/ / Language: Русский / Genre:sf_fantasy, / Series: Хроники Копья

Драконы Погибшего Солнца

Маргарет Уэйс

Впервые на русском языке, в ореоле славы своих предшественников, к нам приходят «Драконы Погибшего Солнца». Эта книга – блестящее продолжение ставших культовыми «Драконов Летнего Полдня». Более полувека прошло с тех пор, как легендарная Война Копья закончилась победой сил Добра и Света. Тридцать лет миновали со времени кровопролитной битвы с Хаосом, которой закончился Четвёртый Век истории Кринна. Но над народами, населяющими этот волшебный мир, уже нависла тень новой, ещё более ужасной войны. В борьбу с силами Тьмы, опять угрожающими покою и благоденствию Кринна, готовится вступить молодое поколение отважных Героев. Над полем грядущей битвы уже распростёрли свои зловещие крылья ДРАКОНЫ ПОГИБШЕГО СОЛНЦА.

Dragons of a Fallen Sun ru en Ольга Брусова Roland ronaton@gmail.com FB Tools 2005-08-24 http://www.oldmaglib.com Spellcheck – Очень добрый Лёша 76994668-F041-4840-94FF-1C766C65C918 1.0 Драконы Погибшего Солнца Максима Москва 2003 5-94955-015-3

Маргарет Уэйс и Трэйси Хикмэн

Драконы Погибшего Солнца

Песнь Мины

Сомкнутся у цветов

Ресницы лепестков.

Тьма – погляди наверх.

С последним вздохом дня,

Молчание храня,

Усни, любовь, навек.

Клубится мрак внизу.

Но здесь, в ночном лесу,

В сгустившейся тени

Ты, погружаясь в сон,

Возносишься, спасен.

Любовь, навек усни.

Тьма стелется кругом.

Но помнит о другом

Пролившаяся кровь:

Закрывшие глаза

Увидят небеса

Усни, навек, любовь.note 1

1. Песнь Смерти

Гномы называли эху долину Гамашинох — Песнь Смерти. Никто из живых не приходил в нее по своей воле. Сюда гнали лишь злое отчаяние, горькая нужда или жестокий приказ.

Песнь стала слышна еще за несколько часов до того, как они приблизились к заброшенной долине. Эта Песнь не была странной, она была страшной. Слова, едва слышные, почти неразличимые слухом, говорили о смерти и о чем-то худшем, чем смерть. Пелось о предательстве, крушении, страданиях. Песнь была плачем, тоской по тому прекрасному, что помнила душа, – по неземному миру и блаженству, ныне утраченным навсегда.

Едва услышав ее траурные звуки, рыцари натянули поводья, а руки их сами легли на мечи. «Что это?», «Кто там?» – спрашивали они, в замешательстве глядя друг на друга.

Но «там» не было никого. Никого живого. Рыцари посмотрели на командира, который привстал в стременах, чтобы оглядеть высокие утесы, вздымавшиеся по обе стороны дороги.

– Ничего нет, – произнес он наконец. – Это ветер гудит в скалах. Вперед.

Он дал лошади шенкеля и поскакал вперед. Дорога, кружа и петляя, вела через горы, что назывались Властители Судеб. Рыцари поскакали за командиром единым строем, так как для того, чтобы скакать шеренгой, дорога была слишком узка.

– Я слыхал прежде, как воет ветер, – угрюмо заметил один из рыцарей, – но сейчас звучал человеческий голос. Он предостерегал нас. И лучше бы нам его послушаться.

– Чепуха. – Командир отряда Эрнст Магит обернулся в седле, чтобы бросить взгляд на своего помощника и разведчика, шедшего рядом. – Суеверная болтовня! За вами, минотаврами, давно замечено пристрастие к устаревшим обычаям и предрассудкам. Пора войти в современный мир. Боги оставили нас, и я считаю, это к лучшему. Теперь миром правим мы.

Одинокий женский голос, певший Песнь Смерти, теперь сменился устрашающим хором. Мужские, женские, детские голоса сливались в пугающем напеве о бессмысленных потерях и несчастьях, который эхом звенел среди гор. От этих мрачных звуков кони стали упрямиться, нервничать, и, правду сказать, всадники не слишком усердно посылали их вперед.

Конь Магита, прядая ушами и приседая, пятился. Но вот рыцарь вонзил ему в бока шпоры, и благородное животное, наклонив голову, бросилось вперед. Проскакав с полмили, командир понял, что не слышит топота копыт у себя за спиной. Он оглянулся и увидел, что остался на дороге один. Никто из его отряда не последовал за ним.

Взбешенный Магит вернулся к отставшим рыцарям. Оказалось, что половина людей патруля спешилась, а другая едва держалась в седлах. Не только люди, но и лошади казались больными.

– У немых тварей побольше мозгов, чем у некоторых их хозяев, – вполголоса проговорил минотавр, сидя на земле. Лишь немногие из лошадей позволяли минотаврам взнуздать себя, и еще меньшая их часть могла выдержать вес огромных всадников. Рост Галдара вместе с ветвистыми рогами достигал семи футов, и ему приходилось сопровождать отряд пешком, без устали соревнуясь в беге с лошадью командира.

Магит возвышался над людьми своего патруля, держась рукой за луку седла и рассматривая их светло-голубыми, водянистыми, всегда тусклыми глазами. Высокого роста, очень худой, костистый, словно скрученный стальной проволокой, он был много сильней, чем казался. Отличали его жестокость, безупречная (многие говорили – безмозглая) дисциплинированность и полная преданность лишь одному живому существу – Эрнсту Магиту.

– Немедленно по коням и за мной, – холодно проговорил командир отряда, – или я отправлю всех вас к командующему группой. Я обвиню вас в трусости, мятеже и предательстве Замысла. Как вам хорошо известно, наказание за каждое из этих преступлений может быть только одно – смерть.

– Он способен на такое? – шепотом спросил один из тех, кто был совсем недавно посвящен в рыцари и участвовал сейчас в своем первом рейде.

– Не только способен, – сердито пробормотал ветеран, – но и непременно сделает.

Рыцари снова уселись в седла и шпорами послали коней вскачь. Им пришлось объехать минотавра Галдара, который один не трогался с места, стоя посреди дороги.

– Ты осмеливаешься ослушаться моей команды? – гневно выкрикнул Магит. – Советую прежде очень хорошо подумать. Может, ты и пользуешься покровительством Повелителя Ордена Черепа, но вряд ли он сможет спасти тебя, если я объявлю Совету, что ты трус и клятвопреступник.

И, перегнувшись в седле, Магит продолжал с насмешливой доверительностью:

– Насколько мне известно, Галдар, твой хозяин не слишком стремится заступаться за тебя, однорукого минотавра. Один твой вид наполняет его жалостью и насмешкой. Минотавр, опустившийся до положения разведчика! К тому же нам всем хорошо известно, что и разведчиком-то тебя назначили только потому, что хотели хоть что-нибудь для тебя сделать. Иначе им просто пришлось бы отправить тебя пастись вместе с коровами.

Галдар сжал единственную руку в кулак с такой силой, что ногти глубоко впились в ладонь. Ему было хорошо известно, что Магит дразнит его, стремясь спровоцировать на схватку. Именно здесь, где не было свидетелей. Именно здесь, где Магит мог убить искалеченного минотавра, а вернувшись домой, сообщить, что бой был честным и славным. Галдар не слишком ценил жизнь, особенно с той поры, когда потеря руки превратила его из бесстрашного воина в никчемного разведчика. Но будь он проклят, если позволит Эрнсту Магиту убить себя. Не доставит он командиру такого удовольствия.

И минотавр, пожав плечами, прошел вперед, мимо командира, следившего за ним с усмешкой, змеившейся на тонких губах.

Патруль продолжал путь, надеясь достичь места назначения еще до наступления темноты, при дневном свете, если только можно было назвать так эту серую сумрачную полумглу, обдававшую холодом все вокруг. А Песнь Смерти стонала и рыдала. По лицу одного из молодых рекрутов беспрестанно струились слезы. Ветераны скакали сгорбившись, подняв плечи, словно хотели бы зажать уши и не слышать ни звука. Но даже если б они набили уши паклей, даже если б они разорвали себе барабанные перепонки, они бы все равно слышали эту жуткую Песнь.

Песнь Смерти звучала в сердце.

Патруль направлялся в долину, которая называлась Нерака.

В давно прошедшие времена Богиня Такхизис, Владычица Тьмы, заложила в южной части долины Краеугольный Камень, спасенный ею из взорванного Храма Короля-Жреца Истара. Этот Камень стал расти, впитывая в себя все Зло мира, которое давало ему жизнь. И превратился в Храм, огромный и ужасный; Храм великой, пугающей Тьмы.

Такхизис предполагала использовать его для своего возвращения в мир, из которого была изгнана Хумой Победителем Драконов, но путь ей преградили любовь и самопожертвование. Сумев все-таки сохранить свою огромную власть, она бросила мир в войны, которые почти разрушили его. Назначенные ею злобные Повелители, как свора диких псов, дрались даже между собой.

А тем временем появились Герои. Уверовав в себя, они обрели силу устрашить ее, победить и низвергнуть. Храм Такхизис в Нераке был разрушен, взорван ее собственным неукротимым гневом.

Стены Храма взлетели в воздух и дождем черных камней обрушились с небес в тот ужасный день, когда погиб город Нерака. Очищающий огонь поглотил здания проклятого города, сжег его рабовладельческие рынки и загоны для живого товара, его многочисленные караульни, наполняя кривые, путаные, подобные лабиринту, улицы пеплом.

За последующие полсотни лет исчезли последние следы города. Осколки камней Храма покрыли почву южной части долины Нерака, сверху их засыпало пеплом, и долго еще ничто не росло в этой местности. Последние признаки жизни занесло зыбучими песками.

Только черные валуны, останки Храма, оставались в долине. Вид их был ужасен, и даже командир патруля Магит, впервые увидев это зрелище, подумал про себя, что напрасно решил ехать этой дорогой. Он мог бы отправиться кружным путем, но это удлинило бы их путешествие на два дня, а он и так уже опаздывал, задержавшись на несколько дней (вернее, ночей) в городе для того, чтобы ознакомиться с новыми поступлениями в свой излюбленный дом терпимости. Теперь время надо было наверстывать, и он предпочел более короткий путь, пролегавший через южную часть долины.

Возможно, вследствие силы взрыва черная кладка, образовывавшая когда-то внешние стены Храма, приобрела кристаллическую структуру. Сформировавшись из песка, эти валуны не стали ни острыми, ни бесформенными. Это были огромные камни с гладкими, сходящимися под правильными углами гранями, похожие на черные кристаллы кварца, и высота некоторых из них в четыре раза превышала рост человека. Отражение, возникавшее на этих блестящих черных гранях, было столь искаженным и уродливым, что узнать его не представлялось возможным.

Люди из отряда Магита охотно присоединились бы к армии Рыцарей Такхизис, привлеченные как обещаниями богатой добычи и рабов, захваченных в битвах, так и жаждой убийства и грабежа, ненавистью к эльфам, кендерам, гномам, да и ко всем, кто был не похож на них. Эти люди, давно чуждые всякому доброму чувству, с изумлением смотрели на блестящие гладкие поверхности камней, на которых отражались их лица. Ибо эти лица, глядевшие на них со стен, пели страшную Песнь Смерти.

Большинство, вздрогнув, поторопились отвести взгляд и отвернуться. Галдар же принял все меры предосторожности, чтобы даже мельком не увидеть своего отражения. Едва они оказались перед камнями, минотавр почтительно опустил глаза и не поднимал их до тех пор, пока отряд не проехал опасное место. Пусть окружающие назовут это суеверием; Эрнст Магит наверняка именно так и подумает. Самих Богов в этой долине, конечно, не было. Галдар знал, что это невозможно, Богов вынудили уйти с Кринна более тридцати лет назад, но их призраки обитали здесь и поныне, в этом Галдар был уверен.

Эрнст Магит, напротив, не сводил глаз со своего отражения, и именно потому, что в душе его поднимался страх, он заставлял себя не опускать взгляда.

– Я не стану при виде собственной тени пугаться, как корова. – Он со значением глянул в сторону Галдара. «Жвачная» тема была придумана им совсем недавно, и он старался не упускать ни одной возможности использовать столь остроумную идею. – Как корова, понимаешь, минотавр? – И Эрнст Магит оглушительно расхохотался.

Песнь Смерти вплелась в звук человеческого хохота и придала ему свое звучание и тон – мрачный, отрывистый, резавший слух и противоречивший печали остальных голосов хора. Напев стал настолько ужасен, что Магит словно подавился смехом – он замолчал, закашлялся и стих, к немалому облегчению своих людей.

– Вы привели нас сюда, командир, – сказал Галдар. – Мы убедились, что эта часть долины необитаема, здесь не скрываются, замышляя нападение на нас, силы соламнийцев. Можно не сомневаться, что нам отсюда ничто не угрожает, по крайней мере со стороны живых не исходит никакой опасности. Давайте же оставим это место, и побыстрее. Вернемся назад и доложим о том, что видели.

Лошади вступили в южную часть долины с такой неохотой, что некоторым всадникам пришлось опять спешиться, прикрыть им глаза и вести в поводу, словно сквозь горящее здание. Все: и люди, и животные – стремились поскорее убраться отсюда. Лошади отступали к дороге, по которой пришли, рыцари незаметно продвигались в том же направлении.

Эрнст Магит хотел того же. И это стало именно той причиной, по которой он решил остаться. В душе он был невообразимый трус. И сам сознавал это. Всю жизнь он стремился доказать себе, что это не так. Ничего героического совершить ему не удалось. Магит избегал опасностей всеми силами, и в этот патрульный поход он отправился только для того, чтобы не участвовать вместе с другими рыцарями в осаде контролируемого соламнийцами города Оплот. Его любимыми военными действиями были мелкие актерские трюки, не представлявшие для него ни малейшей опасности, но призванные убедить всех в его исключительной храбрости, – например, ночевка в этой проклятой долине.

Магит прищурился со значительным видом и, закинув голову, уставился в бледное небо, заливавшее все вокруг невиданным серо-желтым цветом.

– Сгущаются сумерки, – патетично провозгласил он, – и я не намерен ночевать среди гор. Мы раскинем лагерь здесь и выйдем на рассвете.

Рыцари, пораженные, молча смотрели на своего командира. Внезапно стих ветер. Замолкла Песнь. Когда над долиной повисла тишина, это показалось рыцарям благоприятной переменой, но вскоре они уже были готовы ее проклясть. Тишина легла на них тяжким грузом, она давила на них и разрывала их сердца. Никто не произносил ни слова. Казалось, все ждали, что командир рассмеется и признает, что неудачно пошутил.

Командир патруля слез с лошади:

– Мы остаемся здесь. Поставьте мою палатку у самого высокого из этих камней. Галдар, ты назначаешься дежурным по лагерю. Надеюсь, ты справишься с этой простой задачей?

Слова раздавались в мертвом воздухе неестественно громко, хотя голос командира срывался и дрожал. Дыхание ветра, холодное и острое, пронеслось над долиной, превратив горсть песка в небольшой смерч, который угас неподалеку.

– Вы делаете ошибку, господин, – тихо произнес, почти прошептал Галдар, стараясь не нарушить тишину. – Кто-то не хочет, чтоб мы были здесь.

– Кто это не хочет, Галдар? – насмешливо спросил командир. – Эти камни? – И он похлопал ладонью по черному кристаллическому монолиту. – Ха! Коровьи суеверия! – Голос Магита стал суровым. – Эй, вы! Немедленно спешиться и разбить лагерь! Это приказ.

Эрнст Магит потянулся, изображая усталого воина. Затем наклонился и сделал несколько шагов, разминая ноги. Рыцари, насупленные и недовольные, стали организовывать ночлег: одни распаковывали седельные сумки и устанавливали маленькие двухместные палатки, другие доставали пищу и воду.

С палатками ничего не получилось. Никакими молотками не удавалось загнать металлические колья в каменную почву. Но зато каждый удар вызывал гром эха в горах и возвращался обратно, усиленный в сотни раз, пока не стало казаться, что горы готовы вот-вот обрушиться на небольшой отряд.

Галдар отбросил прочь молоток.

– Что такое, минотавр? – спросил Магит. – Тебе не по силам даже поставить палатку?

– Попробуйте сделать это сами, господин, – буркнул калека.

Остальные тоже опустили молоты и стояли в угрюмом молчании вокруг командира.

Магит побледнел от гнева.

– Можете спать под открытым небом, если вы так тупы! – воскликнул он.

Сам он, конечно, не сделал даже попытки установить палатку на этих камнях. Оглянувшись по сторонам, командир увидел небольшую, неправильной формы площадку, которую образовали четыре невысоких валуна.

– Натяните мою палатку между этими камнями, – приказал он. – По крайней мере один человек будет спать в эту ночь нормально.

Галдар повиновался. Обвязывая веревками основания камней, он все время бормотал про себя заклинание, призванное умилостивить духи неупокоенных мертвецов.

Рыцари попытались было привязать к камням и лошадей, но животные не давались, они шарахались от людей, бешено косясь глазом, вставали на дыбы и лягались, словно в паническом ужасе. Наконец рыцари протянули веревку между двумя валунами и привязали табун к ней. Испуганные кони сбились вместе, беспокойно ржали, брыкались, стараясь держаться от камней как можно дальше.

Пока люди работали, Эрнст Магит достал из седельного вьюка карту и, с грозным видом осмотревшись вокруг себя, с деланной сосредоточенностью, которая, однако, никого не могла обмануть, углубился в ее изучение. На самом деле он не помнил себя от страха, и никакая работа не шла ему на ум.

Длинные тени крались по долине Нерака, нагоняя мрак, хотя на небе еще светились отблески дневного света. Воздух становился горячим, он был уже много теплее, чем когда они входили сюда, но иногда налетавшие порывы холодного ветра пробирали их до костей. О дровах, конечно, никто не стал заботиться, сухой паек был съеден холодным, хоть есть могли далеко не все. Хрустел на зубах песок, каждый глоток казался пригоршней проглоченного пепла. Про еду вскоре забыли; люди продолжали сидеть на земле, оглядываясь и пытаясь хоть что-то разглядеть в темноте. Меч был у каждого наготове. О времени, равно как и о сне, никто даже не думал.

– Хо! Смотрите-ка сюда! – В голосе командира звучала похвальба. – Я отлично сделал, приказав заночевать здесь. – Он указывал на карту и куда-то на запад. – Видите гряду гор вон там? А она ведь не отмечена на карте. Видимо, недавно образовалась. Я непременно привлеку к ней внимание уважаемого Повелителя, и, возможно, она будет названа в мою честь.

Галдар тоже посмотрел на горы, затем, медленно поднявшись на ноги, стал вглядываться в небо на западе. На первый взгляд сгустившаяся на горизонте мгла зловещего сине-серого цвета могла показаться горами, но, присмотревшись как следует, Галдар заметил то, что из-за своей спеси упустил командир отряда. Новоявленная горная гряда росла, росла прямо на глазах. Росла с ужасающей скоростью.

– Господин! – крикнул минотавр. – Это не горы! На нас идет буря!

– Лучше оставайся коровой, чем становиться еще и ослом! – расхохотался Магит. Подобрав осколок черного камня, он стал наносить на карту свое имя, которое должно было впоследствии поразить мир.

– Господин, в молодости я десять лет провел на море, – возразил Галдар, – и знаю, что такое шторм. Хотя ничего подобного этому я никогда прежде не видел.

Теперь уже туча неслась с невообразимой быстротой; угольно-черная в середине, рваная и пылающая по краям, она, как многоглавое чудовище, откусывала вершины гор, поравнявшись с ними, наползала на землю, будто стремилась поглотить ее. Ледяной ветер усилился, он забивал песком глаза и рты, хлопал полотнищем палатки, натягивая его все туже и туже.

Снова послышалось страшное пение, которое рыдало, захлебывалось в отчаянии, стонало, словно от мучительной боли.

Подстегиваемые ветром люди вскочили на ноги.

– Командир! Надо уходить! – проревел Галдар. – Прямо сейчас, пока не разразился шторм!

– Именно. – Теперь Эрнст Магит был бледен и дрожал. – Мы немедленно уходим. Даже не свертывая палатку. Привести мою лошадь.

Вспышка света распорола темноту вблизи того места, где были привязаны лошади. Ударил раскат грома. Страх швырнул людей на землю. Лошади бесновались, рвали привязь, били друг друга копытами. Несколько мужчин попытались, поднявшись на ноги, успокоить их, но все было тщетно. Привязанный к камням канат лопнул, и охваченный паникой табун галопом умчался прочь.

– Догнать лошадей! – завопил командир, но порывам ветра противостоять было невозможно, и лишь один или два человека сделали несколько шагов в ту сторону, где исчезли лошади. Ни о какой погоне не могло быть и речи.

Штормовые тучи неслись по небу, затмевая угасавшее солнце, и вот уже его свет полностью исчез, уступив место темноте.

Людей теперь окружала плотная мгла, становившаяся почти непроницаемой оттого, что воздух был полон песка. Галдар не видел ничего, даже своей единственной руки. Но уже в следующую секунду он зажмурился, ослепленный вспышкой молнии.

– Ложись! – проревел он что было мочи, бросаясь на землю. – Ничком! И подальше от камней!

Дождь хлестал сплошным потоком, напоминая ураган стрел, выпущенных из миллионов луков. Град молотил по лицам и спинам, словно железный цеп, оставляя синяки и порезы. Люди кричали от боли и ужаса. Галдар переносил эти мучения несколько легче, чем остальные, поскольку его шкура была довольно плотной. Молния снова и снова бросала в них свои сверкающие копья. Гром сотрясал землю оглушительным грохотом.

Галдар лежал распростершись на брюхе, с трудом удерживаясь от того, чтобы не разрыть когтями землю и не зарыться в нее с головой. На мгновение приподнявшись, он увидел, что командир пытается встать.

– Не делайте этого, господин! – И Галдар сделал попытку ухватить командира за плащ и удержать в лежачем положении.

Магит пробормотал ругательство и отбросил ногой его руку. Наклонив голову и с трудом удерживаясь на ногах, командир отряда, шатаясь, добрался до ближайшего камня и, мгновенно рухнув, скорчился у его подножия. Решив, что таким образом он спас себя от хлещущего ливня и града, Магит расхохотался и привалился спиной к валуну, вытянув ноги.

Новая вспышка ослепила Галдара. Гром оглушил его, а сила сотрясения земли была такова, что его на мгновение оторвало от земли и подняло в воздух, чтобы сразу опять бросить наземь. Страшная гроза бушевала так близко, что он ощущал запах фосфора и серы. И тут же минотавр почувствовал, что к этому запаху прибавилась вонь горелой плоти. Галдар стал тереть глаза, чтобы хоть что-нибудь разглядеть при рваном свете молнии. Когда зрение восстановилось, он оглянулся на командира и при следующей вспышке разглядел странную бесформенную кучу, тлевшую у подножия валуна.

Тело Магита догорало костром багрового пламени, сверху его уже покрывала черная корка, оно дымилось, и этот дымок ветер гнал прочь вместе с небольшими клочьями догоревшей плоти. Кожа на лице обуглилась совершенно, обнажив зубы в зловещей усмешке.

– Все еще смеетесь, командир, – пробормотал Галдар. – Вас предупреждали.

И он еще сильнее скорчился на земле, проклиная свои ребра, которые мешали ему стать совсем незаметным.

Теперь ливень хлынул еще яростнее, если только это было возможно. Минотавр стал гадать про себя, сколько может длиться такая буря. Ему казалось, что она продолжается неимоверно долго, почти всю его жизнь, и даже дольше, что он был рожден среди этого шторма, успел состариться и теперь ему пришла пора умереть. Вдруг чья-то рука схватила его повыше локтя и тряхнула.

– Господин! Взгляните туда! – Один из рыцарей подполз к нему по земле. – Господин! – Он прижался ртом прямо к уху Галдара, чтобы быть услышанным. Но крик его заглушало грохотом грома, тяжелым стуком града, воем ветра и перекрывавшими все это звуками Песни Смерти. – Я видел, как там что-то двигалось.

Галдар поднял голову и стал всматриваться туда, куда указал ему рыцарь, – в самое сердце долины.

– Подождите, пока не вспыхнет молния, – прокричал тот, – тогда тоже увидите. Вон там!

Следующая вспышка молнии показалась не просто рогатым сверкающим деревом, как было до сих пор, – она была огромным полотном пламени, охватившим небо, землю и горы пурпурно-белым сиянием. И среди этого ослепительного блеска темным силуэтом двигалась в их сторону человеческая фигура, медленно проходившая сквозь дикую бурю, не пригибаясь от ветра, не пугаясь грома и не падая ничком при вспышках молний.

– Это кто-то из наших? – Галдар подумал было, что кто-то из отряда сошел с ума и кинулся бежать, как сбежали лошади. Но в тот же момент он понял, что это не так. Человек шел, но не бежал. Не несся стремглав, а спокойно приближался к ним.

Вспышка погасла. В наступившей тьме никого не стало видно, и Галдар начал с нетерпением ждать следующей молнии, чтобы разглядеть того несчастного, который не видит бешенства бури. Опять все кругом оказалось залито ослепительным светом. Неизвестное существо было здесь, оно двигалось прямо к ним. И тут Галдару показалось, что Песнь Смерти изменила свое скорбное звучание: теперь напев приобрел торжественность победного гимна.

И вновь темнота. Ветер неожиданно умер. Стал неслышным дождь. Прекратился град. Гром стал походить на мерное грохотание далекого барабана, которое звучало в такт шагам странной фигуры, с каждой вспышкой молнии становившейся все ближе и ближе. Буря миновала горы и унеслась в другие пределы.

Галдар встал. Остальные рыцари, насквозь мокрые, тоже стали подниматься, отряхиваться, выжимать насквозь промокшие накидки. Все, кроме Галдара, дрожали от холода и сырости; временами налетал ледяной ветер и приносил новые мучения. Один минотавр был защищен толстой шкурой и густым мехом, которые не спасали лишь от самых жестоких морозов. Он помотал головой, чтобы стряхнуть воду с рогов, и стал поджидать приближавшегося человека, который был уже на расстоянии оклика.

На западе неба стали появляться звезды; такие же ледяные и мертвые, как камни вокруг, они казались сверкающими кончиками копий, разгоняющих тучи. Приближавшаяся фигура была уже всего в двадцати футах, и в серебряном свете выглянувшей луны Галдар мог разглядеть ее достаточно ясно.

Это был человек, девушка или юноша, если судить по стройному, хорошо сложенному телу и гладкой коже лица. Темные волосы были так коротко подстрижены, что оставляли лишь рыжеватый подшерсток вокруг головы и подчеркивали своеобразие лица, выделяя высокие скулы, узкий подбородок, мягкую линию рта. Этот человек был обут в кожаные сапоги и одет в рубашку и тунику рядового рыцаря, хотя никакого оружия, даже меча у бедра, Галдар не заметил.

– Остановись и отвечай! – резко окликнул он незнакомца. – Стой там, где стоишь. В лагерь не входить.

Юноша послушно остановился, подняв руки ладонями наружу, чтобы показать, что они пусты.

Галдар потянулся к мечу, покоившемуся в ножнах. Этой странной ночью у него не было выбора, и он неловко потащил оружие на себя левой рукой. Впрочем, меч был для него бесполезен. В отличие от других искалеченных солдат, он не стал учиться владеть мечом левой рукой. До своего несчастья он был опытным бойцом, а теперь превратился в неуклюжего инвалида, неспособного даже как следует защититься. Увечие сделало его врагом самому себе. И мишенью для насмешек Эрнста Магита.

Что ж, больше он не посмеется.

Галдар сделал шаг вперед, держа меч в руке. Рукоять меча была мокрой и скользкой, только бы не уронить его. Но юноша не мог знать, что перед ним калека, и Галдар с удивлением отметил, что тот не только не испуган, но даже, кажется, не слишком заинтересован происходящим.

– У меня нет оружия, – раздался голос, глубина которого не вполне соответствовала юному облику незнакомца. Довольно странный тембр – мягкий, музыкальный – неуловимо напоминал Галдару один из тех голосов, что пели Песнь, ныне едва слышную. Этот голос не мог принадлежать мужчине.

Минотавр пристально всматривался в пришельца. Изящная шея, походившая на стебель цветка, поддерживала голову скульптурно совершенной формы, которую лишь подчеркивала нелепая прическа. Мускулистые руки. Сильные ноги в шерстяных чулках. Мокрая, слишком просторная рубашка, прилипшая к хрупким плечам. Как ни старался, Галдар не мог разобрать, мужчина перед ним или женщина.

Остальные рыцари сгрудились вокруг, разглядывая промокшего насквозь незнакомца враждебно и хмуро. Винить их в этом было трудно, каждый задавался тем же вопросом, что и Галдар. Богами ли, ушедшими с Кринна и оставившими людей одних, послано было странное существо этой проклятой ночью в эту проклятую долину?

– Как твое имя?

– Меня зовут Мина.

Девушка. Почти девочка. Ей было не больше семнадцати… а то и меньше… Хотя она и назвалась женским именем, часто встречавшимся среди людей, Галдару она казалась совершенно не похожей на женщину. И даже округлые линии хрупкого тела и изящество движений не могли сделать ее облик мягким и женственным. Что-то неженское было во всем ее существе.

Мина слегка улыбнулась, словно поняв их невысказанные сомнения, и проговорила:

– Я вправду женщина, – и, пожав плечами, добавила: – Но это не имеет значения.

– Подойди, – хрипло приказал минотавр. Девушка послушно сделала шаг вперед.

Галдар заглянул ей в глаза, и у него перехватило дыхание. Он, повидавший на своем веку самых разных людей, не встречал никого, кто обладал бы такими удивительными глазами.

Необыкновенно огромные (хотя, возможно, лишь казавшиеся таковыми из-за отсутствия волос на голове), глубоко посаженные, эти янтарного цвета глаза с черными зрачками пристально смотрели на него, и взгляд их словно вбирал в себя Галдара, как древний янтарь поглощал неосторожное насекомое.

– Вы командир? – спросила она.

Минотавр кинул взгляд на обугленное тело, по-прежнему лежавшее у основания валуна.

– Теперь я.

Мина проследила за его взглядом и оглядела труп с безразличным спокойствием. Затем она посмотрела на Галдара, и он мог бы поклясться, что видит в ее глазах отражение страшного тела мертвеца.

– Как ты здесь оказалась, девочка? – угрюмо спросил он. – Ты заблудилась из-за бури?

– Нет. Наоборот. Буря помогла мне. Я отыскала вас. – Янтарные глаза смотрели на него не мигая. – Меня звали, и я пришла. Вы – Рыцари Такхизис, так ведь?

– Были когда-то. – Голос минотавра звучал сухо. – Долго мы ожидали возвращения Владычицы, но теперь и командиры согласились признать то, что было давно известно. Она не вернется. Отныне мы зовемся Неракскими Рыцарями.

Мина внимательно слушала. И словно сказанное удовлетворило ее, с серьезным видом кивнула:

– Понимаю. Я пришла, чтобы встать в ряды Неракских Рыцарей.

В другое время и в любом другом месте эти слова вызвали бы грубый хохот рыцарей и скабрезные насмешки. Но сейчас никому не хотелось смеяться. И меньше всех Галдару. Пронесшаяся буря была страшной, ничего подобного он в жизни не видел, хотя прожил уже четыре десятка лет. Их командир погиб. Впереди был долгий и трудный путь, если только не случится чудо и табун не вернется к ним. Они лишились всех припасов – умчавшиеся лошади унесли с собой поклажу. У них не было даже воды, кроме той, которая пропитала походные накидки.

– Отправь глупую девку домой, – нетерпеливо произнес один из рыцарей. – И скажи, что нам теперь делать, командир?

– Надо поскорей убираться отсюда, – вступил другой, – лучше буду идти всю ночь, чем останусь здесь.

Остальные закивали, соглашаясь.

Галдар поднял глаза. Небо расчистилось, гром еще был слышен, но где-то вдали, на западном горизонте, мелькали всполохи молний. Лунный свет был достаточно ярким для того, чтобы продолжить путь. Он чувствовал себя разбитым. Да и остальным, видимо, было не лучше – у людей ввалились щеки, глаза будто потухли. Все были близки к изнеможению. Он знал, каково это.

– Выходим прямо сейчас, – приказал он. – Но сначала нужно управиться с этим. – И Галдар указал на все еще дымившееся тело Эрнста Магита.

– Может, оставим его так? – спросил кто-то. Минотавр покачал рогатой головой. Все это время он чувствовал, как пристально наблюдают за ним странные глаза девушки.

– Ты что, хочешь, чтобы тебя всю жизнь преследовал его дух?

Остальные переглянулись, осмотрели тело. Еще вчера эти слова вызвали бы у них взрыв хохота. Вчера. Но не сегодня.

– Что с ним делать? – просто спросил один. – Ублюдка здесь даже не зарыть. Земля слишком твердая. И дров нет, чтобы разжечь костер.

– Заверните его в эту палатку, – предложила вдруг Мина. – И сложите над ним пирамиду из камней. Он не первый, кто навечно остается в долине Нерака, – холодно продолжала она. – И не последний.

Галдар глянул через плечо. Палатка, которую они натянули между валунами, осталась нетронутой, хоть и провисла под тяжестью воды.

– Она дело говорит, – сказал Галдар. – Срежьте тент и используйте вместо савана. И побыстрее. Чем скорее мы закончим, тем скорее выберемся отсюда. И снимите с него оружие. Нужно будет представить его в штаб как доказательство смерти Магита.

– Как ты его снимешь? – скривился один из рыцарей. – Мясо просто припеклось к железу, будто говядина на вертеле.

– Придется срезать, – ответил минотавр. – Только поаккуратнее. Я вовсе не хочу, чтобы в снах мне являлись куски любимого командира.

Все торопливо разошлись, стремясь побыстрее разделаться с ужасной работой.

Галдар обернулся к Мине и встретил внимательный взгляд янтарных глаз.

– Тебе лучше отправиться домой, девочка, – строго повторил он. – У нас срочное и трудное задание. Нет времени нянчиться с тобой. Кроме того, ты женщина. А эти люди – не большие поклонники женской добродетели. Ступай домой.

– Я дома. – Мина обвела долину глазами. На гладких поверхностях черных монолитов свет далеких звезд отражался так ярко, будто они сияли тут, среди этих камней. – И семью свою я нашла. Я стану рыцарем. Я должна быть им.

Галдар не находил слов для ответа. Меньше всего ему хотелось, чтобы эта женщина-ребенок путешествовала вместе с ними. Но она держалась так уверенно и с таким самообладанием, что никакие убедительные аргументы не приходили ему в голову.

Размышляя над тем, что ему предпринять, минотавр машинально стал засовывать меч обратно в ножны. Пальцы скользили по мокрой рукояти, Галдар едва удержал меч в руке и, бормоча про себя ругательства, бросил бешеный взгляд на девушку, ожидая увидеть на ее лице насмешку или жалость.

Стоя неподвижно, она с безучастным лицом следила за его усилиями.

Наконец отчаянным усилием минотавр послал меч в ножны:

– Если хочешь стать рыцарем, тебе следует обратиться в ваш местный штаб, они внесут твое имя в списки.

Он продолжал рассказывать о рекрутской политике, об обязательных тренировках, о том, что потребуются годы самоотверженных усилий и преданности делу, но при этом все время думал про Эрнста Магита, который попросту купил и звание рыцаря, и место командира. И тут минотавр обнаружил, что девушка его не слушает.

Казалось, она прислушивается к какому-то другому голосу, который оставался неслышным для Галдара. Взгляд ее стал отсутствующим, лицо сохраняло прежнюю невозмутимость.

Он невольно умолк.

– Тебе трудно управляться одной рукой? – вдруг спросила она.

Галдар нахмурился.

– Может, я и показался тебе смешным, – сердито ответил он, – но моего умения хватит, чтобы одним ударом отрубить тебе голову.

Девушка улыбнулась:

– Как твое имя?

Он отвернулся. Беседа была кончена. Люди, управившись с оружием своего бывшего командира, укладывали все еще дымившееся тело Магита на палатку.

– Кажется, Галдар, – продолжала Мина.

Он повернулся к ней с изумленным видом, недоумевая, откуда это ей известно. Он решил, что она услышала, как кто-то из рыцарей назвал его так. Но тут же понял, что здесь его имя не звучало.

– Дай мне свою руку, Галдар.

Бросив на нее разгневанный взгляд, Галдар сдержанно проговорил:

– Оставь нас и уходи отсюда, девочка, пока можешь. Нам не до глупых игр. Мой командир погиб. За этих людей теперь отвечаю я. У нас нет ни лошадей, ни еды. Ничего.

– Дай мне руку, Галдар, – повторила она тихо.

Звук ее голоса словно вызвал к жизни замершую было Песнь. Казалось, поют камни. Галдара пробрал озноб, тело его охватила дрожь. Он хотел отвернуться, уйти от нее, но вдруг почувствовал, что, помимо своей воли, поднимает и протягивает девушке левую руку.

– Нет, Галдар, – сказала Мина. – Правую. Дай мне правую руку.

– У меня нет правой руки! – с гневом и болью выкрикнул калека.

Рыдания клокотали у него в горле. На них стали встревоженно оборачиваться.

Галдар застыл в изумлении. Ампутация была произведена у самого плеча. Короткая культя – все, что оставалось от его правой руки, да еще у правого плеча что-то трепетало, что-то прозрачное, словно сотканное из пепла и тумана. Этот призрак руки он мог ясно видеть, мог видеть даже его отражение на поверхности ближайшего камня. Сейчас же у него перед глазами шевелилась его собственная правая рука, он отчетливо видел ладонь и дрожащие пальцы.

Мина прикоснулась к его руке.

– Ты снова обрел руку, – проговорила она.

Галдар молчал, потрясенный.

Его рука. Его правая рука снова с ним…

Его правая рука.

Больше не было фантома из пепла и тумана, не было призрака, снившегося ему по ночам, но исчезавшего при пробуждении. Галдар крепко зажмурился, потом снова открыл глаза.

Рука была с ним.

Остальные рыцари стояли рядом, безмолвные и неподвижные. Их лица казались смертельно бледными в лунном свете, они с изумлением смотрели на Галдара, на его руку, на Мину.

Галдар приказал пальцам разжаться, затем снова сжаться в кулак. Они слушались. Он вытянул вперед левую руку и с дрожью коснулся ею правой. Кожа была теплой, мех на ней мягким. Рука была из плоти и крови. Она была настоящей.

Тогда минотавр попытался правой рукой вытянуть меч. Пальцы любовно сомкнулись вокруг рукояти. И тут он внезапно ослеп от слез.

Ослабев и дрожа, Галдар рухнул на колени.

– Госпожа, – произнес он прерывавшимся от страха и благоговения голосом, – я не знаю, что ты сделала и как тебе это удалось, но я в неоплатном долгу перед тобой на всю жизнь. Проси у меня все, что захочешь, я все сделаю.

– Поклянись своим мечом, что ты дашь мне то, о чем я попрошу, – сказала Мина.

– Клянусь, – хрипло произнес Галдар.

– Я должна стать вашим командиром, – сказала Мина. От изумления Галдар открыл рот. Потом закрыл его и с трудом глотнул:

– Я… Я могу представить тебя моему начальству.

– Я должна стать вашим командиром, – повторила она голосом, в котором звучали твердость камня и мрак окружающей ночи. – Это не жадность. Мне не нужна добыча или власть. Я буду сражаться только ради одного. Во имя славы. Не своей, конечно. Во славу моего Бога.

– Кому же ты поклоняешься? – изумленно спросил Галдар.

Мина улыбнулась, отстраненно и холодно:

– Его имя нельзя произносить. Я поклоняюсь Единому Богу. Тому, кто правит бурями и кто насылает на землю ночь. Тому, кто восстановил твое тело таким, каким оно было раньше. Поклянись в верности мне, Галдар. И следуй за мной к победе.

Минотавр припомнил командиров, под началом которых ему доводилось служить. Таких, как Эрнст Магит, который ханжески закатывал глаза при одном упоминании о Замысле Нераки. (Этот Замысел был чушью и выдумками, что властям было прекрасно известно.) Таких, как Повелитель Лилии, патрон Галдара, который не таясь зевал, когда рыцари приносили Клятву на Крови; он сам не раз говорил минотавру, что рекомендовал его в рыцари из чистого озорства, в порядке шутки. Таких, как Повелитель Ночи Таргонн, о котором всем было известно, что он пощипывает рыцарскую казну для своих нужд.

Галдар поднял голову и взглянул в янтарные глаза.

– Я признаю тебя своим командиром, Мина, – твердо сказал он. – Клянусь быть верным тебе и никому другому.

Мина опять коснулась его руки. Прикосновение было очень болезненным, его точно обожгло. Но он тут же почувствовал, как благотворна эта боль, как омыла она его члены, словно поток новой крови. Такая боль не имела ничего общего с тем, что он чувствовал при ранении.

– Ты будешь моим помощником, Галдар. – Мина обвела взглядом остальных. – Кто-нибудь из вас пойдет за мной? – негромко спросила она.

Эти люди встретились не вчера. Некоторые из них были рядом с Галдаром в том роковом бою, когда он потерял руку и когда его кровь хлестала из раны сплошным потоком. Четверо из них держали минотавра, когда военный хирург отрезал его раненую конечность. Они слышали, как минотавр молил о смерти, но они не могли ему ее дать, а сам он, из соображений чести, был не способен покончить с собой. И сейчас эти люди видели вновь обретенную руку минотавра, руку, сжимавшую меч. И смотрели на девушку, без страха пришедшую к ним сквозь чудовищный, невиданный шторм.

Некоторым из них было за тридцать. Ветераны жестоких войн и смертельных битв. Легко было Галдару присягать на верность этой странной женщине-подростку! Она сотворила для него чудо. А что делать им?..

Мина не торопила их, не умасливала и не спорила. Казалось, ей нужно было их добровольное согласие. Подойдя к тому месту, где на палатке лежало обезображенное тело Магита, она наклонилась и подобрала его нагрудные латы. Внимательно осмотрев их, девушка уверенно пропустила руки под ремни и надела нагрудник прямо на мокрую рубашку. Латы были слишком велики и тяжелы для хрупкого девичьего тела. Галдар ожидал, что она пригнется под такой тяжестью.

У него перехватило дыхание, когда он увидел, что вместо этого латы раскалились докрасна, оплавляясь, стали менять очертания и в конце концов сомкнулись на ее теле, словно объятия возлюбленного.

Прежде в середине нагрудника была эмблема с изображением черепа. Удар молнии пришелся как раз в это место, и результат оказался более чем странным. Череп, украшавший латы, раскололся надвое.

– Это будет моей эмблемой, – прикоснувшись к изображению, сказала Мина.

Она стала надевать остальные доспехи Магита, скользнула в наручи, наклонилась и застегнула поножи. Каждый из доспехов докрасна раскалялся, когда руки девушки касались его, затем, остынув, облегал ее, будто был сделан по мерке.

Она подняла шлем, но, не став надевать его, протянула Галдару:

– Прими его пока, помощник.

Минотавр взял шлем с гордостью и почтением, так, будто посвятил его поискам всю свою жизнь.

Мина опустилась на колени рядом с телом Эрнста Магита. Взяв мертвую, обугленную руку в свои, она опустила голову и стала тихо молиться.

Слов ее нельзя было разобрать, рыцари не знали, к кому была обращена эта молитва и какие слова в ней звучали. Погребальным плачем вилась над черными камнями Песнь Смерти. Звезды на небе погасли, исчезла за тучами луна. Людей объяла тьма. Девушка молилась, и беззвучные слова успокаивали их души.

Когда Мина окончила молиться и поднялась, она обнаружила, что все рыцари стоят около нее на коленях. В темноте они не видели друг друга, не видели даже самих себя. Они видели только ее.

– Я признаю тебя своим командиром, Мина, – произнес один из рыцарей. Его взгляд выражал мольбу, мольбу голодного о хлебе, мольбу жаждущего о воде. – Я готов посвятить тебе свою жизнь.

– Мне не нужна твоя жизнь. Посвяти ее Единому Богу.

– Единому Богу! – вскричали рыцари, и их голоса слились с Песнью, которая больше не была погребальной, а звенела мощью и звала к оружию. – За Мину и Единого Бога!

Звезды сияли на камнях. Отражением лунного света сверкало вооружение Мины. Снова послышались громовые раскаты, на этот раз исходили они не с неба.

– Лошади! – воскликнул кто-то из рыцарей. – Наши лошади возвращаются!

Впереди табуна скакал жеребец, которого прежде никто не видел. Этот конь цвета красного вина, цвета бычьей крови, оставил других лошадей далеко позади. Он подскакал прямо к девушке, замер и осторожно положил голову ей на плечо.

– Я послала Сфора за табуном. Без лошадей нам не обойтись, – объяснила Мина, поглаживая черную гриву кроваво-красного коня. – Этой ночью нам предстоит долгий путь. Мы поскачем на юг. Через три дня мы должны быть в Оплоте.

– В Оплоте? – Галдар не сдержал удивленного возгласа. – Но, девочка, то есть я хотел сказать, командир, Оплот захвачен соламнийцами. Мы направлялись в Кхур. Был приказ…

– Сегодня ночью мы отправляемся в Оплот. – Глаза Мины смотрели мимо собеседника на юг.

– Почему так? – нерешительно спросил Галдар.

– Потому что мы призваны туда, – был ответ.

2. Сильванеш

Странный, невиданный ураган бушевал над всем Ансалоном. Молнии бродили по земле, словно гигантские чудовища, сотрясающие землю и изрыгающие пламя. Древние деревья – огромные дубы, бывшие свидетелями обоих Катаклизмов, – вспыхивали и в одно мгновение сгорали, оставляя после себя лишь горсть пепла. Вихри не отставали от чудовищ, в мгновение ока разрушая дома, поднимая в воздух камни, доски и тучи пыли. Смерчи вспучивали воду рек, затопляя берега, смывая зеленые ростки посевов, только что пробившиеся к летнему солнцу.

В Оплоте и осажденные, и осаждавшие одинаково были вынуждены искать спасения от урагана. Некоторые корабли, осмелившиеся выйти в открытое море, бесследно исчезали, другим удавалось вернуться, хотя и с поломанными мачтами и сорванными парусами. Возвратившиеся моряки рассказывали о товарищах, смытых волнами и сгинувших в пучине, о насосах, день и ночь откачивавших воду из пробитых трюмов.

В Палантасе бесчисленные трещины покрыли крышу Великой Библиотеки. Вода проникала внутрь здания, заставляя Бертрема и других монахов в дикой спешке заделывать трещины, вытирать лужи с пола, переносить бесценные тома в безопасное место. На Тарсис хлынул дождь такой силы, что море, исчезнувшее во время Катаклизма, появилось вновь, опять превратив город, к огромному удивлению его жителей, в порт. Правда, несколькими днями спустя оно снова отступило, оставив за собой вонючие лужи с задыхавшейся в них рыбешкой.

С особой яростью ураган обрушился на остров Шэлси. Ветром выбило все окна в гостинице «Приветливый Очаг».

Стоявшие в гавани корабли сорвались с якорей и разбились либо о прибрежные утесы, либо о сваи. Поднявшаяся приливная волна смыла в море многочисленные постройки и жилые дома, расположенные вдоль берега. Множество людей погибло, еще больше осталось без крова. Беженцы заполнили Цитадель Света, взывая о помощи.

Цитадель была маяком надежды, сиявшим в ночи несчастного Кринна. Пытаясь заполнить пустоту, возникшую из-за ухода Богов, Золотая Луна обнаружила таинственную власть сердца, которая вернула миру возможность исцеления недугов. Золотая Луна была живым доказательством того, что, хотя Паладайн и Мишакаль оставили людей, их способность творить добро жила в сердцах тех, кто не забыл Богов.

Прошло много времени, Золотая Луна постарела. Воспоминания о Богах изгладились из памяти людей. И вместе с ними, казалось, исчезала власть сердца. Один за другим маги и целители чувствовали, как уходит их мощь, как наступает отлив, который никогда не сменится приливом. Но они все-таки были рады распахнуть двери Цитадели и свои сердца несчастным, делая все, что было в их силах, оказывая помощь пострадавшим от урагана, предоставляя кров и еду, излечивая раненых.

Соламнийские Рыцари, основавшие крепость на острове Шэлси, прибыли оттуда, чтобы противостоять буре – одному из самых страшных врагов, с которыми пришлось столкнуться доблестному Рыцарству. Рискуя собственными жизнями, рыцари спасали людей из бушующих волн, вытаскивали их из-под обломков разрушенных зданий, не зная отдыха ни днем ни ночью, они приходили на помощь тем, кого, в соответствии с Кодексом и Мерой, обязались защищать.

Цитадель Света противостояла бешенству урагана, хотя многие из ее зданий претерпели некоторые разрушения под действием бешеного ветра и проливного дождя. Словно в последней попытке продемонстрировать всю силу своего гнева, ураган обрушил на хрустальные стены Цитадели град величиной с человеческую голову. В местах ударов разбегались крошечные трещины, и вода сочилась сквозь них, стекая по прозрачным стенам подобно слезам.

Самый сильный удар грянул у самых покоев Золотой Луны, основательницы и хозяйки Цитадели. До магов донесся звон разбитого стекла, и все кинулись на помощь своей немолодой Первой Наставнице. К их изумлению, дверь в покои оказалось заперта. Маги стали стучать и просить позволения впустить их внутрь.

Низкий и неприятный голос, голос, который был одновременно и голосом Золотой Луны, и чьим-то чужим, приказал им оставить ее и вернуться к своим делам. «Другие нуждаются в вашей помощи, – сказала она. – Мне же помощь не нужна». Подавленные, озадаченные, многие сделали, как им было велено. До тех же, кто остался у дверей, донесся звук рыданий, отчаянных и надрывавших сердце.

– Она тоже теряет власть, – сказал кто-то. Думая, что поняли происшедшее, стоявшие разошлись.

Когда наконец занялся рассвет и взошедшее солнце залило кумачовым светом небо, застывшие в безмолвном ужасе люди увидели разрушения, происшедшие этой страшной ночью. Несколько магов отправились к Золотой Луне, но встретиться с ней им не удалось. Дверь по-прежнему оставалась запертой.

Шторм пронесся над эльфийским королевством Квалинести, отделенным от других стран не только сотнями миль, но и пропастью ненависти и недоверия. В Квалинести бушующие вихри вырывали с корнем гигантские деревья и швыряли их наземь, как бросает палочки участник квин талаши, популярной эльфийской игры. Силой ветра сотрясалась ветхая Башня Беседующего-с-Солнцами, а осколки бесценных витражей ее уцелевших окон дождем сыпались на землю. Поднявшаяся вода затопила нижние помещения недавно возведенной крепости Рыцарей Тьмы в Новом Порте и сделала то, что никогда еще не удавалось их врагу, – принудила их оставить свои посты.

Раскаты урагана разбудили даже разжиревших великих драконов, почти постоянно дремавших в своих логовах, заполненных богатой добычей. Шторм поколебал Пик Малис, лежбище Малистрикс, огромной красной драконицы, ныне именовавшей себя Королевой Ансалона, а в скором времени намеревавшейся, если удастся, присвоить себе звание Богини Ансалона. Потоки дождя образовали бурные реки, которые вторглись в кратер вулкана, служивший жилищем Малистрикс. Испаряясь из озера раскаленной лавы, вода образовывала огромные тучи губительного пара, заполнившие коридоры и залы. Мокрая, полуослепшая, задыхавшаяся от зловония, Малис металась от убежища к убежищу, выражая свое негодование страшным рыком, отыскивая сухое место, чтобы снова погрузиться в сон.

Так она добралась до нижних ярусов своей горной берлоги. Малис прожила на свете очень долго, и в некоторой мудрости, хоть и злобной, ей нельзя было отказать. В разразившемся урагане она почуяла что-то неестественное, и это обеспокоило ее. С ворчанием и жалобами, обращенными к самой себе, она направилась в Зал Тотема. Здесь, на выступе черной скалы, она складывала черепа меньших драконов, которых она истребила при своем появлении в мире. Серебряные и золотые, красные и синие черепа лежали огромной грудой, возвышавшейся, словно памятник ее величию. Вид их немного успокоил драконицу, вызвав воспоминания о выигранных битвах, о поверженном и пожранном враге. Дождь и завывания ветра не проникнут столь глубоко в ее горный дом, вспышки молний не побеспокоят ее сна.

Малис с удовольствием смотрела в пустые глазницы черепов и, видимо, задремала, так как ей вдруг показалось, будто те ожили и следят за ней. Она зарычала и затрясла головой, изучающе вглядываясь в мертвые глазные впадины. Озеро раскаленной лавы в самом сердце горы отбрасывало багровые отблески на побелевшие черепа, и казалось, что в их пустых глазницах загораются красные огоньки. Пробормотав несколько проклятий в адрес своего разыгравшегося воображения, Малис свернулась поудобнее вокруг тотема и заснула.

Другая из великих дракониц, зеленая, известная миру под впечатляющим именем Бериллинтранокс, также не могла уснуть в эту ночь. Лежбище Берилл располагалось на ветвях гигантских железных и красных мамонтовых деревьев, обвитых огромными ползучими лианами. Лианы так густо переплели их кроны, что обычно ни единой капли дождя не просачивалось сквозь эту живую кровлю. Но для ливня, который сплошным потоком извергался сейчас из клубящихся черных туч, этой преграды не существовало. Сначала одна капля проскользнула между листьями, потом другая, за ней – еще и еще. Разбудило Берилл непривычное ощущение, будто у самого ее носа плещется вода. Тут в одно из огромных мамонтовых деревьев, служивших опорой ее лежбища, внезапно ударила молния. Пламя мгновенно охватило всю крону, питаясь дождевой водой, словно лампадным маслом.

