/ / Language: Русский / Genre:prose_classic,

Брат Мой Враг Мой

Митчел Уилсон


prose_classic Митчел Уилсон Брат мой, враг мой ru en Н. Тренева Niche niche@rambler.ru FB Tools 2005-10-25 OCR & spellcheck by HarryFan, 14 November 2001 720DAB74-A3D7-4A77-9D5E-EA426A9648C4 1.0

КНИГА ПЕРВАЯ.

БРАТ МОЙ, ВРАГ МОЙ

Глава первая

Спустя много лет после событий, с которых начинается эта книга, представители авиационной компании, расследовавшие вместе с полицией штата причины катастрофы, осматривали вещи, незадолго перед тем разлетевшиеся по склону горы, и нашли старый любительский снимок в сумочке Марго. Эта ярко-красная сумочка, как и небольшой чемодан и прочие чудом уцелевшие дорогие безделушки – они, очевидно, выпали из самолета ещё до взрыва, – поражали своей безмятежной жизнестойкостью, присущей предметам, сохранившимся после катастрофы. Сумочка Марго стоимостью в девяносто пять долларов лежала на столе экспертизы, безмолвно свидетельствуя о том, что вещи долговечнее людей, то есть о самой древней истине в короткой истории человечества.

Само собой, дамская сумочка ценою в девяносто пять долларов в любые времена неизбежно попадает под рубрику предметов роскоши. Катастрофа произошла в 1929 году, в самую веселую, золотую пору процветания. Но даже и тогда красная сумочка казалась вещью необычной, могла принадлежать только очень богатой даме, и трудно было установить какую-либо связь между её покойной владелицей и девушкой на любительском снимке, сделанном пять лет назад. В списке пассажиров Марго, разумеется, числилась под фамилией мужа, и эта фамилия сразу же объясняла, почему Марго могла покупать такие дорогие сумочки, но никому и в голову не пришло, что существует некая связь между женщиной, носившей эту фамилию, и выцветшей надписью «МЭЛЛОРИ» на вывеске гаража, под которой на снимке стояла юная троица.

«Братья Мэллори. Гараж», – гласила Вывеска над двустворчатой дверью старого сарая, а у порога между двумя юношами стояла молодая девушка с веселым и лукавым лицом. Все трое слегка щурились от солнца и улыбались. Фамильное сходство, вплоть до застенчивых улыбок, сразу бросалось в глаза, как на портретах юных Медичи, ещё не достигших вершины своего могущества. Молодые люди, вернее долговязые мальчики, высились рядом с Марго, оба в рубашках с открытым воротом, которые в наш век заменяют латы эпохи Возрождения. Кен скорчил величественно-надменную гримасу, а младший брат, самый высокий из всех, стоявший слева от Марго, неуклюже засунул руки в карманы; его глубоко сидящие глаза смотрят прямо в объектив с умной настороженностью, но улыбка у него грустная и милая, какая бывает у некрасивых юношей.

Марго взяла братьев под руки, словно понуждая их идти вперёд; казалось, она остановилась на минуту, чтобы сняться, но, как только щелкнет затвор, тут же повлечет их дальше даже не оглянувшись на оставленный позади гараж. Она стремилась к цели, находившейся где-то далеко за горизонтом, – там начиналась золотая страна, в существование которой верило её жаждущее сердце. Кен, сделав гримасу, всё же выставил ногу вперёд, словно решив идти за сестрой, куда бы она ни повела, но Дэви, самый высокий из них, упрямо стоял на месте. Казалось даже, будто он отстал от них, на самом же деле он был чуть впереди.

В атмосфере внезапной смерти веселая отвага этой маленькой дешевой фотографии вызывала щемящее чувство. На ней были запечатлены три юных существа, полные надежд, молодого задора и высоких стремлений, а также всё их скромное достояние – кроме самого главного. Тут был гараж, дававший им средства к существованию, одежда, которую они носили, ибо, кроме того, что было на них, они почти ничего не имели, и тут же виднелась передняя часть старенького двухместного «доджа» с вымпелом инженерного факультета на ветровом стекле.

Самого главного их достояния, которое не было запечатлено на фотографии, не видел ещё никто, – оно пока что представляло собой лишь идею, созревшую в головах братьев: несколько чертежей да расчетов в записной книжке. Идея эта, однако, послужила для Марго мостом, по которому она меньше чем за пять лет пришла от жалкого гаража в среднезападном городишке к обладанию девяностопятидолларовой сумочкой и фамилией, знакомой всем, кто хоть иногда заглядывал в финансовую хронику, а потом – к бессмысленной смерти при аварии пассажирского самолета-люкс.

Если бы люди, расследовавшие катастрофу, каким-нибудь образом узнали о существовании этой идеи, то в те дни, в 1929 году, они всё равно ничего не смогли бы уразуметь, хотя двадцать лет спустя и для них и для всей страны плоды этой идеи стали делом настолько привычным и обыденным, хотя и непостижимым, что они с трудом припоминали время, когда ничего подобного ещё не существовало.

Вместе с губной помадой, пудреницей, носовым платком, дамским портсигаром и пачкой банкнот на сумму в сто пятьдесят долларов – на дорожные расходы – непонятная старая фотография переходила из рук в руки, пока не дошла до регистратора страховой компании. Он занес её в список и хотел было бросить на кучку вещей, но вдруг остановился, неизвестно почему обеспокоенный напряженной пытливостью взгляда Дэви, самого младшего и самого высокого из этой троицы. Но кто-то подтолкнул регистратора локтем, и маленький квадратик глянцевитой бумаги полетел на стол. Вещи сложили в большой пакет, надписали имя и фамилию погибшей пассажирки и запечатали, чтобы отослать мужу и братьям, которые ждали Марго, не зная, что её уже нет в живых. Они ждали её, чтобы вместе отпраздновать свершение самой заветной её мечты.

И не только регистратор, но и многие другие задерживали взгляд на снимке, с которого глядел на них Дэви Мэллори, застенчивый двадцатилетний юнец, и невольно задумывались. Вот почему эта повесть, в сущности, является повестью о Дэви. И если Марго толкала и влекла братьев вперёд, а Кен более чем охотно готов был следовать за нею, то Дэви видел гораздо дальше, чем брат и сестра. Он видел тот же горизонт, что и они, но за этим горизонтом ему открывались совсем другие дали, где не было солнечного света и не было места ни любви, ни гордости, ибо, кроме неясного свершения надежд, переполнявших их сердца, ему виделось и многое другое.

И уже в те времена в глазах Дэви была тень предельной человеческой скорби. Встретясь с Дэви, вы потом не раз думали о нем, смутно понимая, что этот юноша предвидит всё самое тяжкое, что ждет впереди не только его, но и вас, и каждого, кто живет в наше время и кто будет жить после нас. Но спрашивать, что он видит, как-то не хотелось.

Историю Дэви Мэллори, по справедливости, нужно начинать не с рассказа о нем самом или о его сестре Марго и даже не о его божестве – старшем брате Кене. Она начинается с появления в их жизни человека, встреча с которым определила их и его собственное будущее; так иногда путешественник во время долгих странствий проезжает через незнакомый город, с виду ничем не отличающийся от сотни других городов, мелькавших на его пути, а в этом городе взглянет на обсаженную деревьями улицу, ничем не отличающуюся от других улиц, и его не кольнет предчувствие, что когда-нибудь один из домов на этой улице в этом безымянном городе будет его пристанищем до самой смерти.

Этот день в конце 1925 года начался для Дугласа Волрата точно так же, как все предыдущие дни. Он проснулся рано, полежал, уставясь в потолок, потом одним рывком соскочил с кровати. Этот большой дом всего несколько недель назад был куплен для Волрата его секретарем заочно, по телефону. Указания были следующие: «Что-нибудь приличное, вот и всё. Побольше комнат, хорошо оборудованная кухня и кладовые, не меньше трех ванных, уединенное местоположение, но не слишком далеко от города. Если из окон будет красивый вид, тем лучше, но в общем это не имеет значения». Для Волрата ничто не имело значения, кроме авиационного завода, который он недавно присоединил к своей коллекции промышленных предприятий.

Он встал, как обычно, ощущая в душе какой-то осадок, словно от неизлитой накануне злости, и непонятное беспокойство, которое вынуждало его спешить, спешить, спешить, будто в состязании на скорость, не зная, что за приз он получит, если победит, и какая кара его ждет, если он проиграет. Он всегда просыпался с таким ощущением. Сколько он себя помнил, они никогда не покидало его. Это был один из признаков, по которым Волрат, пробуждаясь, узнавал самого себя.

Его слуга Артур давно уже был на ногах. Волрат с вежливым безразличием бросил «доброе утро», потом быстро и безмолвно съел завтрак. Перед домом на длинной асфальтовой дорожке под солнцем чудесного утра блестел ожидавший его автомобиль. И только сев за руль, Волрат начал испытывать некоторое умиротворение.

На длинном низком открытом «кэнинхеме» он развил слишком большую скорость для такой дороги, но всё же держался известного предела, чтобы грузную машину не бросало из стороны в сторону. Она летела вперёд, как ярко-голубая игла, пыль вилась за ней толстой бурой нитью. Волрат постепенно успокаивался, с удовольствием ощущая мягкие толчки шин, рокот мотора и хлещущий ветер. Надо было чем-то дубасить по всем своим пяти чувствам, чтобы утолить жадное нетерпение, в последние годы неизменно овладевавшее им каждый раз, когда он затевал какое-нибудь предприятие.

В течение нескольких недель со дня своего приезда Волрат позволил себе быть чем-то вроде ученика при инженерах, перешедших к нему по наследству от прежнего владельца. С нынешнего дня он намеревался взять власть в свои руки, Он обладал гораздо большей уверенностью в себе и более твердым сознанием своего финансового могущества, как унаследованного, так и благоприобретенного, чем многие люди вдвое старше его. Но в это великолепное утро он чувствовал себя юным и знал, что таким останется на всю жизнь. Он неуязвим. Вот если сейчас, сию минуту он поддастся порыву и разобьет машину о придорожное дерево, то нет сомнения, что он выскочит из-под обломков без единой царапины и как ни в чём не бывало зашагает дальше.

Шоссе прямой серой полоской убегало на юг, то вздымаясь, то опускаясь между буйно зеленеющими холмами фермерских земель. Проезжая по самому центру страны и мысленно видя на тысячи миль в ту и другую сторону, Волрат чувствовал себя всемогущим. Слева под утренним солнцем лежали зеленеющие квадраты полей вперемежку с амбарами, силосными башнями; они тянулись к востоку, через сотни дымных городишек, подступали к мириадам мерцающих окон Нью-Йорка и перекатывались дальше, к тонущему в солнечной дымке побережью Ист-Хэмптона. Волрат знал каждый дюйм этих пространств. Справа до горизонта расстилались пастбища, за ними – две тысячи миль пшеничных полей, потом терриконы возле шахт и горы, горы до самого Сан-Франциско. И всюду вокруг, на всем континенте, Волрат чувствовал приглушенное кипение людской деятельности. Казалось, скрытая жизненная энергия страны заставляет трепетать прозрачный утренний воздух. Потребность спешить так жгла Волрата, что утренняя поездка в город была для него досадной потерей времени; и лишь ощущение плавной мощи машины скрашивало этот путь.

Он вдруг понял, что любит свою машину; эта мысль, долго таившаяся где-то, в подсознании, словно ожидая своего часа, озарила его, как вспышка магния. Волрат представил себе, как он говорит: «Знаете, были у меня в свое время „кадиллаки“, „роллс-ройсы“ и „изотты“, но все они ничего не стоят по сравнению с этой малюткой».

И тут же на него нахлынуло мучительное юношеское смущение. Разумеется, так сказать мог только хвастливый пошляк, и в данном случае совершенно неважно то, что человек двадцати пяти лет от роду действительно имеет право говорить «в свое время». А, черт! Волрат терпеть не мог мальчишества, свойственного молодости.

Мимо промелькнул щит с надписью:

«Добро пожаловать в Уикершем. – Чудо-город. – Промышленность. – Культура. – Государственная деятельность. – Торговая палата столицы штата».

Машина легко взяла следующий подъем, и с холма перед Волратом вдруг открылся сверкавший на солнце игрушечный городок. Петляющий спуск, ещё подъем, длинный, под углом в девяносто градусов, зигзаг – и городок бросил под колеса машины булыжную мостовую, потом двинул на Волрата справа трамвайную линию, делавшую в этом месте поворот, чтобы преградить; ему путь. Но Волрат охотно принял вызов и перехитрил городок.

Он выехал на трамвайную линию и помчался вдоль отливающих шелковым блеском стальных рельсов.

Немного погодя он взглянул на щиток со счетчиками и циферблатами. Стрелка бензоуказателя приближалась к «Пусто». В конце неказистой улицы он заметил гараж с бензиновой колонкой и подрулил к нему.

Вывеска гласила: «Братья Мэллори. Гараж».

Это был старый сарай, давно некрашенный, заклеенный объявлениями и рекламными плакатами. Двустворчатая дверь была заперта на засов.

Волрат хотел было ехать дальше, но тут открылась небольшая боковая дверь, и на солнечный свет вышла девушка лет двадцати пяти. У неё было нежное, чуть заострённое книзу лицо, с немного выдающимися скулами. Из-под низко надвинутой зеленой шляпки («Ох, и, тут „Зеленая шляпа“!» note 1, – подумал Волрат) виднелись светло-каштановые кудряшки и серые слегка раскошенные глаза со спокойным и терпеливо умным взглядом. Губы её были изогнуты в легкой, как бы обращенной внутрь улыбке, – так улыбается пригревшаяся на солнце кошка, которую забавляет этот мир, не подозревающий о том, как он стар. Девушка была одета тщательно, но бедновато; неся в руках сумочку, она натягивала на ходу перчатки. «Хорошо держится, – снисходительно подумал Волрат, – даже слишком хорошо для девушки из рабочей среды». Он молча глядел на неё со своего низкого трона, ожидая, пока она его заметит.

Девушка замедлила шаг, взглянула на него, потом на машину и, не выказав никакого удивления, пошла дальше, будто такие машины ей приходилось видеть каждый день. Он знал, что это не так.

– А что, механик в гараже? – Голос его был тверд и подчеркнуто безразличен.

Девушка остановилась и, разглаживая пальцами надетую перчатку, подняла на него глаза, видимо, нисколько не удивляясь тому, что он заговорил с нею, как не удивилась и его появлению.

– Мальчики ушли на весь день в университет. Гараж закрыт. Тут есть другой, до него примерно с милю по той улице, что ведет к центру. – У неё был низкий ясный голос.

– А если у меня не хватит бензина на эту милю?

Девушка как бы взвесила издевку, скрывающуюся за его корректностью, но выражение её лица не изменилось. Она бросила взгляд на ручные часики и быстро сдернула перчатки. Руки у неё были маленькие, но, видно, знакомые с черной работой.

– Ладно, – сказала она. – Сколько вам?

– Но, послушайте! У меня и в мыслях не было…

– Не беспокойтесь, пожалуйста. – Судя по добродушно шутливой настойчивости, с какой девушка произнесла эти слова, она знала, что у него была такая мысль. – Я ведь это часто делаю. Я, между прочим, привыкла управляться здесь одна.

Девушка небрежно положила сумочку и перчатки на блестящее крыло автомобиля, возле маленькой фары в форме пули. Волрат молчаливо снес это дерзкое прикосновение к его машине и сделал вид, будто ничего не замечает. Затем он откинулся на спинку сиденья, предоставив девушке обслуживать его. Должно быть, она легко согласилась бы пообедать вместе или прокатиться в машине, сказал он себе, мстя ей за пренебрежение к его достоинству.

– Вы что же, одна из братьев Мэллори? – спросил он.

Девушка улыбнулась в ответ, и Волрат даже растерялся – так непосредственна была эта улыбка. Ему перестало казаться, что её спокойная сдержанность была лишь средством привлечь его внимание.

– Я – сестра Мэллори, – засмеялась девушка, поворачивая рукоятку насоса. Её тонкие пальцы ловко справлялись с работой. Нежное, заострённое книзу лицо порозовело от напряжения. – Я служу в городе. Здесь работают Дэви и Кен, когда у них нет лекций в университете. А сейчас они готовятся к выпускным экзаменам.

В этом неожиданно словоохотливом объяснении сквозила гордость за братьев, которая как бы совсем вытеснила Волрата из поля зрения девушки. Уязвленное самолюбие заставило его сказать:

– Передайте им, когда закончат курс, пусть обратятся на новый завод Волрата. Мне, возможно, понадобятся инженеры.

Но в ту же секунду все его чувства яростно взбунтовались против этого плохо скрытого бахвальства, и вспышка злости сменилась краской стыда. Волрат взглянул на девушку, проверяя, догадалась ли она, что он чуть-чуть не выставил себя полным дураком. Глаза их встретились, и девушка отвернулась – не от смущения, а просто потому, что он не вызывал в ней никакого интереса.

Девушка наполнила бак бензином. Расплатившись, Волрат молча смотрел, как она тщательно вытирает руки тряпкой, Перчатки и сумочка всё ещё лежали на крыле машины. Да, девушка не торопилась, однако Волрат не мог подметить и следа рассчитанной дерзости в её невнимании к нему.

– Давайте я подвезу вас в город. Мне ведь всё равно проезжать через площадь.

– Нет, спасибо. – И опять её лицо осветила непринужденная улыбка. – Трамвайная остановка совсем рядом.

Решительный отказ заставил его снова принять официально вежливый тон.

– Ну, как угодно, я хотел отплатить услугой за услугу.

– О, я понимаю, – сказала девушка, и Волрат окончательно убедился, что она смотрит как бы сквозь него.

– Спасибо за бензин, – бросил он, включив взревевший мотор, и быстро отъехал от гаража. Сердито сжимая руль, Волрат не оглядывался назад. Он знал – будь машина поменьше или победнее, девушка не отказалась бы поехать; он ясно представил себе, как она идет к трамвайной остановке, затаив усмешку в чуть раскошенных глазах и слегка приподнятых уголках рта.

И не из-за того, что сказала она или он, а потому, что она заставила его почувствовать нечто такое, что ему было трудно выразить словами, он мысленно погрозил ей кулаком и пробормотал:

– Ну, ты мне за это заплатишь, малютка!

Через два дня в девятом часу утра сверкающий «кэнинхем» опять остановился на улице возле гаража Мэллори. Как и в прошлый раз, двери были заперты. Волрат, не раздумывая, нажал кнопку сигнала, настойчивым гудком требуя обслуживания – сегодня его просто распирала буйная энергия.

На заводе он с блестящим успехом добился, чего хотел. Пришлось уволить всего двух человек, чтобы подавить ропот недовольства; и теперь он крепко держал власть в своих руках.

Девушка из гаража всё ещё не давала ему покоя, но он уверял себя, что она произвела на него впечатление только потому, что в то утро он был по-особому настроен. Надо ещё раз взглянуть на неё – вот и всё. Вероятно, она в конце концов окажется обыкновенной барышней из универсального магазина.

Не прошло и минуты, как Волрат потерял терпение. Он вышел из машины и зашагал к боковой двери, злясь на девушку, заставлявшую его ждать, но ещё больше на самого себя – за то, что это его задевает.

