потрясена увиденным, и Палин решил никогда больше не отправляться на подобные прогулки. К тому же он все равно не мог присоединиться к остальным умершим, ибо они не видели и не слышали его. По этой же причине мага не привлекало и общество живых.

Даламар же, напротив, покидал свое тело часто, хотя и ненадолго. По мнению Палина, он летал на встречи с Миной, пытаясь выторговать для себя возвращение к жизни. Конечно, доказательств этому у Палина не было, однако он ни минуты не сомневался в правильности своего вывода.

— Если вам это так интересно, — сказал он, — то я пытался внушить Герарду мысль убить меня.

— У вас ничего не получилось бы, — возразил Даламар. — Я уже обдумывал подобный вариант.

— В моем плане нет ничего невозможного, — запротестовал Палин. — Сейчас наша плоть жива, а раны, нанесенные нам, залечены. Но если убить тела опять, то узы, привязывающие к ним наши души, будут разорваны.

— Все равно Владычица Тьмы не позволит нам умереть. Вы могли бы уже и сами об этом догадаться. Почему, как вы думаете, она заботится о нас, словно шалафи о своих Живчиках? Да потому, что мы — ее эксперимент, точно так же как они в свое время были его экспериментом. В один прекрасный день Такхизис решит, удался ей поставленный опыт или нет. Но решение будет принимать именно она, а не мы. Поверьте, я уже все просчитал.

Даламар произнес последние слова с горечью в голосе, чем окончательно подтвердил худшие подозрения Палина.

— Прежде всего, Такхизис никакая мне не владычица, — заметил маг. — Будьте любезны, говорите только за себя. А во-вторых, что вы называете экспериментом? Она просто жаждет добраться до устройства для перемещений во времени, принадлежащего Тассельхофу, да вот только не знает, как им пользоваться.

— Поначалу это было действительно так. Однако со временем у нее могли появиться и другие идеи. Зачем гноить нашу плоть в земле, если ее можно использовать? У Такхизис уже есть армия из мертвых душ. Возможно, теперь она захочет создать армию, состоящую из мертвых тел.

— Что-то вы слишком уверенно говорите о ее планах.

— А почему бы и нет? Может, мне их сорока на хвосте принесла.

— У нас появляется все больше оснований покончить с этим, — твердо сказал Палин. — Я...

Дух Даламара вдруг быстро метнулся в сторону его тела.

— Сюда идут, — предупредил он.

В помещение вошла стража, тащившая за собой нескольких кендеров, связанных общей веревкой за запястья. Стражники провели их перед камерами, чем вызвали оживление среди заключенных. И вдруг улюлюканье и выкрики прекратились. В тюрьме стало очень, очень тихо.

По коридору шла Мина. Некоторые из узников глядели на нее со страхом, другие пытались отойти подальше от решеток, а третьи протягивали к ней руки в безмолвной мольбе. Но ей ни до кого не было дела.

Остановившись перед камерой с телами двух магов, Мина схватила веревку и вытащила вперед одного из кендеров.

— Каждый из них пытается выдать себя за Тассельхофа Непоседу, — обратилась она к чародеям. — Есть ли среди них кендер, которого я ищу? Вы узнаете его?

Даламар покачал головой.

— А ты, Палин Маджере? — спросила она. — Ты узнаешь кого-нибудь из них?

Палин бросил в сторону кендеров беглый взгляд и сразу понял, что Таса среди них не было. Однако ему совсем не хотелось говорить правду — если Мина думает, что схватила Непоседу, то пусть она потеряет как можно больше времени, прежде чем обнаружит ошибку. И маг не удостоил ее ответом.

Повелительница Ночи выглядела явно задетой столь откровенным пренебрежением.

— Отвечай, — приказала она. — Видишь ли ты свет, исходящий из иных миров?

Палин видел его. Этот свет уже стал для него предметом неотвязных мечтаний и столь же постоянных мучений.

— Если ты надеешься хоть когда-нибудь уйти отсюда в лучший мир, то ответишь мне.

Палин промолчал, и Мина сжала руку на медальоне, висевшем у нее на шее.

— Да ответьте вы ей! — зашипел Даламар. — Ваше молчание все равно ничего не изменит — стоит ей обыскать кендеров, и она сразу обнаружит, что у них нет артефакта. Приберегите свое презрение для другого случая.

Наконец Палин покачал головой, и Мина отпустила медальон. Кендеров, жаждавших быть принятыми за Тассельхофа Непоседу, увели прочь.

Наблюдая за ними, Палин не переставал гадать, каким образом настоящему Тассельхофу удается так долго скрываться. Должно быть, Мина и ее Единый Бог волновались все сильнее и сильнее. Тассельхоф стал для Владычицы Тьмы чем-то вроде постельного клопа, из-за которого она не могла спокойно спать, ибо его пребывание на свободе все время заставляло ее помнить о собственной уязвимости. Сколь бы могущественной ни была Такхизис, она не могла помешать кендеру проникнуть туда, где ему ни при каких обстоятельствах появляться не следовало. Случись с ним беда — а кто из кендеров доживал до почтенных седин? — и все планы Ее Темного Величества пошли бы прахом. Правда, вместе с ними мог погибнуть и Кринн с его многочисленными обитателями...

— Все больше причин, чтобы остаться в живых, — убежденно заявил Даламар, словно отвечая на мысли Палина. — Попавшие в воды реки мертвых обычно пребывают там вечно. У нас же еще есть немного свободной воли, и это самое уязвимое место в эксперименте Такхизис, которое она наверняка захочет исправить. Ее ведь всегда коробило от одного лишь слова «свобода» — вы и сами знаете это. Наше стремление думать и действовать самостоятельно для нее словно зубная боль. И если только она не придумает, как лишить нас столь опасной для нее способности, то мы еще сможем воспользоваться своей силой. Ведь когда-нибудь нам выпадет шанс, и тогда останется только не упустить его.

«Наш шанс или твой? — усмехнулся Палин. Слова Даламара отчасти позабавили его, отчасти рассердили. А за себя самого ему стало просто стыдно. — Все как обычно, — подумал он. — Эльф пытается хоть что-то предпринять, пусть даже исключительно ради личной выгоды. А я только сижу тут и ною, оплакивая свою несчастную жизнь. Хватит! Я стану активнее нескольких Даламаров, вместе взятых! Пусть я оказался в чужом мире и не могу повелевать собственным телом. Пусть никто здесь не может общаться со мной, словно я попал в царство слепоглухонемых. Но рано или поздно я все равно найду того, кто увидит, услышит и поймет меня. Твой эксперимент провалится, Такхизис! — поклялся Палин. — Ибо причина его краха заложена в нем самом».

12. В присутствии Бога

День, проведенный в камере, стал самым кошмарным в жизни Герарда. Он надеялся постепенно привыкнуть к ужасному запаху, пропитавшему тюремный блок, однако этого не случилось, и вскоре соламниец начал задаваться вопросом: а стоило ли вообще бороться за возможность дышать таким воздухом?

Стражники принесли еду и ведра с питьевой водой, но вода имела все тот же отвратительный привкус, и Герард чуть было не подавился, пытаясь напиться. С мрачным удовольствием он отметил, что дневной надзиратель (с виду безнадежный тупица) выглядит еще более изнуренным, чем ночной.

Ближе к вечеру Герард уже начал сомневаться в успехе своего предприятия. Его план больше не казался ему беспроигрышным, а главное, теперь перед рыцарем встала вполне реальная угроза провести остаток жизни в тюрьме. Появление Мины и кендеров стало для него абсолютной неожиданностью, ибо Повелительница Ночи была последним человеком, которого он хотел бы видеть. Соламниец поспешил закрыть лицо руками и лечь на пол, где и оставался, пока Мина не ушла.

Прошло несколько часов, и надежды на то, что кто-нибудь еще зайдет в тюремный блок, почти не осталось. Герард уже готов был впасть в отчаяние, когда вдруг услышал долгожданный звук — лязг мечей.

Приближавшиеся не могли быть солдатами тюремной стражи, поскольку они не носили мечей — их единственным оружием были дубинки. Герард вскочил на ноги. В коридор вошли два Неракских Рыцаря. Забрала на их шлемах были опущены (очевидно, чтобы защитить носы рыцарей от дурных запахов). Оба были в кольчугах, надетых поверх шерстяных рубашек, в кожаных штанах и сапогах. Мечи их оставались в ножнах, но руки рыцари держали на рукоятях.

Заключенные подняли страшный галдеж — некоторые из них принялись требовать немедленного освобождения, другие умоляли дать им возможность объяснить, что они попали сюда по недоразумению, но нераканцы ни на кого не обращали внимания. Они направились к камере Палина и Даламара. Чародеи смотрели куда-то в сторону, никак не реагируя на поднявшийся шум.

Рванувшись вперед, Герард просунул руку сквозь прутья решетки и вцепился в рукав ближайшего к нему рыцаря. Тот быстро развернулся, а его товарищ схватился за меч, и соламниец наверняка лишился бы своей руки, не поспеши он ее отдернуть.

— Капитана Самоала! — крикнул Герард. — Я должен видеть капитана Самоала!

Нераканец поднял забрало и с любопытством посмотрел на него.

— Откуда ты знаешь капитана Самоала? — спросил он.

— Я один из вас! — отчаянно закричал Герард. — Меня схватили соламнийцы и бросили в тюрьму. Я пытался объяснить все болванам, отвечающим за порядок в этом месте, но никто не стал меня слушать. Просто приведите сюда капитана Самоала, и он сразу удостоверит мою личность.

В течение некоторого времени рыцарь внимательно разглядывал необычного пленника, а потом опустил забрало и продолжил свой путь. Теперь оставалось надеяться лишь на то, что он не забудет рассказать о случившемся начальству и Герарда не бросят помирать здесь от зловония.

Нераканцы вывели Палина и Даламара и куда-то потащили. Люди шарахались от решеток, стараясь держаться как можно дальше от проходивших по коридору чародеев.

Маги отсутствовали больше часа, и все это время Герард ломал себе голову над тем, сообщили ли рыцари кому-нибудь о нем или нет. Впрочем, он надеялся, что само имя капитана Самоала не позволит им забыть о странном узнике.

Вскоре лязг мечей возвестил о возвращении рыцарей. Пройдя к камере магов, они водрузили неподвижных арестантов на их скамьи. Герард начал протискиваться вперед в надежде поговорить с нераканцем еще раз, а заключенные снова заколотили по решеткам, пытаясь обратить на себя внимание, но вдруг шум прекратился так внезапно, будто пленники подавились собственными криками.

В коридоре показался минотавр. Глаза, поблескивавшие из-под густой бурой шерсти, казались необычайно умными, отчего их обладатель выглядел еще страшнее. Огромный рост заставлял его все время пригибать голову, дабы рога не задевали за низкий тюремный потолок. Одетый в кожаные доспехи, оставлявшие открытой большую часть его массивного тела, минотавр был вооружен до зубов. При нем имелся даже меч, который Герард не смог бы поднять и обеими руками. Соламниец уже догадался, к кому шел минотавр, и теперь не знал, радоваться ему или тревожиться.

Минотавр тем временем приблизился к камере Герарда, и сторонний наблюдатель мог бы подумать, что ее обитатели решили устроить импровизированное состязание — кто быстрее всех добежит до задней стены. Через пару секунд рыцарь стоял у решетки в гордом одиночестве, отчаянно пытаясь вспомнить имя неожиданного посетителя, но оно напрочь вылетело у него из головы.

— Ну наконец-то! — принужденно произнес Герард, — а то я уже начал было думать, что сгнию здесь заживо. А где же капитан Самоал?

— Там, где ему положено быть, — прорычал минотавр, сверля узника своими маленькими бычьими глазками. — Зачем он тебе понадобился?

— Я хочу попросить его поручиться за меня, — ответил Герард. — Он знает меня. Да и другие тоже. Я находился в вашем лагере перед штурмом Соланта. Со мной еще была женщина-пленница из числа Соламнийских Рыцарей.

— Помню, — сказал минотавр, прищурив глаза. — Та соламнийка бежала, причем не без посторонней помощи. И скорее всего, твоей.

— Нет, нет! — отчаянно запротестовал Герард. — Я тут ни при чем! Я понятия не имею, кто помог ей бежать. Едва лишь она исчезла, я сразу бросился в погоню. Мне даже удалось схватить ее, но это случилось слишком близко от лагеря соламнийцев. Женщина закричала, и Соламнийские Рыцари поспешили ей на помощь. Они взяли меня в плен, и с тех пор я томлюсь здесь.

— После того, как город был взят, наши люди проверяли, не попал ли в тюрьму кто-либо из рыцарей, — сообщил минотавр.

— Так ведь я пытался им все объяснить, — заявил Герард оскорбленным голосом. — Неоднократно пытался! Но мне не поверили.

Минотавр ничего не ответил. Он просто стоял и разглядывал Герарда, и соламниец мог только гадать, какие мысли рождались в его рогатой голове.

— Послушай, — сказал Герард, теряя терпение, — разве я сидел бы в вонючей тюремной клетке, не будь моя история правдой?

Минотавр еще какое-то время изучал узника внимательным взглядом, а потом повернулся и, пройдя в конец коридора, обратился к тюремщику. Герард видел, как тот посмотрел на него, покачал головой и развел руками.

— Выпусти этого человека, — рявкнул минотавр.

Надзиратель кинулся выполнять его приказание. Выбрав из связки нужный ключ, он открыл дверь камеры, и Герард вышел наружу, сопровождаемый гулом проклятий и угроз других заключенных. Правда, они его нисколько не волновали. В ту минуту он был на седьмом небе от счастья, а посему ограничился тем, что бросил несколько ответных ругательств в адрес своих бывших товарищей по несчастью и окинул гневным взглядом надзирателя.

Минотавр опустил свою тяжелую руку на плечо Герарда, и это отнюдь не было дружественным жестом — его когти вонзились в тело рыцаря, причинив ему острую боль.

— Сейчас мы отправимся к Мине, — сказал он.

— Я собираюсь засвидетельствовать свое почтение Повелительнице Ночи Мине, — заверил его Герард, — но не могу появиться перед ней в таком виде. Сначала я должен привести себя в порядок. Вели своим людям принести мне новую одежду.

— Мина примет тебя таким, какой ты есть, — отрезал минотавр и, немного помолчав, добавил: — Все равно она видит насквозь каждого из нас.

Случилось именно то, чего так боялся Герард. У него не было ни малейшего желания идти на допрос к Мине. Он просто хотел забрать из тайника доспехи Рыцаря Тьмы и раствориться среди нераканцев с целью узнать от них как можно больше всевозможных сведений, а затем улизнуть из города. Теперь же все эти надежды рассеялись как дым.

Минотавр (Герард уже вспомнил, что его звали Галдаром) повел рыцаря прочь из тюрьмы. Выходя, Герард в последний раз взглянул на Палина — тот даже не шевельнулся. Рыцарь сокрушенно покачал головой.

Он брел за минотавром по улицам Соланта и думал о том, что если кто-нибудь и знает о планах Мины, так это Галдар. Но минотавр не отличался разговорчивостью. Пару раз Герард упомянул Оплот и получил в ответ лишь холодный, недружелюбный взгляд. Тогда он оставил Галдара в покое и принялся смотреть по сторонам. В городе царила обычная суета. Его жители спешили куда-то по своим повседневным делам, однако в их поведении сквозила явная нервозность, а головы они держали низко опущенными, словно боялись, что в их глаза мог заглянуть солдат одного из многочисленных патрулей.

Рыцари Тьмы закрыли все таверны в городе и демонстративно перевязали их двери лентами из черной материи. Герарду не раз доводилось слышать поговорку о храбрости, найденной на дне бутылки «гномьей водки», и теперь он спрашивал себя, не из-за опасений ли перед этой самой храбростью нераканцы позакрывали питейные заведения. Черными лентами оказались перетянуты и двери многих магазинов, в основном торговавших магическими принадлежностями и оружием.

Дорога, которую выбрал минотавр, проходила мимо Зала Рыцарей, и здесь на соламнийца нахлынули воспоминания — главным образом об Одиле. Она была его настоящим другом, его лучшим другом, а может быть, даже единственным другом, ибо Герард трудно сходился с людьми. Теперь он горько сожалел о том, что не попрощался с Одилой и хотя бы частично не раскрыл ей свои планы.

Галдар провел его мимо здания Зала, переполненного солдатами и рыцарями, — ныне в нем располагалась казарма. Герард надеялся задержаться в этом месте, но минотавр направился в сторону старых Храмов, находившихся неподалеку. Когда-то они служили для богослужений Кири-Джолиту и Паладайну — Богам, наиболее почитаемым Соламнийскими Рыцарями. Первый Храм был древнее и гораздо крупнее, ибо соламнийцы считали Кири-Джолита своим особым покровителем. Зато Храм Паладайна, выстроенный из белого мрамора, притягивал внимание своим простым, но благородным обликом. Его фасад украшали четыре белые колонны, а мраморные ступени имели извилистую форму и со стороны казались волнами, стекавшими с крыльца.

У каждого из Храмов был свой внутренний двор и сад, где выращивали белые розы — символ Рыцарства. Даже после ухода Богов — а вместе с ними и жрецов — соламнийцы продолжали ухаживать и за садами, и за самими Храмами. Рыцари теперь использовали их для занятия науками, а местные жители считали средоточием мира и спокойствия и часто приходили сюда погулять со своими семьями.

«Неудивительно, что Единый Бог положил глаз на оба Храма, — сказал себе Герард. — Броди я по Вселенной в поисках места для жилья, я бы тоже поселился здесь».

Около парадного входа в Храм Паладайна стояла большая толпа горожан. Двери были заперты. Казалось, пришедшие чего-то ждали.

— Что тут происходит, господин? — спросил Герард. — Зачем собрались эти люди? Они ведь не собираются напасть, не правда ли?

Мимолетная улыбка скользнула по физиономии минотавра, и он чуть не хихикнул.

— Они спешат сюда услышать весть о Едином Боге. Мина рассказывает им о нем каждый день. Она исцеляет раненых и совершает другие чудеса. Многие жители Соланта теперь являются жрецами нового Бога.

Герард промолчал. Любое неосторожно произнесенное слово могло навлечь на его голову страшную беду, потому он благоразумно решил держать рот закрытым.

Когда они проходили мимо розового сада, глаза рыцаря обожгла ослепительная вспышка солнца, отраженного янтарем. Он заморгал и замер на месте, уставившись туда, откуда исходил свет. Галдар раздраженно дернул его за руку.

— Подожди! — воскликнул потрясенный Герард. — Подожди минутку. Что там сверкнуло?

— Саркофаг Золотой Луны, — ответил Галдар. — Когда-то она была главой жрецов из Цитадели Света. А еще она приходилась приемной матерью Мине, — добавил он. — Золотая Луна была очень старой женщиной, говорят, ей было за девяносто. Но взгляни на нее сейчас. Ее тело снова молодо и прекрасно. Такова награда, которую Единый Бог вручает всем, кто предан ему.

— Какое это имеет значение, если она мертва? — пробормотал Герард. Его сердце ныло от боли, когда он смотрел на тело, лежавшее в саркофаге. Соламниец очень хорошо помнил Золотую Луну. Помнил ее прекрасные золотые волосы, украшенные серебряными нитями, и лицо, в котором сила и властность удивительно гармонично сочетались с нежностью и состраданием. Однако теперь он видел совсем не ту Золотую Луну, которую знал когда-то: лицо, видневшееся сквозь крышку саркофага, было безжизненным, золотые волосы приобрели янтарный оттенок, и всегда белые одежды также стали янтарными. Умершая казалась пленницей, увязнувшей в оранжевой смоле, словно мотылек.

— Она будет возвращена к жизни, — сообщил Галдар. — Единый Бог обещал совершить это великое чудо.

Герард услышал странную нотку в голосе минотавра и изумленно взглянул на него. Он не ослышался? Галдару не нравятся планы Единого Бога? В подобное верилось с трудом. Впрочем, начав припоминать историю народа минотавров, Герард вспомнил и то, что они всегда оставались преданными слугами своего старого Бога Саргоннаса, который и сам являлся минотавром. Следовательно, отношение Галдара к новому Богу могло быть отнюдь не однозначным, и соламниец сразу отметил про себя этот факт, чтобы по возможности использовать его в будущем.

Минотавр пихнул Герарда в бок, вынуждая его двинуться дальше. Уходя, рыцарь еще раз взглянул на саркофаг. Горожане, столпившиеся вокруг янтарного гроба, смотрели на тело, которое лежало внутри, и при этом вздыхали, охали и ахали. Некоторые из них молились, стоя на коленях. Желая рассмотреть все происходившее вокруг, Герард беспрестанно крутил головой, из-за чего в итоге споткнулся и полетел на ступеньки мраморной лестницы. Галдар яростно рыкнул на него, и соламниец почувствовал, что если он не перестанет отвлекаться, раздражая минотавра, то очень скоро тоже окажется в гробу. Вот только вряд ли Единый Бог захочет оживить его.

Двери Храма открылись перед Галдаром, а пропустив их с Герардом, снова закрылись, что сильно разочаровало людей, ожидавших у входа.

— Мина! — звали они, распевая имя Повелительницы Ночи. — Мина! Мина!