Разгневанный рев драконицы послал ее собратьев спешно гасить пламя. Драконы, красные и синие, которые решили присоединиться к Берилл, чтобы не быть уничтоженными ею, носились с дерева на дерево, срывали горящие ветки и швыряли их в море. Дракониды топтали горящие лианы, гася огонь грязью и глиной. Захваченные ею заложники и заключенные тоже сражались с огнем. Многие погибли, но все же лежбище Берилл удалось спасти. Однако, несмотря на это, следующие несколько дней она находилась в ужасном расположении духа, убеждаясь в том, что случившееся было результатом магических действий ее красной родственницы. Берилл намеревалась когда-нибудь захватить власть во владениях Малис. Взращивая и восстанавливая свое лежбище (ее колдовская способность воссоздавать разрушенное сильно уменьшилась в последнее время, что она также считала кознями Малис), зеленая драконица лелеяла свои заблуждения и вынашивала планы отмщения.

Келлендрос Синий (сменивший свое прежнее имя Скай на другое, более звучное, которое означало «Шторм над Ансалоном») был одним из немногих драконов-уроженцев Кринна, уцелевших в Последней Битве Драконов. Теперь он правил Соламнией и сопредельными с ней землями. Также он был надзирателем острова Шэлси и Цитадели Света, которую сохранил, ибо, по его собственному утверждению, находил забавным наблюдать за борьбой слабых человеческих созданий с возраставшей силой Тьмы. Истинной же причиной, по которой он позволил Цитадели пребывать в безопасности, были его отношения с ее хранителем, серебряным драконом по имени Мирроар. Когда-то Скай и Мирроар были смертельными врагами; теперь же, испытывая одинаковое отвращение к новым великим драконам, явившимся издалека и уничтожившим столь многих из их братии, они если и не сделались друзьями, то во всяком случае перестали враждебно относиться друг к другу.

Келлендрос был встревожен налетевшим ураганом куда больше, чем кто-либо другой, хотя стихия, как ни странно, не причинила его жилищу сильного вреда. Дракон беспокойно мерил шагами свою огромную пещеру, расположенную высоко в Вингаардских горах, следя за молниями, ударявшими в крепостной вал вокруг Башни Верховного Жреца, и ему казалось, что в вое ветра слышится Песнь Смерти. В эту ночь Келлендрос так и не лег спать, дожидаясь, когда окончится буря.

Меж тем ураган, не утратив своей прежней ярости, налетел на эльфийское королевство Сильванести. Эльфам удалось воздвигнуть на границах своей страны магический щит, который не только защищал страну от грабежа рыскавших повсюду драконов, но и не позволял проникнуть в их земли другим расам, обитавшим на континенте. Эльфам удалось достичь своей исторической цели и изолировать себя от тревог остального мира. Но щит не мог защитить их страну от ливня, ветра и молний.

Деревья пылали, дома рушились под напорами бешеного ветра. Река Тон-Талас вышла из берегов и заставила эльфов, живших на прибрежной полосе, перебираться выше. Вода затопила королевский сад, Сад Астарин, где росло волшебное дерево, благодаря которому и удалось создать магический щит и которое теперь поддерживало его безопасность. Действительно, когда ураган кончился, оказалось, что почва вокруг этого дерева осталась сухой, как пыль. Все остальное в саду было погублено – либо смыто, либо затоплено. Эльфийские садовники и принадлежавшие Семейству Создателей Крон, те, что заботились о растениях, цветах, декоративных деревьях, травах и кустарниках с такой же любовью, с какой другие заботятся о своих детях, пришли в отчаяние при виде разрушений, причиненных ураганом.

Не успела отшуметь буря, как они, принеся растения из собственных садов, занялись посадками, дабы восстановить Сад Астарин. С тех пор как был воздвигнут щит, растения в саду стали чахнуть. Нынче они просто гнили в заболоченной почве, которую, казалось, вовек не могли высушить солнечные лучи.

Ураган, странный и чудовищный, наконец покинул континент. Так уходит с поля боя победившая армия, оставляя позади себя разгром и руины. Следующим утром жители Ансалона, выйдя из своих домов и увидев, что произошло, оцепенели от ужаса. Им пришлось утешать осиротевших, хоронить мертвых и гадать, что же предвещают зловещие события этой ночи.

Но все-таки был некто, кому ночной ураган доставил наслаждение. Звали его Сильванеш, и он был молодым эльфом. Шторм пробудил поэтическую сторону его натуры, а вид небесных огненных копий, сверкавших перед ударами грома, заставлял его кровь быстрее течь по жилам. Эльф не искал убежища от бури, – наоборот, он стремился ей навстречу. Остановившись на лесной прогалине, он запрокинул голову, подставив лицо вихрю, и струи дождя омывали его со всех сторон, охлаждая жар юной души. Сильванеш не отрывал глаз от головокружительного блеска молний, удивлялся сотрясавшему землю грому, смеялся порывам ветра, который гнул огромные деревья, заставляя их склонять свои гордые кроны.

Его отцом был Портиос. В прошлом гордый правитель Квалинести, Портиос ныне находился в изгнании и вынужден был жить вне общества своих соплеменников, именовавших его «темным эльфом». Мать Сильванеша звали Эльхана Звездный Ветер, и она тоже была изгнанницей. Рожденная королевой Сильванести, она лишилась родины, выйдя замуж за Портиоса. Их союз был заключен ради объединения двух народов, слияния их в одну нацию, у которой бы достало сил для противостояния проклятым драконам и обретения свободы.

Вместо этого их брак лишь углубил взаимную ненависть и недоверие между народами двух стран. Теперь народ Квалинести угасал под властью Берилл, потеряв независимость и попав в кабалу к Неракским Рыцарям. Сильванестийцы, стремясь к обособлению и видя в нем спасение от бед и опасностей окружающего мира, возложили надежды на опоясавший страну магический щит и укрылись за ним, подобно детям, которые, боясь темноты, прячутся под одеяло.

Сильванеш был единственным ребенком Эльханы и Портиоса.

– Мое дитя родилось в год Войны с Хаосом, – любила повторять Эльхана. – Мы с его отцом находились в бегах и были мишенью для каждого эльфийского убийцы, желавшего получить награду от правителей обеих стран. Он родился в тот день, когда погибли двое сыновей Карамона Маджере. Хаос вынянчил моего сына, а смерть была его восприемницей.

Детство Сильвана прошло в военном лагере. Брак Эльханы и Портиоса, заключенный из политических соображений, превратился в союз любящих сердец, основанный на огромном уважении друг к другу. Они вместе вели тяжкую, неблагодарную борьбу, сначала с Рыцарями Тьмы, подчинившими себе Квалинести, а затем с безжалостным правлением Берилл, которая захватила земли этой страны и теперь требовала с ее жителей выкуп только за то, что сохранила им жизнь.

Когда Эльхана и Портиос впервые услышали о том, что сильванестийцы сумели возвести на границах своей страны магический щит, защищавший их от бесчинств драконов, они увидели в этом возможное спасение для обоих эльфийских народов. Эльхана во главе собственного войска отправилась на юг, взяв с собой сына и оставив мужа продолжать битву за Квалинести.

Сначала она направила послов к сильванестийским эльфам, прося позволения пройти сквозь щит. Послы даже не сумели проникнуть в страну. Тогда она с помощью булата и магии атаковала щит, но безуспешно. Чем больше она изучала таинственное сооружение, тем больше ее поражало желание соотечественников жить под такой защитой.

Все, что соприкасалось с этим щитом, тотчас погибало. Леса на границах страны протягивали к небу мертвые ветви. Трава вблизи щита становилась сухой и серой и выгорала. Цветы сморщивались и увядали, превращаясь в тонкий порошок, покрывавший землю наподобие савана.

«Причиной всему этому – магия щита, – писала мужу Эльхана. – Он не защищает землю. Он убивает ее».

«Но сильванестийцев это не заботит, – писал в ответном письме Портиос. – Они подавлены страхом. Они боятся драконов, боятся великанов-людоедов, боятся людей, боятся того, что еще даже не имеет названия. И щит есть не что иное, как олицетворение их страха. Неудивительно, что все соприкоснувшееся с ним погибает».

Это было последней вестью, полученной Эльханой от мужа. В годы разлуки она поддерживала контакт с Портиосом с помощью посланий, которые доставлялись быстрыми и неутомимыми гонцами. Эльхана знала о тщетных попытках Портиоса одолеть Берилл. Но однажды наступил такой день, когда посланный ею гонец не явился. Она отправила другого, потом третьего. Прошли недели, а ответа все не было и не было. Теперь Эльхана потеряла всякую надежду.

Буря вынудила войско Эльханы укрыться в лесах поблизости от границы Сильванести после еще одной безуспешной попытки проникнуть сквозь щит. Убежищем от шторма им послужил старинный склеп внутри одного могильного кургана близ границ Сильванести. Она наткнулась на этот древний холм уже давно, когда еще только начинала свою битву за возвращение себе власти над родной страной.

В других, более счастливых обстоятельствах, эльфы не стали бы нарушать покой мертвых, но сейчас, преследуемые своими древними врагами, великанами-людоедами, они отчаянно нуждались в убежище. Но даже теперь Эльхана вошла в подземелье с молитвами, прося духов мертвых не гневаться на них.

Склеп оказался пустым. Там не было ни мумифицированных трупов, ни костей, ничто не указывало на то, что здесь когда-либо кто-то был захоронен. Эльфы, сопровождавшие королеву, сочли это знаком того, что их просьба справедлива. Королева не спорила, хотя чувствовала горькую иронию в том, что она – законная и полноправная правительница Сильванести – вынуждена ютиться в том месте, которым пренебрегли даже мертвые.

И курган стал штаб-квартирой Эльханы. Ее личные телохранители остались при ней, в то время как основная часть армии расположилась лагерем в окрестном лесу. По периметру лагеря были расставлены дозоры, следившие за передвижением великанов, которые бесчинствовали в этих местах. Гонцы, легко вооруженные, при обнаружении врага должны были, не вступая с ним в бой, сразу мчаться на заставы и поднимать по тревоге армию.

Эльфы-Создатели Крон долго трудились над тем, чтобы воздвигнуть стену из колючего кустарника, которая преградила бы путь к кургану. Кусты венчали острые зубцы, которые способны были прорвать самую крепкую шкуру.

Стена ограждала бивуак, прочность которого солдатам довелось оценить в ночь шторма. Палатки были почти мгновенно сорваны, и эльфам пришлось укрываться в небольших оврагах и прятаться за камнями, по возможности избегая высоких деревьев, в которые ударяли молнии.

Промокшие до нитки, продрогшие и напуганные страшной бурей, какой никогда прежде не видели даже самые старые эльфы, солдаты смотрели на Сильванеша, совершавшего жизнерадостные курбеты под проливным дождем, как на помешанного и неодобрительно качали головами.

Он был сыном их обожаемой королевы. Им не в чем было его упрекнуть. Они отдали бы свои жизни, защищая его, поскольку он был надеждой всей нации. Да и вообще солдаты любили этого парня, даже если не слишком уважали или восхищались им. Ибо у Сильванеша был приветливый и дружелюбный вид, он был добрым товарищем, обладал веселым нравом и таким мелодичным, завораживающим голосом, что певчие птицы, заслушавшись, слетали с ветвей и садились ему на плечи.

Во многом Сильванеш был не похож на своих родителей. Его характер ничем не напоминал угрюмую, суровую и целеустремленную натуру Портиоса, и только внешнее сходство отца и сына, указывавшее на их близкое родство, препятствовало распространению досужих сплетен. Сильванеш, или Сильван, как звала его мать, не унаследовал и королевской осанки Эльханы Звездный Ветер. В нем было не много от ее гордости и очень мало от ее сострадания. Он заботился о своих людях, но был лишен терпеливой мягкости и преданности, свойственных его матери. Борьбу Эльханы за возвращение на родину он считал безнадежной тратой времени. Более того, он не мог понять, зачем она тратит так много сил на то, чтобы воссоединиться с соотечественниками, которые явно не желают ее возвращения.

Эльхана относилась к сыну с обожанием, только усилившимся с тех пор, как она лишилась мужа. Сильван же, сам того не осознавая, испытывал более сложные чувства. Спроси его кто-нибудь, он бы ответил, что любит свою мать и поклоняется ей, и это было бы правдой. Но эта любовь напоминала пленку масла, разлитого по бурному морю. Иногда Сильван испытывал такой гнев на своих родителей, что сам страшился его неистовой силы. У него отняли детство, его лишили элементарного комфорта, он даже не имел возможности жить вместе со своим народом.

Несмотря на неистовство шторма, склеп оставался сухим. Эльхана стояла у входа, наблюдая за бурей, ее душу одолевали беспокойство за сына – стоявшего с непокрытой головой под проливным дождем и открытого ударам молний и порывам бешеного вихря, – и горькие сожаления о том, что ливню удалось легко проникнуть за щит, ставший для нее со всей ее армией непреодолимой преградой.

Сильная вспышка молнии почти ослепила ее, а последовавший затем удар грома сотряс стены подземелья. Испугавшись за сына, она выглянула наружу. Еще одна вспышка осветила синим пламенем фигуру юноши. Запрокинув голову, он смеялся в лицо буре.

– Сильван! – позвала она. – Там небезопасно. Иди, пожалуйста, сюда.

Он не услышал ее. Грянувший гром заглушил ее слова, а налетевший вихрь унес их прочь. Но, возможно почувствовав ее заботу, юноша повернул голову.

– Разве это не великолепно, мама? – прокричал он, и ветер, похитивший слова матери, бережно донес до нее ответ сына.

– Вы хотите, чтобы я вышел и привел его сюда, моя королева? – раздалось у самого ее уха.

Эльхана вздрогнула и обернулась:

– Самар! Вы напугали меня.

Эльф поклонился:

– Прошу прощения, Ваше Величество. Я этого не хотел.

Она не слыхала, как подошел Самар, но в этом не было ничего удивительного. И без оглушительного рокота грома ей никогда не удавалось расслышать его тихие шаги, если только эльф не хотел, чтобы их слышали. Самар принадлежал Дому Хранителя, был приставлен к ней Портиосом и пронес свою преданность через тридцать лет войны и изгнания.

Теперь он был ее помощником и главнокомандующим армии. То, что он любит ее, она знала давно, хотя слова любви ни разу им не произносились. Самар сохранял преданность ее мужу, своему другу и правителю. Ему было прекрасно известно, что он не любим и что Эльхана хранит верность мужу. Любовь Самара была даром, который он приносил ей ежечасно, ничего не требуя взамен. Он просто всегда находился рядом, и любовь его, словно факел, освещала ту темную дорогу, по которой шла королева.

Он несколько недолюбливал ее сына, Сильванеша, которого считал всего лишь капризным денди. Самар смотрел на жизнь как на бой, в котором нужно выстоять и победить; он полагал, что легкомыслие и смех, шутки и шалости допустимы лишь для принца, чья страна наслаждается миром, как это было в стародавние времена, когда наследники эльфийского престола не знали других дел, кроме как услаждать себя игрой на лютне или созерцать совершенство прекрасных роз. Однако подобные настроения были неуместны сейчас, когда эльфы боролись за свое выживание. Отец этого юноши не подавал вестей о себе и, возможно, погиб. Жизнь матери проходила в борьбе с судьбой, ее тело и дух подвергались ежедневным испытаниям. Нет, определенно смех и радость Сильвана Самар считал личным оскорблением.

Единственным достоинством молодого человека Самар признавал его способность вызывать улыбку на устах матери, когда никому другому это не удавалось.

– Скажите ему, что я тревожусь. – С этими словами Эльхана положила руку на рукав Самара. – Возможно, это пустые материнские страхи. – И, помолчав, она добавила: – А возможно, не такие уж и пустые. В этом урагане есть что-то зловещее.

Самар вышел из склепа и почти мгновенно вымок до нитки. Ему показалось, будто он попал под водопад. Порывы ветра едва не сбивали его с ног. Опустив голову и нагнувшись навстречу ветру, он с трудом приближался к Сильвану, мысленно проклиная его за бесполезное чудачество.

Сильван стоял, зажмурив глаза и раскинув руки, мокрая рубашка чуть не падала с его плеч, капли дождя хлестали по полуобнаженному телу принца.

– Сильван! – прокричал Самар прямо в ухо юноши и, схватив его за руку, резко тряхнул. – Не устраивайте спектакль! – Тон придворного был резким, хотя говорил он негромко. – У королевы довольно тревог и без ваших чудачеств. Ступайте туда, где вам положено находиться.

Сильван широко раскрыл глаза, столь же красивые, как у его матери, только более светлые и напоминавшие своим цветом не небо, а скорее старинное густое вино. Сейчас эти глаза сверкали от радости, а губы были растянуты в счастливой улыбке.

– Смотрите, Самар, молнии! Я никогда такого не видел! Я их не только вижу, я их чувствую. Они будто проникают в мое тело и с потоком крови бегут по жилам. Языки пламени словно лижут мою кожу, принося блаженство. А удары грома, кажется, пронизывают все мое существо, и земля как будто сотрясается у меня под ногами. Моя кровь пылает, и этот дождь словно охлаждает ее. Мне ничего не грозит, Самар. – Улыбка юноши стала еще шире, дождь струился по его лицу и волосам. – Я не в большей опасности, чем если бы был в постели с любимой.

– Такие разговоры не совсем подобают вам, принц Сильван. – Самар едва сдерживал гнев. – Вам не следовало бы…

Оглушительный рев охотничьих рогов прервал его на полуслове. Экстатическое настроение Сильвана внезапно уступило место тревоге. Он прекрасно знал эти звуки, они сопровождали его – с самой колыбели. Они являлись символом предостережения и опасности.

Он напрягся. Нельзя было определить, откуда несется звук рогов, казалось, они трубят со всех сторон одновременно. Эльхана появилась у входа в окружении своих рыцарей, тревожно вглядываясь в бурю.

С трудом продравшись сквозь плотный колючий кустарник, к ним подбежал дозорный. Сейчас было не место и не время для церемоний.

– Что случилось? – вскричал Сильван.

Солдат, не ответив ему, обратился к главнокомандующему:

– Великаны, господин!

– Где?

Солдат задыхаясь ловил ртом воздух и едва мог говорить.

– Везде, господин! Они окружили нас. Мы не слышали, как они подобрались. Нарочно выбрали время, чтобы за шумом бури не было слышно их передвижений. Пикеты отступили за стену, но она…

Не в силах продолжать, он указал рукой на север. Там вставало непонятное малиновое сияние, чуть темнее блеска молний. Но в отличие от них, оно не гасло и не вспыхивало вновь. И было много ярче молний.

– Что это? Что это означает? – тревожно воскликнул Сильван.

– Они подожгли стену, которую построили Создатели Крон, – мрачно ответил Самар. – Конечно, дождь быстро потушит огонь.

– Нет, господин. – Посланец снова обрел способность говорить. – В стену попала молния. Да не одна, а сразу несколько.

Он снова указал рукой, теперь на восток и запад. Пламя бушевало во всех направлениях, кроме южного.

– Их подожгли молнии, но от дождя они не только не гаснут, но горят еще сильней. Как будто масло проливается на них с небес.

– Так велите Создателям Крон с помощью магии потушить огонь.

Гонец опустил голову:

– Господин, силы магов истощились. Заговоры, которые они творили, чтобы создать стену, отняли у них все магические способности.

– Как такое могло произойти? – негодующе спросил Самар. – Это довольно простой заговор… Ладно, неважно.

Ответ ему был давно известен, хоть он и не желал признать правды. В последнее время, уже около двух лет, эльфийские маги чувствовали, как убывают их возможности творить заговоры. Потеря магических сил происходила постепенно: сначала она была едва ощутимой, и ее можно было отнести на счет болезни или слабости, но потом убывание силы стало очевидным, и в конце концов маги вынуждены были признать, что былое могущество покидает их, ускользая, как песок меж пальцев. Кое-какие из своих колдовских способностей они сохраняли, но очень немногие. И подобное происходило не только с эльфами. Были сведения о том, что то же самое наблюдается и у людей, но это служило плохим утешением.

Скрываясь за ревом шторма, великаны-людоеды незаметно проскользнули мимо дозоров и захватили часовых. Заросли колючего кустарника пылали, подожженные в нескольких местах у подножия холма. Позади стены, вдоль линии деревьев, эльфийские офицеры строили команды лучников. Кончики стрел сверкали, как искры.

Сейчас великанов удерживал от нападения огонь, но погасни он, и эти чудовища немедленно кинулись бы вперед. В темноте, под хлещущим ливнем и ветром, у лучников было мало шансов на успех, пока великаны не приблизятся вплотную. Но, как только это случится, предстояло начаться кровавой резне.

Великаны-людоеды ненавидели все народы Кринна, но их ненависть к эльфам уходила корнями в Начало Времен. Тогда великаны были прекрасны, и Боги возлюбили их. Но постепенно племя великанов стало злым и жестоким, они превратились в диких разбойников. И тогда эльфы стали возлюбленным, пестуемым народом Богов. Этого великаны простить не могли.

– Офицеры! Ко мне! – раздался оклик Самара. – Полевые командиры! Постройте лучников позади копьеносцев и распорядитесь не стрелять без приказа.

Он вбежал в подземелье. Сильван последовал за главнокомандующим, возбуждение, вызванное бурей, сменилось в его душе взволнованным ожиданием атаки. Эльхана бросила на сына беспокойный взгляд, убедилась, что он не ранен, и сосредоточила внимание на Самаре и других офицерах, толпившихся в пещере.

– Великаны? – спросила она.

– Да, моя королева. Они использовали шторм для прикрытия. Гонцы сообщают, что мы попали в окружение. Я лично в этом не уверен и полагаю, что путь на юг свободен.

– Что вы предлагаете?

– Мы могли бы отступить к крепости Стального Легиона, Ваше Величество. Отступление с боем. Ваши переговоры с рыцарями всегда проходили успешно, и я думаю…

Планы и замыслы, тактика и стратегия… Сильвана тошнило от всего этого. Воспользовавшись тем, что никто на него не смотрит, он скользнул в глубь подземелья, где стояла его походная койка. Сунув руку под одеяло, он вытащил купленный когда-то в Утехе меч. Сильван был в восторге от своей покупки: меч отливал серебром и выглядел новым. Его рукоять украшал резной клюв грифона, и, хотя крепко держать меч в руке было невозможно (острый клюв впивался в ладонь), выглядел он великолепно.

Сильванеш не был солдатом. В том, что он никогда не принимал участия в военных учениях, не было его вины – на это имелось строжайшее запрещение Эльханы.

– Его руки, в отличие от моих, – говорила мать, крепко сжимая ладони сына, – никогда не будут запятнаны кровью соотечественников. Они излечат раны, которые мы, его отец и я, вынуждены были наносить, сами того не желая. Руки моего сына не обагрятся кровью эльфов.

Но сейчас предстояло пролиться не эльфийской крови, он шел сражаться с великанами. И мать не сможет удержать его. Проведя все прожитые им годы в походном лагере, но не участвуя в сражениях, Сильван воображал, что каждый солдат смотрит на него с насмешкой и в душе считает его трусом. Поэтому он втайне от матери приобрел этот меч, взял несколько уроков и с тех пор с нетерпением ожидал возможности на деле продемонстрировать свою храбрость.

Чрезвычайно довольный собой, Сильван застегнул портупею на поясе и вернулся к офицерам, прислушиваясь к звону стали и легким постукиваниям ножен о бедро.

Эльфийские разведчики продолжали прибывать с донесениями. Страшный огонь поглощал стену с угрожающей скоростью. Несколько великанов уже пыталось форсировать преграду, и хотя, освещенные пламенем, они представляли собой превосходную мишень для лучников, все стрелы, к несчастью, погибали в огне, не успев поразить цели.

«Организованное отступление» – Сильван не вполне понял, что это значит, – с таким приказом офицеры возвращались к своим отрядам. Было решено отойти на юг, чтобы соединиться с силами Стального Легиона. Эльхана и Самар остались вдвоем, продолжая обсуждать план сражения приглушенными тревожными голосами.

Выхватив меч из ножен, Сильван сделал мастерский выпад и… едва не отсек Самару ухо.

– Что такое? – Самар недоумевающе вытер со щеки кровь и бросил на молодого человека разгневанный взгляд. – Дайте мне это. – Он вытянул руку и, прежде чем Сильван успел что-либо предпринять, выхватил у него оружие.

– Сильванеш! – Такой рассерженной он свою мать еще никогда не видел. – Сейчас не время для подобной чепухи! – И она с негодованием отвернулась.

– Но это не чепуха, мама, – возразил юноша. – Нет, пожалуйста, не отворачивайся от меня. В этот раз ты не скроешься за стеной молчания. Выслушай, пожалуйста, то, что я хочу сказать.

Медленно Эльхана обернулась к нему. Огромные глаза на бледном лице внимательно смотрели на сына.

Другие эльфы, в удивлении и смятении, не знали, куда им деться. Никому не дозволялось возражать королеве, никто не смел ей перечить, даже ее своевольный, упрямый сын. Сильван сам был удивлен собственной храбростью.

– Я принц сильванестийских и квалинестийских эльфов, – все-таки решился произнести он. – И моя почетная обязанность – сражаться вместе со своим народом. И ты не имеешь права запрещать мне это!

– У меня есть на это право, мой сын. – Эльхана сжала руки с такой силой, что ногти впились в ладони. – Ты наследник престола, Сильван, единственный наследник. Ты – все, что у меня осталось… – Она помедлила, обдумывая свои слова. – Нет, я выразилась неточно. У королевы нет ничего своего. Все, чем она владеет, принадлежит ее народу. Ты – это все, что осталось у нашего народа, Сильван. А теперь будь добр, ступай и собери свои вещи, сын. Рыцари проводят тебя и укроют в лесу.

– Нет, мама. Я не стану больше прятаться. – Сильван старался говорить твердо, спокойно и уважительно. Он проиграет этот спор, если будет вести себя как капризный ребенок. – Всю жизнь, едва возникает какая-то опасность, ты отсылаешь меня прочь, чуть ли не прячешь под кроватью. Неудивительно, что наши солдаты не испытывают ко мне уважения. – И он бросил косой взгляд на Самара, который с серьезным видом прислушивался к его словам. – Я хотел бы изменить это, мама.

– Хорошо сказано, принц Сильванеш, – услышал он голос Самара. – Но у нас, эльфов, есть поговорка: «Меч в руках неопытного союзника опаснее, чем в руках врага». Нельзя научиться сражаться в ночь перед битвой. Тем не менее если вы говорили серьезно, молодой человек, то я буду счастлив дать вам в ближайшее время несколько уроков. В настоящий же момент я могу предложить вам кое-что другое, одну очень важную миссию, которую вы в состоянии выполнить.

Самар прекрасно знал, что за этим последует, и не ошибся. Гнев Эльханы был готов найти новую цель.

– Самар, мне необходимо поговорить с вами! – Голос королевы звучал холодно и повелительно. Повернувшись на каблуках, она высоко вскинула голову, горделиво выпрямилась и проследовала в темноту подземелья. Главнокомандующий двинулся за ней.

Снаружи неслись крики, завывание рогов, низкий и пугающий рев, который великаны называли своей боевой песней, грохот их барабанов. Буря бесновалась, облегчая врагу задачу. Сильван продолжал стоять у входа, удивляясь самому себе, гордый, но немного сконфуженный, чувствовавший себя провинившимся, но несломленным, бесстрашный и в то же время испуганный. Вереница разноречивых чувств смущала его. Он пытался разглядеть, что происходит у подножия холма, но дым от горящей изгороди застилал взор. Крики и топот становились все глуше. Сильван хотел было прислушаться к беседе Эльханы и Самара, но посчитал, что такое ребячество недостойно его. Он и без того отлично представлял, в каком ключе идет беседа, ибо слышал подобное довольно часто.

Но в этот раз он ошибался.

– Самар, вам прекрасно известны мои намерения относительно Сильвана, – заговорила Эльхана, когда они отошли достаточно далеко. – И все же вы находите нужным поддерживать его сумасбродные желания! Я глубоко разочарована в вас, Самар!

Ее слова, ее гнев поразили воина в самое сердце. Но подобно тому как Эльхана была истинной королевой своего народа, Самар был истинным командиром для своих солдат. Он был призван заботиться об их настоящем во имя того, чтобы для них когда-нибудь наступило будущее. В этом будущем эльфийскому народу понадобится сильный правитель, а не молокосос наподобие сына Таниса Полуэльфа, Гилтаса, правившего сейчас Квалинести.

Но Самар не стал высказывать эти мысли вслух. Он не стал говорить: «Ваш сын впервые показал себя настоящим мужчиной, Ваше Величество, давайте не будем его обескураживать». Самар был не только солдатом, но еще и дипломатом.

– Ваше Величество, – сказал он вместо этого, – Сильвану уже исполнилось тридцать лет.

– Он совсем дитя, – перебила его Эльхана. Самар поклонился.

– Возможно, по сильванестийским меркам это так, моя королева. Но по законам Квалинести он считается уже взрослым человеком. И, живи он в этой стране, он вынужден был бы нести все тяготы армейской жизни. Сильванеш, возможно, юн годами, Эльхана. – Самар опустил ее официальный титул, как иногда позволял себе делать в отсутствие посторонних. – Но подумайте о той необычной жизни, которую он вынужден был вести, начиная с рождения! Его колыбелью был щит, а засыпал он под грохот оружия. Он не знает, что такое дом. И за всю свою жизнь он очень редко видел родителей рядом друг с другом. Когда вас звал бой, вы целовали его на прощание и уходили сражаться, возможно, чтобы никогда не вернуться назад. И он знал это, Эльхана. Я читал это в его глазах.

– Но я пыталась защитить его от этого, – прошептала королева, устремив взгляд на сына. В этот миг Сильван был так похож на своего отца, что ее сердце пронзила боль. – Если я потеряю его, Самар, то зачем мне тогда жить?

– Но вы не можете оградить его от жизни, Эльхана, – мягко продолжал Самар, – равно как и от того, к чему он предназначен. Принц прав. У него есть долг и обязанность перед своим народом. И мы позволим ему выполнить этот долг, и одновременно, — он подчеркнул последнее слово, – мы обеспечим его безопасность.

Эльхана молчала, но по вопросительному выражению ее лица он понял, что может продолжать.

– В лагерь вернулись не все дозорные, – стал объяснять свою мысль главнокомандующий, – остальные либо погибли, либо сражаются с врагами. Ваше Величество, нам следует послать донесение в Стальной Легион и известить их об этом нападении. Я предлагаю отправить Сильвана, чтобы он призвал рыцарей прийти нам на помощь. Маршрут ему прекрасно известен, мы всего несколько дней назад вернулись из крепости. Главная дорога пролегает неподалеку от лагеря, он легко отыщет ее и пойдет в нужном направлении. Опасности в этом для него нет никакой. Великаны еще не окружили нас. Оставаться в лагере для него сейчас куда опасней. – Самар улыбнулся. – Я был бы счастлив, королева, если бы сумел убедить и вас отправиться вместе с ним в крепость.

Эльхана улыбнулась, гнев ее растаял.

– Мое место среди моих солдат, Самар. Я привела их сюда. Они сражаются ради меня. И я лишилась бы их уважения и доверия, если бы последовала вашему совету. Но я согласна с тем, что вы предложили для Сильвана, – сокрушенно добавила она. – Не стоит сыпать соль на мои раны…

– Но, Ваше Величество, у меня и в мыслях не было…

– Я знаю, Самар, – мягко прервала его Эльхана. – Но вы говорили от чистого сердца, и говорили правду. Мы пошлем принца с донесением Стальному Легиону.

– И мы споем хвалебную песнь в его честь, когда вернемся в крепость, – добавил Самар. – А я лично куплю ему настоящий меч, меч, который подобает принцу, а не фигляру.

– Нет, Самар, – покачала головой королева, – он может доставить известие о нападении врагов, но он ни в коем случае не должен брать в руки оружие. В тот день, когда он родился, я дала клятву Богам, что он никогда не выступит против своего народа, не прольет ни одной капли эльфийской крови.

Самар поклонился, благоразумно храня молчание. Будучи опытным командиром, он прекрасно знал, когда следует прекратить наступление, окопаться и выждать.

Эльхана, по-королевски гордо выпрямившись, направилась к выходу из подземелья.

– Сын мой, – бесстрастно заговорила она, – я приняла решение.

Сильванеш поспешно повернулся к матери. Дочь Лорака, несчастного короля Сильванести, который был косвенной причиной несчастий своего народа, Эльхана Звездный Ветер почитала себя обязанной исправить его ошибки и облегчить участь эльфов. Вот почему она так стремилась к объединению народов Квалинести и Сильванести, вот почему она приветствовала союзы эльфов с людьми и гномами, за что была обесславлена и изгнана из своей страны теми, кто полагал единственным спасением эльфийской культуры высокомерную изоляцию от остального мира.

По эльфийским меркам она находилась в зрелых годах, еще не приблизившись к порогу старости и оставаясь несказанно прекрасной, красивее, чем в любую другую пору своей жизни. Цвет ее волос напоминал о тех подводных глубинах, куда никогда не заглядывает солнечный луч, глаза, в молодости аметистового цвета, со временем приобрели более глубокий оттенок, словно боль и отчаяние были единственным, что она видела в жизни. Ее красота казалась окружающим ударом грома, а не благословением. Подобно легендарной Серебряной Драконице, прекрасный облик Эльханы мог быть увековечен в ледяном обелиске. Но расколите лед, уничтожьте барьер, который она сама воздвигла вокруг себя, и живое существо ускользнет от вас.

Только Сильван мог растопить этот ледяной панцирь и добраться до сердечного тепла женщины, которая была его матерью. Но сейчас этой женщины не стало. Мать исчезла. Перед ним стояла королева, холодная и неприступная. Испуганный, униженный, встревоженный тем, что вел себя так глупо, юноша упал перед ней на колени.

– Мама, мама, прости меня, – воскликнул он, – я стану слушаться тебя. Я оставлю мысль о…

– Принц Сильванеш, – заговорила королева, и он узнал голос, которым она всегда обращалась к придворным и никогда не говорила с ним. Он не знал, радоваться ли ему или печалиться из-за невосполнимой утраты. – Наш главнокомандующий Самар настаивает на том, чтобы вы были посланы с донесением в Стальной Легион. Дело не терпит промедления. Мы в отчаянном положении. Сообщите об этом Предводителю Рыцарей и передайте, что мы планируем с боем отступать к югу. Ему следует собрать силы и встретиться с нами, чтобы напасть на великанов с правого фланга. Как только рыцари атакуют, мы прекратим отступление и тоже пойдем в атаку. Вам необходимо отправиться немедленно, невзирая на ночь и шторм. И пусть ничто не остановит вас, Сильван, ибо послание должно быть доставлено.

– Я понял, моя королева, – произнес Сильван. Он поднялся на ноги, упоенный одержанной победой, дрожа от предвкушения опасности, воспламенившего его кровь. – Я не подведу своих соотечественников. Благодарю за оказанное мне доверие.

Эльхана вскинула руки и обхватила ладонями лицо сына. Ее руки оказались так холодны, что юноша вздрогнул. Мать прижалась губами к его лбу, и этот поцелуй ожег Сильвана, словно лед, и проник, казалось, до самого сердца. Этот поцелуй запечатлелся в его памяти на всю жизнь; ему даже почудилось, что губы матери оставили клеймо у него на лбу.

Сдержанный профессионализм Самара оказался в этот момент весьма кстати.

– Вам известен маршрут, принц Сильван, – заговорил он. – Мы прошли им всего два дня назад. Дорога проходит в полутора милях к югу от лагеря. Вам не удастся ориентироваться по звездам, но ветер дует с севера, и он поможет вам. Старайтесь, чтобы он дул вам в спину, и вы будете следовать в правильном направлении. Единственная дорога в этих местах ведет на восток и на запад, никуда не сворачивая. Вы обязательно доберетесь до нее, и, когда это произойдет, держите путь к западу. Ветер будет дуть вам в правую щеку. Сейчас благоприятное время для выполнения такой задачи. Вам не нужно будет скрываться. Шум битвы скроет все ваши передвижения. Удачи вам, принц Сильванеш.

– Благодарю вас, Самар, – произнес Сильван, тронутый и польщенный. Впервые главнокомандующий говорил с ним как с равным и даже с долей уважения. – Я постараюсь не подвести ни вас, ни мою мать.

– Не подведите свой народ, Сильван, – торжественно ответил эльф.

Бросив последний взгляд на мать и улыбнувшись ей (лицо ее по-прежнему оставалось строгим), Сильван повернулся и сбежал с холма, направляясь в сторону леса. Не успел он отойти далеко, как послышалась команда Самара:

– Генерал Араношах! Перекиньте два отряда меченосцев на левый фланг и еще два – на правый. Нам необходимо будет держать четыре группы здесь, рядом с Ее Величеством, на случай прорыва линии обороны и вторжения врага.

Вторжение! Это было невозможно. Линию обороны необходимо было удержать во что бы то ни стало. Сильван замер на месте и оглянулся. Эльфы грянули свой боевой марш, и его звуки, торжественные и мелодичные, перекрыли хриплый рев великанов. Юноша воспрял духом и помчался было вперед, как вдруг сине-белый огненный шар запылал на левой стороне холма и покатился вниз, ко входу в пещеру.

– Перенести огонь левее! – прозвучала спокойная команда Самара.

Лучники на мгновение замешкались, не находя целей, но их командиры поддерживали правильное направление огня. Другой огненный шар ударился о стену, поджег кустарник и покатился вперед. Сначала Сильвану показалось, что огненные шары – это результат действия магии, и он стал недоумевать, что лучники могут ей противопоставить; но тут он увидел, что огненные шары были просто огромными связками горящей соломы, которые великаны-людоеды сталкивали с холма. Он видел горбатые силуэты великанов, черневшие на фоне пламени. В лапах они держали длинные дубины, которыми подпихивали пылающие соломенные снаряды.

– Слушай мою команду! – прокричал Самар, но было видно, что эльфы нервничают, и несколько стрел устремились в направлении катившихся шаров.

– Нет, будь я проклят! – яростно прокричал Самар лучникам. – Не стрелять, пока я не дам команду! Цель недостаточно близка!

Громовой раскат заглушил его голос. Увидев, что их товарищи открыли стрельбу, второй ряд лучников дал залп. Стрелы устремились в затянутую дымом ночь. Трое великанов-людоедов, толкавших огненные шары, упали, но большинство стрел поразили пустоту.

– Это только начало, – сказал сам себе Сильван. – Скоро они их остановят.

Лающий вой, напоминавший вой огромной стаи волков, накинувшихся на добычу, донесся из леса неподалеку от эльфийских лучников. Сильван испуганно вздрогнул: ему показалось, что сами деревья ожили и двинулись вперед.

– Перенести огонь! – В голосе Самара сквозило отчаяние.

Лучники не услышали его за ревом приближавшегося пламени, и их командиры слишком поздно обнаружили движение среди деревьев у подножия холма. Толпа великанов вырвалась на открытое место, сминая живую изгородь, защищавшую эльфов. Стена полыхала пламенем, но чудовища прорывались сквозь него, топча горящие ветки и сучья, локтями и плечами прокладывая себе путь. На их всклокоченные волосы сыпались искры, их бороды вспыхивали, но в пылу битвы великаны не чувствовали боли и неистово продвигались вперед.

Атакуемые и спереди, и с флангов, лучники отчаянно вставляли стрелы и натягивали тетивы луков, стараясь выпустить второй залп прежде, чем великаны накроют их. На них мчались огненные шары, и эльфы не знали, с каким врагом сражаться раньше. Некоторые из них потеряли голову в царившем вокруг хаосе. Самар продолжал отдавать приказы. Командиры старались удержать войско в повиновении. Эльфы выпустили второй залп, целясь и в огненные шары, и в подступающих с флангов великанов-людоедов.

Большинство великанов упало, и Сильван подумал, что при таких потерях они должны отступить. Но те продолжали бесстрашно лезть вперед.

– Самар, где наши резервы? – громко вопросила Эльхана.

– Думаю, они отрезаны, – мрачно ответил Самар. – Полагаю, вам лучше уйти в укрытие, Ваше Величество. Там вы будете в безопасности.

Сильван поискал глазами мать. Она как раз спускалась с вершины холма, ее серебряные доспехи сверкали, рука сжимала меч.

– Это я привела сюда моих воинов, – возразила она. – И вы думаете, что я стану прятаться в пещере, когда они погибают?

– Именно, – прорычал Самар.

Она улыбнулась в ответ скупой, едва заметной улыбкой, но все-таки улыбнулась:

– Вы думаете, великаны прорвутся?

– Пока не вижу ничего, что могло бы их остановить, – последовал мрачный ответ.

Лучники дали второй залп. Командиры вновь обрели контроль над солдатами, великаны, вырвавшиеся на открытое место, упали. Половина наступавших врагов уже пала, но атака продолжалась, живые карабкались по телам убитых. Еще мгновение – и они окажутся в пределах досягаемости эльфийских стрел.

– В атаку! – прогремел голос Самара.

Мечники оставили свои позиции по левую сторону стены и с боевым кличем устремились на великанов. Сталь зазвенела о сталь. Огненные шары уже ворвались в центр лагеря, сокрушая эльфов, поджигая деревья, траву, одежду. Внезапно великаны развернулись; один из них увидел блеск доспехов Эльханы и с горловым воплем кинулся к кургану, указывая на нее остальным.

– Мама! – вскрикнул Сильван; сердце у него сжалось и словно нырнуло в живот. Он должен был привести помощь. Мать надеялась на него, но он стоял, как будто парализованный страшным зрелищем. Нельзя было кинуться к матери, но не было и сил тронуться с места. Он не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой.

– Где эти подкрепления? – Голос Самара был страшен. – Араношах! Негодяй! Где мечники Ее Величества?

– Мы здесь, Самар! – Голос донесся откуда-то со стороны. – Нам приходится с боем прокладывать путь, но мы идем к вам.

– Пошлите их в бой, Самар, – спокойно произнесла королева.

– Ваше Величество, – запротестовал старый эльф, – я не могу оставить вас без охраны.

– Если мы не остановим врага, Самар, – возразила Эльхана, – не много будет толку в этой охране. Торопитесь же!

Самар хотел было заспорить, но по холодному и решительному выражению лица королевы понял, что это бесполезно. Собрав уцелевших эльфов, главнокомандующий ринулся на врага.

Эльхана осталась одна, ее сверкающие доспехи были видны издалека.

«Скорее, Сильван, сын мой. Пожалуйста, не мешкай. Наша жизнь зависит от этого».

Ее невысказанные слова были услышаны Сильваном и мгновенно побудили его к действию. Словно получив приказ, он повернулся и бегом кинулся в лес, горько сожалея о потерянном времени, с сердцем, разрывавшимся от страха за мать.

Кровь бурлила у него в венах. Он мчался, перепрыгивая через кусты, раздвигая ветви деревьев, отшвыривая ногами цеплявшиеся за ноги травы. Холодный ветер дул ему в правую щеку. Он не чувствовал дождя и радовался молниям, освещавшим его тропу.

Сильван был достаточно осмотрителен и внимательно следил, не появится ли неожиданно враг; он тревожно втягивал носом воздух: зловоние, исходившее от грязных, никогда не мывшихся мясоедов-великанов, неизбежно выдало бы их приближение. Слух Сильвана также был постоянно настороже, и, хотя любой эльф счел бы его бег невообразимым шумом, по сравнению с треском и гамом, поднимаемым великанами, он двигался бесшумно, словно олень.

Сильван бежал очень быстро, и скоро звуки битвы исчезли в отдалении. Тишина подсказала ему, что сейчас он находится один в лесу среди ночного ненастья. Волнение в его крови немного улеглось, и тень сомнения, смешанного со страхом, проникла ему в сердце. Что, если он прибудет слишком поздно? Что, если люди (а переменчивость человеческой натуры была прекрасно известна эльфам) откажутся прийти им на помощь? Что, если его народ погибнет? Вдруг он обрек эльфов на смерть? И все вокруг выглядело совершенно незнакомым. Он, наверное, заблудился и теперь бежит неизвестно куда…

Сильван решительно бросился вперед, с быстротой существа, рожденного и выросшего в лесах. Но тут он заметил слева ущелье и обрадовался, так как помнил его по прежним путешествиям. Страх внезапно исчез, и он стал двигаться спокойнее, стараясь держаться подальше от обрыва.

Юноша был молодым и сильным. Он отбросил сомнения, тяготившие его сердце, и целиком сосредоточился на своей задаче. При свете молнии впереди показалась дорога. Он обрадовался, ибо знал, что, как только окажется на ней, сможет бежать еще быстрее. А бегал он отлично, часто покрывая огромные расстояния просто ради удовольствия чувствовать игру мускулов, поток ветра, бьющего в лицо, и тепло, разливающееся по телу.

Он стал воображать, как будет разговаривать с Предводителем Рыцарей, стал придумывать слова, которыми сможет побудить их к немедленным действиям. Сильван словно воочию видел, как ведет эльфам подмогу, видел гордое и счастливое лицо матери…

И тут оказалось, что путь чем-то прегражден. Раздосадованный, он остановился, чтобы рассмотреть препятствие.

Гигантский сук, упавший со старого дуба, рухнул поперек тропинки, полностью закрыв ее листвой и ветвями. Чтобы обойти его, нужно было пробираться самым краем обрыва. Но Сильван был уверен в своей ловкости. Сверкнула молния. Обогнув конец сука, нависший над самой пропастью, он вскарабкался на длинную ветвь и только протянул руку, чтобы ухватиться за ближайшую сосну, как следующая молния ударила прямо в нее.

Дерево превратилось в сноп белого пламени. Сила сотрясения отбросила юношу, и, потеряв опору, он сорвался и покатился вниз, переворачиваясь и ударяясь о камни, и наконец рухнул на самое дно ущелья рядом со сломанным деревом.

Боль пронзила его тело, но он не думал о себе. Еще большая боль вошла в его сердце: он не выполнит поручения, не попадет в крепость, рыцари не получат донесения. Эльфы не смогут долго бороться с великанами и погибнут. Его мать умрет, думая, что он ее предал. Сильван попытался подняться, но жгучая боль вспыхнула в мозгу с такой силой, что ему показалось, будто он теряет сознание и вот-вот умрет. Мысль о смерти как об избавлении от боли показалась ему даже приятной: он хотя бы соединится со своим народом там, раз уж ничего не смог сделать для него здесь.

Отчаяние и скорбь поднялись огромной темной волной и поглотили Сильванеша.

3. Нежданный гость

Шторм утих. С рассветом наконец унялась эта странная буря, словно вражеское войско пронесшаяся над Ансалоном, ударившая одновременно по самым отдаленным областям огромного континента и бушевавшая всю ночь напролет. Солнце, поднявшись над тучей, которая все еще полыхала на горизонте вспышками молний, залило торжествующим светом мир. Голубое небо и солнечное тепло приветствовали обитателей города Утехи, которые покинули свои дома, чтобы увидеть разрушения, причиненные бурей.

Утеха пострадала не так сильно, как другие города Ансалона, хотя буря, казалось, обрушилась на этот город с особой ненавистью. Могучие валлины упорно противостояли полосовавшим их снова и снова ударам молний. Верхушки деревьев охватывало пламя, и они пылали как факелы, но огню не удавалось распространиться на нижние ветви. Сильные руки деревьев скручивало ветром, но они цепко держали дома, выстроенные на их ветвях и доверенные их молчаливой заботе. Вода в ручьях поднялась и затопила поля, но до сельских построек и домов все же не добралась.

Усыпальница Ушедших Героев, великолепное сооружение из черного и белого камня, расположенное на открытом месте неподалеку от города, пострадала больше других построек. Молния ударила в один из шпилей, расколов его и засыпав луг обломками мрамора.

Но наиболее жестоко стихия обошлась с убогими самодельными домишками беженцев, покинувших южные и западные земли, которые были освобождены всего лишь год назад, но сейчас опять попали под власть зеленой драконицы Берилл.

Миновало три года с тех пор, как драконы, боровшиеся за владычество над Ансалоном, пришли к нелегкому перемирию. Поняв, насколько серьезно эти кровавые битвы ослабляют их самих, драконы решили удовлетвориться уже захваченными территориями и поклялись не развязывать новых войн. Мирный пакт просуществовал почти год.

Примерно в то же время драконица Берилл заметила, что ее магические силы ослабли. После долгих сомнений она была вынуждена признать, что с ней происходит что-то странное. И обвинить в этом легче всего было Малис, ее отдаленную родственницу, склонную, как считала Берилл, к злым козням. Берилл также возложила вину за происшедшее на магов-людей, скрывавших от нее Башню Высшего Волшебства в Вайрете. По всем этим причинам Берилл начала постепенно расширять территорию подвластных ей земель. Она продвигалась медленно, не желая привлекать внимание Малис. Конечно, ее соперницу не могли обеспокоить сожжение одного-двух городков или ограбление нескольких деревень. Город Гавань оказался в числе тех, что не так давно попали под власть Берилл. Утеха же оставалась нетронутой, хоть давно находилась под пристальным вниманием зеленой драконицы. Выжидая время, Берил приказала перекрыть дороги, давая людям почувствовать свою силу.

Беженцы, которым удалось покинуть Гавань и ее окрестности, бежали в Утеху, утроив тем самым численность ее населения. Когда они прибыли в город со своим скудным скарбом, который тащили на себе и лишь в редких случаях везли на телегах, их разместили в жилищах, которые отцы города называли «временными». И действительно, эти жалкие лачуги не были рассчитаны на долгое существование, но поток беженцев не прекращался, и «временные жилища» превратились, увы, в постоянные.

Первым, кто появился в лагере беженцев наутро после бури, был Карамон Маджере, привезший с собой целый фургон с провизией, тюками одеял, топливом и кое-какими строительными материалами.

Карамону было далеко за восемьдесят, сколько именно, никому не было известно, ибо сам он потерял счет прожитым годам. В Соламнии таких называли «великими старцами», и действительно, годы явились к нему не коварным врагом, подстерегшим из-за угла, а почетным противником, салютующим с поднятым забралом. Дородный и крепкий, Карамон не позволял себе сутулиться («Брюхо мешает», – шутил он и первый хохотал над своей шуткой), просыпался раньше всех в доме, чтобы наколоть дров для кухни или закатить в погреб тяжелые бочки с элем.

Хозяйство в таверне «Последний Приют» вели две его дочери – единственная уступка, которую Карамон сделал своему возрасту, оставив за собой обязанность подавать напитки в баре, что неизменно сопровождалось задушевной беседой с посетителями. Лаура управляла таверной, а Дезра, не лишенная некоторого авантюризма, отправлялась на рынок в Гавань или какой-либо другой городок, чтобы добыть лучшего хмеля для гостиничного пива, меду для их легендарной медовухи, а порой и «гномьей водки», привезенной из Торбардина.

Стоило Карамону появиться в дверях таверны, как его мгновенно облепляла толпа утехских детишек; все они звали его «дедушкой» и вечно ждали от него рассказов или просили покатать их на плечах. Он был другом беженцев, которые, возможно, не имели бы и этого жалкого крова, не пожертвуй Карамон леса для строительства пресловутых «временных жилищ» и не присмотри он лично за их сооружением. Сейчас он вынашивал план постройки на окраине города постоянного жилья для несчастных скитальцев, из-за чего приходилось наседать, умолять и иногда даже угрожать нерасторопным властям. Имя Карамона Маджере упоминалось жителями Утехи не иначе как с благодарностью и благословением.

Навестив беженцев, Карамон объехал остальных жителей города, чтобы проверить, все ли в порядке, узнать, в чем нуждаются люди, подбодрить и поддержать тех, кто пал духом из-за ужасных событий минувшей ночи. Завершив дела, он отправился завтракать. В последнее время он совершал эту трапезу в компании с одним из Соламнийских Рыцарей, человеком, который напоминал ему двух его сыновей, погибших в Войне с Хаосом.

Сразу по окончании той Войны в Утехе был образован гарнизон. Сначала он был невелик, в состав его входили только те рыцари, которые несли почетную стражу около Усыпальницы Ушедших Героев. Но постепенно угроза со стороны великих драконов, ставших теперь явными, хотя и ненавидимыми населением правителями Ансалона, заставила рыцарей расширить гарнизон.

Взимая дань с жителей Утехи и других земель, подпавших под ее власть, Берилл давала им взамен право жить и даже богатеть для того, чтобы поток этой дани все время увеличивался. В отличие от драконов прежних времен, наслаждавшихся убийствами, мародерством и поджогами, Берилл понимала, что сожженные города не приносят дохода, а мертвые люди не платят налогов.

Многих удивляло, что Берилл и ее соплеменники, обладая невероятной магической силой, так жаждут богатства. Но Берилл и Малис были не только сильны, но и чрезвычайно хитры. Если бы они позволили себе ненасытную и бессмысленную жестокость и вырезали целые поколения людей, то в конце концов Ансалон восстал бы и в отчаянии пошел войной на драконов. А при нынешнем положении дел большинство людей находило жизнь под властью драконов даже удобной. Они были готовы платить любую дань при условии, что их оставят в покое.