Волрат толкнул дверь и очутился в тихой темноте, насыщенной разнообразными запахами: пахло машинным маслом, бензином и застоявшейся солодовой терпкостью сена и фуража, хранившегося здесь много лет назад. На рекламном плакате «Батареи Эксайд» внизу было написано от руки: «Накачка камер – 50 центов». Волрат слегка вытянул шею: полуоткрытая дверь загораживала от него единственный источник света – лампочку, бросавшую тускло-желтый конус света на шаткий стол, заваленный раскрытыми книжками – по-видимому, техническими учебниками.

Молодой человек, сидевший в полумраке у стола, приложив ко рту карандаш, поднял на него глаза. Механик оказался юношей лет двадцати, с глубоко сидящими голубыми глазами; на лице его было не то нарочито дерзкое, не то крайне озабоченное выражение. Волрат чуть было не спросил о девушке, но вовремя спохватился, так что, по крайней мере, не оказался дураком в собственных глазах.

– Как насчет бензина? Я спешу.

Механик лениво бросил карандаш на стол и, как бы обдумывая ответ, проследил глазами за его падением.

– Если двери закрыты, значит мы не обслуживаем. – У него был приятный низкий голос, в котором слышалась терпеливая настойчивость, с какой взрослые втолковывают очевидные истины детям. – Мы откроемся через час.

– А кроме вас разве никого нет?

– Дежурю я один, начну работать через час. – Юноша неторопливо вскинул на Волрата голубые глаза.

Волрат смутно различил несколько полуразобранных для капитального ремонта машин. Вдоль одной стены стоял изрядно поцарапанный стол для инструментов, виднелись очертания двух станков – токарного и сверлильного. Сломанная рессора, прислоненная к столбику, напоминала ненатянутый лук, а фарфоровые запальные свечи, лежавшие на поддоне картера, отсвечивали мягкими белыми бликами. Дальше валялись собранные в кучу старые покрышки и бесформенные круги – ненакачанные камеры. На другом, еле освещенном, столе были в беспорядке навалены части радиоприемников, наушники и самодельные детали. Всё, что Волрат тут видел, обонял или ощущал, казалось ему липким, убогим и жалким.

– Да что вы за народ! – вдруг вспыхнул он. – Третьего дня я тут проезжал – у вас было закрыто. Сегодня – опять закрыто. Что за черт, разве вы не нуждаетесь в заработке?!

В тусклом свете лампочки механик устремил на него пристальный взгляд, потом негромко рассмеялся и встал с ленивой и своеобразной грацией высокого человека.

– Заработок – это главная наша забота, – сказал он с грустной усмешкой.

– Ладно, бензин вы сейчас получите.

Снаружи, при ярком свете солнца, оказалось, что юноша на голову выше Волрата и что лицо у него тонкое, длинное и угловатое. В левой руке он, как игральные карты, держал раскрытую книжку. В углах его рта ещё трепетала улыбка. Когда он увидел машину, улыбка исчезла, но во взгляде блеснуло критическое любопытство. Он подошел к переднему колесу, нагнулся и легонько провел рукой по шине и ободу. На лице его, по-прежнему приветливом, мелькнуло такое выражение, будто он что-то сообразил, но делиться своей догадкой, видимо, не собирался. Волрату вдруг пришло в голову, что, при всей своей страстной любви к машине, он не слишком внимательно ухаживает за ней, и вот сейчас результаты его небрежности хладнокровно отмечены этим юношей.

– Сколько вам бензина? – спросил Дэви выпрямляясь.

– Полный бак. – Волрат счел за лучшее не замечать учиненного механиком осмотра.

Сунув книгу подмышку, Дэви приладил шланг, повернул кран и, снова вытащив книгу, принялся читать, ловко перелистывая страницы. Волрат нетерпеливо шевельнулся.

– Насколько мне известно, в этом городе жил покойный Нортон Уоллис, – заметил он, припоминая изданную Торговой палатой брошюрку, которую он когда-то перелистал и бросил.

– Уоллис и сейчас тут живет, – сказал Дэви, продолжая читать. – Он, правда, очень стар, но далеко не покойник. Вон там, на холме, его дом. – Потемневшие глаза юноши вдруг оторвались от книги и взглянули прямо в лицо Волрату. – Он великий человек, – спокойно произнес Дэви, как бы желая утвердить свою позицию на случай разногласий.

– В прошлом, видимо, был великим, – сказал Волрат.

– И сейчас тоже. Люди треплют его имя, а чем он велик – даже не знают, да им и дела нет. Если бы не та работа, что он проделал сорок лет назад, вы бы сейчас не разъезжали в таком автомобиле, и вообще никаких автомобилей не было бы. Он опередил свое время, вот что. И наше время тоже, – добавил Дэви. Бросив взгляд на циферблат колонки, он снова уткнулся в книгу. Волрат немного выждал, потом опять обратился к нему:

– Значит, он и сейчас работает?

– Каждый божий день. – Книга не помешала Дэви ответить, а ответ не помешал чтению. Он перевернул ещё одну страницу.

– У него бывает кто-нибудь?

– Я навещаю его каждый день. Либо я, либо мой брат. По утрам.

– Вы у него работаете?

– Я его навещаю, – повторил Дэви, взглянув на Волрата. – Мы с ним друзья.

И Дэви опять погрузился в чтение. Через несколько минут стрелка на циферблате остановилась, и юноша, как бы очнувшись, снова стад приветливым – так же внезапно, как тогда, в гараже, когда, негромко рассмеявшись, он мгновенно согнал с себя озабоченность.

– Моя сестра обратила внимание на вашу машину.

– Да что вы! – отозвался Волрат с почти неуловимой иронией.

– Она говорит, у вас переднее колесо разболталось.

– Вот как?

– Но это неверно. Я целый месяц наблюдаю за вами – вы часто проезжаете мимо. Просто неправильный развал колес. Их надо отрегулировать.

Волрат сел в машину: черта с два он даст мальчишке заработать.

– Как-нибудь в другой раз. У меня нет времени.

– У меня тоже, – ответил Дэви.

Прижав к себе книгу скрещенными на груди руками, он окинул машину оценивающим взглядом и вдруг улыбнулся с такой же непосредственностью, как улыбалась его сестра. В этой улыбке, придававшей его лицу немножко застенчивое выражение, была необычная для мужчины обезоруживающая прелесть.

– Что ж, машина действительно славная, – сказал он.

Волрат улыбнулся и взглянул на юношу, ибо, хотя в словах его не было ничего неожиданного, тон, каким они были произнесены, придавал им другой смысл.

– Вы сказали это так, будто собираетесь купить себе такую же.

Дэви порозовел, затем улыбнулся, словно довольный тем, что Волрат наконец-то кое-что понял.

– Это отчасти верно, – задумчиво сказал он. – По крайней мере нечто в этом роде хочет купить мой брат. Чего хочу я, мистер Волрат, я, кажется, ещё и сам не знаю.

Услышав свое имя, Волрат невольно приоткрыл рот и молча посмотрел вслед долговязому юноше. Волрат был поражен, поняв, что этот механик всё время знал, с кем говорит, – это обстоятельство придавало его словам совсем иную окраску. Одно дело, если человек сдержанно и независимо ведет себя с незнакомцем. И совсем иначе это выглядело в глазах Волрата, если человек, знавший его имя, как бы делал одолжение, продавая ему бензин, читал книжку в его присутствии, небрежно намекнул, чтобы он чинил свою машину где-нибудь в другом месте, и затем польстил, дав ему понять, что такая машина подошла бы любому механику из гаража, но недостаточно хороша для его брата.

Третьего дня Волрат имел все основания думать, что сдержанность сестры – напускная и нарочитая, но в её брате – и сегодня он это сразу понял – не было ничего искусственного. Волрат, задумавшись, медленно поехал по улице. Некоторое время он сам не знал, о чём думает, но твердо сознавал одно: он испытывал бы мучительную неловкость, если бы этот мальчик работал у него. Никогда ни один человек не вызывал у него подобного ощущения, подобного протеста, продиктованного страхом; и на Волрата нахлынуло неясное смятение, словно он что-то проглядел в себе, что-то необычайно важное.

Слегка пригнувшись, чтобы пройти в дверь, Дэви вернулся в гараж, как всегда и не подозревая о произведенном им впечатлении. Он привык к тому, что люди оборачиваются вслед его старшему брату, и никогда не замечал людей, оглядывающихся на него. Что бы ни занимало его в данную минуту – человек, идея или изобретение, которому, быть может, не суждено осуществиться, но детали которого Дэви тщательно разрабатывал в уме, – думы об этом поглощали его целиком, и он был глух, слеп и туп в отношении всего остального.

Дэви бросил учебник на кучу книг, беспорядочно наваленных на стол. Следующие полчаса предстояло посвятить ежедневному визиту – это был ритуал, установленный много лет назад. С недавнего времени Дэви стал побаиваться этого путешествия на холм, но, тем не менее, налил в бачок пять галлонов авиационного бензина и взял пятигаллоновую банку ацетона, которую накануне притащил из университета, заплатив за неё из своего кармана, хотя Нортон Уоллис без труда мог позволить себе этот незначительный расход. Впрочем, Дэви и в голову не приходило, что Уоллис у него в долгу.

Взяв обе банки, Дэви вышел на залитую солнцем улицу. Ноша оттягивала ему худые плечи, но это было ничто по сравнению с тяжестью на сердце, которая возникала каждый раз, когда Дэви подымался на пологий холм, куда выходили задние дворы Прескотт-стрит.

Солнце расстелило лучи на пороге, у которого остановился Дэви, и светлыми квадратами лежало на заставленном всевозможными механизмами бетонном полу мастерской. Из окошек и застекленного отверстия в крыше лилось золотое сияние, оно отражалось в полированных металлических поверхностях и гранях, то тут, то там зажигая огненные точки. Солнце не разбиралось ни во времени, ни в моде. Оно заливало светом рукоятки и блоки нового фрезерного станка, удостоенного одобрения Кливлендской станкостроительной компании, и так же ярко горело на старим лэмпортском токарном станке, украшенном витиеватой надписью: «Хартфорд – 1878», – ныне музейной редкости, с панталончиками из железных листьев на ножках, которые оканчивались массивными львиными лапами. Станок в свое время переделывался раз десять в угоду изменчивой фантазии Уоллиса и до сих пор служил для обточки некоторых специальных деталей, Ни станок, ни его украшения не могли казаться старомодными человеку семидесяти восьми лет.

Когда Дэви показался на пороге, старик не поднял глаз от маленькой медной трубочки, которую рассматривал сквозь увеличительное стекло. Даже сидя на табуретке, он казался высоким и как бы ссутулившимся под тяжестью своих широких плеч. Его большую розовую лысину окаймляла бахромка седых, давно нестриженных волос. Лицо у него было длинное, костлявое, мясистым был только большой нос с горбинкой. Он не видел дальше, чем на несколько футов перед собой, но упрямо отказывался носить очки. Поднеся трубочку к самому носу, он медленно поворачивал её в пальцах.

– Кен? – ласково окликнул он. – Это ты, сынок?

– Нет, – с деланной шутливостью отозвался Дэви, втаскивая банки в мастерскую. – И вы отлично знаете, что это не Кен.

Уоллис обернулся, раздосадованный тем, что не удалось утолить мелочную злость, которая в последнее время часто вспыхивала в нем без особых причин. Он швырнул металлическую деталь на стол.

– Ты что, хочешь сказать, что Кен не дает себе труда навещать меня?

Дэви поставил банки на пол возле модели ракетного двигателя.

– Ничего подобного, – спокойно ответил он. – Кен приходит к вам ничуть не реже, чем я. Как получилась насадка?

– А тебе что за дело? – огрызнулся Уоллис, поворачиваясь к нему спиной.

– Прекрасно получилась.

– Конус пригнан хорошо?

– Прекрасно.

– Шнековый питатель работает?

– Прекрасно, – рявкнул Уоллис. – Говорю: прекрасно. Отвяжись.

Дэви, как ни в чём не бывало, принялся за работу; он знал, что старику сейчас стыдно за свою грубость. В Нортоне Уоллисе как будто уживались два совершенно разных существа. Внутри него живет строгий, скупой на слова человек, навсегда сохранивший ту юношескую живость ума, какой он обладал в тридцать лет, когда впервые начал самостоятельную работу над двигателем внутреннего сгорания. Снаружи – скрюченная ревматизмом оболочка, старик, подверженный вспышкам раздражения, жадно требующий любви и щедро отдающий свою любовь, – человек, девять лет назад пригревший трех голодных, убежавших из дому детей, которых он никогда бы не удостоил внимания в свои молодые годы. И этот второй человек настойчиво звал к себе из Милуоки осиротевшую родную внучку – девушку, с родителями которой другой Нортон Уоллис почти не знался за отсутствием времени.

Дэви обращался только к другому, молодому Уоллису, чем доводил старика до отчаяния, ибо сколько бы тот ни хлопал руками по бедрам, с каким бы озлоблением ни срывался с места, ничто не могло прервать проникнутой полным взаимопониманием беседы, которая происходила между чужим, живущим в нем человеком и этим длинным, костлявым, восторженно глядящим на него мальчишкой. Уоллис бросил через плечо:

– И не выливай из банок! Я сам это сделаю. Ты вечно всё расплескиваешь.

Дэви уже отвинтил крышки и пошел по мастерской, наполняя один за другим бачки моторов, Уоллису было трудно поднимать тяжести, поэтому Дэви и Кен всегда находили предлог, чтобы сделать за него работу, требующую физической силы.

– Придется вылить, – ответил Дэви. – Банки я должен взять с собой.

– Так, по крайней мере, будь аккуратнее.

– Я всегда аккуратен.

Старик близоруко прищурился в том направлении, где булькал льющийся через воронку ацетон.

– Ты считаешь, что последнее слово всегда должно остаться за тобой? – сварливо спросил он.

– Нет, – сказал Дэви. – Уступаю его вам.

Уоллис только хрюкнул от злости, затем, сжав губы, снова принялся за работу.

Жидкость с громким бульканьем лилась из наклоненного бачка, в воздухе распространился леденящий резкий запах ацетона. Дэви отступил назад, чтобы не дышать испарениями, и оперся рукой о токарный станок. И вдруг в памяти его всплыл рисунок, изображавший древнегреческий город. Слово «город» всегда вызывает представление о чём-то величественном, но эта кучка белых зданий могла бы свободно уместиться на Кэпитол-сквер в Уикершеме. На улицах виднелись человеческие фигурки в белых туниках, и Дэви когда-то всматривался в них с огромным любопытством: ведь это были люди, жившие три тысячи лет назад. Он сдвинул брови, не понимая, откуда вдруг взялось это воспоминание, и шевельнул рукой. Пальцы его скользнули по токарному станку, и Дэви внезапно понял, что это прикосновение заставило его вспомнить о человеке по имени Глаукон, который изобрел токарный станок именно в ту эпоху и именно в таком городке.

Этот Глаукон изобрел также и якорь; и вот вскоре его сограждане стали заплывать в скалистые бухточки, где другие корабли не могли устоять на месте. А чтобы охранять богатства, которые его родной город нажил на торговле, Глаукон изобрел замок и ключ. Капитан океанского парохода, вошедшего в порт, слесарь да фабрике площадью в десять акров и хозяин дома, запирающий входную дверь, не знают имени изобретателя, да им и в голову не приходит поинтересоваться этим, но за их спиной стоит человек, живший тридцать веков назад; они, не оглядываясь назад, взяли из его рук то, что в этот момент им нужнее всего.

В ранней юности Дэви читал всё без разбора и однажды задумался над возрастом мира по сравнению со сроком человеческой жизни. Он взял указанный в библии срок – три раза по двадцать лет и ещё десять – и был глубоко поражен, обнаружив, что с доисторических времен, со времен тьмы, испещренной огненными искрами, прошло меньше сотни человеческих жизней.

«Не может быть, – возмущался он, охваченный первобытным страхом, – не может этого быть! Меньше ста человек!» Дэви всмотрелся в ночной мрак: мимо прогрохотал трамвай – цепочка освещенных окошек, буравящих черную темноту. На этом тряском островке, возникшем из тьмы в одном конце широкой улицы и пропавшем во тьме на другом её конце, уместилась жалкая горстка людей, которой хватит, чтобы образовать цепь от нынешнего «сегодня» до далекого, туманного, первобытного «вчера», когда человек был диким, затравленным существом с рассудком запуганного ребенка.

С тех пор, как Дэви осознал это, у него появилось ощущение, что толща веков не так уж непроницаема. Ему уже не казалось, что мир создавался неторопливо, а прогресс двигался скачками и зигзагами по медленно катящимся столетиям. Ибо, когда человек впервые заставил землю работать на себя, не взирая на её нравы и обычаи, тут-то и произошел ошеломительный взрыв – взрыв творческой энергии, которая с тех пор бушует всё сильнее и сильнее, растекаясь во все стороны с сумасшедшей скоростью.

Кен тоже иногда, играючи, вычислял временные промежутки, укорачивая или удлиняя их ради умственной гимнастики, но для Кена это всегда было только забавой. В успокаивающем присутствии Кена Дэви мог передохнуть от жуткого ощущения краткости человеческой жизни. Однако в отсутствие Кена и при Нортоне Уоллисе эти мрачные мысли возвращались снова, ибо жизнь Нортона Уоллиса, безусловно, входила в те немногочисленные десятки человеческих жизней, которые являются вехами на всем протяжении истории человечества, как редкие фонари вдоль пустынной улицы.

Маленький паровой двигатель, который Уоллис, служа в Милуоки в фирме «Моторы и котлы», смастерил в часы досуга, становился всё больше по мере того, как он над ним работал. В 1892 году он приделал мотор к карете и обучил рабочего из Лансинга управлять им, но покупателей на второй такой экземпляр не нашлось. Пять лет спустя в городе Расине он вошел в компанию с бывшим кузнецом Картером. Они назвали свой автомобиль «дофином». За три года было продано семь таких сделанных вручную «дофинов», после чего компаньоны решили прикрыть дело. К тому же Уоллис начал понимать, что поршневой двигатель имеет существенные недостатки.

Если Уоллис в юности знавал старика, которому было столько лет, сколько Уоллису теперь, то этот старик, вероятно, слышал нестройные мушкетные выстрелы Революции, ссорился в тавернах из-за Томаса Джефферсона и своими глазами видел изрыгающее дым чудовище – первую паровую машину. А сейчас Нортон Уоллис сидит у окна, где светлее, и шлифует деталь для двигателя, который, быть может, когда Дэви станет стариком, помчит людей сквозь полночное безмолвие безвоздушного пространства к новой, ещё не открытой планете.

Дэви отставил в сторону пустой бак из-под ацетона и заправил двигатель авиационным бензином.

– Сегодня я вам принес-по пяти галлонов того и Другого, – обратился он к спине Уоллиса. – Завтра мы весь день пробудем в университете – у нас выпускной экзамен.

– И вы, конечно, уверены, что выдержите? – не оборачиваясь, спросил Уоллис. От холодной, беспричинной злости голос его стал язвительным и ломким.