Внутри Храма было сумрачно и прохладно. Бледный свет солнца с трудом пробивался сквозь цветные оконные стекла, отбрасывая на вымощенный черными плитами пол всевозможные оттенки голубого, белого, зеленого и красного. Возле алтаря, покрытого белой материей, на коленях стояла девушка. Услышав звук шагов, эхом разносившийся по пустому Храму, она подняла голову и обернулась.

— Прости, что беспокою тебя во время молитвы, Мина, — извинился Галдар приглушенным голосом, — но у меня к тебе срочное дело. Я нашел этого человека в тюремной камере. Возможно, ты помнишь его. Он...

— Герард, — узнала рыцаря Мина. Она встала с колен и спустилась по ступенькам, которые вели от алтаря к центральному проходу. — Герард Ут-Мондар. Ты как-то привел к нам молодую соламнийку по имени Одила. Она потом сбежала.

Герард собрался было изложить свою выученную наизусть историю, однако не смог даже языком пошевелить: он всегда помнил янтарные глаза Мины, но забыл про чары, которыми они околдовывали любого, кто имел неосторожность в них заглянуть. Соламнийцу вдруг показалось, что Мина знает о нем абсолютно все, включая и истинную причину его возвращения в Солант. Он боялся врать ей, ибо разоблачение при попытке обвести Повелительницу Ночи вокруг пальца закончилось бы для него плачевно. И все же он должен был попытаться.

Запинаясь, Герард повторил то, что уже рассказывал Галдару, и все это время он сравнивал себя с ребенком, лгавшим из страха перед ремнем и пребыванием в сарае.

Мина слушала очень внимательно. В заключение рыцарь выразил свою готовность служить ей — ведь его прежний командир, маршал Медан, пал в битве при Квалинести.

— Ты скорбишь о маршале Медане и о королеве-матери Лоране, — заметила Мина.

Герард уставился на нее словно громом пораженный.

Мина улыбнулась.

— Не печалься. После смерти они служат Единому Богу, подобно тому как невольно служили Ему при жизни. Все мы служим Единому Богу независимо от того, хотим этого или нет. Но высшую награду получают Его сознательные последователи. А ты хочешь служить Единому Богу, Герард?

Она приблизилась к нему, и соламниец вдруг почувствовал себя маленьким и незначительным в ее янтарных глазах. Неожиданно ему захотелось чем-нибудь угодить ей, заставить ее гордиться им и проявить к нему свою благосклонность.

Этого можно было бы добиться, присягнув на верность Единому Богу, но Герард не имел права лгать, когда дело касалось вопросов веры. Взглянув на алтарь и прислушавшись к тишине, он явственно ощутил присутствие Бога и понял, что этот Бог видит его сердце насквозь.

— Я... я слишком мало знаю о Едином Боге, — протянул он уклончиво. — Я не могу дать тебе ответ, который ты хочешь услышать. Прости меня, госпожа.

— Хочешь ли ты узнать о Нем больше? — спросила Мина.

Ответ «да» был достаточным для получения права вступить в ряды Рыцарей Тьмы, но Герард отнюдь не стремился узнать что-либо о Едином Боге. Всю свою жизнь он прекрасно обходился даже без старых Богов и теперь чувствовал себя весьма неуютно в присутствии нового.

Он пробормотал нечто настолько невразумительное, что даже сам смутился. Впрочем, судя по улыбке Мины, она получила желаемый ответ.

— Очень хорошо. Я возьму тебя к себе на службу, Герард Ут-Мондар. И Единый Бог тоже.

Минотавр недовольно рыкнул.

— Галдар считает тебя шпионом, — объяснила Мина. — Он хочет убить тебя. Если ты действительно шпион, то мне нечего скрывать, и я открыто скажу тебе о своих планах. В течение ближайших двух дней к нам присоединится армия солдат и рыцарей из Палантаса, и численность нашего войска увеличится еще на пять тысяч человек. Я поведу их вместе с армией мертвецов на Оплот. Захватив город, мы завладеем северной частью Ансалона, и это станет началом нашего пути к покорению всего континента. У тебя есть вопросы?

Герард нашел в себе силы изобразить протест.

— Госпожа, я не...

Мина отвернулась от него.

— Отвори двери, Галдар, — приказала она. — Сейчас я буду разговаривать с людьми. — Затем она снова взглянула на рыцаря и добавила: — Тебе следует остаться и услышать мою проповедь, Герард. Ты можешь найти в ней немало поучительного.

Не рискнув пренебречь приглашением Мины, соламниец остался в Храме. Он украдкой взглянул на минотавра и увидел, что тот не сводит с него своих свирепых глаз: вне всякого сомнения, он уже раскусил Герарда, и теперь рыцарю следовало быть особенно осторожным. Впрочем, он мог считать свою миссию практически выполненной — ведь ему удалось узнать о намерениях Мины (если, конечно, она говорила правду). Теперь оставалось лишь задержаться здесь еще на пару дней, дабы удостовериться в прибытии армии из Палантаса. Однако сердцем Герард был уже где-то далеко от порученного ему задания, ибо Мина сломила его дух с такой же легкостью, с какой она убивала физические тела.

«Если мы воюем с Богом, то все наши смертные усилия бесполезны», — подумал он.

Галдар широко распахнул двери Храма, и люди хлынули внутрь. Опускаясь на колени, они умоляли Мину прикоснуться к ним и излечить их самих и их детей. Рыцарь краем глаза следил за минотавром: тот с минуту наблюдал за верующими, а потом куда-то вышел. Герард собирался воспользоваться этим и выскочить следом, как вдруг заметил отряд нераканцев, маршировавших вверх по лестнице. Они вели плененную девушку, которая, судя по ее одежде, была соламнийкой. Руки пленницы были связаны, но она шла, высоко подняв голову, и в глазах ее читалась твердая решимость.

Герард с первого же взгляда узнал горделивую пленницу. Он застонал, крепко выругался, а потом отступил в тень и закрыл лицо руками, надеясь сойти за молившегося прихожанина.

— Мы схватили ее при попытке войти в город, Мина, — доложил один из рыцарей.

— Она ужасно дерзкая, — сообщил другой. — Начала ломиться прямо в главные ворота, даже не потрудившись спрятать где-нибудь свои доспехи и меч.

— Который потом сдала без боя, — добавил первый. — Глупая и трусливая, как и все соламнийцы.

— Я не трусливая, — возразила Одила с достоинством. — Просто я не собиралась драться, ибо пришла сюда по доброй воле.

— Освободите ее, — велела Мина суровым голосом. — Задержанная может быть нашим врагом, но прежде всего она рыцарь и заслуживает того, чтобы к ней относились с уважением, а не тащили на веревке, словно уличного воришку.

Пристыженные нераканцы поспешили снять путы с рук пленницы, и Герард отошел еще дальше в тень, не желая попадаться Одиле на глаза: она могла нечаянно выдать его. Впрочем, вскоре он осознал, что подобное опасение было напрасным — Одилу интересовала только Мина.

— Почему ты пришла сюда и зачем хотела видеть меня, Одила? — мягко спросила ее Повелительница Ночи.

Девушка упала на колени и сжала руки.

— Я хочу служить Единому Богу!

Мина нагнулась и поцеловала Одилу в лоб.

— Единый Бог очень доволен тобой.

Сняв медальон со своей груди, она повесила его Одиле на шею.

— Ты будешь жрицей Единого Бога. Встань и прими благословение Божье.

Одила поднялась. Ее глаза возбужденно блестели. Пройдя к алтарю, она присоединилась к другим служителям, которые, стоя на коленях, молились Единому Богу. Герард, испытывая чувство сильнейшей горечи, вышел прочь.

«Провалиться мне в Бездну, если я знаю, что теперь делать!» — подумал он.

13. Новообращенная

Ничем не выделявшийся на фоне других Рыцарей Тьмы, Герард вскоре был приписан к патрулю. Ежедневно его маленький отряд маршировал по улицам вверенной ему части Соланта с целью выслеживать и немедленно хватать любых нарушителей спокойствия (в большинстве из них рыцарь с удивлением узнавал кого-нибудь из своих бывших сокамерников).

Впрочем, жители Соланта казались явно не способными ни на какой бунт. Потрясенные ужасными событиями, люди находились в состоянии шока: ведь только вчера они жили в единственном свободном городе Соламнии, а сегодня он уже был оккупирован их злейшими врагами. Слишком многое изменилось в одночасье. Конечно, со временем побежденные могли прийти в себя, организоваться и стать опасными для победителей. Хотя... Набожные соламнийцы всегда страдали из-за ухода Богов. Чувствуя пустоту на душе и нехватку чего-то очень важного в своей жизни, они с интересом отнеслись к появлению Единого Бога. Правда, это еще не означало их готовности принять его. Не зря же старинное изречение гласило: «В то время как эльфы стараются соответствовать требованиям своих Богов, люди стараются выбирать себе Богов, соответствующих их требованиям».

Да, религиозность не мешала гражданам Соланта оставаться скептиками. И все-таки каждый день к Храму Паладайна, переименованному в Храм Единого Бога, тек поток больных и раненых. Там же собиралась длинная очередь из желавших увидеть чудеса исцеления — и еще более длинная очередь из желавших увидеть ту, которая их творила.

Накануне Мина поведала прихожанам о духовном прозрении сильванестийцев: увидев, как с благословения пославшего ее Бога Мина поднимала на ноги смертельно больных, эльфы сразу преклонились перед ним и поклялись служить ему всеми силами души.

Жители Соланта стали свидетелями точно таких же исцелений, но, вместо того чтобы прийти к Богу, пошли в рукопашную, ибо уверовавшие в подлинность чудес обиделись на тех, кто объявил их дешевыми фокусами. В итоге Герард, всего лишь два дня назад зачисленный в патруль, получил приказ оставить городские улицы и заняться предотвращением драк в Храме.

Он даже не знал, радоваться такому переназначению или нет. Последние сорок восемь часов мнимый нераканец провел пытаясь решить, следует ли ему встретиться с Одилой и откровенно поговорить с нею или же он должен по-прежнему избегать ее. Конечно, Герард не думал, что Одила выдала бы его, однако и доверять ей как прежде он не мог, поскольку не понимал причины столь неожиданного пробуждения в ней религиозного пыла.

Никогда еще перед Герардом не стояло выбора — служить или не служить Богам. Собственно говоря, он вообще о них не думал. Для его родителей присутствие или отсутствие Богов также ничего не значило. Единственное изменение, случившееся в их жизни с исчезновением Богов, свелось к тому, что на следующий день после ухода Божественного Пантеона они принялись завтракать, не произнеся обычной благодарственной молитвы. Теперь же мысли соламнийца были заняты Богами днем и ночью. Впрочем, сердце его пребывало с зачинщиками драк и нередко подначивало своего хозяина тоже кого-нибудь стукнуть.

Через Ричарда, остановившегося в придорожном трактире, Герард уже передал Совету Рыцарей всю добытую им информацию, в том числе и ту, что подтверждала намерения Мины пойти на Оплот.

С учетом подкрепления, присланного из Палантаса, сейчас под началом Мины находилось пять тысяч солдат и рыцарей, и с этой армией она собиралась покорить город, окруженный мощными крепостными стенами и в течение целого года выдерживавший натиск вдвое большего по численности войска. Раньше Герард просто посмеялся бы над подобным планом, но ведь Мина уже захватила Солант, считавшийся неприступным, с гораздо меньшими силами. Она вошла в него при помощи драконов и армии душ, которых собиралась использовать и при взятии Оплота. Герард снова и снова вспоминал страшную ночь падения Соланта и все чаще повторял себе, что живые воины не могли противостоять мертвым. Он даже поделился своим заключением с Советом Рыцарей, хотя никто не спрашивал его мнения по этому поводу.

Герард уже выполнил поставленную перед ним задачу и мог покинуть Солант, вернувшись в сердце Соламнийского Рыцарства. Тем не менее он все еще околачивался здесь, чем ставил свою жизнь под угрозу, ибо, по словам Мины (да и по глубокому убеждению самого Герарда), минотавр считал его вражеским лазутчиком. Правда, никто почему-то не следил за ним. На него вообще не обращали внимания. Его не ограничивали в передвижениях, он мог идти куда угодно и говорить с кем угодно. Он не был принят в ближайшее окружение Мины, но ничего от этого не потерял, поскольку она не пыталась хранить никаких секретов, откровенно отвечая на любой вопрос, касавшийся как ее собственных планов, так и подробностей о Едином Боге, и, приходилось признать, такая уверенность в своих силах впечатляла.

Герард решил, что останется в Соланте и посмотрит, действительно ли войска Мины выйдут из города и направятся на восток. На самом же деле он задержался из-за Одилы и в день своего нового назначения наконец признался в этом самому себе.

Герард обосновался на ступеньках у подножия Храма, откуда ему было удобно наблюдать за толпой, собравшейся послушать Мину. Он расставил своих людей по всему внутреннему двору, полагая, что один лишь вид вооруженных солдат устрашит большинство зачинщиков беспорядков.

Среди пришедших могли быть и те, кто знал Герарда, поэтому он не снимал шлема.

Появилась Мина. По команде минотавра рыцари-охранники окружили свою Повелительницу плотным кольцом, прикрывая ее не столько от неизвестных злоумышленников, сколько от явных обожателей. Завершив проповедь, Мина спустилась к толпе. Она благословляла детей и исцеляла больных, продолжая рассказывать им о Едином Боге. Скептики, наблюдая за ней, что-то бубнили себе под нос, в то время как остальные пытались припасть к ее ногам.

После этого обычного общения с верующими, в течение которого люди Герарда успели предотвратить несколько драк и отправить их зачинщиков в тюрьму, Мина удалилась. К прихожанам вышел Галдар и приказал им расходиться по домам. Люди, не получившие своей доли чуда, начали недовольно ворчать, но минотавр велел им прийти на следующий день.

— Подожди минутку, Галдар, — возвысился вдруг над общим шумом голос Мины. — У меня есть хорошие новости для жителей Соланта.

— Тишина! — проревел минотавр и явно переусердствовал: едва завидев возвращавшуюся Мину, толпа и так притихла, боясь пропустить ее слова.

— Жители Соланта! — крикнула Мина. — Меня известили о том, что великий дракон Келлендрос, также известный под именем Скай, мертв. Всего несколько дней назад я говорила вам о смерти другой драконьей правительницы — Берилл и о гибели страшного дракона Циана Кровавого Губителя. — Мина подняла руки и возвела глаза к небу. — Да узрим мы в их поражении силу Единого Бога!

— Келлендрос мертв? — пронесся по толпе шепот. Каждый вертел головой, желая увидеть реакцию соседей на столь поразительные новости.

Келлендрос в течение длительного времени правил большей частью Соламнии. Он взимал дань с жителей Палантаса при помощи Рыцарей Тьмы, следивших за тем, чтобы казна дракона пополнялась регулярно, а люди оставались крепко зажатыми в узде. И вот наконец Скай покинул этот мир.

— А когда же Единый Бог доберется до Малис? — услышал Герард чей-то крик и вдруг с ужасом осознал, что кричал не кто иной, как он сам.

Соламниец не собирался делать ничего подобного. Эти слова просто сорвались с его уст прежде, чем он смог их остановить. Герард проклял себя за глупость — меньше всего на свете ему хотелось привлекать к себе внимание. Он поспешил опустить забрало на лицо и начал оглядываться вокруг, словно выискивая взглядом неизвестного крикуна. Однако Мину ему одурачить не удалось — пристальный взгляд ее янтарных глаз, скользнув по толпе, с непогрешимой точностью остановился на его шлеме.

— После захвата Оплота, — ответила она спокойно. — Тогда я займусь Малис.

Ее слова потонули в восторженных криках толпы, но Мина лишь вознесла руки к небесам, давая пришедшим понять, что их похвала принадлежит не ей, а Единому Богу. Потом она повернулась и исчезла внутри Храма.

Лицо Герарда пылало. Казалось, еще немного, и стальной шлем растает на его голове. Рыцарь в ужасе ожидал, что теперь в любую минуту рука минотавра вцепится ему в шею, и когда кто-то в самом деле прикоснулся к его плечу, он чуть было не выскочил из собственных доспехов.

— Герард? — прозвучал изумленный голос. — Это ты?

— Одила! — выдохнул он с облегчением, даже не зная, обнять ему ее или стукнуть.

— Стало быть, ты снова здесь. Должна признать, получать жалование сразу в двух местах — хороший способ заработать, но ведь так недолго и запутаться. Или ты подбрасываешь монетку: орел — я Соламнийский Рыцарь, решка — я Рыцарь Тьмы?

— Замолчи немедленно, — рыкнул на нее Герард. Схватив Одилу за руку, он огляделся и, убедившись, что никто за ними не следит, потащил ее в уединенное место розового сада. — Я смотрю, даже новая религия не смогла выбить из тебя твое чувство юмора. — Герард стянул с себя шлем и посмотрел Одиле в глаза. — Тебе хорошо известно, почему я здесь.

Она взглянула на него и нахмурилась.

— Ты ведь не за мной пришел, правда?

— Нет, — ответил он, и в этом была большая доля правды.

— Хорошо. — Лицо Одилы сразу просветлело.

— Но теперь, раз уж ты сама об этом упомянула...

Она снова нахмурилась.

— Послушай меня, Одила, — сказал Герард откровенно. — Я прибыл в Солант по приказу Совета Рыцарей. Они послали меня узнать, действительно ли Мина собирается пойти войной на Оплот.

— Да, собирается, — спокойно подтвердила Одила.

— Теперь я это знаю, — кивнул Герард. — Я ведь нахожусь здесь для сбора информации.

— Я тоже, — перебила она его, — причем моя миссия гораздо важнее твоей. Тебе нужно собрать информацию о врагах. Ты подслушиваешь у замочных скважин, считаешь численность вражеских войск и имеющихся у них стенобитных орудий. — Она помолчала, пристально глядя на Храм. — А я пришла сюда узнать правду о новом Боге.

Герард присвистнул.

Одила снова посмотрела на него.

— Мы, соламнийцы, не можем оставить появление Единого Бога без внимания только потому, что оно идет вразрез с нашими собственными планами. Мы не можем отрицать Его Божественную природу только из-за того, что Он открылся девочке-сироте, а не Повелителю Розы. Мы должны не бояться задавать вопросы, ибо только так мы можем получить ответы..

— И какие же ответы ты успела получить? — спросил Герард с нетерпением.

— Мина выросла в Цитадели Света под присмотром Золотой Луны. Да-да, я сама удивилась. Золотая Луна рассказывала маленькой Мине о старых Богах, о том, как она открыла жителям Ансалона, что это не Боги покинули людей, а наоборот, люди отвергли Богов. Мина спросила ее, могло ли нечто подобное случиться вторично, но Золотая Луна ответила отрицательно. В этот раз Боги действительно ушли и сами предупредили Кринн о своем уходе, назвав это единственным средством спасти его от гнева Хаоса.

Однако Мина не поверила в услышанное. Сердце подсказывало ей, что Золотая Луна заблуждается, что в этом мире еще есть один Бог. Сбежав из дома, она отправилась на его поиски. Мина бродила по свету, держа свою душу открытой для его голоса. И в один прекрасный день она его услышала.

Три года Мина провела в присутствии Единого Бога, узнавая о его планах в отношении этого мира и о том, как воплотить эти планы в жизнь. А когда пришло время и девушка достаточно возмужала для выполнения своей миссии, она вернулась в мир, чтобы возглавить его заблудших обитателей и рассказать им правду о Едином Боге.

— Твоя история отвечает на некоторые вопросы, касающиеся Мины, — согласился Герард, — но как же насчет самого Единого Бога? Лично у меня на почве всего увиденного и услышанного складывается такое впечатление, что он тратит все силы на вербовку мертвых для своей армии.

— Я пыталась это выяснить, — сказала Одила, и лицо ее омрачилось при воспоминании о той ужасной ночи, когда она и Герард в числе других Соламнийских Рыцарей сражались с душами мертвецов. — По словам Мины, мертвые служат Единому Богу по доброй воле. Они рады оставаться в мире, который когда-то любили, и общаться с теми, кто живет в нем сейчас.

Герард хмыкнул:

— Они не были рады, когда увидели меня.

— Умершие не причиняют вреда живым, — насупилась Одила. — Если они и кажутся угрожающими, то только потому, что им не терпится возвестить нам о Едином Боге.

— А, так, значит, в ночь нападения души мертвых просто пытались обратить соламнийцев в новую веру! — съязвил Герард. — Правда, пока они наставляли нас на путь истинный, люди Мины влетели на красных драконах в Солант и убили несколько сотен человек, но это, очевидно, тоже было частью проповеднической миссии. Вот только какова ее конечная цель? Добыть для Единого Бога побольше душ?

— Ты видел чудеса исцеления, совершаемые Миной, — напомнила Одила, глядя Герарду прямо в глаза. — И слышал от нее о смерти двух ужасных великих драконов. Воистину Бог вернулся в мир, и все твои колючие насмешки ничего не изменят. — Она ткнула ему пальцем в грудь. — Тебе страшно. Ты возомнил себя полновластным хозяином своей судьбы и теперь боишься узнать о планах Единого Бога, поскольку они могут отличаться от твоих собственных.