Несчастья происходили с другими народами и, несомненно, были ими заслужены. Если сотни кендеров были убиты или изгнаны из своей родной страны – Кендермора, если восставшие эльфы Квалинести были умерщвлены или томились в застенках, какое отношение все это могло иметь к людям? Тем не менее Берилл и Малис в каждом городе и каждой деревне имели своих соглядатаев, которые усиливали разногласия между людьми, их взаимные подозрения и ненависть, а также тщательно следили за тем, чтобы ни одной медной монеты не ускользнуло от драконов.

Карамон Маджере был одним из немногих, кто не только во всеуслышание объявлял о том, что не станет платить дань, но и в самом деле отваживался на это.

– Ни одной капли эля я не подам этим дьяволам, – отвечал он на расспросы, которые, впрочем, звучали очень редко, так как всем было известно, что шпионы Берилл записывают имена неосторожных.

И несмотря на немалые трудности, Карамон продолжал упорствовать в своем отказе. Утеха была довольно богатым городом, а теперь даже превзошла в размерах Гавань, и потому дань, наложенная на нее, оказалась довольно высокой. Жена Карамона, Тика, часто напоминала ему, что их доля ложится на плечи других граждан и что от его отказа участь других становится еще тяжелее. Карамон мысленно признавал правоту жены, и его стали одолевать мучительные раздумья. Но довольно скоро он придумал учредить налог для самого себя, обложить данью собственную таверну и сделать так, чтобы средства от этого налога поступали не драконам, а распределялись между теми, кто особенно пострадал или впал в нужду из-за «драконовой десятины», как прозвали люди эти пошлины.

И Утеха, выплатив высокие налоги, стала распределять деньги Карамона между своими согражданами.

Если бы удалось так же успешно пресечь его вольнодумные высказывания, отцы города были бы счастливы. Карамон продолжал во всеуслышание говорить о своей ненависти к драконам и заявлять: «Стоит нам объединиться, и мы запросто справимся с этой Берилл. А для начала можно попробовать выбить ей глаз Копьем». Когда Гавань, очевидно за неуплату налогов, была атакована Берилл (а это случилось всего несколько недель назад), представители городских властей пришли к Карамону и на коленях умоляли его прекратить свои подстрекательские выступления.

Подавленный их очевидным страхом и расстройством, Карамон согласился сбавить тон, и те ушли обрадованные. Старик сдержал слово и с того дня высказывал свои чувства по отношению к драконову племени значительно тише, чем прежде.

В это утро он как раз намеревался изложить свои неортодоксальные взгляды перед молодым Соламнийским Рыцарем.

– Ужасная буря, господин, – заметил тот, усаживаясь за столик Карамона.

Небольшая группа рыцарей завтракала в это время в соседней комнате, но Герард Ут-Мондар почти не удостоил их вниманием. Те, в свою очередь, ответили ему тем же.

– Это предвещает приход плохих времен, на мой взгляд, – проговорил Карамон, откидываясь на спинку высокой деревянной скамьи, сиденье которой давно стерлось под массивным стариком. – Но все-таки я нахожу это замечательным.

– Отец! – воскликнула Лаура. Она как раз поставила на столик тарелку с яичницей для отца и миску овсянки для рыцаря. – Ну как ты можешь такое говорить? Пострадало столько людей! Я слышала, что разрушены целые кварталы.

– Я не об этом! – запротестовал Карамон. – Конечно, мне жаль пострадавших. Но знаешь, ночью мне подумалось, что буря, наверное, хорошенько тряхнула берлогу Берилл, а может, даже подпалила этой старой стерве хвост. Вот что я имел в виду. – Тут он немного отвлекся и с тревогой глянул на завтрак молодого рыцаря. – Вы уверены, что не останетесь голодным, Герард? Можно попросить Лауру поджарить для вас картофеля или…

– Благодарствую, но именно к такому завтраку я привык, – ответил рыцарь. Обмен этими двумя репликами происходил у них каждое утро.

Старик вздохнул. Как ни нравился ему этот молодой человек, Карамон не мог понять людей, которые не получали удовольствия от еды. Человек, не способный оценить по достоинству знаменитую Отикову картошку, вряд ли вообще умел наслаждаться жизнью.

В жизни Карамона был печальный период, когда он сам утратил всякий аппетит, и произошло это всего несколько месяцев назад, сразу после смерти его обожаемой Тики. Карамон в течение многих дней не мог проглотить ни крошки, к ужасу всех жителей города, которые наперебой принялись изощряться в поварском искусстве, чтобы хоть чем-нибудь порадовать своего любимца.

Но он не мог есть, не мог ничего делать, не мог говорить. И либо часами бесцельно бродил по городу, либо сидел, уставившись отсутствующим взглядом в окно своей таверны, – той самой, где когда-то повстречался с рыжеволосой строптивицей, ставшей его товарищем в битвах и его любовью, его другом, его спасением. Он не проливал слез, и даже не навещал ее могилы под огромным валлином. Он перестал спать в их супружеской постели и не слышал слов утешения, с которыми обращались к нему Лорана и Гилтас из Квалинести и Золотая Луна из Цитадели Света.

Карамон сильно исхудал, одежда висела на нем как на вешалке, а лицо лишилось привычного румянца.

– Скоро он последует за женой, – таково было общее мнение горожан.

Возможно, что так бы и случилось, если бы однажды Карамону во время его бесцельных блужданий по улицам не встретился один из детей беженцев. Своим тщедушным телом ребенок загородил дорогу огромному старику и протянул ему горбушку хлеба.

– Съешь, пожалуйста, – строго проговорило дитя, – мама говорит, что если ты не будешь кушать, то скоро умрешь. А что тогда будет с нами?

Карамон в изумлении уставился на малыша. Затем медленно наклонился, поднял его на руки и разрыдался. Он съел горбушку до последней крошки, а вечером лег спать в ту постель, которую так долго делил с Тикой. На следующее утро он уже сажал цветы на ее могиле, а придя домой, управился с завтраком, который мог бы насытить трех человек. Он даже вновь научился смеяться, но теперь в его улыбке и смехе появилось что-то незнакомое, что-то, чего не было прежде. Не сожаление, а нечто вроде нетерпения.

Иногда, когда дверь таверны бывала открыта, он взглядывал на небо и тихонько, почти про себя, произносил: «Я скоро приду, дорогая. Не беспокойся обо мне. Теперь уже скоро».

Герард Ут-Мондар рассеянно поглощал завтрак. Еда явно не занимала его, он даже не сдобрил овсянки ни коричневым сахаром, ни корицей, ни даже солью. Еда питала его тело, и этого Герарду было достаточно. Доев овсянку, он поднес к губам кружку крепчайшего чая, слушая рассказы Карамона о буре.

Остальные рыцари, закончив завтракать, уплатили по счету и направились к выходу, пожелав Карамону доброго утра и словно не заметив своего товарища. Герард сидел, не обращая никакого внимания на окружающих.

Карамон прервал свой рассказ и совершенно неожиданно для собеседника заговорил о другом:

– Я высоко ценю ваше внимание, Герард, и благодарен за то, что вы находите удовольствие в беседах со старым ворчуном, но если вы хотите позавтракать с кем-нибудь из друзей…

– У меня нет друзей, – слова рыцаря не несли ни горечи, ни озлобления, а были всего лишь констатацией факта, – и этим людям я предпочитаю человека, обладающего умом и здравым смыслом. – И он поднял кружку с чаем, словно салютуя Карамону.

– Я сказал это только потому, – Карамон чуть помедлил, энергично прожевывая бифштекс, – что вы кажетесь довольно одиноким, – договорил он с набитым ртом, затем подцепил на вилку другой кусок. – Вам следовало бы обзавестись подружкой… или, на худой конец, женой.

Герард хмыкнул.

– Какая женщина согласится дважды взглянуть на такую физиономию? – Он выразительно посмотрел на свое отражение в блестящей кружке.

Рыцарь был очень некрасив, отрицать это было невозможно. Детская болезнь оставила россыпь оспинок на его лице. Нос был сломан во время драки с соседским мальчишкой, когда им обоим было по десять лет, и навсегда остался кривым. Волосы имели тусклый желтый цвет, напоминавший цвет лежалой соломы, и торчали в разные стороны, как сено из разворошенного стога. И единственным спасением от того, чтобы не казаться огородным пугалом (как его, случалось, называли в молодости), была очень короткая стрижка.

Украшением его внешности служили только глаза, ярко-голубые, странно пронзительные. Однако они редко излучали теплоту и, поскольку он имел дурную привычку подолгу смотреть на собеседника пристальным, немигающим взглядом, скорее отвращали от него людей, чем привлекали.

– Ба! – Одним взмахом вилки Карамон отмел все преимущества красоты и привлекательности. – Женщинам нет дела до наружности мужчины. Их влекут к нам отвага и благородство. А молодой рыцарь вашего возраста… Извините, сколько вам лет?

– Мне исполнилось двадцать восемь. – Покончив с овсянкой, Герард отодвинул миску в сторону. – Двадцать восемь скучных и совершенно бесполезных лет.

– Скучных? – Голос Карамона звучал скептически. – И вы являетесь рыцарем? Я изрядно потрудился в нескольких войнах и не могу согласиться с вами. Сражения имеют много дурных сторон, но скука не относится к их числу. Припоминаю, как однажды…

– Я никогда не бывал в сражениях, – горько сказал Герард, Он поднялся на ноги и бросил на стол монету. – Извините, господин, но мне пора. Я назначен в почетную стражу к Усыпальнице. Сегодня День Середины Лета и, следовательно, праздник, поэтому ожидается приток кендеров. Мне было приказано заступить на пост пораньше. Всего наилучшего, господин Карамон, благодарю вас за приятно проведенное время.

Он сухо поклонился, щелкнул каблуками и, круто повернувшись, направился к двери, шагая так, будто уже маршировал перед Усыпальницей. Карамон слышал, как рыцарь сбегал по ступенькам длинной лестницы, шедшей вдоль ствола самого высокого валлина в Утехе.

Карамон удобно откинулся на скамье. Солнечный свет лился сквозь красные и зеленые стекла витражей, приятно согревая его. Он был доволен собой. Внизу люди расчищали после урагана улицы, убирали сломанные ветки, проветривали сырые помещения, застилали соломой мокрые мостовые. После полудня, нарядившись во все самое лучшее, украсив волосы цветами, они станут праздновать самый длинный день года танцами и пирушками. Карамон провожал глазами Герарда, который, весь напрягшись и задрав голову, по щиколотку в грязи, направлялся к Усыпальнице, не обращая внимания на происходящее вокруг него. Вот он окончательно затерялся в толпе.

– Довольно странный субъект, – заметила Лаура, забирая пустую миску и смахивая в карман фартучка монету. – Неужели тебе нравится сидеть с ним за одним столом, отец? От одного его вида молоко может скиснуть.

– Но не он же в этом виноват, – строго возразил Карамон. – Нельзя ли еще пару яиц?

– Сейчас принесу. Ты даже понятия не имеешь, как мы рады тому, что к тебе вернулся аппетит! – И Лаура нежно поцеловала отца в лоб. – А что касается этого молодого человека, то отнюдь не внешность делает его таким неприятным. В свое время я любила куда более безобразных. Его высокомерие и надменность – вот что отталкивает людей. Думает, что он лучше всех остальных. Ты знаешь, что он принадлежит к одной из богатейших семей Палантаса? Говорят, что его отец практически в одиночку субсидирует Рыцарство. И он хорошо платит за то, чтобы его сын служил в Утехе, подальше от сражений в Оплоте и других местах. Неудивительно, что другие рыцари его не уважают.

И Лаура унеслась на кухню, чтобы наполнить тарелку отца. Карамон с изумлением смотрел ей вслед. На протяжении последних двух месяцев он каждое утро завтракал с этим молодым человеком, они, можно сказать, почти подружились, однако Карамон ничего про него не знал, а эта девчонка, которая не перемолвилась с рыцарем ни одним словом, кроме как «подать ли вам к чаю сахару?» или «что вам угодно на завтрак?», знает чуть ли не всю его биографию.

– Ох уж эти женщины! – вздохнул Карамон, нежась в солнечных лучах. – Я в свои восемьдесят лет понимаю их ничуть не лучше, чем когда-то в шестнадцать.

Из кухни появилась Лаура. Подав отцу тарелку, одну половину которой занимала огромная яичница, а другую аппетитная горка румяного картофеля с приправами, девушка снова поцеловала отца и вернулась к своим хлопотам.

– До чего она напоминает мне свою мать! – растроганно пробормотал Карамон и продолжил завтракать.

Герард Ут-Мондар шагал по улицам, погрузившись в мысли о женщинах. Он не мог не согласиться с Карамоном в том, что женщины – создания не совсем понятные для мужчин. Правда, при этом Карамон любил их, а Герард не только не любил, но даже не доверял им. Однажды, когда ему было лет четырнадцать и он впервые вышел из дому после болезни, погубившей его внешность, одна соседская девчонка рассмеялась ему прямо в лицо и заявила, что он «ну вылитая жареная морда».

Захлебываясь слезами, он кинулся к матери.

– Не обращай внимания на глупую крошку, мой мальчик. Ничего она не понимает. Когда-нибудь женщины будут любить тебя, – помолчав, добавила она в странной задумчивости. – В конце концов, ты ведь очень богат.

Теперь, четырнадцать лет спустя, ему по-прежнему случалось просыпаться ночью от того тонкого, насмешливого девчоночьего смеха, и его душа сжималась от унижения и стыда. В ушах его звучало материнское утешение, и стыд сменялся гневом, который обжигал тем сильнее, что она оказалась права. В восемнадцать лет «глупая крошка» стала строить Герарду глазки, очевидно хорошо поняв, что богатство способно превратить уродливый репейник в прекрасную розу. Он получил большое удовольствие, высмеяв ее кокетство. И с того дня стал подозревать, что любому заинтересованному женскому взгляду он обязан только своим богатством, а за сладкими улыбками и льстивыми словами скрывается отвращение.

Убежденный, что лучшей защитой является нападение, Герард окружил себя неприступной крепостью, чьи стены и башни усеивали зубцы ядовитых насмешек, чьи острые шпили прятались в облаках высокомерия и которую окружал глубокий ров угрюмой обидчивости.

Цель была достигнута. И умозаключения Лауры были более правильными, чем чьи-либо еще. Герард Ут-Мондар действительно принадлежал к одной из богатейших семей Палантаса, возможно самой богатой на Ансалонском континенте. До Война с Хаосом его отец, Мондар Ут-Альфрик, владел самыми процветающими верфями города-порта Палантаса. Предвидя будущий опасный подъем Рыцарей Тьмы, господин Мондар мудро обратил свою собственность в звонкую монету и перебрался с семьей на Южный Эргот, где основал судостроительную компанию, дела которой пошли в гору.

Мондар Ут-Альфрик был весьма влиятельной фигурой среди Соламнийских Рыцарей. Он жертвовал на содержание Рыцарства более значительные суммы, чем кто-либо другой. И он позаботился о том, чтобы его сын стал рыцарем, равно как и о том, чтобы должность Герарда была самой безопасной из наилучших и наилучшей из безопасных. Мондар никогда не интересовался тем, чего же хочет от жизни сам Герард, и считал само собой разумевшимся, что тот мечтает стать рыцарем. И тот тоже считал это наилучшим для себя поприщем – до самой ночи Посвящения в рыцарское звание. В ту ночь во время бессонного бдения над оружием молодому человеку было видение, которое оказалось не видением славных и заслуженных побед на полях сражений, а видением меча, бесцельно ржавевшего в ножнах, мелочных поручений и службы по охране Усыпальницы, не нуждавшейся в охране.

Но было уже поздно. Отказаться от Рыцарства означало нарушить семейную традицию, восходившую предположительно к самому Винасу Соламну. Отец отрекся бы от него и навсегда возненавидел. Мать, которая уже разослала не одну сотню приглашений на торжественный бал по случаю Посвящения, слегла бы в постель на целый месяц. И Герард решился. Он принял участие в церемонии, принес обеты, которые считал бессмысленными, и надел доспехи, ставшие ему веригами.

С тех пор миновало более семи лет; один год у него отняла «почетная» служба по охране Усыпальницы. До этого он заваривал крепчайший чай и переписывал письма для своего командира на Южном Эрготе. Он обращался с просьбой назначить его в Оплот и уже должен был отправляться туда, когда город был внезапно атакован Неракскими Рыцарями, и его отец позаботился о том, чтобы сына послали, в Утеху. Войдя в караулку, Герард счистил грязь с сапог и сменил дежурного на ненавидимом и презираемом им посту почетной стражи перед Усыпальницей Ушедших Героев.

В архитектурном плане это сооружение представляло собой простой и элегантный комплекс, построенный гномами из белого мрамора и черного обсидиана. Окружали его посаженные эльфами деревья, которые цвели круглый год. Внутри покоились тела Таниса Полуэльфа, героя, павшего в битве у Башни Верховного Жреца, и Стила Светлого Меча, сына Стурма и героя последней битвы против Хаоса. Здесь также находились тела других рыцарей, которые сражались против Отца Богов. Над входом в Усыпальницу было выгравировано единственное кендерское имя – Тассельхофа Непоседы, героя Войны с Хаосом.

Кендеры со всего Ансалона собирались сюда, чтобы отдать дань уважения своему герою. Они устраивали на лужайке пикники, распевали песни о «дядюшке Тасе» и потчевали друг друга различными историями о его подвигах. К сожалению, через несколько лет после создания Усыпальницы кендеры почему-то решили, что сувениры, взятые отсюда, должны приносить удачу. И начали являться к мемориалу с долотами и стамесками, вследствие чего памятник вскоре приобрел вид обгрызенного мышами куска сыра; это вынудило рыцарей обнести его кованой решеткой.

Солнце жарко припекало, и Герард в своем тяжелом вооружении чувствовал себя бифштексом на сковороде, когда медленным и торжественным шагом маршировал вдоль Усыпальницы. Сто шагов до центра мемориала и столько же в обратную сторону; другой часовой приближался к центру с противоположной стороны. Поравнявшись, они салютовали друг другу и опять расходились. Повернувшись, полагалось отдать салют Ушедшим Героям, после чего снова направиться к центру. И опять сто шагов в одну сторону и сто шагов в другую. Раз за разом.

Для некоторых это был почетный пост, как, например, для того рыцаря, с которым сегодня дежурил Герард. И приобрел он это право кровью, а не деньгами. Вышагивал рыцарь-солдат чуть прихрамывая, но гордо. И он не был виноват в том, что, встречаясь с Герардом глазами, едва заметно, но презрительно кривил губы.

Герард вышагивал снова и снова. Сто шагов в одну сторону и сто в другую. По мере того как день приближался к полудню, людей на улицах становилось все больше. Многие специально приезжали в Утеху ради этого праздника. Кендеры прибывали целыми толпами, располагались на лужайке, ели и пили, танцевали и играли в «гоблинбол» и в «кендер-уходи». Но еще больше им нравилось наблюдать за стражей и досаждать ей разными мелкими пакостями. Кендеры приплясывали вокруг часовых, пытались их рассмешить, щекотали, обзывали «медной башкой» или «консервами в мундире», пытались угостить их, думая, что те голодны.

Герард Ут-Мондар не любил людей. Он не доверял эльфам. И ненавидел кендеров. По-настоящему ненавидел. Просто на дух не переносил. Всех кендеров без разбора, включая так называемых «сокрушенных», к которым большинство людей относилось с сочувствием. Это были те несчастные, которым удалось выжить после атаки великой драконицы Малис. Им довелось стать свидетелями таких жутких сцен жестокости и насилия, что их веселые доверчивые натуры переродились и они стали подозрительными, запуганными и мстительными существами. Герард не находил в себе сочувствия и к «сокрушенным»; по его мнению, якобы пережитое кендерами было для них всего лишь еще одним поводом незаметно запустить руку в чужой карман.

Кендеры напоминали ему мелких паразитов, которые могли заползти в любую щель, и поэтому Герард был не слишком удивлен, когда незадолго до конца своего дежурства услышал тонкий голосок, явно доносившийся со стороны Усыпальницы.

– Эй, послушайте! – пропищал голосок. – Может, кто-нибудь выпустит меня отсюда? А то здесь ужасно темно, и мне ничего не видно!

Напарник Герарда сбился с чеканной поступи и, обернувшись, уставился на памятник.

– Вы слышали? – в недоумении обратился он к Герарду. – Похоже, там кто-то есть.

– Слышал что? – Герард не собирался признаваться в том, что и он слышал странный голос. – Вам что-то показалось?

Но это «что-то» становилось все громче и громче. К крикам теперь прибавились глухие удары и стук.

– Ой, а из могилы доносится чей-то голос! – вдруг завопил какой-то кендерский мальчишка, который возился у самых ног Герарда, ловя отлетевший мяч. Он прижался физиономией к решетке, показывая рукой на запечатанные двери Усыпальницы. – Они там кого-то спрятали. И он хочет выйти!

Тут толпа кендеров и других гуляющих, которые пришли почтить память Ушедших Героев элем и закуской, забыла об ужине и играх. Удивленные, они столпились у решетки, почти что потеснив часовых.

– Там кого-то заживо похоронили! – раздался истошный женский крик.

Толпа подалась вперед.

– А ну назад! – скомандовал Герард, кладя руку на рукоять меча. – Это священная земля! И если кто-нибудь посягнет на нее, он будет арестован! Рэндольф, ступайте за подкреплением! Требуется очистить эту территорию.

– Я думаю, что, скорее всего, это привидение. – У Рэндольфа от ужаса округлились глаза. – Призрак одного из Ушедших Героев явился, чтобы предупредить нас о какой-то опасности.

Герард фыркнул:

– Вы наслушались старых россказней. Наверняка один из этих маленьких грязных сорванцов забрался туда и не может выбраться. У меня есть ключ от решетки, но я понятия не имею, как открыть внутренние двери Усыпальницы.

Между тем звуки, доносившиеся изнутри, становились все громче. Напарник Герарда решился:

– Я схожу за начальником гарнизона. Начальство знает, что делать.

И Рэндольф пустился бегом, придерживая рукой меч.

– Отошли назад! Не толпитесь! – Приказы Герарда звучали нарочито сурово.

Затем он вынул из кармана ключ и, прижавшись спиной к решетке, чтобы иметь возможность следить за поведением толпы, стал неуклюже вставлять его в замок. Когда ему это наконец удалось, он повернул его, услышав щелчок, чуть приоткрыл дверь и боком протиснулся мимо решетки. Возбуждение толпы резко возросло, и некоторые постарались шмыгнуть вслед за ним. Герард огрел нескольких смельчаков кулаком и, действуя тупой стороной меча, заставил их вернуться обратно, после чего захлопнул за собой дверь.

Толпа людей и кендеров не отрываясь следила за ним. Мальчишки просовывали между прутьями решетки головы, те немедленно застревали, и начинался отчаянный рев. Несколько храбрецов пытались вскарабкаться по решетке, тщетно надеясь перелезть на другую сторону, другие зачем-то просовывали сквозь нее руки и ноги. Объяснить такое поведение Герард мог только неискоренимой глупостью и людей, и кендеров, в которой, впрочем, он был убежден давно.

Рыцарь проверил, надежно ли заперта решетка, и зашагал к Усыпальнице, намереваясь у ее запечатанных дверей дожидаться начальника гарнизона.

Он как раз поднимался по мраморным и обсидиановым ступеням, когда услышал приветливый голосок:

– Не беспокойся, пожалуйста, я уже выбрался.

Громкое щелкание замка, и двери склепа начали медленно отворяться.

Толпа охнула, охваченная сладким ужасом, и еще теснее приникла к решетке, стараясь не упустить ничего из предстоявшего зрелища. Возможно, зрители надеялись увидеть, как орды скелетов Ушедших Героев разрывают рыцаря на части.

И действительно, в дверях Усыпальницы возникла какая-то фигура. Пыльное, с всклокоченными волосами, одетое в какие-то лохмотья существо судорожно прижимало к телу многочисленные столь же рваные сумочки.

Это был кендер.

Толпа испустила разочарованный вздох.

Кендер щурился на солнце и мигал.

– Привет, – сказал наконец он. – Я… – Тут он чихнул. – Извините, там было страшно пыльно. С этим нужно непременно что-то делать. У вас нет случайно платка? Я, кажется, потерял свой. Он, правда, был скорее Танисов, но не думаю, что Танису он еще когда-нибудь понадобится. Он же все-таки умер. А где я?

– Под арестом, – невозмутимо ответил Герард и, взяв кендера за плечо, повел вниз.

Донельзя расстроенная тем, что не стала свидетелем кровавой битвы между рыцарем и привидениями, толпа зевак вернулась к своим прежним занятиям – гоблинболу и поглощению эля.

– Я знаю это место, – вертя по сторонам головой и поминутно спотыкаясь, продолжал болтать кендер. – Это Утеха. А мне сюда и надо было. Меня зовут Тассельхоф Непоседа, и я специально прибыл для того, чтобы выступить на похоронах Карамона Маджере, так что, если ты быстренько покажешь мне, где его таверна, я успею вовремя вернуться. А то знаешь, эта здоровенная ножища – бумс! – и прямо на меня, не могу же я такое пропустить, и потом…

Герард отомкнул дверцу решетки, они вышли, и, запирая замок, он с удовольствием отвесил кендеру подзатыльник.

– Единственное, что я тебе сейчас быстренько покажу, так это каталажку! Ты натворил достаточно, чтобы туда угодить.

Кендер, веселый и приветливый, ничуть не обиделся.

– Ужасно мило с твоей стороны, что побеспокоился обо мне. Но я не надолго. Я же сказал, что пришел выступать… – Он на мгновение замолчал. – Я разве не говорил, что меня зовут Тассельхоф Непоседа?

Герард и бровью не повел. Он стоял, крепко держа кендера и ожидая, что кто-нибудь из толпы подбежит, чтобы забрать у него этого проныру.

– Тот самый Тассельхоф, – уточнил кендер.

Герард оглядел толпу и зычно крикнул:

– Поднимите руки те, кого зовут Тассельхоф Непоседа.

Немедленно тридцать семь рук взметнулись в воздух, и рявкнули две собаки.

– Ой, батюшки! – охнул кендер, слегка ошарашенный.

– Теперь ты понимаешь, почему я не кинулся тебе на шею? – Герард вглядывался в толпу, надеясь, что помощь уже близка.

– Интересно, а поможет, если я скажу, что я настоящий Тассельхоф?.. Нет, наверное, не поможет. – Кендер вздохнул, замолчал и исключительно от скуки позволил своей руке нырнуть в карман Герарда. Но тот был готов к таким проделкам и тут же ударил его по пальцам.

Кендер потряс ладошкой и принялся оглядываться:

– А что они все тут делают? Чего они сюда собрались? Почему они не на похоронах Карамона? Это же самое важное событие, которое видела Утеха!

– Возможно, потому, что Карамон Маджере еще не успел умереть, – саркастически произнес Герард. – Где же, в конце концов, этот никчемный начальник гарнизона?

– Как не успел? – поразился кендер. – Ты уверен?

– Совершенно точно. Я с ним как раз сегодня завтракал.

– Ой, не может быть! – Кендер издал душераздирающий вопль и стукнул себя по лбу. – Опять я промахнулся! Что ж мне, в третий раз приходить? Больше, наверное, не получится. Еще эта дурацкая ножища… – И он затеребил свои кошелечки. – Лучше уж я попытаюсь еще раз. Куда же я подевал эту штуку…

Герард, крепко сжимая пыльную курточку кендера, искал глазами подмогу. Тридцать семь «Тассельхофов» подтянулись поближе, чтобы приветствовать тридцать восьмого.

– А ну, расходитесь-ка! – Герард махнул рукой, будто отгонял цыплят.

Естественно, кендеры не обратили на это никакого внимания. Хотя, неимоверно разочарованные тем, что из склепа не появилось никакого интересного зомби, они были не прочь узнать, где побывал тридцать восьмой, кого он повидал и что у него в сумочках.

– Слушай, хочешь праздничного пирога? – спросила одна малышка.

– Спасибо, хочу. Какой вкусный! Я… – Кендер внезапно что-то сообразил и широко раскрыл глаза. Он попытался заговорить, но подавился, закашлялся и замахал руками. Доброжелатели охотно застучали по его спине. Отдышавшись и откашлявшись, он торопливо спросил:

– У вас сегодня праздник?

– Праздник! Праздник! – закричали все. – Сегодня Праздник Середины Лета!

– Ура! Значит, я ничего не пропустил! – торжествующе завопил кендер. – Еще лучше получилось! Я самому Карамону произнесу свою речь! Услышал бы он что-нибудь на своих похоронах, как же! Она ему здорово понравится!

И кендер задрал голову в небо, чтобы определить, который час.

– А уже поздновато. Как мало времени осталось! Извините, пожалуйста, но мне пора бежать.

И он припустил бегом, без труда освободившись и оставив свою курточку в руках изумленного Герарда.

Тот с минуту стоял неподвижно, не в состоянии понять, как кендер ухитрился сбежать без куртки, но прихватив все свои сумочки, которые подпрыгивали у него на боку, рассыпая свое содержимое, к вящему удовольствию остальных тридцати семи «Тассельхофов». Заключив, что без потустороннего вмешательства дело не обошлось, Герард кинулся было за беглецом, но тут же вспомнил, что не имеет права оставлять свой пост.

В этот момент на площади показался принаряженный начальник гарнизона в сопровождении отряда Соламнийских Рыцарей, облаченных в парадные мундиры. По их мнению, им предстояло поздравить Ушедших Героев с возвращением.

– Какой-то кендер, господин, – попытался объяснить Герард, – каким-то образом ухитрился забраться в Усыпальницу. Только что вырвался у меня из рук, но я знаю, где его искать.

Начальник гарнизона, довольно тяжелый на подъем любитель крепкого эля, теперь негодующе побагровел и уставился на рыцаря. Да и вся остальная команда выглядела довольно глупо – кендеры облепили их, приплясывая и дразнясь, – и зло смотрела на товарища, считая его виновником всего этого беспорядка.

– Одну минуту, господин, – пробормотал Герард и кинулся вдогонку за беглецом.

У кендера имелся неплохой запас времени, не говоря уже о его умении уходить от преследования. Герард был неплохим бегуном, но сейчас, когда на нем было тяжелое и неудобное обмундирование, догнать кендера ему было нелегко. Несколько раз впереди мелькнула фигура беглеца, когда тот замирал на бегу, удивленно оглядываясь и громко вопрошая: «Откуда это взялось?» (при виде недавно отстроенной караулки), или, немного подальше: «Чего эти тут делают?» (при виде беженцев), или «Чего это они понаписали?» (при виде огромного щита, гласившего, что Утеха является городом, аккуратно выплачивающим налоги драконам и потому безопасным). Последняя достопримечательность, казалось, расстроила кендера особенно сильно. Он постоял перед ней, неодобрительно качая головой:

– Ни в коем случае нельзя этого оставлять, эта штука помешает движению похоронной процессии.

Герард подумал было, что беглец у него в руках, но тот увернулся, подскочил на месте и стремглав помчался вперед, а незадачливому рыцарю пришлось остановиться, чтобы перевести дух. От жары у него перед глазами все плыло и мелькали какие-то мошки. Однако таверна была уже близко, и он со злорадством увидел, как кендер карабкается по ступенькам.

– Отлично, – пробормотал он. – Тут я его и схвачу.

Сняв каску, он положил ее на землю и прислонился к щиту, пытаясь отдышаться, но не сводя при этом глаз с гостиницы, чтобы беглец ненароком не ускользнул. Пойдя на небольшое нарушение правил, рыцарь позволил себе освободиться от той части амуниции, которая досаждала ему больше всего. Завернув ее в плащ и затем положив этот сверток около лестницы, он направился к питьевому фонтанчику и подставил лицо под струю воды. Фонтанчик находился в тени роскошного валлина, вода была холодной, и Герард, фыркая, постепенно приходил в себя.

Смочив волосы, он сделал еще один большой глоток, выпрямился, взял под мышку каску и начал подниматься по длинной лестнице. Вода, продолжая стекать по шее и лицу, замечательно его освежила.

Голос кендера слышался все отчетливее. Судя по официальным оборотам и торжественному тону, беглец произносил запланированную речь.

– Карамон Маджере был великим героем. Он сражался с драконами и неупокоенными, с гоблинами и хобгоблинами, с великанами и драконидами, и еще со многими другими, чьих имен я не могу припомнить. Ему пришлось совершить путешествие во времени с помощью… с помощью… — Тут послышалась небольшая возня. – В общем, тут я покажу собравшимся эту штуку, – сказал кендер своим обычным голосом. – Сейчас мне просто ее не найти, Карамон. Можешь не беспокоиться, в руки никому давать не стану, могут и не соваться. Ладно, на чем это я остановился?

Пауза и шелест листов бумаги.

Герард продолжал взбираться по ступеням. Ему прежде и в голову не приходило, что их так много. Ноги у него уже давно болели от бега, а теперь вообще еле сгибались, дыхание прерывалось. Он уже пожалел, что взял с собой каску. Достигнув лестничной площадки, он привалился к стене, чтобы передохнуть. Тут опять полилась торжественная речь кендера.

Карамон Маджере спас госпожу Крисанию из Бездны. Карамон, она сказала, что обязательно приедет. Точнее, прилетит на серебряном драконе. И Золотая Луна обязательно будет, и Речной Ветер с их дочерьми. И Сильванеш тоже приедет, знаешь, король Объединенных Эльфийских Народов, а с ним и Гилтас, их новый представитель в Союзе Людей, и Лорана, конечно, тоже. Даже Даламар приедет! Подумай только, Карамон! Сам глава Совета Магов приедет на твои похороны. Он будет стоять справа от Палина, нынешнего главы Ложи Белых Одежд. Впрочем, что это я, ведь Палин – твой родной сын, и ты, конечно, сам знаешь, кто там глава. Но они точно там стояли, когда я в прошлый раз прибегал на твои похороны. Только я опоздал, и все уже разошлись. Но мне потом все рассказал Палин, и еще очень извинялся. Если б они знали, что я приду, они бы меня подождали. Я все равно немного обиделся, но, по словам Палина, они думали, что я умер, а я ведь и вправду умер и только специально ожил на время. Из-за того, что я тогда опоздал, я в этот раз так спешил, что пришел немного раньше.

Герард тихо застонал. Мало того, что ему пришлось возиться с кендером, так этот кендер был еще и сумасшедшим. Наверное, это один из «сокрушенных». Рыцарь от Души посочувствовал Карамону, надеясь лишь, что тот не сильно огорчен случившимся. По непонятным для Герарда причинам Карамон, похоже, питал странную слабость к этим негодникам.

– Тут я продолжаю, – продолжал пищать кендер. – Итак, Карамон не только совершил все эти вещи и еще много других. Он не только был великим героем и великим воином, но знаете ли вы, каким великим другом он умел быть? – Тут голос кендера дрогнул. – Для меня он был самым лучшим другом в мире. Я должен вернуться немного назад, вернее, забежать вперед, потому что считаю это очень важным. И Фисбен тоже считал это важным, потому меня и отпустил. В общем, я хочу сказать, что быть великим другом еще труднее, чем быть великим героем или великим воином. Быть великим другом – вообще самое трудное дело на свете. Только подумайте, если б все в мире были друзьями, тогда бы мы не были такими ужасными врагами. А некоторые из нас все еще остаются врагами. Тут Карамон, я посмотрю на Даламара, знаешь, так значительно и очень строго, потому что он позволяет себе вещи, за которые нельзя похвалить. А потом продолжу и скажу: Но мы с вами собрались здесь сегодня потому, что этот великий человек и для вас был таким же замечательным другом, каким он был для меня. И, оставив его прах покоиться здесь, давайте станем относиться друг к другу более дружелюбно, чем раньше. Может быть, с этого и начнется мирная жизнь на Кринне. Потом я поклонюсь – вот так – и закончу свое выступление. Тебе понравилось, Карамон?

Герард показался в дверном проеме как раз вовремя, чтобы увидеть, как кендер спрыгивает со стола, с которого, он, вероятно, произносил свою речь, и подбегает к Карамону. Лаура, тихо всхлипывая, промокала глаза кончиком фартука. Повар – овражный гном, не стесняясь, рыдал, а посетители таверны восторженно аплодировали, стучали кружками по столам и кричали: «Браво, браво!»

Карамон сидел на своей излюбленной деревянной с резной спинкой скамье. Он улыбался, и улыбка его была согрета лучом солнца, как будто специально скользнувшим в зал, чтобы попрощаться со стариком.

– Извините, что не сумел предотвратить этого беспорядка, – проговорил Герард, входя. – Надеюсь, этот тип не слишком обеспокоил вас. Сейчас я его уведу.

Карамон вытянул руку и погладил хохолок кендера, стоявший торчком, словно хвост у рассерженного кота.

– Нет, он совсем не помешал мне. Я был рад снова его увидеть. Ты говорил замечательно, Тассельхоф, особенно хорошо у тебя получилось о дружбе. Просто отлично. Спасибо. – Тут Карамон нахмурился и покачал головой. – Только я не понял всего остального. Тас, что это ты говорил насчет Объединенных Эльфийских Народов и Речного Ветра, будто бы он придет сюда? Он ведь умер много лет назад. В этом есть что-то странное. Надо будет мне поразмыслить над тем, что все это могло бы значить. – С этими словами Карамон тяжело поднялся на ноги и направился к двери. – Пора мне идти на вечернюю прогулку, Лаура.

– Обед будет готов к твоему возвращению, отец, – сказала Лаура. Она поправила передник и велела повару привести себя в порядок и отправляться на кухню.

– Только ты не очень-то долго думай над этим. Хорошо, Карамон? – окликнул старика кендер. – Потому что… Ну, в общем, ты сам знаешь.

Он поднял глаза на Герарда, который крепко ухватил его за плечо, стараясь в этот раз держать не только курточку.

– Я не стал ему говорить, что он скоро умрет, – громко, на всю комнату зашептал Тас. – Это было бы довольно невежливо, как ты считаешь?

– Я считаю, что ближайший годик тебе придется провести в тюрьме, – ответил Герард сурово.

Карамон стоял в дверях.

– Да, Тика, милая, я уже иду. – Едва успев выговорить эти слова, он пошатнулся, схватился рукой за сердце и рухнул головой вперед в сторону лестницы.

Кендер одним рывком высвободился из рук Герарда, упал ничком на пол и разрыдался.

Герард кинулся вперед, чтобы поддержать Карамона, но не успел, и тело старика покатилось по лестнице его любимой таверны. Лаура закричала, посетители в тревоге повскакивали со своих мест и бросились к ступеням. На улице к таверне с разных сторон стали сбегаться люди, привлеченные шумом.

Герард со всех ног кинулся вниз по лестнице и первым оказался рядом с упавшим телом Карамона. Он боялся, что увидит на лице старика страшную гримасу боли, ибо у того могли быть переломаны все кости, но Карамон выглядел так, словно совсем не пострадал. Должно быть, он уже утратил земные ощущения, и его дух жил только для того, чтобы попрощаться с близкими.

Лаура распростерлась рядом с отцом. Схватив его руку, она поднесла ее к губам.

– Не плачь, доченька, – едва слышно произнес он, улыбаясь, – твоя мать уже здесь, она рядом со мной и позаботится обо мне. Все будет хорошо.

– Ох, папа, папа! – рыдала Лаура. – Не оставляй меня!

Карамон обвел глазами столпившихся вокруг него людей, едва заметно кивнул головой и чуть улыбнулся. Но глаза его продолжали кого-то искать.

– Где же Рейстлин? – прошептал он.

Лаура недоуменно подняла голову и потерянным голосом произнесла:

– Папа, но ведь твой брат давно умер.

– Он обещал подождать меня. – Голос Карамона зазвучал громче, хоть сам он заметно слабел. – Он должен быть здесь. Тика здесь. Не понимаю. Что-то неправильно. Тас… Что там сказал Тас насчет… Другое будущее…

Его взгляд обратился к Герарду, и он подозвал рыцаря к себе.

– Я попрошу вас… кое-что сделать, – произнес он. Дыхание с хрипом вырывалось из его легких.

Герард опустился возле него на колени, несчастье, случившееся со стариком, тронуло его гораздо больше, чем он мог себе представить.

– Я все сделаю, господин Карамон, – сказал он, – только скажите что.

– Пообещайте мне… – шептал умиравший, – поклянитесь честью рыцаря…

– Клянусь, господин. – Ему пришло в голову, что старик, должно быть, пытается попросить его позаботиться о дочерях или о внуках, один из которых был членом Соламнийского Рыцарства. – Что мне следует сделать?

– Даламар должен знать… Отведите, пожалуйста, Тассельхофа к Даламару. – Голос умиравшего внезапно стал громким и отчетливым. Старик пристально смотрел на Герарда. – Обещаете? Вы можете поклясться, что выполните мою просьбу?

– Но, господин… – молодой человек растерялся, – вы говорите о невозможном. Уже много лет никто не видел Даламара. Почти все уверены, что он давно умер. А этот кендер, который называет себя Тассельхофом…

Карамон поднял руку, разбитую до крови во время падения, и крепко сжал пальцы рыцаря.

– Обещаю вам, господин Карамон, – произнес Герард. Карамон улыбнулся. Он сделал выдох и больше уже не вдохнул. Его остекленевший взгляд остановился на рыцаре, рука даже в смерти продолжала сжимать пальцы Герарда. Рыцарь с трудом высвободил их и уставился на испачканную кровью ладонь.

– Господин рыцарь, я буду счастлив пойти с тобой к Даламару, но завтра я не смогу, – послышался у его локтя всхлипывающий голос кендера, утиравшего слезы рукавом курточки. – Мне нужно произнести речь на похоронах Карамона.

4. Необычное пробуждение

Рука Сильвана горела в огне. Ему не удавалось задуть пламя, и вокруг не было никого, кто бы мог ему помочь. Он стал звать мать или Самара, но никто не отвечал. Он злился, злился, злился на них. Как обидно, что они не обращают на него внимания. Затем Сильван вдруг понял, что они на него сердятся. Он подвел их, оставил в беде, и они к нему больше не придут…

С громким рыданием Сильван проснулся. Открыв глаза, он увидел над собой серого цвета навес. Зрение отказывалось служить ему, и поначалу он принял навес за потолок могильного склепа. Снова почувствовав боль в руке, Сильван вспомнил про огонь и, превозмогая боль, принялся дуть, чтобы погасить его. Боль пронизывала руку и молотом стучала у него в голове. Не увидев вокруг языков пламени, он сообразил, что это ему приснилось. Но боль в левой руке не была сном, она была настоящей. Он попытался осмотреть руку, хотя каждое движение исторгало у него стон.

Сомнений не оставалось. Рука была сломана в запястье, распухла до чудовищных размеров и приобрела какой-то зелено-красный цвет. Он упал на спину и, чувствуя к себе невыразимую жалость, стал оглядываться, удивляясь, почему мать не приходит, когда ему так плохо…

– Мама! – Сильван так стремительно сел, что боль скрутила ему кишки и едва не вызвала рвоту.

Он не помнил ни того, где находится, ни того, как здесь оказался. Он знал лишь, куда ему следует идти, знал, что должен привести помощь своим солдатам. Пытаясь определить, сколько времени прошло после его падения, Сильван огляделся. Ночь минула, высоко в небе сияло солнце.

То, что показалось ему сплошным навесом, на самом деле было плотной листвой. Мертвые серые листья, неподвижно повисшие на мертвых ветвях. Это не было обычным осенним увяданием, когда листва красно-золотым потоком медленно слетает на землю. Из этих листьев, ветвей, стволов и корней жизнь словно высосали, оставив лишенную соков сухую, безжизненную оболочку.

Такого количества сотен мертвых стволов Сильвану еще не приходилось видеть, и он отпрянул от гадкого зрелища. Но времени терять было нельзя. Ему следовало выполнить ответственное поручение.

Небо над головой, чуть пасмурное, дрожало в странном мареве, которое юноша ошибочно принял за отголосок недавней бури. «Прошло не так уж много часов, – сказал он себе. – Армия в состоянии продержаться такое время. Еще не поздно привести помощь».

Но сейчас нужно было наложить на руку лубок, и он принялся искать глазами крепкую палку. Думая, что нашел то, что нужно, он сжал пальцы, и палка рассыпалась у него в кулаке, обратившись в труху. Удивленный, он отдернул руку. Пыль оказалась влажной и жирной на ощупь. С отвращением он вытер пальцы о рубаху, мокрую от дождя.

Его окружали деревья-мертвецы. Мертвыми были окрестные травы, кусты, упавшие ветки. Все вокруг казалось выжатым досуха.

Ему доводилось что-то слышать об этом прежде… Он никак не мог припомнить, что именно, а времени вспоминать у него не было. С лихорадочной поспешностью Сильван стал шарить руками в траве и наконец нашел то, что искал. Хотя палку и покрывала пыль, она не была поражена этой странной болезнью. Стиснув зубы, он прижал ее к предплечью и, оторвав от рубашки полоску, стал пытаться придать руке правильное положение. Обломки кости задевали друг друга, издавая невыносимый скрежет. От боли и жуткого звука его опять затошнило. Едва не потеряв сознание, Сильван сел, прислонился спиной к дереву и опустил голову. Все его тело мгновенно покрылось потом.

Наконец в глазах прояснилось, и боль немного отпустила. Плотно прижимая раненую руку к телу, Сильван, пошатываясь, стал подниматься на ноги. Ветер стих, и невозможно было понять, в какую сторону он дул прежде. Солнца не было видно за облаками, но с одной стороны они казались чуть светлее, и Сильван решил, что восток, вероятно, там. Повернувшись в противоположную сторону, он стал вглядываться в темную даль.

Юноша не мог припомнить ни того, как он упал, ни того, что предшествовало его падению. Он решил рассуждать вслух, чувствуя, как успокаивают его звуки собственного голоса.

– Последнее, что я помню, это дорога впереди, по которой я должен был идти в Сителност. – Он говорил на сильванестийском, языке своего детства, который так любила его мать.

Перед ним возвышалась гора. Сильван стоял на дне ущелья, которое смутно помнилось ему по прошлой ночи.

– Кто-то либо взбирался здесь, либо скатился вниз, – продолжал он, разглядев неровный след на серой пыли, которая покрывала склон горы. Затем Сильван горестно улыбнулся. – Этим кем-то, кажется, был я сам. Должно быть, я оступился в темноте и свалился. А это означает, – обрадованно добавил он, – что дорога совсем рядом. Мне не так уж далеко идти.

С этими словами он принялся карабкаться вверх по крутой стене ущелья. Подъем оказался труднее, чем он ожидал, ибо дождь превратил серую пыль в глину, скользкую, как масло. Юноша дважды срывался вниз, и боль в руке едва не довела его до обморока.

– Так ничего не получится, – сквозь зубы пробормотал Сильван.

Он решил пробираться по дну ущелья, где идти было легче, пока не дойдет до места, где склон будет не таким крутым или где найдется каменный уступ, который можно было бы использовать в качестве лестницы.

Он шел по неровному дну глубокого оврага, и в голове у него все плыло от усталости, страданий и страха. Каждое движение отдавалось болью в его измученной руке. Но он гнал себя вперед, с усилием выдирая ноги из серой глины, которая словно цеплялась за него, пытаясь увлечь вниз, похоронить в сухой мертвой растительности. Не отрывая глаз от края ущелья, Сильван пытался отыскать место, где мог бы выбраться наверх. Он проклинал эту серую могилу, как проклинает заключенный свою тюрьму.

Жажда мучила Сильванеша. Он ощущал во рту вкус золы и тосковал по глотку воды, которым мог бы смыть его. На пути ему попался маленький пруд; его покрывала маслянистая, серая пленка, и юноша не смог заставить себя напиться из него. Спотыкаясь, он зашагал дальше.

– Я должен добраться до дороги, – произнес он и стал повторять эти слова снова и снова, в такт им переставляя ноги. – Я должен идти, – как сквозь сон говорил он себе, – потому что если я умру прямо здесь, то превращусь в мерзкую серую мумию, и меня никто никогда отыщет.

Ущелье внезапно уперлось в бурелом упавших деревьев и камней. Сильван выпрямился, сделал глубокий вдох и вытер пот со лба. С минуту он отдыхал, затем стал подниматься. Ноги его скользили на гладких камнях, и он не однажды снова оказывался на дне. Мрачный, выбившийся из сил, он упорствовал, решив любой ценой выбраться из ужасного ущелья. Выбраться, даже если это будет последним, что он сделает в жизни. Он лез все выше и выше, стремясь увидеть перед собой дорогу.

Он всматривался в промежутки между стволами серых деревьев, уверенный, что дорога должна быть где-то рядом. Но глаза его застилал странный туман, в воздухе висела какая-то непонятная муть, деревья, казалось, колыхались перед ним.

Сильван продолжал взбираться.

– Это всего лишь мираж, – говорил он самому себе, – как бывает, когда в жаркий день видишь перед собой воду среди песков. Он исчезнет, когда я подойду ближе.

Достигнув края холма, Сильван начал искать глазами дорогу. Он сконцентрировал на этом все мысли, чтобы не упасть.

– Я должен найти дорогу. – Он снова зашагал вперед, повторяя эти слова в такт своим неуверенным шагам. – Дорога – это конец боли, дорога спасет меня и моих людей. Как только я достигну дороги, я наверняка встречу кого-нибудь из нашей армии. Я попрошу их выполнить то, что мне поручено. И тогда я лягу прямо на дорогу, и мои мучения кончатся, и я умру…

Он поскользнулся и едва не упал. Страх вырвал его из этих мечтаний. Сильван замер, дрожа всем телом, оглядываясь, понуждая разум вернуться из спасительного убежища. Впереди, всего в нескольких футах от него, тянулась дорога. Он с радостью увидел, что окружающие его деревья выглядят уже не такими мертвыми. Их листва сохранила зеленый цвет, хотя немного поблекла и казалась пораженной той же странной болезнью. Кора во многих местах отваливалась, обнажая пятнистую сердцевину стволов.

Но зато впереди он видел дорогу, хотя и она, и деревья колыхались у него перед его глазами; он решил, что, должно быть, повредил зрение, когда упал.

«Наверное, я слепну», – подумал он.

Напуганный, он резко обернулся и посмотрел назад. Зрение его прояснилось. Серые деревья выглядели четкими и неподвижными. Облегченно вздохнув, он вновь взглянул на дорогу. Необычное искажение вернулось.

– Странно. Интересно, что это такое?

И Сильван невольно замедлил шаги, пристально изучая возникшее искажение. У него было ощущение, что оно подобно повисшей в воздухе паутине, которая соткана ужасным пауком, находящимся между ним и дорогой, и ему не хотелось приближаться к нему. Внутреннее чувство предупреждало Сильвана об опасности, подсказывая, что паутина может опутать и высосать его, так же как она высосала эти деревья. Но за паутиной лежала дорога – его цель, его надежда.

Ему удалось сделать еще один неуверенный шаг, и только. Идти дальше он не мог. Но до дороги оставалось всего несколько шагов, и он, стиснув зубы, попытался преодолеть их. Нет, он не мог двигаться. Вернее, двигаться он мог, мог идти налево, направо, назад, куда угодно, только не вперед.

– Невидимый барьер! – пробормотал он. – Мертвые и умирающие деревья.

На мгновение его захлестнула волна боли, отчаяния и страха, но, когда она схлынула, ответ пришел сам собой.

– Щит. Это же щит! – произнес он, пораженный. Магический щит, который эльфы Сильванести возвели над своей родиной. Никогда не видев его прежде, он часто слышал его описание из уст Эльханы. Слышал рассказы разных людей о странном мерцании, о каком-то колыхании воздуха, производимом щитом.

– Не может быть! – воскликнул Сильван в совершенном смятении. – Он не может находиться здесь! Я шел вдоль дороги, двигаясь на запад. И щит сейчас должен находиться к югу от меня. – Взглянув на небо, он попытался разглядеть солнце, но тучи уже сгустились, и увидеть его было невозможно.

Ужасная догадка повергла его в горькое отчаяние.

– Вдруг я заблудился и повернул назад?! – задумчиво произнес он. – Значит, я прошел весь этот путь… в неверном направлении.

Слезы жгли ему веки. Мысль о том, чтобы вновь спуститься в ущелье и возвращаться по собственным следам, когда каждый шаг давался ему с такой неимоверной болью, была совершенно непереносимой. Он рухнул на землю, давая выход своему отчаянию.

– Мама! Эльхана! – шептал он в агонии. – Прости меня! Я так виноват перед тобой! Я не приносил тебе ничего, кроме несчастий!

– Кто здесь упоминает имя, произносить которое запрещено? – раздался неожиданный голос.

Сильван вскочил на ноги. Он смахнул рукой слезы, стараясь разглядеть того, кто говорил с ним.

Сперва он увидел только пучок свежих зеленых листьев и подумал, что обнаружил участок леса, не пораженный болезнью, которая сгубила остальную растительность. Но затем листва зашевелилась, сдвинулась, и из-за нее показались лицо, глаза, рот и руки. Перед Сильваном стоял эльф.

Глаза его были серыми, как и все вокруг, и отражали царившую вокруг смерть и горе, которое нельзя было не испытывать при виде понесенных потерь.

– Кто я, произнесший имя своей матери? – нетерпеливо переспросил Сильван. – Ее сын, разумеется… – Он шагнул вперед и протянул руку. – Но сражение… Скажи мне скорее, чем закончилось сражение?

Эльф отпрянул.