– Ясно, выдержим. Мы с Кеном можем экзаменоваться хоть сейчас.

– Что ты мне рассказываешь про Кена! Кен никогда не поступил бы в колледж, если бы ты его не заставил. Все думают, что ты тянешься за Кеном, потому что он болтает, а ты помалкиваешь. Да, ты таскаешься за ним по пятам, но только, чтобы убедиться, что он делает всё так, как ты хочешь.

Дэви промолчал, смущенный далеким воспоминанием. Он старался не обращать внимания на зашевелившееся в нем сомнение, потом решительно отверг мысль о возможности заставить Кена поступать по чьей-нибудь воле. Кен – старший брат, вожак. Да, согласился Дэви, были случаи, когда он давал советы Кену, но и только. Уже много лет Дэви не вспоминал о тех днях, когда он впервые понял, что может повернуть жизнь по-своему…

В маленькой, похожей на ящик хибарке, стоявшей у ручья, было темно и душно. Мальчик лихорадочно работал, согнувшись над мотором. Дверь была закрыта, потому что он прятался от чужих глаз – в четверти мили отсюда виднелись крохотные фигурки косцов, сгибавшиеся и разгибавшиеся в однообразном ритме.

Работая, мальчик порывисто подносил карманный фонарик то к генератору, то к грубой схеме, начерченной им на клочке бумаги. На полу мягко тикал помятый будильник, к которому зачем-то были присоединены электрические провода.

Нервы мальчика были так напряжены, что он в страхе отпрянул, когда его тень мелькнула на низком потолке, словно собираясь броситься на него. Он схватил с пола фонарик – тень исчезла, и мальчик с облегчением перевел дух.

Несмотря на высокий рост, мальчику не было ещё двенадцати лет. Он побаивался этой пахнущей плесенью темноты, но ещё больше пугала его собственная смелость, ибо если удастся тот план, который он сам придумал и собственноручно подготовил, то мир запляшет под его дудку. Ровно в семь часов вечера должно ожить огромное чудовище – оно либо раздавит его за дерзость, либо покорно подчинится его воле. В семь часов подача электроэнергии на ферму дяди прекратится сама собой по его приказу, отданному сейчас, в четыре часа дня.

Мальчик вышел наружу, на яркий дневной свет. Сердце его колотилось. Он прижался спиной к двери, его умные голубые глаза, настороженные, как у зверька, зорко всматривались, не заметил ли его кто-нибудь. Но лес, вырубка и поля вдали дремали в предвечерней тишине.

В ту весну 1916 года всё росло и тянулось вверх с неудержимой силой, даже мальчики. Дэви догнал ростом своего брата, который был на полтора года старше его; ему казалось, что стать одного роста с тем, кто был его богом, – значит сделать ещё шаг на пути уподобления божеству. Однако голубая заплатанная рубашка, сшитая на дядю, плечистого толстяка, висела на Дави, как на вешалке. Рваные штаны были ему и вовсе широки, хотя сестра перекроила их так, что боковые карманы почти сошлись сзади. Место, где штаны сходятся в шагу, слишком узкое для дядиных толстых ляжек, болталось мешком у колен Дэви.

И всё же, несмотря на смехотворную нелепость надетого на нем тряпья, на косматые волосы, на худобу мальчишечьих загорелых рук и ног, в нем была своеобразная грация. Пригнувшись, он помчался к окраине поля, гонимый демонами страха, притягиваемый призраком торжества.

Влетев в амбар, Дэви схватил оселок, за которым его послали, и, подтягивая спадавшие штаны, вприпрыжку побежал к косцам, работавшим на северном поле. Вдруг ему пришло в голову, что он совершил преступление куда серьезнее всего того, чем угрожал Кен. Дэви даже приостановился, но тут же побежал дальше, решив не говорить никому ни слова, пока сам не увидит, что из этого получится.

Запыхавшись, Дэви подбежал к косцам. На лице Кена было холодное, осуждающее выражение – он обиделся, что Дэви бросил его одного. Но Дэви ожесточенно поддернул штаны, схватил вилы и, вскарабкавшись на стог, стал рядом с братом.

Сегодня за Кеном было трудно угнаться, ибо каждый раз, втыкая вилы в сено, он мысленно пронзал старого жирного негодяя – дядю Джорджа. Конечно, подумал Дэви, если ты поклялся убить человека в следующий же раз, когда он хлестнет тебя ремнем, и если этот раз наступит через несколько часов, так лучше попрактиковаться заранее. Дядя Джордж тоже, наверное, практиковался. Он пообещал сегодня в семь часов спустить с Кена шкуру, а дядя Джордж, как известно, любит ко всему готовиться заранее. В крошечной частице сердца Дэви, которая не была отдана Кену, трепетала жгучая радость – слава богу, сегодня порка ему не грозит.

Наконец с севера потянуло прохладой, жара начала спадать, приближался вечер. Косцы распрямили уставшие спины, опустили занемевшие руки. Они взмокли от пота. Дядя Джордж промакнул рубашкой жирную вспотевшую грудь и бросил на Дави взгляд, под которым мальчик всегда холодел от страха.

– Вечером останешься с братом, – монотонно сказал дядя Джордж. – Когда тебя посылают за оселком, надо бежать во весь дух туда и обратно. На этой ферме все обязаны работать. И ты, Дэвид, обязан, и ты, Кеннет, и сестре скажите, что она тоже обязана работать. – Дядя Джордж немного помолчал. – Вы сами между собой решите, кого пороть первым.

Лицо Дэви было так же бесстрастно, как лицо его дяди, но в животе у него что-то сжалось. Мальчики отстали от косцов. Кен крепко стиснул руку Дэви. Краешком глаза Дэви увидел его лицо, напряженное, осунувшееся, похорошевшее от отчаяния. Дэви знал: такое выражение появлялось у Кена, когда он до предела напрягал силы, чтобы выдержать какое-то тайное испытание, которому он подвергал себя. И Кен всегда выдерживал.

– Я буду первым, чтобы покончить с ним сразу, – прошептал Кен.

– Неужели ты это сделаешь?

– Я же сказал. – Кен злился, словно поняв, что данное им обещание оказалось ловушкой, из которой теперь не выскочишь. – Раз сказал, значит сделаю. Помни, я первый.

За ужином в кухне все молчали, кроме дяди Джорджа. Марго едва исполнилось шестнадцать лет, но так как на неё была возложена вся стряпня, то она сидела в конце стола, как полагается взрослой женщине. Глаза её смотрели сурово и злобно – из-за братьев, – и от этого она выглядела гораздо старше своих лет. Дядя Джордж восседал во главе стола на специально приспособленном для его громоздкой туши стуле с расширенным сиденьем и подпорками внизу. Дядин грохочущий голос, громкий и зычный, терзал взвинченные нервы Дэви, но мальчик не был способен ни заметить, ни понять, что дядя словно оправдывался перед кем-то, с горечью перечисляя неудачи, из которых состояла жизнь Джорджа Мэллори.

Дядя Джордж стиснул могучие кулаки и поглядел на детей с бессильным гневом. Все сидели молча. Кухонные часы показывали без пяти семь. И вдруг вечерняя тишина сменилась полным безмолвием. Пыхтенье двигателя стало таким привычным звуком на ферме, что внезапно наступившая тишина походила на возглас удивления.

– Генератор остановился, – сказала Марго.

Всё внутри у Дэви запело от торжества. Он сделал нечто такое, на что никогда не осмелился бы Кен, и сделал это один, без посторонней помощи. В эту секунду его уже не тревожило, будет дядя Джордж пороть их или нет, ничто не могло нарушить его ликующей убежденности в том, что наконец-то из них двоих он стал главным.

Дядя Джордж обвел детей взглядом, и Дэви увидел, какую ненависть вызывает у него их исступленная привязанность друг к другу. Он знаком велел им убираться прочь: починка генератора важнее, чем расправа с племянниками.

Мальчики помчались под косыми лучами солнца, стлавшимися по полю, как золотистый дым. Кен точно опьянел от ощущения свободы. Он бежал, спотыкаясь, делая большие прыжки, хотя перепрыгивать было нечего.

– Вот повезло! – хохотал он. – Если б генератор не испортился, этот старый негодяй лежал бы сейчас мертвым, с вилами в брюхе!

Несколько часов назад эта угроза прозвучала бы, как приговор неумолимой судьбы. Сейчас в устах мальчика, который был не выше его ростом, она показалась Дэви попросту глупой.

– Везенье тут ни при чём, Кен. Это сделал я. Я устроил короткое замыкание.

– Ты? Что за черт, ты же всё время был в кухне!

– В том-то и дело! Помнишь, мы видели в «Попьюлер мекэникс» схему, которую немцы применили для какой-то своей бомбы? Я приспособил наши старые часы и сделал так, что стрелки заземлили ток ровно в семь. Там только сгорел предохранитель. У нас ещё уйма времени.

В хибарке Кен осмотрел часы и провода, а Дэви, даже не спросив позволения, вытащил из потайного места коробку, куда Кен припрятывал окурки, и закурил. Когда вспыхнула спичка, Кен искоса взглянул на брата, но ничего не сказал и снова нагнулся над будильником.

– Как это не пришло мне в голову? – негромко сказал Кен. – Теперь мы можем устраивать это в любое время, когда захотим. Давай расскажем Марго, что мы придумали!

Они ждали часа два, пока исправят генератор, затем пошли домой. Дэви молчал, думая о том, насколько по-другому выглядят люди, когда ты становишься одного роста с ними.

Третий этаж каркасного дома так и не был достроен до конца. Дядя Джордж разделил помещение на две половины занавеской из белой марли. По одну сторону занавески находилась раскладушка Марго, по другую – матрац, где спали мальчики. Впрочем, эта перегородка была им совершенно не нужна: когда весь дом засыпал, дети в темноте сбивались в кучку, и Марго рассказывала братьям чудесные истории о том, как они будут жить втроем, сами по себе. Но если Марго, пока их не смаривала дремота, одинаково по-матерински относилась к обоим мальчикам, то ласковое «спокойной ночи» говорила напоследок только Кену.

Марго ждала братьев наверху, в синем сумраке, стоя на коленях у матраца, в вылинявшей нижней юбочке, которую надевала вместо ночной рубашки. Выслушав мальчиков, она тихонько рассмеялась, порывисто привлекла к себе Дэви и с гордостью поцеловала, а он инстинктивно прижался к сестре, обхватив руками её тоненькую талию.

– А почему бы нам не убежать отсюда? – сказал он. Это была любимая мечта Марго, и Дэви хотел сделать ей приятное. – Давайте как-нибудь ночью выключим генератор и сбежим. Ведь тут нам будет с каждым днем хуже.

– Не беспокойся, – резко сказал Кен, следя глазами за братом. – Вот я прикончу дядю Джорджа, и всё будет хорошо.

– Да брось ты! – Дэви отодвинулся от Марго, и руке его, лежащей на талии сестры, стало неловко, но он не мог заставить себя убрать её. – Никогда ты его не убьешь, нечего и думать об этом.

– Я сказал: убью, значит – убью.

– Прекрати, Кен, – вмешалась Марго. – Всё это глупости – и больше ничего. Дэви прав. Если я набавлю себе год, то, может, найду какую-нибудь работу, и тогда вы поступите в настоящую школу.

– В школу!.. – иронически протянул Дэви. – Мы все можем поступить на работу.

– Нет, вы пойдете в школу! – резко возразила Марго. – Оба пойдете. Вы думаете, можно выйти в люди и заниматься изобретениями без всякого образования? И в колледж вы тоже пойдете.

– Эдисон никогда не учился в колледже, – сказал Дэви.

Марго нетерпеливо передернула плечами, рука Дэви сама собой соскользнула с её талии, и ему стало обидно – он почувствовал себя отстраненным. А ведь он вовсе не собирался с ней спорить.

– Мне-то всё равно, что ни делать, – продолжала Марго. – Но вы, мальчики, должны стать большими людьми – больше, чем Эдисон!

– Мы можем починить ту старую калошу, что стоит в сарае, – порывисто воскликнул Дэви, стремясь заслужить её прощение. Он начал придумывать план бегства во всех подробностях, сам не веря в его реальность, и был поражен, когда Марго сказала:

– Давай так и сделаем, Дэви, давай!

Дэви открыл рот от удивления, поняв, что это он придумал план решительного бунта против дяди Джорджа. Кен должен был сделать это, но Кен молчал. Дэви выждал, однако Кен ничем не показал, что желает возглавить это предприятие; тогда Дэви придвинулся ближе к Марго. До поздней ночи они обсуждали план бегства и наконец улеглись спать. Но прежде чем Марго успела отвернуться, Дэви приподнялся на локте и дотронулся до её обнаженной руки.

– Скажи и мне наконец «спокойной ночи», – взмолился он. – Ты всегда это говоришь только Кену.

– Эй, ты!.. – вдруг прорвало Кена, словно его самолюбие могло вытерпеть любое предательство от брата и сестры, только не это.

– Замолчи, – бросила Марго через плечо. – Дэви прав. И, кроме того, он самый младший.

– Но не самый маленький, – не унимался Дэви.

– Хватит, ложись, – сказала она.

И снова Дэви обволокло её тепло, он почувствовал дыхание сестры на своем лбу и прижался лицом к её лицу.

«Как хорошо», – подумал Дэви. Он ощутил глубокую тихую радость и порывисто поцеловал Марго в шею, надеясь, что Кен не заметит этого, а она не рассердится.

Марго, приподнявшись, погладила его по щеке, и Дэви, глубоко переводя дыхание, повернулся на бок. В груди у него разливалось солнечное сияние.

Через месяц, в безветренный жаркий вечер, они были готовы к побегу. Дэви с точностью до одной минуты предвидел, что произойдет, и всё-таки пугливо вздрогнул, когда свет внезапно погас. В кухне воцарилось недоуменное молчание, плотное, как окружающая темнота.

– Я принесу лампу, дядя Джордж, – торопливо сказал Дэви. – Марго, кажется, пошла в сарай.

– Мне наплевать, кто принесет лампу. Давай поживее и исправь проклятый генератор. Да пошли сюда сестру. Нечего девушке шляться по ночам.

Выйдя в сгущавшуюся вечернюю тьму, Дэви постарался поверить в то, что они действительно убегут от всех этих знакомых запахов, звуков и ветерков. Пройдет время, и дядя Джордж поймет, что хоть они и удрали от него, а всё-таки были неплохими ребятами. Дэви на секунду даже стало жаль дядю, но он тут же вспомнил, что Марго сидит одна на дороге, в заплатанном «фордике», и ждет их.

До шоссе оставалось ярдов пятьдесят, когда Дэви увидел впереди движущийся свет фонаря. Он остановился и тронул Кена за руку. Мальчики, согнувшись, юркнули в кусты, потом побежали в сторону. Сердце Дэви билось где-то в горле. Он смертельно боялся, что их поймают.

– Он ищет Марго, – прошептал Кен. – А всё ты. Надо было тебе говорить, что она в сарае!

От страха Дэви разозлился.

– А ты чего же молчал? Взял бы да придумал что-нибудь получше.

– Чего ради, ведь ты последнее время стал командовать всем, мистер Подтяни-штаны! Когда он войдет в сарай – бежим!

Издали слабо донесся сердитый голос дяди. Кен толкнул локтем Дэви, и они помчались по равнине, но вдруг неподалеку снова мелькнул фонарь дяди Джорджа. Мальчики бросились на землю, не сводя глаз с раскачивающегося фонаря. Оба лежали неподвижно, сдерживая дыхание.

– Пошли в обход, по берегу ручья, – шепнул Кен. – Пока он дойдет до сарая, мы добежим к Марго.

Они поползли вдоль тропинки, подымавшейся на холм, добрались до вершины и бегом спустились с другой стороны к болоту, окруженному лиственницами. Здесь стояла черная, непроглядная ночь. Какой-то зверек прянул в сторону и поскакал в кусты. Ужас его передался мальчикам. Дэви остановился и поглядел вокруг, но Кен бежал дальше.

Вслепую Дэви бросился за ним, напрягая зрение в темноте и заслоняя руками лицо от хлещущих веток. Штаны съехали, пришлось подтягивать их на ходу. Споткнувшись о камень, он потерял равновесие и полетел куда-то вниз. Ещё момент – и он очутился в воде. Всплеск отдался в его ушах грохотом; по глубине сомкнувшейся над ним темной воды он догадался, что попал в омут неподалеку от мельничного лотка.

Дэви придержал дыхание, стараясь выплыть на поверхность, но уперся макушкой во что-то твердое, и тело его медленно закружилось в водовороте. Он задерживал дыхание, и, казалось, вся его сила сосредоточилась между глаз, в переносице, а грудь готова была разорваться. Он попытался выплыть из-под нависшего над ним выступа скалы, но вода не пускала его.

И тут, словно до его сознания внезапно дошли сказанные кем-то слова, он понял, что через несколько секунд умрет.

Где-то, в крошечной клеточке мозга, которая начала жить прежде его первого вздоха при появлении на свет и которая умрет в нем последней, он уже оплакивал свою гибель.

В следующую секунду он, с алчностью изголодавшегося, вдыхал упоительный мягкий воздух – Кен вытащил Дэви и держал его голову над водой. Дэви понял, что спасен, и его глаза, затуманенные от слез и воды, с обожанием устремились на брата.

– Жив? – шепотом спросил Кен.

Дэви успел только поблагодарить его мокрыми глазами – его вырвало водой прямо в лицо Кену. И видя, как тот стоически выдержал это, Дэви почувствовал, что любит его ещё сильнее. «Старший брат всегда остается старшим», – исступленно твердил он про себя, и Кен доказал это, спасши жизнь младшему братишке. Дэви поклялся посвятить всю свою жизнь тому, чтобы отблагодарить Кена и искупить бунт против него, казавшийся ему сейчас тяжким грехом.

И теперь, несколько лет спустя, Дэви постарался упрятать это воспоминание в самый дальний закоулок памяти, холодно сказав себе, что в те дни произошло только одно: он усвоил основную заповедь технической религии, то есть поверил, что механизмы делают именно то, для чего они придуманы. И это не имело ничего общего с несправедливым утверждением Уоллиса, будто Кен – всего лишь тень Дэви. Нет, Кен – старший брат и всё, что под этим подразумевается. Всегда был старшим и всегда будет.

Погрузившись в задумчивость, Дэви неосторожно опустил второй бачок на цементный пол; раздался резкий скрежет. Уоллис раздраженно обернулся, готовый взорваться, готовый бросить в смутно маячившее перед ним испуганное лицо все самые обидные, самые жестокие слова – все, кроме тех, которые выражали бы его искреннюю любовь. Вдруг он остановился, заморгал, глаза его сразу прояснились, отчего он стал казаться гораздо моложе. Углубленный в свое дело инженер, составлявший часть его существа, закончил расчеты, пришел к какому-то решению и сбросил с себя сварливую придирчивость. Он заговорил совершенно иным тоном, задумчиво и деловито:

– Сегодня я успею собрать камеру сгорания. Значит, завтра мне понадобится перекись.