— Если ты хочешь сказать, что я боюсь оказаться в рабстве у Единого Бога, то это правда, — парировал Герард. — Я действительно сам принимаю решения и не собираюсь доверять их никому другому.

— Оно и видно, — ехидно согласилась Одила.

— А хочешь узнать мое мнение? — И Герард так пихнул ее в бок, что она отлетела на шаг в сторону. — Ты устроила в своей жизни грандиозный бардак и теперь надеешься свалить уборку на доброго Единого Бога, который придет и расставит все по своим местам.

Одила вспыхнула, отвернулась и хотела уйти, но рыцарь поспешно схватил ее за руку.

— Прости. Я не должен был этого говорить. Просто у меня сдали нервы. Ты права: я не понимаю смысла происходящего и потому боюсь его.

Одила по-прежнему стояла, отвернув от Герарда свое мрачное лицо, однако вырваться все же не пыталась.

— Мы оба находимся здесь в затруднительном положении, — понизил голос Герард. — Обоих нас подстерегает опасность, и мы не можем позволить себе ссориться. Ну так что, мир?

Он отпустил ее и протянул ей свою руку.

— Мир, — ответила Одила, поворачиваясь и пожимая ее. — Только я не чувствую никакой опасности. Мне кажется, приди сюда даже все Соламнийские Рыцари разом, Мина встретила бы их с распростертыми объятиями.

— Ага, и с мечом в каждой руке, — пробормотал Герард себе под нос.

— Что ты сказал?

— Да так, не важно. Слушай, ты могла бы кое-что для меня сделать. Небольшое одолжение...

— Я не буду шпионить за Миной, — отрезала Одила.

— О, никто не собирается делать из тебя шпионку, — поспешил заверить ее Герард. — Я видел в тюрьме своего друга. Его зовут Палин Маджере. Он маг. Бедняга выглядит очень скверно, и мне интересно знать, не могла бы Мина... вылечить его. Только не упоминай при ней моего имени, — добавил он. — Просто скажи, что ты увидела Палина и подумала... в общем, все должно прозвучать так, как будто это твоя собственная идея.

— Понимаю, — улыбнулась Одила. — Ты все-таки веришь в Божественный дар Мины.

— Да. Возможно. Очень может быть, — согласился Герард, не желая вступать в новый спор. — Ох, да, еще одно: я слышал, Мина ищет Тассельхофа Непоседу — кендера, который был со мной. Ты помнишь его?

— Конечно. — Взгляд Одилы сразу стал тревожным. — А почему мы вдруг заговорили о нем? Ты его видел?

— Я хочу узнать, зачем он понадобился Единому Богу. Может, это просто какая-то шутка?

— Ничего подобного, — сказала Одила. — Кендеру не следует появляться здесь.

— А разве есть такое место, где кендерам следует появляться?

— Я говорю серьезно, Герард. Это очень важно. Так ты видел его?

— Нет, — ответил рыцарь, благодарный судьбе за то, что на сей раз ему не нужно было лгать. — Не забудь про Палина, ладно? Палин Маджере. В тюрьме.

— Не забуду. А ты следи за появлением кендера.

— Хорошо. Где мы сможем встретиться?

— Я всегда здесь. — Одила указала рукой в сторону Храма.

— Ах да. Мне следовало бы догадаться. Ты... ты молишься Единому Богу? — неуверенно спросил Герард.

— Да.

— И он внемлет твоим молитвам?

— Ты ведь здесь, не правда ли? — услышал он. Одила не острила. Она была серьезна. Улыбнувшись и помахав Герарду рукой, она направилась обратно в Храм.

Герард смотрел ей вслед, не в силах вымолвить ни слова. Наконец к нему вернулся дар речи.

— Я не... — закричал он ей вслед. — Я не... ты не... Твой Бог не... А, бесполезно.

Решив, что на сегодняшний день он совершил уже достаточно ошибок, Герард развернулся и зашагал прочь.

Минотавр внимательно наблюдал за горячим спором двух соламнийцев: вне всякого сомнения, они были шпионами. Галдар стал продвигаться в их сторону в надежде подтвердить свои подозрения. Увы, в городской обстановке огромному человекобыку было очень сложно оставаться незаметным. Все, что он мог сделать, — это подкрасться как можно ближе к янтарному саркофагу Золотой Луны, рядом с которым стояли Герард и Одила. Сначала до минотавра доносился лишь приглушенный шепот, но в какой-то момент спорившие забылись и начали говорить во весь голос.

«Тебе страшно. Ты возомнил себя полновластным хозяином своей судьбы и теперь боишься узнать о планах Единого Бога, поскольку они могут отличаться от твоих собственных».

«Если ты хочешь сказать, что я боюсь оказаться в рабстве у Единого Бога, то это правда. Я действительно сам принимаю решения и не собираюсь доверять их никому другому».

Потом голоса снова стихли. Соламнийцы говорили не о мятеже, а о религии, однако Галдар был обеспокоен. Он оставался в тени саркофага еще долгое время после того, как женщина вернулась в Храм, а рыцарь отправился в свой штаб, пылая от гнева и разочарования. Возбужденно бормоча что-то себе под нос, он прошел в двух шагах от минотавра, даже не заметив его.

У соламнийцев и минотавров всегда было много общего, и на протяжении всей истории Кринна два народа ссорились именно из-за незначительных различий, существовавших между ними. И те, и другие придавали огромное значение личной чести. И те, и другие ценили чувство долга и преданность. И те, и другие восхищались храбростью. И те, и другие поклонялись своим Богам, пока те не ушли. Да и Боги их также являлись Богами чести, преданности и храбрости, только один сражался на стороне Света, а другой — на стороне Тьмы.

Впрочем, действительно ли это было так? А может, пришло время признать, что просто один Бог, Кири-Джолит, сражался на стороне людей, а другой, Саргоннас, — на стороне минотавров? Может, их разделяла именно раса, а вовсе не дневной свет и ночные тени?

Все хорошо знали сказания о знаменитом Кезе — минотавре, который был лучшим другом великого Соламнийского Рыцаря Хумы. Правда, остальные считали их дружбу аномалией, и не только потому, что один обладал рогами, звериной мордой и косматым туловищем, а другой — тонкой кожей и маленьким носом. Настоящая причина была гораздо глубже: в течение многих веков и соламнийцы, и минотавры учили своих детей ненависти и недоверию друг к другу, и в итоге между ними образовалась пропасть, которую не рискнула бы перейти ни одна сторона.

В отсутствие Богов оба народа сбились с пути. До Галдара все чаще стали доходить слухи о страшных происшествиях на его родине — убийствах, предательстве, обмане... У соламнийцев дела обстояли не лучше: лишь немногие молодые мужчины и женщины хотели теперь нести на себе всю суровость и ответственность рыцарского долга. Да и те недолго оставались в строю, поскольку Соламнийским Рыцарям постоянно приходилось отбиваться от своих многочисленных врагов; и вот у них появился еще один враг — новый Бог.

Отчаявшийся Галдар видел в Мине воплощение своего идеала, ибо она обладала чувством долга, честью, преданностью и смелостью — качествами, достойными его славных предков. Тем не менее некоторые ее слова и поступки начали тревожить минотавра. В особенности его обеспокоило воскрешение двух мертвых чародеев.

Галдар не любил чародеев. Он мог без всякого сожаления наблюдать за их мучениями и даже убить любого из них собственной рукой, не испытывая при этом ни малейших угрызений совести. Однако вид безжизненных тел, используемых в качестве безропотных рабов, вызывал у него приступ тошноты, и, как минотавр ни старался, ему так и не удалось привыкнуть к двум неуклюжим существам хотя бы настолько, чтобы смотреть на них без содрогания.

Но еще сильнее потрясло Галдара наказание, наложенное на Мину Единым Богом за исчезновение кендера. Мина самоотверженно служила новому Богу, стойко перенося ради него физическую боль, мучения, изнеможение, голод и жажду. Минотавр знал обо всех тяготах и лишениях своей госпожи, а потому, став свидетелем понесенного ею наказания, едва не захлебнулся от переполнившего его душу гнева.

Галдар боготворил Мину и был бесконечно предан ей. Но при этом он вовсе не считал себя обязанным переносить свои чувства к Мине на ее Бога. В ушах минотавра эхом звучали слова соламнийца: «Если ты хочешь сказать, что я боюсь оказаться в рабстве у Единого Бога, то это правда. Я действительно сам принимаю решения и не собираюсь доверять их никому другому».

Меньше всего на свете Галдару хотелось думать о себе как о рабе Единого или какого бы то ни было другого Бога. Более того, он не хотел видеть рабыней Мину — рабыней, которую могли выпороть только за то, что она не сумела вовремя выполнить распоряжение капризного Божества.

Минотавр принял запоздалое решение раздобыть как можно больше сведений о Едином Боге. Конечно, он не мог использовать для этой цели Мину, но зато ничто не мешало ему поговорить с соламнийкой и, возможно, даже «убить двоих одним ударом», как любили повторять его соплеменники, вспоминая хорошо известную историю о воришке-кендере и кузнеце-минотавре.

14. Вера в Единого Бога

Свыше тысячи рыцарей и солдат из Палантаса вошли в Солант. Несмотря на то что до последнего времени значительная часть палантасских сокровищ уплывала в качестве дани к дракону Келлендросу и еще большая их часть отправлялась к Повелителю Ночи Таргонну, высшие рыцарские чины Палантаса все же сумели позаботиться о своем благосостоянии, и теперь их вход в Солант являл собой поистине великолепное зрелище. Флаги с эмблемами Рыцарей Тьмы и независимых рыцарей гордо развевались по ветру. Сами воины пребывали в весьма приподнятом настроении, хотя и были немного встревожены появлением самопровозглашенной Повелительницы Ночи — совсем юной девушки.

Для новоприбывших оставалось тайной, что вынуждало умудренных опытом ветеранов слушаться приказаний какой-то девчонки, которой больше пристало думать о танцах, а не о командовании армией. Тщательно обсудив положение вещей по дороге в Солант, они наконец пришли к выводу о существовании некой невидимой фигуры, управлявшей событиями из-за кулис. Скорее всего, ею являлся минотавр, ни на шаг не отходивший от Мины. Он-то и был настоящим предводителем, а девушка требовалась лишь для отвода глаз (ведь люди никогда бы не пошли за минотавром!). Правда, кое-кто на это возражал, что большинство солдат не пошли бы в битву и за юной девицей, однако рыцари объяснили загадочное влияние Мины на взрослых мужчин тем, что она просто одурачивала их разного рода фокусами и таким образом заставляла вставать под свои знамена.

В любом случае, успех новой воительницы ни у кого не вызывал сомнений, и, пока она справлялась с обязанностями, вряд ли имело смысл выяснять, какими именно средствами она этого добивалась. Тем более что сами-то палантассцы, будучи людьми умными, не собирались попадаться на подобные уловки. Как и многие другие до них, они отправились на первую встречу с Миной, с трудом сдерживая хихиканье. Как и все другие до них, они вернулись от нее бледные и потрясенные, тихие и подавленные, увязшие в смоле ее янтарных глаз...

Герард точно указал численность прибывшего пополнения в своем шифрованном сообщении Совету Рыцарей. Это было очень важное послание, подтверждавшее намерение Мины в ближайшее время выступить на завоевание Оплота. В городе не осталось ни одного безработного кузнеца или оружейника: все они трудились не покладая рук, чиня старое оружие и доспехи и изготовляя новые.

Герард понимал, что, несмотря на всю свою оснащенность, армия Мины не могла рассчитывать на молниеносный бросок: Оплот окружали густые леса, широкие равнины и высокие горы, переход через которые требовал долгих недель, если не месяцев. Наблюдая за приготовлениями и думая о предстоявшем походе, Герард разработал собственный план нападения на войско Повелительницы Ночи и приложил его к донесению, хотя не слишком-то рассчитывал на одобрение Совета Рыцарей. Дело в том, что он предлагал повести борьбу «из-за угла»: нужно было стремительно ударить по неприятельским флангам, атаковать обозы с припасами и исчезнуть, а потом снова нанести удар в самый неожиданный момент.

«Так, — писал Герард, — поступили Диковатые Эльфы, нанеся огромный ущерб Рыцарям Тьмы, оккупировавшим их земли. Я понимаю, что подобный способ борьбы может показаться соламнийцам неприемлемым, ибо в нем нет ни благородства, ни доблести, ни даже элементарной честности. Однако при всех своих недостатках он остается весьма эффективным не только в плане сокращения численности врага, но и в плане ослабления его морального духа».

Повелитель Тесгалл всегда отличался здравомыслием, и Герард искренне надеялся, что голос разума заставит старого рыцаря хотя бы ненадолго закрыть глаза на предписания Меры и внимательно рассмотреть предложенный им вариант. К сожалению, он не знал, как передать свое донесение Ричарду. Гонец должен был наведываться в придорожный трактир раз в неделю на случай, если у Герарда появятся новости, вот только за самим информатором теперь следили двадцать четыре часа в сутки, и он догадывался, кто за этим стоит. Это была не Мина. Это был минотавр.

Слишком поздно Герард обнаружил, что Галдар подслушал их с Одилой разговор. В тот же день за рыцарем начали шпионить. Куда бы он ни пошел, его неизменно сопровождали рога минотавра, выглядывавшие из толпы, а возвращаясь вечером домой, Герард заметил слонявшегося по двору нераканца. На следующее утро один из солдат, охранявших Храм, загадочным образом заболел и был заменен — вне всякого сомнения, одним из людей Галдара.

Герард понимал, что сам навлек на себя беду. Ему давно уже следовало покинуть Солант, не предпринимая никаких самостоятельных действий, — ведь, оставаясь здесь, он подставлял под удар не только собственную голову, но и возложенную на него миссию.

В течение следующих двух дней рыцарь продолжал исполнять свои обязанности в Храме. Он не встречался с Одилой со времени их последнего разговора и, наконец увидев ее рядом с Миной, невольно вздрогнул. Окинув толпу взглядом и заметив в ней Герарда, Одила сделала ему едва заметный знак. Когда Мина ушла и все просители и зеваки также удалились, Герард остался ждать.

Вскоре Одила вышла из Храма. Она тихонько покачала головой, давая Герарду понять, что он не должен заговаривать с ней, но, проходя мимо, шепнула: «Приходи сегодня в Храм незадолго до полуночи».

В ожидании назначенного часа Герард сидел на кровати и мрачно глядел на футляр с сообщением: к этому времени оно уже должно было бы находиться в руках тех, кто послал его сюда. Помещение, которое он занимал, располагалось в том самом здании, где раньше останавливались Соламнийские Рыцари. Сначала Герарда хотели подселить к двум нераканцам, однако, раскошелившись, он сумел заполучить себе отдельную комнату, которая, впрочем, больше походила на кладовку. Скорее всего, она и являлась кладовкой, ибо стены ее насквозь пропитались запахом лука, и, когда настала пора выходить, так и не отдохнувший Герард был рад хотя бы ненадолго покинуть свое убогое жилище.

Не успел он выйти на улицу, как от стены соседнего дома отделилась чья-то тень. Герард остановился и начал перешнуровывать ботинки. На мгновение ему показалось, что тень исчезла, но он ошибся: двинувшись дальше, рыцарь тут же услышал у себя за спиной звук шагов.

Соламниец испытывал сильнейшее искушение резко развернуться и атаковать таинственного преследователя, однако, немного поразмыслив, решил все же продолжать свой путь, словно бы ничего не заметив. Дойдя до Храма, он вошел внутрь и уселся на скамейку в углу.

Единственным источником света в Храме были пять свечей на алтаре. Небо снаружи затянуло тучами. Герард почувствовал в воздухе запах дождя, и вскоре на землю действительно упали первые капли, заставив рыцаря улыбнуться при мысли, что теперь шпион, следивший за ним, промокнет до нитки.

Неожиданно из задней двери появилась закутанная фигура. Она ненадолго задержалась у алтаря, поправляя свечи, а затем повернулась и пошла вниз по проходу. Герард не мог разглядеть ее очертания в слабом свете свечей, но по прямой осанке и гордо поднятой голове он сразу узнал Одилу.

Девушка уселась на скамейку и придвинулась поближе к Герарду. Они были единственными людьми, находившимися в Храме в столь поздний час, однако Герард на всякий случай заговорил шепотом:

— За мной следят.

Одила бросила на него встревоженный взгляд. Лицо Герарда выглядело очень бледным на фоне окружавшей его тьмы. Она крепко сжала руку рыцаря, и он удивился тому, что ее собственная рука была холоднее льда и дрожала мелкой дрожью.

— Одила, в чем дело? Что случилось? — спросил он.

— Я узнала правду о твоем друге-чародее Палине. — Голос Одилы прерывался, словно ей не хватало воздуха. — Мне рассказал о нем Галдар. — Она выпрямила спину и посмотрела Герарду прямо в глаза. — Герард, я была дурой! Такой дурой!

— А я тебе под стать, — утешил он ее, неуклюже похлопав по плечу.

Впрочем, ни слова Герарда, ни прикосновение его руки не помогли Одиле избавиться от странного озноба. Казалось, она находилась в состоянии шока и, снова заговорив, понизила голос почти до шепота.

— Я пришла сюда в надежде найти Бога, который вел бы меня по жизни, заботился обо мне и утешал меня. А вместо этого... — Она замолчала, а потом неожиданно сказала: — Герард, Палин мертв.

— Что же, я не удивлен, — вздохнул соламниец. — Он так плохо выглядел...

— Да нет, ты не понял! — тряхнула головой Одила. — Он уже был мертв, когда ты видел его!

— Вот уж не верю! — запротестовал Герард. — Палин преспокойно сидел на скамье. Я даже видел, как он вставал и принимался ходить.

— А я говорю, ты видел Палина уже мертвым! Впрочем, то, что ты не веришь, вполне естественно. Поначалу я и сама в это не поверила. Но потом... Галдар отвел меня к нему.

Герард взглянул на Одилу с подозрением.

— Ты выпила?

— Хотелось бы! — прошипела она с яростью в голосе. — Боюсь только, всей «гномьей водки» не хватит, чтобы помочь мне забыть об увиденном! Однако я трезва, Герард. Клянусь.

Герард внимательно посмотрел на Одилу. Ее глаза были ясными, голос дрожал, но оставался чистым, и речь была вполне связной.

— Я верю тебе, — сказал он медленно, — просто мне непонятно: как Палин мог быть мертвым, если я видел, как он сидит, и стоит, и ходит?

— Палин и еще один маг погибли в Башне Высшего Волшебства. Минотавр присутствовал при этом. Он-то и рассказал мне всю историю. Убив чародеев, Мина обнаружила, что разыскиваемый ею Тассельхоф Непоседа также находится в Башне. Она послала Галдара схватить кендера, но тот сбежал, и Единый Бог сурово наказал Мину за оплошность. Тогда-то ей и пришла в голову идея вернуть магов к жизни и с их помощью отыскать беглеца.

— Кажется, они не слишком обрадовались своему воскрешению, — заметил Герард, вспомнив пустые глаза Палина и его отсутствующий взгляд.

— И не без причины, — ответила Одила глухим голосом. — Мина оживила тела погибших, но души их остаются в плену у Единого Бога. Маги не могут думать или действовать самостоятельно. Они словно куклы, управляемые за веревочки, и нужны Мине лишь для того, чтобы раскрыть секрет артефакта, находящегося в руках у кендера.

— И ты веришь в рассказанное минотавром?

— Да. Я знаю, что Галдар говорит правду, ибо я видела твоего друга, Герард. Тело Палина живо, но в его глазах нет жизни. И он, и другой маг — просто трупы. Ходячие трупы. У них нет собственной воли. Оба выполняют приказания Мины. А разве тебе самому они не показались странными? Ну подумай, кто из живых людей может часами сидеть в одной позе, уставившись куда-то в пустоту?

— Так ведь они же маги, — слабо возразил Герард.

Однако, мысленно оглядываясь и вспоминая тошнотворный вид чародеев, он не мог не признать очевидное — ни Палин, ни эльф действительно не походили на живых.

Одила облизнула пересохшие губы.

— И это еще не все, — добавила она, понижая свой и без того еле слышный голос. — По словам Галдара, Единый Бог был так доволен результатом поставленного эксперимента, что велел Мине использовать мертвых во время штурма Оплота. Только на сей раз речь идет не о душах, Герард. Они собираются поднять тела мертвецов.

Герард смотрел на нее, объятый ужасом.

— Потому-то Мина и не боится выступить на Оплот с такой маленькой армией, — неумолимо продолжала Одила. — Ведь никто из ее воинов не сможет пасть. А если такое и случится, она сразу поднимет их и вновь отправит в бой...

— Одила, — решительно сказал Герард, — мы должны убираться отсюда. Оба. Ты ведь не хочешь остаться, не правда ли? — неуверенно спросил он.

— Нет, — взволнованно прошептала она. — Теперь, узнав правду, я не желаю оставаться здесь ни минуты. Мне так жаль, что я вообще нашла этого Единого Бога...

— Почему? — спросил Герард.

Она покачала головой.

— Ты не поймешь.

— Отчего же? Разве я такой непонятливый?