– Какое сражение? – недоуменно спросил он. Сильван, ничего не понимая, разглядывал его и вдруг увидел, что соседние кусты зашевелились и из них появилось еще несколько эльфов. До этого он не замечал, что кто-то следует за ним, и сейчас терялся в догадках насчет того, как долго это продолжалось. Он не узнавал никого из них, что, впрочем, было неудивительно. Далеко не каждого эльфийского солдата он мог узнать в лицо. Мать не одобряла его знакомства или дружбы с кем-либо из них, предполагая, что однажды он может стать их правителем.

– Да сражение же! – нетерпеливо повторял Сильван. – Не могли же вы забыть, что ночью на нас напали великаны. Конечно, вы должны…

И тут до него наконец дошло. Одеяние этих эльфов ничуть не походило на военную форму, скорее они были одеты как обычные путешественники. Они вполне могли не знать ни о какой битве.

– Вы, должно быть, из дальней разведки, – устало проговорил Сильван. – Как раз вовремя. Прошлой ночью мы были атакованы целой армией великанов. Я… – Он сделал паузу, пытаясь собраться с мыслями. Кроме того, ему не хотелось говорить о своей неудаче. – Меня послали за помощью. Стальной Легион стоит гарнизоном в крепости около Сителноста. Вниз по этой дороге. – И он через силу махнул рукой. – Должно быть, я упал. Сломал руку. Потом пошел в неправильном направлении, и теперь мне придется возвращаться. Но у меня нет сил. Мне не справиться, но это можете сделать вы. Передайте донесение командиру Легиона. Скажите ему, что Эльхана в опасности…

Он замолчал. Раздалось изумленное восклицание одного из эльфов. Тот, который первым подошел к Сильвану, подал знак, призывая к молчанию.

Сильванеша охватывала все большая усталость. Мысль о том, как он смешон, прижимая к себе раненую руку, словно птица больное крыло, лишала его последних сил. Но выбора у него не было. Время близилось к полудню. Идти был он просто не в состоянии, он свалился бы на первом же шагу. Сильван попытался взять себя в руки, призвав на помощь все свое достоинство.

– Вы, кажется, состоите на службе у моей матери, Эльханы Звездный Ветер, – заговорил он теперь уже с ноткой высокомерия. – Ее нет среди нас, но я, ее сын и ваш принц Сильванеш, нахожусь здесь, перед вами. Именем королевы и моим собственным я приказываю вам передать донесение в Стальной Легион. Постарайтесь же не опоздать! Иначе я потеряю терпение!

Сильван понимал, что скорее, чем терпение, он потеряет сознание и упадет прямо перед ними, но не хотел показать солдатам свою слабость. Чтобы удержаться на ногах, принц протянул руку и оперся о ствол дерева. Эльфы не двигались. Они смотрели на него изумленно и недоброжелательно. Затем они бросили взгляд на дорогу и снова уставились на него.

– Почему вы стоите здесь и смотрите на меня? – в негодовании вскричал Сильван. – Вы получили приказ! Извольте выполнять! – И тут его снова осенило. – Вы можете не бояться оставить меня одного. Со мной все будет в порядке. Идите же! Идите! Спасите наших людей!

Глава эльфов подошел чуть ближе, его серые глаза впились в принца, словно он хотел заглянуть в самые глубины его души.

– Что вы имели в виду, говоря, что пошли в неверном направлении?

– Зачем вы теряете время на глупые расспросы? – гневно произнес Сильван. – Я доложу о вас Самару. Вас разжалуют. – Эльф невозмутимо продолжал ждать ответа. – К югу от дороги расположен щит. Я шел к Сителносту. Должно быть, я повернул в обратную сторону, когда упал. Потому что щит… дорога…

Принц обернулся и изумленно огляделся. Он пытался что-то понять, но боль раздирала его на части и не давала думать.

– Этого не может быть, – прошептали его губы.

В каком бы направлении он ни шел, он смог бы достичь дороги, которая пролегала с наружной стороны щита. Но сейчас он находился по одну сторону щита, а дорога шла по другую. Он был за щитом.

– Где я? – тихо спросил он.

– Вы в Сильванести, – ответил эльф.

Сильван закрыл глаза. Все пропало. Его постигла полная неудача. Он упал на колени и зарылся лицом в серую пыль. Откуда-то издалека доносились голоса.

– Ты думаешь, это вправду он?

– Да.

– Откуда ты знаешь, Ролан? Может быть, он притворяется?

– Вы сами видели его. Вы слышали его рассказ, слышали боль в его в голосе, видели отчаяние в его глазах. У него сломана рука. Посмотрите на синяки у него на лице, на разорванную и смятую одежду. Мы обнаружили след на берегу ущелья, след его падения. Мы слышали, как он разговаривал сам с собой, когда не знал о нашем присутствии. Видели, как он пытался достичь дороги. Как вы можете сомневаться?

Молчание, затем раздался свистящий шепот

– Да, но каким образом ему удалось проникнуть сквозь щит?

– Наверное, ему помогли Боги. – И Сильван почувствовал на щеке мягкое прикосновение чьей-то руки.

– Какие еще Боги? – послышался другой, скептический шепот. – Нет никаких Богов.

Проснувшись, Сильван обнаружил, что к нему вернулись и ясность зрения, и острота восприятия. Только тупая боль в затылке путала мысли, и он был рад полежать спокойно, вбирая в себя внешние впечатления, в то время как мозг напряженно пытался понять, что же с ним произошло. Тогда он вспомнил дорогу…

И попытался подняться.

Твердая рука надавила ему на грудь, пресекая эту попытку.

– Постарайтесь не двигаться слишком резко. Я перевязал вам руку и наложил мазь, чтобы ускорить выздоровление. Но вы не должны травмировать рану.

Сильван огляделся. Поначалу ему показалось, что он продолжает спать, так как над его головой по-прежнему нависал серый свод склепа. Но нет, он не спал. Его, как и раньше, окружали больные деревья – безобразно серые, высохшие, умиравшие. Покров, на котором он лежал, был толстым слоем гнилой растительности. Молодые деревца и цветы в лесу были такими же поникшими и вялыми.

Сильванеш внял совету эльфа и лег навзничь, скорее для того, чтобы дать себе время обдумать случившееся, чем из желания продлить отдых.

– Как вы себя чувствуете? – Тон эльфа был почтительным.

– Немного болит голова, но боль в руке прошла совершенно.

– Я рад, – просто сказал эльф. – Теперь вы могли бы сесть. Только не надо делать резких движений, иначе можете потерять сознание.

Сильная рука поддерживала Сильвана, помогая ему принять сидячее положение. Принц на мгновение почувствовал дурноту, голова его закружилась, и он тут же закрыл глаза, чтобы неприятное чувство миновало.

Эльф поднес к губам Сильвана деревянную, грубой работы миску.

– Что это? – спросил принц, с подозрением глядя на коричневый отвар.

– Это настой из трав, – ответил эльф. – Мне кажется, что у вас небольшое сотрясение мозга. Настой облегчит вашу головную боль и ускорит выздоровление. Пожалуйста, выпейте его. Почему вы отказываетесь?

– Меня учили никогда не принимать еды или питья от незнакомца, пока я не увижу, что он сам попробовал блюдо.

Эльф замер в удивлении.

– Вы не примете еды даже от эльфа?

– В особенности от эльфа, – мрачно подчеркнул Сильван.

– А, понимаю. – Во взгляде эльфа мелькнула жалость.

Сильван попытался встать на ноги, но в глазах потемнело, и он был вынужден опуститься на землю. Эльф наклонился над миской и сделал несколько глотков. Затем, вежливо обтерев ее край, он подал миску Сильвану.

– Посудите сами, молодой человек. Если бы я хотел видеть вас мертвым, мне ничего не стоило покончить с вами, когда вы лежали без сознания. Или даже просто оставить вас здесь одного. – Его взгляд скользнул в сторону серых деревьев. – Ваша смерть была бы более медленной и мучительной, но она пришла бы к вам, как приходит к каждому.

Сильванеш задумался над словами эльфа. Они звучали разумно, и он дрогнувшей рукой поднес миску к губам. Напиток был горьким и сохранял запах древесной коры. Но по телу тотчас разлилось приятное тепло, боль в голове исчезла, головокружение прекратилось.

С прояснившимися мыслями Сильван понял, как глупо было принимать этого эльфа за одного из солдат матери. Его одежда была сшита из мягкой, расписанной листьями и цветами кожи, которая делала его незаметным на фоне лесной зелени; обнаружить его было бы совершенно невозможно. Их солдаты никогда так не маскировались. Но в этом мертвом лесу его зеленый наряд выделялся ярким пятном.

– Как долго я был без сознания? – спросил Сильван.

– С тех пор как мы вас обнаружили, прошло несколько часов. Сегодня День Середины Лета, если быть точным.

Сильван огляделся.

– А где остальные, те, что были с вами? – Ему пришла в голову мысль, что другие эльфы прячутся неподалеку.

– У них свои дела, – неохотно ответил эльф.

– Благодарю вас за помощь, у вас, верно, тоже есть свои дела. – Сильван снова постарался подняться на ноги. – Я должен идти. Иначе может быть поздно… – Во рту появился привкус желчи, он сглотнул. – Мне необходимо выполнить поручение. Если вы покажете мне место, где я мог бы пройти сквозь щит…

Эльф со странным упорством смотрел ему в глаза:

– Но сквозь щит нет пути.

– Он должен быть! – резко возразил Сильван. – Я-то ведь прошел сквозь него, не так ли? – Он указал в сторону дороги, возле которой деревья колыхались и дрожали в том же странном мареве. – Если вы отказываетесь мне помочь, я просто вернусь к тому месту, где упал, и пройду там.

Сжав зубы, он зашагал обратно. Эльф не сделал попытки остановить его, а молча пошел следом.

Могло ли войско его матери продержаться столько времени? Сильвану доводилось быть свидетелем многих замечательных подвигов своих воинов, и ему хотелось верить, что они не погибли. Он должен был в это верить.

Сильван нашел то место, в котором проник сквозь щит, нашел следы своего падения. Серая зола была скользкой, когда он пытался взобраться по склону ущелья, но теперь она высохла. Стараясь не слишком тревожить больную руку, юноша принялся карабкаться наверх. Эльф оставался на дне оврага, внимательно наблюдая за ним.

Сильван почувствовал, что добрался до щита. Как и прежде, что-то загораживало ему дорогу. Хотя место было именно тем, где он, сам того не подозревая, прошел с противоположной стороны щита. Он даже видел след от своего каблука, отпечатавшийся на глине. Видел поваленное дерево, лежавшее посреди тропы. Смутно припоминались обстоятельства минувшей ночи.

Сам щит оставался невидимым. О его существовании давали знать лишь слабое мерцание, исходившее от тех предметов, на которые падали прямые солнечные лучи, да еще искажение облика находившихся рядом с ним деревьев. Это марево слегка напоминало те волны тепла, которые поднимаются в жаркий день от нагретой солнцем дороги, или легкую рябь на поверхности воды.

Сжав зубы, Сильван пошел прямо на щит.

Какая-то невидимая сила отшвырнула его обратно. Более того, прикосновение к щиту вызвало тошнотворное ощущение опустошенности, как будто щит, прижав серые губы к его телу, стал высасывать из него жизнь.

Охваченный дрожью, он немного отошел назад. Всякие попытки были бесполезны. В бессильной ярости Сильван разглядывал щит. Его мать потратила месяцы, пытаясь преодолеть этот барьер, но безуспешно. Она бросала на него армию и ничего не достигла. Однажды, рискуя собственной жизнью, она верхом на грифоне попыталась прорваться сквозь щит, и опять неудачно. Что мог сделать со щитом он, слабый одинокий эльф?

– Да, – Сильван спорил сам с собой. – Я за ним! Дурацкий щит пропустил меня внутрь! Пусть же он теперь выпустит меня! Должен ведь быть какой-то путь. Эльф. Вероятно, это как-то связано с ним. Он и его спутники пропустили меня, чтобы заманить в ловушку.

Он резко глянул вниз и увидел, что эльф по-прежнему стоит на дне ущелья. Сильван бросился к нему, падая, скользя на мокрой от дождя траве.

Солнце садилось. Подходил к концу самый длинный День Середины Лета. Приближалась ночь.

Он почти что рухнул на дно оврага.

– Это вы привели меня сюда! – От гнева Сильван едва мог говорить. – И вы выпустите меня отсюда!

– Вы самый смелый человек, какого я когда-либо видел, – спокойно произнес эльф, бросив мрачный взгляд в сторону щита. – Сам я никогда не отваживался сражаться с щитом, а я отнюдь не трус. Смело, хотя и бесполезно. Вам не удастся пройти. Это никому не удавалось.

– Лжете! – Сильвана душило негодование. – Вы затащили меня сюда силой! Выпустите меня немедленно!

Не понимая, что он делает, Сильван схватил эльфа за горло. Он хотел задушить его, убить, заставить его слушаться.

Эльф сжал запястье Сильвана, резко вывернул его, и юноша, не успев понять, что произошло, уже стоял на коленях. Эльф тут же выпустил его руку и помог подняться.

– Вы молоды, Сильван, и не совсем понимаете, что происходит. Позвольте мне представиться. Меня зовут Ролан. Я один из киратов. Мы с товарищами нашли вас лежащим на дне этого ущелья. Это чистая правда. Если вы когда-либо слышали о киратах, то знаете, что мы никогда не лжем. И я могу поклясться, что совершенно не понимаю, каким образом вам удалось проникнуть сквозь щит.

Сильвану приходилось слышать от родителей рассказы о киратах, эльфах-хранителях границ Сильванести. Их служба заключалась в том, чтобы предотвращать проникновение в страну чужаков.

Сильван вздохнул и опустил голову:

– Я подвел их! Из-за меня они погибнут!

Ролан подошел ближе и положил ладонь на плечо юноше:

– Вы назвали свое имя, когда мы встретились, но я попрошу вас повторить его. Не нужно скрывать свое имя… если только, – добавил он, помолчав, – вы не стыдитесь его.

Сильван с благородным негодованием вскинул голову.

– Я ношу свое имя с гордостью. И готов повторить его перед всеми. Пусть даже мне придется из-за этого умереть. – Его голос дрогнул. – Мои люди, наверное, погибли. Или погибают в настоящий момент. Я готов разделить их судьбу.

Он вытер слезы и поднял глаза на эльфа:

– Я – сын тех, которого вы называете «темными эльфами», но, на мой взгляд, они единственные видят истинный свет в той мгле, которая окружает нас всех. Я сын Эльханы Звездный Ветер и Портиоса Квалинестийского. Меня зовут Сильванеш.

Он готов был услышать смех. Готов к недоверию.

– Почему вы думаете, что ваше имя может принести вам смерть? Вам, Сильванешу из династии Каладона? – спокойно спросил Ролан.

– Потому что мои родители – темные эльфы. Потому что вы не раз подсылали к ним убийц.

– Но это Эльхана Звездный Ветер и ее армия постоянно стремились проникнуть сквозь щит в нашу страну! Сюда, откуда ее изгнали. И мои товарищи, и я сам, патрулируя границу, не раз видели нашу бывшую королеву своими глазами.

– Я думал, что вам запрещено даже произносить ее имя, – угрюмо пробормотал Сильван.

– Нам в Сильванести многое запрещено. С каждым днем все больше и больше. Почему Эльхана старается вернуться туда, где ее не хотят видеть?

– Но это ее дом, – возразил юноша. – Куда же ей еще идти?

– А куда же идти ее сыну? – мягко спросил эльф.

– Значит, вы поверили мне?

– Я знавал ваших отца и мать, Ваше Высочество, – отвечал Ролан. – До войны я был садовником у несчастного короля Лорака. И видел Эльхану, когда она была еще ребенком. Я сражался рядом с вашим отцом против гибельного Сна. Вы очень похожи на него внешне, но в вашем характере есть что-то, что больше напоминает Эльхану. Не верит только безверие. Чудеса случаются на земле. Вы вернулись на родину, принц. Нет ничего странного в том, что щит пропустил вас.

– Но он не хочет выпускать меня обратно, – сухо сказал Сильван.

– Может быть, вы оказались там, где должны быть? Ваш народ нуждается в вас.

– Если это так, то почему вам было не поднять щит и не пропустить сюда мою мать? – горячо и требовательно заговорил Сильван. – Почему ее не пускают в ее собственное королевство? Почему не пускают наших людей? Эльфам, которые сейчас сражаются за нее, угрожает страшная опасность. Они не подвергались бы ей, не подверглись бы жестокому нападению великанов-людоедов, если бы…

Лицо Ролана потемнело.

– Поверьте мне, Ваше Высочество, если бы мы, кираты, могли поднять этот проклятый щит, его бы уже не было. Этот щит повергает нас в отчаяние. Он губит все, что к нему прикасается. Смотрите! Взгляните на это, Ваше Высочество!

Ролан указал на труп белки, лежавший на земле. Рядом с беспомощным зверьком скорчился его мертвый детеныш. Неподалеку Сильван увидел крохотные окоченевшие тельца навеки умолкших золотых птиц, почти засыпанные серым пеплом.

– Так же умирают наши люди, – грустно произнес эльф.

– Что вы сказали? – Юноша был поражен. – Умирают?

– Многие из эльфов, молодые и старые, прежде полные сил, умирают, пораженные неизвестной болезнью, от которой нет лекарств. Их кожа приобретает серый цвет, как у этих деревьев, их тела худеют и слабеют, глаза теряют зрение. Люди начинают быстро утомляться: сначала они теряют способность быстро бегать, потом им становится трудно ходить, а затем они уже не могут ни стоять, ни сидеть. Так они чахнут, и наконец смерть приходит и забирает их.

– Почему же эльфы не снимут этот страшный щит? – вскричал Сильван.

– Мы пытались уговорить людей объединиться и восстать против генерала Коннала и Глав Семейств, по чьему повелению был воздвигнут щит. Но они не слушают наших доводов. Люди уверены, что эту болезнь наслали на нас другие народы. И что щит – это все, что стоит между нами и мировым Злом. Если его убрать, то все мы погибнем, полагают они.

– Возможно, они правы. – Сильван оглянулся на щит и подумал об ужасных великанах, напавших ночью на их лагерь. – Никакая чума не свирепствует среди наших эльфов (по крайней мере, насколько мне известно). Но существуют другие враги. Мир полон опасностей. Щит же позволяет вам чувствовать себя защищенными.

– Ваш отец, бывало, говорил, что нам, эльфам, лучше вернуться в мир, стать его частью. – Ролан задумчиво улыбался. – «Ветвь, отрезанная от родного дерева, вянет и увядает…»

– «…Как вянет роза, сорванная со своего куста», – договорил за него принц и тоже улыбнулся своим воспоминаниям. – Уже много времени мы с матерью не получали от него известий, – продолжал он, опустив взгляд на серую грязь и водя по ней носком ботинка. – Он сражался с великой драконицей Берилл около Квалинести, она покорила и теперь держит в рабстве эту несчастную страну. Многие думают, что он умер. Мне кажется, так считает даже моя мать, хоть она и отказывается признать это.

– Если он и погиб, то погиб, сражаясь за дело, в которое верил, – произнес Ролан. – И его смерть не была бессмысленной. Сейчас в это, возможно, трудно поверить, но его подвиг поможет сокрушить Зло, принесет свет тем, кто сейчас окружен непроглядной тьмой. Он умер живым! Непокоренным, храбрым!.. Когда умирают наши люди, – помолчав, добавил Ролан с глубокой горечью, – их уход едва заметен. Словно сорвался с ветки и упал на землю еще один серый лист. – Он взглянул на Сильвана. – Вы молоды, вы способны желать, стремиться к чему-то, жить полной жизнью. Я чувствую исходящий от вас поток жизненной энергии, как чувствую солнечное тепло. Сравните себя со мной. Вы же видите разницу, не так ли? Я почти мертвец. Жизнь уходит из нас прямо на глазах. Взгляните на меня, Ваше Высочество. Вы видите, что я умираю?

Сильван не знал, что на это ответить. Эльф был очень бледным, его кожа имела землистый оттенок, глаза запали, но Сильвану казалось, что это следует отнести на счет возраста. А может, это серая пыль покрыла его лицо. Но тут он припомнил, что и спутники Ролана имели такой же измученный вид.

– Пусть наши люди увидят вас, – продолжал горячо настаивать эльф, – пусть они поймут, чего лишились. Я думаю, что именно по этой причине вы были посланы к нам. Чтобы показать, что во внешнем мире нет никакой чумы. Единственная чума – это та, которую мы создали для себя сами. – Ролан прижал руку к сердцу. – Она внутри нас! Скажите эльфам, что стоит избавиться от щита, и здоровье к нам вернется, а с ним мы сумеем защитить и нашу землю, и наши жизни.

«А мою кто-нибудь из вас защитит?» – подумал Сильван. Голова у него болела, руки дрожали. Ролан озабоченно посмотрел на него.

– Вы плохо выглядите, Ваше Высочество. Нам лучше уйти из этого места. Мы и так пробыли у щита слишком долго. Пойдемте отсюда прочь, я боюсь, как бы болезнь не поразила вас, принц.

Сильванеш покачал головой:

– Благодарю вас, Ролан, но я не могу уйти. Раз щит пропустил меня сюда, возможно, он теперь выпустит меня наружу.

– Если вы останетесь здесь, Ваше Высочество, вы можете погибнуть. Разве этого хотела бы для вас ваша матушка? Думаю, она велела бы вам идти в Сильваност и занять ваше законное место на троне.

«Возможно, когда-нибудь тебе будет принадлежать трон Объединенных Эльфийских Народов, Сильванеш. И тогда у тебя будет возможность исправить то, что случилось в прошлом. Постарайся избавить свой народ от грехов, которым были подвержены мы. Греха гордыни, греха предубеждения, греха ненависти. Это они привели нас к гибели. Возможно, ты станешь нашим спасением».

Так говорила его мать. Он хорошо помнил тот страшный случай, когда впервые услышал эти слова. Ему было лет пять или шесть. Их лагерь был разбит в пустыне около Квалинести. Стояла ночь, и мальчик крепко спал. Внезапно в его сон ворвался дикий крик, и он в испуге проснулся. Костер едва горел, но его неверного света было достаточно, чтобы мальчик разглядел отца, сражавшегося с какой-то тенью. Другие тени окружали их. Больше он ничего не успел разобрать, потому что в этот миг мать бросилась к нему, схватила и упала на землю, накрыв его своим телом. Он ничего толком не видел, он едва мог дышать, даже не мог заплакать. Ее ужас, ее тяжесть, ее отчаяние чуть не задушили его.

Потом все как-то сразу кончилось. На него больше ничего не давило. Эльхана держала сына на руках, рыдая и целуя его. Она просила прощения за то, что сделала ему больно. Мальчик увидел кровавую рану у нее на бедре, в плече отца глубоко застрял нож, едва не доставший до сердца. Тела трех эльфов, одетых в темные плащи, валялись вокруг костра.

Даже годы спустя Сильвану не раз случалось просыпаться в холодном поту от пережитого в ту ночь страха. Он отчетливо понимал, что один из эльфов должен был стать его убийцей.

Тела оттащили подальше от лагеря и бросили на съедение волкам, не считая убийц достойными должного погребения. Мать принялась укачивать малыша, держа его на коленях; тогда-то он и услышал эти слова. С тех пор она произносила их не один раз. Он слышал их снова и снова.

Возможно, ее уже нет в живых. Возможно, давно мертв его отец. Но их надежды продолжают жить в нем.

Сильванеш отвернулся от щита.

– Я пойду с вами, – сказал он Ролану-кирату.

5. Священный огонь

В стародавние времена, во дни славы, задолго до начала Войны Копья, дорога, которая вела из Нераки в портовый город Оплот, поддерживалась в прекрасном состоянии, поскольку представляла собой единственный путь через горы, именуемые Властители Судеб.

Когда-то вымощенная битым камнем, она превратилась за прошедшие годы в гладкую, утратившую всякие следы кладки колею – такое множество человеческих ног, ножищ гоблинов и когтистых драконьих лап промаршировало по ней в обе стороны. Известна она была под названием Стомильной Тропы, ибо такова была ее протяженность (возможно, на один-два фарлонга длиннее или короче).

Все годы, пока длилась Война Копья, Стомильная Тропа была постоянно запружена нескончаемым потоком людей, животных, телег. В случае спешки приходилось отправляться верхом на быстрокрылых синих драконах или в летающих крепостях. Тем же, кто был вынужден путешествовать по земле, оставалось лишь мириться с многодневными задержками из-за того, что вдоль дороги брели сотни солдат пехоты, перебрасываемых либо в Нераку, либо из нее. Телеги еле ползли, то и дело застревали, и их приходилось подталкивать. Путь был нелегким – дорога проходила по крутому склону горы, спускаясь с самой ее вершины вниз, к берегу моря.

Фургоны армий-победительниц, набитые золотом, серебром, драгоценностями, везли мамонты, единственные создания, достаточно сильные для того, чтобы втащить такой груз на гору. Время от времени тот или иной фургон переворачивался, содержимое вываливалось на дорогу, и его поспешно собирали. Иногда соскакивало со ступицы колесо, иногда один из мамонтов, неожиданно впадая в исступление, опрокидывал и топтал телегу, загонщиков или того несчастного, что оказывался рядом с ним на дороге.

Теперь мамонты исчезли, говорили, что они все вымерли. Люди тоже стали редко появляться в этих местах. Большинство из них состарилось, многие умерли, и все оказались забыты. Стомильная Тропа опустела, и только свистящее дыхание ветра носилось над ней. Гладкая, словно отполированная дорога стала считаться одним из рукотворных чудес Кринна.

Безудержным галопом неслись Рыцари Тьмы по извилистому, насквозь продуваемому тракту. Ветер дул им в спины, отголоски недавно стихшего урагана еще бушевали в горах, и еще доносилось до них эхо Песни Смерти, теперь, впрочем, не столь ужасающей. Рыцари мчались во весь опор, снова и снова подгоняя лошадей, не замечая ничего вокруг и не зная толком, куда и зачем они так спешат. Незнакомые дотоле волнение и подъем духа несли их словно на крыльях.

Галдар никогда прежде не испытывал тех чувств, которые обуревали его сейчас. Он бежал вровень с конем Мины, и силы переполняли его; ему казалось, что он мог бы без устали мчаться так хоть до самой Ледяной Стены. Конечно, это волнение можно было приписать счастью, вызванному тем, что он снова обрел руку, но такие же чувства читались на лицах его спутников, скакавших рядом с ним. Казалось, сам шторм нес их на своих крыльях – так грохотали копыта коней в скалах, вплотную подступавших к дороге, такие искры высекали из камней стальные подковы.

Мина скакала впереди, подгоняя отставших, поддерживая бодрость духа в тех, кто совсем изнемог. Такая бешеная скачка продолжалась всю ночь, во мраке которой лишь сверканье молний освещало путь. Так же они скакали весь следующий день, остановившись лишь однажды, чтобы напоить лошадей и перекусить самим, не раскладывая бивуака.

Когда стало казаться, что лошади вот-вот рухнут от изнеможения, Мина отдала команду сделать привал. Позади осталась большая часть пути, и продолжать путешествие мог лишь один конь – ее собственный жеребец Сфор. Могучее животное было по-прежнему полно сил, и вынужденная остановка только взбудоражила его, он всхрапывал, ржал, и его ржанье раскалывало горную тишину, эхом возвращаясь с вершин.

Преданность Сфора своей хозяйке, и только ей, была такой же неукротимой. Других всадников для него не существовало. Во время первого привала Галдар невольно совершил ошибку. Он приблизился к Мине, чтобы помочь ей спрыгнуть с седла, в свое время приученный к этому Эрнстом Магитом. Вывернутая губа Сфора, обнажившая страшный оскал, злобный, горящий фосфором взгляд фиолетового глаза, сразу заставили минотавра ретироваться. Происхождение клички великолепного жеребца тут же стало понятно.

Но минотавров боялись многие лошади, и, думая, что причина в этом, Галдар попросил одного из всадников подойти к командиру.

Мина запретила это делать.

– Старайтесь не приближаться к этому коню. Сфор ненавидит всех людей, признавая только меня. И слушается только моих приказаний, да и то лишь когда они совпадают с его собственными желаниями. Он обязан защищать своего всадника, и, если ко мне кто-нибудь приблизится, я не сумею удержать его.

Не нуждаясь ни в чьей помощи, она легко соскочила с лошади, сняла седло и, разнуздав коня, отвела Сфора к воде. Затем собственноручно накормила и расчесала его. Остальные всадники тем временем принялись расседлывать своих усталых лошадей, готовясь к ночному отдыху. Развести костер Мина не позволила, сказав, что огонь будет виден на большом расстоянии, а за ними могут следить глаза соламнийцев.

Люди, не спавшие уже более двух дней, были так же измотаны, как их лошади. Пережитый во время бури ужас отнял у них силы, а долгий и стремительный марш основательно измотал их. Волнение, которое подхлестывало их в начале пути, начало спадать. Рыцари сделались похожими на несчастных узников, которые пробудились от сна о свободе, чтобы услышать лязг цепей и увидеть себя закованными в кандалы.

Ныне, лишенная величественного облачения из молний и грома, Мина стала казаться обыкновенной, к тому же не слишком привлекательной девушкой, смахивающей на костлявого подростка. Усталые люди, оставшиеся в темноте и вынужденные довольствоваться холодным ужином, угрюмо ссутулились над мисками, бросая недовольные взгляды на Мину и перешептываясь о том дурацком положении, в которое попали. Один из них даже осмелел настолько, что стал утверждать, будто вернуть Галдару руку сумел бы любой из черных магов и ничего особенного в этом не было.

Галдар мог бы заставить их замолчать, напомнив, что ни одному из черных магов этого сделать не удалось, хотя он неоднократно обращался ко многим из них с такой просьбой. Отказывались ли они потому, что им это было не по силам, или потому, что предложенных им денег было недостаточно, Галдар не знал, и ему это было безразлично. Маги Рыцарей Нераки не вернули ему руки. Ее вернула эта странная девушка, и за это он готов был отдать ей свою жизнь. Пока же он хранил молчание. Если потребуется, он защитит Мину, но сейчас его интересовало, как она сумеет справиться с усложнявшейся на глазах ситуацией.

Мина, по-видимому, не замечала того, что власть ускользает от нее. Девушка уселась в стороне от рыцарей на большом камне чуть повыше их. Расстилавшаяся перед ней гряда гор черными зубцами вершин впивалась в звездное небо. Кое-где темноту освещали оранжевые отблески действующих вулканов. Мина настолько погрузилась в себя, что, казалось, не замечала волны нараставшего мятежа.

– Будь я проклят, если поскачу в этот Оплот! – нарочито громко, явно стараясь, чтобы его слова услышала Мина, заявил наконец один из рыцарей. – Каждому известно, на что там можно наткнуться. Не меньше тысячи проклятых соламнийцев торчит в этом городишке, вот что!

– Как только рассветет, я тут же отправляюсь в Кхур! – поддержал его другой. – Меня, видать, громом пришибло, раз я забрался в такую даль!

– Не стану я стоять первой вахты, – ворчал третий, – пусть девка сама стоит. Не дала нам ни огня развести, ни высушиться, ни поесть как следует.

– Точно, пусть сама дежурит! – поддержали его остальные.

– Я так и собиралась сделать, – раздался спокойный голос Мины, и, поднявшись с места, она подошла к рыцарям. Девушка стояла, крепко упираясь в землю ногами, будто зарывшись в нее ступнями. Доспехи облегали ее тело, она спокойно смотрела в лица людей. – Сегодня я буду дежурить всю ночь. Вам нужно отдохнуть перед завтрашним днем и выспаться.

Она не была разгневана, не жалела их, не собиралась потворствовать или завоевывать их симпатии. Она просто констатировала факт, выдвинув логичный и разумный аргумент: люди устали, и перед завтрашним днем им нужен был отдых.

Рыцари почувствовали себя удовлетворенными, но продолжали ворчать. Так ведет себя обиженный ребенок, только что схлопотавший от взрослого легкий шлепок. Мина приказала расстилать одеяла и укладываться.

Мужчины подчинились, продолжая угрюмо бормотать, недовольные тем, что одеяла мокрые, а спать на камнях жестко. Каждый при этом клялся, что с рассветом отправится прочь.

Мина вернулась туда, где сидела прежде, опустилась на камень и, подняв голову, стала смотреть на звездное небо. Из-за туч появилась луна. И тут Мина запела.

Эта песня ничем не напоминала ту, которую пели призраки Нераки. Песня Мины звучала военным маршем, походной песней, которая бросает в бой храбреца, песней, которая воодушевляет поющего и вселяет ужас в сердце его врагов.

Нас зовет за собой труба.

Слева смерть и погибель справа,

Это в поле брани тропа.

Но в конце ее ждет нас слава.

Песня лилась и лилась. Она была гимном, который поет победитель в момент триумфа. Она была воспоминанием старого солдата о давно минувших битвах.

Перед закрытыми глазами Галдара проносились видения храбрых и чудесных подвигов, и он с удивлением и гордостью понял, что совершает их сам.

Сверкавшим, как пламя молнии, мечом крушил он врагов и наслаждался видом их крови. Песня вела его от одной славной битвы к другой. И всегда – и в самом пекле боя, и в упоении победы – впереди него была Мина. Ее сверкающий победоносный венец реял и над ним.

Песня отзвучала, и наступила тишина. Галдар вздрогнул и, к своему стыду, понял, что заснул, хотя спать совершенно не собирался, намереваясь стоять вахту вместе с ней. Он потер глаза, мечтая снова услышать пение, без которого ночь была пустой и холодной, и оглянулся.

Рыцари крепко спали и, похоже, видели радостные сны, так как отсвет улыбки бродил по их лицам. Ладонями они сжимали лежавшие рядом мечи, будто готовые в любое мгновение вскочить и ринуться в бой. Им снился тот же сон, что и Галдару, сон, навеянный гимном.

Изумленный, он повернулся к Мине и увидел, что она смотрит на него. Галдар направился к ней.

– Ты знаешь, что мне приснилось, командир?

В ее янтарных глазах отражался диск луны.

– Знаю.

– Ты сделаешь это для меня, для нас? Ты приведешь нас к победе?

И снова он видел отражение луны.

– Обязательно.

– Это твой Бог пообещал тебе победу?

– Да.

– Назови мне, пожалуйста, имя твоего Бога, чтобы я мог произносить его в молитвах.

Мина медленно, со значением покачала головой. Ее взгляд скользнул прочь от минотавра, вернулся к небу, необычно темному в этот час, и опять обратился к луне. Минотавру казалось, что единственным светом, освещавшим землю, были глаза девушки.

– Еще не время.

– А когда оно настанет? – продолжал расспрашивать Галдар.

– Смертные утеряли веру. Они похожи на человека, заблудившегося в тумане и бредущего наугад. Некоторые из вас так парализованы страхом, что боятся даже сдвинуться с места. Чтобы поверить в Богов, надо обрести веру в себя, в свои силы.

– Ты поможешь нам в этом? Ты сделаешь так, чтобы это произошло?

– Завтра ты увидишь чудо, – был ответ.

Галдар сел рядом на камень.

– Скажи, кто ты, командир? – спросил он Мину. – Откуда ты пришла к нам?

Мина повернула к нему чуть улыбающееся лицо:

– А кто ты, помощник? Откуда пришел ты?

– Ну, я просто минотавр. Я родился в…

– Нет, я не об этом, – покачала она головой. – Что происходило с тобой до твоего рождения?

– До моего рождения? – Галдар был озадачен. – Не знаю. Никто не знает того, что было до его рождения.

– Я об этом и говорю.

Галдар поскреб рогатую голову и пожал плечами. Очевидно, она не хотела ничего рассказывать о себе, да это и понятно: его это не касалось. Ему это должно быть безразлично. Прежде он не верил ни в каких Богов, но сейчас в нем вспыхнула искра веры. Он хотел верить в Мину.

Она опять в упор посмотрела на него, затем отрывисто спросила:

– Ты отдохнул?

– Да, командир. – Хотя Галдар спал всего несколько часов, он проснулся вполне бодрым и полным сил.

– Не зови меня, пожалуйста, командиром. – Она покачала головой. – Зови меня по имени.

– Но так не полагается! – горячо запротестовал он. – Это будет выглядеть так, будто я тебя не уважаю.

– Если люди не испытывают уважения ко мне, то какая разница, как они меня величают? – возразила она. – Кроме того, звания, которое мне предназначено, еще не существует.

Галдар усмехнулся, он решил, что девушка стала несколько заноситься и необходимо ее чуть-чуть осадить.

– Может, тебе хочется быть Повелительницей Ночи? – шутливо спросил он, называя самый высокий ранг среди Неракских Рыцарей.

– Придет такой день, когда твой Повелитель Ночи опустится передо мной на колени.

Галдар прекрасно знал Повелителя Таргонна и с трудом мог вообразить этого жадного, амбициозного, вечно задыхавшегося человека стоящим на коленях перед кем бы то ни было. Но вполне мог представить его наклонившимся за упавшей медной монетой. Минотавр не знал, что ответить на столь нелепое предположение, и растерянно замолчал. Его мысли снова вернулись к прекрасному сну; так жаждущий вновь и вновь подносит ко рту воду. Больше всего ему хотелось верить, что это был не просто сон, растаявший без следа, когда он пробудился.

– Если ты в самом деле отдохнул, Галдар, я хотела бы попросить тебя об одном одолжении.

– Все, что угодно, коман… Мина.

– Завтра нам предстоит битва, – продолжала она, и легкая морщинка прорезала ее гладкий лоб, – а у меня нет никакого оружия, и мне никогда не приходилось им пользоваться. Может быть, ты мог бы подобрать для меня что-нибудь, и мы бы немного потренировались сегодня ночью?

Глаза минотавра расширились, и он подумал, что ослышался. Он так растерялся, что даже не мог подыскать ответа:

– Ты… Ты никогда не держала в руках оружия?

Мина спокойно покачала головой.

– И никогда не была в битвах?

Вновь последовал отрицательный ответ.

– Но ты хоть видела бой своими глазами? – В голосе Галдара сквозило отчаяние.

– Нет же, Галдар, – улыбнулась его испугу Мина. – Именно поэтому я и прошу тебя о помощи. Мы могли бы немного спуститься по этой дороге и поупражняться там внизу, чтобы не потревожить сна остальных. Они будут в безопасности; Сфор предупредит меня, если приблизится враг. Выбери какое-нибудь оружие, которое ты считаешь наиболее подходящим для меня.

И Мина начала спокойно спускаться по дороге, оставив минотавра отыскивать среди их боевого снаряжения что-либо, годное для девушки, сроду не державшей оружия в руках и тем не менее собиравшейся завтра биться не на жизнь, а на смерть.

Галдар терялся в догадках. Сегодня сон казался реальностью, а реальность казалась странной, как сон. Вытащив из ножен чей-то кинжал, он с мгновение смотрел, как играет на его лезвии лунный свет. Затем слегка уколол им запястье правой руки, которую возвратила ему Мина. Только почувствовав боль и увидев выступившую из ранки кровь, он поверил в то, что все это происходит наяву.

Галдар дал слово чести, а если и было в его жизни что-то, что он не мог бы ни продать, ни отбросить, так это его честь. Он послал кинжал обратно в ножны и продолжил разглядывать груду оружия.

Меч не годился ни в коем случае. У Мины не было времени научиться им владеть как следует, а потому он мог оказаться более опасным для девушки и ее соратников, чем для противника. Ему долго не попадалось на глаза ничего подходящего, но вдруг его внимание привлекло оружие, известное под названием «Утренняя Звезда». Галдар взял его в руки и стал внимательно разглядывать, задумчиво поворачивать так и этак. Это был боевой молот, снабженный на конце довольно длинными шипами, которые расходились подобно лучам звезды, откуда и произошло его название. «Утренняя Звезда» была не слишком тяжелой и сравнительно несложной в обращении, и вместе с тем эффективной в бою против закованных в латы рыцарей. Умело направленный удар мог расколоть доспехи противника как ореховую скорлупу. Конечно, требовалось самому успевать уклоняться от ударов, но это был уже вопрос тренировки. Галдар подобрал также маленький удобный щит и стал спускаться по дороге, оставив на страже Сфора.

– Так и с ума недолго сойти, – бормотал он про себя.

Мина расположилась на открытом участке, возможно предназначенном для стоянки той давно оставшейся в других временах армии, ради которой и строилась эта дорога. Девушка взяла в руки «Утреннюю Звезду» и стала внимательно осматривать молот, прикидывая на руке его вес. Галдар показал ей, каким образом надо держать щит и какая позиция для этого более удобна. Затем объяснил, как пользоваться молотом, и велел выполнить несколько упражнений, чтобы она могла привыкнуть к своему оружию.

С облегчением он увидел, что Мина – очень способная ученица. Ее тело, хотя и хрупкое, было мускулистым, она обладала хорошим чувством равновесия, и движения ее были скоординированными и точными. Галдар поднял свой щит и велел ей нанести несколько пробных ударов. Первый из них был совсем неплох, второй заставил его отступить, а третий оставил в щите глубокую вмятину и рассек ему руку до кости.

– Мне нравится эта «Утренняя Звезда», Галдар, – похвалила она. – Ты сделал правильный выбор.

Галдар хмыкнул, перевязал руку и поднял с земли щит. Затем, вытянув из ножен меч, он обернул лезвие плащом, обвязал его бечевкой и встал в оборонительную позицию.

– А теперь мы займемся настоящим делом, – заявил он. Через два часа Галдар был в полном изнеможении и не мог не подивиться успехам своей ученицы.

– Неужели ты и вправду раньше не держала в руках оружия? – Он еле переводил дыхание.

– Никогда в жизни. Смотри, сейчас я докажу тебе это. – С этими словами Мина, опустив молот, протянула к нему руку. – Можешь убедиться.

Ее мягкая ладонь была стерта до крови, и с нее свисали куски кожи. Но ни слова жалобы не слетело с ее уст, ни разу не ослабел удар, хотя она, без сомнения, испытывала сильную боль.

Нескрываемое восхищение сквозило в глазах Галдара, когда он взглянул на нее. Если существовали на свете качества, способные вызвать у минотавра такое чувство, то среди них, безусловно, было умение переносить боль со стоическим терпением.

– В тебе, должно быть, живет дух великого воина, Мина. Мы, минотавры, верим, что такое возможно. Когда один из наших храбрецов погибает в битве, мы обычно съедаем его сердце, чтобы преисполниться отваги, которой обладал он.

– Я готова съесть сердце врага, – заявила Мина, – но сила и опыт даны мне моим Богом.

Она наклонилась и подобрала «Утреннюю Звезду».

– Нет, на сегодня хватит, – поспешил сказать Галдар, забирая оружие у нее из рук. – Первым делом нужно залечить это. Досадно. – Он внимательно посмотрел на Мину. – Боюсь, что завтра ты не сможешь даже удержать поводья этой рукой, не то что сжимать молот. Лучше было бы отложить сражение на несколько дней, пока ты не поправишься.

– Завтра мы должны быть в Оплоте, – прозвучало в ответ. – Так нам было приказано. Если мы опоздаем хотя бы на один день, битва будет окончена и наши войска потерпят сокрушительное поражение.

– Но Оплот уже давно находится в осаде, – пытался настаивать обескураженный Галдар. – С тех самых пор, как чертовы соламнийцы заключили пакт с этим ублюдком Хоганом Багтом, который теперь правит городом. Мы не можем выманить их оттуда, а им не под силу заставить нас уйти. И положение не меняется. Мы каждый день атакуем городские стены, а осажденные обороняют их. Многие горожане погибли, многие части города сожжены. Их люди совершенно вымотаны и атаками, и осадой, которая продолжается уже более года. Не думаю, что один день имеет какое-то значение. По-моему, следует остаться здесь и отдохнуть.

– Ты не видишь, потому что не умеешь смотреть, – прозвучал суровый ответ. – А теперь принеси мне, пожалуйста, воды, чтобы отмыть руки, и какую-нибудь тряпицу, которой можно перевязать ладонь. Не надо бояться за меня. Я смогу сражаться.

– Почему бы тебе самой не излечить себя так, – Галдар не признавался себе, что хотел бы еще раз увидеть чудо, – как ты излечила меня?

Мина отвела глаза и стала пристально смотреть на восточный край неба, где только что появились первые проблески рассвета. Неожиданно минотавру пришла в голову странная мысль: он подумал, что эта девушка, быть может, видит сейчас закат завтрашнего дня.

– Многие сотни людей встретили свою смерть в страшных страданиях, – тихо проговорила она. – И эту боль я готова вытерпеть в память о них. Это будет данью, которую я им принесу. Как принесла бы ее моему Богу. Пора в путь, Галдар. Буди остальных. Время пришло.

Галдар предполагал, что половина отряда растает, люди разбегутся, как они угрожали сделать накануне вечером. Но, вернувшись в лагерь, он увидел, что все рыцари на месте, собранные и сосредоточенные. Их лица дышали уверенностью, волнением предстоящего боя, жаждой подвига. Того подвига, который явился им в снах так же, как явился ему.

Мина приближалась к рыцарям со щитом и «Утренней Звездой» в руках. Ладонь ее кровоточила, лицо было бледным от усталости, и Галдар внимательно посмотрел на нее. Девушка стояла посреди дороги, одинокая, утомленная, казавшаяся такой беззащитной и такой уязвимой. Голова ее была опущена, плечи поникли. Он знал, как страшно болят ее руки, как ноют мускулы. Вот она глубоко вздохнула и подняла голову, будто вопрошая небо, где взять силы для того, что ей предстояло совершить.

Увидев ее, рыцари подняли мечи и приветственно ударили по щитам.

– Мина! Мина! – скандировали они, и их возгласы эхо возвращало боевым кличем.

Мина подняла голову. Она пила эти звуки, как пьют вино, ее истерзанный дух черпал в них силу. Губы ее приоткрылись, ноздри затрепетали, усталость спала с ее плеч подобно ветхому плащу. Доспехи ее сияли золотом в лучах восходящего солнца.

– Вперед! Нас ждет слава, – произнесла она, и рыцари громким криком отсалютовали ей.

Сфор прискакал, едва услышав ее зов; одно мгновение, и девушка уже была в седле, крепко сжимая поводья. Галдар подбежал к ней, чтобы занять свое место у стремени. И тут он впервые заметил, что на груди у девушки сверкает серебряный медальон. Он всмотрелся повнимательнее в то, что было на нем изображено.

Поверхность медальона была гладкой, как зеркало. Странно. Как можно носить медальон, на котором нет никакого изображения? Но времени для расспросов не было, так как в эту минуту Мина вонзила в бока коня шпоры.

Сфор одним прыжком оказался на дороге и безудержным галопом помчался вперед. Рыцари устремились следом.

6. Похороны Карамона Маджере

На рассвете, когда солнце еще только всходило в великолепном золотом сиянии, в самом сердце которого трепетал глубокий красный цвет, население Утехи собралось у таверны «Последний Приют». Своим молчаливым бдением они отдавали дань любви и уважения тому храброму, доброму и достойному человеку, чье тело покоилось сейчас в стенах гостиницы.

Никто не произносил ни слова. Люди стояли в молчании, которое было сродни той великой тишине, что ожидает каждого из нас. Матери успокаивали расшалившихся детей, которые непонимающими глазами смотрели на них и на огни в окнах таверны, смутно чувствуя, что произошло что-то великое и ужасное. Пережитые в этот день чувства многим из них запомнятся на всю жизнь.

– Лаура, мне ужасно жаль, что твой отец умер, – обратился Тас к дочери Карамона.

В тихий час незадолго до рассвета они стояли рядом с любимой скамьей Карамона, на которой он любил посиживать после завтрака. Лаура стояла неподвижно, не произнося ни слова, лицо ее было бледным и грустным.

– Карамон был самым лучшим моим другом в этом мире, – продолжал Тас.

– Благодарю вас. – Она улыбнулась, хотя губы ее дрожали, а глаза были красными от рыданий.

– Тассельхоф, – напомнил ей кендер, думая, что она забыла его имя.

– Да, я помню, – она казалась смущенной, – э-э… Тассельхоф.

– Я и вправду Тассельхоф. Ну, тот самый, – добавил он, припоминая целых тридцать семь своих тезок, даже тридцать девять, если считать двух собак. – Карамон узнал меня. Мы обнялись, и он сказал, что рад меня видеть.

Лаура неуверенно скользнула по нему взглядом:

– Вы очень похожи на Тассельхофа, но я была еще маленькой, когда видела его в последний раз, к тому же все кендеры очень похожи друг на друга, и потому не столь уж важно, так это или нет. Но вообще-то Тассельхоф Непоседа умер больше тридцати лет назад!

Тас пустился было в объяснения; он хотел рассказать об устройстве для путешествий во времени и о Фисбене, настроившем его на неправильный день, из-за чего кендер опоздал на первые похороны Карамона и не смог произнести своей чудесной речи, – но в горле его стоял странный комок, такой большой, что не позволял произносить слова. Наверное, то была грусть.

Взгляд Лауры обратился к ступеням лестницы, глаза ее опять наполнились слезами, и она уронила голову на руки.

– Ну полно, полно. – Тас погладил ее по плечу. – Скоро приедет Палин. Мы с ним хорошо знакомы, и он все тебе объяснит.

– Палин не приедет, – прорыдала Лаура. – От него давно нет никаких вестей. И я не могу сообщить ему о смерти отца, потому что это слишком опасно. О, его отец умер, а он даже не знает об этом! И его жена, и моя милая сестричка – обе застряли в Гавани, так как драконица велела перекрыть дороги. Никто не может попрощаться с отцом, кроме меня. О, это ужасно! Мне этого не вынести!

– Ну что ты, что ты, Палин обязательно приедет. – Тас продолжал настаивать, про себя недоумевая, что это за драконы, которые перекрывают тут у них дороги. Он хотел было спросить об этом, но мысли путались у него в голове, мешая одна другой. – И потом, есть еще тот волшебник, который остановился в семнадцатой комнате. Его еще зовут… я, кажется, забыл, как его зовут, но ты должна будешь послать его в Башню Высшего Волшебства в Вайрете, а там-то и обитает твой брат Палин, глава Ложи Белых Одежд.

– Что это за Башня? Какой Вайрет? – От удивления она даже перестала плакать. – Башня давно разрушена, от нее даже следов не осталось, как и от Башни в Палантасе. Палин действительно раньше стоял во главе Академии Волшебства, но это было давно, с тех пор все изменилось. Драконица Берилл около года назад разрушила Академию. И у нас нет комнаты номер семнадцать. С тех самых пор, как отец перестроил таверну.

Тас, занятый своими мыслями, не слушал ее:

– Палин вот-вот приедет, он привезет с собой Даламара и еще Йенну. Он должен направить посланцев к госпоже Крисании в Чертог Паладайна, и к Золотой Луне и Речному Ветру в Кве-Шу, и, конечно, к Лоране и Гилтасу с Сильванешем в Сильванести. Скоро они все приедут, и мы… мы…

Голос Таса поник.

В глазах Лауры читалось такое изумление, словно прямо на ее глазах у Таса выросла вторая голова. Кендеру было прекрасно знакомо такое выражение, потому что он сам точно так же смотрел на тролля, проделавшего этот трюк с головами. Медленно, не сводя с него глаз, Лаура стала отходить к дверям.

– Пожалуйста, посидите здесь. – Голос ее звучал очень мягко, уговаривающе. – Вот здесь присядьте, пожалуйста. Может быть, принести вам…

– Картошки со специями? – оживился Тас. Если что-то и могло протолкнуть этот ужасный комок у него в горле, так только знаменитая Отикова картошка со специями.

– Да-да, большую тарелку картофеля со специями. Мы сегодня не разводили огня, а повариха была так расстроена, что я отпустила ее домой, поэтому вам придется чуть подождать, – говорила Лаура, продолжая от него отодвигаться. Теперь между ними оказался стул.

– Ой, отлично, что ты, я никуда не уйду, – пообещал Тас, усаживаясь. – Я же должен произносить речь на похоронах, как ты помнишь.

– Да-да, как же, как же. – Лаура сжала губы, словно для того, чтобы не сказать лишнего, и, помолчав, добавила: – Вы непременно должны выступить на похоронах. Побудьте, пожалуйста, здесь, милый кендер.

Слова «милый» и «кендер» так редко употреблялись вместе (если такое вообще когда-либо бывало), что Тассельхоф на некоторое время затих, соображая, что же это за явление – «милый кендер» и как было бы здорово, если бы это оказался он сам. Такая мысль отнюдь не показалась ему невозможной, ведь он был героем и по-своему легендарной личностью. Разрешив этот вопрос в благоприятном для себя смысле, кендер вынул свои заметки и принялся повторять речь. Он даже стал тихонько насвистывать себе под нос, чтобы не было скучно и чтобы этот гадкий комок грусти убрался, наконец, из его горла.

До него доносился голос Лауры, которая теперь разговаривала с каким-то молодым человеком, кажется, с тем самым чародеем из семнадцатой, но Тас не стал вслушиваться. Речь у них шла о каком-то бедняжке, который от горя немного помешался и мог бы стать опасным для окружающих. В любое другое время кендер, конечно, не преминул бы заинтересоваться «опасным бедняжкой», но сейчас ему было не до этого. Тас должен был произнести надгробную речь, он прибыл сюда именно с этой целью, причем уже во второй раз, и потому теперь сосредоточился на предстоявшем выступлении.

Он глубоко сосредоточился также на принесенных ему Лаурой тарелке с картофелем и кружке эля, и прошло некоторое время, прежде чем он заметил, что в комнате находится высокий молодой человек, который с мрачным видом на него смотрит.