Дэви застыл на месте, не сводя глаз со старика. Потом с чувством огромного облегчения опустил руки. Эти внезапные переходы от мути к ясности свершались, как в страшном сне, когда на лице палача вдруг появляется улыбка, означающая, что приговор отменен.

– Но я ведь только что сказал, – произнес Дэви, – завтра у нас выпускной экзамен.

Уоллис с трудом припомнил это, и лицо его осветилось гордостью.

– Подойди поближе, сынок, а то мне тебя не видно. Ты стоишь в тени. Вот так, теперь хорошо. Значит, завтра у тебя большой день? Отлично. Но я всё думаю, не разумнее ли было бы взять себе дело помельче, не такое грандиозное, как тот проект, о котором вы толкуете, – только для разбега, понимаешь?

Дэви замотал головой.

– Мы не можем. Нам ничто другое даже на ум не идет. Каждый месяц мы переживаем черт-те что, пока не просмотрим «Вестник патентов» и не убедимся, что нас пока никто не обскакал.

– Быть первым – далеко не самое главное, – сказал Уоллис. – Гораздо важнее быть лучшим. Ты и сам это знаешь.

– Но деньги получает тот, кто окажется первым.

– Брось, на деньги тебе совершенно наплевать, – сказал Уоллис. – Откуда ты взял, что они тебя интересуют?

Дэви метнул на него быстрый взгляд.

– Почему вы так думаете?

– Можешь ничего не объяснять. Я сам скажу. Ты работаешь потому, что тебя заставляет работать какая-то внутренняя тяга. Даже если б изобретение не принесло тебе ни гроша, ты всё равно продолжал бы работать. Откуда я знаю? Сужу по тому, о чём ты думаешь. То же самое происходит и с Кеном, только Кен всерьез думает, будто работает из-за денег. Но и получив деньги, он никогда не будет удовлетворен. Вот так-то.

Уоллис покачал головой. Он и впрямь был слишком стар, слишком опытен, чтобы долго тревожиться о чём-либо.

– Впрочем, если вы непременно желаете прошибить головой каменную стену, так лучше уж начать, покуда мы молоды… Кстати, когда я получу перекись?

– Сегодня же, – сказал Дави. На свете не было ничего такого, чего бы он не сделал для этого Уоллиса. – Я выкрою время.

Уоллис приподнял голову, словно до него издали донесся повторный зов, к которому он до сих пор не прислушивался. – Постой, я чуть не забыл, сегодня днем приезжает эта девушка, моя внучка Виктория, ну, знаешь, которая мне пишет письма. Не привезешь ли ты заодно и её? Поезд приходит в три десять.

– К тому времени вернется Кен. Кто-нибудь из нас её встретит.

– А я не хочу, чтобы её встречал Кен. Поезжай ты. Кен, чего доброго, ещё вскружит ей голову, а я хочу, чтобы она добралась сюда целой и невредимой. Как она станет жить потом – её дело, но хоть поначалу пусть всё будет благополучно.

Дэви улыбнулся.

– Хорошо, я поеду.

Уоллис опять углубился в работу. В сердце Дэви промелькнул страх, что вот сейчас ясность мысли у старика исчезнет так же внезапно, как она появилась, но голос Уоллиса звучал по-прежнему уверенно и твердо.

– Ладно, Дэви, – бросил он через плечо. – Спасибо, Теперь проваливай. Нам обоим некогда.

Дэви вышел наружу, под лучи утреннего солнца. Когда у старика бывали такие просветы, Дэви всегда чувствовал, что ему улыбается истинное величие в самом высоком смысле этого слона. Глаза его потемнели от гордости, словно два несложных поручения, которые дал ему Уоллис, были двумя почетными орденами. И хотя полчаса назад у него не нашлось времени заработать несколько долларов на ремонте машины Дугласа Волрата, сейчас у него оказалось сколько угодно времени, чтобы побежать в университет и получить химикалии для старика.

Он был так счастлив, что ему даже в голову не пришло, что «получить» – чересчур мягкое выражение для его методов добывания нужных материалов. Дэви удивился бы и обиделся, если б кто-нибудь сказал ему об этом.

Дэви шагал по Университетскому холму, мимо красного административного здания, увенчанного башенкой. Огромная кирпичная крепость высилась над квадратной зеленой лужайкой в четверть мили длиной, которая спускалась по склону холма к Стейт-стрит. Широкая, обсаженная деревьями улица вела к находившемуся на расстоянии миля отсюда зданию, где помещались правительственные учреждения штата. Таким образом, выпускникам надо было лишь спуститься с Университетского холма, чтобы предложить свои услуги щедрому правительству, даровавшему им право на бесплатное образование. Насколько оно было бесплатное – остается только гадать. Право это было установлено законодательными властями в 1872 году после громкого скандала, вызванного продажей лесных угодий на севере штата, которые лесопромышленные компании приобрели за бесценок. Однако, несмотря на это, члены законодательных органов к концу избирательного срока стали куда богаче, чем до его начала. Но всё это не мешало университету развиваться своим путем и жить своей особой жизнью.

Дэви торопливо шел к химическому складу, минуя коридоры, доски объявлений, лаборатории и аудитории, знакомые, как родной дом, и так же пропитанные воспоминаниями. Пять лет, с пятнадцатилетнего возраста, он бегал вверх и вниз по этим лестницам.

До июня прошлого года курс был рассчитан на четыре года, потом прибавили пятый год, дополнительный – для желающих. Записалось только двое студентов – Кен и Дэви; они посвятили себя изучению катодных лучей. В университете, где самым солидным факультетом считался инженерный, а инженеры-старшекурсники являлись единственными людьми, которым разрешалось носить бороду – которые обязаны были носить бороду, – стать студентом пятого курса означало подняться на одну ступень выше богов.

Сознавая свое привилегированное положение и принимая его как должное, Дэви обратился к сидевшему у окошка выдачи студенту, который исполнял должность кладовщика:

– Чарли, дай мне галлон перекиси водорода. Не обязательно патентованной.

– Побойся бога, Дэви, ацетон ещё куда ни шло, но с перекисью у нас туго.

– Да, но мне нужно.

– Зачем?

– Палец порезал, вот зачем.

Кладовщик заколебался, потом заглянул в прейскурант.

– Знаешь, сколько тебе это будет стоить?

– Четверть доллара.

– Нет, половину.

– Четверть.

– Ну ладно, пропади ты пропадом! – Кладовщик вручил ему металлический баллончик, спрятал монету в карман и аккуратно записал в книге выдачи, под рубрикой «утруска и утечка», «1 гал. Н2O2 – пролит». Затем оба юноши, следуя обычаю, пробормотали «вырубка леса» – пароль, которым заканчивалась всякая сделка за счет государства.

Дэви было четырнадцать лет, когда он узнал, что может поступить в университет. Библиотекарю технической библиотеки надоело прогонять двух юных костлявых оборванцев, которые вечно околачивались в читальне. Мальчишки, правда, не шумели, а белобрысый, тот, у которого волосы походили на швабру, довольствовался учебниками и справочниками. Другой же, чернявый, который вечно подтягивал чересчур широкие сползавшие штаны, требовал книги с особых полок. Однажды библиотекарь остался с чернявым мальчуганом наедине.

– Слушай, сынок, ты уж лучше подожди, пока станешь студентом.

Дэви сидел, не шевелясь. Затем, убедившись, что ему ничего не грозит, медленно сказал.

– Я никогда не смогу поступить в университет. Я ведь не хожу в школу.

Библиотекарь не желал сдаваться.

– По университетским правилам это не обязательно. Нужно только выдержать вступительный экзамен.

Дэви взглянул на лежавший перед ним учебник физики.

– А можно мне брать эти книги, чтоб готовиться к экзамену?

– Каждый, кто записывается на экзамен, получает временный абонемент в библиотеке. Ну, проваливай, сынок, мне некогда.

– Кто выдает эти абонементы?

– Я выдаю, – сказал библиотекарь.

– Ладно. Дайте мне абонемент.

– Да ведь ты же не учился в школе?

– Вы сказали, это не обязательно.

– Конечно, не обязательно, но латынь ты знаешь?

– Можете не сомневаться, – сказал Дэви. – ещё как?

– И, должно быть, говоришь на алгебраическом языке?

– А как же, – ответил Дэви, глядя ему прямо в глаза с полным презрением к расставленной ловушке. – Говорю.

Для Дэви заявление о желании поступить в университет было только средством получить доступ к книгам, но когда он, вернувшись в гараж, рассказал об этом Марго, та поставила на пол недочищенный карбюратор, сбросила замасленный комбинезон, надела свое единственное приличное платье и, велев Дэви следовать за ней, отправилась в библиотеку. Марго в это время было девятнадцать лет. Она обратилась к библиотекарю с просьбой объяснить, что нужно для того, чтобы её младших братьев допустили к вступительным экзаменам. Дэви стоял рядом, поглядывал на сестру с высоты своего роста и благоговейно изумлялся её храбрости: он знал, что она не понимает и половины того, о чём толковал библиотекарь.

Кен сказал, что она сошла с ума; они с Дэви скоро изобретут что-нибудь такое, что принесет им уйму денег. Но Марго категорически заявила, что не для того она отдала им свою жизнь, чтобы из них вышли простые механики. Они должны поступить в колледж и стать выдающимися людьми.

Марго тянула их полтора года. Она сидела вместе с ними над учебниками и не позволяла отвлекаться. Мальчики жили в чудовищном напряжении и почти всё время были голодны. В июне они выдержали все экзамены, кроме латыни. Марго решила, что не стоит и пытаться сдать этот экзамен, и мальчиков приняли условно на год. К концу этого первого года оба оказались среди лучших студентов курса.

В тот же год Марго перестала работать в гараже. Шел первый послевоенный год; для тех, кто искал работу, времена были трудные. Зима выдалась суровая, в стране бастовали шахтеры, и Марго в поисках места всюду наталкивалась на равнодушные, застывшие лица. Когда в воздухе повеяло влажной оттепелью, Марго наконец устроилась на службу в конторе местного филиала нью-йоркского универсального магазина.

Из-за работы в гараже мальчики почти не имели возможности ходить на лекции одновременно, но если почему-либо требовалось присутствие обоих, они всегда держались вместе. Когда они спускались со ступенек здания инженерного факультета, Кен неизменно шел впереди – он сбегал вниз с непринужденной грацией танцовщика. Его штаны, слишком широкие в шагу, хлопали по ногам, как бы приплясывая сами по себе. Он ходил с непокрытой головой, его длинные светлые волосы, разделенные прямым пробором, были гладко зачесаны назад. Он носил белые рубашки с галстуком-бабочкой и шерстяную клетчатую куртку с расстегнутым воротом, туго заправленную в брюки, чтобы она не топорщилась пузырем на спине. Дэви, шагавший позади, казался намного выше брата, хотя разница в их росте равнялась всего трём дюймам. Кен был стройным, а Дэви – просто тощим. Дэви сбегал по ступенькам вприпрыжку, немного неуклюже. Он всегда смотрел себе под ноги, словно боясь споткнуться.

У Кена было худощавое, тонко очерченное лицо, серые большие, глубоко посаженные глаза, нос с маленькой горбинкой, с заострённым кончиком и треугольно вырезанными ноздрями. Губы у него были тонкие, прямые и длинные, внезапная улыбка поражала неожиданным обаянием. В первый год у Кена часто екало сердце – он боялся, что вот-вот кто-то хлопнет его по плечу и скажет: «Эй, малец, ты чего здесь околачиваешься, проваливай!» Но потом он и Дэви стали лучшими студентами курса и были обязаны этим только самим себе. Им почти простили то, что они попали в университет фуксом, а те, для кого это ещё имело значение, могли убираться ко всем чертям. Если б на лице Кена не было написано откровенное довольство окружающим, он мог бы показаться заносчивым. Но его постоянная еле сдерживаемая улыбка, быстрые повороты высоко поднятой головы создавали впечатление, будто он готов раскрыть объятия всему миру.

Все черты Кена в преувеличенной форме повторялись в лице Дэви, смуглом, угловатом, с резкими впадинами и выступами. Голубые глаза Дэви были чуть приподняты к вискам, как у фавна, цвет и форма их ещё больше подчеркивались глубокими темными впадинами. У него, как и у Марго, были длинные, красиво изогнутые губы. Волосы, почти черные, вьющиеся, Дэви стриг так коротко, что они казались плотно прилегающим волнистым шлемом.

В университете, где существует совместное обучение, где студенты, по укоренившейся традиции, пренебрегают студентками и предпочитают приглашать на балы и вечеринки посторонних девушек, где считается необходимым пить как можно больше крепких смесей или, по крайней мере, делать вид, что пьешь, где принято хвастаться похождениями с доступными девицами, часто упоминая о «переходе всяких границ», хотя на деле всё сводилось к нескольким поцелуям и робкому ощупыванию, – Кен нарушал все правила и от этого чувствовал себя только счастливее. Дэви их не нарушал, потому что для него никаких правил не существовало.

Он дорожил лишь тем, что имело для него смысл. Он испытующе глядел на окружавший его мир и составлял обо всем собственные суждения, которые, однако, никогда не высказывал, если они расходились с мнением Кена. И никто – а в первую очередь сам Дэви – не понимал, что в нем развивалась особая внутренняя дисциплина, которая могла перерасти в хладнокровную жестокость.

В университетские годы братья общались только со своими однокурсницами, которые были ничуть не менее хорошенькими, чем посторонние девушки, и, по сути дела, являлись посторонними девушками для студентов университетов в Мэдисоне, Энн-Арборе и прочих местах. Кен выпивал только ради компании. И в то время как другие члены студенческого братства, слывшие бабниками, поднимали шум из-за каждой мимолетней связи, Кен помалкивал, хотя у него был роман почти с каждой девушкой, которую он приглашал провести вместе вечер. Если ему приходилось уверять девушку, что он любит её одну навеки, то в тот момент это не было ложью. Он знал слишком много, чтобы разделять распространенное мнение о том, что если бросить девушку, то она пойдет по рукам и окончательно свихнется с пути. У него просто проходила влюбленность, а это может случиться со всяким.

Он был ласковым, добродушно насмешливым любовником, внимательным и деликатным. Он никогда не позволял себе даже намека на свои победы и глубоко обижался, если намекали другие. Он поверял свои сердечные тайны только Дэви, на которого мог положиться, но Дэви никогда не рассказывал о своих романах Кену. Ни одна душа, кроме возлюбленных Дэви, не знала, что происходит, когда он не бывает дома. Однако девушки Дэви, обычно более серьезные и приверженные к науке, чем подружки Кена, были безмятежно довольны этими отношениями.

Дэви выбирал подруг по-своему. Сначала он замечал девушку издали, потом приглядывался к её улыбке, к её движениям. Его лицо становилось задумчиво нежным. Он никогда не расспрашивал о ней других, ибо предпочитал сам выяснить то, что ему хотелось знать, а не слушать чужие мнения. Он любил делать первый шаг сам, поэтому даже не замечал других девушек, которые хотели бы привлечь его внимание. Он видел только то, что искал, и часто расплачивался за роковую слепоту, свойственную самонадеянным людям.

День братьев был тщательно, до одной минуты, распределен между гаражом, занятиями и изредка, по вечерам, свиданьями с девушками; у них не было времени участвовать в обычных, студенческих сборищах. Однако даже самые усердные занятия в библиотеке они иногда прерывали, чтобы выкурить папироску на лестнице, где всегда толпились будущие инженеры, обсуждая внешность проходивших мимо девушек, шансы на выигрыш той или иной команды или, чаще всего, то, сколько они будут зарабатывать лет через пять после окончания университета. Тут будущие инженеры становились сосредоточенно серьезными, а средняя цифра равнялась семи тысячам в год. В 1924 году никто в этом не сомневался.

– Ну, а ты, Кен, что скажешь?

Кен улыбался:

– Мы с Дэви ещё не подсчитывали.

– Рассказывай!

– Серьезно. Мы кое-что задумали, но дело это совсем новое. Впрочем, вот что я вам скажу: сколько бы мы ни зарабатывали через два года или даже через восемь лет, но через десять лет мы с Дэви должны иметь по миллиону каждый. Верно, Дэви?

– Пожалуй, двенадцать лет будет точнее, – осторожно говорил Дэви.

Летом, когда занятия в университете кончались, Кен и Дэви по целым дням ремонтировали передачи, накачивали камеры и заправляли машины, но с наступлением сумерек, если их не одолевала усталость, они мылись, брились, надевали чистые рубашки и шли подышать воздухом в Пейдж-парк. Это был большой квадратный парк на берегу озера; на центральной его лужайке между двумя памятниками героям войны находилась круглая раковина для оркестра, всегда освещенная по пятницам. Музыканты уикершемского городского оркестра были одеты в черные военные мундиры с высокими воротниками и длинными фалдами и белые парусиновые брюки, которые хранили изгиб согнутых колен, даже когда музыканты вставали кланяться. Оркестр играл «Роскошь и нищету», «Сказки Венского леса» и несколько маршей, вроде «Ура командиру». В последнее время к этому репертуару специально для молодежи было добавлено несколько фокстротов, но все они игрались в таком жестком и быстром маршевом ритме на две четверти, что некоторые шутники под гогот публики отбивали лихой чарльстон, а потом притворялись, будто валятся с ног от изнеможения.

Летние вечера всегда начинались одинаково – братья съедали мороженое, потом стояли, прислонясь к зубчатой решетке, отгораживающей аллею. Немного погодя Дэви погружался в увлекательную беседу с каким-нибудь юношей, тоже без пиджака, в рубашке с расстегнутым воротом. Юноша пускался в описание капризных свойств некоей бензопомпы, а Дэви слушал и кивал, отвечая краткими скупыми жестами. Кен устремлялся следом за каким-нибудь светлым платьицем, а потом, вероятно, сидел с девушкой на скамье близ озера, в темном конце парка. Беседа о бензопомпе плюс обсуждение мотора «Стирнс-Найт» длились больше часа, после чего собеседник Дэви восклицал:

– Слушай, чего мы здесь торчим? Ты видишь что-нибудь интересное на горизонте?

Если в это время мимо не проходили девушки, так четко шагая в ногу, что их туго обтянутые прямыми платьями бедра вызывающе покачивались в такт, то собеседник принимался рассказывать про другие моторы, о которых ему довелось слышать, а затем, часов около одиннадцати, когда кончалась музыка, предлагал Дэви идти по домам.

– Я подожду Кена, – отвечал Дэви.

После ухода оркестрантов парк затихал. Почти все скамейки пустовали. Цепочки фонарей вдоль главной аллеи медленно тускнели, как на опустевшей сцене, с лужаек подымался влажный запах земли. Налетавший порой ветерок приносил с собой, как редкий и дорогой аромат, обрывки приглушенной музыки из загородного клуба, оттуда, где девушки, которых никогда не увидишь днем, наверное, изумительно прекрасные, а мужчины в черных смокингах и белых фланелевых брюках все как один элегантны, богаты и красивы.

Здесь, в затихшем парке, на пустой скамейке хорошо мечталось. И если знаешь наверняка, что самая чудесная твоя мечта непременно исполнится, что это только вопрос времени, то не так уж трудно набраться терпения.