— Ты такой... ты всегда рассчитываешь только на свои силы и не нуждаешься ни в чьей поддержке. Тебе ясны твои цели. А главное, ты знаешь, кто ты.

— Синеглазый, — подсказал Герард, вспоминая прозвище, данное ему Одилой. Он надеялся развеселить ее этим, но она, казалось, даже не услышала его слов.

Герард не любил говорить о своих чувствах, однако сейчас у него не было выбора.

— Я ищу ответы, — с трудом вымолвил он. — Как и ты. Как и все. Ты права: нельзя получить ответы, не задавая вопросов. — Герард махнул рукой в сторону улицы, ступенек Храма, где каждый день собирались верующие. — Именно жажда истины гонит сюда толпы людей. Но, отдавшись ей целиком, они становятся похожими на изголодавшихся собак. Тоска по чуду заставляет их припадать к первой протянутой им руке и с жадностью хватать предложенное угощение, даже не задумываясь о том, что оно может быть отравленным.

— Вот и я проглотила приманку, — вздохнула Одила. — Мне так не хватало Бога! Ты не ошибся: я и вправду возлагала на Единого Бога большие надежды. Я думала, он поможет мне разобраться в моей жизни и сделает ее лучше, развеет одиночество и страх... — Она замолчала, смущенная откровением, которое вырвалось из ее уст.

— Одила, даже старые Боги не занимались этим, — возразил Герард. — По крайней мере я не слышал ничего подобного. Паладайн не решал за Хуму его проблем, а когда тот в конце концов справлялся с ними, тут же обрушивал на него новые испытания.

— Звучит несправедливо, если только не допустить при этом, что Хума сам избрал свой путь, — улыбнулась Одила, — а Паладайн давал ему силы идти. — Она помолчала и затем добавила в отчаянии: — Но мы не сможем остановить Единого Бога, Герард! Я видела, какой силой он обладает. Нам нечего противопоставить ему! — Она закрыла лицо руками. — Что я натворила! Из-за меня ты в опасности. Мне ведь хорошо известно, почему ты остался в Соланте, так что даже не пытайся отнекиваться. Ты мог бы покинуть город уже много дней назад. Ты должен был его покинуть! Но ты остался. Остался из-за меня!

— Теперь это не играет никакой роли, ибо мы оба сбежим, — твердо сказал Герард. — Завтра войско выступает в поход, и Мина с Галдаром будут слишком заняты своими делами. Да и вообще, здесь поднимется такая неразбериха, что никто о нас и не вспомнит.

— Так давай выбираться отсюда! — воскликнула Одила, вскакивая на ноги. — Немедленно! Я не хочу провести ни одной лишней минуты в этом ужасном месте. Сейчас все спят. Никто не заметит моего отсутствия. Мы пойдем к тебе домой и оттуда...

— Нет, нам придется бежать порознь. За мной ведь следят. Ты уйдешь первой. А я задержусь и посмотрю, нет ли хвоста.

Одила снова схватила рыцаря за руку.

— Я так признательна тебе за все, что ты сделал для меня, Герард! Ты самый лучший, самый преданный в мире друг!

— Иди, — поторопил он ее, — Я прикрою тебя.

Стиснув его ладонь в прощальном пожатии, Одила направилась к выходу, который никогда не запирался, ибо служителям Единого Бога позволялось приходить в Храм в любое время суток. Девушка толкнула двери, и они бесшумно отворились на хорошо смазанных петлях. Герард уже собирался выйти следом, но тут у алтаря раздался какой-то шум. Он внимательно посмотрел в ту сторону, однако ничего не увидел. Пламя свечей горело ровно. Ни один человек не входил внутрь. И все-таки рыцарь был уверен, что не ослышался. Он все еще смотрел на алтарь, когда до него вдруг долетел сдавленный крик Одилы.

Герард схватился за меч. Он подумал, что беглянку схватили стражники, и очень удивился, обнаружив ее стоящей перед дверью. Рядом никого не было.

— В чем дело? — Герард не смел подойти к ней, опасаясь, что шпион может двинуться следом. — Просто выйди через дверь, вот и все.

Она обернулась и как-то странно посмотрела на него. Увидев ее бледное лицо, соламниец невольно вспомнил о душах мертвецов.

Одила заговорила лихорадочным шепотом, который эхом разнесся по пустому Храму:

— Я не могу выйти!

Герард выругался про себя. Крепко сжимая в руке свой меч, он начал продвигаться вдоль самой стены, надеясь таким образом остаться незамеченным. Подойдя к двери, он взглянул на Одилу.

— О чем ты говоришь? — спросил он тихо, но сердито. — Я рисковал своей головой, придя сюда, и теперь не уйду один. Если мне придется нести тебя...

— Я же не сказала, что не хочу уйти! — задыхалась она. — Я сказала, чтонемогу!

Одила сделала шаг к выходу, но, как только она приблизилась к двери, ее движения стали такими тяжелыми, словно она переходила вброд невидимый горный поток. Наконец Одила остановилась и тяжело вздохнула.

— Я... не могу! — Ее голос дрожал.

Герард смотрел на нее в растерянности. Она старалась изо всех сил, это было ясно. Значит, что-то мешало ей уйти.

Взгляд рыцаря скользнул от перепуганного лица Одилы к медальону, висевшему у нее на шее.

— Медальон! Сними медальон!

Одила подняла руку к медальону и тут же отдернула ее, вскрикнув от боли.

Тогда Герард сам схватил медальон, намереваясь сорвать его с шеи подруги.

Страшный удар заставил его пошатнуться и ухватиться за дверь. Рука, прикоснувшаяся к медальону, тряслась и горела от невыносимой боли. Герард беспомощно взглянул на Одилу и увидел, что она так же беспомощно смотрит на него.

— Я не понимаю, — начала было она.

— А между тем, — произнес мягкий голос, — ответ до смешного прост.

Снова схватившись за рукоять меча, Герард обернулся и увидел Мину, стоявшую в проеме дверей.

— Я хочу уйти, — заявила соламнийка, стараясь овладеть своим дрожавшим голосом. — Позволь мне покинуть Храм. Ты не можешь держать меня здесь против моей воли.

— Я не держу тебя, — пожала плечами Мина.

Крепко сжав зубы, Одила снова направилась к двери, но ее новая попытка также не увенчалась успехом.

— Ты лжешь! — крикнула она. — Ты наложила на меня какое-то заклятие!

— Я не колдунья, — возразила Мина. — Ты и сама это знаешь. Как знаешь и то, что привязывает тебя к Храму.

Одила яростно замотала головой в знак отрицания.

— Твоя вера!

Соламнийка озадаченно посмотрела на Мину.

— Нет...

— Да. Ты веришь в Единого Бога. Это ведь твои слова: «Я видела, какой силой он обладает!» Ты отдала свою веру Единому Богу, Одила, и теперь принадлежишь ему.

— Вера не должна делать людей узниками, — сердито сказал Герард.

Мина повернулась к нему, и рыцарь увидел тысячи людей, замороженных в бездонной глубине ее янтарных глаз. Он с ужасом почувствовал, что если сейчас же не отвернется, то увидит там и себя.

— Опиши мне преданного слугу, — предложила Мина. — Или, еще лучше, преданного рыцаря. Кого-то, кто при любых обстоятельствах остается верен своему долгу. Каким он должен быть?

Герард молчал — Мина уже дала исчерпывающий ответ на собственный вопрос. Ее голос стал взволнованным, а глаза загорелись внутренним светом.

— Преданный слуга беспрекословно выполняет все приказания своего господина, а тот в благодарность за преданность кормит его, одевает и оберегает от зла. Если же слуга оказывается предателем и восстает против хозяина, он получает заслуженное наказание. Первейший долг преданного рыцаря заключается в его повиновении Повелителю. Если же он отказывается от выполнения долга или восстает против своего Повелителя, что случается с ним? Он карается за нарушение клятвы. Ведь даже соламнийцы наказывают таких рыцарей, не правда ли, Герард?

«Уж она-то верный слуга, — уныло подумал Герард. — Верный рыцарь. И это делает ее очень опасной. Возможно, она самый опасный человек, когда-либо живший на Кринне».

Впрочем, несмотря на всю убедительность слов Мины, в ее логике имелся какой-то изъян. Герард чувствовал его, однако не мог понять, в чем именно он заключается. Вероятно, причиной тому являлись янтарные глаза Повелительницы Ночи: пока Герард в них смотрел, он был просто не в силах рассуждать здраво.

Мина мягко улыбнулась ему. Поскольку Герард молчал, она решила, что победа осталась за ней, и снова обратилась к Одиле:

— Отрекись от веры в Единого Бога, и тогда ты сможешь уйти.

— Ты же знаешь, что я не могу, — ответила та.

— В таком случае преданный служитель Единого Бога останется здесь для выполнения своего долга. Иди спать, Одила. Уже поздно. Тебе нужно отдохнуть, ибо завтра нас ждет тяжелый день. Мы должны как следует подготовиться к битве, которая приведет к падению Оплота.

Соламнийка кивнула и направилась к себе.

— Одила! — не удержавшись, крикнул Герард, но она даже не оглянулась.

Мина наблюдала за ее уходом, а затем повернулась к Герарду.

— Узрим ли мы тебя в своих рядах во время нашего триумфального входа в Оплот, Герард? Или тебя зовет другой долг? Если так, то ты можешь идти. Да пребудет на тебе благословение мое и Единого Бога.

«Она знает! — понял Герард. — Знает, что я шпион, и все же ничего не предпринимает. Даже предлагает уйти... Но почему? Почему Мина не арестовала меня? И не пытала? И не убила?» И вдруг ему захотелось, чтобы она сделала это. О, Герард вовсе не горел желанием расстаться с жизнью! Просто смерть пугала его гораздо меньше, чем неожиданно пришедшая ему в голову мысль, что он стал марионеткой в руках Мины. Да-да, она позволяла соламнийцу считать себя великим умником, который якобы действует исключительно по собственной воле, в то время как на самом деле он невольно помогал Единому Богу.

— Я поеду с вами, — мрачно заявил Герард и зашагал к дверям.

На ступеньках Храма он остановился, вглядываясь в темноту, и сказал нарочито громким голосом: «Я иду домой! Так что постарайся не отставать, ладно?»

Войдя в комнату, Герард зажег свечу, подошел к столу и в течение некоторого времени смотрел на свое донесение Совету Рыцарей. Он открыл футляр и достал оттуда бумажку, подробно излагавшую его план разгрома армии Мины. Медленно, с суровым видом, он разорвал ее в мелкие клочья, а затем скормил их, один за другим, пламени свечи.

15. Хромой и слепой

На следующий день армия Повелительницы Ночи выступила из Соланта. Исключение составляла лишь небольшая часть войска, оставленная Миной в городе, который она не переставала считать враждебным. Впрочем, эта враждебность, могла быть и мифом, если судить по количеству горожан, пришедших проводить Мину: люди желали своей любимице всяческих успехов и вручали ей подарки в таком количестве, что они целиком заполнили бы янтарный саркофаг, разреши Мина класть их туда. Однако она велела раздать полученные дары бедным — во славу Единого Бога. Верующие плакали и благословляли ее имя.

Герард также готов был расплакаться, но по другой причине. Всю ночь он провел, пытаясь решить, что ему делать: вернуться к своим или остаться. Наконец он принял твердое решение задержаться в рядах вражеской армии и вместе с нею отправиться в Оплот: он не мог бросить Одилу.

Девушка ехала в повозке вместе с телом Золотой Луны, заключенным в янтарный саркофаг, и двумя чародеями, заточенными в тюрьму из собственных мертвых тел. Наблюдая за жалкими ходячими трупами, Герард снова и снова удивлялся, как это он не догадался об истинном состоянии магов, когда увидел их в тюрьме, — ведь такие вытаращенные глаза и отсутствующий взгляд могли быть только у мертвецов!

Одила даже не взглянула на Герарда, когда ее повозка с грохотом проехала мимо него. Зато Галдар так и впился в рыцаря своими злобными темными глазками. Впрочем, тот ничуть не расстроился. Напротив, враждебность минотавра искренне утешила Герарда, руководствовавшегося теперь очень простой логикой: если его пребывание здесь так бесило Галдара, значит, оно работало против Мины, а следовательно, было выгодно соламнийцам.

Рыцарь пристроился в самом хвосте колонны, подальше от Повелительницы Ночи.

В воротах его лошадь едва не затоптала двух нищих. Бедняги отчаянно барахтались на земле, пытаясь поскорее выбраться из-под копыт.

— Простите, я не хотел, — крикнул Герард, натягивая поводья. — Надеюсь, никто из вас не ранен?

Один из нищих оказался пожилым человеком с седыми волосами и такой же седой бородой. Его лицо, изборожденное морщинами, потемнело от солнца и ветра, зато глаза казались необычайно живыми и имели яркий голубой цвет новорожденной стали. Он хромал, опираясь на посох, однако никакая хромота не могла скрыть в нем выправки военного человека. На армейское прошлое указывала и одежда, которая когда-то явно была униформой.

Другой нищий был слепым: на глазах у него лежала черная повязка. Он шел, опираясь рукой о плечо бородача. Его седые волосы поблескивали серебром, однако в целом он выглядел совсем еще молодым.

Слепец повернул голову на звук голоса Герарда.

— Нет, господин, — неприветливо ответил первый нищий. — Вы всего лишь напугали нас, вот и все.

— Куда направляется эта армия? — спросил второй.

— В Оплот, — сообщил Герард. — Послушайте моего совета, не ходите в Храм Единого Бога. Возможно, вы действительно получите там исцеление, только я сомневаюсь, что оно стоит той цены, которую вам придется за него заплатить.

Бросив каждому из них по несколько монет, Герард пришпорил лошадь и вскоре исчез в клубах пыли, поднятой уходившей армией.

Жители Соланта наблюдали за Миной, пока она не исчезла из виду, а затем вернулись в город, показавшийся им после ее ухода пустым и унылым.

— Мина выехала на завоевание Оплота, — сказал нищий слепец.

— Это подтверждает информацию, полученную нами прошлым вечером, — отозвался хромой. — Куда бы мы ни пошли, мы везде слышим одно и то же: Мина идет на Оплот. Теперь, по крайней мере, твое любопытство удовлетворено?

— Да, Рейзор.

— Интересно, надолго ли, — пробормотал хромой. Он швырнул монетки Герарда под ноги своему спутнику. — Больше никаких подаяний! Меня сроду никто так не унижал.

— Тем не менее, насколько ты мог заметить, этот презренный облик позволяет нам ходить там, где мы хотим, и говорить со всеми без исключения — и с вором, и с рыцарем, и с благородным господином, — мягко возразил Мирроар. — Никто даже не догадывается о нашей истинной сущности. Однако возникает вопрос: что нам делать дальше? Может, имеет смысл встретиться с Миной прямо сейчас?

— И что ты ей скажешь? — насмешливо спросил Рейзор и вдруг заблеял противным голосом: — «Куда, куда вы удалили моих драконов золотых?»

Мирроар молчал. Ему не понравилось то, насколько близок синий дракон к его самым сокровенным мыслям.

— Нет уж, лучше повременим, — решительно заявил Рейзор. — И встретимся с Миной в Оплоте.

— Другими словами, ты предлагаешь подождать до тех пор, пока Оплот не падет к ногам твоей Владычицы, — холодно уточнил Мирроар.

— А разве может быть по-другому? Или слепой и одинокий серебряный дракон надеется остановить ее? — язвительно поинтересовался Рейзор.

— Но ты ведь в любом случае намереваешься тащить меня в Оплот — такого слепого и одинокого.

— Не переживай, я позабочусь о твоей безопасности. Скай говорил мне, что ты способен на гораздо большее, чем может показаться со стороны. Поэтому я собираюсь присутствовать при вашем с Миной разговоре.

— Тогда тебе лучше подобрать деньги, ибо они нам понадобятся, — сказал Мирроар. — Увечный облик, который столь хорошо работал на нас все это время, поможет нам и в Оплоте. Кто еще может безбоязненно заговорить с Миной, как не двое несчастных бедняг, жаждущих чудесного исцеления?

Мирроар не мог видеть выражение лица Рейзора, но очень хорошо представлял его себе: поначалу в нем, конечно, сквозило презрение, но потом синий дракон осознал, что слепой прав, и презрительная гримаса сразу превратилась в мрачную маску.

Мирроар не ошибся: вскоре он действительно услышал позвякивание монет, с явным раздражением поднимаемых с земли.

— Кажется, тебя это забавляет, — заметил Рейзор.

— Ага, — ядовито согласился Мирроар. — Даже не припомню, когда я так веселился в последний раз.

16. Неожиданная встреча

Подобно тому как ветер поднимает листву и кружит ее в воздухе, а потом швыряет на землю, вихрь времени выбросил наконец из своей воронки гнома и кендера, и они, словно листья, полетели вниз. К слову сказать, Тассельхоф в своей цветастой одежде и впрямь походил на листик.

Конундруму пришлось гораздо хуже, ибо неудачное приземление вызвало у него остановку дыхания и нарушило ровный ритм сердцебиения. Впрочем, эти неприятности временно лишили гнома возможности истошно вопить, что было весьма кстати, если учесть, в каком месте оказались путешественники.

Конечно, они не сразу догадались, куда перенес их магический артефакт. Поначалу Тас понял лишь, что он еще ни разу здесь не был. Кендер стоял (а гном лежал) в коридоре, выложенном черными плитами, которые зловеще поблескивали в тусклом свете факелов.

Там было очень, очень тихо, и, как Тассельхоф ни старался, он так и не смог уловить ни единого звука. Сам он тоже не издавал ни единого звука и, помогая Конундруму подняться на ноги, знаком попросил его о том же: проведя большую часть своей жизни в различных авантюрах, Тас повидал великое множество всевозможных коридоров, а потому мгновенно определил нынешний как место, в котором не следует привлекать к себе внимание.

— Гоблины! — ужаснулся Конундрум.

— Нет тут никаких гоблинов, — постарался утешить его Тассельхоф и, едва лишь гном начал успокаиваться, добавил: — Похоже, здесь таится кое-что пострашнее.

— О чем это ты? — ахнул Конундрум, в отчаянии хватаясь за голову. — Страшнее, чем гоблины? Да что же может быть страшнее гоблинов?! Где мы вообще находимся?

— Ну, на свете существует множество вещей пострашнее гоблинов, — ответил Тас после некоторого размышления. — Драконы, например. Или дракониды. Или совомедведи. Я когда-нибудь рассказывал тебе историю о моем дядюшке Пружине и совомедведе? Эта история началась...

И сразу закончилась, когда Конундрум сжал кулак и изо всей силы ударил Таса в область солнечного сплетения.

— Совомедведи! Кому интересно слушать про совомедведей или твоих придурковатых родственников? Да я могу такого порассказать о своем кузене Стронции Девяностом, что у тебя со страху волосы дыбом встанут, а потом с корнями выпадут! А теперь объясни-ка, зачем ты притащил нас сюда и где мы все-таки находимся!

— Никуда я нас не притаскивал, — раздраженно сказал Тассельхоф; сильный и неожиданный удар заставил его ощутить не только боль, но и обиду. — Нас доставило сюда устройство. И я знаю об этом месте не больше тебя. Мне... тихо! Я слышу чьи-то шаги.

Если вы очутились во тьме, в мрачном коридоре, и услышали, что кто-то приближается, непременно разглядите его прежде, чем он увидит вас. Так дядюшка Пружина всегда учил Тассельхофа, и кендер давно уже убедился в справедливости этого правила. По крайней мере, оно предусматривало возможность неожиданно выскочить из темноты и ошеломить идущего.

Тас схватил Конундрума за воротник рубашки и затащил его за колонну.

По коридору шел человек. Он был одет во все черное и потому почти не выделялся на фоне общего мрака и черных мраморных стен. Тассельхоф впервые смог хоть сколько-нибудь рассмотреть незнакомца, когда тот проходил под факелом. Правда, блеклый оранжевый свет позволял увидеть лишь общие очертания фигуры, однако у Тассельхофа все же возникло странное чувство (может, оно было последствием удара?), что он знает человека в черном. Да-да, во всем облике мужчины — и в его медленной, раскачивающейся походке, и в его манере тяжело опираться на посох, и в самом посохе, источавшем мягкий белый свет, — во всем этом было что-то до боли знакомое.

— Рейстлин! — с благоговением выдохнул Тас.

Он уже собрался крикнуть во весь голос, а потом с гиканьем выбежать навстречу своему старому другу, которого в течение долгого времени считал мертвым, и крепко обнять его, но тут ему на плечо опустилась рука и тихий голос шепнул:

— Нет. Пусть он пройдет.

— Но ведь Рейстлин мой друг, — возразил Тассельхоф. — Я обиделся на него всего лишь раз, когда он убил другого моего друга. Кстати, тоже гнома.

Конундрум широко раскрыл глаза и вцепился в кендера.

— А твой друг... часом, у него не вошло в привычку... ну, у-у-б-бивать гномов?

Тассельхоф не услышал этого вопроса. Он пристально смотрел на Конундрума: одной рукой тот держал его за рукав, а другой — за полу рубашки, и, насколько знал Непоседа, третьей руки у гнома не было. Тем не менее непонятно откуда взялась еще какая-то рука, и она крепко сжимала его плечо. Тас обернулся, надеясь рассмотреть таинственного незнакомца, но из-за густой тени, отбрасываемой колонной, увидел лишь кромешную тьму. Тогда он повернулся в другую сторону, но и там не обнаружил никакой руки. Вернее, он просто не увидел ее, хотя ощущал ее тяжесть на своем плече.