– Ой, здравствуй, – пропищал кендер, узнавая в нем того добряка, который вчера доставил его сюда. Жаль только, что он забыл его имя. Но этот рыцарь, безусловно, был его добрым другом. – Присаживайся, пожалуйста. Хочешь картошки? Может быть, попросить для тебя яиц?

Но тот отклонил все предложения относительно еды и питья и, выдвинув стул, сел напротив Таса, устремив на него суровый взгляд.

– Я вижу, что ты доставляешь людям беспокойство, – произнес он. Голос его был так же суров и холоден, как и его взгляд.

Так уж случилось, что именно в этот момент кендер был чрезвычайно горд собой, потому что он ну просто никоим образом не доставлял никому беспокойства. Он тихонько сидел за столом, поглощенный своими грустными думами о кончине Карамона и счастливыми воспоминаниями о тех днях, которые они провели вместе. Он даже ни разу не заглянул во-он в ту деревянную коробочку, хоть она, безусловно, выглядела очень соблазнительно. Он отбросил самую мысль о том, чтобы ознакомиться с содержимым серебряной шкатулки, стоявшей на маленьком столике. Единственное, что он себе позволил, так это припрятать один незнакомый кошелечек, так и то только потому, что кто-то, должно быть, обронил его. Сейчас Тас был очень занят, но после похорон он твердо намеревался разыскать владельца и вернуть пропажу.

Все это делало слова рыцаря до невозможности обидными. И Тас посмотрел на Герарда по возможности так же строго, как тот смотрел на него. Дуэль взглядов, некоторым образом.

– Я понимаю, ты очень расстроен, – сдержанно заметил кендер. – И потому не стану упрекать тебя за то, что ты так безобразен…

Тут лицо рыцаря страшно побагровело, он попытался что-то сказать, но был настолько взбешен, что из его рта вылетали лишь бессвязные обрывки слов.

– Ой, я не то хотел сказать, – заторопился кендер, – не в том смысле, что это ты безобразен. Я в том смысле, что ты так безобразно ведешь себя, будто хочешь меня обидеть. Я не про твое лицо, хотя оно, конечно, тоже безобразно, я сроду таких не видел. Но тут уж ты ни при чем, это ясно, и вести себя по-другому, наверное, тоже не можешь, раз тебя угораздило стать Соламнийским Рыцарем. Но все-таки нужно сказать, что ты не прав. Как раз я никому не доставляю никакого беспокойства. Сижу себе тут за столиком, ем картошку, – может, все-таки хочешь немножко? Очень вкусно. Ну если нет, то я доем эти несколько штучек. На чем это я остановился? Ах да. Так вот, сижу себе тут и готовлю свою речь. Которую должен произнести на похоронах.

Когда рыцарь наконец вновь обрел способность говорить, его тон стал еще менее дружелюбным, если только это было возможно.

– Госпожа Лаура сообщила нам, что ты позволял себе различные, крайне неуместные замечания и заявления. И мне поручено отправить тебя в тюрьму. К тому же нас очень интересует, каким образом ты умудрился оттуда выбраться нынче утром.

– Я с удовольствием отправлюсь с тобой в вашу тюрьму, – вежливо ответил Тас. – Никогда раньше не видел такой кендерозащищенной системы. Я непременно вернусь туда, но только после похорон. Не могу же я пропустить их, сам понимаешь. Ой, как это я забыл! – вскричал кендер и хлопнул себя по лбу. – Не смогу я вернуться туда с тобой. – Ему ужасно мешало то, что он никак не мог вспомнить имя этого любезного рыцаря. И спросить было неудобно. Это было бы невежливо. – Потому что я должен обязательно вернуться вовремя. Я твердо обещал Фисбену, что не стану тут лоботрясничать. Но, может быть, мне удастся навестить вашу тюрьму в другой раз.

– Позвольте ему остаться здесь, господин Герард, – попросила Лаура, подходя к их столику. – Он так озабочен своим выступлением. Кроме того, – ее глаза снова наполнились слезами, – возможно, то, что он рассказывает, правда. Ведь папа узнал его.

Герард! Тас испытал огромное облегчение. Вот как зовут этого славного рыцаря!

– Узнал? – Вопрос Герарда звучал скептически.

– Да, именно узнал. – И Лаура промокнула глаза уголком передника. – Когда кендер вошел к нам, папа сидел вот тут, на своем обычном месте. Кендер подошел прямо к нему и сказал: «Привет, Карамон! Я пришел, чтобы выступить на твоих похоронах. Еще, правда, немного рановато, но, может, ты захочешь сам послушать мою речь?» Папа так удивленно смотрел на него, что я подумала, будто он не узнает его, но потом он вдруг закричал: «Тас!», и они обнялись.

– Да, да. – У Таса защипало в носу. – Он крепко обнял меня и сказал, что ужасно рад видеть, и спросил, где это я пропадал столько времени. А я сказал, что это длинная история, а у него не так много времени и что пусть он лучше послушает мою речь. – Кендер дал волю слезам, поминутно вытирая их рукавом курточки.

– Может быть, мы могли бы разрешить ему присутствовать на похоронах, – попросила Лаура. – Я думаю, это было бы приятно отцу. Если только вы… ну, будете присматривать за ним.

Герарда такая перспектива не слишком привлекала. Он даже сделал попытку возразить, но Лаура уже приняла решение. Она была очень похожа на свою мать, а той стоило лишь принять решение – и целая армия драконов не могла бы заставить ее передумать.

Она поспешила открыть двери таверны, чтобы впустить в нее солнышко и вдохнуть жизнь. Стали приходить постоянные посетители, каждый хотел отдать Карамону последний долг и засвидетельствовать уважение, которое испытывал к умершему. Карамон Маджере лежал в простом деревянном гробу перед камином. Огня не разжигали, и холодная серая зола покрывала угли. Вокруг гроба толпились жители Утехи, каждый хотел оставить ему что-нибудь – кто молчаливое прощание, кто благословение, кто свежесорванный цветок.

Все обратили внимание на удивительно спокойное, почти счастливое выражение лица Карамона; даже при жизни оно редко бывало таким, с тех пор, как умерла его любимая Тика.

– Наверное, они встретились на Небесах, – говорили люди и улыбались сквозь слезы.

Лаура стояла возле дверей, принимая соболезнования. Она не надела траура, а осталась в своем обычном рабочем наряде: в белоснежной блузке, чистом свежевыстиранном переднике и аккуратной темно-синей юбке, из-под которой виднелись кружевца нижних юбок. Пришедшие подивились тому, что она не оделась в черное с головы до ног.

– Отцу это не понравилось бы, – просто объяснила она. Все горевали о том, что остальным членам семьи не удалось проводить Карамона в последний путь. Дезру застало в Гавани нападение Берилл, и ей тайком удалось лишь переслать сестре весточку, что с ней все в порядке. Возвращаться домой она пока не решалась, так как на дорогах было небезопасно. Сын Карамона Палин отсутствовал в Утехе, отправившись в одно из своих таинственных путешествий. Если Лаура и знала, где он находится, она никому этого не говорила. Его жена Аша была довольно известным художником-портретистом и сейчас находилась в Гавани вместе с Дезрой. Поскольку ей случалось писать портреты знатных Неракских Рыцарей и их семей, она отважилась обратиться к ним с просьбой посодействовать безопасному возвращению обеих в Утеху. Дети Аши, Алин и Линша, путешествовали каждый сам по себе. Линша, Соламнийский Рыцарь, уже несколько месяцев не подавала о себе вестей, а Алин, прослышав о некоем магическом артефакте, некоторое время назад отбыл из родного города и, как предполагалось, находился в Палантасе.

Тас с Герардом сидели рядышком на высокой скамье, один сторожил другого. Кендер удивленно смотрел на собравшихся и качал головой.

– Похороны Карамона должны были быть совсем иными, скажу я тебе, – настойчиво повторял он Герарду.

– Помолчи уж лучше, маленький негодяй, – прошипел Герард. – Люди и без того понесли тяжелую потерю, а еще ты лезешь со своей глупой болтовней. – Стремясь, чтобы его слова возымели должное действие, он ухватил кендера за плечо и сильно встряхнул.

– Ты делаешь мне больно! – запротестовал тот.

– Очень хорошо. Сиди тихо и делай, как тебе приказано.

Тас сидел тихо, чтобы само по себе являлось для него небывалым подвигом. Но в данный момент это было для него не так уж трудно, ибо комок, застрявший в его в горле, все равно не давал ему говорить. К тому же странность происходившего вокруг сильно путала мысли кендера.

Похороны Карамона проходили совсем не так, как должны были. И кому-кому, а Тасу, уже побывавшему на них один раз, это было прекрасно известно. Все шло совершенно неправильно, и кендер испытывал сильнейшее беспокойство.

У них тут все перепуталось. Перепуталось самым непонятным образом. И шло наперекосяк. Никто из знаменитых личностей, которые должны были приехать, не появился. Не было Палина, и Тас понял, что, вероятно, Лаура была права. Не прибыла госпожа Крисания. Отсутствовали Золотая Луна и Речной Ветер. Не появился Даламар, не материализовался неожиданно из собственной тени, перепугав всех собравшихся. И Тас чувствовал, что совершенно не в состоянии произнести свою речь. Комок был такой большой, что просто не давал ему дышать, какая уж тут речь. Нет, все явно шло наперекосяк.

Народу пришло очень много. Все жители Утехи и даже ближайших городков собрались, чтобы проводить в последний путь и почтить память такого замечательного человека.

Но их было далеко не так много, как на первых похоронах Карамона.

Опустили его в могилу, вырытую неподалеку от таверны; рядом были похоронены его жена и двое сыновей. Тот юный саженец валлина, который Карамон посадил в память о Тике, стал молодым стройным деревцем. Валлины, посаженные в честь сыновей, выросли в мощные, крепкие деревья, гордо устремленные к небесам. И сейчас Лаура посадила в память об отце маленькое деревце рядом с тем, которое когда-то сажала в память о матери. Росли они в самом сердце Утехи, и всем казалось, что это лучшее для них место.

У могилы стояла почетная стража Соламнийских Рыцарей – честь, которая чрезвычайно редко оказывалась тому, кто не принадлежал Рыцарству.

Свежепосаженное деревце трепетало на ветру, выглядело потерянным и несчастным. Люди произнесли слова, лежавшие у них на сердце, отдавая дань уважения покойному. Рыцари торжественно отсалютовали мечами, и на этом церемония окончилась. Все разошлись.

Таверна была закрыта для посетителей в первый раз с тех пор, как один из красных драконов сорвал и сбросил ее с дерева во время Войны Копья. Друзья Лауры предложили побыть с ней в эти первые, самые грустные часы одиночества, но она отказалась, сказав, что плакать лучше наедине с собой. Повариху она отправила домой – та была в таком состоянии, что немногие кушанья, которые ей удалось приготовить, были щедро политы ее слезами и солить их совсем не понадобилось. Что касается овражного гнома, то он все это время прорыдал в углу, куда рухнул, едва услышав о смерти хозяина, и только недавно, к большому облегчению всех присутствующих, заснул, все еще продолжая тихо всхлипывать и стонать.

– До свидания, Лаура. – Тас протянул руку на прощание. Они с Герардом уходили последними, так как кендер отказывался тронуться с места до тех пор, пока не ушел последний гость, чтобы уж окончательно убедиться в неправильности всего происходящего. – Похороны прошли очень мило. Не так мило, конечно, как те, другие, но что тут сделаешь. Я и вправду не понимаю, что тут все-таки произошло. Наверное, из-за этого Карамон и попросил сэра Герарда отвезти меня к Даламару. Я, пожалуй, соглашусь поехать; вот только не знаю, что скажет Фисбен, хотя, по-моему, такое важное дело нельзя назвать праздношатанием и лоботрясничаньем. Ладно, до свидания. Спасибо.

Лаура смотрела на кендера. Теперь в нем не осталось и следа той веселости, которую он излучал, когда явился к ним. Сейчас он выглядел очень несчастным. И Лаура неожиданно присела и крепко обняла его.

– Я верю, что ты тот самый Тассельхоф, – сказала она тихо, но уверенно. – Спасибо тебе за то, что пришел. – Тут она крепко прижала к себе его маленькое тельце, а затем вскочила на ноги. – Заприте двери, когда будете уходить, хорошо, господин Герард? – попросила она и выбежала из комнаты.

В таверне было тихо, только чуть слышно шумели листья на валлине и поскрипывали ветки. Никогда еще здесь не было так пусто. Оглядываясь вокруг, Тас вспоминал тот давний вечер, когда они все собрались здесь после пятилетней разлуки. Он видел перед собой Флинта и слышал его ворчливый голос. Карамон стоял рядом со своим близнецом, готовый в любую минуту броситься на его защиту. А острый взгляд Рейстлина внимательно следил за всем, что происходило вокруг. Тас даже снова услышал, как поет Золотая Луна свою чудесную песню.

Синим пламенем вспыхнул жезл

И обоих унес с собой.

Над степями ветры гудят.

День предзимний все холодней.

note 2

– Все ушли, – пробормотал Тас и почувствовал, как к глазам снова подступают слезы.

– Пойдем-ка, – окликнул его Герард. Придерживая Таса за плечо, рыцарь повел его к двери.

Там он чуть придержал кендера и велел ему выгрузить из карманов и сумочек все, что случайно там оказалось, и затем сложил на барной стойке аккуратную кучку вещей, которым предстояло дожидаться своих владельцев. Проделав все это, он снял с гвоздика у двери ключ и, когда они вышли на лестницу, запер за собой дверь. Затем он повесил ключ снаружи, туда, откуда его мог взять припозднившийся путник, нуждавшийся в ночлеге, и Герард с Тасом стали спускаться по лестнице.

– А куда мы пойдем? – оживился Тас. – А что у тебя в руках? Можно я посмотрю? Ты ведешь меня к Даламару, да? Я ужасно давно его не видел. А ты знаешь историю про то, как мы впервые встретились с ним? Хочешь расскажу? – И, не дожидаясь ответа, начал: – Один раз мы с Карамоном…

– Немедленно замолчи! – Голос Герарда звучал строго. – Твоя болтовня действует мне на нервы. А на твой вопрос я могу ответить. Мы идем в гарнизон. Что же касается свертка у меня в руках, то, если ты попробуешь к нему прикоснуться, я тут же проткну тебя мечом.

Больше рыцарь за всю дорогу не вымолвил ни слова, хоть Тас и наседал на него с вопросами. Сначала Непоседа ждал ответов, потом стал высказывать собственные догадки, а Герарда просил лишь отвечать, правильны они или нет. Пусть он хотя бы намекнет. То, что у него в свертке, наверное, походная бутербродница? Или нет? А оно больше, чем бутербродница, или меньше? А может, это кошка? А может, кошка в бутерброднице? Все было без толку. Рыцарь отмалчивался. Но кендера держал крепко.

Вскоре они добрались до гарнизона соламнийцев. Стража сухо приветствовала Герарда. Тот, не отвечая на их приветствие, объявил, что ему необходимо видеть Повелителя Щита. Стражники, входившие в личную гвардию Повелителя Щита, сказали, что Его Светлость только что вернулся с похорон и приказал его не беспокоить.

– А в чем, собственно, дело? – спросил один из стражников.

– Дело сугубо личное, – был ответ. – Передайте Его Светлости, что оно должно быть решено в соответствии с предписаниями. И что оно не терпит отлагательств.

Один из стражников удалился. Вскоре он вернулся и сухо объявил, что Герард может встретиться с Его Светлостью.

Тот двинулся с места, таща за собой Тассельхофа.

– Одну минуту, господин. – Стражник преградил ему дорогу. – Повелитель Щита не давал никаких указаний насчет кендера.

– Этот кендер вверен моим заботам, – возразил рыцарь, – приказом самого Повелителя Уоррена. И этот приказ не отменен. Разумеется, я охотно оставлю его с вами, если вы гарантируете, что в мое отсутствие – а оно может продлиться несколько часов – он не совершит ничего дурного и по-прежнему будет здесь, когда я вернусь.

Стража заколебалась.

– Он будет счастлив рассказать вам о своих встречах с магом Даламаром, – сухо добавил Герард.

– Забирай его.

Так Тас в сопровождении почетного рыцарского эскорта проник за ворота гарнизона, который представлял собой несколько зданий, огороженных высоким деревянным, заострявшимся кверху штакетником. Внутри гарнизона размещались конюшни, небольшой полигон для занятий лучников и несколько зданий. Гарнизон не был большим, поскольку вел свое происхождение от караулки, предназначенной для почетной стражи Усыпальницы Ушедших Героев, но теперь он подвергся некоторому расширению. Его занимали рыцари, которым, возможно, предстояло стать последним рубежом обороны Утехи в случае нападения Берилл.

Уже давно Герард думал (и эта мысль даже воодушевляла его), что дни его постылых дежурств около Усыпальницы сочтены, так как битва с драконом неминуема. Говорить об этом не полагалось, прямых доказательств того, что Берилл готовится напасть на город, не было, и провоцировать ее никому не хотелось. Но эта таинственность ни в коей мере не мешала соламнийскому командованию разрабатывать стратегию и тактику обороны.

В центре гарнизона стояло длинное низкое строение, в котором находились офицерские и солдатские казармы, и несколько других построек – арсенал и административное здание, где располагались как служебные, так и личные помещения руководства.

Адъютант Повелителя Щита вышел навстречу Герарду и провел его в приемную.

– Его Светлость скоро примет вас, господин Герард.

– Герард! – раздался громкий женский голос. – Как я рада видеть вас! Я услышала, как назвали ваше имя, и вышла повидаться с вами.

Леди Уоррен удалось до шестидесяти лет сохранить привлекательную внешность; ее лицо, цвет которого имел оттенок слабо заваренного чая, обрамляли белоснежные локоны. На протяжении сорока лет своего брака она неизменно сопровождала супруга во всех походах. Грубоватая и решительная, с манерами старого вояки, она тем не менее была прекрасной хозяйкой, и посетители мужа зачастую заставали ее в переднике, обсыпанном мукой. Сейчас она поцеловала Герарда в щеку (тот стоял навытяжку, каска была зажата под мышкой) и вдруг отстранилась, неожиданно увидев кендера.

– Боже мой, кендер! – воскликнула она. – Мидж! – Ее голос мог легко перекрыть грохот любого сражения. – Спрячь-ка поскорей мои драгоценности!

– Тассельхоф Непоседа, госпожа, – представился Тас, протягивая руку.

– Ах, как будто в наши дни кому-то удается оставаться на одном месте, – отвечала дама и быстро спрятала свои руки с заманчиво поблескивавшими кольцами под передник. – Как поживают ваши милые родители, Герард?

– Очень хорошо, благодарю вас, госпожа.

– Ах вы гадкий мальчик! – И леди Уоррен погрозила ему пальцем. – Вы ведь и понятия не имеете о том, как они поживают. Уже два месяца вы не писали своей матушке ни строчки. Она обратилась к моему мужу, чтобы пожаловаться на вас, и попросила его самым серьезным образом проследить, чтобы вы не болели и непременно держали ноги в тепле. Как вам не совестно! Доставлять беспокойство такой чудесной матери! Его Светлость пообещал ей, что теперь вы будете писать каждый день. Я не удивлюсь, если он прямо сейчас усадит вас за стол и заставит черкнуть несколько строк родителям.

– С удовольствием, леди Уоррен.

– Ну а сейчас мне пора бежать. Мы с Мидж обещали испечь сотню булочек для таверны, чтобы помочь бедной Лауре управиться с делами. Ей сейчас так тяжело! Какой ужасный день для всей Утехи. – И леди Уоррен ладонью смахнула слезу, отчего ее лицо мгновенно оказалось испачканным мукой.

– Да, госпожа.

– Вы можете войти. – В дверях, ведших на служебную половину, возник адъютант.

Леди Уоррен ушла, еще раз попросив милого Герарда передать его милой матушке самые горячие поцелуи. Герард пообещал и, поклонившись на прощание, проследовал за адъютантом.

Крупный немолодой мужчина с темной кожей уроженца Южного Эргота тепло поздоровался с рыцарем. Тот отвечал с такой же теплотой, обычно ему не свойственной.

– Рад, что вы заглянули ко мне, – произнес Повелитель Уоррен. – Входите и присаживайтесь. А-а, это ваш кендер, не так ли?

– Да, господин. Благодарю вас, господин. Позвольте, я кое-что предприму. – Он подвел Таса к креслу, подхватив под мышки, с размаху усадил его, вынул откуда-то веревку и, не успел Тас и глазом моргнуть, привязал его запястья к подлокотникам. Затем одним движением достал шелковый платок и завязал кендеру рот.

– Вы считаете это необходимым? – мягко спросил Повелитель Уоррен.

– Да, господин, если мы хотим вести то, что у людей принято называть разумной беседой, – ответил Герард и придвинул к себе кресло. Загадочный сверток, принесенный им, он положил на пол у своих ног. – Ибо в противном случае вам пришлось бы выслушивать истории о первых, гораздо более правильных, похоронах Карамона Маджере. А также подробное перечисление всех тех, кто явился в первый раз и не пришел во второй.

– В самом деле? – Лицо Повелителя Уоррена приняло огорченное выражение. – Он, должно быть, из «сокрушенных» кендеров. Бедняга.

– А кто такие «сокрушенные»? – мигом заинтересовался Тас, но из-под платка его слова звучали так, будто говорил не он, а карлик с изрядной примесью гнома. Никто его не понял и, следовательно, не потрудился ответить.

Герард и Повелитель Уоррен погрузились в обсуждение церемонии похорон, причем Его Светлость говорил о Карамоне в таких теплых тонах, что у Таса в горле опять появился комок и теперь уж он не смог бы говорить даже без шелкового платка.

– Итак, Герард, чем могу быть полезен? – Повелитель откинулся на спинку кресла и внимательно посмотрел на молодого рыцаря. – Адъютант сказал мне, что ваш вопрос относится к сфере, регулируемой требованиями Меры.

– Совершенно верно, господин. Я прошу ваших указаний.

– Вы, Герард? – Повелитель удивленно поднял бровь. – С каких это пор вам не наплевать на предписания Меры?

Герард вспыхнул и смущенно опустил голову.

– Мне однажды довелось слышать ваши энергичные выражения по поводу «этого старомодного способа ведения дел, годного лишь для забавы старых ретроградов». – Повелитель улыбнулся, видя смущение рыцаря.

Тот поерзал на стуле.

– Повелитель, я действительно иногда позволял себе высказывать некоторые сомнения в целесообразности отдельных положений Меры…

Бровь Уоррена поднялась еще выше. Герард понял, что сейчас самое время переменить тему беседы.

– Ваша Светлость, вчера произошло весьма важное событие. При нем присутствовало несколько горожан. Могут последовать расспросы.

Лицо Повелителя Уоррена стало печальным.

– Это событие может повлечь созыв Совета Рыцарей?

– Нет, Ваша Светлость. Я высоко ценю ваше мнение и поступлю так, как вы прикажете. Мне было дано довольно странное поручение, и я не совсем уверен, что его следует исполнять. С другой стороны, могу ли я отказаться от его исполнения, не поступившись при этом своей честью?

– Кто дал вам это поручение? Кто-нибудь из наших рыцарей? – осторожно поинтересовался Уоррен. Ему было известно о натянутых отношениях между его собеседником и другими рыцарями гарнизона. Он опасался, что их обострение может привести к открытой ссоре и даже повлечь за собой вызов на поединок.

– Нет, господин. – Голос Герарда звучал по-прежнему ровно. – Это поручение мне было дано умирающим человеком.

– А! – В голосе Уоррена сквозило облегчение. – Карамон Маджере.

– Да, Ваша Светлость.

– Его последнее желание?

– Не совсем желание, Повелитель, – ответил Герард, – скорее все-таки поручение. Я мог бы сказать «приказ», но Маджере не был рыцарем.

– Не был по рождению, – мягко возразил Повелитель Уоррен, – но по духу он был выше многих и многих, возведенных в рыцарское звание.

– Совершенно с вами согласен, Ваша Светлость. – Герард помолчал с мгновение, и, Тас впервые увидел, как сильно переживает рыцарь смерть его друга.

– Ну что ж, согласно Мере, последнее желание умирающего должно быть обязательно исполнено, если это в человеческих силах. Мера не делает в этом вопросе различия между рыцарем и гномом, мужчиной и женщиной, кендером и эльфом. Честь обязывает вас исполнить это поручение, Герард.

– Если это в человеческих силах, – подчеркнул молодой рыцарь.

– Вы совершенно правы, – кивнул Уоррен. – Так гласит Мера. Мальчик мой, я вижу, как сильно вы озабочены этим вопросом. Может быть, будет лучше, если вы расскажете мне о том, каково было последнее желание Карамона, если, конечно, это не нарушит волю покойного.

– Не нарушит, Повелитель. Более того, я в любом случае должен рассказать вам о происшедшем, ибо, если я возьмусь исполнить поручение, мне придется просить вашего разрешения оставить на некоторое время пост. Дело в том, что Карамон Маджере попросил меня отвести этого кендера – а он называет себя Тассельхофом Непоседой, который скончался более тридцати лет назад, – так вот, отвести кендера, которого вы видите перед собой, к Даламару.

– К чародею Даламару? – В голосе Повелителя звучало неприкрытое изумление.

– Именно, Ваша Светлость. Вот как это произошло. Умирая, Карамон Маджере сказал, что видит перед собой свою жену. Затем он стал кого-то искать глазами в толпе собравшихся около него людей. Он спросил: «А где же Рейстлин?»

– Кажется, это был его брат-близнец? – прервал его Уоррен.

– Да, господин. Далее Карамон сказал, что тот обещал ждать его; видимо, имелось в виду ожидание на пороге иного плана бытия. Так, по крайней мере, объяснила мне Лаура. Карамон действительно часто повторял при жизни, что поскольку они с братом были близнецами, то должны вместе явиться в Благословенный Мир.

– Не совсем понимаю, как вообще Рейстлину удалось бы «явиться в Благословенный Мир», – сухо заметил Уоррен.

– Совершенно согласен с Вами, Повелитель. – Герард усмехнулся. – Если даже этот мир и существует, в чем лично я сомневаюсь…

Он замолчал и кашлянул в смущении. Повелитель Уоррен нахмурился, взгляд его стал суровым. Герард счел, что сейчас не время для философских экзерсисов, и принялся продолжать свою историю.

– После этого Карамон добавил что-то вроде: «Рейстлину следовало бы быть здесь. Вместе с Тикой. Я не понимаю. Тут что-то не так. Тас… Что там Тас говорил… Другое будущее… Даламару известно… Отведите Тассельхофа к Даламару». Он был очень расстроен, и мне казалось, что его кончина не будет мирной, если я не пообещаю выполнить его просьбу. Так я дал свое обещание.

– Но маг Рейстлин уже пятьдесят лет как умер! – воскликнул Повелитель Уоррен.

– Да, господин. И поскольку так называемый герой Непоседа умер тридцать лет назад, то вот этот тип, которого вы видите перед собой, им наверняка не является. Что же касается чародея Даламара, то он куда-то пропал, и никто ничего не слышал о нем с тех самых пор, как исчезла Башня Высшего Волшебства. До меня даже дошел слух о том, что члены последнего Совета Магов официально объявили его умершим.

– Эти слухи справедливы, Герард. Мне известно об этом от Палина Маджере. Но никаких доказательств смерти чародея нет, а с желанием умирающего мы должны считаться. Не могу сказать, что знаю, как следует поступить в этом случае.

Герард молчал. Тас уже давно сказал бы что-нибудь, если бы ему не мешал платок и если бы его не останавливала мысль о том, что эти слова никак не повлияют на принимаемое решение. К тому же Тас, по правде говоря, сам не знал, как тут надо поступить. Он имел строжайший наказ Фисбена – немедленно отправляться назад после похорон. «И не вздумай лоботрясничать!» – это были подлинные слова старого мага, и он выглядел жутко серьезным, когда произносил их. Поэтому Тас, сидя на стуле и механически пожевывая краешек платка, продолжал помалкивать, гадая при этом, каков же все-таки точный смысл слова «лоботрясничать».

– Я хотел бы кое-что вам показать, Ваша Светлость, – снова послышался голос Герарда. – С вашего разрешения…

Подняв с пола сверток, он принялся разматывать шпагат, которым тот был перевязан.

Тем временем Тас ухитрился освободить руки от веревки. Теперь он мог, во-первых, снять повязку, не дававшую ему говорить, а во-вторых, хорошенько обследовать эту чрезвычайно интересную комнату, где стены были украшены прекрасными мечами и щитами и где на одном из столов лежала целая охапка карт. Тас с вожделением посмотрел в ту сторону, и ноги его едва не двинулись сами собой к столу. Но увидеть, наконец, содержимое свертка Герарда тоже было совершенно необходимо.

«Как долго рыцарь развязывает этот дурацкий шпагат! Подумаешь, несколько самых простых узелков». Тас просто изнемогал от нетерпения.

Он уже готов был предложить свою помощь, однако не был уверен, что она будет принята. Чтобы время не тянулось так медленно, кендер стал разглядывать песчинки в песочных часах. Как интересно они падают из верхней чашечки вниз, да как быстро! Можно ли успеть их сосчитать? Тас принял это как вызов со стороны часов. И тут же принялся за подсчет. Но как он ни торопился, стоило ему зрительно приноровиться к ритму крошечных падений, песчинки объединялись, падали целой компанией, и он сбивался со счета.

Тас насчитал уже не то пять тысяч семьсот тридцать шесть, не то пять тысяч семьсот тридцать восемь песчинок, когда падение песка неожиданно прекратилось. Герард все еще возился со своими узлами, и Повелитель протянул руку и перевернул часы. Тас заторопился. «Одна, две, тричетырепять…» – шептал он наперегонки с песчинками.

– Наконец-то! – пробормотал молодой рыцарь, развязав веревку.

Тас мигом забыл про свои подсчеты и выпрямился в кресле, чтобы получше разглядеть содержимое свертка.

Герард осторожно раскрыл сверток, стараясь не прикоснуться (Тас отлично это видел) к находившемуся в нем предмету. В следующее мгновение Тасу пришлось зажмуриться, так ярко засверкали драгоценные камни в свете ламп. Но, едва открыв глаза, он тут же вскочил с места и сорвал с лица платок.

– Эй! – завопил он, кидаясь к столу. – Ну в точности как мой! Откуда это у тебя? Ух, да это и вправду мой! – Он пригляделся более внимательно.

Герарду удалось поймать его руку в нескольких дюймах от сверкавшего предмета, который Повелитель Уоррен, пораженный, разглядывал с открытым от изумления ртом.

– Я обнаружил эту вещь в одной из сумок кендера, господин, – приступил Герард к объяснениям. – Это было вчера вечером, во время проведения личного досмотра перед тем, как отправить его в тюрьму. Кстати, должен заметить, что последняя оказалась отнюдь не настолько кендерозащищенной, как мы надеялись. Я не вполне уверен – я, Ваша Светлость, отнюдь не чародей, – но, на мой взгляд, этот предмет является магическим устройством. Может быть таковым.

– Не «может быть», а на самом деле является, – гордо вступил в разговор Тас. – Иначе как бы я здесь оказался? Раньше он был у Карамона, но тот вечно боялся, что его кто-нибудь стянет (хотя я лично даже мысли не могу допустить, чтобы кто-нибудь оказался способен на такое злодейство); я, конечно, предложил Карамону позаботиться о нем, но он сказал: «Нет, не надо» – и решил его отвезти куда-нибудь в безопасное место, а Даламар сказал, что может взять его с собой, поэтому Карамон отдал его ему, и он… – Тут Тас обнаружил, что его аудитория несколько отвлеклась.

Повелитель Уоррен убрал руки со стола. Таинственный предмет, размером примерно с яйцо, был инкрустирован сверкавшими и переливавшимися в свете ламп драгоценными камнями. При подробном осмотре выяснилось, что он состоит из множества маленьких частиц, каждая из которых казалась не связанной с другими. Повелитель Уоррен смотрел на предмет с враждебным изумлением. Герард крепко держал кендера.

Солнце уходило за горизонт, и его прощальные лучи заглядывали в окно. В кабинете было прохладно и довольно сумрачно. Но непонятный предмет так ярко сиял и искрился, словно сам был маленьким солнцем.

– Никогда не видел ничего подобного, – проговорил наконец Уоррен.

– И я тоже, господин, – согласился Герард. – Но Лаура видела его прежде.

Уоррен удивленно воззрился на него:

– Она сказала, что у ее отца был такой же. Он держал его запертым в потайном ящике в одной из комнат, той, которую посвятил памяти умершего брата-близнеца. Лаура помнит, что однажды, незадолго до начала Войны с Хаосом, Карамон достал его из тайника и отдал… – Тут Рыцарь сделал небольшую паузу.

– Даламару? – спросил потрясенный Уоррен. Он снова принялся разглядывать драгоценность. – Ее отец рассказывал когда-либо, для чего это предназначено? Какой магической силой оно обладает?

– Он говорил, что эту вещь дал ему Пар-Салиан и что с ее помощью он путешествовал во времени.

– Да-да, он и вправду путешествовал, – снова вмешался Тас. – И я с ним. Так я узнал, как эта штука работает. Потому что, понимаете, я подумал, вдруг я умру раньше Карамона и…

Тут Повелитель Уоррен отрывисто произнес одно-единственное слово, и Тас, пораженный, замолк. Он и представить себе не мог, что рыцари тоже употребляют такие сильные выражения.

– Вы полагаете это возможным? – Теперь Уоррен смотрел на кендера так, будто у того выросли две головы. Эх, не видал он того тролля. Этим людям следовало бы почаще отправляться в странствия, подумалось Тасу.

– Вы думаете, это настоящий Тассельхоф Непоседа?

– Карамон Маджере был такого мнения, Ваша Светлость.

Повелитель снова перевел взгляд на странный предмет:

– Совершенно очевидно, что эта вещь имеет старинное происхождение. В наши дни создать такое не под силу ни одному волшебнику. Даже я отчетливо ощущаю его магическую силу, хотя я, разумеется, отнюдь не маг. За что, впрочем, не устаю благодарить судьбу. – Он опять взглянул на кендера. – Нет, просто невозможно поверить в такое. Этот тип где-то стащил ее и теперь рассказывает басни, чтобы скрыть это. Нам следует, разумеется, вернуть эту вещь магам, то есть, я хотел сказать, чародею Даламару, – продолжал пожилой рыцарь, нахмурившись. – Во всяком случае отобрать ее у кендера. Где сейчас находится Палин Маджере? Полагаю, нам следовало бы посоветоваться с ним.

– Но вы же не сможете забрать его у меня, – запротестовал Тас, – потому что он всегда должен ко мне возвращаться. Рано или поздно, но возвращаться. Пар-Салиан, великий Пар-Салиан, я его видел один раз, знаете? Он, между прочим, очень уважал кендеров. Очень. – При этих словах Тас укоризненно глянул на Герарда, надеясь, что тот понял намек. – В общем, великий Пар-Салиан сказал Карамону, что эта штука всегда чудесным образом возвращается к тому, кто владеет ею. В целях безопасности. А то как же ты сможешь вернуться обратно в прошлое, если потеряешь ее? Это очень удобно, потому что я, например, вечно все теряю. Один раз я даже потерял своего мамонта. Хотите расскажу? Вот как это было…

– Я согласен с вами, Ваша Светлость. Помолчи, пожалуйста, кендер, – громко заговорил Герард. – Говорить надо тогда, когда тебя спрашивают.

– Извините, пожалуйста, – сказал Тас, сразу заскучав. – Можно мне посмотреть карты? Больше всего на свете я люблю разглядывать разные географические карты.

Повелитель Уоррен вместо ответа только отмахнулся, и Тас, немедленно подбежав к столику, углубился в изучение карт. Это были прекрасные, отлично составленные карты, но чем больше он на них смотрел, тем в большую приходил растерянность.

Герард понизил голос, и Тасу пришлось напряженно вслушиваться, чтобы понять, о чем идет речь.

– К несчастью, Ваша Светлость, Палин Маджере сейчас выполняет некую секретную миссию в эльфийском королевстве Квалинести. Ему было поручено получить консультации кое у кого из тамошних магов. Такие встречи запрещены драконицей Берилл, поэтому, если ей станет об этом известно, наш Орден будет подвергнут жестоким репрессиям.

– Да, это так, но мне кажется, что Палин должен быть немедленно извещен об этом. – И Повелитель Уоррен указал на драгоценность.

– Так же, как и о смерти своего отца. Если вы любезно согласитесь предоставить мне небольшой отпуск, я возьму на себя доставку этого кендера и данного магического предмета в Квалинести с тем, чтобы передать их обоих в руки Палина Маджере, а также сообщить ему печальную весть о смерти его отца. Я поставлю Палина в известность о последнем желании Карамона и спрошу его совета. Почти не сомневаюсь, что он освободит меня от данного мною обещания.

Выражение лица Повелителя Уоррена смягчилось.

– Вы правы, дорогой друг. Нам следует передать это дело в руки сына Карамона. Если он согласится с тем, что желание покойного невыполнимо, вы можете, не роняя чести, забыть о нем. Но я бы хотел, чтобы вам не пришлось совершать столь дальнее и нелегкое путешествие. Не считаете ли вы, что разумнее было бы дождаться возвращения нашего мага?

– Но время его возвращения никому не известно, Ваша Светлость. Особенно теперь, когда Берилл перекрыла дороги. К тому же я полагаю, что наше дело не терпит отлагательств. И должен заметить, – тут молодой рыцарь еще больше понизил голос, – что удерживать этого кендера в заключении довольно нелегко.

– Фисбен велел мне обязательно вернуться вовремя, – проинформировал их Тас, – и сказал, чтобы я не вздумал лоботрясничать. Я, конечно, и не собираюсь делать ничего такого, только мне ужасно хочется посмотреть на Палина и спросить его, почему похороны были такие неправильные. Как вы думаете, это можно считать «лоботрясничаньем» или нет?

– Квалинести находится в глубине территории, принадлежащей Берилл, – говорил тем временем Уоррен. – Те земли управляются Неракскими Рыцарями, которые получили бы огромное удовольствие, попади им в руки один из членов нашего Ордена. А если им не удастся схватить вас и казнить как предполагаемого шпиона, это вполне может удасться эльфам Квалинести. Целая армия наших рыцарей не смогла бы проникнуть в их королевство и остаться невредимой.

– Но я не прошу никакой армии, Ваша Светлость. И даже никакого эскорта, – твердо сказал Герард. – Вернее, я даже предпочитаю отправиться туда один. Именно один. – Он подчеркнул последнее слово. – Я лишь прошу вас разрешить мне оставить временно свой пост.

– Без всяких сомнений, разумеется, я разрешу вам это, – Повелитель пожал плечами, – хотя не знаю, что скажет на это ваш отец.

– Он скажет, что гордится своим сыном, если вы объясните ему, с каким ответственным поручением меня посылаете.

– Но вы подвергаете себя опасности, – продолжал Повелитель Щита, – а это ему никак не может понравиться. Я уж не говорю о вашей матушке… – Тут он нахмурился.

Герард встал и выпрямился:

– Ваша Светлость, я десять лет своей жизни отдал Рыцарству, и все мои заслуги – это та отменная храбрость, с которой я охраняю Усыпальницу. Очень опасное предприятие. Ваша Светлость, я прошу позволить мне выполнить это поручение.

Повелитель Уоррен тоже встал:

– Итак, вот мои указания. Мера трактует исполнение последней просьбы умирающего как священный долг. Мы обязаны сделать все, что в человеческих силах, для того, чтобы исполнить его. Вам следует отправиться в Квалинести для совещания с магом Палином. Я считаю его человеком исключительно надежным и достойным доверия. Кроме того, он обладает здравым смыслом, конечно, насколько это возможно для мага. Думаю, что он в силах помочь вам исполнить долг перед покойным. Или, по крайней мере, избавиться от этого кендера и ворованного драгоценного магического предмета.

– Благодарю вас, Ваша Светлость. – Герард выглядел необычно счастливым.

«Конечно, он-то, может быть, и доволен, – думал про себя Тассельхоф. – Отправится себе путешествовать по землям, захваченным драконами, которые перекрыли все дороги, может, ему даже посчастливится попасть в руки Рыцарей Тьмы, которые будут думать, что он шпион, а если это не сработает, то к эльфам-то он точно угодит. Да еще увидится с Палином, Лораной и Гилтасом».

В это время приятный холодок, всегда предвещавший что-то интересное, пробежал у кендера по спине. Потом этот холодок пробрался до самых пяток, защекотав их, потом бросился в кончики пальцев, которые немедленно зачесались, и под конец кинулся Тасу в голову. Тассельхоф чувствовал, как от волнения встает дыбом его каштановый хохолок.

Тут приятному холодку, видимо, удалось добраться до ушей кендера, так как в ту же минуту голос Фисбена, строго-настрого приказавшего ему возвратиться как можно скорее, потонул в хаосе мыслей о Рыцарях Тьмы, шпионах и, что самое интересное, перекрытых дорогах.

«Кроме того, рыцарь рассчитывает, что я отправлюсь вместе с ним, – дошло вдруг до кендера. – Как же я, интересно, могу его бросить? Нельзя так подводить людей! А Карамон? Его тоже никак нельзя подводить, даже если он растерял все здравые мысли, так ужасно стукаясь о ступеньки своей гостиницы, когда свалился».

– Я не оставлю тебя, господин Герард, – торжественно объявил Тас. – Я все серьезно обдумал и понял, что это не называется «лоботрясничать». Мне кажется, это скорее называется «отправиться на поиски». И я уверен, что Фисбен не станет возражать, если я помогу тебе в таких серьезных поисках.

– Я пока подумаю, что следует сказать вашему отцу, чтобы не волновать его, – говорил тем временем Повелитель Уоррен рыцарю. – Не нуждаетесь ли вы в чем-нибудь для выполнения вашего поручения? Каким образом вы намереваетесь путешествовать? Вам, я думаю, известно, что Мера не позволяет нам путешествовать инкогнито.

– Я буду путешествовать, не скрывая того, что принадлежу к Рыцарству. – И бровь Герарда чуть дрогнула. – Даю вам слово.

Тот подозрительно оглядел молодого человека.

– Вы, похоже, что-то задумали. Ладно, можете не рассказывать. Чем меньше я буду об этом знать, тем лучше. – Он глянул на сверкавшую драгоценность и испустил тяжелый вздох. – Магия и кендер. Роковое сочетание, как мне кажется. Ну что ж, примите мое благословение, мой мальчик.

Герард тщательно упаковал непонятный механизм. Повелитель Уоррен вышел из-за стола, чтобы проводить его до двери, попутно прихватив Тассельхофа, у которого Герард, не моргнув глазом, вытащил из-под курточки несколько небольших карт.

– Я взял их специально, чтобы исправить. – Тас обвиняюще уставился на Повелителя. – У тебя очень плохие картографы, они понаделали столько ошибок! Рыцарей Тьмы давно уже нет в Палантасе. Мы вышибли их оттуда через два года после окончания Войны с Хаосом. А скажи, что значат эти маленькие кружочки, нарисованные вокруг Сильванести?

Рыцари, углубленные в обсуждение некоторых деталей поездки Герарда, не отвечали. Тогда Тас надумал вынуть еще одну прихваченную с собой карту из штанишек, в которые ее засунул, и переложить в какую-нибудь сумочку. Делая это, он вдруг почувствовал, как его пальцы нащупали что-то твердое, колючее, имевшее форму яйца.

Устройство для путешествия во времени! Конечно, как же оно могло не вернуться к нему! Иначе он сам не вернется вовремя куда надо. Теперь эта штука опять на месте. И строгий наказ Фисбена громко зазвучал в сознании Таса.

Он посмотрел на устройство, подумал о старом маге, снова посмотрел на устройство. Вспомнил о данном обещании. Но он уже знал, что надо делать.

Бережно вытянув из кармана магическое устройство, Тассельхоф пробрался за спину Герарда, погруженного в беседу с Повелителем Щита. Действуя осторожно и бесшумно, как умеют действовать только кендеры, он слегка приоткрыл сверток и засунул механизм обратно.

– Вот тут и оставайся! – твердо произнес он.

7. Провал Беккарда

Расположенный на побережье Нового моря, Оплот был главным портовым городом в северо-восточной части Ансалонского континента.

Город был древним, основанным задолго до Катаклизма, и история его терялась во мраке времен. Было известно только, что до Катаклизма он считался весьма приятным для проживания.

Многих удивляло его странное название, и одна из местных легенд гласила, что когда-то, в незапамятные времена, на этом месте стояла маленькая деревушка и в ней жила женщина. Не молодая она была и не старая, не богатая и не бедная, но говорила она мудро, и к ее советам прислушивались в округе. С разными заботами приходили к ней люди. Одни спорили о правах на лодчонку, другие о вступлении в брак, и, выслушав обе стороны, она выносила решение, которое было справедливым и беспристрастным, взвешенным и объективным. «Старушка так сказала», – говорили люди, и маленькая деревенька превращалась постепенно в оплот справедливости и закона.

Когда Боги в своем гневе обрушили на Кринн огромную огненную гору, та упала на Ансалон и расколола огромный материк. Воды Сиррионского моря хлынули в образовавшиеся разломы и образовали новое водное пространство, без долгих размышлений названное Новым морем. Вулканы горной гряды, именуемой Властители Судеб, ожили, засверкав багровыми языками пламени, и извергли на Оплот потоки лавы.

Жизнерадостное и энергичное человечество тех времен обратило несчастье себе на пользу. Те, кто прежде выращивал на полях горох и ячмень, сменили плуг на рыболовную сеть и стали жить тем, что посылала им морская стихия. Небольшие рыбацкие деревушки раскинулись по всему побережью Нового моря.

Население Оплота двинулось в сторону грандиозных пляжей, с которых морской бриз уносил тлетворное дыхание вулканов. Город процветал, и это процветание стало особенно значительным, когда в городских гаванях появились чужие белокрылые корабли. Привели их предприимчивые моряки Палантаса, надеявшиеся отыскать короткий и удобный проход на восток континента, чтобы избежать опасного и долгого плавания по Сиррионскому морю на север. Этим надеждам не суждено было сбыться: такого прохода не существовало. Но морякам все-таки повезло: Оплот оказался удобным естественным портом, из которого в глубь Ансалона, к восточным рынкам, расположенным по другую сторону Халькистовых гор, добраться было не так уж трудно.

Город стал расти, развиваться и богатеть. И, словно подрастающее дитя, мечтать. Оплот уже видел себя вторым Палантасом: знаменитым, степенным и очень богатым. Этим мечтам, однако, не суждено было сбыться. Палантас находился под опекой Соламнийских Рыцарей, которые охраняли его и управляли им, руководствуясь Кодексом и Мерой. Оплот же принадлежал всякому, набравшемуся силы и смелости, чтобы покорить его. Дитя вырастало упрямым и избалованным, купаясь в деньгах и не зная ни правил, ни запретов.

Этот город был не слишком разборчив в своих пристрастиях. Он словно притягивал к себе жадных, завистливых и беспринципных. Воры и бандиты, жулики, проститутки и наемные убийцы называли Оплот своим домом.

Однажды настал такой день, когда Такхизис, Владычица Тьмы, попыталась вернуться в мир, откуда некогда была изгнана. Она призвала огромные армии на завоевание Ансалона. Ариакас, их предводитель, понял стратегическую Ценность Оплота для Нераки, священного города своей Королевы, и его значение как военного аванпоста для Кхура. Ариакас послал к нему войско и легко покорил город, не оказавший серьезного сопротивления. Так Оплот стал оплотом Владычицы Тьмы, и много посвященных ей Храмов взметнули к небу свои шпили.

Вулканы Властителей Судеб ожили, словно почувствовав жар, снедавший честолюбивый город. Потоки лавы потекли по их склонам, озаряя город зловещим светом. Земля вздрагивала и колебалась. Гостиницы Оплота теряли огромные деньги из-за непрочности глиняной посуды, и в конце концов там стали подавать кушанья на жестяных тарелках, а напитки – в деревянных кружках. Густые, насыщенные серой пары образовали над Оплотом ядовитые облака. Маги Ложи Черных Одежд неустанно трудились, чтобы вновь сделать город пригодным для жизни.

Такхизис стремилась покорить весь мир, но в конце концов не сумела справиться сама с собой. Ее генералы перессорились и начали воевать друг с другом. Любовь и самопожертвование, верность и честь одержали победу. Камни Храма Владычицы Тьмы, проклятые и ненавистные всем, лежали в долине Нерака.

Соламнийские Рыцари пришли в Оплот и после небольшой стычки с его жителями захватили город. Убедившись в его исключительной ценности для юга Ансалона – как стратегической, так и финансовой, – рыцари основали здесь большой гарнизон. Они разрушили Храмы Зла, смели огнем невольничьи рынки, уничтожили бордели. Совет Магов поручил чародеям очистить тлетворный воздух.

Когда Рыцари Такхизис начали возвращать себе прежнюю власть – а это случилось примерно через два десятка лет после поражения Владычицы Тьмы, – они сочли Оплот одним из самых привлекательных для себя городов. И победу над ним можно было одержать довольно легко. За годы мира Соламнийские Рыцари стали сонными и тяжелыми на подъем. Но прежде чем Рыцари Тьмы успели напасть на беззащитный город, разразившаяся Война с Хаосом отвлекла их внимание и разбудила дремавшие силы соламнийцев.

Теперь эта Война была окончена. Боги ушли. До обитателей Оплота дошло, что Богов больше нет, не было, насколько они могли судить, и магии. Тем, кто пережил Войну, грозило удушье от ядовитых серных паров. Они бежали из города, возвращаясь на морские пляжи к свежему ветру. И опять Оплот вернулся к тому, с чего началась его история.

Странный и загадочный чародей по имени Хоган Багт не только возродил былую славу Оплота, но и помог городу ее превзойти. Он сделал то, чего не удавалось никому из магов: очистив воздух, он отвернул от города потоки лавы. Вода, свежая и чистая, хлынула со снежных горных вершин. Люди смогли наконец дышать полной грудью, не захлебываясь кашлем и не изнемогая от удушья.

Став старше и мудрее, Оплот приобрел спокойствие, уравновешенность и зажиточность. Благодаря авторитету Багта в город стали прибывать добропорядочные и честные торговцы. Соламнийцы и Неракские Рыцари начали предлагать Багту свои услуги для защиты Оплота от нападения противной стороны.

Багт не доверял никому из них и отказывался впускать рыцарей в город. Рассерженные Неракские Рыцари пытались оспорить его решения, заявляя, что эти земли были отданы им Советом в оплату их службы в дни Войны с Хаосом. Рыцари Соламнии продолжали торговаться с Багтом, а тот, в свою очередь, продолжал упорно отказываться от их помощи.

Тем временем Рыцари Тьмы, которые теперь стали именовать себя Неракскими Рыцарями, принялись собирать для драконов дань со многих городов и приобрели значительную силу, богатство и власть. Они следили за Оплотом, как кошка следит за мышиной норой. Этот великолепный порт манил их. Владея им, они могли бы твердой рукой держать в подчинении все земли, окружавшие Новое море. И, едва увидев, что мыши подрались между собой, кот кинулся к их норе.

Неракские Рыцари подвергли Оплот длительной осаде. Едва они напали на город, как все жители встали на его защиту. Но рыцари терпеливо продолжали осаждать порт. Взять его измором им не удавалось, поскольку торговцы исправно поставляли в Оплот товары и продовольствие. Тогда рыцари перекрыли торговые пути и тем самым на корню подрубили экономику города.

Уступая требованиям горожан, Хоган Багт согласился на участие Соламнийских Рыцарей в укреплении обороны Оплота. С тех пор еще не прошло года. Сначала рыцарей приветствовали как спасителей. Жители Оплота ожидали, что осада будет немедленно снята. На эти надежды Рыцари отвечали, что сначала им требуется изучить ситуацию. Пожертвовав на это изучение несколько месяцев, жители вновь подступили к соламнийцам с требованием прорвать, наконец, блокаду города. Рыцари ответили, что их силы слишком незначительны и что им требуется подкрепление.

По ночам осаждавшие с помощью катапульт бомбардировали город камнями и пылающими охапками соломы. Дома горели, в их стенах появлялись дыры, люди гибли или лишались собственности. Никто не мог спать. Постепенно, как и предвидело командование Неракских Рыцарей, энтузиазм и волнение, воодушевлявшие сердца защитников города в первые месяцы осады, угасали. В ответ на утверждения рыцарей о недостаточности их сил жители города обвинили соламнийцев в трусости. Тогда последние обозвали осажденных «горячими головами» и заявили, что те хотят послать их на верную смерть. Получив сведения о расколе в рядах оборонявшихся, Неракские Рыцари стали готовиться к нанесению главного удара. Их командование ждало только сигнала о том, что раздоры проникли в самое сердце города.

К югу от Оплота находилась обширная долина, известная под названием долина Закар. Решив подвергнуть город осаде, Неракские Рыцари вторглись в нее и перекрыли все проходы, которые вели из Оплота в долину. Спрятанная глубоко у подножия горной гряды, долина Закар была использована рыцарями для дислокации своих войск.

– Нам необходимо прибыть в долину Закар, – сообщила Мина членам своего маленького отряда, но на все их расспросы отвечала кратко: «Мы призваны».

Рыцари во главе с Миной прибыли в полдень. Солнце высоко стояло в безоблачном небе, словно застыв в ожидании дальнейших событий. Это ожидание погасило ветер и сделало воздух сухим и обжигающим.