Наконец появлялись посоловевшие, смущенные Кен и его девушка. Они шли медленно, и Кен говорил брату:

– Я провожу её домой, малыш. Пойдешь с нами?

– Нет, – отвечал Дэви. – Встретимся дома.

Когда Кен приходил домой, Дэви уже лежал на своей койке в комнатке позади гаража.

– Славная девочка, – говорил Кен. – А ты как провел время?

– Замечательно. – На лицо Дэви, обращенное к потолку, падала густая тень. – Просто замечательно.

Когда Дэви одиноко сидел на скамейке в парке, одурманенный далекой музыкой, или вытягивался в бессонной темноте на своей койке, глядя в потолок, он не только мечтал о самом хорошем, что может случиться в жизни, но и задумывался о смысле и причинах явлений. Он неторопливо обдумывал возникшую в уме догадку, словно перебрасывая с руки на руку рыхлый ком, то и дело останавливаясь, чтобы стереть шероховатость ошибки, пока идея не распадалась на куски в его пальцах или, наоборот, не приобретала твердый блеск смысла. В этом случае он мог преспокойно отшвырнуть её в сторону, однако большей частью припрятывал где-то в уголке мозга, чтобы потом поделиться ею с Кеном.

Однажды ночью, в начале занятий на четвертом курсе, когда оба уже улеглись спать, Дэви вдруг сказал:

– Мы должны записаться на пятый курс, Кен.

– Что? – сонно спросил Кен в темноте, одинаково недовольный и тем, что ему не дают спать, и предложением Дэви. – Чего ради? Ведь никто не записывается.

Дэви не пошевелился. Он выжидал, пока умолкнет Кен.

– Мы с тобой до сих пор толковали только об одном этом изобретении, будто ни до него, ни после него ничего не было и не будет. Но мы должны проложить дорогу и другим изобретениям.

– Ну что ж, конечно. Но при чём тут пятый курс? А, черт, – сердито сказал Кен, поворачиваясь на кровати. – Мне надоело нуждаться! Я не желаю всю жизнь работать как ломовая лошадь. Хочу быть богатым. – Окончательно стряхнув с себя сон, Кен закурил папиросу, но ни чирканье, ни вспышка спички не заставили Дэви повернуть голову.

Кен явно не понимал его. Деньги интересовали Дэви меньше всего, но он не позволял себе разочаровываться в старшем брате. Он с восторгом думал о преемственности человеческой изобретательности: о том, что человек может зажечь огонек в уме другого, так что, оглядываясь назад, можно увидеть цепь огней, уходящих в тьму прошлого. Эта мысль привела к сознанию, что маленькая искорка, мерцающая в них обоих, может, в свою очередь, зажечь яркое пламя в будущем. Ответ Кена поразил Дэви, и он решил изложить всё как можно яснее и прозаичнее.

– Дело вот в чём: когда люди говорят о радио, они представляют себе громкоговоритель на одном конце и микрофон на другом. Это чересчур упрощенный взгляд. Но, предположим, ты смотришь на это главным образом с точки зрения того, что происходит в электронной лампе. Знаешь, что тогда получится? – В темноте он поглядел в сторону брата. – Получится нечто похожее на часть человеческого мозга с нервами и клетками.

– Это же всего-навсего радиоустановка, – возразил Кен. Дэви понимал – брату не хотелось, чтобы его вытаскивали из мира, где новые перспективы можно высматривать из освещенных окон. За пределами этого мира лежит другой» где срываются покровы с идей и устоявшихся понятий, где беспощадно обнажается их скрытое уродство, то есть лежащая в их основе фальшь, но в этом другом мире царят мрак и одиночество. – Зачем ты всё так осложняешь, Дэви?

Но Дэви лежал неподвижно, думая о чём-то своем. Потом медленно произнес:

– Ничего тут нет сложного, если поразмыслить. До появления радио все изобретения, за исключением некоторых в области электричества, ставили себе целью заменить живые мускулы и выполнить их работу с гораздо большей мощностью. Когда-нибудь люди оглянутся назад и скажут, что радио явилось первым шагом вперёд от машин и животной силы. А если так, то мы делаем второй крупный шаг, потому что наши электронные схемы повторяют деятельность ещё одного участка центральной нервной системы.

Кен молчал. Дэви знал, что встревожил его.

– Я вот что хочу сказать, – продолжал Дэви немного погодя. – Рано или поздно, хотим мы этого или нет, но нам придется работать над подобным повторением деятельности то одного, то другого участка нервной системы, пока, наконец, мы не найдем такие электронные схемы, которые смогут запоминать и даже заучивать, но быстрее, чем человеческий мозг. Вот к чему должна привести электронная лампа. И если не мы, то кто-нибудь другой добьется этого.

– Ну и пусть. А мы будем думать о своей маленькой лампочке.

– Но наша маленькая лампочка обязана стать больше. Если применение электричества изменило весь мир меньше чем за столетие, несмотря на все войны и революции, то что же принесет нам развитие электроники? Вот почему я и говорю, давай поучимся ещё год, давай узнаем всё, что можно, в этой области, прежде чем примемся переворачивать мир вверх тормашками.

Кен долго попыхивал сигаретой; тусклый огонек освещал его лицо, тонкое и задумчивое.

– Дэви, – сказал он наконец. – Я хочу заключить с тобой договор. Сейчас меня интересует только то, что мы с тобой задумали. Это может принести нам немного денег, а займет не больше, чем год-два. Ты хочешь, чтобы мы, прежде чем начать, проучились бы год на пятом курсе? Ладно. Только вот мое условие: я буду поддерживать твои планы на далекое будущее, если ты доведешь до конца работу над тем, что мы задумали. И, пожалуйста, не соглашайся сразу. Это слишком важный вопрос.

– Конечно, я соглашусь сразу, – сказал Дэви. Он во второй раз повернул голову в сторону брата, но голос его уже не был задумчивым. В нем слышалось что-то похожее на предупреждение. – А что если маленький план разобьется о большой?

Кен потушил окурок в консервной банке, служившей пепельницей. И сказал почти резко:

– Вот тогда и решим, как быть. – Он повернулся спиной к Дэви и плотно подоткнул под себя одеяло. – Спокойной ночи, малыш.

– Спокойной ночи, – отозвался Дэви, уставясь в потолок. Он знал, что впереди их ожидает много бед. Но ведь Кен, старший брат, верил, что всё будет благополучно, и в конце концов Дэви тоже поверил в это.

Так, четырехгодичная подготовка к победе продлилась ещё на год. Но прошел и этот срок; ещё один день – и пятый год будет закончен.

Пережитые лишения, жертвы и победы представлялись Дэви чем-то вроде лестницы, вроде этих мраморных ступенек здания инженерного факультета, с которых он сейчас сбегал, неся химикалии для Нортона Уоллиса.

Однако пребывание в стенах университета не прошло для него бесследно.

Фундаментом для этого безобразного здания послужили взяточничество и подкуп. С тех пор подобные нравы укоренились в нем и почти неуловимо проявлялись то здесь, то там, так что студенты, давая друг другу взятки и расхищая общественную собственность, даже не подозревали, что совершают преступление. Они скрепляли свои сделки словами «вырубка леса», забыв их первоначальное значение, но бессознательно руководствуясь им в своих поступках. Однако наряду с этим студенты исповедовали некий идеализм, воплощенный в книгах, в картинах, украшавших стены аудиторий, – это была высокая традиция их ремесла: студенты гордились тем, что готовятся стать инженерами, творцами и хранителями материального мира.

Главными героями молодежи, наполнявшей это здание, были Фултон, Уитни и Эдисон, развивавшие американскую традицию изобретения практически полезных вещей. Но в то же время молодежь издали восхищалась трудами таких служителей чистой науки, как Ньютон, Фарадей и Эйнштейн. Интеллектуальный уровень людей, самых близких Дэви по духу, был не ниже уровня учёных, посвятивших себя отвлеченной науке, – разница заключалась лишь в темпераментах. Уоллис всегда говорил, что настоящим учёным владеет одно стремление – узнать нечто практически полезное, о чём до сих пор ещё никому не было известно; а Дэви считал, что инженером-творцом движет желание создать нечто полезное, чего не существовало прежде.

Дэви, принимая материальное вознаграждение за труд учёного и инженера как нечто естественное, в душе знал, что нельзя измерить звонкой монетой преимущества, которые дает приручение пара, используемого в качестве первичного двигателя, или цену победы над вечной ночью, завоеванной при помощи маленького портативного солнца – лампы накаливания. Здесь, в этом здании, он научился по-хозяйски глядеть на мир, ибо здесь он воспринял одну из величайших традиций мира.

Традиция повелевала быть передовым, быть новатором, делать природу менее враждебной человеку, создавать и развивать изобретения, которые меняют если не людей, то повседневную жизнь. И если любое изобретение может послужить средством дальнейшего развращения человеческого общества, получившего его в дар, то это лишь доказывает, что такое общество порочно по своей сути, ибо дары эти всегда несут в себе семена свободы, – и это всё, что может предложить миру инженер.

Дэви жадно поглощал научные книги, но его знакомство с художественной литературой ограничивалось лишь отрывками, обязательными для университетского курса, и в этих отрывках он нашел только одного близкого его сердцу героя – Прометея, добывателя огня. Прометеем для Дэви был Нортон Уоллис, как и каждый человек, чья деятельности вызывала в нем восхищение. Уже в двадцать лет Дэви чувствовал, что такая же судьба предназначена и ему самому. Но в двадцать лет кажется, что одинокая голая скала и хищные орлы ещё неизмеримо далеко впереди.

И сейчас, выходя из факультетского здания, куда он чуть ли не в последний раз пришел в качестве студента, Дэви являлся воплощением всех традиций своего времени и своего университета, как самых лучших, так и дурных. Ни одну из них Дэви не подвергал сомнению. И много лет ещё пройдет, прежде чем он в трагической растерянности оглянется наконец на избранный им путь, пытаясь решить, если ещё не поздно, в чём заключается та конечная цель, которую он искал за горизонтом.

Но сейчас он думал только о том, что выполнил первое из двух обещаний, данных Нортону Уоллису. Второе – и самое важное – ещё предстояло исполнить, но Дэви так и не пришло в голову, что он забыл спросить Уоллиса, как выглядит его внучка или как она может быть одета. Он не сомневался, что узнает её на вокзале с первого взгляда, даже среди тысячи других девушек, одетых так же, как она. Уже давно, с тех пор, как Дэви стало известно, что к Уоллису приедет внучка, он, сам не зная почему, носил в своем сердце её образ. Однако логическое Мышление было свойственно Дэви в гораздо большей мере, чем он думал, и где-то в его подсознании, за дымкой фантазии, жила мысль, что если Нортон Уоллис – его король, то эта девушка по имени Виктория должна быть принцессой. Поэтому он и отвел ей особое место среди прочих девушек; она казалась ему той единственной, чья улыбка, чья пылкая заинтересованность в нем превратит в действительность смутную мечту, в которую он всегда был влюблен. Дэви был уверен, что узнает её по этим признакам и ещё по одному, тоже чрезвычайно важному: было совершенно необходимо, чтобы она оказалась не похожей на всех тех девушек, которых когда-либо любил Кен.

Глава вторая

В десять лет Вики Уоллис, хрупкая, похожая на эльфа девочка, больше всех других своих шапочек любила шерстяной берет из клетчатой шотландки цветов древнего клана Синклеров. Девичья фамилия её матери была Синклер, и Вики часто приходилось слышать полушутливые уверения в том, что Синклеры принадлежат к роду графа Оркнейского и Кейтнесского, некоего шотландца, «что бился вместе с Уоллесом». Уоллес – это почти то же самое, что Уоллис. И Вики считала перстом судьбы то, что её отец, очевидно потомок короля, женился на девушке из рода одного из своих знатнейших вельмож.

Когда эта мысль впервые пришла ей в голову, девочка была совершенно ошеломлена. Влетев в дом с улицы, окутанной ноябрьскими сумерками, Вики сдвинула кусачий шерстяной берет на затылок и застыла, широко раскрыв темные глаза: а что если она и в самом деле наследница королей? Но тайну эту она крепко держала про себя, потому что мальчишки, с которыми она играла на улице, не были склонны к романтическим гипотезам. Вики сидела с ними на обочине тротуара, прилаживая коньки к высоким зашнурованным ботинкам, а потом, до конца морозного, пахнущего дымом дня, шумно носилась по Парамус-авеню, кричала, спорила, хохотала, пока холодный голубой воздух не начинал синеть и её не звали домой. Но ей всё время казалось, что под плотно застегнутым пальтишком на ней шотландская юбочка, какую носят горцы, плед, кожаный ремень и кольчуга – гроза саксов.

Мать одевала её в изящные платьица с оборками и широкими кружевными воротниками и в длинные белые бумажные чулки, но когда Вики посылали с каким-нибудь поручением, она бежала четко и стремительно, как настоящий мальчишка. Во всем квартале Парамус-авеню, насчитывающем сотню домов, у Вики не было ни одной сверстницы.

У неё было тонкое, овальное, легко вспыхивающее личико. Когда в квартале появлялся новый мальчик, Вики затихала, а её темные глаза смотрели выжидательно, словно она готовилась встретить неожиданную дерзость или обидную насмешку. Ибо, если её друзья, по всей видимости, забывали, что Вики – девочка, сама она всегда помнила об этом и знала, что нового пришельца не проведешь.

Будучи в некотором смысле иноземкой в чужой стране, Вики очень привязалась к своим приятелям, хотя ей пришлось смириться в душе с неизбежным вероломством мальчишек; так девочка приобрела преждевременный жизненный опыт и рано познала предательство ветреных полудрузей.

Вики исполнилось десять лет. И для неё это явилось лишь ещё одной годовщиной существования незыблемого мира на Парамус-авеню. Для её отца, однако, этот день был концом целой эпохи. Отец Вики каждое утро уходил из дому в котелке, с чемоданчиком в руках; это был стройный, рыжеватый, голубоглазый человек среднего роста, с неизменно вежливыми манерами; впрочем, никто не решился бы подтолкнуть его локтем или заговорить с ним повышенным тоном, ибо в таких случаях глаза его мгновенно становились ледяными, выдавая скрытую в этом человеке немую жестокость.

Как сын Нортона Уоллиса, он был обречен расти без отца. В день рождения Питера Уоллиса, когда ему исполнилось одиннадцать лет, мать его, забрав обоих детей, уехала от мужа к брату в Кливленд. Четыре года спустя, в 1890 году, Питер Уоллис покинул Кливленд и поступил во флот Соединенных Штатов. Ему говорили, что это почетная служба, так как Соединенные Штаты занимают всего лишь седьмое место среди морских держав – после Великобритании, Франции, Германии, России, Италии и Испании. Он служил на одном из последних кораблей типа «монитор», а потом – на одном из первых миноносцев.

Питер Уоллис был умным, способным, сдержанным юношей, в нем чувствовалось хорошее воспитание. И когда в Триесте он напился сильнее других моряков, отпущенных на берег, и, не вернувшись вовремя на корабль, фактически подлежал суду за дезертирство, его охватила паника. Питер Уоллис так перетрусил, что вместо того, чтобы вернуться на корабль, воспользовался советом и кошельком одного благожелательного турецкого джентльмена и махнул в Стамбул, где принял фамилию Гордон и, получив турецкий чин, соответствующий лейтенанту, поступил на новый, только что построенный в Германии миноносец. Два года спустя ему предложили снять мундир и отправили в Грецию с паспортом на имя американского дельца Лейна. После трех лет успешной деятельности его разоблачила полиция Эпира и дала ему понять, что если он желает и впредь продолжать свою деятельность – не только данную, но и вообще любую, – он должен передавать ей некоторые сведения, не посвящая, разумеется, в эту маленькую тайну своих прежних хозяев. Питер Уоллис ещё два года поставлял сведения, удовлетворявшие турок, несмотря на то, что, как впоследствии обнаружило турецкое правительство, эти сведения были сплошной фальшивкой. Молодой американец вел сложную жизнь, но ему нравилось постоянное волнение, от которого где-то под ложечкой у него словно трепетала туго натянутая струна.

Греческие хозяева заставили его расширить круг своей деятельности, и в результате турецкие принципалы послали его в центр итальянского кораблестроения – Таранто. Новое задание оказалось гораздо сложнее прежних. Однажды к нему явился итальянский полковник с предложением перестроить свои занятия и взять на себя третье обязательство – работать в пользу итальянского престола; тут приятный внутренний трепет стал казаться Питеру Уоллису чересчур уж напряженным.

Шпионы во всех странах редко предстают перед судом. Либо им дают возможность переметнуться на другую сторону, либо они погибают от несчастных случаев. Уоллис понимал, что в конце концов ему придется работать одновременно для двадцати различных государств Европы, – и все до одного будут иметь серьезные поводы к недовольству. Он поборол страх и согласился на это предложение, но итальянского полковника постигла неожиданная смерть, прежде чем он покинул дом Уоллиса. Уоллис же вышел на набережную и сел на корабль «Фиуме», ждавший прилива, чтобы отправиться в Рио-де-Жанейро. В те времена паспорта не проверялись, а «Титаник» ещё не создал радиопромышленности, доказав своей гибелью, что каждому судну, выходящему в море, необходимо иметь на борту радиоустановку мистера Маркони. Уоллис благополучно прибыл в Рио тридцати лет от роду, без гроша в кармане, без права называться собственным именем и с одной лишь возможностью – продать свою жизнь.

Он решил ещё раз попытать счастья и вернуться на родину как ни в чём не бывало. За это время обвинение в дезертирстве приобрело восьмилетнюю давность, война окончилась, а флот Соединенных Штатов выдвинулся на шестое место, опередив Испанию. Итак, в 1905 году Питер Уоллис вернулся в Кливленд и стал бухгалтером. Дело сразу пошло на лад, потому что Уоллис за последние годы привык возиться с цифрами: ему столько раз приходилось вычислять калибры разнообразных орудий.

В том же году он женился на Кэтрин Синклер и переехал в Милуоки – город, облюбованный эмигрантами-немцами, – ибо мало ли кто мог вдруг появиться на его горизонте, а в Германии, по крайней мере, он никогда не бывал.

С годами ощущение трепета под ложечкой и сухости в горле постепенно исчезло; но когда стало очевидным, что Соединенные Штаты вступят в войну, Уоллис понял, что в процессе регистрации военнообязанных могут всплыть старые грехи. Со времени обвинения Уоллиса в дезертирстве прошло двадцать лет, но он боялся, как бы не открылись куда более серьезные дела.

Несмотря на внешнее хладнокровие, он был наделен проклятым воображением, которое, однажды поддавшись панике, потом, как публичная девка, позволяло овладевать собой каждой мысли об опасности. Вернулись прежние страхи. Уоллис обожал свою шуструю дочурку, и когда он смотрел, как она резвится, его светло-голубые глаза заволакивались слезами. Перспектива расстаться с семьей и сесть в тюрьму вызывала у него почти физическую боль. Поэтому он перешел через границу в Канаду и вступил в батальон «Черной стражи» note 2 – жест, значение которого поняла только его жена.