Найдя все это в высшей степени странным, Тассельхоф снова взглянул на Рейстлина. Он давно его знал и не мог не признать, что маг не всегда хорошо обращался с кендерами. И потом, Рейстлин действительно убивал гномов. По крайней мере одного-то он точно убил. И в день убийства на нем были такие же черные одежды...

Да, иногда гном доводил Непоседу до белого каления. Однако кендер совсем не желал ему смерти, а посему решил, что ради Конундрума он не станет выскакивать из своего укрытия и сжимать Рейстлина в объятиях.

Маг прошел в двух шагах от колонны, за которой они стояли. К счастью, Конундрум совершенно онемел от страха, а Тассельхоф просто заставил себя сидеть тихо, хотя лишь ушедшие Боги знали, чего это ему стоило. Впрочем, некоторую награду за примерное поведение он все же получил — таинственная рука одобрительно похлопала его по плечу. Ее по-прежнему не было видно, и, откровенно говоря, подобное обстоятельство совсем не нравилось кендеру.

Казалось, Рейстлин с головой ушел в свои мысли. Он двигался медленно и как-то неуверенно, низко опустив голову. Внезапно у него начался приступ кашля, да такой сильный, что маг вынужден был прислониться к стене. Вскоре он начал давиться, и лицо его смертельно побледнело, а на губах выступила кровь. Тас не на шутку встревожился: Рейстлин мучился кашлем и раньше, но так тяжело — никогда.

— Карамон готовил для него специальный чай, — произнес Тассельхоф, подавшись вперед.

Невидимая рука втащила кендера обратно. Рейстлин поднял голову, и его золотистые глаза засверкали в свете факелов. Он в тревоге посмотрел по сторонам.

— Кто это сказал? — спросил он шепотом. — Кто произнес имя Карамона? Кто, я спрашиваю?

Рука вцепилась в плечо Тассельхофа. Впрочем, в подобном предостережении уже не было необходимости: Рейстлин выглядел настолько странно, а выражение его лица было столь ужасным, что кендер твердо решил хранить молчание.

— Никого, — сказал Рейстлин, справившись наконец со своим удушающим кашлем. — Мне показалось. — Он вытер лицо краем черного бархатного рукава и зловеще улыбнулся. — Возможно, это говорила моя нечистая совесть. Карамон мертв. Все они мертвы — утонули в Кровавом море. О, какими потрясенными они выглядели! И как изумились тому, что я не захотел смиренно разделить их долю...

Собравшись с силами, Рейстлин оторвался от стены и оперся на посох, однако остался стоять на месте. Вероятно, он еще не оправился от приступа и решил немного отдохнуть.

— Я и сейчас вижу выражение лица Карамона. Я слышу его плач. — Рейстлнн изменил голос, заговорив через нос: — Но... Рейст... — Он поскрежетал зубами и снова недобро улыбнулся. — И Танис, лицемерный святоша. Из-за недозволенной любви к моей сестре он предал своих друзей, и у него еще хватило наглости обвинить меня в вероломстве! Я помню всех — Золотую Луну, Речного Ветра, Таниса и Карамона с их телячьими глазами. — Рейстлин снова закривлялся: — Спаси хотя бы брата! — И уже собственным голосом закончил свой страшный монолог: — Спасти? Для чего? Все равно его амбиции не ведут дальше постели драгоценной возлюбленной. Всю жизнь он камнем висел на моей шее. Спасти! Вы с тем же успехом могли бы выпустить меня из тюрьмы, но при этом навесить мне на руки и на ноги побольше кандалов...

Он медленно пошел по коридору.

— Ты знаешь, Конундрум, — прошептал Тассельхоф, — я назвал Рейстлина другом, но любить его не всегда просто. Иногда я даже не уверен, что он стоит таких усилий. Рейстлин говорит о Карамоне и о других, утонувших в Кровавом море, но ведь они не утонули. Я знаю правду. Мне рассказал ее Карамон. И Рейстлин тоже знает правду — он ведь уже видел всех, кого считал погибшими. Тем не менее они для него все еще остаются утонувшими. Значит, ему известна не вся правда. Похоже, Рейстлин находится где-то между временем, когда считает их погибшими, и временем, в котором он уже знает, что они все-таки живы. Выходит, — взволнованно продолжал Тассельхоф, — я нашел другую часть прошлого.

Услыхав это словесное излияние, Конундрум испуганно посмотрел на кендера и отодвинулся на несколько шагов назад.

— Ты ведь не встречался с моим кузеном Стронцием Девяностым, правда?

Только Непоседа собрался сказать, что не имел такого удовольствия, как в коридоре раздался звук шагов. Они принадлежали не магу — весь производимый им шум сводился к периодическому покашливанию и шелесту одежд. Нет, эти шаги были грозными и решительными и порождали невероятный грохот.

Невидимая рука втащила Тассельхофа еще глубже в тень и крепко стиснула его плечо, словно давая наказ сидеть очень тихо, а гном, вымуштрованный инстинктом самосохранения, и сам так вжался в стену, что теперь вполне мог сойти за наскальный рисунок какого-то первобытного племени.

Вошедший человек сразу наполнил коридор шумом, движением и жизнью. Он был высок и мускулист и облачен в тяжелые кованые доспехи. В руке он нес рогатый шлем Повелителя Драконов, а сбоку у него бряцал огромный меч. Он шел быстро и целеустремленно, не глядя по сторонам, и Рейстлину пришлось прижаться к колонне, дабы не оказаться растоптанным.

Повелитель Драконов бросил на мага небрежный взгляд. Тот поклонился, и великан продолжил свой путь. Маг тоже собирался пойти дальше, однако Повелитель вдруг остановился.

— Маджере, — прогремел его голос.

Рейстлин обернулся.

— Да, господин Ариакас.

— Нравится ли тебе у нас в Нераке? Ты доволен предоставленным жильем?

— Да, господин. Оно вполне соответствует моим скромным нуждам, — ответил маг. Из голубого навершия посоха начал струиться мягкий свет. — Благодарю за беспокойство.

Великан нахмурился. Ответ Рейстлина казался весьма учтивым, как того и требовало обращение к Повелителю Драконов, но, хотя Ариакас и не любил придираться к кому бы то ни было по мелочам, сейчас он не смог не заметить злобной нотки в резком голосе мага. Впрочем, Повелитель счел ниже своего достоинства говорить об этом Рейстлину.

— Твоя сестра Китиара просила меня хорошо обращаться с тобой, — сухо сообщил он. — Ты должен быть благодарным ей за то положение, которое занимаешь здесь.

— О, я благоговею перед своей сестрой, — заверил его Рейстлин.

— А передо мной еще больше, — ухмыльнулся Ариакас.

— Конечно, — подтвердил Рейстлин, кланяясь.

Ариакасу все-таки не удалось скрыть своего недовольства.

— Ты хладнокровен. Обычно люди ежатся от страха, когда я говорю с ними. А тебя ничего не впечатляет?

— А должно, Повелитель? — спросил Рейстлин.

— Именем нашей Владычицы, — вскричал Ариакас, хватаясь за рукоять меча, — мне следовало бы снести твою голову за подобный вопрос!

— Можете попробовать, господин. — Рейстлин снова поклонился, на этот раз ниже, чем прежде. — Простите меня, я не имел в виду ничего оскорбительного. Конечно, я нахожу вас весьма впечатляющим. И ваш город тоже. Но моя впечатлительность еще не означает моей трусости. Вы ведь и сами не любите трусов. Не так ли, Повелитель?

— Да, — согласился Ариакас. Он пристально посмотрел на Рейстлина. — Ты прав. Я не люблю трусов.

— Я мог бы заставить вас восхищаться мною, — заметил Рейстлин.

Некоторое время Ариакас изучал мага внимательным взглядом, а потом неожиданно расхохотался, и смех этот был поистине ужасающим — он пронесся по коридору, словно ураган, насмерть перепугав гнома и совершенно оглушив Тассельхофа. Рейстлин покачнулся, однако сумел удержаться на ногах.

— И тем не менее я не восхищаюсь тобой, маг, — сказал Повелитель, успокаиваясь. — Но, возможно, когда-нибудь буду — когда ты докажешь мне свою пригодность.

Продолжая посмеиваться, он двинулся дальше по коридору.

После того как его шаги стихли и меж мраморных колонн снова воцарилась тишина, Рейстлин негромко произнес:

— Когда-нибудь — когда я докажу свою пригодность — ты будешь не восхищаться мною, Повелитель. Ты будешь бояться меня!

Рейстлин повернулся и ушел. Тассельхоф тоже повернулся, чтобы посмотреть наконец, кто же все это время держал его за плечо. И тут он снова повернулся, а потом еще раз, и еще, и еще...

Книга вторая

1. Совет Богов

Боги Кринна собрались на совет, как делали уже много раз с момента похищения у них мира. Боги Света стояли напротив Богов Тьмы подобно тому, как день стоит против ночи, а между ними находились Боги Равновесия. Дети Богов держались отдельной группой.

До исчезновения Кринна подобные собрания были редкостью и созывались только в тех случаях, когда требовалось усмирить разбушевавшихся или ободрить удрученных.

Один за другим Боги выходили вперед и рассказывали о своих напрасных поисках. Все они предприняли множество странствий в попытке напасть на след пропавшего мира, однако эти долгие и опасные путешествия по чужим измерениям так и не увенчались успехом. Даже всевидящему Зивилину, существовавшему всегда и везде, не удалось найти утраченное. Он видел путь, изначально предназначенный Кринну и его обитателям, но сейчас по нему бродили лишь призраки несостоявшегося будущего. Боги находились на грани отчаяния.

Когда все собравшиеся высказались, к ним в лучах ослепительного света сошел Паладайн.

— Я принес вам радостные вести, — сказал он. — Я слышал голос, взывавший ко мне. Молитва одной из дочерей мира долетела до небес, и музыка ее голоса ласкала мой слух. Жители Кринна нуждаются в нас, ибо, как мы и подозревали, им теперь единовластно правит Такхизис.

— И где же она прячет Кринн? — спросил Саргоннас. Из всех Богов Тьмы он больше других пылал гневом и жаждой мести — Такхизис была его супругой, и после ее бегства он чувствовал себя преданным дважды. — Скажи нам, и мы немедленно отправимся туда, чтобы вернуть похищенное и сурово наказать похитительницу.

— Этого я не знаю, — ответил Паладайн. — Голос Золотой Луны прервался. Смерть забрала ее душу, и теперь она находится в рабстве у Такхизис. Но мы по крайней мере знаем, что мир все-таки не погиб, а значит, нам нужно продолжать поиски.

Тут слово взял Нутари — Бог Черной Магии и Тьмы, облаченный в черные одежды. Его лицо, напоминавшее ущербную луну, было белее воска.

— Ко мне явилась душа. Она просит выслушать ее.

— И ты считаешь, мы должны это сделать? — спросил Паладайн.

— Да, — ответил Нутари.

— Я тоже, — выступила вперед Лунитари в своих алых одеждах.

— И я, — поддержал их серебристый Солинари.

— Хорошо, — согласился Паладайн. — Пригласите просительницу.

В небесный чертог вошла душа, и Паладайн сразу нахмурился. Впрочем, как и большинство других Богов. Некогда обладатель этой души сам попытался стать Богом, а подобной дерзости не прощал ни один из бессмертных.

— Рейстлин Маджере не может сказать того, что я хотел бы услышать, — прорычал Саргоннас, собираясь уйти.

Остальные выразили бурное согласие с его словами. Все, кроме одной Богини.

— Я думаю, мы не должны отвергать обратившуюся к нам душу, — возразила Мишакаль.

Боги обернулись и посмотрели на нее в изумлении — Мишакаль являлась супругой Паладайна, Богиней Исцеления и Утешения, и ей лучше чем кому-либо другому были известны боль, страдания и печаль, на которые этот человек обрек тех, кто любил его и верил ему.

— Маджере искупил свои грехи, — продолжала Мишакаль, — и получил прощение.

— Тогда почему же его душа не присоединилась к душам других умерших? — требовательно вопросил Саргоннас. — И зачем он прибыл сюда? Не для того ли, чтобы воспользоваться нашей слабостью?

— Почему твоя душа находится здесь, Маджере? — строго спросил Паладайн. — И когда ты обрел способность свободно передвигаться?

— Дело в том, что я утратил часть своей души, — ответил Рейстлин, глядя Паладайну прямо в глаза. — Я говорю о своем брате. Я пришел в этот мир вместе с ним и не хочу уходить один. По моей вине наши жизненные пути разошлись, однако теперь я собираюсь сделать все от меня зависящее, чтобы хотя бы в смерти мы стали неразлучны.

— Твоя верность родственным узам похвальна, — сухо сказал Паладайн, — хотя и проснулась она с явным опозданием. Но я не понимаю, какое дело привело тебя к нам.

— Я нашел Кринн, — ответил Рейстлин.

Саргоннас презрительно захрипел. Остальные Боги недоуменно воззрились на Рейстлина.

— Ты тоже слышал молитву Золотой Луны? — поинтересовался Паладайн.

— Нет, — покачал головой Рейстлин. — Но ведь от меня и не ожидали подобной чувствительности, не так ли? Я слышал кое-что другое — голос, читавший магические заклинания. Я сразу узнал как сами слова, так и того, кто их произносил, а именно — кендера Тассельхофа Непоседу.

— Невозможно, — возразил Паладайн. — Тассельхоф Непоседа мертв.

— Он и мертв, и не мертв, но об этом позже, — пробормотал Рейстлин. — На сегодняшний день его судьба не вполне ясна. — Маг повернулся к Зивилину. — Куда должна была отправиться душа Тассельхофа после смерти?

— К его другу Флинту Огненному Горну, — с готовностью ответил Зивилин.

— И сейчас дух кендера действительно находится там? Или гном все еще пребывает в одиночестве?

Зивилин немного поколебался, потом сказал:

— Флинт пока один.

— Жаль, что ты не заметил этого раньше, — рыкнул Саргоннас на Зивилина и снова повернулся к Рейстлину. — Допустим, чертов кендер жив. Но для чего ему понадобилось произносить магические заклинания? Я никогда не любил магов, однако до сих пор у вас по крайней мере хватало ума держать кендеров подальше от магии. Твоя история звучит для меня как полнейший бред!

— Что касается заклинаний, — спокойно ответил Рейстлин, словно не заметив грубости Бога-минотавра, — то им кендера научил его друг Фисбен, вручая ему устройство для перемещений во времени.

Боги Тьмы подняли ужасный шум. Боги Света замерли в напряженном молчании.

— Но ведь всем известен трактат, согласно которому ни одна из рас Серой Драгоценности не должна получать возможности путешествовать во времени! — возмутилась Лунитари. — Фисбен должен был по крайней мере посоветоваться с нами!

— На самом деле это я дал кендеру артефакт, — улыбнулся Паладайн. — Он очень хотел попасть на похороны Карамона Маджере. Непоседа совершенно справедливо полагал, что умрет задолго до своего друга, а потому попросил у меня устройство, дабы переместиться в будущее и выступить с прощальной речью на похоронах Карамона. Я просто не мог не помочь кендеру — ведь его стремление было таким благородным!

— Тебе лучше известно, насколько правильно ты поступил, о Великий, — заметил Рейстлин. — Я же могу утверждать лишь то, что Тассельхоф действительно отправился в будущее, но по дороге, естественно, задержался, в результате чего опоздал на похороны. Тогда он решил вернуться и попробовать еще раз. О том, что произошло после, сейчас можно только гадать, однако, хорошо зная кендера, я смело могу сделать кое-какие предположения.

Одно событие стало стремительно наслаиваться на другое. Вскоре кендер совсем забыл о цели своего путешествия и вспомнил о ней, лишь угодив под пяту Хаоса. За несколько мгновений до своей гибели он успел привести артефакт в действие, и тот перенес его в будущее. Вернее, в изменившееся будущее, которое и оказалось новой реальностью Кринна. Так, совершенно случайно, кендер обнаружил похищенный мир. А я обнаружил кендера.

В течение длительного времени никто не мог вымолвить ни слова. Боги Магии смотрели друг на друга и, судя по выражению их лиц, думали об одном и том же.

— Перенеси нас туда немедленно! — потребовал Гилеан, Хранитель Книги Знаний.

— Я бы на вашем месте повременил, — предостерег Рейстлин. — Сейчас Владычица Тьмы очень сильна. И потом, она давно уже подготовилась к встрече с вами. Можете в этом даже не сомневаться. Как и в том, что никому из вас не удалось бы оттуда вернуться.

Из груди Саргоннаса вырвался хриплый крик, и эхо разнесло его по небесам. Остальные Боги прореагировали на слова мага по-разному: одни выглядели хмурыми и недоверчивыми, другие — серьезными и чрезвычайно встревоженными.

— И это еще не все, — продолжал Рейстлин. — Люди уверены, что вы бросили их именно в тот момент, когда они больше всего нуждались в вашей помощи, и теперь очень немногие обрадуются вашему возвращению в мир.

— Мой народ знает, что я никогда не покинул бы его! — вскричал Саргоннас, сжав кулаки.

Рейстлин поклонился, но ничего не ответил. Он не сводил глаз с хранившего молчание Паладайна.

— В твоих словах, безусловно, есть доля истины, — заговорил наконец Светоносный Бог. — Мы ведь помним, как жители Кринна изменили свое отношение к нам после Катаклизма. Две сотни лет понадобилось, чтобы растопить лед обиды в их сердцах. Такхизис тоже это помнит и весьма умело использует гнев и недоверие смертных против нас. Мы должны действовать медленно и крайне осторожно.

— Я мог бы предложить план, — сказал Рейстлин.

Он подробно изложил свою идею. Боги слушали его с большим вниманием. Когда маг закончил, Паладайн спросил:

— Ну, и каково ваше мнение?

— Мы одобряем это, — в один голос ответили Боги Магии.

— А я нет, — рявкнул Саргоннас.

Остальные Боги ничего не ответили.

Паладайн обвел их грустным взглядом.

— У вас нет в запасе вечности на размышления и дискуссии. Собственно говоря, у вас нет ни единой секунды. Неужели вы сами не чувствуете опасности?

— От кендера? — засмеялся Саргоннас.

— Да, от кендера, — раздался голос Нутари. — Ибо его несостоявшаяся смерть зависла во времени и пространстве.

Солинари подхватил слова двоюродного брата, заговорив с ним в унисон:

— Если кендер умрет не в своем времени и пространстве, он не сможет победить Хаос, и тогда Отец Всего и Ничего вернется к жизни, чтобы погубить и нас, и весь мир.

— Кендера нужно найти и отправить в момент его гибели, — решительно добавила Лунитари. — Он должен встретиться с Хаосом, иначе всему живому придет конец.

Наконец три голоса, звучавшие как один, умолкли.

Рейстлин огляделся.

— Я полагаю, мне можно уйти?

Саргоннас что-то прорычал, но не ответил ничего определенного. Другие Боги вопросительно посмотрели на Паладайна. Тот кивнул.

— Тогда я прощаюсь с вами, — сказал Рейстлин.

Когда маг ушел, Саргоннас обрушился на Паладайна.

— Ты делаешь глупость за глупостью! — обвинил он Светоносного Бога. — Сначала даешь могущественный артефакт в руки кендеру, потом посылаешь этого лукавого мага сразиться с Такхизис... Если мы потерпим поражение, оно будет на твоей совести!

— Ничто, сделанное во имя любви, не может быть глупостью, — возразил Паладайн. — Да, мы встретились со смертельной опасностью, но зато теперь у нас появилась надежда. — Он повернулся к Зивилину. — Что ты видишь?

— Ничего, — ответил Вездесущий. — Ничего, кроме тьмы.

2. Дети пустыни

Нигде не встречая ни ненастной погоды, ни человеческого сопротивления, войско Повелительницы Ночи быстро двигалось на восток. Впереди летели синие драконы, обеспечивавшие ему рекогносцировку и надежную охрану.

Жители мест, через которые пролегал маршрут победоносной армии, дрожали от страха. Многие из них бежали в горы. Те же, кто не имел такой возможности, приготовились к самому худшему. Однако их опасения оказались напрасными. Воины Мины не грабили ферм и деревень. Они щедро платили за то, что могли бы просто отобрать, а встречая бедняков, даже делились с ними собственными припасами. Ни один замок или особняк не был разрушен. И повсюду Мина рассказывала людям о Едином Боге. Она разговаривала с высокородными господами и простолюдинами, крестьянами и фермерами, кузнецами и трактирщиками, жестянщиками и бродячими музыкантами, мужчинами и женщинами. Во имя Единого Бога Мина исцеляла больных, кормила голодных и утешала отчаявшихся. А главное, она несла им весть о том, что старые Боги сбежали, бросив свой народ на растерзание чужеземным драконам, в то время как новый Бог явился в мир, дабы позаботиться о его покинутых обитателях.