Мина велела своему отряду остановиться у края долины. Прямо напротив них, на противоположном ее конце, между горами пролегло ущелье, своего рода проход, который именовался Провалом Беккарда. Через него рыцари могли видеть осажденный город и небольшой участок окружавшей его стены. Между рыцарями и Оплотом стояла их собственная армия. Словно еще один город, раскинулась она в долине, заполнив ее палатками, кострами, фургонами, между которыми суетились солдаты и маркитанты, ревели тягловые быки, звонко ржали лошади.

Отряд Мины, казалось, прибыл в самое подходящее время. Лагерь Неракских Рыцарей гудел, как растревоженный улей. Звенели горны, офицеры выкрикивали команды, на дорогах формировались отряды. Главные силы уже маршировали через ущелье, направляясь в город. Остальные быстро подтягивались следом.

– Отлично, – удовлетворенно произнесла Мина. – Мы вовремя.

Она пустила коня галопом вниз по крутой дороге, рыцари последовали за ней. В звоне горнов они слышали мелодию песни, что пела им о победе. Сердца наполнялись радостью, дыхание учащалось, хоть никто из них не мог бы сказать почему.

– Выясни, что происходит в городе, – приказала девушка Галдару.

Минотавр остановил первого же офицера и, крепко удерживая его на месте, узнал все, что требовалось. Возвращаясь к Мине, он удовлетворенно усмехался и потирал ладони.

– Чертовы соламнийцы оставили город! – отрапортовал он. – Этот Багт, что распоряжается в Оплоте, выбросил их вон. Наподдав при этом по заднице. Взгляните, – он обернулся, указывая на Провал Беккарда, – вон стоят их корабли. Те маленькие черные точки на горизонте.

Рыцари обрадованно загудели. Мина смотрела на далекие корабли, и в глазах ее не было улыбки. Сфор беспокоился, рыл копытом землю, встряхивал гривой.

– Ты привела нас сюда в добрый час, Мина. – Голос минотавра звучал возбужденно. – Готовится последняя, решающая атака. Сегодня мы напьемся крови Оплота! Этой ночью мы осушим в нем все бочки с элем!

Солдаты засмеялись, но Мина не произнесла ни слова, и ее лицо не выражало ни радости, ни оживления. Янтарные глаза скользили по армейскому лагерю, явно что-то или кого-то разыскивая. Между бровями залегла заметная складка, губы недовольно сжались. Но глаза продолжали искать, и вот выражение ее лица изменилось. Она удовлетворенно кивнула и погладила шею Сфора, успокаивая его.

– Галдар, взгляни, что за компания лучников виднеется там?

Галдар пригляделся и кивком дал понять, что видит тех, о ком она говорит.

– На них нет мундиров Неракских Рыцарей.

– Это отряд наемников, – объяснил минотавр. – Вольные стрелки. Платим им мы, а командуют ими их собственные офицеры.

– Отлично. Приведи ко мне их командира.

– Но, Мина, зачем тебе…

– Делай, что я приказываю, Галдар.

Рыцари, слышавшие весь их разговор, обменялись недоуменными взглядами, некоторые выразительно пожимали плечами. Галдар стал возражать. Мина должна была вести их к победе, а не посылать его с дурацкими поручениями. Но тут ноющее, мучительное ощущение сковало его правую руку. Он не мог даже пошевелить пальцами. Нервы переплетались между собой и рвались. Это пугающее чувство через мгновение исчезло, но в это мгновение он застыл, потрясенный. Возможно, это было всего лишь волнение перед боем, но оно живо напомнило минотавру данную им клятву. Галдар не стал больше спорить и отправился выполнять поручение.

Вернулся он в сопровождении командира отряда наемников, немолодого мужчины лет сорока с необычно широкими плечами и мускулистыми руками старого лучника. Его лицо хранило угрюмо-враждебное выражение. Он совсем не хотел идти сюда, но попробуй откажись, когда просьба исходит от нависшей над тобой горы бычьих плеч и огромных рогов минотавра.

Мина поглубже надвинула шлем с опущенным забралом. «Правильно, – подумал Галдар. – По крайней мере, не увидят ее молодого девичьего лица».

– Каковы полученные вами приказы, командир лучников? – Голос Мины, приглушенный шлемом, отдавал металлом, звучал холодно и резко.

Командир, ничуть не устрашенный, насмешливо вскинул на нее глаза.

– Я тебе не какой-нибудь «командир лучников», господин рыцарь, – пролаял он, с сарказмом подчеркнув слово «господин». – Я – капитан моей собственной команды, и приказов ни от кого, особенно от таких, как ты, слушать не желаю. Деньги. И тогда мы, может быть, что и предпримем. Так-то.

– А ну, повежливее с командиром отряда, – зарычал минотавр и дал ему такого тычка под ребра, что тот зашатался.

Мужчина резко повернулся к Галдару, выругался и потянулся за своим коротким мечом. Галдар выхватил свой. Клинки рыцарей взметнулись с легким звоном. Мина не двигалась.

– Каковы полученные вами приказы, капитан? – повторила она.

Увидев, что оказался один в окружении обнаженных клинков, офицер медленно опустил меч в ножны, давая понять, что он не только не трус, но еще и не дурак.

– Дожидаться начала атаки, а затем открыть огонь по тем, кто охраняет городские стены, – мрачно ответил он, а затем нехотя добавил: – Мы будем последними, кто окажется в городе, и все мало-мальски стоящее будет расхватано.

Мина не сводила с него внимательных глаз.

– Вы, похоже, не слишком уважаете Неракских Рыцарей? Или вам не нравится наше дело?

– Какое дело? – Ответ офицера прервал отрывистый, хриплый смех. – Набивать барахлом свои сундуки? Это действительно дело для вас. И ничто другое вас не интересует. Вас и ваши дурацкие Замыслы. – Он сплюнул на землю.

– Вы, кажется, прежде были одним из нас, капитан Самоал? Одним из Рыцарей Такхизис, я имею в виду, – спросила Мина. – И покинули наши ряды, потому что идея, которой вы служили, исчезла и о ней все забыли. Вы ушли потому, что потеряли веру.

Глаза капитана расширились, рот приоткрылся.

– Какого черта… – Он резко оборвал себя.. – А если и был? Я не дезертировал, если вы на это намекаете. Я выкупил право уйти из рыцарей. У меня есть на это бумаги…

– Если вы не верите в наше дело, капитан, то почему продолжаете сражаться в наших рядах? – продолжала Мина.

Самоал фыркнул:

– Как раз теперь-то и начал верить. Верить в денежки, как и вы все.

Мина спокойно сидела верхом на лошади и пристально смотрела через Провал Беккарда на город Оплот. Галдара удивило странно отчужденное выражение ее глаз, и ему показалось, что она видит сквозь стены и дома города, сквозь доспехи и тела его защитников, сквозь их кровь и плоть, сквозь их сердца и разум. Видит, как она видела сквозь него, минотавра. Как теперь видела сквозь капитана.

– Сегодня никому не удастся войти в Оплот, капитан Самоал, – произнесла она тихо. – Никакой добычи не расхватают. Поживиться смогут только стервятники. Корабли, которые вы видите, не увозят Соламнийских Рыцарей. Войска на их палубах – это всего лишь соломенные чучела в воинской форме. Это ловушка.

Галдар, изумленный, застыл на месте. Он верил ей. Верил так безоговорочно, будто сам видел сквозь стены вражескую армию, приготовившуюся к броску.

– Откуда тебе это известно? – требовательно вопросил капитан.

– Как ты поступишь, если я предложу тебе кое-что, во что ты мог бы поверить? – вместо ответа спросила Мина. – Что, если я сделаю тебя героем этой битвы? Станешь ты мне после этого повиноваться? – Тут она чуть улыбнулась. – Но я тебе обещаю не деньги. У меня их нет. У меня есть лишь одно, что я могу предложить тебе: сражайся рядом со мной, и однажды ты обретешь веру в Истинного Бога.

Капитан Самоал смотрел на нее с безграничным изумлением. Смотрел, не находя слов для ответа.

Мина протянула ему обе руки, ее ладони все еще кровоточили.

– Я предлагаю тебе выбор, капитан Самоал. В одной руке я держу смерть, в другой – славу. Которая твоя?

Самоал поскреб в голове:

– Странный ты какой-то, командир отряда. Я таких еще не видывал.

И он снова обернулся к Провалу Беккарда.

– До солдат дошел слух, что город оставлен, – продолжала Мина. – Они решили, что ворота для них открыты. И превратились в толпу. Они мчатся навстречу своей погибели.

В этих словах была правда. Не слушая команд офицеров, тщетно пытавшихся сохранить хоть какое-то подобие порядка, пехота ломала ряды. Галдар видел, как на его глазах армия исчезает, превращаясь в дикую толпу, которая, не помня себя, ломится через Провал, одержимая жаждой убийства и наживы. Капитан Самоал с отвращением сплюнул. Лицо его потемнело, он повернулся к Мине:

– Что ты хочешь, чтоб я делал, командир отряда?

– Бери своих лучников и отправляйся с ними на тот перевал. Видишь, вон там? – Рука Мины указывала на предгорье у Провала Беккарда.

– Вижу. – Он глянул через плечо. – И что нам там делать?

– Я со своими рыцарями тоже займу там позиции, и вы будете ждать моих указаний, – вместо объяснений приказала Мина. – Когда получите, будете безоговорочно их выполнять.

Она снова протянула капитану руку. Что несет с собой эта рука, думал Галдар, смерть или жизнь?

Эти же раздумья терзали капитана Самоала, поскольку он некоторое время колебался, прежде чем сделать ответный жест. Его ладонь была огромной, сильной, задубевшей от стрельбы из лука и темно-коричневой от загара, ее же – маленькой и белой, блестевшей от покрывавшей ее пленки засохшей крови. Но сморщиться от боли при рукопожатии пришлось капитану.

Он недоуменно взглянул на свою руку и потер ее о кожаные латы, словно пытаясь стереть боль от ожога или жала.

– Торопись, капитан, – приказала Мина. – У нас мало времени.

– Но кто ты такой, рыцарь? – спросил капитан, все еще потирая ладонь.

– Я – Мина.

Рванув поводья, она резко послала Сфора вперед. Жеребец взвился, Мина вонзила ему в бока шпоры, и они помчались к хребту, возвышавшемуся над Провалом Беккарда. Рыцари поскакали за ними. Галдар бежал у ее стремени, изо всех сил стараясь не отставать.

– Ты думаешь, этот капитан Самоал послушает тебя? – Голос минотавра едва перекрывал топот копыт.

Девушка опустила глаза и улыбнулась ему. Ее янтарные глаза сверкали в прорезях забрала.

– Послушается, – сказала она. – Хотя бы для того, чтобы показать свое презрение к командованию и его идиотским распоряжениям. Но капитан – человек алчущий. Он алчет пищи для сердца. Прежде его кормили глиной вместо хлеба. Мы же дадим ему мяса. Такого мяса, как жаждет его душа.

Мина пригнулась к шее коня, и они понеслись еще быстрей.

Команда лучников капитана Самоала представляла собой несколько сотен сильных, хорошо тренированных бойцов, которым довелось принимать участие в нескольких войнах Нераки. На вооружении у них были длинные эльфийские луки, высоко ценимые профессионалами. Сейчас бойцы спешили занять позиции на горном хребте, возвышавшемся над Провалом Беккарда. Прибыв на место, лучники выстроились плотной линией, нога к ноге. Такое построение не давало пространства для маневра, но перевал был невелик. Настроение бойцов было подавленное. Наблюдая за армией, захлестнувшей Оплот, они угрюмо бормотали, что на их долю, похоже, ничего не останется – женщин покрасивее растащат, а богатые дома разграбят. С таким же успехом можно отправляться домой.

Сгущались тучи, клубящиеся серые облака, скрывавшие вершину Закара, стали опускаться к земле.

Лагерь опустел, там не осталось никого, кроме раненых, не имевших сил отправиться вместе с товарищами и проклинавших свою судьбу. Шум битвы не доносился до них, заглушаемый окрестными горами и низкими облаками. Долина казалась странно притихшей.

Лучники хмуро посматривали на капитана.

– Каковы ваши приказания, командир отряда? – обратился он к Мине.

– Ждать.

Они стали ждать. Волна солдат докатилась до стен города, начался штурм ворот. Грохот боя, шедшего далеко внизу, доносился сюда лишь отдаленным рокотом. Мина сняла шлем, провела рукой по коротко остриженным волосам. Она сидела на лошади, гордо выпрямившись, высоко держа подбородок, глаза ее смотрели не на Оплот, а в синее небо над головой, которое быстро затягивали тучи.

Лучники затихли; как зачарованные они смотрели на девушку, пораженные ее странной красотой. Она не замечала их взглядов, их дерзкие реплики падали в тишину долины и тонули в ней. Через какое-то время солдаты почувствовали, какой зловещей была эта тишина. Кто-то еще попытался пошутить, но шутка оборвалась, и последние ее слова поглотило безмолвие.

И тут вдруг страшный взрыв потряс землю; казалось, зашатались стены города. Заклубились тучи, исчезло солнце. Ликующие возгласы Неракских Рыцарей мгновенно смолкли, и их сменили крики ужаса.

– Что там случилось? – Лучники наконец обрели дар речи и заговорили все разом. – Кто-нибудь видит, что произошло?

– Молчание в рядах! – рявкнул капитан Самоал. Один из рыцарей, посланный наблюдателем к Провалу, галопом приближался к ним.

– Это ловушка! – начал кричать он еще издали. – Ворота Оплота распахнулись, но они выплюнули лавину соламнийцев навстречу нашим силам. Их целые тысячи. И во главе их скачут колдуны, убивая всех своей проклятой магией.

Рыцарь натянул поводья, останавливая тяжело дышавшую лошадь.

– Вы говорили чистую правду, Мина! – И его голос зазвучал почтительно, даже благоговейно. – Взрыв страшной магической силы уложил на месте сотни наших солдат. Их тела дымятся теперь в поле. Наши войска бегут! Они мчатся прямо сюда, отступление будет идти через этот Провал. Вот их маршрут!

– Тогда все пропало. – Глаза капитана Самоала испытующе смотрели на Мину. – Их силы загонят нашу армию обратно в долину. Мы окажемся между наковальней гор и молотом соламнийского войска.

Его слова казались правдой. Эшелоны арьергарда уже докатились до Провала Беккарда. Люди понятия не имели, куда бегут, они знали только, что позади – кровь и смерть. Лишь небольшое число более трезвых голов – или менее испуганных сердец – выбрало лежавшую в стороне узкую Дорогу на Кхур.

– Знамя! – зычно крикнула Мина. – Найдите мне знамя!

Капитан Самоал сдернул с шеи блестящий белый шарф и протянул ей.

– Возьмите это, Мина, и в добрый час!

Девушка склонила голову и приняла шарф. Прошептав несколько слов, которых никто не слышал, она поцеловала его и передала Галдару. Взяв в руки белое шелковое полотнище, покрытое теперь пятнами крови с ее ладоней, Галдар привязал его к древку одного из копий, которое затем передал Мине.

Высоко подняв знамя, она пришпорила Сфора и послала его к нависшему над дорогой мысу.

– Ко мне! – кричала она. – К Мине!

На мгновение тучи разошлись, и выскользнувший из-за них яркий солнечный луч коснулся Мины. Только ее. Ее черные доспехи сияли, будто охваченные огнем, она казалась маяком на вершине утеса. В это время заиграл боевой рожок, мчавшиеся солдаты начали останавливаться, гадая, откуда донесся звук, они поднимали головы и видели Мину, словно объятую пламенем.

Паническое отступление захлебнулось.

– Ко мне! – опять закричала Мина. – Сегодня настал день вашей славы!

Солдаты заколебались, и вдруг один из них бегом направился к девушке, спотыкаясь и падая на скользком склоне. За ним последовал второй, потом еще один; людей обрадовала возможность принять осмысленное решение, следовать какой-то цели.

– Приведите тех людей ко мне, – приказала она Галдару, указывая на группу медленно отступавших солдат. – Столько, сколько сможете. Проследите, чтобы они были вооружены. Постройте их прямо здесь, в ущелье.

Галдар принялся выполнять приказ. Вместе с другими рыцарями он перекрыл путь отступавшим солдатам и стал выстраивать их, приказывая присоединиться к товарищам. Все больше и больше солдат собиралось в провале, среди них были и Неракские Рыцари. Некоторые офицеры пытались остановить беглецов, другие присоединялись к ним, стремясь спасти свою жизнь.

За ними по пятам следовали соламнийские рыцари, их вооружение сверкало, белые перья плюмажей развевались на ветру. Впереди них в рядах отступавших вспыхивали смертельные серебряные искры, и там, где они появлялись, люди падали на землю, охваченные колдовским пламенем магов Соламнии. Соламнийцы ворвались в Провал, гоня Неракских Рыцарей, как гонят скот на бойню.

– Капитан Самоал! – раздался громкий голос Мины, спускавшейся с горы. Над ее головой развевался штандарт. – Велите открыть огонь.

– Но нашим стрелам не долететь до соламнийцев. – Он покачал головой, дивясь такой глупости. – Это и дураку понятно.

– Ваша цель не соламнийцы, – холодно осадила она его и рукой указала на Неракских Рыцарей, которые наводняли Провал. – Вот по кому надо стрелять.

– По нашим собственным войскам? – Капитан вытаращил глаза. – Вы с ума сошли!

– Взгляните, что делается на поле битвы, капитан. Это единственный выход.

Капитан Самоал посмотрел на то, что творилось в ущелье, вытер мгновенно вспотевшее лицо и закричал:

– Лучники, огонь!

– По кому огонь? – послышался чей-то недоуменный голос.

– Ты слышал, по кому. – Выхватив лук у вопрошавшего, Самоал натянул тетиву и послал стрелу.

Она пронзила горло одного из Неракских Рыцарей, он мешком свалился с коня и был тут же затоптан сотней бегущих ног.

Лучники открыли огонь. Сотни стрел, посланных прицельно и сосредоточенно, наполнили воздух смертельным свистом. Люди начали падать. Пехотинцы хватались за грудь и валились на землю. Оперенные стрелы вонзались всадникам в прорези забрал или ловили их горло.

– Продолжайте огонь, капитан, – скомандовала Мина.

Стрелы неслись тучей. Охваченные паникой солдаты стали понимать, что бегут навстречу смерти. Замедляя шаг, они оглядывались, останавливались, их нагоняли те, кто бежал позади. За ними летели соламнийцы. Отвесные стены Провала Беккарда лишали беглецов всякой надежды на спасение.

– Огонь! – В голосе Самоала зазвенело упоение смертью. – За Мину!

Стрелы ложились со смертельной точностью, люди кричали и падали. У подножия горы образовалась гора мертвых тел, похожая на сочившуюся кровью баррикаду.

Сквозь нее неожиданно прорвался один из офицеров. Обнаженный меч сверкал в его руке.

– Негодяй! – закричал он, глядя на Самоала. – Кто отдал вам приказ? Вы же стреляете по своим!

– Приказы здесь отдаю я, – прозвучал спокойный ответ. Взбешенный рыцарь кинулся на нее с мечом.

– Предатель! – замахнулся он.

Мина не шелохнулась. Она сидела на лошади, не поворачивая головы и не отводя глаз от страшной свалки. Но Галдар обрушил на рыцаря свой сокрушительный кулак, и тот со сломанной шеей покатился по склону. Минотавр поднес руку ко рту, слизнул кровь с пальцев и поднял взгляд на Мину.

И тут он почти со страхом увидел, что по ее лицу текут слезы. Ее рука сжимала медальон на груди, губы двигались. Должно быть, девушка молилась.

Атакуемые спереди и сзади, солдаты, ворвавшиеся в Провал Беккарда, беспорядочно топтались на месте. Перед ними был выбор – броситься на наступавших соламнийцев или оказаться задавленными. Люди стали поворачиваться лицом к врагу. Отчаявшиеся, загнанные в угол, они становились поистине страшной силой.

Соламнийцы еще какое-то время продолжали по инерции мчаться вперед, но вскоре вынуждены были остановиться.

– Прекратить огонь! – прозвучал в это самое мгновение громкий приказ Мины. Она протянула штандарт Галдару. Выхватив свою «Утреннюю Звезду», она подняла ее высоко над головой. – Неракские Рыцари! Наш час настал! Наша слава ждет нас!

Сфор одним огромным прыжком оказался на дороге и поскакал вперед, прямо на ряды Соламнийских Рыцарей, неся на спине Мину. Прыжок коня был столь стремительным, а призыв Мины – столь неожиданным, что все ее небольшое войско осталось позади. С открытыми ртами рыцари наблюдали, как она несется навстречу судьбе. Галдар взметнул штандарт высоко над головой.

– Впереди смерть! – проревел он. – Но с ней придет и победа! За Мину!

– За Мину! – подхватили хриплые голоса рыцарей, и кони потоком понесли их вниз к Провалу Беккарда.

– За Мину! – громче всех закричал капитан Самоал и, бросив ставший ненужным лук, выхватил короткий меч. За ним вся команда вольных стрелков ринулась в бой.

– За Мину! – подхватили этот крик собравшиеся вокруг штандарта солдаты. Снова превратившись в войско, способное выполнять команды, они темным каскадом смерти устремились за минотавром.

Галдар мчался изо всех сил, отчаянно стараясь нагнать Мину и защитить ее. Она ведь никогда не бывала в битве. Неопытная, не знающая, что такое боевая выучка, она может погибнуть. Лица врагов маячили перед ним. Их мечи сверкали над его головой, их копья вонзались в его тело, их стрелы жалили его. Но он увертывался от мечей, с налету хватал копья, ломал стрелы. Враг раздражал его, мешая достичь цели. На мгновение он потерял Мину из виду, затем его глаза опять отыскали ее, со всех сторон окруженную соламнийцами.

Один из рыцарей пытался пронзить Мину мечом. Она увернулась от удара и с размаху опустила на него «Утреннюю Звезду». Первым же ударом она расколола его шлем, а от следующего треснула голова рыцаря. Но в это время ее настигли сзади. Галдар громко крикнул, чтобы предостеречь ее, хотя и понимал, что сквозь шум битвы она не услышит его голос. С отчаянным бешенством он рванулся к ней, разбрасывая и рассекая на части тех, кто стоял между ним и его командиром, не разбирая их лиц, видя лишь потоки крови, стекавшие по его мечу.

Он не сводил глаз с Мины, и сознание его помутилось, а сердце словно перестало биться, когда он увидел, что она падает с коня. Отчаянным рывком минотавр устремился к ней, он должен был ее спасти. Но тут страшный удар настиг минотавра сзади. Ноги его подкосились, и Галдар рухнул на землю. Он попытался подняться, но на него посыпались удары, и свет померк в его глазах.

Битва окончилась около полуночи. Неракские Рыцари Удержали позиции, долина Закар была в безопасности. Соламнийцам и солдатам городского гарнизона вновь пришлось укрыться за стенами Оплота. Город был потрясен столь сокрушительным поражением. Еще день назад соламнийцы и жители города готовились примерить венки победителей, и вот победа ускользнула от них, а враг топчет листья славного лавра. Сокрушенные, обескураженные неудачей, Рыцари Соламнии перевязывали раны и зажигали погребальные костры. В течение многих месяцев они разрабатывали этот план, считая его единственным шансом на спасение города и прорыв блокады. Снова и снова доискивались они причин своего поражения.

Один из Соламнийских Рыцарей рассказал, что во время сражения на него напал какой-то вражеский воин, обрушившийся подобно гневу ушедших Богов. Тогда еще один рыцарь вспомнил, что тоже видел его, потом еще один. Некоторые описывали его молодым юношей, другие говорили, что это была девушка, за красоту которой с радостью умер бы любой из них. Она скакала впереди всех, она одна смела ряды соламнийцев, она сражалась без шлема и без щита, а ее «Утренняя Звезда» была залита кровью.

Упав с лошади, она продолжала сражаться, стоя на земле.

– Ведь она же погибла, – произнес кто-то из них сердито. – Я сам видел, как ее стащили с лошади.

– Она действительно упала, это правда, но ее конь остался стоять рядом и защищал ее, – возразил другой. – Я видел, как он бил копытами всех, кто пытался приблизиться к ней.

Никто не мог сказать, осталась ли в живых прекрасная воительница. Волна сражения хлынула в обратную сторону, захлестнув соламнийцев и отбросив их беспорядочную толпу назад в город.

– Мина! – хрипло повторял минотавр. – Мина!

Ответа не было.

В горе и отчаянии Галдар продолжал поиски.

Долину застилал дым погребальных костров.

Ночь еще не наступила, но землю окутывала густая мгла, освещаемая лишь горящими угольями. Минотавр подошел к палаткам магов Нераки, которые пользовали раненых, и принялся рассматривать тех, кто пострадал в бою, но среди них Мины не было. Тогда он стал осматривать трупы, подготовленные к погребению. Подняв одно тело, он переворачивал его, пристально вглядывался в лицо, качал головой и шел к следующему.

Ее не было среди мертвых, во всяком случае среди тел, снесенных в лагерь. Но сколько еще их громоздилось в залитом кровью Провале! Ему не окончить этот страшный труд до завтрашнего дня. Плечи Галдара поникли. Рана его ныла, двигался он из последних сил, но минотавр не сомневался, что будет продолжать поиски. В правой руке он все еще держал штандарт Мины, хотя белая ткань больше не была белой. Флаг был коричневым, потемневшим от крови.

Во всем был виноват он сам. Ему следовало находиться рядом с Миной. Тогда, если бы ему и не удалось спасти ее, он, по крайней мере, мог бы умереть рядом с ней. Но он не сумел к ней пробиться: как раз тогда, когда он увидел, что она упала с коня, его ударили сзади. Когда же он пришел в себя, битва была уже окончена. Ему сказали, что победу одержали Неракские Рыцари.

Едва не теряя сознание от боли, он подошел к тому месту, где видел ее в последний раз. Тела врагов громоздились огромной грудой, но ее тела среди них не было.

Ее не было ни среди живых, ни среди мертвых. Галдар стал думать, что, наверное, эта странная девушка приснилась ему, что ее образ был создан его жаждой подвига. В это время кто-то коснулся его руки.

– Минотавр, – услышал он, – извините, я все еще не знаю, как вас зовут.

Галдар не мог понять, кто стоит перед ним. Лицо человека было закрыто ужасной окровавленной повязкой, но, приглядевшись, он узнал капитана лучников.

– Вы, наверное, разыскиваете ее? – спросил Самоал. – Мину?

Мина! Ее имя громом прозвучало в его сердце. Галдар лишь кивнул – говорить в эту минуту он не мог. Он слишком устал и отчаялся.

– Пойдемте со мной, – сказал Самоал. – Я вам кое-что покажу.

Они вдвоем заковыляли по долине, двигаясь к той ее части, где несколькими часами раньше кипел бой. Солдаты, не пострадавшие в битве, восстанавливали лагерь, почти полностью разрушенный в суматохе отступления. Люди работали с необычным в таких обстоятельствах рвением, не слышно было понукающих команд офицеров и свиста кнутов. Галдару случалось видеть этих людей в предыдущих битвах, и он знал, как это бывает. Прежде, стоило окончиться бою, солдаты тут же равнодушно бросали оружие и отправлялись к кострам хлебать свое варево, жадно тянуть крепкое гномово зелье. И предаваться хвастовству, безудержной похвальбе собственной жестокостью, с которой они кромсали врагов.

Сейчас же, проходя мимо занятых делом людей (кто ставил палатку, кто чинил доспехи, кто подбирал стрелы), он слышал их совсем иные речи. Никто не рассказывал о себе. Говорили только о ней. О благословенной, заколдованной. О Мине.

Ее имя было на устах у каждого солдата, ее подвиги пересказывались снова и снова. Совершенно новый дух вселился в людей, словно тот шторм, из которого вышла Мина, зарядил каждого из них невиданной энергией.

Галдар слушал и удивлялся, молча проходя мимо. Капитан Самоал тоже погрузился в глубокое молчание. В эти минуты они вместе переживали пьянящее чувство победы, чувство, подобного которому они дотоле никогда не испытывали. Им удалось переступить через самих себя, совершить то, на что они прежде считали себя не способными. Они сражались ради одного общего дела и, несмотря ни на что, одержали победу.

Стоило капитану Самоалу споткнуться, Галдар протянул руку и помог ему выпрямиться. Когда минотавр поскользнулся в луже крови, капитан Самоал, в свою очередь, поддержал его. Так вместе они добрели до поля сражения. Самоал прищурился, пытаясь что-то разглядеть сквозь затянувший долину дым. Солнце уже скрылось за горами, в небе угасало бледно-красное зарево.

– Здесь, – сказал наконец капитан и вытянул руку, указывая на что-то.

Ветер, поднявшийся после заката, раздувал языки огня и клубы дыма, свивая их бесконечными лентами. Внезапно густая пелена поредела, и они увидели перед собой стройного жеребца цвета бычьей крови и коленопреклоненную человеческую фигуру рядом с ним.

– Мина! – выдохнул минотавр. Облегчение, которое он испытал, увидев ее, едва не лишило его рассудка. Что-то жгло глаза, ему казалось, что это раздражение от едкого дыма. Минотавры не знали, что такое слезы.

– Что она делает? – с трудом выговорил он через минуту.

– Молится, – ответил Самоал. – Она молится.

Мина стояла на коленях перед бездыханным телом солдата. Стрела пронзила его грудь и прошла насквозь, пригвоздив тело к земле. Мина взяла его руку, прижала ее к своему сердцу и склонила голову. Если она и произносила какие-то слова, Галдар не слышал их, но он знал, что Самоал прав. Она молилась своему Богу, Единственному, Истинному Богу, который рассказал им о ловушке, который обратил сегодняшнее страшное поражение в блистательную победу.

Наконец молитва была окончена. Мина положила руку солдата ему на грудь рядом со страшной раной, наклонилась, поцеловала его в лоб и встала.

Она едва могла передвигать ноги. Одежда, лицо, руки девушки были залиты кровью, ее и чужой. Постояв некоторое время с бессильно поникшими плечами и опущенной головой, она подняла голову к небу, откуда, казалось, черпала силы. И действительно, плечи ее распрямились, и она уверенным шагом двинулась дальше.

– Она ходит так с тех самых пор, как окончился бой, – вполголоса объяснил капитан Самоал. – От тела к телу. Она разыскивает тех, кто погиб от наших собственных стрел, становится перед павшими на колени, не обращая внимания на кровь и грязь, и молится. Я никогда раньше такого не видел.

– Она решила вознести за них молитвы, – хрипло произнес Галдар. – И это правильно. Эти люди своей кровью принесли нам победу.

– Это она их кровью принесла нам победу, – тут же возразил капитан. Повязка мешала Гайдару рассмотреть выражение его лица, но минотавру показалось, что Самоал нахмурился.

За спиной Галдара раздались какие-то звуки, вызвавшие в его памяти Песнь Смерти в долине Гамашинох. Но сейчас песня лилась из живых уст. Вначале она звучала очень тихо, словно ее выводили два-три голоса, но постепенно все больше и больше голосов вплетались в хор, и вот песня полилась мощным потоком, будто ее исполняло шедшее в бой войско.

– Мина… Мина…

Начавшись чуть слышным благоговейным распевом, песня вскоре стала триумфальным маршем, победным гимном, который сопровождался звучанием тимпанов, звоном мечей, топотом сотен ног, рукоплесканием сотен ладоней.

– Мина!.. Мина!..

Галдар обернулся, чтобы посмотреть на остатки армии, уцелевшие после сражения. Раненые, которые не могли держаться на ногах, стояли, опираясь на плечи своих товарищей, и смотрели на Мину. Окровавленные, в рваных мундирах, солдаты скандировали ее имя.

Голос Галдара влился в многоголосый хор, и минотавр высоко поднял штандарт. Теперь марш превратился в клич, который раскатывался над горами подобно грому и сотрясал землю и груды лежавших на ней тел.

Мина снова опустилась на колени для молитвы. Но песня отвлекала ее, и она повернулась к войску. Лицо девушки было белым как кость, янтарные глаза были прикрыты пепельными от изнеможения веками, губы высохли и потрескались, на бледных щеках и губах горели пятна запекшейся крови умерших, которых она целовала. Мина пристально смотрела на сотни выживших, которые скандировали ее имя.

Она подняла руку.

Голоса мгновенно умолкли. Стихли даже стоны и крики раненых. Единственным, что нарушало тишину, было эхо, разносившее по окрестным горам ее имя. Наконец замерло и оно, и над долиной повисло безмолвие.

Мина вскочила на лошадь, чтобы множество тех, кто собрался на поле боя, отныне называвшееся «Слава Мины», могли видеть и слышать ее.

– Вы не правы, когда величаете меня! – заговорила она. – Я лишь только сосуд. Честь и слава сегодняшнего дня принадлежат Богу, который вел меня по этой тропе.

– Тропа Мины – тропа каждого из нас! – закричал чей-то голос.

И снова раздались неистовые крики приветствия.

– Слушайте меня! – Теперь голос девушки звучал сильно и властно. – Древние Боги ушли! Они оставили вас, чтобы никогда не вернуться! Миром правит Единый Бог! Единственный Бог! Тот, который даровал нам победу!

– Как имя этого Бога? – прокричал кто-то.

– Его имени я не смею произносить. Оно слишком священно и слишком могущественно.

– Мина! – вдруг снова раздался крик. – Мина, Мина!

Толпа подхватила этот крик и снова начала неудержимо скандировать имя девушки.

С мгновение Мина казалась растерявшейся и даже рассерженной. Затем она подняла руку, положила ее на медальон, и ее лицо смягчилось и просветлело.

– Да будет так! – воскликнула она. – Но знайте, что, восхваляя меня, вы восхваляете моего Бога.

От нового шквала голосов посыпались вниз камни с ближайших вершин.

Забыв про собственную боль, Галдар исступленно выкрикивал имя девушки. Случайно бросив взгляд на своего спутника, он увидел, что тот застыл в мрачном молчании, устремив взгляд в пустоту.

– Что такое? – Минотавру пришлось кричать, перекрывая бурю голосов. – Что-нибудь случилось?

– Посмотри туда. – Самоал указал на шатер командующего. Группа Неракских Рыцарей собралась вокруг своего командира, Повелителя Черепа. Нахмурившись и скрестив руки на груди, они мрачно наблюдали за происходящим.

– Кто это? – спросил минотавр.

– Повелитель Миллос, тот, из-за которого мы чуть было не потеряли все. Как видишь, сам он умудрился не пострадать в битве. Ни капли крови, ни царапины на латах.

В этот момент Повелитель Миллос попытался привлечь внимание своих солдат. Он взмахнул обеими руками и что-то прокричал. Но его никто не слушал, в его сторону даже не посмотрели. Не удостоившись ничьего внимания, он раздраженно замолчал и застыл на месте.

– Интересно, как этому Миллосу понравилось, что его так уделали, – пробормотал довольный минотавр.

– Наверное, не очень, – поддержал его Самоал.

– Эти Неракские Рыцари хотели половчее выпутаться из неразберихи с древними Богами, – заговорил Галдар. – Сначала они перестали упоминать о Такхизис. Пару лет назад Повелитель Ночи, Таргонн, изменил прежнее официальное название Рыцарей Такхизис на новое – «Неракские Рыцари». В давнишние времена, когда рыцарь удостаивался посвящения в Замысел, ему становилось ведомо и то место, которое было предназначено для него в великом плане Такхизис. После того как Богиня оставила мир, командование пытается поддерживать веру в Замысел с помощью различных мистических ухищрений. Рыцари до сих пор подчиняются ему, но, по сути дела, теперь это всего лишь пустые выдумки Таргонна и ему подобных.

– Потому-то я и оставил свою службу, – невесело ответил Самоал. – Но имей в виду, Таргонн и офицеры вроде этого Миллоса дорожат своей властью, и им не захочется скатиться с ее высот. Можешь не сомневаться, Миллос непременно пошлет своему начальству доклад о том, что здесь произошло.

Мина соскочила с коня. Ведя Сфора в поводу, она пешком уходила с поля битвы, направляясь в лагерь. Люди продолжали выкрикивать приветствия, но, когда она подходила к ним вплотную, странное чувство, непонятное им самим, заставляло их умолкать. Многие становились на колени. Некоторые тянулись, чтобы прикоснуться к ее одежде, другие просили девушку взглянуть на них и дать свое благословение.

Повелитель Миллос внимательно следил за этим триумфальным шествием, и лицо его искажалось гримасой отвращения. Наконец, резко повернувшись на каблуках, он скрылся в своем шатре.

– Ба! Да пусть их плетут заговоры! – ликуя, произнес Галдар. – Что они могут ей сделать?

– Ну, они способны на любую подлость, можешь не сомневаться. – С этими словами Самоал возвел очи горе. – Может, это и правда, что тот Единственный, который в небесах, бережет ее. Но здесь, на земле, она очень нуждается в друзьях, которые должны охранять ее.

– Ты говоришь мудро, – согласился минотавр. – А ты с ней, капитан?

– До конца своей жизни. Или до конца мира, смотря что случится раньше, – ответил Самоал. – И мои люди тоже. А ты?

– А я был с ней всегда, – произнес Галдар, и ему казалось, что это действительно так.

Человек и минотавр обменялись крепким рукопожатием. Галдар гордо поднял вверх флаг и присоединился к Мине в ее победном шествии через лагерь. Капитан Самоал следовал за девушкой, держа руку на эфесе меча. Рыцари Мины стали подходить к ее штандарту. Некоторые из тех, кто последовал за ней из долины Нераки, получили одно или несколько ранений, но никто не был ранен опасно. Люди уже рассказывали истории, полные чудес.

– Стрела летела прямо в меня, – взволнованно рассказывал один. – Я понял, что все кончено. Но стоило мне произнести имя Мины, как стрела вонзилась в землю прямо у моих ног.

– Один из этих чертовых соламнийцев чуть не воткнул мне меч в горло, – говорил другой, – но я успел позвать Мину, и его меч переломился пополам.

Солдаты предлагали ей пищу. Они принесли вина и воды. Несколько солдат захватили палатку одного из офицеров Миллоса и выбросили его вон, приготовив ее для Мины. Выхватывая горящие головни из костров, солдаты поднимали их вверх, освещая девушке путь сквозь тьму. Когда она проходила мимо, они повторяли ее имя, как заклинание.

– Мина! – кричали люди, кричал ветер, кричала ночь.

– Мина! – неслось к небесам.

8. За щитом

Эльфы Сильванести всегда относились к ночи с благоговением.

Эльфы Квалинести, напротив, превыше всего почитали дневной свет. Их королевством правил Беседующий-с-Солнцами. Их дома наполняли потоки солнечного света, все дела они стремились совершать при свете дня, а все важные церемонии, как, например, свадьбы, назначали на дневные часы, чтобы солнце могло благословить их.

Сильванестийцы хранили любовь к залитым звездным светом ночам.

Их правителем был Беседующий-со-Звездами. Когда-то ночь считалась благословенным временем в Сильваносте – столице их государства; она приносила звезды и навевала прекрасные сны и мечты о красоте их любимой земли.

Но однажды разразилась Война Копья, и крылья злобных драконов скрыли звездный свет. Особенно же ненавидел Сильванести один из драконов по имени Циан Кровавый Губитель. Этот зеленый дракон давно затаил ненависть к эльфам и жаждал насладиться видом их страданий. Циан мог бы погубить тысячи сильванестийцев, но он был не только коварен, но и хитер. Умирающие, конечно, испытывают страдания, но они заканчиваются с приходом смерти и забываются вскоре после того, как умершие переходят в мир иной. Циан же мечтал причинять такие страдания, облегчить которые не могло бы ничто, он жаждал приносить боль, которая длилась бы вечно.

Сивальнести в те времена правил Лорак Каладон. Будучи весьма сведущим в магии, он выяснил, какое несчастье грозит Ансалону, и отправил свой народ в дальние страны, пообещав, что сам победит Зло и защитит отечество от драконов. Лорак был уверен в своей силе, потому что втайне от всех похитил магический Глаз Дракона, который хранился в Башне Высшего Волшебства. Глаз мог подчиниться лишь тому, кто был достаточно силен и способен противостоять его колдовским силам, иначе все попытки овладеть мощью Глаза были обречены на провал. В своем высокомерии Лорак считал себя достаточно сильным, чтобы подчинить Глаз своей воле, но, едва он заглянул в него, он увидел смотревшего на него в упор дракона. Лорак был захвачен в плен.

Циан Кровавый Губитель дождался своего часа. Он явился к правителю Сильванести в Звездную Башню и застал его сидящим на троне: рука короля покоилась на хрустальном шаре. Теперь Лорак не мог выпустить Глаз Дракона и был обречен. Циан стал нашептывать несчастному королю страшный Сон о Сильванести, о гибели его любимой страны. Он шептал о том, как прекрасные деревья превращаются в уродливые, кривые, с ободранной кожей, чудовища, как эти чудовища бросаются на тех, кто когда-то любил их. В этом Сне Лорак видел гибель своих подданных, умиравших в страшных кровавых муках, на которые было невозможно смотреть без содрогания. Река Тон-Талас потекла кровью в Сне Лорака.

Между тем закончилась Война Копья. Такхизис, Владычица Тьмы, была повержена, а Циан Кровавый Губитель вынужден был оставить Сильванести. Но бежал он, испытывая радость от тайной уверенности в том, что достиг своей цели. В некогда прекрасном королевстве владычествовал страшный Сон, от которого эльфам никогда более не проснуться. Когда по окончании Войны эльфы возвратились в свою землю, то они с ужасом и скорбью увидели, что кошмарный Сон стал в их стране явью. Сон Лорака, посланный ему Цианом Кровавым Губителем, зловещим образом повлиял на жизнь Сильванести.

Эльфы вступили в борьбу со Сном и под командованием Портиоса, квалинестийского короля, они сумели одолеть его. Но заплаченная ими цена оказалась неимоверно высокой. Многие эльфы пали жертвами уродливого Сна, а когда он наконец был изгнан с их земли, то вся ее природа – прекрасные растения, добрые звери и плодородные земли – оказалась изуродованной. Медленно, с огромным трудом, эльфы терпеливо возвращали былую красоту своим лесам, изобретали новые магические средства, чтобы залечить раны и скрыть под покровом новой растительности ужасные шрамы, оставленные Сном.

Так возникло стремление все забыть. Портиос, много раз в борьбе со Сном рисковавший жизнью ради Сильванести, стал неприятен ее жителям тем, что напоминал о былых несчастьях. Он более не был их спасителем – он был чужаком, захватчиком, вторгшимся в их земли; он стал угрозой для сильванестийцев, стремившихся вернуться к прежней изоляции от остального мира. Портиос хотел вернуть их в мир, чтобы они делили его радости и печали, хотел упрочить их связи со всем королевством. С надеждой на это он женился на Эльхане Звездный Ветер, дочери Лорака. Теперь, в случае войны, эльфы не должны были чувствовать себя одинокими, ибо у них появились верные союзники.

Но сильванестийцы и знать не хотели ни о каких союзниках. Что они могут потребовать за свою помощь? Не захотят ли они поселиться в их чудесной стране? Может быть, они надумают сочетаться браком с сильванестийскими сыновьями и дочерьми и тем самым разбавить светлую эльфийскую кровь? Изоляционисты объявили Портиоса и его супругу темными эльфами, которым под угрозой смерти было запрещено появляться на родине.

Портиос и его семья были изгнаны. Генерал Коннал возглавил страну и объявил, что не уйдет «до возвращения подлинного короля, имеющего право на престол Сильванести». Эльфы Сильванести не отозвались на мольбы их родственников-квалинестийцев о помощи в борьбе с великой драконицей Берилл и Неракскими Рыцарями. Сильванестийцы не слышали ничьих просьб о помощи. Поглощенные только своими делами, они смотрели в зеркало жизни и видели лишь собственное отражение. Случилось так, что, пока они любовались им, в Сильванести вернулся Циан Кровавый Губитель, который терзал когда-то и едва не уничтожил их родину. О его возвращении сообщили кираты, охранявшие границы страны.

– Не надо воздвигать щит! – твердили они. – Вы запрете в нашей стране ее злейшего врага!

Но их никто не слушал. Эльфы не верили слухам о возвращении Циана. Эта страшная личность принадлежала далекому прошлому, его больше не существовало, он погиб во время Последней Битвы Драконов. Почти наверняка погиб. Ведь если это было не так, почему же он до сих пор не объявился? Почему не напал на Сильванести? Эльфы так боялись внешнего мира, что Главы Семейств приняли единодушное решение возвести щит на границах королевства. Когда он наконец был воздвигнут, эльфы Сильванести могли сказать, что исполнилось их заветное желание. Они верили, что щит спасет их: укроет от глаз остального мира. Они будут в безопасности, мировое Зло окажется бессильным против них.

– Но мне кажется, что нашей стране не удалось укрыться от Зла, бродящего в мире, – говорил Ролан Сильвану. – Скорее мы заперли его у себя.

На Сильванести опустилась ночь, но Сильвана радовали сгустившиеся сумерки. Весь долгий летний день они шли лесом и преодолели много миль, пока Ролан не решил, что щит остался далеко позади и можно отдохнуть, не подвергая себя опасности. Для Сильванеша этот день был полон чудес.

Он много раз слышал, как мать с тоской, горечью и с сожалением вспоминала свою родину. Он помнил, как в детстве, в годы изгнания, когда его родители прятались с ним в какой-то пещере от подстерегавших их со всех сторон опасностей, мать часто и очень подробно рассказывала ему о Сильванести, чтобы утишить его страхи. Он мог бы закрыть глаза и увидеть перед собой не темноту, а изумрудные, серебряные и золотые краски родных лесов. В бездомных скитаниях он мог бы услышать не вой бесчисленных волков и гоблинов, а мелодичный звон колокольчиков в траве и сладкую музыку лютневого дерева.

Но образы, созданные его воображением, бледнели перед тем, что он увидел в реальности. Ему не верилось, что такая красота может существовать на земле. Целый день он провел будто во сне наяву, созерцая дивные, волшебные творения, то и дело к глазам юноши подступали слезы счастья, а сердце начинало учащенно биться от радостного волнения.

Деревья, чья прекрасная кора словно светилась серебряными мазками, возносили к небу грациозные арки ветвей, окаймленные серебристыми нитями листья сияли в солнечном свете. Широколистый кустарник обрамлял тропу, и на путников смотрели прекрасные, подобные языкам пламени цветы, которые насыщали воздух чудесным ароматом. Юноше казалось, что они идут не через огромный лес, а по ухоженному саду, в котором не может быть ни поваленных деревьев, ни сломанных ветвей, ни цепляющихся за ноги сорняков. Эльфы-Создатели Крон выращивали в своих лесах лишь самые прекрасные, самые плодоносные и самые благородные растения. Магическое искусство Создателей Крон простиралось на весь огромный лесной край вплоть до самых границ страны, где маячил щит, перед пагубным влиянием которого не могло устоять их умение. Леденящее дыхание смертоносного щита губило все живое поблизости от него.

Сгустившиеся сумерки принесли отдых глазам Сильвана. Но ночь оказалась еще более прекрасной, чем день. Звезды изливали с небес сверкающее сияние, словно бросая вызов щиту. Лепестки ночных цветов тянулись к звездам, поили воздух экзотическим благоуханием, их свечение наполняло лес серебряным туманом.

– Что вы имеете в виду? – спросил Сильван. Он не мог связать понятие Зла с той красотой, которую видели его глаза.

– Та жестокость, которую мы проявили по отношению к вашим родителям, Ваше Величество, – ответил Ролан, – то, как наш народ отблагодарил вашего отца за его помощь, более походило на предательский удар в спину, чем на признательность. Когда я узнал об этом, мне стало стыдно за то, что я рожден в Сильванести. Но час расплаты грядет. Нас заставят ответить за наш позор и бесчестие, за высокомерную изоляцию от остального мира, за то, что мы прячемся за щитом в то время, когда погибают наши братья. За такую безопасность придется заплатить жизнью.

Они остановились на отдых возле весело журчавшего ручья. Сильван был рад возможности отдохнуть: его раны опять начали причинять ему боль, хотя он не жаловался. Волнение и потрясение от внезапных перемен в его жизни лишали принца последних сил.

Ролан ненадолго отлучился и вернулся со свежей, вкусной, как нектар, водой и фруктами. Он снова обработал раны Сильвана, и его почтительность и забота были приятны молодому человеку.

«Самар швырнул бы мне какую-нибудь тряпицу и велел управляться самому», – подумал юноша.

– Возможно, Ваше Величество хотели бы поспать несколько часов, – предположил Ролан после ужина.

Сильван думал, что упадет от усталости, едва они остановятся, но ужин и краткий отдых вернули ему силы.

– Я хотел бы знать как можно больше о моей родине, – заговорил он. – Матушка, конечно, многое мне рассказывала, но то, что случилось после… после ее изгнания, осталось ей неизвестным. Вы говорили о щите. – Сильван огляделся по сторонам. От красоты местности у него захватывало дух. – Но я вполне могу понять, почему вы так стремитесь защитить эту прекрасную землю, – он указал на светившиеся стволы деревьев, на звездные лепестки цветов, сверкавших в траве, – от врагов.

– Да, Ваше Высочество. – Голос Ролана смягчился. – Некоторые считают, что никакая цена не может быть слишком высокой, когда речь идет о защите страны. Даже если это цена наших собственных жизней. Но если смерть унесет всех наших людей, то кто будет любоваться этой красотой? А если умрем мы, то лесам, я думаю, тоже не уцелеть, ибо души эльфов живут во всем, что их окружает.

– Наш народ неисчислим, как звезды небесные, – чуть иронично произнес Сильван. «Что-то Ролан становится слишком патетичным», – подумал он.

Тот поднял глаза к небу:

– Но погасите половину этих звезд, Ваше Величество, и к миру вплотную подступит тьма.

– Половину? – Сильван был поражен и даже напуган. – Не может быть, чтобы половину!

– Именно так, Ваше Величество, – ответил Ролан, сделав паузу. – Половина населения Сильванести поражена губительным недугом. – Он опять немного помолчал. – То, что я рассказываю вам об этом, может быть сочтено предательством, за которое меня ждет тяжелое наказание.

– Вас могут отправить в изгнание? – тревожно спросил Сильван. – Но это слишком жестоко! Изгнание из родной страны в неизвестные земли – такого не должно быть!

– Никаких изгнаний у нас теперь не бывает, Ваше Величество, – ответил Ролан. – Нас нельзя выслать, так как наша страна огорожена щитом и эльфам не проникнуть сквозь него. Теперь другие времена: всякий, кто плохо говорит о генерале Коннале, бесследно исчезает. И никому не известно, что случается с ними.

– О, но если это так, то почему эльфы не восстанут? – Сильван не верил тому, что слышал. – Почему они не сбросят этого Коннала и не потребуют убрать щит?

– Потому что правда известна лишь немногим. Да и те не имеют никаких доказательств, которые подтверждали бы их слова. Мы можем выступить в Звездной Башне и сказать, что генерал Коннал сошел с ума, что он до того боится окружающего мира, что скорее предпочтет увидеть нас всех мертвыми, чем вернет Сильванести свободу. Мы можем сказать все это, но Коннал тут же поднимется с места и заявит: «Все, что говорили эти люди, ложь! Ликвидируйте щит – и Неракские Рыцари ворвутся в наши прекрасные леса с топорами, великаны станут калечить деревья, а великие драконы нагрянут и сожрут нас живьем». Вот что он скажет, и можете не сомневаться, что весь народ одновременно закричит: «Спаси нас! Защити нас, дорогой генерал Коннал! Нам не к кому больше обратиться!» И на этом все закончится.

– Понимаю, – задумчиво протянул Сильван.

Ролан не сводил глаз с ближайших деревьев, пристально вглядываясь в темноту между их стволов.

– Но когда придете вы, Ваше Величество, – продолжил он, – люди вновь обретут веру. Вы – законный наследник сильванестийского престола. Но нам следует быть очень, очень осторожными. – Грустная улыбка искривила его губы. – А то как бы и вам не исчезнуть.

Тишину нарушила мелодичная трель соловья. Ролан также засвистел в ответ, и рядом с ними вынырнули из тьмы трое эльфов. Те самые, которые первыми встретили Сильвана у щита нынче утром.

Нынче утром! Подумать только, все это случилось только сегодня! Казалось, с тех пор миновали дни, недели, годы.

Ролан подошел к вновь прибывшим и обменялся с ними рукопожатием и традиционным приветственным поцелуем в щеку.

На эльфах были такие же плащи, как и на Ролане, которые маскировали их столь надежно, что даже сейчас, когда Сильван знал, где они стоят, ему было нелегко различить в темноте их фигуры.

Ролан спросил, как прошло их дежурство. Они доложили, что подле щита все спокойно, «мертвая тишина», как с грустной иронией сказал один из них. И внимание всех троих обратилось на юношу.

– Ты допросил его, Ролан? – Этот вопрос задал один из эльфов. Он не сводил сурового и подозрительного взгляда с Сильвана.

Принц вскочил на ноги, чувствуя себя неловко. Он вежливо, как его учили, поклонился эльфам как старшим по возрасту, но тут же спросил себя, приличествует ли такое поведение наследнику престола. Это они должны были поклониться ему. И он в некотором замешательстве поглядел на Ролана.

– Я не допрашивал его, – строго ответил тот. – Мы обсуждали кое-какие дела. Да, я убежден, что он на самом деле Сильванеш, подлинный Беседующий-со-Звездами, сын Эльханы и Портиоса. Наш законный король снова с нами, он вернулся. День, которого так долго ждал наш народ, наконец настал.