Вики разрывалась между отчаянием и гордостью. Некоторое время она и её мать прожили в полном одиночестве среди Шредеров, Дитерлей и Вагнеров, населявших Парамус-авеню. Впрочем, вскоре дружба с ними наладилась снова, но теперь Вики почти всё время проводила с девочками из школы на Фармен-авеню.

Она безмерно восхищалась ими. Эти девочки были настолько красивее её, что она была им благодарна уже за то, что они допускали её в свое общество. Всё же в душе Вики чувствовала себя одинокой и жалкой и вскоре опять стала водиться с мальчишками, пока постепенно, тайно поражаясь этому, не убедилась, что с каждым днем становится именно такой, какой ей хотелось быть, – словно кто-то мимоходом дотронулся волшебной палочкой до её клетчатого берета.

Она вернулась к девочкам, безмолвно заклиная их заметить то новое, что появилось в ней, но для них она по-прежнему была девчонкой с узкими прямыми плечами и гибкой мальчишеской походкой. Тем не менее Вики вдруг воспылала любовью к куклам и к соседским малышам и стала выпрашивать у матери сестренку или братишку – потом, когда отец вернется с войны; но отец погиб при Вайми-Ридже, и Вики долго не помнила себя от горя.

Способная к учению, она поступила в среднюю школу Стюбен годом раньше своих сверстниц. Однако заводить новых друзей ей было некогда. После уроков приходилось торопиться домой; теперь на её плечи легли почти все заботы по хозяйству, так как мать, всегда бледная, с непроницаемо спокойным лицом, поступила в магазин продавщицей. Но, несмотря ни на что, мальчики, по непонятной для Вики причине, были очень внимательны к ней.

Мать после долгих колебаний решила, наконец, что разумнее всего для Вики будет поступить в школу ремесел в Милуоки и приобрести полезную профессию. Вики и в этой большой школе сохранила ту же невинную способность доводить мальчиков определенного типа до мучительного отчаяния. Мальчики, которых привлекала Вики, не были ни членами Спортивных команд, ни лучшими танцорами, зато они шли первыми по самым трудным предметам и умели разговаривать о серьезном.

Но в тот период своей жизни Вики меньше всего интересовало серьезное, и в ней подымался смутный протест против мальчиков, которые глядели на неё виноватыми глазами: она словно угадывала в них свое будущее, которого всеми силами старалась избежать. Мир Парамус-авеню разлетелся вдребезги, а к реальной жизни, простиравшейся за пределами этого мирка. Вики ещё не была готова. Поэтому она искала более веселых мирков, где бы все были молоды и, подобно ей, ненавидели серую, скучную жестокость, подстерегавшую их снаружи. Она шагала по жизни, стройная, прямая и одинокая, одурманенная мечтой, которая меньше всего соответствовала её внутренней сущности.

Мать её умерла во время эпидемии инфлюэнцы в 1923 году. Вики было тогда семнадцать лет, и она уже поступила на работу. Соседка, миссис Шредер, взяла на себя продажу дома и написала кливлендским Синклерам и уикершемским Уоллисам. Быстрее всех откликнулся Нортон Уоллис; письма его, проникнутые нежностью уставшего от одиночества человека, пришли как раз вовремя: Вики испытывала такую тоску, какая ей ещё не встречалась ни в одной книге и ни в одной кинокартине. Привязанность незнакомого старика обещала ей возможность заново начать жизнь в новом мире, где все её утраты будут забыты, где её недостатки никто не станет замечать, ибо, когда она выйдет из вагона, она непременно будет элегантной, спокойной, а главное – ослепительно красивой.

Дэви, тщательно умытый и выскобленный, ждал на вокзале поезда. Ясное утро сменилось проливным дождем, который только что прекратился. Под желтым клеенчатым топорщившимся плащом на Дэви была свежевыглаженная куртка в черную с красным клетку, распахнутая на груди, и широкие темно-синие брюки, – собственно даже не брюки, а матросские штаны. Голова его была непокрыта, а после езды в машине старательно приглаженные волосы опять разлохматились. Длинное, слегка скуластое лицо казалось незаурядным только потому, что чувствовалось, как оно может преображаться, но одеждой Дэви нисколько не отличался от любого другого студента в университете.

Он не отличался бы от других студентов в университетском городке, но здесь, среди студентов, ожидавших поезда, бедность его костюма бросалась в глаза. Сегодня должен был состояться «последний бал», ежегодно устраиваемый четырьмя самыми фешенебельными студенческими братствами, и не меньше сорока молодых людей в своих лучших дневных костюмах толпились группами на вокзале, ожидая того же поезда. Одни из них нервничали, другие держались уверенно, а третьи ожидали приезда своих подруг с явно скучающим видом. Все были в макинтошах, и в каждой группе тайком переходили из рук в руки фляжки.

Поезд из Милуоки, исполосованный косыми струями дождя, прибыл минута в минуту. Девушки посыпались из вагонов толпами, выжидательно оглядываясь по сторонам, и казалось, будто платформу затопил поток ярких цветов.

Дэви беспомощно смотрел, как студенты находят своих девушек в цветисто-пестрой сутолоке и расходятся парами: он несет её чемоданчик, а она оживленно щебечет или машет рукой подружке, которую уводят в другую сторону. Глядя поверх голов, Дэви разыскивал глазами девушку, оставшуюся в одиночестве, но стоило ему завидеть такую, как она с облегчением улыбалась, устремляясь навстречу студенту, который проталкивался к ней сквозь толчею.

Толпа девушек становилась всё меньше и меньше, как хризантема, с которой опадают лепестки, пока не остается один стебель. Наконец Дэви увидел девушку, к которой никто не подошел: она стояла между двумя чемоданами, словно прикованными к её щиколоткам, стройная, прямая и одинокая. Девушка была в зеленом костюме – жакет она небрежно перебросила через руку вместе с плащом, а в другой руке медленно вертела шляпку. У девушки была очень белая кожа, короткие каштановые волосы, развевавшиеся по ветру, овальное лицо, тонкий носик и темные вопрошающие глаза. – Она растерялась в суматохе, но по легкой грусти, окружавшей её, как ореол, Дэви догадался, что сейчас перед её глазами развертывается совсем неизвестная ей жизнь.

Потом, то ли стали невесомыми цепи, которые, казалось, приковывали её ноги к чемоданам, то ли девушка вообще обладала способностью без труда освобождаться от всего, что ей хоть сколько-нибудь мешало, но она вдруг легко шагнула вперёд. Когда девушка наконец заметила подходившего Дэви, грусть исчезла с её лица и взгляд её стал сдержанно серьезным.

– Скажите, вы не Виктория Уоллис?

– Да, – не сразу ответила она.

– Я – Дэвид Мэллори. Ваш дедушка просил меня встретить вас и привезти к нему. Это ваши вещи?

Девушка быстро вскинула на него глаза, в которых мелькнула тревога и настороженность.

– Он нездоров?

– Совершенно здоров. – Дэви заколебался, почуяв в девушке способность сквозь все уловки видеть правду. – Просто он занят в мастерской.

Её «а-а» прозвучало очень тихо; она взглянула в сторону зала ожидания, словно всё ещё надеялась увидеть почтенного старого джентльмена, спешащего ей навстречу с протянутыми руками, ласковыми приветствиями и извинениями. Очевидно, девушка понятия не имела о том, что за человек её дед, и она казалась Дэви тем более беззащитной, потому что была наделена быстрой проницательностью.

– Такая уж у него работа, – пояснил Дэви. – Это ведь не просто ради заработка.

Она снова повернулась к нему:

– Вы у него служите?

– Нет, я кончаю инженерный факультет. Но мы бываем у него каждый день.

– Мы? – спросила она с мимолетным любопытством, которое тотчас же угасло: Дэви ничуть не интересовал её. Вики опять взглянула в сторону зала ожидания.

– Мой брат, сестра и я. Ваш дедушка сделал нам столько добра, когда мы были детьми и убежали с фермы. Знаете что, давайте поедем. Можно проехать по университетскому городку. Хотите?

– Мне всё равно.

Маленькая тоненькая нарядная девушка с ярко накрашенным ртом и острыми черными глазками вприпрыжку подбежала к Вики и сунула ей в руки небольшой чемоданчик. Бусы и браслеты позвякивали при каждом её движении.

– Держите, – захлебываясь, проговорила девушка, – это, верно, ваш. Я нечаянно перепутала. Извините, ради бога! – её маленькая ручка стиснула пальцы Вики. – Слушайте, вы такая душенька! Что бы я без вас делала! Обо мне не беспокойтесь. Всё очень хорошо. Он обещал, понимаете?

– Очень рада, – спокойно сказала Вики. Она глядела на девушку сочувственно и приветливо, но Дэви подметил мелькнувшую в её глазах грусть, как будто Вики смотрела из полумрака театральной галерки на представление, вызывавшее в ней тоску по неизведанным чувствам, хотя в то же время её забавляли эти бутафорские страсти. – Спасибо за чемодан, – добавила она. – Мне было бы жаль его потерять. Там вещи моей покойной матери.

Маленькая девушка ещё раз сверкнула алой улыбкой и засеменила на высоких каблучках к юноше, который, стоя поодаль, неловко переминался с ноги на ногу.

Вики посмотрела ей вслед, и снова легкая грусть затуманила её лицо. И внезапно Дэви отчетливо представил себе, какая она, эта девушка. Её будто озарил невероятно яркий свет контраста с мелкой женской сущностью её собеседницы, озарил и просветил насквозь. И взор Дэви глубоко проник в душу, исполненную печальной романтичности, которая уживалась с иронией над собственными грезами. Дэви видел так же ясно изнутри, как и снаружи, эту высокую спокойную девушку с узкими запястьями без всяких побрякушек и легкой статью мальчика, приготовившегося к уроку фехтования.

– Мы сидели рядом в поезде, и она думала, что я тоже еду на бал, – сказала Вики, следя глазами за маленькой девушкой. – У неё и сомнения не было на этот счет. Она боялась, что её кавалер сегодня напьется. По её словам, он ей даже не очень нравится, просто она и думать не может о том, чтобы пропустить бал. Это и вправду так замечательно?

– Не знаю. Никогда не бывал на балах.

– Неужели? – Вики взглянула на него с внезапным любопытством. – Ну вот, а эта девушка считает, что лучше ничего на свете нет, и когда я сказала, что еду не на танцы, что я не студентка и никогда не училась в колледже, ей сразу захотелось пить и она убежала. Но она не догадывалась об этом, пока я сама не сказала, – добавила Вики, как бы удивляясь про себя тому, что внешность её оказалась настолько обманчивой. – Должно быть, она не очень-то умна, – сказала Вики и тихонько рассмеялась – не над девушкой, а над собой.

Но прежде чем Дэви успел сказать что-нибудь, что положило бы начало задушевному разговору, Вики подхватила один чемодан, оставив ему другой; заметив, как согнулись от тяжести её хрупкие плечи, Дэви вдруг снова увидел в ней только слабую, беззащитную девушку.

– Куда идти? – спросила Вики.

Дэви шагал рядом, украдкой рассматривая её. Он жалел, что не успел схватить оба чемодана и доказать ей, что тяжесть, которую она так мужественно несла, для него сущий пустяк. Ему стало не по себе, ибо он угадывал ранимость и скрытое страдание в непринужденной грации её движений, в гордой посадке кудрявой головы, в открытом взгляде её темных глаз. Дэви шел рядом с ней, плечом касаясь её плеча, но им владело безнадежное ощущение, что она, едва успев войти в его жизнь, уже прошла мимо, даже не оглянувшись»

Спортивный «додж», собранный из сотни разрозненных частей, стоял у тротуара, сияя свежей краской, и издали казался даже элегантным благодаря желтым ободьям колес. Но Дэви, привязывая чемоданы к багажнику, болезненно сознавал убожество машины и почти злился за это на девушку. Она ступила на подножку; её короткие локоны трепетали на ветру, а юбка лениво билась о колени. Дэви отвел глаза – слишком уж хороша была Вики в эту минуту.

– Да, – кисло протянул он, включая мотор, – «кэнинхем» – вот эта машина. Вы когда-нибудь ездили на «кэнинхеме»?

– Это он и есть?

Дэви повернулся и пристально поглядел на неё.

– Вы что, смеетесь надо мной?

– И не думаю, – сказала Вики, удивленная тем, что её заподозрили в неискренности. – Я ничего не понимаю в машинах. И, по-моему, это замечательный автомобиль. Разве нет?

– Нет, – отрезал Дэви. – Впрочем, тут сойдет и такой, ведь, должно быть, наш городишко кажется ничтожным по сравнению с тем, откуда вы приехали. – Он опять взглянул на неё краешком глаза. – А вы не разыгрываете меня насчет машины?

– Да нет же, – спокойно ответила Вики; но это подтверждение обошлось ему дорогой ценой – её внимание отвлеклось, а это было для него так же ощутимо, как если бы она убрала свою руку из его руки.

Он повел машину по Арлингтон-авеню, чтобы все увидели его с этой девушкой. Всякий раз, когда он переключал скорость, его плечо легонько прикасалось к ней. Это получалось нечаянно, но Дэви остро чувствовал каждое прикосновение. А Вики, казалось, вовсе не думала о сидящем рядом с ней юноше.

– Этот бал будет где-то здесь? – спросила она.

– А вам, видно, очень хочется пойти?

– Не знаю. Дело не в танцах, а скорее в том, что с этим связано.

Дэви покачал головой.

– Я давно уже старался представить себе, какая вы, – сказал он. – Изысканная барышня или деловая особа, а может, ни то, ни другое. Я думал об этом с тех пор, как узнал, что вы приедете.

Вики удивленно повернула к нему лицо.

– Вы обо мне думали?

– А почему бы нет?

– Ну, не знаю почему, – призналась она, помолчав. – Вам рассказывал обо мне дедушка?

– А разве обязательно, чтобы кто-то рассказывал?

– Но ведь вы меня совсем не знали.

– Вы же писали письма.

Вики придержала развевавшиеся у висков кудряшки.

– А вы их читали?

– Да, – сознался Дэви. – Он мне показывал… не все, но некоторые. А что, мне нельзя было их читать?

– Не в этом дело, – медленно сказала Вики. – Я писала только для него – вот и всё. И его письма значили для меня очень много. Вы… вы их тоже читали?

– О нет! – с жаром сказал Дэви, искренне радуясь, что ему не приходится кривить душой: он понимал, что этой девушке нужно говорить только правду.

– Это были чудесные письма, – продолжала она, словно и не слыша его ответа. – Он будто знал, что именно мне нужно написать.

– Должен вам сказать, что в нем живут как бы два разных человека. Один не нуждается ни в ком и ни в чём. Другой, как мне кажется, очень одинок, и именно этот другой человек подобрал в свое время нас, детишек, и писал вам письма. Но никогда нельзя знать наперед, какой человек возьмет в нем сегодня верх.

– Вы хотите сказать, что сегодня неудачный день и поэтому он меня не встретил? – спросила Вики.

– Не совсем. – Дэви, снова отметив про себя её проницательность, постарался смягчить ответ. – Он действительно занят. Разве вам никогда не приходилось встречаться с изобретателями?

– Нет. – Она даже улыбнулась нелепости этого вопроса. – Никогда. А вы – изобретатель?

– Я? – спросил Дэви с неискренним удивлением, но втайне польщенный. – С чего вы взяли?

– Вы как-то особенно произнесли это слово.

– Может, потому, что, по правде говоря, я хотел бы стать изобретателем, – признался Дэви. – Мы с братом давно уже решили, кем быть, когда станем взрослыми. Даже не помню, с чего это началось. Наверное, с чтения – мы читали всё, что попадалось под руку. Помню, как мы вычитали, что на земле когда-то были сплошные ледники, а потом узнали, что каждые пятьдесят тысяч лет наступает ледниковый период…

– Неужели это правда? – На этот раз Вики действительно взглянула прямо на него.

– Так было в прошлом – ледниковый период наступал каждые пятьдесят тысяч лет, – и, по-видимому, так будет всегда. Это происходит благодаря смещению земной оси, и мы решили, что первым нашим великим изобретением будет способ удержать ось на месте.

Дэви чувствовал на себе взгляд её широко открытых глаз, но не знал, поражена ли она тем, что когда-то двое мальчишек вознамерились изменить мир, или просто считает, что он шутит над нею.

– Конечно, это звучит смешно, – сказал Дэви. – Но мы в самом деле ломали над этим голову. Даже придумали, как собрать деньги, заставив каждую страну внести свою долю…

– Ну и что же?

– Ну и ничего. Следующий ледниковый период придет своим чередом, а мы больше не занимались этим, потому что в то время задумали удрать из дому.

– С той фермы? – По взгляду Вики, будто увидевшей его впервые, Дэви понял, что для неё мысль о побеге из дому так же непостижима, как и очередное наступление ледникового периода. Она колебалась, борясь с желанием задать прямой вопрос. Но когда она всё-таки его задала, Дэви понял: девушка смотрела на него, не видя. – А как же ваши родители?

– У нас не было родителей. Мы убежали от дяди.

– И вам не было страшно?

– Видите ли, на этой ферме мы не оставили ничего хорошего.

– Понятно, – кивнула Вики и снова отвернулась, глядя на магазины. – И вам никогда не приходилось жалеть об этом?

– Жалеть? – удивленно переспросил Дэви. – О чём же нам жалеть? Мы добились всего, чего хотели.

– Да, ведь вы учились в университете, – согласилась она.

– Ну да, и это тоже. А вы в детстве мечтали стать кем-нибудь?

– Нет, – задумчиво сказала она. – Ни о чём определенном не мечтала. О, конечно, мне казалось, что со мной непременно произойдет что-то необыкновенное…

– В каком роде? – допытывался Дэви. И словно рука, опустившаяся на её плечо, голос Дэви заставил её обернуться и взглянуть ему в лицо.

Но в свой внутренний мир она всё-таки его не впустила.

– Даже не знаю точно. Я много читала. Воображала себя героиней каждой книги. Что случалось с ними, то случалось и со мной. – Вики опять отвела взгляд в сторону. – Это всё – студенческие общежития?

– Да, – ответил Дэви. Он вел машину по Фратернити-роу очень медленно, чтобы со стороны казалось, будто они с девушкой увлечены разговором. – Но разве вы не представляли себе, кем вы хотите быть?

Вики покачала головой.

– Я была всем, чем мне хотелось, – сказала она не сразу. – И мне казалось, что я так всегда и буду жить на Парамус-авеню, в доме номер 654, играть всё в те же игры и читать те же книги всю свою жизнь. И в этой жизни никогда не было войны, никто не слышал об эпидемиях инфлюэнцы, а родители никогда не умирали – разве только в книгах.

Когда-то Вики мечтала о златокудром юноше, который подведет её к собравшимся в круг юношам и девушкам, всегда вызывавшим у неё восхищение. Их объединял таинственный заговор, паролем у них служили напеваемые без слов мотивы песенок и ходовые шуточки, их улыбки предназначались только друг для друга, а к непосвящённым – неуклюжим и робким чужакам – они относились с холодным презрением. Вики смотрела на них, как завороженная, с жадной тоской. Юноша, которого она ждала, проведет её в самый центр волшебного круга. Она взглянула на Дэвида Мэллори, сидевшего за рулем рядом с нею. Увидев его на вокзале, она в первую же секунду убедилась, что он принадлежит к совсем иному типу молодых людей, и ей захотелось убежать, прежде чем он успеет заявить на неё какие-либо права. Но она осталась на месте и ускользнула от него другим способом. Она отгородила его от себя, а себя от него холодным безразличием, которое в случае его настойчивости могло превратиться в гнев.