Одила теперь почти все время находилась рядом с Миной. Она не принимала никакого участия в проповедях, зато очень внимательно слушала их, то и дело прикасаясь к медальону, висевшему у нее на шее. Определенно, он больше не причинял ей боли.

Герард ехал в хвосте, стараясь держаться как можно дальше от минотавра, ни на шаг не отходившего от Мины. У рыцаря возникло странное ощущение, что Галдар получил приказ не трогать его. Тем не менее расслабляться было нельзя — ведь всегда оставалась вероятность «несчастного случая». Например, никто не обвинил бы минотавра в том, что ночью Герарду под одеяло заползла ядовитая змея или что над головой у рыцаря обломилась ветка дерева. Пару раз Герард виделся с Галдаром и, едва взглянув ему в глаза, окончательно понял, что не ошибся: до сих пор он ходил по земле лишь благодаря тому, что этого хотела Мина.

Увы, пребывание в конце обоза означало постоянное соседство с саркофагом Золотой Луны и телами двух чародеев. «Скорее мертвые, нежели живые», — думал Герард всякий раз, когда смотрел на магов. А смотрел он на них довольно часто. И не потому, что хотел этого. На самом деле соламнийцу был отвратителен вид трупов, сидевших на краю повозки и неестественно дергавшихся на каждом ухабе. Они вызывали у Герарда приступ тошноты, и рыцарь уже неоднократно давал себе клятву больше не оборачиваться в их сторону, однако по прошествии некоторого времени неизменно нарушал ее.

Армия Повелительницы Ночи стремительно приближалась к Оплоту, оставляя позади не залитые кровью пепелища, а восторженные толпы новообращенных верующих. Они бросали под ноги завоевателям венки и громко славили Единого Бога.

Параллельно войску Мины, всего в нескольких милях от него, на восток двигался еще один отряд. Правда, гораздо медленнее, поскольку его переход был не так хорошо организован, а земля, по которой он шел, отнюдь не отличалась гостеприимством, — солнце, так ласково согревавшее Мину, в те же самые часы беспощадно жгло эльфов из Квалинести, пробивавшихся через Пыльные Равнины к своим родственникам сильванестийцам.

Каждый день Гилтас благословлял Скитальца и его людей, ибо без их помощи ни один эльф не выбрался бы из этих мест живым. Жители Равнин дали беженцам материалы для сооружения укрытий и одежду, спасавшую от дневной жары и ночного холода. Они также поделились с квалинестийцами едой, хотя Гилтас сильно сомневался в том, что в пустыне могли быть ее излишки. Он даже поинтересовался у хозяев, не нанесет ли столь щедрый жест удара по их собственному рациону, но получил в ответ такие обиженные взгляды, что сразу прикусил язык. Скиталец и его товарищи вызвались проводить эльфов. Правда, в отличие от своих подданных, король прекрасно понимал, что при этом Скиталец преследовал двоякую цель. Первая ее часть была действительно благородной — помочь эльфам добраться до старой Королевской Дороги. Вторая — убедиться в самом факте их ухода.

Надев широкие штаны и просторные туники, квалинестийцы стали похожими на Жителей Равнин. Головы беженцев покрывали накидки, защищавшие их лица от горячего песка и ветра. Дети природы, приученные уважать ее, эльфы быстро приспособились к существованию в пустыне. Конечно, они никогда не смогли бы полюбить это место, однако начали по-своему понимать его.

Жители Равнин были явно встревожены тем, как скоро незваные гости привыкли к их суровой земле. Гилтас заметил это и теперь всеми силами старался развеять опасения проводников, постоянно напоминая им о том, что, глядя на бесконечные мили мертвых красных скал, эльфы видят в них не красоту, так восхищавшую детей пустыни, а напоминание о неизбежности смерти.

Однажды ранним утром беженцы остановились в очередном оазисе. Здесь им предстояло переждать наступавший день, спасаясь от жары и набираясь сил для заключительного этапа своего изнурительного путешествия. Эльфы разбили лагерь, поставили часовых и легли спать.

Гилтас тоже попытался уснуть. Он чувствовал себя очень уставшим после долгой ходьбы, но сон почему-то не шел к нему. Вместо сна его посетил новый приступ депрессии. Нет, Гилтас не мечтал избавиться от ответственности за свой народ. Он просто не мог без страха думать о проблемах, стоявших перед квалинестийцами, — в частности о том, как их встретят в Сильванести.

Стараясь не разбудить спавшую жену, Гилтас тихонько вылез из-под одеяла и вышел из-под навеса. Он поднял глаза к небу и увидел там мириады звезд. Король был потрясен и даже напуган: он никогда, не видел столько звезд сразу! Более того — он даже не подозревал об их истинном количестве! Гилтас стоял и вглядывался в ночное небо, словно завороженный, когда к нему подошел Скиталец.

— Ты должен отдохнуть, — сказал он.

В тоне Скитальца не было ничего, что указывало бы на желание просто немного побеседовать. Скорее его слова прозвучали как приказ.

Сын Золотой Луны нисколько не изменился со дня первой встречи с Гилтасом. Внешне хладнокровный и невозмутимый, он произносил лишь те слова, которые не мог заменить соответствующими жестами. Его лицо напоминало камень Равнин с заостренными углами и темными складками морщин. Скиталец не любил смеяться. Правда, иногда он улыбался, но эта улыбка появлялась лишь в его темных глазах.

Гилтас покачал головой.

— Тело мое хочет спать, но разум не дает ему покоя.

— Возможно, тебе мешают уснуть голоса, — предположил Скиталец.

— Голоса пустыни? — встрепенулся Гилтас. — Я знаю, что они существуют, но сам ни разу не слышал.

— А я различаю их и сейчас, — признался Житель Равнин. — До меня доносятся вздохи ветра, гуляющего меж скал, и шепот струящихся песков... И у безмолвия ночи есть свой голос. Мы называем его голосом звезд. Вы не можете видеть столько звезд оттуда, где вы живете, — вам мешают облака и ветви вековых деревьев. Здесь же, — Скиталец указал рукой на испещренное сверкавшими точками небо, которое простиралось до самого горизонта, — звезды свободны, и песня их летит, не зная преград.

— Я тоже слышу вздохи ветра, но для меня они звучат как стоны умирающего. И все же, — добавил эльфийский король, окинув округу взглядом, — теперь, когда мы прошагали не одну милю по твоей пустыне, я вынужден признать, что в ее ночи есть своя красота. Звезды здесь так близки, и их так много... Наверное, я смог бы услышать их песню, — он передернул плечами, — если бы не чувствовал себя таким маленьким и незначительным по сравнению с ними.

— Так вот в чем заключается истинная причина твоего беспокойства, Гилтас, — понял Скиталец. — Вы, эльфы, являетесь полновластными хозяевами земли, на которой живете. В ваших садах растут орхидеи и розы — растут просто потому, что вам так хочется. А моей землей управлять нельзя. Она никогда не покорится. Ей нет дела до наших желаний и прихотей, и она не сделает для нас ничего, кроме одного: ее суровые скалы всегда будут стоять на этом месте. Ваша нежная родина постоянно меняется: деревья умирают, леса горят, реки пересыхают. Пустыня же вечна. Наш дом существует от основания мира и пребудет до скончания веков. Чувство уверенности — вот главный дар Пыльных Равнин своим детям.

— Мы тоже думали, что наш мир никогда не изменится, — тихо сказал Гилтас. — Но жестоко ошиблись. Я желаю тебе лучшей судьбы.

Король вернулся под навес и вновь забрался под одеяло. Львица не проснулась, однако это не помешало ей почувствовать возвращение мужа и крепко обнять его обеими руками. Гилтас лежал и слушал биение ее сердца, пока сон наконец не смежил его веки.

А Скиталец меж тем все смотрел на ночное небо, думая о словах молодого эльфа, и впервые в жизни знакомая с детских лет песня звезд вдруг показалась сыну пустыни холодной и непонятной...

Медленно, но упорно беженцы продолжали свой путь. Однажды утром Львица разбудила Гилтаса.

— В чем дело? — спросил он, вскакивая. — Что случилось?

— На этот раз ничего, — улыбнулась королева, тряхнув пышными золотыми кудрями. Она глубоко вдохнула. — Ты ничего не чувствуешь?

— Песок, — ответил Гилтас, потирая свой забитый им нос. — А что? До тебя донесся какой-то запах?

— Вода! — воскликнула Львица. — Не грязные лужи оазисов, а чистая, бурная, холодная вода! Где-то поблизости находится река. — Глаза королевы наполнились слезами, и голос ее дрогнул. — Мы сделали это, муж мой! Мы пересекли Пыльные Равнины!

Львица не ошиблась: они действительно вышли к реке, только весьма необычной, и теперь, стоя на берегу, в нерешительности смотрели на красную как кровь воду. Жители Равнин пытались убедить эльфов, что вода эта чистая, а красный цвет она получила от скал, через которые так долго пробивалась; однако эльфы продолжали сомневаться. Конец их колебаниям положили дети: устав ждать разрешения со стороны старших, они с радостными криками начали бросаться в прибрежные волны, пенившиеся у корней огромных ив и тополей, и вскоре уже весь эльфийский отряд смеялся, брызгался и резвился в красных водах реки Торат.

— Здесь мы расстанемся, — сказал Скиталец. — Вы можете перейти реку в этом месте. Недалеко отсюда находится Королевская Дорога. Она приведет вас в Сильванести. Торат течет вдоль нее на протяжении многих миль, так что жажда вам не грозит. С едой проблем тоже не будет — кругом полно фруктовых деревьев. — Он протянул Гилтасу руку. — Я желаю тебе удачи. Надеюсь, конец твоего путешествия окажется благополучным. И хочу, чтобы однажды ты все-таки услышал песню звезд.

— Пусть она вовек не смолкнет и для тебя, друг мой, — ответил король, крепко сжимая руку Скитальца. — Мой народ...

Гилтас умолк, поскольку Житель Равнин больше не слушал его: попрощавшись, он присоединился к своим товарищам и повел их обратно в пустыню.

— Странный народ, — заметила Львица. — Они грубы, суровы и влюблены в мертвые красные скалы. Я не могу понять этих людей, но восхищаюсь ими до глубины души.

— Я тоже. Они спасли наши жизни. Благодаря Скитальцу и его товарищам квалинестийская нация не исчезла с лица земли, и мне очень хочется верить, что им никогда не придется пожалеть о своей доброте.

— А разве такое может случиться? — вздрогнула Львица.

— Не знаю, любимая, — вздохнул Гилтас. — Просто какое-то странное ощущение...

Он повернулся и направился к воде. Львица проводила его встревоженным взглядом.

3. Ложь

Эльхана Звездный Ветер находилась одна в укрытии, созданном для нее несколькими эльфами, у которых еще оставались кое-какие магические способности — по крайней мере достаточные для того, чтобы приказать деревьям соорудить убежище для изгнанной эльфийской королевы. Впрочем, эльфы могли бы обойтись и без магии: едва лес, всегда любивший своих жителей, завидел Эльхану печальной и изнемогавшей от усталости, он и сам поспешил на помощь: опустившиеся до земли ветви скрыли королеву от постороннего взора, их листья тесно переплелись, образовав надежную защиту от дождя и ветра, трава легла мягким ковром, превратившись в постель, а птицы начали сладко петь, смягчая телесную и душевную боль Эльханы.

Это была горячая пора в жизни королевы, возглавившей сильванестийцев в партизанской войне против Рыцарей Тьмы. Эльфы отбивали у нераканцев военнопленных, атаковали суда с припасами и совершали дерзкие набеги на город, спасая своих приговоренных к смерти собратьев.

Сегодняшний вечер стал одним из самых спокойных в бурной жизни Эльханы. Эльфы, находившиеся под ее командованием, уже поужинали и теперь укладывались спать. На некоторое время никто не нуждался в королеве, не требовал от нее решений, которые будут стоить эльфам новых жертв. А жертв было так много, что Эльхане начал раз за разом сниться один и тот же сон: она тонула, захлебываясь в кровавой реке, и, казалось, единственным способом покончить с этим кошмаром было прекратить борьбу и пойти на дно.

Можно было сказать (и некоторые эльфы говорили), что Рыцари Тьмы оказали королеве услугу. Еще совсем недавно Эльхана считалась падшим эльфом, изгнанным с родины за то, что призывала сильванестийцев примириться с их родственниками — эльфами из Квалинести и за дерзкую попытку объединить два враждующих королевства путем брака с квалинестийцем. А потом наступили суровые времена испытаний, и сильванестийцы приняли Эльхану обратно. Приказ об изгнании был официально отменен Главами Семейств, сумевшими остаться в живых после того, как Рыцари Тьмы стали полновластными хозяевами Сильваноста. Народ Эльханы вновь раскрыл ей свои объятия. Сильванестийцы преклоняли перед ней колени, сокрушаясь из-за былого «непонимания», и громко восклицали: «Спаси нас, королева Эльхана!» — словно это не они некоторое время назад пытались погубить ее.

Самар был в ярости, гневаясь и на королеву, и на эльфов. Сильванеш отверг мать, впустил в город врагов, и вскоре сильванестийцы присягнули на верность предводительнице Рыцарей Тьмы, девушке по имени Мина. Эльфов предупреждали о коварстве Повелительницы Ночи, но, ослепленные чудесами, творимыми ею во имя Единого Бога, они и слышать ничего не желали. Самар делал все возможное и невозможное, дабы убедить эльфов, что только дураки могли доверять человеку — с чудесами или без. Однако они не обращали никакого внимания ни на его предостережения, ни на чьи-либо еще. Тем сильнее было их изумление, когда, обосновавшись в эльфийской столице, Рыцари Тьмы вдруг принялись за ее хозяев, начав строить лагеря для военнопленных и тюрьмы для гражданских и убивать всех, кто пытался им противостоять.

Самар не мог скрыть мрачной радости, видя, с каким почтением Сильванеш и его люди стали наконец относиться к Эльхане, остававшейся верной сильванестийцам даже после того, как они ее предали. Зато куда меньше Самара обрадовала реакция самой королевы, великодушно простившей всех и вся, — он хотел бы видеть эльфов ползающими у нее в ногах и со слезами на глазах умоляющими ее о милости.

«Я не могу наказать их, Самар, — сказала ему Эльхана, едва вернувшись на родину, которую теперь нужно было отвоевывать у нераканцев. — И ты знаешь почему».

Он действительно знал почему: все, что делала Эльхана, она делала ради своего сына — короля Сильванести. Весьма недостойного сына, по мнению Самара. Это на нем лежала ответственность за то, что Рыцари Тьмы вошли в Сильваност. И именно он, поддавшись чарам Мины, стал главной причиной поражения сильванестийцев.

Тем не менее эльфы обожали Сильванеша, по-прежнему считали его своим королем и только ради него последовали за Эльханой.

Из-за Сильванеша Самару пришлось оставить королеву в самое страшное за всю историю Сильванести время и рыскать по всему Ансалону в поисках молодого короля: Сильванеш сбежал от Самара и других эльфов, когда они, рискуя собственными жизнями, явились, чтобы увести его подальше от нераканцев. Это было известно лишь немногим, поскольку Эльхана упорно отказывалась обнародовать столь горькую правду. Эльфы, бывшие рядом с Сильванешем в ночь его исчезновения, знали всю историю от начала до конца, но королева обратилась к ним с просьбой хранить молчание, и, бесконечно преданные ей, они согласились.

Теперь Эльхана всем говорила, что ее сын тяжело болен и будет находиться в полном уединении до тех пор, пока полностью не поправится. В глубине же души она надеялась на его скорое возвращение. «Сильванеш просто переживает тяжелый период, — уверяла она Самара. — Он справится с этой влюбленностью и вспомнит обо мне и о своем народе».

Однако мудрый советник придерживался другого мнения. Он рассказал Эльхане о следах лошадиных копыт, обнаруженных на месте бегства Сильванеша. У сильванестийцев не было лошадей. Значит, короля унес специально посланный за ним скакун, и уж явно не для того, чтобы спустя некоторое время юный эльф вернулся обратно.

Поначалу Эльхана отмахивалась от подобных доводов и даже запретила Самару напоминать ей о них. Но дни летели, а от Сильванеша не приходило никаких вестей, и в конце концов королеве оставалось лишь, скрепив сердце, признать правоту своего советника.

Со дня отъезда Самара прошло уже много недель, и в течение всего этого времени Эльхана притворялась, что больной Сильванеш находился рядом с ней. Она даже соорудила специальный шалаш и регулярно наведывалась в него — якобы для того, чтобы навестить сына. Королева сидела на пустой постели и разговаривала с Сильванешем, словно он действительно был там. Она так и не смогла окончательно смириться с мыслью, что больше никогда не увидит свое дитя. Нет, Сильванеш обязательно придет! Придет и увидит ее, сидящую у изголовья его кровати и улыбающуюся, как будто он никуда и не исчезал.

Уединившись в своем укрытии, она уже в сотый раз перечитывала последнее донесение Самара, доставленное ястребом. Это краткое послание (Самар не любил сорить словами) несло радость и печаль волновавшейся матери и смятение и отчаяние королеве.

«Мне удалось напасть на след Сильванеша. Король сел на корабль в Абанасинии и отплыл на север в Соламнию. Прибыв туда, он отправился в Солант на поиски Мины, но она уже успела выступить во главе своей армии на восток. Сильванеш последовал за ней.

Я слышал и другие новости. Город Квалиност полностью разрушен. Теперь на его месте находится мертвое озеро. Рыцари Тьмы захватывают и делят между собой квалинестийские земли. Ходят слухи, что многим квалинестийцам, в том числе и сыну Лораны Гилтасу, удалось бежать, но куда — неизвестно. Я узнал от одного из выживших, что Лорана пала в битве, как и многие другие эльфы, торбардинские гномы и люди, сражавшиеся на их стороне. Они умерли как герои.

Злобная драконица Берилл погибла.

Иду по следам вашего сына. Напишу, как только смогу.

Ваш преданный слуга Самар».

Эльхана помолилась за души погибших героев. Она обращалась к старым Богам — Богам, которые ушли и не могли слышать ее. Королева знала это, но тем не менее молитва принесла ей облегчение. Она также попросила о милости для беженцев из Квалинести, искренне надеясь, что им действительно удалось спастись. А затем забота о сыне вытеснила все прочие мысли из ее головы.

«Какое заклятие наложила на тебя Повелительница Ночи, сын мой? — шептала она, рассеянно теребя пергамент с донесением Самара. — Чем околдовала?»

В это время кто-то позвал ее снаружи. Голос принадлежал одной из личных стражниц королевы — эльфийке, служившей ей в течение многих лет и прошедшей вместе с ней через многие трудности и опасности. Она всегда славилась своей выдержкой и хладнокровием, а потому Эльхана не на шутку встревожилась, заслышав в ее голосе дрожь. Все мыслимые и немыслимые страхи разом обрушились на королеву, и ей стоило большого труда взять себя в руки и притвориться спокойной. Сунув пергамент за вырез рубашки, она вышла из укрытия и увидела незнакомого эльфа.

А впрочем, незнакомого ли? Или просто забытого? Эльхана пристально посмотрела на пришельца и вдруг поняла, что знает его. Знает и черты лица, и печальные глаза, в которых читалось бремя ответственности — такой же, как у нее. Вот только она никак не могла вспомнить, где же видела все это прежде. Возможно, ее сбивало с толку странное одеяние гостя — на нем были длинные и просторные одежды варваров, населявших пустыню.

Эльхана вопросительно взглянула на стражницу.

— Его нашли разведчики, моя королева, — пояснила та. — Он назвался переодетым квалинестийцем и попросил устроить ему встречу с вами. Уверяет, что знаком с вашим супругом Портиосом. Похоже, этот малый не лжет. Во всяком случае, он явился сюда без оружия.

— Я знаю вас, — сказала Эльхана, — но не могу вспомнить. Простите.

— Ваши сомнения вполне естественны. Ведь нас разделяет немало прожитых лет и пройденных дорог. И все же, — голос загадочного посетителя вдруг потеплел, — я помню вас, великая сильванестийка, так несправедливо осужденная своим народом...

Эльхана радостно вскрикнула. Через секунду она крепко сжимала пришельца в объятиях — за себя и за ту, что уже никогда не могла этого сделать.

Наконец, поцеловав причудливо одетого гостя еще раз, Эльхана отступила на шаг, чтобы разглядеть его получше.

— Кажется, пройденные пути меняют нас больше, чем годы! Гилтас из рода Солостарана, я счастлива видеть вас живым и здоровым, ибо мы слышали о трагедии, приключившейся с народом Квалинести. До последней минуты я надеялась, что это просто ложные слухи, однако боль и печаль, застывшие на вашем лице, говорят об обратном.

— Если дошедшие до вас слухи касались смерти моей матери и разрушения Квалиноста, то это правда, — вздохнул Гилтас.

— Я так скорблю, Гилтас! — воскликнула Эльхана, крепко сжимая его руку. — Пожалуйста, входите и будьте как дома. Судя по вашему виду, вы провели не одну неделю в изнурительном путешествии. Я сейчас же велю принести вам еду и воду.

Король последовал за Эльханой в укрытие. Он угостился предложенной едой, хотя сделал это скорее из вежливости, чем из чувства голода. Зато воду Гилтас пил с наслаждением — долго и много — и никак не мог напиться.