Но три пары глаз изучали Сильвана, внимательно оглядывая его с ног до головы; затем эльфы снова повернулись к Ролану.

– Он может быть самозванцем, – произнес один из них.

– Уверен, что это не так. – В голосе Ролана звучала убежденность. – Я видел его мать, когда она была в этом же возрасте. Я сражался рядом с его отцом против страшного Сна. Он очень похож на них обоих, особенно на отца. Вот вы, Дринел, вы же много раз видели Портиоса. Видели еще совсем молодым. Взгляните на этого юношу. Разве вам не кажется, что он точная его копия?

Эльф внимательно изучал лицо Сильвана; юноша смело встретил его взгляд.

– Смотрите своим сердцем, Дринел, – продолжал Ролан. – Глаза могут ввести в заблуждение, но не сердце. Вы же слышали, как он говорил, когда не догадывался, что мы совсем рядом. Вы слышали его, когда он думал, что мы – солдаты из армии его матери. Он не притворяется. Я жизнью готов поручиться за это.

– Я согласен, что он очень напоминает короля, и в его глазах есть что-то от королевы, – согласился Дринел. – Но каким чудом сын Эльханы проник сквозь щит?

– Я и сам не знаю, как я проник сквозь него, – смущенно заметил Сильван. – По-моему, я просто провалился через него. Не помню. Но когда я хотел выйти обратно, щит не пропустил меня.

– Он вновь и вновь бросался на щит, – подтвердил Ролан, – потому что хотел вернуться обратно, уйти из Сильванести. Разве стал бы делать это самозванец, которому стоило таких трудов оказаться здесь? Разве стал бы самозванец признаваться в том, что сам не знает, как прошел сквозь него? Нет, он выдумал бы какую-нибудь логичную и правдоподобную историю, в которую мы могли бы поверить.

– Ты посоветовал мне смотреть сердцем, – заговорил Дринел, оглянувшись на двух других эльфов и словно посоветовавшись с ними взглядом. – Мы согласны. И хотели бы воспользоваться Правдоискателем.

– Своим недоверием ты навлечешь на нас неприятности! – Ролан был в негодовании. – Что он о нас подумает?

– Подумает, что мы осторожны и мудры, – пожал плечами Дринел. – Если ему нечего скрывать, он не станет возражать.

– Оставим это на усмотрение Сильванеша. Хотя, будь я на его месте, я бы не согласился.

– О чем вы говорите? – Недоумевающий взгляд Сильвана изучал лица собеседников. – Что такое Правдоискатель?

– Магический заговор, Ваше Величество. – Голос Ролана был грустен. – Когда-то, в незапамятные времена, эльфы могли доверять друг другу. Доверять полностью. Тогда ни один эльф не стал бы обманывать другого. Но когда пришел Сон Лорака, все изменилось. Сон породил ложные образы эльфов Сильванести, которые близкие и друзья принимали за совершенную реальность. Их можно было видеть, слышать. Эти ложные образы вовлекали тех, кто поверил в них, в различные несчастья. Муж видел зовущую его жену и, приближаясь к ней, падал с обрыва. Мать видела охваченных пламенем своих детей и бросалась в огонь, а дети исчезали – это были всего лишь фантазмы.

Мы, кираты, создали Правдоискатель, для того чтобы определять, где настоящие эльфы, а где фантазмы, где настоящая реальность, а где – порождения Сна. Фантазмы были пустыми, полыми внутри. У них не было воспоминаний, не было мыслей, не было чувств. Стоило положить руку на сердце, как мы тотчас узнавали, живое это существо или нет.

Когда Сон кончился, должна была исчезнуть и необходимость в Правдоискателе, – продолжал Ролан. – По крайней мере, мы на это надеялись. Но тщетно. Сон исчез, исчезли скрюченные, кровоточащие деревья, исчезло уродство, исказившее облик нашей родины. Но оно извратило сердца некоторых из нас, они стали такими же пустыми, как сердца созданий, порожденных Сном. Отныне эльфы начали обманывать друг друга. Новые слова вкрались в наш язык. Человеческие слова. Такие, как «недоверие», «бесчестие», «ложь». Мы теперь вынуждены пользоваться Правдоискателем при общении друг с другом, и, право, мне кажется, что чем больше мы им пользуемся, тем больше он нам нужен. – Произнося последние слова, он мрачно посмотрел на Дринела, хранившего враждебное молчание.

– Мне нечего скрывать, – отвечал Сильван. – Вы можете пользоваться вашим Правдоискателем, если вам угодно. Уверен, моя мать была бы опечалена тем, что ее народ вынужден прибегать к подобным мерам. Ей и в голову не приходило устраивать проверки тем, кто следовал за ней, равно как и они никогда не позволяли себе усомниться в ее верности данному ею обету заботиться о них.

– Видишь, Дринел, – вспыхнув, произнес Ролан, – как ты позоришь нас!

– Зато я узнаю правду, – невозмутимо отвечал тот.

– Узнаешь ли? – вопросил Ролан. – Что, если магия подведет тебя и на этот раз?

Глаза Дринела блеснули злым огнем, и он бросил на товарища разгневанный взгляд.

– Придержи свой язык, Ролан. Я еще раз напоминаю тебе, что мы ничего не знаем об этом молодом человеке.

Сильванеш молчал, не желая встревать в этот разговор, но для себя он сделал заметку на память. Вполне вероятно, что не только чародеи из армии его матери ощущали потерю магических сил.

Дринел приблизился вплотную к Сильвану, который продолжал стоять неподвижно, прямо глядя в глаза эльфа. Тот вытянул вперед левую руку – расположенную ближе к сердцу – и положил ладонь на грудь Сильвана. Прикосновение его руки было невесомым, но Сильвану показалось, что оно проникло в самую его душу.

Череда воспоминаний нахлынула на него; веселые и грустные, они поднимались со дна души, будто пробулькиваясь сквозь мысли и чувства, и текли в руку Дринела. Воспоминания об отце, суровом и непримиримом человеке, который редко улыбался и почти никогда не смеялся. О человеке, который никогда не выставлял своих чувств напоказ, никогда не говорил о своей любви к сыну, никогда не хвалил и даже, казалось, не замечал его. И вдруг в этом потоке воспоминаний особенно отчетливо мелькнуло одно – Сильван вспомнил о той ночи, когда они с матерью едва избежали смерти. Портиос сжал их обоих в объятиях, потом схватил сына на руки, прижал к сердцу и стал громко молиться по-эльфийски древним Богам, которых уже не было на Кринне. Маленький ребенок чувствовал холодные и мокрые слезы на своей щеке и не понимал, откуда они взялись, – ведь он не плакал. То были слезы его отца.

Воспоминания, исторгнутые из глубины сердца юноши, стремительным потоком вливались в ладони Дринела.

Выражение лица эльфа изменилось, в его глазах появились уважение и почтительность.

– Вы удовлетворены? – холодно спросил Сильван. Воспоминания открыли кровоточащую рану в его душе.

– Я вижу образ отца в его чертах, вижу образ матери в его сердце, – произнес Дринел. – Я заверяю вас в своей преданности, Сильванеш. И прошу других сделать то же самое.

Дринел низко поклонился, прижав руку к груди, и два других эльфа повторили его жест. Сильван поблагодарил их, но в его сознании вертелась несколько циничная мысль о том, что цена этих словоизъявлений не слишком-то высока. Когда-то эти же самые эльфы заверяли в своей преданности его мать, а сейчас Эльхана Звездный Ветер была для них лишь немногим лучше разбойника, рыскающего в лесах.

Если быть полноправным Беседующим-со-Звездами означало все время скитаться, укрываясь в могильных курганах и рискуя стать жертвой наемных убийц, то Сильван хотел бы избежать такой участи. Такая жизнь успела до смерти ему надоесть, хотя до сих пор он сам не отдавал себе в этом отчета. Сейчас он впервые говорил себе, что обижен – отчаянно, горячо, до слез – на своих родителей за то, что они обрекли его на такую жизнь.

В следующую же минуту Сильван устыдился своего гнева. Он напомнил себе, что, возможно, его мать погибла или захвачена в плен, но эта мысль странным образом лишь подогрела его обиду. Сложные чувства, к которым теперь примешивалось чувство вины, смущали его и лишали сил. Ему было необходимо время, чтобы поразмыслить над этим, время и уединение. Присутствие этих эльфов, которые глядели на него как на экспонат в музее магических фигур, мешало ему.

Эльфы продолжали стоять, и до принца дошло, что они ждут, когда он разрешит им сесть. Воспитанный при дворе (хоть и находившемся в изгнании), он мог в случае необходимости проявить свои аристократические манеры. Сильван позволил эльфам сесть, непринужденно заметил, что они, должно быть, устали, и предложил отведать фруктов и воды. Затем поднялся и извинился за то, что собирается оставить их общество и удалиться, чтобы совершить омовение.

К удивлению принца, Ролан попросил его быть осторожней и посоветовал взять с собой меч.

– Но зачем? – недоумевал юноша. – Чего здесь можно бояться? Я думал, что щит укрывает вас от любых врагов.

– За одним исключением, – подчеркнул Ролан. – Есть сведения, что великий дракон Циан Кровавый Губитель был – по недосмотру генерала Коннала – оставлен за щитом.

– Ба! И ты поймался на эту удочку! – насмешливо сказал Дринел. – Это всего лишь выдумка генерала, призванная запугать нас. Назови мне хоть одного эльфа, который видел бы дракона здесь! Ни одного! Но слухи живут. То его видели здесь, то его видели там. Мы охотимся и охотимся за ним, и никогда даже следа его не находим. И, что особенно интересно, Ролан, слухи о Циане начинают вновь циркулировать именно тогда, когда к Конналу в очередной раз подступают с вопросами о его достижениях в управлении страной.

– Это так, действительно, Циана никто не видел, – согласился Ролан. – Тем не менее я должен признаться, что верю в его присутствие в Сильванести. Мне довелось однажды видеть такое, чего никак иначе я объяснить не могу. Будьте осторожны, Ваше Величество. И прошу, возьмите мой меч. На всякий случай.

Сильван отказался. Припомнив, как едва не отсек ухо Самару, он постыдился сказать, что не умеет обращаться с оружием и никогда этому не учился. Вместо этого он уверил Ролана, что будет осторожен и не станет уходить слишком далеко. «Мама наверняка послала бы со мной охрану, – подумал он. В первый раз в моей жизни я свободен. Подумать только. В первый раз».

Он вымыл лицо и руки в чистом холодном ручье, провел мокрыми пальцами по волосам и долго смотрел на свое отражение в воде. Он не находил в себе сходства с отцом, и его всегда раздражало, когда об этом говорили другие. Сильван запомнил Портиоса как сдержанного, словно из железа выкованного воина, который если когда-то и умел улыбаться, давно оставил эту привычку. Его взгляд становился теплым и нежным, только когда он смотрел на Эльхану.

– Ты – король эльфов, – сказал юноша своему отражению. – Ты за один день сумел достичь того, что не удавалось твоим родителям на протяжении тридцати лет. Не удавалось… Или они просто не хотели.

Он присел на берегу ручья. Поверхность воды была подернута легкой рябью, чуть колебля отражение взошедшей луны.

– В твоих руках предмет их долгих мечтаний. Ты не особенно стремился к обладанию им, но если предлагают, то почему же не взять?

Пробежал ветерок, и отражение лица юноши в воде рассыпалось на мелкие осколки. Затем ветер утих так же внезапно, как и начался, и снова из воды на Сильвана глянуло его собственное лицо.

«Тебе придется осторожно ступать по земле. Тебе придется серьезно обдумывать все, что ты собираешься сказать, предвидеть последствия любого своего слова, любого шага. Тебя ничто не должно отвлекать…»

– Моя мать умерла, – сказал он вдруг себе и прислушался, не появилась ли в сердце боль.

Слезы хлынули у него из глаз, слезы жалости к матери, к отцу, к самому себе, одинокому, лишенному их поддержки и утешения. Но тут тоненький голосок зазвучал в его сознании: «Полно, а поддерживали ли тебя когда-либо твои родители? Когда они доверяли тебе какое-нибудь дело? Тебя держали закутанным в плотный кокон, боясь, что ты разобьешься. Судьба дала тебе шанс испытать себя. Так используй его!»

Над водой склонился куст, белые изящные цветы которого имели форму крохотных сердечек. Сильван сорвал гроздь этих цветов и стал бросать их один за другим в воду.

– Это в память моего отца, который, наверное, умер, – произнес он и кинул в ручей несколько сердечек. Падая, они опять разбили отражение на множество осколков. – Это в память моей матери, которая, должно быть, тоже умерла.

Он уронил в воду последние зажатые в руке цветы. Теперь, чувствуя себя очищенным и испытывая облегчение от пролитых слез, он мог вернуться к эльфам.

При его приближении те начали подниматься на ноги, но он попросил их не беспокоиться из-за него и не вставать. Тем, похоже, понравилась его скромность.

– Надеюсь, что мое долгое отсутствие не обеспокоило вас, – сказал он, прекрасно зная, что это не так. По их лицам он видел, что они говорили о нем. – Происшедшие со мной перемены были так значительны и совершились так внезапно, что мне потребовалось время, дабы освоиться с мыслью о них.

Эльфы понимающе склонили головы.

– Пока вы отсутствовали, мы обсуждали, как лучше предварить ваше появление в столице, Ваше Величество, – сказал Ролан.

– Вы можете рассчитывать на полную и безоговорочную поддержку киратов, Ваше Величество, – добавил Дринел.

Сильван кивком дал понять, что слушает их: мысленно он выбрал направление, в котором хотел бы вести беседу, и подумал, как этого лучше достичь. Затем он негромко спросил:

– Кто такие кираты? Мать много рассказывала мне о нашей родине, но никогда не упоминала о них.

– Она и не могла упоминать о нас, – ответил Ролан. – Ваш отец создал сословие киратов для борьбы со Сном. Кираты были теми, кто входил в леса, разыскивая участки, покоренные Сном. Они рисковали и телом, и душой, ибо, чтобы победить Сон, требовалось войти в него, стать его частью.

Другие кираты должны были охранять Создателей Крон и чародеев, стремившихся излечить лес посредством своей магии. В течение двадцати лет мы все вместе сражались за спасение нашей родины, и наконец мы достигли своей цели. Когда власть Сна была побеждена, в нас перестали нуждаться, и мы вернулись к той жизни, которую вели перед Войной. Но за время борьбы нас, киратов, связали прочные узы, более крепкие, чем узы братства. Мы сохранили их, связь между нами не прерывалась, мы обменивались новостями и другими полезными сведениями.

Вскоре после нашей победы Рыцари Такхизис вторглись на Ансалонский континент, чтобы завоевать его, и разразилась Война с Хаосом. Именно тогда генерал Коннал захватил власть в Сильванести, объясняя это тем, что только военные силы могут спасти страну от Зла, пришедшего в мир.

Война с Хаосом была выиграна, но эта победа досталась дорогой ценой. Мы лишились наших Богов, которые, как гласит легенда, оказали жителям Кринна свое последнее благодеяние – они покинули Кринн, чтобы его народы могли продолжать жить. С ними ушли и магия Солинари, и исцеляющие силы. Мы долго тосковали по Богам – Паладайну и Мишакаль, – но пришлось учиться жить без них.

Мы стали восстанавливать Сильванести. И магия вернулась к нам, магия земли, магия живых существ. Хотя Война была окончена, генерал Коннал не отказался от власти, утверждая, что теперь возникла угроза со стороны Эльханы и Портиоса – темных эльфов, якобы мечтавших отомстить своему народу.

– И вы поверили ему? – негодующе воскликнул Сильван.

– Конечно же нет. Мы знали Портиоса. Мы знали, сколь многим он пожертвовал ради нашей страны. Мы знали Эльхану и то, как она любит родину. Мы не поверили ему.

– То есть вы были на стороне моих отца и матери? – уточнил Сильван.

– Да.

– В таком случае почему вы не помогли им? – требовательно вопросил принц, его тон стал резким. – Вы были вооружены и умели прекрасно обращаться с оружием. Вы поддерживали постоянный контакт друг с другом. Мои несчастные родители томились ожиданием у границ своей родины, доверчиво полагая, что народ Сильванести восстанет против совершенной несправедливости. Но никто не восстал. Вы не восстали. Ожидания моих родителей были тщетны.

– В наше оправдание я мог бы назвать много причин, – спокойно возразил Ролан. – Мы устали сражаться. Нас страшила сама мысль о гражданской войне. Мы верили, что со временем все может быть исправлено мирными средствами. Другими словами, – он улыбнулся с еле заметной горечью, – мы спрятали головы под одеяло и притворились спящими.

– Если это утешит вас, Ваше Величество, – добавил Дринел, – то могу сказать, что мы дорого заплатили за свое бездействие. Заплатили по самой высокой цене. Но когда мы это осознали, над нашей страной уже навис щит, и стало слишком поздно. Время было упущено. Мы не могли выйти, а ваши родители не могли войти.

Внезапно Сильван все понял; мгновенное озарение снизошло на него подобно вспышке молнии. И сразу все стало отчетливо ясным, все, что смущало его в детстве, предстало перед ним в лучах яркого света.

Его мать утверждала, что ненавидит щит. На самом деле он был лишь предлогом для того, чтобы отказаться от вторжения в Сильванести. За годы, предшествовавшие сооружению щита, она могла множество раз сделать это. Они с Портиосом могли явиться во главе огромной армии в Сильванести, где их ожидала бы поддержка народа. Почему же они этого не сделали?

Стремление не пролить ни капли драгоценной эльфийской крови – вот что их останавливало. Недопустимо, чтобы эльфы убивали друг друга. Эльхана ожидала, что ее подданные придут к ней и положат сильванестийскую корону к ее ногам. Но они не пришли. Как только что сказал Ролан, они хотели спокойно спать, забыть ночные кошмары Лорака, предавшись более приятным сновидениям. Эльхана для них была тревожным набатом колокола, разгонявшим эти светлые сны.

Возведение щита, отгородившего королеву от ее страны, явилось для Эльханы облегчением, хотя она никогда не решилась бы признаться в этом даже самой себе. О да, она все сделала, чтобы попытаться его разрушить. Все, чтобы доказать всем и себе самой, как отчаянно она хочет преодолеть этот барьер и вернуться на свою родину. Она бросала на щит армии, бросалась на него собственным телом. Однако втайне, в самой глубине души, она не хотела вторгаться в Сильванести, и, возможно, поэтому все попытки штурмовать щит оказывались безуспешными.

Дринел, Ролан и другие эльфы Сильванести оставались за щитом по тем же самым причинам. Щит продолжал существовать потому, что был нужен каждой из сторон. Сильванестийцы всегда более всего стремились к безопасности и старались держаться подальше от жестоких и мятежных людей, от опасных диких великанов, от гоблинов, минотавров и от драконов. Они мечтали о спокойном и беззаботном существовании среди роскоши и красот их земли. Именно поэтому мать Сильвана так стремилась найти путь на родину – ибо она тоже мечтала обрести наконец покой в теплом, уютном, богатом дворце, а не вести скитальческую жизнь, скрываясь в могильных склепах.

Сильванеш ничего не сказал, но понял, что должен делать.

– Вы клянетесь мне в своей верности. Но как я могу быть уверенным в том, что вы не оставите меня, как оставили моих родителей, едва сумрак поглотит тропинки в этом лесу?

Ролан побледнел. Глаза Дринела засверкали гневом, он хотел что-то сказать, но его спутник успокаивающе положил руку ему на плечо.

– Погоди, Дринел. Сильванеш прав, когда упрекает нас, друг мой. Его Величество имеет право задать нам такой вопрос. – Ролан обратился к Сильвану: – От всей души я клянусь в свей верности и верности моей семьи Вашему Величеству. И пусть моя душа навсегда останется в этом плане бытия, если я не сдержу своего слова.

Сильван с серьезным видом кивнул. Клятва была страшной. Он перевел взгляд на Дринела и двух других киратов. Первый с мгновение колебался.

– Вы еще очень молоды, принц, – хрипло произнес он. – Сколько вам? Тридцать? По меркам нашего народа вы еще несовершеннолетний.

– Но не по меркам народа Квалинести, – возразил Сильван. – И я прошу вас подумать и об этом тоже, – добавил он, зная, как сильванестийцы не любят сравнений со своими более открытыми окружающему миру и, следовательно, более испорченными родственниками. – Я вырос не в уютном и безопасном доме в Сильванести. Мое детство прошло в лагерях, лачугах, пещерах – всюду, где моим родителям удавалось найти пристанище. Я могу по пальцам пересчитать ночи, которые мне удалось провести под крышей обычного дома в обычной постели. Дважды я был ранен в битвах. И шрамы на моем теле могут подтвердить эти слова.

Сильван не стал уточнять, что эти шрамы были получены отнюдь не в боевых сражениях. Он был ранен, когда вместе со своими телохранителями пробирался в безопасное убежище. Он вполне мог бы участвовать в сражениях, сказал он себе, если б ему дали такую возможность вместо того, чтобы мешать. Сейчас он был готов сражаться.

– Я тоже готов принести вам клятву верности, – гордо произнес он. – Своей душой я клянусь, что сделаю все возможное, чтобы сохранить трон, который по праву принадлежит мне. Я клянусь принести покой, мир и процветание моему народу. И пусть моя душа навсегда будет плененной в этом плане бытия, если я не сдержу этого слова.

Глаза Дринела внимательно смотрели в самое его сердце. И то, что они видели, удовлетворило кирата.

– Своей душой клянусь вам, Сильванеш, сын Портиоса и Эльханы, что буду хранить вам верность. И, помогая сыну, я надеюсь возместить обиды, нанесенные его родителям.

– А теперь, – сказал Ролан, – мы должны кое-что обсудить. Нам надлежит подыскать удобное, надежное и уединенное жилище для Его Величества…

– Нет, – с необычной для него твердостью возразил Сильван. – Время таиться миновало. Я – законный наследник престола. Мои притязания справедливы. Мне нечего скрывать. Если я начну таиться подобно преступнику, то меня и сочтут таковым. Если же я прибуду в Сильваност как король, я и принят буду как король.

– Это так, но опасность велика… – начал Ролан.

– Его Величество прав, мой друг. – Во время этой беседы уважение Дринела к Сильвану еще более возросло. – Он будет в меньшей опасности, если открыто заявит о своем прибытии, чем если станет скрываться. Коннал, отвечая на многочисленные вопросы о законности его правления, всегда заявлял, что будет счастлив увидеть, как сын Эльханы займет свое законное место на престоле. Он давал такие обещания с тем большей легкостью, что знал (или, вернее, думал, что знает): пока щит на месте, никакому сыну через него не проникнуть. Если Ваше Величество с триумфом войдет в столицу, люди, несомненно, будут приветствовать вас, и Конналу придется исполнить свои обещания. И в этом случае ему не удастся убрать наследника, так, как это удавалось с другими. Наш народ этого не допустит.

– В том, что ты говоришь, есть немалая доля истины, – согласился Ролан. – Но ни в коем случае не следует недооценивать Коннала. Некоторые считают его безумцем, но, даже если это и так, это чрезвычайно коварный и расчетливый безумец. Он очень опасен.

– Я тоже могу быть опасным, – сказал Сильван. – И он в этом скоро убедится.

Он изложил им свой план, и эльфам, внимательно его выслушавшим, он понравился. Было лишь предложено несколько поправок, которые юноша принял, так как здешняя обстановка была известна его собеседникам лучше. Он молча выслушал перечисление всех возможных опасностей, которые ему грозили, но не придал этому большого значения.

Сильванеш был молод, а молодость полагает, что она вечна.

9. Лоботрясничанье

Ту самую ночь, когда Сильванеш принял нелегкое решение бороться за сильванестийский престол, Тассельхоф Непоседа проспал крепко и спокойно – к своему сильнейшему разочарованию.

В целях безопасности кендера поместили в одно из внутренних помещений гарнизона соламнийцев в Утехе. Тас сказал, что может переночевать в их замечательной кендерозащищенной тюрьме, но это предложение было решительно отклонено. Комната, в которую его привели, была опрятной и чистой, но лишенной окон и даже мебели, не считая суровой железной койки с матрацем – таким твердым и плоским, что он мог бы стоять по стойке смирно не хуже многих Рыцарей Соламнии. Дверь не запиралась на замок, и это могло бы сулить небольшое послеобеденное развлечение, но снаружи на ней виднелся деревянный засов.

– Должен признать, – горестно сказал самому себе Тас, усевшись на койку, постукивая ногами по ее железной спинке и безутешно оглядывая комнату, – что это одно из самых скучных помещений, в которых я побывал. За исключением Бездны, пожалуй.

Герард унес даже свечу, оставив Таса в непроглядной тьме. Оставалось только лечь и заснуть.

Тассельхофа давно занимала мысль о том, какую огромную услугу можно было бы оказать человечеству, избавив его от обычая предаваться ночному отдыху. Однажды Тас даже намекнул на это Рейстлину, сказав, что чародею такого ранга уладить этот вопрос было бы несложно, ибо сон отнимает уйму времени, не предлагая взамен никаких удовольствий (с точки зрения Таса). Ответ Рейстлина вкратце сводился к тому, что, по его мнению, сон – это, напротив, истинное благодеяние для человечества, ибо он каждые сутки на целых восемь часов делает кендера безопасным для окружающих, и это единственная причина, по которой Рейстлин пресловутого кендера еще не задушил.

Конечно же, ночной отдых мог бы иметь одно большое преимущество – сны, но оно было почти сведено на нет тем обстоятельством, что стоило кое-кому проснуться, как этот кое-кто тут же с глубоким разочарованием понимает, что всего лишь видел сон. Что дракон, который только что преследовал кое-кого, чтобы откусить ему голову, был ненастоящим и что великаны, только что пытавшиеся стереть кое-кого в порошок, тоже были ненастоящими. Вдобавок кое-кто имел обыкновение просыпаться на самом интересном месте – например, когда дракон уже держал его голову в пасти или когда великаны занесли над ней дубину. Нет, все-таки ночной отдых был напрасной тратой времени, Тас в этом не сомневался. И каждую ночь он встречал с твердым намерением не спать, но тем не менее каждое утро заставало Таса крепко спящим. Просыпаясь, он обнаруживал, что коварный сон незаметно подкрался к нему для того, чтобы утром так же незаметно скрыться.

В эту ночь Тас не стал долго сопротивляться сну. Устав как от тягот путешествия, так и от волнений и слез на похоронах Карамона, Тас сдался в сегодняшней битве без борьбы. Проснувшись, он обнаружил, что к нему незаметно подкрался не только сон, но и Герард, который уже стоял над ним со своим, как всегда, угрюмым выражением лица, которое в свете лампы казалось еще угрюмее.

– Вставай, – произнес рыцарь, – и надевай это.

Он протянул Тасу одежки, которые на вид были чистыми, аккуратно сшитыми, темными, унылыми и – тут кендер вздрогнул – прочными.

– Спасибо большое, – сказал Тас, протирая глаза. – Я знаю, ты не хотел меня обидеть, но у меня есть собственная одежда и…

– Я не могу путешествовать с субъектом, который выглядит так, будто участвовал в играх у Майского Дерева и всем проиграл, – нехотя объяснил Герард. – Кроме того, в них тебя любой сумеет разглядеть за шесть миль, даже слепой и тупой овражный гном. Словом, надевай, и поскорее.

– Майское Дерево, – хихикнул Тас. – Один раз я и в самом деле его видел. Это было в Утехе во время майских праздников. Карамон надел парик и юбки и пустился плясать с девушками, тут парик у него съехал на один глаз, и он…

Герард строго поднял вверх палец:

– Правило номер один – не болтать!

Тас открыл было рот, чтоб объяснить, что он вовсе не болтает, вернее, болтает не чтобы болтать, а чтобы что-нибудь рассказать, какую-нибудь интересную историю, а в таком случае это не называется болтать, это совсем иное дело и с болтовней не имеет ничего общего. Но, прежде чем он успел сказать хоть слово, Герард завязал ему рот платком.

Тассельхоф вздохнул. Он предвкушал приключения во время предстоявшего путешествия, но с сожалением думал о том, что судьба могла бы послать ему более приятного спутника. Он с грустью снял свои живописные лохмотья, сложил их на койку, любовно погладил на прощание и стал облачаться в коричневые брючки, коричневые шерстяные носки, коричневую рубашку и такой же коричневый жилет, которые Герард выложил перед ним. Оглядев себя, Тас печально подумал, что стал похож на небольшой аккуратный пенек. Он попытался было засунуть руки в карманы, но ладони бесплодно скользили мимо. Ни одного кармашка на всех одежках!

– И никаких таких сумочек, – сказал Герард, добавив ему огорчений. Он подхватил кошелечки кендера в охапку и хотел кинуть на кучу остальной одежды.

– Но послушайте… – с достоинством начал было Тас.

Тут одна из сумочек раскрылась. И в свете лампы радостно засверкали, переливаясь искрами, драгоценные камни, украшавшие устройство для перемещения во времени.

– У-упс! – удивленно протянул Тас со своим обычным невиннейшим видом, не всегда оправданным, но сейчас вполне искренним.

– Как ты ухитрился стащить это у меня? – строго спросил Герард.

Тас пожал плечами и указал на завязанный рот.

– Если тебя спрашивают, ты должен отвечать. – Рыцарь уже накалялся, но еще сдерживал себя. – Когда ты украл это у меня?

– Я не крал это, – вознегодовал освобожденный Тас. – Красть – ужасно гадко. Я ведь объяснял тебе. Эта штука должна возвращаться ко мне. Это не моя вина. Я сам этого ужасно не хотел. И даже имел с ней серьезную беседу на этот счет. Прошлым вечером. Но она, видно, не послушалась.

Герард покраснел от злости, пробормотал что-то себе под нос – что-то насчет того, что он не понимает, за что терпит такие мучения, – и сунул устройство в кожаный кошелек, который носил на бедре.

– И будет лучше, если она останется здесь, – многозначительно произнес он.

– Вот именно, слушай, пожалуйста, что говорит рыцарь! – громко добавил Тас, погрозив устройству пальцем. За свое содействие он не получил даже простого «спасибо», вместо этого ему снова завязали рот платком.

Водворив кляп на место, Герард достал из кармана маленькие наручники и защелкнул их на запястьях Таса. От обычных наручников Тас избавился бы без труда, но эти имели специальную конструкцию и были приспособлены для тонких кендерских рук, поэтому Тасу пришлось сразу же начать трудиться над ними. Герард положил руку на его плечо, и они, выйдя из комнаты, пересекли большой зал.

Утро едва забрезжило. В гарнизоне было еще тихо и темно. Герард отвел Таса умыться – кендеру пришлось делать это, не снимая платка, – и заняться другими неотложными делами, при этом ни на секунду не спуская с кендера глаз. Затем они вышли на плац.

Герард был одет в длинный плащ, полностью скрывший латы, и об их существовании Тас мог догадаться только по легкому позвякиванию. Но ни шлема, ни меча у Герарда не было. Затем они прошли к помещениям, где жил рыцарь, и там Герард взял большой заплечный мешок и какой-то похожий на меч предмет, обернутый в одеяло и перевязанный веревкой.

После этого они направились к воротам, Тас – по-прежнему оставаясь в наручниках и с платком на лице. Солнце уже надумало выглянуть из-за горизонта, но вдруг набежала дождевая тучка и спрятала его. Как будто солнышко проснулось и начало вставать, но потом передумало и отправилось спать дальше.

Герард протянул какую-то бумагу капитану охраны:

– Это личное разрешение Повелителя Уоррена покинуть на некоторое время гарнизон, господин. Я должен доставить этого заключенного по месту назначения.

Капитан глянул на бумаги, затем на кендера. При этом Тас заметил, что Герард старается держаться подальше от света масляных факелов, укрепленных в деревянных гнездах по обеим сторонам ворот. Тас мгновенно догадался, что тот пытается что-то спрятать. Любопытство кендера взыграло, а оно было такого рода, что часто оказывалось роковым как для него самого, так и для его спутников. Сейчас Тас во все глаза уставился на Герарда, надеясь разглядеть, что рыцарь скрывает под плащом.

И тут ему повезло. От легкого утреннего ветерка полы плаща распахнулись, и, хотя Герард мгновенно поймал их и запахнулся потуже, Тас успел разглядеть блеснувший доспех. Латы на рыцаре были совершенно черными.

В других, более привычных обстоятельствах Тас тут же разразился бы громкими и взволнованными расспросами – почему у Соламнийского Рыцаря черные латы? Возможно, он попытался бы распахнуть плащ пошире и указать на этот странный и интересный факт капитану охраны. Но с завязанным ртом Тас не мог произнести ничего более вразумительного, чем «мм-фф-рр-сссс».

Вторая мысль, возникшая у Таса исключительно благодаря платку, подсказала кендеру, что, возможно, Герард не хочет демонстрировать окружающим свои черные доспехи, отсюда и плащ.

Совершенно очарованный этим новым поворотом своего приключения, Тассельхоф притих, стараясь лишь выразительным подмигиванием дать Герарду знать, что он разгадал его секрет.

– Куда вы ведете этого маленького проныру? – спросил капитан, возвращая бумаги рыцарю. – И что у него с глазом? Это не заразно, надеюсь?

– Насколько я знаю, нет, господин. Извините, господин, но я не могу сообщить, куда мы направляемся. Это секретная информация. – Герард говорил чрезвычайно серьезно и почтительно. Затем он понизил голос и добавил: – Это тот самый тип, который посягнул на наш мемориал, господин.

Капитан понимающе закивал головой. Затем искоса глянул на свертки в руках рыцаря:

– Что у вас здесь?

– Вещественные доказательства, господин.

Капитан насупился:

– Подумать, сколько вреда от такой козявки. Надеюсь, его хотя бы примерно накажут.

– Очень рассчитываю на это, господин, – бесстрастно поддакнул Герард.

Капитан жестом велел им проходить, не обращая больше внимания ни на рыцаря, ни на кендера. Герард подтолкнул Таса к воротам, они вышли из гарнизона и зашагали к главной дороге. Хотя день еще не вполне начался, здесь уже было много народу. Фермеры торопились со своими товарами на рынок. Фургоны катили к хижинам, расположенным высоко в горах. Рыбаки направлялись к озеру Кристалмир. Прохожие с любопытством поглядывали на закутанного с ног до головы в плащ рыцаря – утро было довольно теплым. Но, занятые своими делами, проходили мимо. Если ему хочется париться, это его дело. На Тассельхофа никто не смотрел. Кендер в наручниках и с кляпом во рту был самым обычным явлением.

Оба спутника, оставив Утеху, направились на юг, к дороге, которая после долгого серпантина в горах Сторожевые Пики должна была вывести их к Большому Южному Пути. Солнце наконец выбралось из-за туч и розовым цветом окрасило бледную палитру неба. Под его лучами листья на деревьях заблестели, в траве крохотными алмазами засверкали капельки росы. Чудесный был день для приключений, и Тас наслаждался бы им во все лопатки, если бы его только не понукали, не подталкивали и не запрещали глазеть по сторонам.

Хотя и нагруженный тяжелым на вид заплечным мешком и еще мечом в одеяле, рыцарь шел скорым шагом. В одной руке он держал свою ношу, а другой то подталкивал Тассельхофа в спину, стоило тому замедлить шаги, то прихватывал за воротник, когда кендеру вздумывалось пробежаться, то рывком возвращал его назад, едва только маленький проныра устремлялся через дорогу.

Хотя на вид Герард был среднего роста и не отличался крепким сложением, он обладал исключительной силой. Рыцарь был молчаливым и не слишком веселым спутником. Он не отвечал на пожелания доброго утра, исходившие от встречных прохожих, которые направлялись в город, и не удостоил ответом медника, следовавшего с ними в одну сторону и предложившего им место в своей телеге.

Но, по крайней мере, он снял со рта Таса платок. Тот возликовал. Не такой молодой, как прежде (это Тас с легкостью признавал), кендер уже устал от предложенной рыцарем быстрой ходьбы, перемежавшейся с пробежками, подскоками и прыжками, которые он предпринимал по собственному желанию, и стал задыхаться. Без платка все-таки дышалось легче.

Из уст кендера тут же посыпались обуревавшие его вопросы, начиная от давно заготовленного: «А почему у вас черные доспехи? Я раньше никогда не видел таких на рыцарях. То есть нет, один раз видел, но то был совсем не Соламнийский Рыцарь» – и кончая внезапно возникшим: «Мы будем идти пешком до самого Квалинести? Если так, то отпустите, пожалуйста, мой воротник, а то мне натерло шею».

Через некоторое время обнаружилось, что он может спрашивать о чем угодно, – ответов на свои вопросы он не получал. От Герарда слышалось лишь неизменное «пошевеливайся».

Но ведь, в конце концов, рыцарь был очень молод и, видимо, неопытен в том, что касалось путешествий. Тас почувствовал, что должен указать ему на некоторые ошибки.

– Самое лучшее, что есть в путешествиях, – небрежно заметил кендер, – это разглядывать то, что встречается на дороге. Время летит совсем незаметно, если смотреть на все интересные штучки, которые попадаются на пути, и разговаривать со всеми встречными. Ведь если подумать, то сама цель путешествия – ну там, например, убийство дракона или спасение мамонта – достигается довольно быстро, хоть, конечно, это тоже страшно интересно, но зато какая прорва времени тратится до этого и после! Надо ведь сначала туда добраться, а потом прибыть обратно. Это может быть довольно скучно, если не заняться чем-нибудь стоящим.

– Меня не слишком интересует то, что ты называешь «стоящим», – отозвался наконец Герард. – Мне просто нужно сначала разобраться со своим обещанием, а потом управиться с тобой. И чем раньше я сделаю это, тем скорее смогу приступить к достижению своей цели.

– А какая у тебя цель? – Тас был в восторге от того, что ему удалось завязать такой захватывающий разговор.

– Участвовать в сражении при обороне Оплота, – был ответ, – а потом, когда мы с этим справимся, освободить Палантас от гнета Неракских Рыцарей.

– А кто это такие? – немедленно последовал новый вопрос.

– Прежде они называли себя Рыцарями Такхизис, но они изменили имя, когда им стало ясно, что на возвращение Владычицы Тьмы надеяться нечего.

– Что ты имеешь в виду, говоря о ее возвращении? А где она сейчас?

Герард пожал плечами:

– Наверное, там же, где и Паладайн с Мишакаль, если ты веришь в то, что болтают люди. Лично я думаю, что они жалуются на плохие времена, наставшие якобы потому, что от нас ушли Боги, вместо того чтобы поискать в этом собственную вину.

– Ушли Боги? – поразился Тас. – А когда они ушли?

– Я не собираюсь обсуждать такие глупости, – фыркнул Герард.

Тас глубоко задумался над тем, о чем только что узнал.

– Скажи, а ты часом ничего не напутал со всеми этими рыцарскими делами? – осведомился он после продолжительного молчания. – Может, это Оплот во власти Рыцарей Тьмы, а Палантас, наоборот, в руках твоих соламнийцев?

– Нет, я не напутал. О чем сожалею.

Тас глубоко вздохнул:

– Ничего не понимаю.

Герард усмехнулся и снова подтолкнул кендера, который начал было отставать, – его ноги были далеко не такими проворными, как когда-то.

– Поторопись-ка, мы уже скоро придем.

– Как, уже скоро? – кротко переспросил Тас. – А что, эти квалинестийцы тоже куда-нибудь переехали?

– Если тебе обязательно нужно это знать, кендер, то могу сообщить, что у моста нас будут ждать две оседланные лошади. А прежде чем ты задашь мне следующий вопрос, объясню, что пешком мы отправились потому, что я не состою в кавалерии. Присутствие лошади могло бы вызвать ненужные расспросы.

– У меня будет лошадь? Моя собственная? Ух, как здорово! Я так давно не катался верхом! – Тас опять остановился и, задрав голову, посмотрел на рыцаря. – Дико извиняюсь, но я поначалу подумал, что ты не разбираешься в путешествиях.

– Пошевеливайся, – последовал стандартный ответ. Тут кендеру пришла в голову новая мысль, настолько странная, что у него даже перехватило дыхание и ему пришлось некоторое время помолчать, переваривая ее.

– Я тебе совсем не нравлюсь, да? – В голосе кендера не было ни гнева, ни обиды, только безграничное удивление.

– Совсем. Не нравишься. – Герард сделал глоток из кожаного бурдючка, который затем протянул Тасу. – Если это может послужить тебе некоторым утешением, то скажу, что в этом чувстве нет ничего личного. Я испытываю одинаковую неприязнь ко всем кендерам.

Тас обдумывал услышанное, пока пил тепловатую и пахнувшую кожей воду.

– Может, я не прав, но мне кажется, что лучше бы ты не любил меня лично, а не весь мой народ. Я бы мог попытаться сделать что-нибудь со своим характером, но то, что я кендер, уже никак не исправишь. Ведь и мама у меня была кендер, и папа тоже был кендер, так что здесь уж ничего не поделаешь.

Он немного помолчал, но тут же заговорил снова, более взволнованно:

– Я, может, тоже хотел бы быть рыцарем. Правда, я почти уверен, что хотел бы. Но Боги создали мою маму очень низкорослой, и конечно, она не смогла бы произвести на свет такую орясину, как ты. Поэтому я и родился кендером. Пожалуйста, не обижайся, я могу взять назад слова насчет орясины. Еще я хотел бы быть драконидом, точно-точно, они такие чешуйчатые и ужасно злые, и еще у них есть отличные крылья. Мне всегда хотелось иметь крылья. Но родить меня с крыльями моей бедной мамочке было бы совсем трудно.

– Пошевеливайся.

– Я могу помочь тебе нести этот мешок, если ты снимешь с меня наручники, – предложил Тас, подумав, что сможет завоевать любовь своего спутника, если станет ему полезен.

– Нет, – последовал короткий ответ.

– Но за что ты не любишь кендеров? – настаивал Тас. – Флинт тоже всегда говорил, что он нас не любит, но я точно знаю, что на самом деле это было не так. Мне, правда, кажется, что Рейстлин тоже не очень любил кендеров. Я догадался об этом, когда он один раз попытался прикончить меня. Но я ему, конечно, простил это. Зато не простил того, что он сделал с бедным Гнимшем, но это совсем другая история, я тебе ее расскажу попозже. На чем я остановился? Ах да. Я хотел еще сказать про Стурма Светлого Меча. Он тоже был рыцарем, как ты, но он любил кендеров, поэтому я и удивился так, когда ты сказал, что не любишь нас.

– Твои кендеры слишком беспечны и беззаботны. – Голос Герарда звучал очень строго. – Сейчас такие тяжелые времена. И жизнь – это не забава, относиться к ней надо серьезно. Мы не можем позволить себе роскошь быть легкомысленными. Радость и веселье в наши дни неуместны.

– Если не будет радости и веселья, вот тогда, уж конечно, времена будут тяжелыми, – возразил кендер. – Чего другого тогда ожидать?

– Ты очень радовался, когда узнал, что в твоем родном Кендерморе сотни несчастных были замучены во время нападения Малистрикс? – Рыцарь говорил очень сурово. – Или когда узнал о тех, кто выжил, но был изгнан из родных мест и подвергся своего рода проклятию? Их называют «сокрушенными», потому что они узнали, что такое страх и носят теперь мечи, а не такие сумочки, как твои. Ты смеялся, когда ты узнал от этом, кендер? Может, ты пел «тра-ля-ля, как весело живется»?

Тассельхоф замер на месте и обернулся так быстро, что рыцарь чуть не споткнулся о него.

– Сотни? Сотни кендеров, убитых драконом? – Он был поражен. – Что ты хочешь сказать? Что в Кендерморе убивали кендеров? Но я не знал об этом. Я никогда ни о чем подобном не слышал! Нет, это неправда… Ты обманываешь меня… Нет, – добавил он вдруг жалобно, – я не прав. Ты не можешь солгать. Ты же рыцарь. Хоть ты и не любишь меня, но честь не позволит тебе лгать.

Герард ничего не отвечал. Положив руку на плечо Тасу, он повернул его лицом к дороге, и они зашагали дальше.

Тас почувствовал где-то, около самого сердца, странное, прежде незнакомое удушье, будто он проглотил самого большого в мире ужа. Чувство было совсем неприятным и даже ужасно противным. Тас знал, что рыцарь сказал правду. Что сотни его соотечественников погибли, страшно и мучительно. Он не знал, как именно это случилось, но был уверен, что это правда. Такая же правда, как то, что по краям дороги растет трава, и что над головой тянутся ветви деревьев, и что за их зелеными листьями сияет солнце.

То была правда этого мира, мира, в котором похороны Карамона так сильно отличались от тех, что он видел раньше. Но в том, другом, мире это было совсем не так, и похороны там были другие.

– Я как-то странно себя чувствую, – тихонько сказал Тас. – Голова кружится, что ли. Я боюсь, что меня вырвет. Если ты не возражаешь, я немного помолчу. Хорошо? Можно?

– Сделай одолжение, – сказал рыцарь и добавил свое неизменное «пошевеливайся».

Они молча пошли дальше и примерно к полудню достигли моста. Он нависал над извилистой звонкой речушкой, которая распевала свои песни у подножия Сторожевых Пиков и затем бежала вдоль Большого Южного Пути до самой реки Белая Ярость. Мост был достаточно широк, чтобы по нему могли проехать фургоны, упряжки лошадей или пройти потоки людей.

В прежние дни движение по мосту было бесплатным, но по мере того, как оно становилось интенсивнее, поддержание переправы в порядке требовало все более серьезных сумм. Власти в Утехе устали постоянно латать дыры в городском бюджете, возникавшие из-за ремонта моста, и учредили специальную мостовую подать. С этой целью у входа на мост поставили воротца, а рядом будку для сборщика пошлины. Плату установили очень скромную. Речка, над которой нависал мост, была мелкой, и во многих местах путешественники могли бы перейти ее вброд, но берега были крутыми и скользкими; и уже не один фургон сорвался с них в воду вместе с поклажей. Большинство путешественников предпочитали платить пошлину.

В то утро рыцарь и кендер были единственными, кто оказался на берегу реки. Сборщик подати завтракал в своей будке, а рядом, привязанные к тополю, стояли две лошадки. Тут же на траве дремал молодой парень, по одежде и запаху которого можно было догадаться, что он конюх. Одна из лошадей была вороной масти (ее блестящая шкура так и лоснилась на солнце) и довольно норовистой – она беспрестанно фыркала и то и дело натягивала поводья, как будто хотела проверить их прочность. Другая лошадка оказалась чудесным пони, крохотным, серым в яблоках, с ясными глазками и торчащими ушками. Его густая шерсть доставала почти до копыт.

При виде этой прелести странное удушье мгновенно испарилось из груди Таса. Пони тоже смотрел на него во все глаза, радостно и как будто лукаво.

– Она моя? – выдохнул Тас.

– Нет, – хладнокровно ответил Герард. – Я всего лишь нанял этих лошадей на время путешествия.

Рыцарь подошел к конюху, толкнул его, и тот проснулся. Потягиваясь и зевая, он объяснил, что за лошадей, сбрую и одеяла полагается тридцать монет, из которых десять будут возвращены, если лошади вернутся целыми и невредимыми. Герард вынул кошелек и рассчитался. Парень, все время стараясь держаться подальше от кендера, взял монеты, тщательно пересчитал их и засунул куда-то под рубашку.

– Как зовут пони? – восхищенно спросил Тас.

– Малыш Серый.

Тас чуть нахмурился:

– Какое простое и неинтересное имя! Не много же нужно воображения, чтобы такое придумать. Можно было бы изобрести что-нибудь покрасивее. А как зовут вороного?

– Черныш. – Парень невозмутимо ковырял в зубах соломинкой.

Тассельхоф разочарованно вздохнул.

Сборщик пошлины высунулся из своей будки и принял причитавшиеся ему деньги. Управившись, он принялся разглядывать рыцаря и кендера с таким живым любопытством, будто приготовился провести остаток утра, обсуждая, кто они такие и куда держат путь.

Но отрывистые «угу» и «гмм» Герарда были единственным, чего он достиг. Рыцарь усадил Таса на пони, который тут же повернул к седоку головку и посмотрел на него с таким видом, словно они уже совершили вместе несколько великолепных путешествий и хранят много общих секретов. Сам Герард приторочил таинственный мешок и завернутый меч позади седла, надежно привязал их, затем, взяв в руку поводья пони, сел верхом на свою лошадь, и они направились к мосту, оставив сборщика пошлины в печальном одиночестве.

Рыцарь скакал впереди, Тас позади, вцепившись скованными руками в поммель седла своей чудесной лошадки. Черныш, казалось, так же не любил пони, как Герард не любил Таса, – возможно, потому, что из-за Малыша ему приходилось двигаться таким недостойно медленным шагом, возможно, потому, что он вообще был животным строгих правил и слегка стыдился игривости пони. Как бы то ни было, если Серый из чистой забавы выкидывал один-два курбета или останавливался, чтобы попробовать на вкус придорожные лютики, вороной тут же поворачивал голову и окатывал пони холодным взглядом.

Они проскакали пять миль, когда Герард дал команду остановиться. Он привстал в стременах и оглядел дорогу. Они не встретили ни единого путешественника с тех пор, как пересекли мост, да и сейчас дорога была совершенно пустынной. Спешившись, Герард скинул с себя плащ и, скатав, сунул во вьюк. Его черные доспехи сверкали, а нагрудник был украшен черепом и мертвой лилией – эмблемой Рыцарей Тьмы.

Тас замер в восхищении.

– Какой у тебя чудный костюмчик! Ты так и сказал Повелителю Уоррену, что будешь путешествовать как рыцарь, только не сказал какой. Можно, я тоже наряжусь рыцарем? То есть, конечно, Неракским Рыцарем? Ой, нет, нет, я все понял! Я буду твоим пленником! – Тассельхоф был ужасно горд, что так хорошо все вычислил. – Это будет еще забав… я хочу сказать, будет еще интересней, чем я думал.

Лицо Герарда оставалось серьезным.

– Это не увеселительная прогулка, кендер. – Его голос звучал еще строже, чем обычно. – От тебя зависят и твоя, и моя жизнь, равно как и успех всего дела. Возможно, мне не следует доверять тебе такие важные вещи, но у меня нет другого выхода. Скоро мы прибудем на территорию, принадлежащую Неракским Рыцарям. И если ты одним словом обмолвишься о том, что я Соламнийский Рыцарь, то меня арестуют и казнят как шпиона. Предварительно подвергнув пытке, чтобы выведать то, что мне известно. У них принято растягивать людей на дыбе. Тебе никогда не приходилось видеть, что это такое, а, кендер?

– Никогда, но один раз, когда Карамон стал делать гимнастику, он сказал, что это прямо как на ды…

Герард, не обращая внимания на его слова, продолжал:

– Они привязывают руки и ноги человека к дыбе и начинают тянуть их в разные стороны. Колени, локти, запястья, щиколотки, все кости выскакивают из суставов. Боль бывает невообразимой, но вся красота пытки заключается в том, что человек от этого не умирает. Они могут держать несчастных на дыбе по нескольку дней, и те, хотя и испытывают неимоверные страдания, продолжают жить. К тому же после пытки человек на всю жизнь остается калекой. Его даже на эшафот приходится тащить на руках, а чтобы повесить, они должны подставить стул. И если ты проговоришься, то эти мучения ждут меня, кендер, понимаешь?

– Понимаю, – ответил Тас. – И хоть ты не любишь меня – а я должен признаться, что мне это ужасно обидно, – я не хочу, чтобы тебя мучили на дыбе. Кого-нибудь другого – еще ладно, я, может, и посмотрел бы на это – никогда не видел, как кости выворачиваются из суставов, – но не тебя.

Герард, казалось, не оценил такого великодушия:

– В общем, держи язык за зубами ради своей и моей безопасности.

– Обещаю. – Тут Тас ухватил себя за хохолок и так сильно дернул, что слезы брызнули у него из глаз. – Я могу хранить секреты, и ты убедишься в этом. Я уже давно храню множество секретов, причем очень важных. Сохраню и этот. Можешь на меня положиться, иначе я не Тассельхоф Непоседа.

Эти слова впечатлили Герарда еще меньше. С видом более мрачным, чем обычно, он сел в седло, и они поскакали вперед – Рыцарь Тьмы и его пленник.

– Далеко еще до Квалинести? – спросил Тас.

– При такой скорости четыре дня пути.

Четыре дня. После этих слов Герард перестал обращать на кендера какое-либо внимание. Он отказывался отвечать на его вопросы. Он оставался глух к самым лучшим и захватывающим историям Тассельхофа. Он не отозвался на предложение Таса показать наиболее интересный и короткий путь через Омраченный Лес.

– И так целых четыре дня! – простонал Тас, обращаясь к самому себе и пони. – Я не люблю жаловаться, но, признаться, не ожидаю от этого путешествия никакого удовольствия. Оно, похоже, будет таким скучным и тоскливым, что окажется и вовсе не приключением, а всего лишь занудной работой, если это слово здесь подходит.

Так они с пони продвигались вперед, готовые провести четыре долгих дня без собеседников и каких-либо интересных занятий. Даже смотреть вокруг было не на что, кроме деревьев и гор, которые, конечно, могли оказаться достойными внимания, если бы только у Таса была возможность познакомиться с ними поближе. А так чего уж тут интересного, что он, деревьев не видел, что ли. И стало кендеру так скучно, что, когда у него в руках снова очутилось устройство для перемещения во времени, Тас едва не поддался соблазну им воспользоваться. Даже если тебе грозит быть расплющенным в лепешку страшным гигантом, все лучше, чем такая скука.