Вики глядела на старинные особняки – каждый был украшен гербом или щитом с греческими буквами. Если она когда-либо лелеяла в своем воображении образ человека, которого могла бы полюбить, то он должен был жить именно на такой улице. Но в эту минуту, проезжая по главной улице своих грез, она почему-то чувствовала себя бесконечно несчастной и уже ни о чём не могла думать. Точно Золушка, которая поехала на бал и вдруг обнаружила, что фея-крестная попросту посмеялась над нею и направила по длинной петляющей дороге, приведшей к двери всё той же кухни.

Миновав запущенные особняки, они поехали по улице, где было много магазинов и где кишели толпы студентов, потом свернули на аллею, обсаженную старыми ивами. Теперь они подымались на длинный отлогий холм с лужайками по обе стороны дороги; здесь дорога кончалась. Несмотря на непогожий день, на траве виднелись пары; их желтые дождевики казались гигантскими лютиками на зеленом фоне травы.

– Вон в том здании помещается инженерный факультет, ближе к нему подъехать нельзя, – сказал Дэви, выходя из машины. – Мне придется оставить вас на минутку: надо узнать, есть ли свободная комната для экзамена. Ничего, что вам придется подождать?

– О, ради бога, – еле заметно улыбнулась Вики.

Дэви облокотился на дверцу машины, в его глубоких глазах мелькнуло сочувствие.

– Не беспокойтесь, вам будет здесь хорошо. У меня бездна работы, но если я могу быть хоть чем-то полезен, я забегу вечером ненадолго. Вы думали о вашем дедушке, правда?

– Отчасти, – сказала она.

– Только отчасти?

– Да, только.

– А о чём же в основном?

– В основном? – повторила она и на секунду задумалась. – В основном, кажется, я старалась припомнить, о чём же я когда-то мечтала. Примерно так.

Однако, хоть ей и казалось невозможным свести туманные мечты к одной яркой точке, которая выражала бы их сущность, для Дэви это было бы легко. Ибо если бы в тот момент, пока Дэви стоял на подножке машины, Вики, глядя вниз, на озеро, рассказала ему, пусть даже в самых общих и уклончивых выражениях, о своей смутной, меняющей оттенки и формы мечте, он всё равно узнал бы в ней хорошо знакомый образ и, скрывая боль за бесстрастным выражением лица, совсем просто сказал бы:

– Вы говорите о моем брате, Кене.

Сосредоточенно насупив брови, Кен работал в гараже среди едкого голубого дыма, под завывание мотора грузовой машины. Рылоподобный капот большого «мака» был задран вверх, и весь грузовик напоминал дракона с разинутой пастью, который как бы кричал застывшим в дремоте машинам-калекам, что нет смерти для тех, кто не хочет умирать. Сидя в кабине грузовика – в мозгу дракона – Кен убрал ногу с педали. Завывание перешло в невнятный ропот, потом в виноватое покашливание, но Кен снова дал газ, и мотор издал самый вульгарный ослиный рев. Кен, подобно королевскому врачу, прислушивался к реву высочайшей особы с чисто профессиональным интересом – вот опять заело впускной клапан, а Кен уже минут десять возился, стараясь его наладить.

Кен сидел неподвижно, напряженно глядел прямо перед собой и, казалось, забыл обо всем на свете. Его тонкие светлые волосы свесились на лоб двумя гладкими крылышками, доходившими до уголков глаз. Вдруг он резко откинул голову, волосы отлетели назад, и от этого лицо его сразу стало ясным, юным к вдохновенным. На самом же деле он просто насторожился, напрягая все чувства, кроме зрения. Уши его пытались уловить недостающий стук, нога сквозь толстую подошву ощущала паузу между подачей и искрой, ноздри втягивали запах невоспламененного бензина, а в дрожи, сотрясавшей машину, он различал синкопированную неровность: вместо четырех – три биения и пауза.

Чуткие пальцы Кена уже знали на ощупь разные части механизма; мотор представлялся ему как бы близким другом, просившим помощи, и он непременно поможет ему справиться с бедой. Ржавый блок цилиндров был словно прозрачной оболочкой, сквозь которую Кен видел происходящую внутри четкую работу. Кен умел и любил работать руками; в этом смысле его одинаково увлекали мотор грузовика или сложнейший прибор для научного исследования. Быть инженером для Кена означало – сооружать. Пусть теоретики вроде Дэви занимаются всякими догмами и доктринами науки, Кена интересовало лишь то, что можно потрогать: только осязаемые результаты научного труда имели для него смысл. В такой работе, слава богу, не было соперничества, ничто не заставляло Кена в тысячный раз доказывать, что он самый ловкий, самый проворный и самый сильный, и не приходилось лезть вон из кожи, чтобы выполнять опрометчивые обещания, срывавшиеся с его языка прежде, чем благоразумие успевало сомкнуть ему рот.

Только среди людей он становился пленником своего слова, и каждый раз, когда это случалось, он переживал тайные муки, скрывая их под внешним спокойствием.

В таких случаях бывало похоже, будто он, спасаясь от преследования, бежит вверх по лестнице в высокой башне, останавливается на каждой площадке, чтобы захлопнуть и запереть за собою дверь, а, добежав до верха, неизменно оказывается в ловушке, и уже ничего не остается, как промчаться через верхнюю комнату башни к балкону, прокричать оттуда последние вызывающие слова и броситься вниз, не зная, упадет ли он на копну сена или на груду камней.

Однако Кен всегда бывал вознагражден за пережитые мучения. Когда, пробыв под водой намного дольше других мальчишек, он выныривал на поверхность пруда, восхищение в глазах окружающих действовало на его готовое выпрыгнуть из груди сердце как успокаивающее лекарство. Когда, играя в бейсбол, Кен в последнем пробеге тяжелой битой отбивал мяч, он сознавал, что Дэви и другие игроки команды всецело полагаются на него. Он был тем, от кого ждали чуда; и за это доверие, за эту сердечность Кен в подобные моменты так любил своих товарищей, что готов был умереть ради них.

В бейсбол удавалось играть редко, плавать – тоже редко, так как на ферме у мальчиков было по горло работы, но, что бы ни делал Кен, во всем участвовал Дэви, его неизменный спутник и товарищ. Так хотелось Дэви, да и Кену было спокойнее, когда он знал, что малыш где-то рядом, что он тащится за ним по пятам, подгоняя его и подбадривая напоминаниями о свершенных прежде чудесах. «Давай, давай, Кен!» – и Кену дышалось легче под этот пронзительный крик, в котором звучала несокрушимая вера в него.

Человек, пользующийся всеобщей любовью, как Кен, должен очень любить людей, но Кен никогда не задумывался над тем, за что, собственно, его любят, – он принимал это как должное. Впрочем, часто он не знал, как избавиться от прилипчивого внимания людей, принявших простую вежливость за проявление особой симпатии. Так бывало с очередной девушкой, которая неизбежно становилась для Кена обузой, или с каким-нибудь студентом, навязывающим свою ненужную дружбу, ибо Кен не нуждался ни в каких друзьях, кроме Марго и Дэви. Остальные были нужны ему лишь для развлечения, и только от него зависело прекратить любое развлечение, когда оно теряло в его глазах интерес.

Когда Кена чересчур одолевали люди, он бросался к любимой работе, к её освежающему бесстрастию и с головой погружался в прохладные глубины, где царило мирное спокойствие. Но потом наступал момент, когда Кеном овладевало беспокойство; тогда он бросал инструменты, шел на пляж и, отирая брызги с лица, выжидательно улыбался юношам и девушкам, стараясь определить, кто приветствует его громче и радостнее других, ибо тот, кто больше всех ему радовался, мог заполучить его – на время, конечно.

Ощутив еле уловимое изменение в ритмичном постукивании мотора, Кен облегченно вздохнул: наконец заработал и четвертый цилиндр. Он как раз собирался выключить зажигание, когда Дэви въехал в гараж. Дэви всегда ездил очень быстро, когда бывал один; легкая низкая машина молниеносно описала узкий полукруг по булыжной мостовой и, аккуратно вкатившись в открытые двери, остановилась в нескольких футах от грузовика.

Не поворачивая головы, Кен спросил:

– Ну и что она собой представляет?

– Кто?

Кен пристально взглянул на брата сверху вниз.

– Уоллисовская внучка.

– Да так, ничего себе, – небрежно бросил Дэви.

Кен отвернулся, снова принявшись за работу.

– Хорошенькая?

– Она почти ребенок. Слушай, Кен, тебе ещё много осталось? К вечеру кончишь?

– Какой черт к вечеру! Я уже кончил. – Кен выключил зажигание и ловко спрыгнул вниз. – Я привел в порядок «бьюик», андерсеновский «Гудзон» и вот это.

– Не может быть!

– Вот, представь себе! – засмеялся Кен. – Дело в том, что вечером у меня свиданье с Алисой.

– С Алисой? Я думал, у тебя с ней всё кончено. А как же завтрашний экзамен?

– А что? Если мы знаем недостаточно, чтобы выдержать хоть сейчас, значит нам уж ничто не поможет. Да ведь ты и не собирался заниматься.

– Именно собирался.

– Ты же говорил, что будешь возиться со своим радио до половины одиннадцатого.

– Я думал, ты раньше не кончишь работу.

– Да не всё ли равно? Я поскорее отделаюсь от Алисы и к этому времени буду дома.

– Так я тебе и поверил! Ей-богу, ты ведешь себя, как набитый дурак. Ты же знаешь, что от этого экзамена зависит не только получение степени, а в сто раз более важные вещи. Да разве у тебя есть сейчас время бегать на свиданья?

– Времени, может, и нет, но куда мне девать свою энергию? Всё утро я протирал штаны в библиотеке и случайно откопал новое решение теоремы Пойнтинга. А что касается Алисы, так это я из-за тебя должен тратить на неё время. Ты ушел – и некому было подойти к телефону.

– Нечего сваливать на меня! Каждый раз, когда ты бросаешь девушку, она пристает ко мне, чтобы я вернул ей тебя. Как-нибудь сам справляйся со своими красотками, я же не навязываю тебе своих. Позвони ей и скажи, что будешь занят.

– Нет, – упрямо сказал Кен. – Чего ради? Из-за экзамена? Он пролетит, как дым, – мы и не заметим. Вот что я добыл тебе в подарок. – Кен вытащил из кармана два посеребренных стеклянных баллончика и протянул Дэви. – Лампы с экранирующей сеткой. Одна для дела, другая про запас. Работают, как черти. Я сегодня читал их описание.

Дэви поглядел на блестящие электронные лампы, наслаждаясь ощущением шелковистой поверхности стекла, согревавшегося в его ладони.

– А ну тебя, делай, что хочешь. Только я считаю, что именно в нынешний вечер…

Кен схватил Дэви за плечо, скрывая за шуткой досаду.

– Слушай, – сказал он, глядя Дэви в лицо. – Я твоя старший брат или нет?

– Ну?

– А кто должен подавать пример, старший брат или младший?

– Если ты называешь это…

– Подавать пример должен старший брат, – твердо сказал Кен. – А что ты сказал, когда уезжал встречать уоллисовскую внучку?

– Я сказал…

– Ты сказал: «Вернусь через двадцать минут». Двадцать минут. А прошлялся два часа.

– Я…

– Два часа. И что же, разве я устроил тебе нахлобучку? Разве я допытывался, где тебя носило? Разве я сказал хоть слово про завтрашний экзамен? Сказал я хоть одно слово? Нет, в отношении твоих дел я вел себя, что называется, с деликатной сдержанностью. Я только позволил себе спросить, хорошенькая ли она. Вот какой пример я подал тебе, как старший брат. Теперь изволь поступать так же по отношению ко мне. И ещё вот что. Вечером мне понадобятся эти брюки, так ты их сними, пусть пока отвисятся. Ну, марш отсюда.

– Иди к черту, – сказал Дэви, невольно улыбаясь.

Беспечная уверенность Кена в том, что всё обойдется благополучно, перестала действовать на Дэви, как только Кен, поужинав, вывел машину из гаража. Дэви прислушался к затихающему вдали шуму мотора. Кен уехал, а Дэви остался наедине со своими мрачными предчувствиями, и только преданность старшему брату мешала ему признаться себе, что он просто возмущен поведением Кена.

Марго не пришла домой к ужину – наверное, задержалась в магазине. Она-то ни за что не позволила бы Кену уехать. «Черт возьми, – подумал Дэви, – она хорошо понимает значение этого экзамена». Со следующей недели они начнут добывать деньги для своей работы – по плану Дэви они пойдут прямо в банк и попросят финансовой поддержки. И если экзамен сойдет благополучно, то Дэви и Кен явятся туда уже не как мальчишки из местного гаража, одержимые сумасшедшей идеей, а как инженеры с университетским образованием, с учёной степенью, доказывающей, что они знают, о чём говорят. С этой точки зрения, завтрашние экзамены означают деньги, ту сумму денег, от которой зависит всё их будущее. То, что Кен стремглав помчался к девчонке, нельзя даже объяснить как жест азартного игрока. Насколько Дэви знал, в данном случае игра не стоила свеч и никак не могла возместить Кену возможные потери. Игрок, по крайней мере, хоть учитывает свои шансы.

– К черту, – вдруг вспылил Дэви, – я действительно зол на Кена – вот и всё. Он не должен был уходить. И, по всей вероятности, вернется бог знает когда.

Признавшись самому себе, что он сердится на Кена, Дэви почувствовал некоторое облегчение: теперь он мог перенести злость на себя за то, что никогда не отчитывал Кена, как делала это Марго. Кен вовсе не нуждается в его покровительстве. Когда он бывает прав, он по-настоящему прав, но, боже мой, иногда он бывает чудовищно неправ, и тогда надо ему говорить об этом прямо. Дэви решил дождаться Кена, когда бы тот ни вернулся, и повторить вместе с ним весь материал, пусть даже им придется сидеть всю ночь.

Он достал конспекты, но в глазах его стояли две блестящие лампы, принесенные Кеном. Дэви рывком выдвинул ящик, в нем тихонько звякнули два маленьких шарика. Он взял в руки один из них, хрупкий, как скорлупка, и стал рассматривать его – но это был лишь предлог, чтобы дотронуться до стекла. Дэви вяло боролся с всегдашним искушением раздавить стекло, чтобы увидеть, глазами увидеть внутренность лампы и оценить изобретательность её конструкции. Это вовсе не было бессмысленным варварством, скорее тягой заглянуть в другой мир, который так хорошо рисовало ему воображение.

Стекло резко звякнуло о край стола; Дэви аккуратно смахнул осколки и впился глазами в тоненький штифт из проволоки и металла, снова и снова поворачивая в пальцах цоколь. Потом он взял другую лампу и вставил её в пустую ламповую панель испытуемой электронной схемы.

Радиолампа тускло поблескивала в полутьме, похожая ка елочный серебряный шарик. На её стеклянной поверхности дрожал слабый блик – отсвет единственной электрической лампочки, находившейся на расстоянии нескольких футов. Дэви уселся под светом, полуотвернувшись от электронной лампы; однако он мысленно видел на несколько метров перед собой, а его пальцы, знающие каждую кнопку управления на распределительной доске, осторожно зондировали крошечную вселенную, атмосфера которой была разрежена, как в межзвездном пространстве.

Он повернул маленький переключатель, и серебряный шарик загорелся вишневым огоньком – в самом его центре короткий прямой проволочный волосок накалился от тока. Но Дэви чутьем угадывал многое другое. Он представлял себе, как от накаленной поверхности хрупкой проволочки исходит невидимый поток электронов, образуя мельчайший электрический туман. Возле волоска туман сгущался, потому что поток окружала электрическая стена. Для электронов эта стена была непроницаемо плотной, хотя человеческий глаз различил бы только крохотный цилиндрик из тончайшей металлической ткани. Эта сетка действовала, подобно крохотной плотине с электрическими шлюзами, которые открывались и закрывались миллион раз в секунду, пропуская потоки электронов, так что постоянный ток, который сначала давал волосок, сейчас пульсировал с такой же скоростью, с какой открывались и закрывались шлюзы.

В любой электронной лампе не происходит ничего, кроме такого быстро изменяющегося пролета электронов сквозь сетку. Но Дэви всё это казалось похожим на непрерывный процесс, какой происходит со сталью, когда расплавленным потоком она выливается из мартеновской печи в изложницу, а потом стальная болванка попадает под многотонный молот, проходит между дымящимися зубцами фрезера, затем обрабатывается, формуется, режется и, наконец, попадает в зажимный патрон токарного станка для окончательной обработки. Всё, что эти массивные машины делали с металлом, одна маленькая электронная лампа делала с электричеством. По мнению Дэви, благодаря существованию электронной лампы природное электричество приобрело податливость и стало играть роль посредника для бесконечной творческой деятельности человека. Уразумев функцию электронной лампы, Дэви сразу же был потрясен и захвачен её возможностями; так человек, которому много лет не дают покоя гармония и пронзительная красота мимолетных звуков окружающего мира, вдруг обнаруживает, что существует такая вещь, как музыка.

К этой невидимой силе, которой Дэви мог управлять по своему желанию, он испытывал безмолвную страсть, пылкую и всепоглощающую, и поэтому любая обыденная работа превращалась для него в научный опыт, заставлявший забывать обо всем на свете.

Дэви был так увлечен, что не услышал стука в дверь, пока он не повторился.

На пороге стояла Вики; голова её была непокрыта, руки засунуты в карманы, прямые плечи приподняты. Дэви встретил её взгляд, пытливый и грустный; девушка как бы желала убедиться, что он – тот самый человек, которого она видела днем. Но Дэви почувствовал в её взгляде и нечто другое. Ему трудно было определить сразу, что именно, но это вселило в него смутное беспокойство.

– Вы, должно быть, забыли, что обещали зайти, – сказала Вики.

Дэви в глубоком смятении приоткрыл рот: он действительно забыл об этом и, хуже того, только сейчас понял, что днем, обещая ей зайти, он забыл о завтрашнем экзамене. А между тем он весь вечер про себя ругал Кена за то же самое.

– Входите, – виновато заговорил Дэви. – Я, наверное, совсем спятил. Ради бога простите. Завтра у нас выпускной экзамен.

Вики заколебалась, и ему вдруг остро захотелось протянуть к ней руки, дотронуться до неё, взять её за плечи. Нерешительность придала ей трогательно беспомощный вид; такой Дэви ещё её не видел и опять почувствовал, что в этой девушке есть что-то, ускользавшее от его понимания.

– Если вы заняты… – начала она.

– О, входите же, – повторил Дэви. – Я просто пробую новую лампу.

– Ну, хорошо, на одну минутку, – согласилась Вики. Она опустила глаза, проходя мимо него через узкую дверь. Дэви, стоя у порога, ощутил легкое движение воздуха, когда девушка прошла мимо, и следил за ней глазами, пока она не подошла к рабочему столу. Её присутствие заставило Дэви впервые заметить убогое безобразие окружавшей его обстановки.