— Вы даже не догадываетесь, каким сокровищем можем оказаться обычная пресная вода, — засмеялся он и посмотрел вокруг. — Но когда же я увижу моего двоюродного брата Сильванеша? Мы ведь с ним еще ни разу не встречались. Одно время поговаривали, что он был убит, и мой народ очень переживал. Я хочу поскорее обнять кузена!

— Сожалею, Гилтас, но Сильванеш тяжело болен. Его жестоко избили Рыцари Тьмы при захвате Сильваноста. Мой сын лишь чудом избежал смерти, и теперь врачи категорически запрещают ему вставать и общаться даже с самыми близкими друзьями.

Королева так часто повторяла свою ложь, что уже могла произнести ее на одном дыхании, глядя собеседнику прямо в глаза, и при этом ни разу не запнуться.

Гилтас поверил ей. По его лицу пробежала тень.

— Мне очень жаль. Я искренне желаю Сильванешу скорейшего выздоровления.

Эльхана улыбнулась и поспешила сменить тему разговора.

— Вы проделали долгий и опасный путь. Чем могу служить, племянник? Могу ли я называть вас так? Ведь на самом деле я прихожусь вам родственницей только благодаря браку с вашим дядей.

— Это было бы честью для меня. Теперь вы — вся моя семья. Вы и Сильванеш.

Глаза Эльханы наполнились слезами: Гилтас не знал, что после бегства Сильванеша он сам был для нее семьей. Королева взяла квалинестийца за руку и внимательно посмотрела на него. Гилтас удивительно походил на отца, воспоминание о котором сразу согрело душу Эльханы. Время ее знакомства с Танисом Полуэльфом пришлось на тяжелую пору борьбы и испытаний, однако оба они сумели одолеть все невзгоды и обрести желанный мир для своих народов. Пусть даже и ненадолго.

— Я пришел к вам с огромной просьбой, тетя Эльхана, — сказал Гилтас. Он уверенно посмотрел ей в глаза. — Приютите мой народ!

Эльхана взглянула на него в недоумении.

Гилтас указал на запад.

— В трех днях езды отсюда, у границы королевства, тысяча беженцев из Квалинести ожидает вашего разрешения ступить на сильванестийскую землю. Наша столица разрушена. Наша страна оккупирована врагом. Нам не под силу сражаться с ним. Когда-нибудь, — он гордо поднял голову, — мы вернемся, чтобы выгнать Рыцарей Тьмы из Квалинести и вернуть себе нашу землю. Но этот день наступит не сегодня. — Голос Гилтаса поник. — И даже не завтра. Мой народ прошел через страшную пустыню Пыльных Равнин, откуда ни один эльф не выбрался бы живым без помощи местных жителей. Мы плачем от усталости и отчаяния. Наши дети смотрят на нас в поисках утешения, а мы, несчастные изгнанники, не можем дать им его. И сейчас смиренно просим вас приютить остатки квалинестийской нации на вашей земле.

Слезы, долго сдерживаемые Эльханой, внезапно хлынули из ее глаз безудержным потоком.

— Вы плачете о нас, — потупился король. — Я никогда не побеспокоил бы вас, будь у меня другой выход.

— Я плачу обо всех эльфах, Гилтас, — ответила Эльхана. — Вашему народу пришлось бежать из Квалинести, а мой вынужден сражаться за свою землю с оружием в руках. Вы не найдете мира и безопасности в сильванестийских лесах, ибо они стали ареной битвы за само наше существование. Вы ведь не знали этого, когда отправлялись сюда, не правда ли?

Однако Гилтас кивнул.

— Знали? — изумленно подняла брови Эльхана.

— Да, — подтвердил он. — Меня предупреждали о вашей беде Жители Равнин. Но я надеялся, что они преувеличивали...

— Напрасно. Люди пустыни прозорливы и немногословны. Они не стали бы пугать вас пустыми слухами... Хорошо, я обрисую в двух словах наше положение, а вы уж сами решайте, присоединяться к нам или нет.

Гилтас хотел что-то спросить, но Эльхана подняла руку, перебивая его.

— Слушайте меня очень внимательно, племянник. — Она помолчала, словно внутри нее шла какая-то внутренняя борьба, потом сказала: — Вы все равно узнали бы о случившемся от моих подданных... Сильванеш был околдован девушкой Миной, предводительницей Рыцарей Тьмы. И он далеко не единственный сильванестиец, попавший под ее чары. Многие эльфы распевали хвалебные песни в честь Повелительницы Ночи, совершившей множество чудесных исцелений, ибо никто поначалу не догадывался об истинной цене этих чудес. А исчислялась она не в монетах, Гилтас. Счет шел на души эльфов, которых Единый Бог решил сделать своими рабами. В нем нет ни капли любви и сострадания! Он — страшный Бог обмана, мести и боли. Эльфы, согласившиеся служить ему, исчезли, и мы понятия не имеем о том, что с ними сталось. Те же, кто отказался преклониться перед Единым Богом, были убиты или обращены в рабство. Наша столица находится под полным контролем Рыцарей Тьмы. Пока их силы не слишком велики, и мой народ еще может скрываться в лесах. Мы сражаемся с захватчиками всеми доступными средствами и уже сумели спасти сотни эльфийских жизней от страданий и смерти. Мы освобождаем пленных из тюрем и нападаем на патрули. Нераканцы так боятся наших лучников, что ни один из них не смеет ступить за пределы городских стен. Однако этого недостаточно. Мы должны отвоевать Сильваност, да только нас слишком мало, а враг тем временем становится все сильнее.

— Значит, наши воины прибыли как раз вовремя, — спокойно сказал Гилтас.

Эльхана опустила глаза.

— Нет. Сильванестийцы всегда относились к вам с презрением. Как же мы можем просить вас теперь отдать свои жизни за нашу страну?

— Вы забываете, — возразил Гилтас, — что у нас больше нет собственной страны. Наш город лежит в руинах. И вот растоптавшая квалинестийские земли нога вторглась на ваши. — Король сжал кулаки. Его глаза вспыхнули. — Нам не терпится покарать Рыцарей Тьмы! Мы объединимся и выгоним их отсюда, а затем совместными усилиями вернем Квалинести! — Гилтас подался вперед, лицо его просветлело. — Разве вы не видите, тетя Эльхана? У наших народов появился шанс залечить старые язвы непонимания.

— Вы так молоды, Гилтас, — покачала головой Эльхана, — и многого не понимаете. А между тем старые язвы часто начинают гноиться, пуская инфекцию по всему телу. Среди сильванестийцев найдется немало тех, кто предпочтет смерть примирению. Я ведь пробовала объединить эльфов, и вы прекрасно знаете, чем это закончилось. Иногда мне кажется, что подобные попытки заранее обречены на провал.

Гилтас был явно смущен ее словами.

Эльхана снова взяла его за руку.

— Хотя я могу и ошибаться. Возможно, ваши молодые глаза видят гораздо больше моих. В любом случае, приведите своих подданных под сень нашего леса. А потом вы сможете обратиться к сильванестийцам и попросить у них разрешения остаться здесь.

— Попросить? Или, может, начать умолять на коленях? — В голосе Гилтаса зазвучали металлические нотки. — Да, мы пришли сюда за помощью, но это вовсе не означает, что мы готовы унижаться перед вами, словно попрошайки.

— Ну, вот видите, — грустно сказала Эльхана, — и вас поразила старая болезнь. Вы поспешили сделать вывод и ошиблись. Вы должны попросить сильванестийцев просто из вежливости. Поверьте, ничего другого я не имела в виду. — Она вздохнула. — Да, воистину мы своими руками погубили нашу молодежь и тем самым лишили себя надежды на лучшее будущее.

— Я знаю, вы беспокоитесь о сыне. Когда он поправится... Тетя Эльхана! — вскричал вдруг встревоженный Гилтас, ибо королева уткнулась лицом в подушку и горько заплакала. — Что случилось? Мне кого-нибудь позвать? Одну из ваших стражниц?

— Нет, Кайрина, — ответила Эльхана разбитым голосом. — Пускай придет Кайрин.

Гилтас понятия не имел, о ком она говорила, но послушно выглянул из укрытия и передал пожелание королевы эльфам, находившимся снаружи. Те немедленно послали за Кайрином. Гилтас вернулся к Эльхане. Он чувствовал себя очень неловко. Ему искренне хотелось утешить ее, но он не знал, как это сделать.

Вскоре в укрытие вошел молодой эльф. Он взглянул сначала на плакавшую Эльхану, затем на Гилтаса, и лицо его вспыхнуло от гнева.

— Кто вы такой? Что...

— Нет, Кайрин! — Эльхана подняла свое заплаканное лицо. — Он ничем меня не обидел. Это мой племянник Гилтас, король Квалинести.

— Прошу прощения, Ваше Величество, — смутился эльф и низко поклонился. — Я не знал. Когда я увидел мою королеву...

— Я все понимаю, — мягко перебил его Гилтас. — Тетя Эльхана, если я ненароком причинил вам боль...

— Скажи ему, Кайрин, — прошептала Эльхана. — Скажи ему правду. Он имеет право услышать ее...

— Ваше Величество, — пробормотал тот, с сомнением косясь на квалинестийца, — вы уверены?

Эльхана устало закрыла глаза.

— Гилтас провел свой народ через пустыню. Они пришли к нам за помощью, поскольку их столица разрушена, а земли Квалинести захвачены Рыцарями Тьмы.

— Благословенный Эли! — воскликнул Кайрин, призывая имя ушедшего Бога Паладайна, или Эли, как называли его эльфы.

— Скажи ему! — всхлипнула королева и отвернулась, закрыв лицо руками.

Кайрин подошел к Гилтасу.

— Ваше Величество, сейчас вы узнаете то, что известно лишь очень немногим, да и те поклялись молчать. Сильванеш не лежит раненый в шалаше. Он сбежал.

— Сбежал? — изумился Гилтас — Откуда и куда? Я не понял, его что, схватили и бросили в тюрьму?

— Да, — ответил Кайрин со скорбью в голосе. — В тюрьму. Только не в такую, о какой вы подумали. Сильванеш находится в духовном плену. Он одержим девушкой из людского племени, предводительницей Рыцарей Тьмы Миной. Мы полагаем, он покинул нас, чтобы присоединиться к ней.

— Вы полагаете... — повторил Гилтас. — Значит, вы все-таки не уверены в этом?

Кайрин беспомощно пожал плечами.

— Мы ничего не можем сказать наверняка. Нам удалось вырвать Сильванеша из лап Рыцарей Тьмы, но по пути домой мы попали во власть магического сна. А когда мы проснулись, короля уже не было рядом. Мы пошли по следам лошадиных копыт, которые обнаружили на земле, однако они оборвались у реки Тон-Талас. Мы долго бродили по берегу реки, но так ничего и не нашли. Словно у этой лошади выросли крылья!

— Я послала на поиски Сильванеша своего самого преданного друга и советника, — заговорила глухим голосом Эльхана. — Мой народ пока ни о чем не догадывается, и я прошу вас не выдавать тайны.

Гилтас был встревожен.

— Я не понимаю. Почему вы держите исчезновение сына в секрете?

Эльхана подняла голову и грустно посмотрела на него.

— Потому что сильванестийцы любят его. Они следуют только за Сильванешем, меня же слушаются лишь из уважения к нему. Я не могу действовать от собственного имени.

— То есть вы принимаете тяжелые решения и ежедневно рискуете жизнью, пока ваш сын, который должен разделить с вами бремя ответственности, бегает за какой-то девицей! — сурово начал Гилтас.

— Не смейте осуждать его! — вспыхнула Эльхана. — Вы ничего не знаете. Да ему столько пришлось вынести! Эта женщина — ведьма. Она околдовала моего сына, и теперь он не ведает, что творит.

— Сильванеш действительно был хорошим королем, пока не встретился с Миной, — вступился Кайрин. — Эльфы любили и уважали его. И он снова станет хорошим королем, когда чары разрушатся.

— Я решила рассказать вам правду, Гилтас, — тихо молвила Эльхана, — ибо вы лучше других знаете, как тяжко бремя власти. Не выдавайте же моей тайны! Притворитесь, что Сильванеш находится здесь. Хотя бы ради меня...

Голос Эльханы дрожал, в глазах стояла немая мольба. Гилтасу искренне хотелось утешить королеву, но Эльхана правильно сказала — у него была своя ноша. А еще он был ответствен перед народом Квалинести.

— Я никогда не лгал квалинестийцам, тетя Эльхана, — покачал головой Гилтас. — И не буду делать этого сейчас. По моему слову эльфы покинули родную землю и пошли за мной через пустыню. Они доверили мне свои жизни и жизни своих детей. Они верят мне, и я не имею права их обманывать. Даже ради вас.

Эльхана вскочила и сжала кулаки.

— Если вы выдадите мою тайну, то разрушите все, чего я добилась с таким трудом. Да мы с тем же успехом могли бы просто сдаться сейчас Рыцарям Тьмы! — Гилтас увидел, что руки ее дрожат. — Дайте мне немного времени, племянник. Вот все, о чем я прошу. Мой сын скоро вернется. Я знаю это!

Гилтас перевел взгляд с нее на Кайрина и долго и внимательно смотрел на молодого эльфа. Тот молчал, но глаза его блестели. Несомненно, в груди у сильванестийца закипал вулкан.

Эльхана заметила колебания Гилтаса.

«Он слишком добр, слишком вежлив и слишком обеспокоен моим горем, чтобы произнести слова, горящие у него на языке, — подумала она. — Ему хотелось бы сказать мне сейчас: «Не заставляйте меня отвечать за чужую вину. Ваш сын предал своих людей. Я не пойду по его стопам»».

Эльхана одновременно и сердилась на Гилтаса, и безмерно гордилась им. Она вдруг почувствовала жгучую зависть к Лоране. Королева Квалинести умерла героической смертью, до последнего вздоха сражаясь за свободу своей родины, и больше не испытывала ни боли, ни отчаяния. А еще она оставила после себя наследника, которым по праву могла гордиться, ибо Гилтас ничем не опозорил ее славное имя.

«Я делала то, что считала правильным, — думала Эльхана. — Почему же все так ужасно обернулось?»

Муж Эльханы Портиос исчез и считался умершим. Единственный сын, ее надежда на будущее, сбежал, оставив мать наедине с этим неопределенным будущим. Королева пыталась свалить вину за случившееся на Мину, околдовавшую Сильванеша, но втайне она понимала, что истинная причина его поступка заключалась совсем в другом: Сильванеш был просто избалован, эгоистичен и обуреваем страстями, а ее любящее сердце не желало ничего замечать. И вот теперь она потеряла не только мужа, но и сына, однако по-прежнему отказывалась признать свое поражение.

Гордость всегда была самой уязвимой чертой ее натуры. Гордость заставила ее страдать после изгнания с родной земли. Гордость взрастила в ней решение в один прекрасный день атаковать щит над Сильванести и силой захватить свою неверную родину. И сейчас гордость же вынуждала ее лгать сильванестийцам.

Самар и Кайрин пытались убедить Эльхану открыть правду, но ее уязвленная гордость — королевская и материнская — не позволяла ей сделать это. Ведь тогда все бы узнали, что она не сумела воспитать собственного сына. Эльфы начали бы жалеть ее, а гордость не выносит жалости. И Эльхана упорно продолжала лгать.

До последнего времени она надеялась, что Сильванеш раскается в своих ошибках, вернется и попросит у нее прощения. И она простила бы его. Теперь же из донесений Самара Эльхана наконец поняла, что Сильванеш ушел навсегда, причем по доброй воле, и если бы даже Самар отыскал короля, то вынужден был бы тащить его домой силком, словно набедокурившего мальчишку.

Эльхана подняла голову и столкнулась с внимательным взглядом Гилтаса. Король Квалинести выглядел серьезным и очень печальным. В тот момент он особенно сильно походил на своего отца — на лице Таниса часто бывало такое же выражение, когда он смотрел на Эльхану в минуты ее внутренней борьбы с собственной гордостью.

— Я буду хранить вашу тайну, тетя Эльхана, — пообещал Гилтас, и по его голосу она сразу поняла, каких усилий ему это стоило. — Столько, сколько смогу.

— Спасибо, Гилтас, — выдохнула она, испытывая одновременно и огромную благодарность к своему великодушному племяннику, и еще больший стыд за необходимость благодарить кого бы то ни было. — Сильванеш обязательно вернется. Он услышит о нашей беде и придет назад. Возможно, он уже в пути.

Она положила руку себе на грудь, на письмо Самара, сообщавшее прямо противоположные известия. Ложь стала такой легкой... Очень легкой!

— Надеюсь, — сухо ответил Гилтас.

Он взял руку Эльханы и почтительно поцеловал ее.

— С вами приключилась такая страшная беда, тетя! А тут еще я со своими проблемами... Но если эти скорбные дни приведут к объединению наших народов, то когда-нибудь мы будем оглядываться на них с улыбкой и говорить, что прожили их не зря.

Эльхана попыталась улыбнуться, но не смогла; силы оставили ее. Гилтас простился с ней и покинул укрытие.

— Иди с ним, — велела она Кайрину. — Проследи за тем, чтобы королю и его народу оказали радушный прием.

— Ваше Величество... — начал было Кайрин.

— Я знаю, что ты собираешься сказать. Не делай этого. Все будет хорошо, вот увидишь.

После того как эльф ушел, Эльхана задумалась о Гилтасе. «Его сердце переполняют прекрасные мечты. Мечты юности. В свое время у меня они тоже были, а теперь от них остались лишь обрывки, напоминающие лохмотья некогда пышной одежды... Пусть твой наряд, сотканный из грез, сидит на тебе лучше, Гилтас, и носится гораздо дольше моего!»

4. Затянувшееся ожидание

У генерала Догаха, командовавшего силами Мины в Сильваносте, были совсем другие проблемы.

Рыцари Тьмы использовали синих драконов для патрулирования с неба сильванестийских лесов. Едва заметив на земле какое-нибудь движение, крылатые разведчики пикировали вниз и своим огненным дыханием испепеляли подозрительный участок. Они видели огромную группу квалинестийских эльфов в пустыне, но приняли их за варваров, гонимых великой драконицей Сейбл. Генерал Догах не знал, что с ними делать, ибо у него не было никаких распоряжений насчет Жителей Равнин. К тому же немногочисленное войско генерала с трудом могло поддерживать порядок даже в эльфийской столице, и Догаху совсем не хотелось начинать войну еще на одном фронте.

Он отправил Мине донесение, в котором подробно излагал сложившуюся ситуацию и спрашивал указаний.

Дракон доставил курьера в Солант, однако выяснилось, что армия Мины уже покинула город и теперь двигалась на Оплот. Лишь спустя сутки полета гонец отыскал Повелительницу Ночи и сразу же поспешил обратно с ответом — сухим и кратким.

«Генералу Догаху.

Это не Жители Равнин. Это квалинестийские беженцы. Уничтожь их.

Во имя Единого Бога.

Мина».

Догах немедленно послал драконов с приказом истребить всех квалинестийцев, но те уже бесследно исчезли. Генерал, услышав эту новость, разразился проклятиями. Исчезновение беженцев означало, что они смогли прорваться в леса Сильванести и теперь находились вне пределов досягаемости. Более того, в рядах эльфов прибавилось воинов, готовых в любую минуту атаковать патрули Рыцарей Тьмы и пускать зажженные стрелы в корабли с припасами. За этими бедами последовали донесения драконов о том, что великаны-людоеды, прогневавшиеся на рыцарей за вторжение на их территорию, стремительно двигаются к северной границе Сильванести с явным намерением захватить часть эльфийских земель в качестве компенсации за потерю своих.

И еще одно обстоятельство тревожило Догаха. Пока Мина находилась рядом, солдаты пребывали под ее колдовским влиянием. Они были ее верными и горячими последователями, которых ничто на свете не могло заставить предать свое дело. Но Мина ушла много недель назад, а солдаты и командовавшие ими рыцари остались одни в чужой и враждебной стране, где за каждым кустом таился враг. Кустов же в Сильванести было немало. Со всех сторон в нераканцев летели стрелы, и даже сама природа воевала на стороне эльфов: корни деревьев хватали непрошеных гостей за ноги, мертвые ветки падали им на головы, а леса заманивали их в чащи, из которых не было пути назад.

За последнюю неделю ни один из кораблей с припасами не сумел пробиться вниз по реке, ибо подобные попытки немедленно пресекались шквалом огня со стороны сильванестийцев. Чтобы спасти свое войско от голодной смерти, Догах перевел его на эльфийскую еду, но сразу понял, что никто из солдат не сможет долго протянуть на диете из травы и листьев. Лишенные мяса, люди стали быстро слабеть, а на охоту в лесу рассчитывать не приходилось.

Эльфы из Сильваноста, поначалу преклонявшиеся перед могущественными Рыцарями Тьмы, начали потихоньку переходить на сторону повстанцев, вынуждая захватчиков передвигаться по городу только группами, и вскоре в воздухе запахло бунтом.

Стремясь укрепить свою пошатнувшуюся власть и хоть чем-то занять умы отчаявшихся солдат, Догах приказал ужесточить контроль за местными жителями и безжалостно расправляться с ними при малейшем подозрении на участие в заговоре против нераканцев.