«Если бы не мой чудный пони…» – подумалось Тасу.

В этот момент вороной злобно оглянулся на пони, тут же посмотрел назад и Герард. Похоже, между ними уже установилось своеобразное мысленное родство. Застенчиво улыбаясь и пожимая плечами, Тас держал в руках устройство для перемещения во времени.

С лицом до того холодным, что оно напоминало череп на его нагруднике, Герард остановился и дождался пони. Затем протянул руку, выхватил магическое устройство из рук Таса и, ни слова не говоря, сунул его обратно в свою сумку.

Тассельхоф испустил глубокий вздох. Впереди были четыре долгих дня пути.

10. Победитель Ночи

Орден Рыцарей Такхизис был рожден во тьме снов на далеком и таинственном северном острове, называвшемся Цитадель Бури. Во время Войны с Хаосом все дома на острове погибли. Страшные, вздымавшиеся к самому небу валы обрушились на рыцарскую твердыню. Многие говорили, что это гнев Богини Моря Зебоим, горевавшей из-за гибели своего сына, Ариакана, главы Ордена Рыцарей Тьмы, разрушил остров. Когда воды отступили, на остров никто из живых не вернулся. Теперь крепость казалась слишком отдаленной, чтобы иметь практическую ценность для Рыцарей Такхизис, которые в Войне с Хаосом были побеждены, лишившись своей Владычицы и ее Замысла, но все же сохранили значительную часть своих сил.

С учетом всех этих обстоятельств Рыцарь Ордена Черепа Мириел Абрена, явившись на первый Совет Отважных Героев, чувствовала в себе достаточно уверенности, чтобы потребовать пожалования новых земель на континенте уцелевшим Рыцарям Такхизис в уплату за их героические подвиги во время Войны. Совет даровал рыцарям уже захваченные ими территории, то есть королевство Квалинести (по обыкновению, очень немногих людей заботила судьба эльфов) и северо-восточную часть Ансалона, где располагались Нерака и сопредельные с ней земли. Хотя Нерака и ее окрестности и считались проклятыми, Рыцари Тьмы приняли этот дар и принялись восстанавливать былую мощь своего Ордена.

Многие из присутствовавших на том Совете втайне надеялись, что рыцари задохнутся и погибнут в насыщенной серными парами атмосфере Нераки. Но Орден Рыцарей Тьмы не только не погиб, но, напротив, укрепился, чему немало способствовало мудрое руководство Абрены, Повелительницы Ночи, которая добавила к этому воинскому титулу политический титул генерал-губернатора Нераки. Абрена ввела новую рекрутскую политику, значительно менее избирательную и либеральную, чем прежняя, и с тех пор рыцари не знали проблем с пополнением своих рядов. В безрадостные дни, последовавшие за Войной с Хаосом, люди чувствовали себя угнетенными и одинокими. Тогда-то и зародилось в Ансалоне то мировоззрение, которое можно было назвать Культом Великого «Я» и главный лозунг которого гласил: «Все лучшее только мне».

Усвоив это нехитрый принцип, Рыцари Тьмы учредили весьма разумное правление. Они не стали следовать по пути расширения личных свобод, зато всячески поддерживали торговлю и предпринимательство. Когда Келлендрос, великий синий дракон, захватил Палантас, он отдал власть над этим городом Рыцарям Тьмы. Ужасавшиеся при одной лишь мысли о том, как эти жестокие правители станут громить их прекрасный город, жители Палантаса были приятно удивлены, обнаружив, что буквально процветают под их опекой. И хотя палантасцы несли на своих плечах бремя огромных налогов, их доходы все же позволяли им под властью Рыцарей Тьмы относительно благополучное существование. Рыцари обеспечивали закон и порядок, боролись с Воровской Гильдией и стремились избавить город от овражных гномов, нашедших приют в канализационной системе.

Битва, которая произошла после прибытия великих драконов на Кринн, сначала потрясла и разгневала Рыцарей Такхизис – многие из них потеряли в этой резне прислуживавших им драконов. Тщетно сражались рыцари с великой красной драконицей Малис и ее собратьями. Многие из них погибли в этой борьбе, как и их разноцветные драконы. Но под искусным управлением Мириел этот разгром удалось обратить в победу. Рыцари Тьмы заключили с драконами ряд секретных пактов, согласившись оказывать им некоторые услуги – собирать налоги и обеспечивать закон и порядок в землях, управляемых драконами. За это драконы предоставили рыцарям полную свободу и прекратили хищническое истребление уцелевших драконов-прислужников.

Жители Палантаса, Нераки и эльфы Квалинести даже не подозревали об этом сговоре. Люди видели лишь, что Рыцари Тьмы опять избавили их от страшного врага. Рыцари Соламнии и маги из Цитадели Света знали либо догадывались о заключенном перемирии, но доказать ничего не могли.

В рядах Рыцарей Тьмы тоже находились те, кто еще верил в честь и самопожертвование, к которым призывал покойный Ариакан, но это, как правило, были пожилые воины, чьи взгляды считались устаревшими. Новый Замысел, пришедший на смену прежнему, был основан на знании таинственных сил сердца, которые постигла Золотая Луна в Цитадели Света и которые были похищены несколькими Рыцарями Ордена Черепа, тайно проникшими в Цитадель, чтобы научиться использовать их ради амбициозных целей. Жрецы Рыцарей Тьмы скрылись из Цитадели, унеся с собой познания об исцеляющих заговорах и, что было гораздо страшнее, способности манипулировать мыслями своих приверженцев.

Вооруженные возможностью владеть не только телами, но и разумом тех, кто стремился вступить в ряды Рыцарства, члены Ордена Черепа достигли выдающегося положения в рядах Рыцарей Тьмы. Хотя последние долго и во всеуслышание объявляли о скором возвращении в мир Такхизис, сами они давно перестали в это верить. Они не верили ни во что, кроме своего могущества, и это нашло отражение в новом Замысле. Рыцари Ордена Черепа полагали, что мысли всех вступавших в их ряды должны быть открыты замыслу. Выведав самые сокровенные страхи людей, они манипулировали этим знанием, обещая им исполнение их самых тайных желаний – в обмен на безусловную покорность.

Власть Рыцарей Черепа при подобной трактовке Замысла возросла столь значительно, что ближайшие сподвижники Мириел Абрены стали смотреть на них с недоверием и опаской. В частности, они предостерегали Мириел об опасности со стороны их предводителя и третейского судьи, которого звали Морхэм Таргонн.

Абрену подобные предостережения только смешили.

– Таргонн – способный администратор, – говорила она, – в этом ему нельзя отказать. Но когда все сделано и завершено, что такое способный администратор? Всего лишь удачливый клерк. Таков и Таргонн. Он никогда не осмелится соперничать со мной. Человек, которого тошнит от одного только вида крови! Человек, который не осмеливается посещать ристалища или отправиться в путешествие! Он целыми днями сидит, запершись в своем пыльном подземелье, поглощенный в бухгалтерскую рутину! Да у него пороху не хватит сразиться со мной!

Абрена была права. Таргонну и в голову не могла прийти мысль о том, чтобы вступить в открытое противоборство с нею. Его действительно тошнило от вида крови, поэтому он ее просто отравил.

Будучи главой Ордена Черепа, Таргонн на похоронах Абрены объявил себя ее законным преемником. Никто не осмелился возразить ему. Те, кто мог бы это сделать, друзья и сподвижники Абрены, предпочитали помалкивать из боязни угоститься тем самым «мясцом с душком», которого отведала их предводительница. Тем не менее Таргонн расправился и с ними, правда несколько позже, когда утвердился у власти. Таргонн и его рыцари провели достаточно экспериментов с мыслями людей, чтобы уметь распознавать предателей и оппозиционеров.

Таргонн был родом из богатой семьи, владевшей обширными земельными участками в Нераке. Корни этого рода уходили в небольшой городок Джелек, расположенный к северу от того, что в прежние времена было столичным городом Неракой. На гербе семьи было выгравировано большое «Я», которое могло бы быть хорошо дополнено большим «Д» от слова «доходы». Рост богатства и авторитета семьи шел параллельно с обогащением и укреплением власти Такхизис – сначала за счет поставок оружия и доспехов лидерам ее армий, а затем, когда она стала терпеть поражение, за счет помощи армиям врагов Владычицы Тьмы. На средства, полученные от продажи оружия, семья приобретала земли, отдавая предпочтение богатым угодьям в Нераке.

Отпрыск этой почтенной семьи оказался настолько накоротке с удачей (которую он называл предвидением), что сумел вывезти свои деньги из Нераки всего за несколько часов до падения Храма. После Войны Копья, в те дни, когда Нерака лежала в руинах и по ней бродили лишь банды дезертиров, гоблинов и драконидов, этот человек был единственным, в чьем распоряжении имелись необходимые всем зерно и сталь.

Мысль о том, чтобы возвести крепость для Рыцарей Тьмы в южной части долины Нерака, принадлежала Абрене, поскольку именно там находились развалины древнего Храма. Были начерчены планы и посланы отряды, которым предстояло начать строительство. Но ужас перед проклятой долиной и ее странной и пугающей Песнью Смерти был так велик, что люди бежали в первый же день. Тогда намеченное строительство было развернуто в северной части долины.

Одно из первых деловых распоряжений Таргонна касалось переноса столицы в другое место. Вторым было переименование Рыцарства. Казармы и штаб-квартиры Неракских Рыцарей были переведены в Джелек, поближе к семейному клану. Гораздо ближе, чем большинство рыцарей могло предположить.

Джелек теперь был процветающим и шумным городком, расположенным на перепутье двух главных дорог через Нераку. Благодаря удаче или же мудрому управлению городу удалось избежать набегов великих драконов. Торговцы со всей Нераки, даже из расположенного далеко на юге Кхура, заторопились в Джелек заводить новые деловые связи либо восстанавливать старые. До тех пор пока они оплачивали немалые въездные пошлины и приносили Повелителю Ночи и генерал-губернатору Нераки Таргонну свидетельства своего глубочайшего уважения они были желанными гостями.

Свидетельства глубочайшего уважения были прохладны и тверды на ощупь, а также издавали приятный звон в денежных мешках Таргонна, где они присоединялись к другим подобным свидетельствам. В таком случае торговцам не на что было жаловаться. У тех же, кто предпочитал приносить свидетельства своего глубочайшего уважения в устном виде, дела обстояли плачевно – по-видимому, к ним не была благосклонна фортуна. Если же неосторожные упорствовали в своем заблуждении, то их часто находили мертвыми на улицах: им случалось неловко оступиться или упасть прямо на собственный кинжал.

Таргонн лично спроектировал крепость Неракских Рыцарей, которая теперь мрачной тенью нависала над Джелеком. Цитадель была сооружена на высоком мысе, который обеспечивал наилучший обзор и города, и всей долины.

Крепость, как по замыслу, так и по исполнению, была сооружением сугубо практическим – бесчисленные плацы и площадки, располагавшиеся друг над другом, квадратные башни, немногочисленные окна в форме бойницы. Внутренние и внешние стены башен были гладкими и лишенными каких-либо украшений. Крепость выглядела столь мрачной и угрюмой, что с первого взгляда ее иногда принимали за острог или казначейство. При виде закованных в черные доспехи фигур, охранявших ее стены, это впечатление исчезало, хотя оно было не так уж и далеко от правды: в первом подземном этаже крепости размещалась гарнизонная тюрьма, а под ней, еще глубже, казна Рыцарства.

Повелитель Ночи Морхэм Таргонн позаботился о том, чтобы его штаб-квартира и личные апартаменты находились в крепости. И то и другое несло на себе заметную печать казенщины, и если крепость была очень похожа на казначейство, то ее командующего часто принимали за бухгалтера. Обычно посетителям Тарггона приходилось дожидаться его в небольшой, бедно обставленной комнате, где маленький лысый человечек в очках и унылом, хотя сшитом по моде, костюме сидел за столом, выводя цифры на огромных страницах переплетенных в кожу гроссбухов.

Полагая, что это заурядный чиновник, который должен представить его самому Повелителю Ночи, посетитель обычно принимался расхаживать по комнатке, погрузившись в свои мысли. Вот они-то и интересовали маленького человечка, он ловил их на лету, как паук ловит мух в паутину. Свои телепатические способности он использовал для того, чтобы рыться во всех закоулках человеческой души. Через некоторое время, достаточное для того, чтобы выжать пришедшего досуха, человечек поднимал голову, бросал сквозь очки ледяной взгляд и выкладывал ошеломленному визитеру, что тот находится в присутствии самого Повелителя Ночи.

Но тот, кто в этот день предстал перед Таргонном, заранее знал, что сидящий перед ним клерк на самом деле является его господином и генерал-губернатором. Этот посетитель, по имени Родерик, был заместителем командующего Миллоса, и хотя ему не доводилось прежде лично беседовать с Таргонном, он встречал Повелителя на официальных рыцарских церемониях. Родерик стоял по стойке «смирно», терпеливо ожидая, когда его присутствие будет замечено. Зная о ментальных способностях Повелителя Ночи, он пытался держать свои мысли в узде, но без особого успеха. Еще прежде, чем он заговорил, Повелитель Таргонн уже знал почти все, что произошло при осаде Оплота. Но он не любил выставлять свои способности напоказ и потому тихим голосом пригласил рыцаря сесть.

Господин Родерик, высокий и сильный мужчина, который мог бы без особого труда ухватить Таргонна за воротник и оторвать от пола, сел на самый краешек единственного свободного стула в комнате, смиренно поджал ноги и замер.

Возможно, из-за желания Морхэма Таргонна походить на то, что он больше всего любил в жизни, его глаза удивительно напоминали две стальные монетки – они были такими же плоскими, маленькими и холодными. Тот, кто смотрел в них, видел перед собой не человеческую душу, а цифры и числа из гроссбуха Таргоннова мозга. Все, на что он смотрел, превращалось для него в дебет и кредит, прибыль и убыток, всему подводился итог, все подсчитывалось до последней монетки и выводилось в ту или иную графу балансового документа.

Господин Родерик увидел свое отражение в блестящей стали холодных глаз и обнаружил, что занесен в графу «излишних расходов». Он подумал о том, правда ли, что эти очки были магическими артефактами, спасенными из развалин Нераки, которые давали их обладателю возможность читать мысли, и покрылся потом, несмотря на то, что стены крепости были сложены из массивного камня и оставались холодными даже в самые жаркие месяцы.

– Адъютант сообщил мне, что вы прибыли из Оплота, господин Родерик. – Голос Таргонна звучал тихо, приветливо и чрезвычайно невыразительно – точь-в-точь голос распоследнего служащего. – Как продвигается осада города?

Следует заметить, что семья Таргонна владела обширной недвижимостью в Оплоте и утратила ее, когда Неракские Рыцари оставили город, и потому Морхэм считал возвращение власти над ним своей первостепенной задачей.

Речь Родерика была многократно отрепетирована им за двое суток пути из Оплота в Джелек, и он не замедлил с ответом:

– Ваше Превосходительство, я явился, дабы доложить вам, что на следующий день после Праздника Середины Лета ненавистными соламнийцами была предпринята попытка прорвать блокаду и одолеть нашу армию. Эти мерзкие рыцари попытались вынудить моего командира, Повелителя Миллоса, начать наступление на город, притворившись, что оставляют его. Но мой командир раскусил их дешевый трюк и, в свою очередь, сам заманил их в ловушку. Приказав атаковать город, Повелитель Миллос вынудил ненавистных рыцарей покинуть свое укрытие. Для этого была дана команда к ложному отступлению. Мерзкие рыцари заглотили наживку и кинулись преследовать наши силы. В Провале Беккарда Повелитель Миллос приказал нашим войскам развернуться и броситься в контратаку. В результате чего соламнийцы были полностью разбиты, многие из них ранены или убиты. Они были вынуждены отступить обратно в Оплот. Миллос счастлив сообщить Вашему Превосходительству о том, что мы сохранили контроль над долиной, в которой располагались наши войска.

Слова Родерика слышали уши Таргонна, но мозг Повелителя читал мысли визитера. А Родерик как раз вспоминал отчаянное отступление всей армии Рыцарей Тьмы под натиском соламнийцев и насмерть перепуганного Миллоса, едва уцелевшего во время повального панического бегства. И еще в мыслях Родерика стояла непонятная картина, которую Таргонн счел интересной, но тревожной. Он видел перед собой молодую девушку в черных, покрытых кровью доспехах, которую приветствовало войско Повелителя Миллоса. Таргонн отчетливо слышал ее имя, звучавшее в сознании Родерика: «Мина! Мина!»

Кончиком пера Таргонн поскреб тонкие усики, прикрывавшие его верхнюю губу.

– Что вы говорите, – задумчиво протянул он. – Какая замечательная победа. Повелителя Миллоса можно поздравить,

– Да, Ваше Превосходительство, – довольно улыбнулся Родерик. – Благодарю вас, Ваше Превосходительство.

– Но победа была бы еще более замечательной, – продолжал тот, – если б Повелителю Миллосу удалось захватить Оплот, как ему и было приказано. Но, полагаю, что он приступит к этому несложному дельцу, когда сочтет для себя удобным.

Родерик больше не улыбался. Он начал было говорить, поперхнулся, закашлялся.

– Должен добавить, Ваше Превосходительство, что мы непременно захватили бы Оплот, если бы не мятежные действия одного из наших младших офицеров. Вразрез с приказаниями Повелителя Миллоса он осмелился вывести с поля боя целую команду лучников, и мы были лишены огневого прикрытия, необходимого для взятия Оплота. И это еще не все. Целиком поддавшись панике, этот офицер велел открыть стрельбу по нашим солдатам, оказавшимся на линии огня. Потери, которые мы понесли, нужно целиком отнести за счет некомпетентности этого офицера. Поэтому Повелитель Миллос счел неразумным продолжать наступление.

– Подумать только, – пробормотал Таргонн. – Полагаю, этот офицер наказан надлежащим образом.

Родерик облизнул губы. Эта тема была довольно скользкой для обсуждения.

– Видите ли, Ваше Превосходительство, Повелитель Миллос непременно так бы и сделал, но он предпочел предварительно испросить ваших указаний. В сложившейся ситуации Его Светлости было трудно принять правильное решение. Эта молодая женщина оказывает некоторое магическое и сверхъестественное влияние на солдат, Ваше Превосходительство.

– Скажите на милость! – Таргонн казался удивленным и заговорил довольно сухо. – Мне доводилось слышать, что магические силы заметно ослабли в последнее время. Я и не знал, что среди наших магов есть такие таланты.

– Но она не является практикующим магом, Ваше Превосходительство. По крайней мере, она так утверждает. Она называет себя посланницей Бога – Единого и Истинного.

– Как же зовут этого Бога? – осведомился Таргонн.

– О, тут она ведет себя очень хитро, Ваше Превосходительство. Она утверждает, что его имя слишком свято, чтобы его называть.

– Боги приходят и уходят, – нетерпеливо возразил Таргонн. В сознании этого Родерика стояла совершенно неожиданная и удивительная картина, и Таргонн торопился получить объяснения. – Наши солдаты не купятся на такое шарлатанство.

– Но, Ваше Превосходительство, осмелюсь возразить. Эта женщина не просто произносит шарлатанские речи, она творит чудеса – таких чудесных случаев излечения мы не видели уже долгие годы с тех пор, как ослабли силы наших магов. Эта девчонка возвращает инвалидам руки и ноги, которых те лишились. Она может положить ладонь на грудь раненного навылет – и его зияющая рана закрывается. Она велит человеку со сломанной спиной встать и идти, и тот встает и идет! Единственное, чего ей не удается совершить, – это поднимать мертвецов. За них она молится.

Услышав скрип стула под своим собеседником, Родерик поднял глаза и встретил немигающий стальной взгляд Таргонна.

– Конечно, конечно, – заторопился исправить свою ошибку рыцарь, – Повелитель Миллос знает, что это никакие не чудеса, Ваше Превосходительство. Мы понимаем, что это просто фокусы. Но мы пока не можем понять, как она их делает, – добавил он неловко. – И к тому же ей удалось привлечь на свою сторону многих солдат.

С тревогой Таргонн понял, что в его армии, находившейся вблизи Оплота, почти вся пехота и большая часть рыцарей охвачены мятежом и отказываются повиноваться Миллосу. И отдают себя во власть какой-то бритоголовой девчонке.

– Сколько ей? – нахмурившись спросил Таргонн.

– По виду не больше семнадцати, Ваше Превосходительство.

– Семнадцати! – Таргонн был поражен. – Что могло заставить Миллоса зачислить ее офицером?

– Но он не делал этого, Ваше Превосходительство, – заволновался Родерик. – Она не принадлежит к нашему подразделению. Ее никто даже в глаза не видел до этой битвы.

– Так, может, это замаскированный Соламнийский Рыцарь? – продолжал удивляться Таргонн.

– Сомневаюсь, Ваше Превосходительство. Ведь это из-за нее соламнийцы проиграли сражение. – Родерик не заметил, как плохо сочетаются правда, вырвавшаяся у него сейчас, и басня, которую он изложил в начале беседы.

От Таргонна это, конечно, не укрылось, но сейчас Повелителя Ночи слишком занимало постукивание костяшек счетов в собственном мозгу, и он только отметил про себя, что этот Миллос – некомпетентный растяпа, которого нужно как можно скорее сместить с его поста. Таргонн взял в руки серебряный колокольчик, стоявший на столе, и позвонил. Дверь открылась, и на пороге возник адъютант.

– Просмотрите списки рыцарей, – приказал Таргонн, – и отыщите мне – как там ее зовут? – спросил он у Родерика, хоть прекрасно слышал эхо искомого имени в мозгу визитера.

– Мина, Ваше Превосходительство.

– Ми-и-и-на-а-а, – словно пробуя имя на вкус, протянул Таргонн. – Больше ничего? Фамилии нет?

– Насколько мне известно, нет, Ваше Превосходительство.

Адъютант вышел и усадил нескольких клерков выполнять поручение. Пока поиски продолжались, собеседники хранили молчание. Таргонн использовал это время для того, чтобы еще порыскать в мыслях Родерика, в результате чего окончательно убедился: осада Оплота была доверена полному простофиле. И если б не эта девчонка, осада оказалась бы прорванной, Рыцари Тьмы – разгромленными, а соламнийцы – торжествующими и теперь уже явными хозяевами Оплота.

Адъютант вернулся:

– В списках нет рыцаря по имени Мина, Ваше Превосходительство. Даже похожих имен не имеется.

Таргонн жестом отпустил помощника, и тот исчез.

– Блестяще, Ваше Превосходительство! – воскликнул Родерик. – Она самозванка. Мы можем ее арестовать и подвергнуть экзекуции.

– Гм-м, – хмыкнул Таргонн. – Начнем с того, что выполнят ли солдаты ваш приказ, господин Родерик? Например, те, которых она излечила? Те, которых она привела к победе над ненавистным врагом? Дисциплина в войсках под командованием Миллоса не так уж строга, должен заметить. – Таргонн похлопал ладонью по гроссбуху. – На этот счет у меня имеются рапорты. Дезертиров в ваших частях в пять раз больше, чем в войсках под командованием других офицеров. Скажите мне вот что, – Таргонн сверлил глазами несчастного Родерика, – сумеете ли вы добиться ареста этой Мины? Найдутся ли у вас рыцари, которые выполнят такой приказ? Может, они скорее арестуют самого Повелителя Миллоса?

Родерик открыл было рот, но тут же закрыл его, не произнеся ни слова. Он обвел глазами комнату, глянул на потолок, затем на пол, он готов был смотреть куда угодно, только бы не встречаться со взглядом этих стальных глаз, увеличенных толстыми стеклами очков и, казалось, буравивших его череп.

Таргонн перекинул несколько костяшек на мысленных счетах. Девчонка была самозванкой, маскировавшейся под рыцаря. Она появилась в тот самый момент, когда ее помощь была необходима. Неминуемое поражение ей удалось превратить в сокрушительную победу. Она творила «чудеса» от имени безымянного Бога.

Это преимущество или помеха?

Если помеха, то нельзя ли ее превратить в преимущество?

Таргонн ненавидел расточительство. Превосходный администратор и проницательный делец, он всегда отлично знал, на что и как потрачена каждая монета. Но скрягой он не был. Под его руководством Рыцарство было обеспечено лучшим вооружением и доспехами, он заботился о том, чтобы солдаты и интенданты имели хорошие заработки, и очень строго следил за аккуратной выплатой вознаграждения своим офицерам.

Солдаты хотят следовать за своей Миной. Очень хорошо. Пусть следуют. Не далее как сегодня утром Таргонн получил послание от великой драконицы Малистрикс, в котором она осведомлялась, почему он разрешил ее подданным, сильванестийским эльфам, в нарушение ее эдикта возвести над своей страной магический щит и отказаться выплачивать ей дань. Таргонн приготовил ответное письмо, в котором объяснял драконице, что атаковать Сильванести было бы пустой тратой времени и людских ресурсов, которые можно гораздо эффективнее использовать в другом месте. Разведчики, посланные исследовать щит, донесли Таргонну, что преодолеть преграду невозможно, что применение любого оружия – будь то сталь или заклятия – не оставляет на ней ни следа. На щит можно бросить целую армию, и ничего не удастся достичь, докладывали разведчики.

К этому факту следовало добавить, что армии, направлявшейся в Сильванести, необходимо было пройти через Блотен, землю великанов. Бывшие когда-то союзниками Рыцарей Тьмы, великаны пришли в бешенство, узнав, что те, направляясь на юг, захватили их лучшие угодья, а живших там великанов угнали в горы, попутно истребив половину из них. Донесения указывали, что в настоящее время великаны были заняты преследованием Эльханы Звездный Ветер и ее армии где-то поблизости от щита. Но стоит рыцарям вторгнуться в те земли, как великаны с удовольствием прекратят преследование эльфов (этому занятию они могут предаться в любое другое время) и попытаются отомстить своим коварным бывшим союзникам.

Письмо лежало у Таргонна на столе уже в течение нескольких часов, ожидая его подписи. Повелитель прекрасно осознавал, какую ярость вызовет у драконицы этот отказ, но он предпочитал скорее встретиться с разгневанной Малис, чем расходовать ценные ресурсы на заведомо безнадежное предприятие. Потянувшись за письмом, Таргонн взял его со стола и задумчиво разорвал на мелкие кусочки.

Таргонн верил единственному Божеству – маленьким, но увесистым кружкам, которые складывались в приятные кучки в его сокровищнице. Ни на минуту не допускал он мысли о том, что эта девчонка – посланница Бога. Он не верил ни в чудеса исцеления, ни в чудо ее командования. В отличие от этого полоумного Родерика, Таргонн не стремился постичь механику подобных «чудес». Его интересовало только одно – идут ли ее действия на пользу Рыцарству или во вред ему. Все, что было выгодно Рыцарству, шло на пользу и Таргонну.

Он с удовольствием даст ей возможность совершать свои «чудеса». Он отправит эту самозванку и ее пустоголовых поклонников атаковать и захватить Сильванести. Сделав столь несущественные вложения, Таргонн ублаготворит драконицу и сделает ее счастливой. Опасная девушка Мина и ее силы будут сметены, но потеря невелика, и выгоды значительно превышают затраты. Пусть погибают в какой-нибудь пустыне, пусть великаны перемалывают им кости. Таков будет конец этой девчонки и ее безымянного Бога.

Таргонн улыбнулся на прощание Родерику и даже вышел из-за стола, чтобы проводить его. Он посмотрел, как по пустынному, полнившемуся эхом при каждом звуке шагов коридору удаляется фигура в черных доспехах, затем пригласил к себе адъютанта и продиктовал ему письмо Малистрикс, в котором изложил план захвата Сильванести. Затем издал приказ о переброске подразделения Неракских Рыцарей из Кхура в Оплот и о назначении его командира на место Повелителя Миллоса. Следующим приказом командиру отряда Мине во главе с лично отобранными ею рыцарями предписывалось направляться на юг с целью напасть и захватить великую эльфийскую страну Сильванести.

– Каковы ваши планы относительно Повелителя Миллоса? – спросил адъютант. – Он получит новое назначение?

Таргонн на мгновение задумался. Он был в превосходном настроении, которое, как правило, посещало его после удачного завершения выгодной сделки.

– Миллосу поручается лично рапортовать Малистрикс. Он может рассказать ей историю о своей «великой победе» над соламнийцами. Убежден, что ей будет интересно услышать о том, как он попал в расставленную врагами ловушку и чуть не потерял то, что мы завоевывали с таким трудом.

– Несомненно, Ваше Превосходительство. – Адъютант собрал бумаги и приготовился покинуть кабинет. – Я могу вычеркнуть имя Повелителя Миллоса из списков личного состава, не так ли?

Таргонн уже вернулся к своему любимому гроссбуху. Он поправил очки на носу, взял перо, небрежным жестом отпустил адъютанта и углубился в кредиты и дебеты, в сложение и вычитание.

11. Песнь о Лораке

В то время как несчастный Тассельхоф изнемогал от скуки своего «лоботрясничанья», а Родерик возвращался в Оплот в блаженном неведении того, что недавно помог отправить собственного командира прямо в пасть дракону, Сильванеш в сопровождении Ролана-кирата пустился в путь, который должен был привести его к престолу Сильванести. Ролан предполагал подойти к столичному городу Сильваносту как можно ближе, но не входить в него, пока слух о возвращении законного наследника престола не распространится достаточно широко.

– Как много времени уйдет на это? – Сильвана обуревали нетерпение и порывистость, присущая молодости.

– Новости путешествуют быстрее, чем мы, Ваше Величество, – ответил Ролан. – Дринел и его спутники, которых вы видели две ночи назад, уже отправились в дорогу, разнося эту весть. Они сообщат ее всем киратам, которых встретят на своем пути, а также тем эльфам из Семейства Быстро Бегущих, которым могут доверять. Большинство войск сохраняет верность генералу Конналу, но есть и те, кто стал в нем сомневаться. Они не высказывают своего недовольства открыто, но прибытие Вашего Величества может это изменить. Так как Семейство Быстро Бегущих всегда сохраняло приверженность королевскому дому, придется и генералу Конналу принести вам присягу, вопрос лишь в том, насколько искренен он будет при этом.

– В таком случае сколько времени нам понадобится, чтобы достичь Сильваноста?

– Сейчас мы должны будем оставить лесные тропы и плыть по Тон-Талас в лодке, – отвечал Ролан. – Я предлагаю Вашему Величеству расположиться у меня в доме, который находится в одном из пригородов столицы. Там мы можем оказаться через два дня. Третий день нам понадобится для того, чтобы отдохнуть и ознакомиться с донесениями, которые к тому времени уже начнут поступать. Значит, в случае удачи через четыре дня, считая с сегодняшнего, вы, Ваше Величество, если все пройдет хорошо, сможете с тримуфом войти в столицу.

– Четыре дня! – В голосе Сильвана сквозил скепсис. – Как можно сделать столь многое за такое короткое время?

– В те дни, когда мы сражались со Сном, нам, киратам, удавалось доставить весть с севера Сильванести к самым южным границам королевства за один день. Я не преувеличиваю, Ваше Величество. – Недоверие, ясно читавшееся на лице юноши, вызвало у Ролана улыбку. – Это случалось не однажды, правда тогда нас было больше и мы были прекрасно организованы. Но думаю, что мы и на этот раз не разочаруем Ваше Величество.

– Не сомневаюсь, Ролан, – ответил Сильванеш, – я уже чувствую себя глубоко обязанным тебе и другим киратам. Найду ли я когда-нибудь способ отблагодарить вас?

– Освободите нас от этого страшного бича, занесенного над нашей родиной, Ваше Величество. – В глазах Ролана мелькнула грусть. – Другой благодарности нам не надо.

Несмотря на эти похвалы, Сильван продолжал испытывать сомнения, которые предпочитал не высказывать вслух. В армии его матери царила безупречная дисциплина, тем не менее тщательно составленные планы нередко проваливались. Невезения, непредвиденной задержки, даже плохой погоды (не говоря уж о доброй сотне других причин) было достаточно для того, чтобы день ожидавшейся всеми победы превратился в день сокрушительного поражения.

– Никакой план не выдерживает столкновения с врагом, – говаривал Самар, а его изречения обычно получали трагическое подтверждение.

Сильван ожидал проволочек и связанных с ними неприятностей. Если лодка, о которой говорил Ролан, и существовала, в ней наверняка зияла дыра, а возможно, она уже и вовсе сгорела. Уровень воды в реке окажется либо слишком высоким, либо слишком низким, она будет течь либо чересчур медленно, либо, наоборот, излишне быстро. А ветер станет неизменно дуть им навстречу, в какую бы сторону им ни пришлось плыть.

Поэтому Сильван был очень удивлен, когда маленькая лодочка обнаружилась именно в том месте реки, о котором говорил Ролан, и при этом оказалась вполне исправной. Более того, в ней уже находились продукты, обернутые в водонепроницаемые пакеты и аккуратно сложенные в носовой части.

– Как видите, Ваше Величество, – удовлетворенно заметил кират, – эльфы уже побывали здесь.

Река Тон-Талас в это время года была спокойной, и лодка, сделанная из древесной коры, была такой легкой и так хорошо слушалась руля, что ею мог управлять один человек. Понимая, что Ролан ни за что не осмелится просить будущего Беседующего-со-Звездами грести вместе с ним, юноша сам предложил ему помощь. Поначалу тот отказался, но, не желая спорить со своим будущим повелителем, в конце концов вручил Сильвану весло. Принц заметил, какое уважение вызвали у Ролана его слова, и ему это было очень приятно, ибо прежде почти все его поступки вызывали лишь осуждения со стороны Самара.

Юноша с удовольствием отдался гребле, снимая таким образом чрезмерное возбуждение. Река неторопливо текла вдоль зеленых, покрытых роскошными лесами берегов. Погода была превосходной, но Сильвану день не казался прекрасным. Дневной свет лился сквозь щит. Голубое небо над головой виднелось сквозь щит. Но солнце, светившее сейчас над Сильванести, не было тем ярким, мощно пылавшим светилом, которое заливало светом весь Ансалон. Оно было тусклым, болезненным желтым шаром, который напоминал скорее отражение солнца на маслянистой пленке стоячей воды. Этот странный свет даже лазури небес придал тяжелый, сине-зеленый оттенок.

Принц вздрогнул и отвел глаза.

– Ролан, – окликнул он кирата, сидевшего на носу лодки, – не знаете ли вы песни, с которой было бы веселей плыть?

Кират греб быстрыми, сильными толчками, глубоко зарывая весло в воду. Сильвану, который был много моложе, с трудом удавалось поддерживать этот ритм.

Ролан с минуту колебался, глядя через плечо на юношу.

– У киратов есть одна любимая песня, но, боюсь, она не понравится Вашему Величеству. В этой песне рассказывается история короля Лорака, вашего благородного предка.

– Эта та, которая начинается словами «Век Силы то был»? – Сильван вполголоса напел мелодию песни, которую ему однажды довелось слышать.

– Да, Ваше Величество, это та самая песня.

– Спойте ее для меня. Мама однажды пела ее, это было в тот день, когда мне исполнилось тридцать. Тогда я впервые услышал историю моего деда. Мама прежде никогда о нем не рассказывала, как не рассказывала и потом. Видимо, чтя ее, и другие эльфы никогда не упоминали короля Лорака.

– Я тоже, почитая вашу матушку, не стану о нем рассказывать. Ее боль понятна. И все мы разделяем ее каждый раз, когда поем эту песню. Гордыня привела короля Лорака и его страну к гибели, но немалая вина лежит и на нас – ведь это мы, избрав легкий путь, покинули свою родину и оставили его сражаться в одиночестве.

Если б весь наш народ остался здесь, если б эльфы из королевского рода и их приближенные, солдаты и мастеровые, маги и жрецы собрались вместе и, невзирая на сословные различия, стали плечом к плечу против драконов – то, я уверен, мы отстояли бы свою землю.

Послушайте эту песню, в ней рассказывается история короля Лорака.

Песнь о Лораке

Век Силы то был,

Век Короля-Жреца и его вассалов.

Завистью к магам снедаем,

Так король им сказал:

«Длань я свою налагаю

На ваши владения, бойтесь!»

Мага смирились, у них

Лишь высокая Палантаса Башня осталась.

Только и к ней подступил,

Дабы силу свою испытать,

Король Сильванести, Лорак Каладон его звали.

Око Драконово в страхе

Пред королем взмолилось:

«Не оставляй меня здесь, в Истаре, иначе

Я пропаду. А коль я пропаду – и мир весь погибнет!»

Внял той мольбе Лорак

И Драконово Око

В Сильванести из Башни унес,

И там его в тайне хранил.

Время беды настало, время Такхизис, Владычицы Мрака

И драконов ее – война пришла в Сильванести.

Свой народ созывает Лорак

И велит всем покинуть родные земли,

Гонит всех, говоря: «Лишь во мне спасенье народа!

Я один одолею Владычицу Мрака!»

Все ушли, даже дочь любимая короля Алана.

Вот он остался один.

И тогда Драконово Око

Стало его манить своей темнотой.

И погрузился в Сон король Сильванести,

В Сон деревьев, источающих кровь эльфийскую,

В Сон текущих слезами рек,

В Сон смерти.

И явился ему Циан Кровавый, дракон, любимец Такхизис,

И зашипел злорадно, передразнивая Лорака:

«Лишь во мне спасенье народа!» Снова и снова:

«Лишь во мне спасенье…»

А Сон опускался на Сильванести

И губил эту землю,

Корежил деревья, что кровоточить начинали.

И наполнялись речные русла слезами эльфов.

То были слезы Лорака,

Что стал рабом дракона Циана,

Любимца Зла, любимца ужасной Такхизис,

Единственного, в ком была сила.

– Теперь я понимаю, почему матушка не любила слушать эту песню, – с болью в голосе выговорил Сильван, когда последняя нота, протяжная и печальная, замерла над рекой и только эхом вторило ей тихое щебетание какой-то птицы, – и почему наши люди не любят вспоминать об этом.

– Но нам нужно об этом помнить, – Ролан говорил взволнованно, – и петь эту песню нам следовало бы каждый день. Кто знает, может быть, песня о нынешнем времени была бы такой же трагичной и жестокой? Мы ведь не изменились. Лорак Каладон, несмотря на все предостережения мудрецов, верил, что он достаточно силен для того, чтобы победить Глаз Дракона. Таково было искушение, такова была его гибель. А нынче мы в страхе укрываемся за щитом, жертвуя многими жизнями, лишь бы сохранить сон.

– Какой сон? – испуганно переспросил Сильван. Он подумал о Сне Лорака.

– Нет, я не имею в виду нашептывания дракона. Того Сна уже нет, но мы отказываемся пробудиться и посмотреть правде в глаза, а значит, сон продолжается. Сон о прошлом. Сон о славе минувших дней. Эльфов нельзя винить за это. – Ролан глубоко вздохнул. – Я и сам люблю с гордостью вспоминать давно прошедшие времена. Но те из нас, кто сражался рядом с вашим отцом, знают, что прошлое не может быть исправлено. Так и должно быть. Мир меняется, и мы должны меняться вместе с ним. Мы должны стать частью его, иначе мы однажды проснемся в цепях, которыми сковали себя сами. – Ролан на минуту перестал грести и обернулся, чтобы взглянуть на Сильвана. – Вы понимаете, что я хочу сказать, Ваше Величество?

– Думаю, да, – осторожно ответил тот. – Но я-то как раз принадлежу миру. Я пришел извне, и, возможно, именно я сумею вернуть наш народ в мир.

– Надеюсь, Ваше Величество, – улыбнулся Ролан.

– Думаю, мне это удастся, потому что я лишен греха гордыни. – Сильван перестал грести, радуясь минутной передышке. Он сказал эти слова как бы в шутку, но тут же стал серьезным. – Гордыня – порок нашей семьи. Предупрежден, значит, вооружен, – тихо, почти про себя добавил он.

Снова крепко сжав весло, он принялся грести.

Бледное солнце тонуло в реке за деревьями. День исчезал медлительной тенью, будто сломленный той же изнурительной болезнью, что губила Сильванести. Ролан внимательно наблюдал за берегом, выискивая удобное место для причаливания и ночного отдыха. Сильван смотрел на другой берег и потому увидел то, что пропустил кират.

– Ролан! – зашептал юноша торопливо. – Гребите быстрее к западному берегу! Скорее!

– Что случилось, Ваше Величество? – встревожился Ролан. – Что вы видите?

– Там! Смотрите, там, на восточном берегу! Разве вы не видите? Быстрее, пока они не сняли нас стрелами!

Ролан перестал грести и с сочувствием улыбнулся юноше.

– Вас больше никто не преследует, Ваше Величество. Эти люди, которых вы видите на берегу, – ваши подданные. Они пришли взглянуть на вас и почтить ваше прибытие.

Сильван не мог опомниться от изумления.

– Но… Откуда они узнали?

– Им сообщили кираты, Ваше Величество.

– Так быстро?

– Я говорил Вашему Величеству, что мы умеем быстро доставлять вести.

Сильван покраснел.

– Извините, Ролан. Я не хотел усомниться в ваших словах. Но это… Моя мать часто отправляла гонцов в Квалинести, где живет ее золовка Лорана. Так мы поддерживали связь с нашими родственниками в том королевстве. Но им требовалось много дней для того, чтобы преодолеть подобное расстояние. Вот я и подумал…

– Вы подумали, что я слегка преувеличиваю. И вам не следует извиняться за это передо мной. Вы пришли из мира, который лежит за щитом, мира огромного и полного опасностей, которые тают и вновь возникают, подобно тому как прибывает и убывает луна. Здесь, в Сильванести, нам известна каждая тропа, каждое дерево, что склоняется над ней, каждый цветок, что растет у этого дерева, каждая птица, что свила гнездо у его подножия, каждая белка, что скачет по его ветвям. Стоит только появиться новым песням у птицы или белке растопырить в тревоге ушки, как нам об этом уже известно. Ничто здесь не может удивить нас. И ничто не может остановить. – Ролан нахмурился. – Поэтому мы, кираты, находим странным, что дракону Циану Кровавому Губителю удается так долго ускользать от нас. Этого не должно быть. Но тем не менее это так.

Река вынесла путников к эльфам, стоявшим на восточном берегу. Их жилища, расположенные на деревьях, ни один человек не сумел бы разыскать, поскольку стены и кровлю этих домов создавали искусно переплетенные ветви. На земле сушились расстеленные сети, лодки были вытащены на берег. Народу вышло немного – это была всего лишь маленькая рыбачья деревушка, но зато здесь собрались все до единого ее жителя. Даже больных вынесли к реке, и они лежали, завернутые в одеяла, облокотясь на подоткнутые подушки. Все пристально смотрели на лодку.

Невольно Сильван перестал грести и убрал весло на дно лодки.

– Что мне следует сделать, Ролан? – нервно спросил он.

Ролан обернулся и одобряюще улыбнулся:

– Просто будьте самим собой, Ваше Величество. Это все, что им от вас нужно.

Ролан стал грести к берегу. Течение тут было более быстрым, и Сильван очутился лицом к лицу с эльфами раньше, чем ожидал. Прежде он всегда присутствовал с матерью на парадах и войсковых смотрах, и сейчас он узнавал то чувство неловкости и собственной ненужности, которое овладевало им тогда.

Лодка поравнялась со стоявшими на берегу. Он посмотрел на них молча, потом застенчиво кивнул и поднял руку. Никто не выкрикивал приветствий. Никто не помахал ему в ответ, как он того ожидал. Эльфы молча провожали его глазами, но это молчание было таким значительным, что тронуло Сильвана гораздо сильнее любых приветственных возгласов. В этом молчании, в этих глазах он читал отчаянную надежду, надежду, давно преданную и поруганную.

Глубоко растроганный, Сильван перестал махать и вместо этого протянул им руку, как протягивают ее тонущему, стараясь помочь ему удержаться на воде. Но вот река унесла лодку прочь, вот они уже миновали поворот, и толпа эльфов исчезла из виду.

Притихший, он присел на корме и некоторое время не мог ни двигаться, ни говорить. Впервые он осознал, какую гигантскую ношу взвалил на свои плечи. Что он мог сделать, чтобы помочь им? И чего они от него ожидали? Возможно, слишком многого.

Ролан то и дело озабоченно оглядывался, но ничего не говорил, не пытался успокоить или что-либо объяснить Сильвану. Он продолжал грести так, будто был в лодке один, пока не нашел подходящего места, чтобы выбраться на берег. Сильван вскочил на ноги и спрыгнул в воду, помогая вытащить лодку на песок. Вода была ледяная и приятно взбудоражила его угнетенные нервы. Словно желая утопить свои беспокойства и страхи в водах Тон-Талас, юноша был рад чем-нибудь заняться.

Походная жизнь многому его научила, и сейчас он знал, что надо делать, устраиваясь на ночлег. Выгрузив припасы из лодки, Сильван расстелил одеяла и, пока Ролан привязывал лодку, стал готовить легкий ужин из фруктов и лепешек. Они ели молча: принц все еще был подавлен той огромной ответственностью, которую так легко взял на себя ровно две ночи назад, а Ролан уважал чувства своего правителя. Поужинав, оба рано улеглись спать. Завернувшись в одеяла, они предоставили лесным зверям и ночным птицам сторожить их покой.

Сильван заснул гораздо быстрее, чем ожидал. Проснувшись ночью от странного уханья, он вскочил было в испуге, но Ролан, разбуженный его движением, сказал, что это всего лишь ночное сплетничание двух кумушек-сов, которые расположились по соседству с ними.

Теперь Сильван лежал без сна, прислушиваясь к заунывному навязчивому уханью огромных птиц, которому тут же отвечало далекое эхо. Он долго глядел на мерцавшие над головой звезды, казавшиеся непривычно тусклыми с внутренней стороны щита. Плеск воды словно напевал ему Песнь о Лораке.

То были слезы Лорака,

Что стал рабом дракона Циана,

Любимца Зла, любимца ужасной Такхизис,

Единственного, в ком была сила.

В ту же самую минуту слова и мелодия этой песни раздавались под сводами королевского дворца в столичном городе Сильваносте. Исполняла ее певица, приглашенная развлекать собравшихся гостей.

Бал давался в Саду Астарин, у подножия Звездной Башни, где прежде обитал Беседующий-со-Звездами. Прелесть сада и Башни не поддавалась описанию. Звездная Башня была изваяна из прекраснейшего мрамора, при этом эльфы работали не резцом, а создавали ее посредством магии, будто отлив из расплавленного воска. Мягкие, текучие формы Башни во время Сна Лорака были страшно изуродованы, как и все остальные сооружения Сильваноста, и эльфийские маги трудились в течение многих лет, чтобы вернуть им их прежний вид. Эльфам пришлось заменить десятки тысяч кристаллов в высоких окнах Башни, которые когда-то, поглощая бледные лучи серебряной луны Солинари и алый свет Лунитари, колдовским образом смешивали их в один, заливая залы светом пламенеющего серебра.

Нынче эти луны ушли. Одно-единственное ночное светило стояло над Кринном, и по каким-то причинам, которые даже маги затруднялись объяснить, свет его, дробясь в каждой грани драгоценных камней, угасал и совсем не посылал своих лучей в залы Башни. Теперь в парадных покоях жгли свечи и факелы.

Стулья расставили среди деревьев Сада Астарин, которые, казалось, были в полном цвету и насыщали воздух волшебным ароматом. Лишь Конналу и его садовникам было известно, что эти растения принесены из личных садов эльфов-Создателей Крон, поскольку никаким растениям не удавалось выжить в королевском Саду. Ни единого дерева теперь не росло там, кроме одного, известного под названием Древо Щита. Дерева, из корня которого, как было объявлено сильванестийцам, вырос магический щит, защищавший ныне их страну.

Песнь о Лораке прозвучала по просьбе собравшихся. Допев последнюю грустную ноту, певица бессильно уронила руку со струн лютни.

– Браво! Превосходное исполнение! Еще раз! – раздался громкий голос из задних рядов.

Певица вопросительно посмотрела на устроителя бала. Эльфийская публика была слишком вежлива и хорошо воспитана, чтобы открыто дать понять, что подобная просьба неуместна, но общее настроение легко можно было угадать по лицам и жестам. Певица отлично видела загоревшиеся щеки и настороженные взгляды, со всех сторон направленные на устроителя бала. Одного раза для исполнения такой песни было более чем достаточно.

– Кто это сказал? – Генерал Рейл Коннал, военный губернатор Сильванести, резко повернулся на месте.

– Как вы думаете, дядя, кто? – Его племянник метнул сердитый взгляд в задние ряды. – Тот же, кто попросил и первого исполнения. Ваш друг Глокоус.

Генерал резко поднялся на ноги, и музыкальная часть вечера на этом была окончена. Певица поклонилась, благодарная за то, что ее избавили от нелегкой задачи повторного исполнения. Публика аплодировала вежливо, но не слишком горячо. Вздох, который легко можно было счесть вздохом всеобщего облегчения, растворился в шелесте скудной листвы на деревьях, чьи поредевшие кроны смыкались над землей в безрадостном объятии. Точеные серебряные фонари раскачивались на ветвях, рассеивая ночной мрак. Гости покинули маленький амфитеатр и двинулись к столам, расставленным рядом с бассейном. На ужин было подано холодное вино, глазированные засахаренные фрукты и песочное печенье.

Коннал пригласил певицу к столу. Эльф по имени Глокоус уже сидел за одним из столиков со стаканом вина в руке. Произнеся тост за певицу, он рассыпался в красноречивых похвалах.

– Какая жалость, что вам не позволили спеть эту песню еще раз. – Он многозначительно глянул в сторону генерала. – Мне кажется, что такая великолепная мелодия не может надоесть. А какая поэзия! Мои любимые строки…

– Госпожа, могу я предложить вам бокал вина? – вмешался племянник генерала, почувствовав его недовольство.

Певица бросила на него благодарный взгляд и приняла приглашение. Вместе они направились к другим гостям, которые тепло приветствовали девушку. Лужайка, где стояли генерал и его друг, быстро опустела. Хотя многие из собравшихся с удовольствием разделили бы общество красивого и привлекательного Глокоуса или воспользовались случаем, чтобы осыпать лестью своего правителя, сейчас одного взгляда на генерала было достаточно, чтобы понять, как он рассержен.

– Сам не знаю, почему я все еще приглашаю вас на свои балы, Глокоус, – резко заговорил он. – Вы всегда умудряетесь досадить мне. Было довольно бестактно с вашей стороны просить исполнения этой песни, но призывать повторить ее – это уж слишком!

– Видите ли, мой друг, – томно возразил Глокоус, – мысль об этом подсказали мне те слухи, которые дошли до меня сегодня. В таких обстоятельствах послушать Песнь о Лораке вполне своевременно, как мне кажется.

Коннал метнул из-под насупленных бровей острый взгляд на своего собеседника.

– Я слышал… – Он помолчал и оглянулся на гостей. – Пойдемте прогуляемся вокруг пруда.

Вдвоем они двинулись прочь. Теперь, свободные от гнетущего присутствия генерала, эльфы оживились и стали собираться небольшими группками. Их голоса звенели скрытым волнением и жадным желанием обсудить достигший их ушей слух.

– Не было никакой нужды уходить от них. – Глокоус оглянулся на оставленные яства. – Все слышали то же, что и я.

– Да, но для них это всего лишь слух. А у меня есть сведения, что это правда.

Глокоус застыл на месте:

– Вам это достоверно известно?

– У меня есть свои источники среди киратов. И мой эльф видел его и говорил с ним. Молодой человек, по его мнению, – сущая копия своего отца. Он назвал себя Сильванешем Каяадоном, сыном Эльханы Звездный Ветер, внуком покойного короля Лорака.

– Но это невозможно! – воскликнул Глокоус. – Последнее, что нам стало известно об этой проклятой ведьме, его матери, – это то, что она рыщет вокруг щита и ее сын вместе с ней. Он не мог проникнуть сквозь щит. Ничто и никто не может проникнуть сквозь него. – Глокоус говорил чрезвычайно уверенно.

– В таком случае его прибытие можно объяснить только чудом, в которое тут, впрочем, все охотно верят, – сухо ответил генерал, небрежно кивнув в сторону гостей.

– Ерунда! Это всего лишь самозванец. Но вы качаете головой? – Глокоус с удивлением смотрел на собеседника. – Вы верите в это!

– Источник, доставивший мне сведения, – это Дринел. Как вам известно, у него есть опыт владения Правдоискателем. Тут не может быть никаких сомнений. Дринел заглянул в его сердце и теперь знает о том, что случилось с незнакомцем, больше, чем сам молодой человек.

– Так что же с ним случилось? – Глокоус чуть заметно приподнял бровь, задавая этот вопрос.

– В ночь той ужасной бури Эльхана и ее приспешники готовили новый сокрушительный натиск на наш щит, когда на них внезапно напали великаны. Молодого человека послали в крепость Стального Легиона просить о помощи людей (деталь, свидетельствующая о том, как низко пала эта женщина), но в дерево, встретившееся на его пути, ударила молния, юноша был на мгновение ослеплен, поскользнулся и рухнул в глубокий овраг. Потеряв сознание, он оставался там довольно долго. Когда же он пришел в себя, он был уже по эту сторону щита.

Глокоус задумчиво поглаживал подбородок. Твердый, хорошо вылепленный побородок, миндалевидные глаза, большие и внимательные. Все его движения отличались необычайной грацией. Отличное сложение, превосходный цвет лица, безукоризненно гладкая кожа.

На взгляд людей, все эльфы были красивы. По мнению мудрецов, именно в э