До сих пор среди людей Догаха не было случаев дезертирства, однако он прекрасно понимал, что солдат удерживает в городе отнюдь не верность долгу — они не бежали просто из страха перед встречей с лесными эльфами.

Теперь же количество этих эльфов увеличилось еще на тысячу, и тихий ропот войска перерос в рев недовольства. Догах больше не мог делать вид, что все идет так, как надо. Более того — он и сам начал сомневаться в успехе всего предприятия, ибо, когда генерал не видел янтарных глаз своей Повелительницы, его вера в нее ослабевала.

Догах отправил Мине новое донесение. В нем он сообщал ей о том, что, несмотря на все старания, ему не удалось поймать квалинестийцев, зато моральный дух его людей основательно пошатнулся, и, если только Мина не сотворит какое-нибудь чудо, он будет вынужден убраться из Сильванести, дабы не стать жертвой назревавшего бунта.

С темной от природы бородой и потемневшим за эти горькие дни лицом, Догах сидел в одиночестве в своем штабе (теперь он не доверял даже собственным телохранителям), пил эльфийское вино, которое находил очень слабым, и ждал ответа от Мины.

Вошедших в лес квалинестийцев сухо приветствовали давно отдалившиеся от них родственники. После обмена поцелуями вежливости хозяева вручили гостям копья и стрелы, говоря промеж себя: «Если они собираются жить на земле Сильванести, так пусть готовятся и защищать ее!»

Впрочем, беженцы только обрадовались своей новой обязанности, поскольку видели в ней возможность отомстить тем, кто захватил их королевство и теперь рвал его на части.

— Когда мы атакуем нераканцев? — спрашивали они с нетерпением.

— Это может случиться в любой день, — отвечали сильванестийцы. — Мы выжидаем удобный момент.

— Удобный момент? — переспросила мужа изумленная Львица, — Интересно, какой именно? Я разговаривала с нашими разведчиками и шпионами: мы значительно превосходим в численности Рыцарей Тьмы, находящихся в городе, а дух их тонет быстрее, чем потерпевший кораблекрушение гном в полном боевом снаряжении. Более удобного момента для атаки и представить нельзя!

Они говорили в укрытии, сооруженном специально для них и являвшем собой хижину, которая была сплетена из ивовых прутьев и располагалась на берегу журчащего ручья. Места в ней было маловато, но Гилтас с женой чувствовали себя гораздо счастливее других эльфов: ведь благодаря положению Гилтаса им все-таки отвели отдельное жилище, в то время как остальным квалинестийцам приходилось спать в гамаках, подвешенных к ветвям деревьев, в старых дуплах, пещерах или же просто на траве под открытым небом. Впрочем, беженцы не жаловались — после перехода через пустыню они только и мечтали о том, чтобы нежиться на замечательно пахнувших сосновых иголках под музыку дождя.

— Ты не сказала ничего нового, по крайней мере для меня, — вздохнул Гилтас. Он снова носил свою обычную одежду — длинную шерстяную рубашку с поясом и штаны зеленого цвета; одеяние жителя пустыни было аккуратно сложено и убрано — Гилтас решил сохранить его на память. — Но только не все так просто, — продолжал он. — Сильванестийцы рассеялись по своим землям. Некоторые из них контролируют реку, не позволяя нераканским кораблям с припасами приближаться к столице. Другие прячутся под стенами самого города, не давая патрулям Рыцарей Тьмы и шагу ступить за его пределы. Однако большинство эльфийского населения сосредоточено вдоль границ Сильванести...

— Но ведь ветер, ястребы и белки издавна служили сильванестийцам гонцами, — возразила Львица. — И если разослать сообщения прямо сейчас, то эльфы подтянутся сюда в течение недели. Тем не менее время идет, а мы ничего не делаем. Просто сидим тут и ждем. Вот только чего?

Гилтас знал ответ, но не мог сказать его жене. Он молчал, и Львица начала горячиться.

— Разве сильванестийцы не в силах предвидеть последствия подобного промедления? Именно из-за него Рыцари Тьмы захватили наши земли во время Войны с Хаосом, и теперь то же самое может случиться с Сильванести. Нам нельзя терять ни одного дня! Это твой кузен Сильванеш тянет с решением? Он молод и, вероятно, многого просто не понимает. Ты должен поговорить с ним, Гилтас, и объяснить ему... — Львица вдруг замолчала и пристально посмотрела на мужа. — В чем дело, Гилтас? С Сильванешем что-то не так?

Гилтас жалобно взглянул на нее.

— Я что — прозрачный? Короли должны быть покрыты тайной.

— Муж мой, — прыснула со смеху Львица, — ты с тем же успехом мог бы прятать свои тайны в хрустальном сосуде, ибо в тебе они становятся достоянием всего мира.

— Дело в том, — выдавил из себя Гилтас, — что Сильванеш не может вести свой народ даже на соревнования по бегу с препятствиями, не говоря уже о битве, ибо его здесь нет. Я обещал Эльхане ничего не говорить, однако с тех пор минуло уже несколько недель. Она должна наконец открыть правду своему народу. Хотя... — Гилтас покачал головой, — боюсь, эта правда причинит больше вреда, чем пользы. Ведь сильванестийцы идут за Эльханой только во имя ее сына. Многие из них все еще не доверяют ей, и если сейчас королева признается эльфам в обмане, она уже никогда не сможет вернуть их доверие.

Львица посмотрела мужу в глаза.

— Но остаешься еще ты, Гилтас.

Теперь настала его очередь смеяться.

— Сильванестийцы презирают меня, дорогая! Они ни за что на свете не согласятся воевать под командованием квалинестийца с примесью человеческой крови!

— Тогда тебе все-таки придется убедить Эльхану повиниться перед ними.

— Я даже не знаю, способна ли она на это. Когда кто-то лжет слишком долго, он и сам перестает отличать ложь от правды.

— Ну и что ты предлагаешь? — возмущенно спросила Львица. — Отсиживаться среди деревьев, пока у нас не вырастут корни? Мы могли бы атаковать Рыцарей Тьмы...

— Нет, — отрезал Гилтас. — Сильванестийцы приютили нас на своей земле, это правда, однако они по-прежнему относятся к нам с подозрением. Некоторые считают, что мы просто хотим заполучить их земли. И если мы атакуем Сильваност...

— Мы атакуем не Сильваност, а находящихся там нераканцев, — поправила его Львица.

— Да. Но вряд ли сильванестийские эльфы смогут заметить эту разницу. Ты и сама должна это понимать.

— Выходит, мы будем сидеть сложа руки?

— Я понятия не имею, что еще можно сделать, — вздохнул Гилтас — Единственный, кому было бы под силу объединить эльфов и повести их за собой, находится в бегах. Теперь у сильванестийцев осталась только собственная королева, лишившаяся их доверия, и чужой король-полукровка.

— Тем не менее рано или поздно им придется сделать выбор, — заметила Львица, — и последовать за избранным правителем.

— Пожалуй. Возникает только один вопрос: куда этот правитель их приведет? — угрюмо поинтересовался Гилтас. — Не к их ли собственной гибели?

Генерал Догах выпил уже несколько бутылок вина.

Его проблемы стремительно возрастали. На днях шестеро солдат, получивших приказ выступить на охрану наиболее важных участков города, наотрез отказались повиноваться. Офицер попытался пригрозить им наказанием, но они жестоко избили его и убежали, надеясь затеряться среди улиц Сильваноста. Догах выслал на их розыски отряд рыцарей, намереваясь вздернуть дезертиров на виселице в назидание остальным, однако выяснилось, что эльфы уже избавили генерала от хлопот: в замок доставили тела всех шестерых беглецов. Судя по внешнему виду, они умерли ужасной смертью. К шее одного из них была прикреплена записка, нацарапанная на Общем: «Подарок Единому Богу».

В ту ночь Догах послал Мине еще одно сообщение, умоляя ее либо прислать в Сильваност подкрепление, либо разрешить его войску покинуть город. Хотя идти ему было все равно некуда — ведь он находился в центре вражеской территории.

Через два дня курьер вернулся с ответом.

«Генералу Догаху.

Держитесь. Помощь уже в пути.

Именем Единого Бога,

Мина».

Увы, подобный ответ не слишком утешил генерала.

Каждый день Догах осторожно поднимался на стены Сильваноста и вглядывался на север, юг, запад и восток. Там были эльфы. Повсюду. Они окружили город, и теперь генерал в любую минуту мог ожидать их атаки. Однако время шло, а эльфы ничего не предпринимали.

5. Зеленый Лабиринт

Тассельхофу Непоседе казалось, что его вытягивают в длину, ширину и при этом еще пытаются вывернуть наизнанку, вследствие чего он испытывал тошноту и сильнейшее головокружение. Когда-то кендер считал простой деревянный пол и обычную твердую землю ничего не значащими вещами, но сейчас он отдал бы все на свете за возможность снова ощутить их под своими ногами. А еще ему очень хотелось, чтобы эти самые ноги перестали наконец притворяться головой и заняли положенное им место внизу туловища.

К счастью, на сей раз кендеру по крайней мере не угрожала опасность оглохнуть, поскольку Конундрум надорвал-таки криком горло и теперь мог производить лишь слабые квакающие звуки.

Тас ни секунды не сомневался в том, что главным виновником его отвратительного состояния является устройство для перемещений во времени, и мрачно гадал про себя, как долго ему еще предстоит лететь, периодически приземляясь в разных временных точках. Он попытался было утешиться тем, что рано или поздно любому путешествию приходит конец, но утешения не почувствовал, ибо тут же вспомнил, что его собственное путешествие должно закончиться под ногой Хаоса.

Такие мысли мучили вращавшегося Тассельхофа, когда вдруг среди них мелькнула одна новая: наверняка тот, кто незримо сжимал его плечо, мог как-то прекратить этот бесконечный полет, сопровождавшийся постоянными кувырканиями в воздухе.

Кендер поклялся, что сделает все возможное и невозможное, чтобы встретиться с обладателем невидимой руки сразу же после очередной посадки, а посему, едва коснувшись земли («о, благословенная земля!»), он вскочил на свои затекшие ноги и поспешил оглядеться. Увы, единственная рука, которую он увидел, принадлежала гному, а никакой другой поблизости не было да и быть не могло, ибо артефакт опустил их посреди выжженного поля, откуда были видны лишь какие-то стеклянные строения, сверкавшие багрянцем и золотом в лучах заходящего солнца. В воздухе чувствовался запах гари, хотя огонь, уничтоживший растительность, был уже потушен. Издали доносились чьи-то голоса и пронзительный плач флейты.

У Тассельхофа появилось смутное ощущение, что он уже бывал здесь раньше. Правда, из-за постоянных прыжков во времени он затруднялся сказать, когда бывал и зачем, но сам вид окрестностей показался ему определенно знакомым.

Кендер решил отправиться на поиски кого-либо и выяснить название местности, но в эту минуту Конундрум взволнованно выдохнул:

— Зеленый Лабиринт!

Тассельхоф посмотрел по сторонам. Да, гном не ошибся. Голое поле, на котором они стояли, — вот все, что осталось от живой изгороди после того, как красные драконы испепелили ее своим огненным дыханием. Стены из тесно переплетенных ветвей были сожжены дотла. Причудливые дорожки, некогда уводившие путников в глубь зарослей, теперь были обнажены, и Тассельхоф мог видеть схему Лабиринта так ясно, словно она была нарисована белой краской на черном фоне земли. Он видел каждый изгиб, каждый поворот, каждый хитрый крюк, заманивающий в тупик. Видел путь к самому сердцу бывших дебрей и выход из них. Впервые Тас получил возможность как следует рассмотреть серебряную лестницу: она вела вверх, в никуда. Однажды кендеру пришлось прыгать с самой ее вершины в пламя и дым, и сейчас при мысли об этом он почувствовал легкий приступ тошноты.

— О боже! — прошептал Конундрум, и Тас вспомнил, что составление плана Лабиринта являлось Целью Всей Жизни гнома.

— Конундрум, — начал было Тас, — я...

— Все как на ладони, — сказал гном.

— Я знаю, — Тас похлопал Конундрума по руке. — И...

— Теперь по нему можно бродить сколько угодно и при этом ни разу не заблудиться.

— Может быть, ты найдешь себе другое занятие, — предложил Тас из лучших побуждений. — Хотя лично я воздержался бы от ремонта магических устройств...

— Идеально! — воскликнул вдруг Конундрум, и его глаза наполнились слезами счастья.

— Что? — изумился Тас. — Что идеально?

— Мне нужен пергамент, бутылка с чернилами и кисточка.

— У меня нет бутылки с чернилами.

Конундрум взглянул на кендера с явным недовольством.

— Тогда какой с тебя толк? Ладно, забудь, — добавил он раздраженно. — Ага! Древесный уголь! Это подойдет.

Гном отпустился на землю, расправил на ней полу своего одеяния и, взяв древесную палочку, начал медленно и аккуратно наносить на него план сгоревшего Лабиринта.

— Так намного легче, — бормотал он себе под нос. — Жаль, что я раньше до этого не додумался.

Тут Тассельхоф почувствовал знакомое прикосновение к левому плечу, и устройство для перемещений во времени засверкало всеми своими драгоценными камнями.

— До свидания, Конундрум! — крикнул Тас, когда белые извилистые дорожки начали кружиться, убегая куда-то вниз.

Гном даже не поднял головы. Он был уже полностью поглощен составлением карты.

6. Странный пассажир

В маленьком порту на юге Восточных Дебрей, с борта судна, только что пересекшего Новое море, сошел на берег странный пассажир, доставивший этим немалое облегчение капитану, который уже давно мечтал избавиться как от него самого, так и от его норовистого коня.

Никому из моряков не удалось даже мельком увидеть лицо незнакомца, поскольку во все время плавания оно было скрыто капюшоном, и в результате среди команды возникло множество толков, в большинстве своем не имевших ничего общего с действительностью. В частности, некоторые думали, что это переодетая женщина, — юнга однажды заметил высунутую из-под плаща руку, показавшуюся ему слишком тонкой и хрупкой для мужчины. Другие приняли незнакомца за чародея — ведь чародей тоже носили одежды с капюшонами и тоже держались особняком. И лишь один моряк полагал, что пассажир является эльфом и лицо прячет просто из осторожности, понимая, что люди не обрадуются подобному соседству.

Матросы только посмеялись над этим мнением, а так как разговор шел за обедом, то все дружно принялись кидаться в автора неудачной версии печеньем. Обиженный, он предложил пари, и остальные радостно согласились в надежде выиграть немного деньжат. Дело, однако, окончилось тем, что к концу плавания разбогател сам инициатор спора: когда порыв ветра откинул капюшон с лица загадочного пассажира, сводившего на берег своего коня, взорам команды действительно предстал эльф.

Никто не поинтересовался, что привело его в эту часть Ансалона. Морякам вообще не было дела до того, откуда и куда он направлялся. Зато им не терпелось как можно скорее с ним расстаться, ибо все они знали о поверье, согласно которому морские эльфы, живущие в водных глубинах, стараются потопить любое судно, перевозящее одного из их наземных собратьев, дабы склонить его остаться жить с ними.

Самому Сильванешу тоже не было никакого дела ни до корабля, ни до членов команды, хотя они и доставили его в пункт назначения прямо-таки с фантастической скоростью благодаря сильному попутному ветру, непрерывно дувшему на север с первого дня их выхода в море, и полному отсутствию штормов (поистине странное обстоятельство для этого времени года!). Тем не менее, как бы быстро ни плыло судно, Сильванешу казалось, что оно двигается медленнее черепахи.

С блаженным чувством он ступил наконец на землю, по которой ходила Мина. Каждый шаг приближал его к любимому лицу и обожаемому голосу. Сильванеш понятия не имел, где искать Мину, но это знал конь. Ее конь, посланный специально за ним. Едва сойдя на берег, Сильванеш вскочил на Сфора, и они полетели так быстро, что эльф даже не успел узнать название порта своей высадки.

Скакун летел на северо-запад. Сильванеш был бы рад не останавливаться ни днем, ни ночью, однако конь был хотя и заколдованным, но все же смертным существом, а потому нуждался в сне и еде. Поначалу эльф горько сожалел о каждой минуте, потраченной на отдых, однако судьба вознаградила его за эту жертву: в первую же ночь король повстречал торговый караван, шедший со стороны Оплота.

Обычно люди избегали эльфов, тем более на ночной дороге, но купцы, видевшие в каждом разумном существе потенциального покупателя, привечали представителей любой расы (за исключением кендеров). Эльфийские монеты были так же хороши, как и любые другие (а иногда намного лучше), а высокородное происхождение Сильванеша было заметно даже сквозь замызганную в дороге одежду, и предприимчивые торговцы поспешили пригласить его к своему огоньку и разделить с ними трапезу. Возмущенный такой фамильярностью, король уже собирался решительно отказаться и снова погрузиться в мечты о янтарных глазах, когда вдруг кто-то произнес имя Мины.

— Дамы и господа, благодарю вас за гостеприимство, — сказал Сильванеш, присаживаясь к огню. Он даже согласился отведать предложенной ему еды, которую потом незаметно выбросил в кусты у себя за спиной.

Король по-прежнему был одет в плащ — тот же самый, что и на корабле, — но сейчас он откинул капюшон, и люди застыли в восхищении перед его юной красотой, сияющими глазами, очаровательной улыбкой и сладким, мелодичным голосом. Увидев, что тарелка эльфа пуста, одна из женщин кинулась наполнять ее.

— Какой худой! — сокрушалась она.

— Вы произнесли имя Мины, — напомнил Сильванеш, стараясь казаться равнодушным, хотя сердце его колотилось, как бешеное. — Я знаю кое-кого с таким же именем. Она, часом, не эльфийка?

Все дружно засмеялись.

— Нет, если только эльфийские девицы не начали носить доспехов, — хмыкнул один из торговцев.

— А я слышал об эльфийке, носившей доспехи! — воскликнул его товарищ, явно большой любитель поспорить. — Она жила во времена Войны Копья. Мой дедушка частенько пел о ней.

— Твой дед был просто старым пьяницей, — вмешался третий. — И не мог знать ни о чем, кроме как о кабаках Устричного. Там-то он и помер.

— Но ведь во время великой Войны действительно существовала эльфийка, которая сражалась с оружием в руках, — вступилась женщина. — Ее звали Лунни-тарри.

— Дорогая, Лунитари была Богиней Магии, — заметила ее подружка. — Только она давным-давно покинула Кринн вместе с остальными Богами, бросив людей на растерзание чужеземным драконам.

— Да нет же, — обиженно возразила та. — Это была Лунни-тарри, и она убила одну из злобных тварей с помощью какого-то гномьего приспособления. Позднее оно получило название «драконий обед», потому что Лунни-тарри вонзила его прямо в глотку дракона. Нам бы пригодилась такая воительница для расправы с новыми монстрами!

— Ну, насколько я знаю, именно этим Мина и собирается заняться, — сказал торговец, пытаясь примирить двух женщин, начавших раздраженно переругиваться между собой.

— Вы ее видели? — Сердце Сильванеша замерло. — Вы видели Мину?

— Нет, но в городе, который мы только что миновали, все только о ней и говорят.

— И где она? — спросил Сильванеш. — Далеко отсюда?

— Мина сейчас движется на Оплот, так что вы не разминетесь. Она ведет туда армию Рыцарей Тьмы, — ответил торговец.

— Не спеши судить о ней, юноша. Мина носит черные доспехи, но, судя по чудесам, которые она творит, сердце ее сделано из чистого золота, — снова заговорила первая женщина.

— Куда бы мы ни пошли, мы повсюду встречаем взрослых и детей, исцеленных ею, — добавил кто-то.

— Она хочет прорвать оборону Оплота, — сообщил один из торговцев, — и освободить порт. Нам больше не придется делать крюк через весь континент, чтобы продать наши товары.

— И вы так спокойно об этом говорите?! — изумился любитель поспорить. — Да ведь в Оплоте находятся Соламнийские Рыцари. Они бьются насмерть, пытаясь отстоять город, а вы желаете победы их главному врагу!

Его слова вызвали оживленный спор. Впрочем, через несколько минут большинство все же решило, что хороша будет та сторона, которая откроет порт для торговцев. Соламнийцы не смогли вырваться из Оплота. Теперь оставалось лишь посмотреть, сможет ли Мина войти в него.

Ужаснувшись при мысли, что предмет его мечтаний собирается подвергнуть себя такой опасности, Сильванеш поспешил прочь. Остаток ночи он пролежал без сна, одолеваемый страхом за жизнь Мины. Она не должна атаковать Оплот! Нужно отговорить ее от этой затеи!

Король поднялся и двинулся дальше с первыми лучами солнца. Ему не нужно было пришпоривать скакуна, ибо Сфор не меньше седока горел желанием как можно скорее увидеть свою хозяйку.

Они летели к ней, и ее имя звучало в цокоте лошадиных копыт и в биении сердца молодого эльфа.

Через несколько дней после встречи с Сильванешем торговый караван прибыл в порт. Оставив мужей обустраивать место для жилья, две подружки поспешили на рынок. Там их остановил пожилой эльф, который слонялся среди лотков и подходил ко всем торговцам и покупателям.