– Через секунду я кончу, – сказал он, – и буду к вашим услугам.

Вики уселась на высокую табуретку у стола, наблюдая за Дэви, но он тут же забыл о ней: им завладела электронная схема. Для Дэви каждая придуманная им схема была новой вселенной, которую создавал он сам, и во время работы он жил только в этой вселенной – будь то даже самая простая цепь вроде той, которую он сейчас испытывал.

Примолкшая Вики видела перед собой юношу с резкими чертами лица, устремившего угрюмо сосредоточенный взгляд на посеребренный стеклянный баллончик, окруженный хаосом проводов и металлических пластинок; но Дэви видел особый мир – такой, какой он представлялся электронам, послушным его воле: испещренную звездами тьму, сквозь которую они должны промчаться по насыщенной электричеством дороге, круто спускавшейся вниз. Иногда это падение превращалось в хаотический водоворот, иногда – в огромный медленный вихрь, который широкими плавными дугами неуклонно увлекал электроны в самый центр потока, откуда снова начиналось движение вниз. Однако когда провода отводили электроны назад, к батареям, их снова выбрасывало вперёд, и в недвижно застывшей жидкости аккумулятора Дэви видел парящий полет к наэлектризованным вершинам, похожий на перевернутый водопад звезд. Все помехи на пути тока были устранены, и он плавно тек обратно в электронную лампу, где сетка заставит пульсировать его в каком-то новом ритме.

Эта пульсация передавалась по воздуху из источника, находящегося за тысячу миль отсюда; его уловила проволока, натянутая в небе, и передала сетке. Цепь, по которой устремлялся ток, включала пару наушников, надетых на голову Дэви, и сейчас он слышал дребезжащие звуки – отрывки из «Травиаты». Но музыка сама по себе не занимала Дэви, он видел в ней лишь бурлящую поверхность потока звезд, падающих в направлении, которое он сам предопределил и осуществил при помощи кусочков простой проволоки.

Но всё время где-то в подсознании у него шевелилась неотвязная мысль о странном выражении в глазах девушки, и вдруг мир электричества, мир холодной красоты и сверхчеловеческого совершенства поблек и растворился в знакомой обстановке гаража, который был озарен сейчас новым, теплым и живым светом, ибо Дэви неожиданно для себя понял, что девушка, недавно переступившая этот порог, была подавлена разочарованием, Дэви откинулся назад и повернул выключатель приемника.

– Ну, как там дела? – мягко спросил он.

Вики потянулась к разбитой лампе и потрогала её.

– Вы хотите сказать – у дедушки?

– Да.

– Мы оба чувствовали себя как-то неловко, вот и всё. – Она осторожно взяла со стола осколок стекла и вдруг вскинула на Дэви глаза, молившие сказать ей правду и словно обещавшие, что впредь она никогда не попросит о такой огромной услуге. – Он в самом деле ждал меня?

– Что вы хотите сказать?

– Он даже не приготовил мне комнату. Говорит – забыл, но если он мог забыть…

– Он знает, что вы пошли сюда?

– Должно быть, знает. После ужина он сказал, что ему надо поработать. Я не знала, чем заняться, вышла на веранду и стала ждать вас. Потом пошла в мастерскую и спросила, как пройти в ваш гараж. Он даже не поинтересовался, зачем мне это. – Голос Вики упал. – Он просто объяснил мне дорогу.

Вики огляделась вокруг, точно недоумевая, как жизнь могла забросить её в такое место. Дэви в отчаянии следил за нею взглядом.

– Но ведь вы сами сказали, – торопливо заговорил он, – что всё в конце концов образуется.

– Да, сказала. Вопрос в том, верю ли я в это.

– Верьте! – настойчиво произнес Дэви. – И всё будет хорошо. Я провожу вас домой. Мы посидим на веранде – у меня есть немножко времени.

– Нет, – поспешно отказалась Вики. – Мне сейчас не хочется возвращаться туда.

– Вам не понравилось у дедушки?

– Нет, – сказала она таким тоном, будто вопиющая неуместность этого вопроса вызвала у неё лишь жалость к Дэви. – Всё это так непохоже на то, чего я ждала. Я даже не знаю, как вам объяснить, что я думала тут найти.

– Наверное, своего рода семью.

– Да, конечно. – её темные глаза взглянули на него вызывающе. Дэви подумал, что она сейчас похожа на мальчишку, задирающего взрослого мужчину. – А что тут плохого?

– Ничего плохого. Но, знаете, ведь никогда ничего не бывает так, как предполагаешь. И вы оказались не такою, как я вас себе представлял.

Ей следовало спросить: «А какой вы меня представляли?» – но она промолчала. Дэви заметил – каждый раз, когда он наводил разговор на то, что он о ней думает, Вики становилась безучастной и отгораживалась стеной, сквозь которую не донесся бы даже его крик.

Вики медленно покачала головой.

– Я, вероятно, утром уеду. И, собственно говоря, я пришла попрощаться с вами.

– Неправда! – вырвалось у Дэви. – Вы только что это придумали!

Вики негромко рассмеялась.

– Когда я шла сюда, я ещё не знала, что уеду, но теперь я твердо знаю.

– Она протянула ему руку. – Вы были очень добры ко мне. А домой я дойду одна.

Дэви сделал вид, что не замечает её руки, словно это могло заставить её хоть немного задержаться. У него мелькнула мысль плюнуть на подготовку к завтрашнему экзамену и, если надо, всю ночь провести с нею, бродить по пустынным улицам и говорить, говорить, чтобы голос его прошиб наконец эту стену безразличия. Но как же её убедить, если у него нет иного довода, кроме того, что ему просто хочется, чтобы она осталась здесь?

Дверь открылась, и вошел Кен. Он увидел их, только пройдя несколько шагов. Остановившись, он взглянул на Вики, потом на Дэви. Глаза у него были такие ясные, будто в них ещё отражался мерцающий свет звезд. Он ещё раз посмотрел на Вики – на этот раз более внимательно, и на лице его появилась улыбка, в которой сквозило легкое любопытство.

– Здравствуйте, – сказал он с вопросительной интонацией в голосе.

– Вот хорошо, что ты пришел, Кен! Это Виктория Уоллис.

– А! Очень рад. – Кен опять взглянул на девушку, потом, улыбаясь, повернулся к Дэви. – Ты, наверно, не ждал меня до самой ночи?

– Да, – ответил Дэви, – не ждал.

– Так я и думал. И ты меня обзывал подлым разгильдяем, лодырем, гулякой и так далее, который удрал, бросив тебя на произвол судьбы. – Кен расхохотался. – А видишь, я пришел на сорок минут раньше. – Он потер руки, изображая нетерпение. – Ну, где там наши книги и конспекты? Марго дома?

– Нет.

Кен нахмурился.

– С кем она, не знаешь?

– С какой-нибудь девушкой из магазина.

– Ты уверен, что с девушкой?

– Почем я знаю? Слушай, Кен, объясни, пожалуйста, Виктории насчет старика, убеди её, что он иногда бывает так захвачен работой, что для него больше ничего не существует.

– Нет, прошу вас… – начала Вики.

– Тебе следовало предупредить её, малыш, – сказал Кен. – Надо было пойти туда вместе с ней. – Кен повернулся к Вики. – Представляю себе, какое всё это произвело на вас впечатление. Но, уверяю вас, глупо огорчаться из-за настроений вашего деда. – Он чуть-чуть улыбнулся. – Такая девушка, как вы, – да вы здесь будете чудесно проводить время. И вы сами это знаете, не правда ли?

Вместо того чтобы, как ожидал Дэви, обидеться на этот развязный комплимент. Вики засмеялась, но ответила с горечью и, к удивлению Дэви, смущенно:

– Боюсь, что я этого не знаю.

– Вы с ума сошли! – небрежно бросил Кен. – Все наши университетские ребята будут в лепешку расшибаться ради вас. Взять хотя бы Дэви. Ведь малый собирался так усердно заниматься! – Он перевел взгляд на брата. – Ну, так как же? Ты готов? Начнем?

– Как только скажешь.

– Тогда я лучше пойду, – сказала Вики. – Я ведь зашла на минутку.

– И ни о чём не беспокойтесь, – сказал Кен, открывая перед нею дверь. Но Дэви не спешил посторониться, чтобы дать Вики пройти: ему казалось, что она уходит ни с чем.

– Я покажу ей дорогу, – сказал Дэви. – Через минуту вернусь.

– Не надо. – Вики прошла мимо Кена; её лицо мягко вырисовывалось в полутьме.

– Но мне хочется, – настаивал Дэви. – Это же недолго.

Вики перевела взгляд с него на Кена, будто за эти несколько минут убедилась, что всё зависит от старшего брата.

– Ладно. – Кен, отвернувшись, пожал плечами. – Только не задерживайся.

В холодном лунном свете Вики и Дэви шли вверх по плотно утоптанной извилистой тропинке. Половину пути оба молчали.

– Не будь у Кена так забита голова, – как бы оправдываясь, сказал Дэви, – он был бы внимательнее.

– Он намного старше вас?

– Всего на полтора года.

– Я думала, он гораздо старше.

Дэви резко обернулся к ней.

– Вы ведь не уедете, правда?

Она не ответила.

– Вы не уедете? – не отставал Дэви. – Скажите, Виктория?

Она шла рядом, слегка касаясь его локтем, и вдруг, почти не сознавая, что делает, Дэви обхватил её за плечи и повернул к себе. При свете луны её удивленно приоткрывшийся рот казался совсем детским. Руки Дэви упали; в ладонях ещё сохранилось ощущение её тела сквозь ткань платья.

– Хоть подождите, пока мы кончим экзамены, – настаивал Дэви. – Тогда Кен, Марго и я…

– Хорошо, – сказала Вики. Она казалась немного растерянной. – В конце концов это же только первый день. Дальше не ходите. Я сама найду дорогу. Желаю вам выдержать экзамены. И не называйте меня Викторией – лучше просто Вики.

Дэви повернулся и пошел вниз по тропинке, зная, что она смотрит ему вслед. Пройдя ярдов десять, он услышал её голос:

– И передайте брату, что я и ему желаю успеха.

Дэви быстро оглянулся, но она пошла дальше, и теперь уже Дэви стоял один в пустой темноте и глядел ей вслед.

В день экзаменов Марго, встав утром с постели, первым делом затопила плиту; к тому времени, когда девушка была одета и совсем готова идти на работу, в залитой солнцем кухоньке уютно потрескивали и пылали разгоревшиеся дрова. Повинуясь какому-то безотчетному чувству. Марго сегодня оделась с особой тщательностью: на ней было новое шелковое белье и новое серое платье; когда она пришла в магазин, подруга-продавщица воскликнула, что у неё страшно шикарный вид.

Сегодня Марго просто изнемогала от тщетного желания хоть чем-нибудь практически помочь Кену и Дэви. Давно прошли те годы, когда она работала вместе с ними. И хотя её обычно совсем не огорчало, что она отстала от братьев, в такие ответственные дни, как сегодня, её мучила собственная беспомощность. Неужели же ей только и остается, что готовить им завтрак?

Наконец её высокие каблучки простучали по стертому, но чисто вымытому линолеуму кухни и остановились у двери в комнату братьев. Марго открыла её, не постучав; мальчики спали на раскладушках, стоявших вдоль противоположных стен узкой, выбеленной известкой комнаты. Неужели наступит такое время, когда они будут казаться ей взрослыми мужчинами, подумала Марго. В её глазах они остались такими же мальчишками, какими были на ферме, – полудикими, неспособными понять, как плохо сложилась их жизнь, и представить себе иное счастье, кроме как удрать от дяди Джорджа.

Они слушались сестру только потому, что любили её, и любовь двух мальчиков была для неё единственной опорой. Никакое чувство, меньшее, чем любовь, не удовлетворило бы её, не помогало бы ей преодолевать раздражение, которое в последнее время иногда вызывали в ней братья. Но будь Марго одна на свете, она могла бы поступать, как ей вздумается. Будь она одна, она снова стала бы девочкой в белом платьице из шелковой чесучи, в белых чулочках и туфельках и в белой соломенной шляпе с черной ленточкой. Это было одно из самых приятных воспоминаний детства: она, маленькая, прелестно одетая девочка, блаженствует на зеленом плюшевом диване пульмановского купе.

Это было также самое яркое воспоминание о родителях. Отец был высокий, румяный и черноусый, с очень ровными зубами; он улыбался Марго такой любящей улыбкой, что ей не нужно было никаких слов для подтверждения этой любви. Марго помнила, как она поглаживала пальцами собачью головку – набалдашник отцовской палки, а отец ей говорил, что скоро у неё будут новые платья, пони с тележкой, куклы и всё, чего её душа пожелает, потому что он кое-чего добился в жизни. Да, сэр, отныне он будет поставлять железной дороге вот этот самый зеленый плюш, на котором сидит Марго. А мама тоже улыбалась, её милая, красивая, так хорошо пахнущая мамочка, в переливчатом зеленом платье с двумя рядами блестящих черных пуговиц на груди.

Если у Марго была самая заветная мечта, то она сводилась к возвращению той любви, того чувства защищенности и того до боли радостного предвкушения самых чудесных вещей, которые воплощались в этом воспоминании. Марго страстно верила, что рано или поздно она снова очутится в таком поезде, в такой же атмосфере любви и комфорта. И незабываемая поездка, прерванная на многие годы, возобновится опять, и поезд прибудет к месту назначения.

Тайное раздражение Марго против братьев отчасти было вызвано тем, что они даже не понимали её рассказов о жизни, так непохожей на ту, которую они знали. Мальчики считали, что Марго просто сочиняет. А она, чтобы сделать из них выдающихся людей, тянула их вперёд, разжигала в них честолюбие рассказами о своих мечтах и стремлениях отца. Мальчики выполняли все её требования, потому что любили её. И за одну эту любовь они заслуживали право на длинный путь туда, к пульмановскому купе поезда, который мчался к счастью, ибо для счастья были необходимы три условия – любовь, обеспеченность и уверенность в будущем, – а братья давали ей первое из этих условий. Так улыбающиеся родители и счастливая маленькая девочка в купе спального вагона без труда уступили место красивой женщине с двумя красивыми братьями, окруженными ореолом славы и успеха.

Мальчишки превратились в молодых людей и в это утро перед последним экзаменом, который, в сущности, знаменовал собою лишь начало долгожданного пути, спали крепким сном, а она смотрела на них с гордостью, нежностью и непоколебимой верой.

– Вставайте, ребятки, – сказала она. – Вставайте живо! Мне пора идти.

Кен проснулся сразу, приподнялся на локте и окинул Марго взглядом, в котором она, как всегда, почувствовала одобрение. Она присела на край его раскладушки, легонько погладила по шершавой, небритой щеке и, улыбаясь, спросила:

– Тут кто-нибудь нервничает?

– Никто, кроме двух птенцов, – сказал Кен и потерся щекой о её руку. Марго обрадовалась нежности, светившейся в его глазах, но по лицу его поняла, что Кен провел беспокойную ночь. Он всегда волновался перед экзаменами, хотя ни за что не хотел сознаться в этом. – Который час?

– Пора вставать, – сказала Марго. Дэви глядел в потолок, положив под голову руки.

– Известно ли тебе, что наш юный друг вчера весь вечер развлекал некую девицу? – обратился Кен к Марго. – И заметь – накануне экзамена!

– Внучку Уоллиса? – спросила Марго. – Что она собой представляет?

Дэви не ответил; он по-прежнему глядел в потолок, но навострил уши.

– Довольно хорошенькая девушка, – сказал Кен, решив, что Марго обращается к нему. – Представь себе. Но не в моем вкусе.

– И, вероятно, ты тоже не в её вкусе, – отозвался Дэви и, повернувшись на бок, взглянул на сестру. Дэви тоже был небрит, но отросшая щетина делала его лицо ещё более юным. – Ух, какая ты нарядная, – заметил он.

– Я надела это платье на счастье, – сказала Марго.

Дэви понимающе улыбнулся.

– Правильно. Подмога нам нужна.

– Ни черта нам не нужно, – сказал Кен и украдкой подмигнул Марго, которая поднялась с кровати. – Экзамен пролетит, как дым, мы его и не заметим!

Марго покачала головой. – Ты всегда так говоришь. Дэви, ты уж последи за этим большим дуралеем!

– Как дым! – упрямо повторил Кен.

Смуглое лицо Дэви глядело на неё с подушки. В его умных глазах блеснула усмешка. Марго всегда заботилась прежде всего о Кене, к нему первому обращалась, его первого старалась приласкать, думала о нем больше и, вероятно, больше любила. Зато между ней и Дэви существовала более глубокая внутренняя связь – они понимали друг друга почти без слов.

– Ну, иди, – сказал Дэви. – И не волнуйся.

Июньское утро сверкало. Зелень, глубокая синева, черные тени – все цвета казались резкими и вместе с тем зыбкими. В недвижном воздухе, насыщенном терпкой свежестью, уже чувствовалось дыхание зноя, смягченное легкой сыростью, которой веяло с росистых полей. Даже маленькие, невзрачные домишки сегодня казались попригляднее, словно их облезлая красота была рассчитана именно на такой денек. С вечера поперек улицы было протянуто полотнище, извещавшее о приезде цирка, и его яркие, кричащие краски как бы окончательно утверждали наступление лета.

Выйдя через боковую дверь, Марго заперла её за собой и пошла по улице к трамвайной остановке. На остановке не было ни души. Но едва Марго ступила с тротуара на мостовую, как блестящая машина, словно дожидавшаяся её поодаль, двинулась ей навстречу. Вглядевшись, Марго узнала машину и с деланным равнодушием отвернулась, но по лицу её скользнула еле заметная улыбка.

Машина остановилась прямо перед нею, и Дуглас Волрат, нагнувшись, открыл дверцу. Вид у него был солидный, самоуверенный, и; несмотря на это, в нем чувствовался задор человека, решившегося идти напролом.

– Что вы здесь зря околачиваетесь, не понимаю, – сказал он. – Садитесь. Сейчас я представляю уикершемский трест неисправностей городского транспорта. Трамваи сегодня не ходят, поэтому компания выслала за пассажирами частные машины.

– Спасибо, – ответила Марго, – но я всё-таки подожду.

– Если вы не поедете со мной, я потеряю работу. А мне нужно обеспечить мою вдову и сироток. Не будьте жестоки к беззащитным созданьям!

Марго негромко рассмеялась. В конце концов она достаточно долго выдерживала характер.

– Хорошо, – сказала она, – я не буду к ним жестокой.

Марго села рядом с ним. Роскошь, с какой была оборудована машина внутри, поразила её настолько, что она чуть не вскрикнула от восторга.

Машина скользила по улице с необычайной плавностью. Марго никогда ещё не испытывала ничего подобного.

– Меня зовут Волрат, Дуглас Волрат, – сказал он.

– Я знаю, – спокойно ответила Марго. – А меня – Марго Мэллори. Я живу позади гаража с двумя братьями.

Волрат засмеялся. – Ладно, ладно. Вы хотите сказать, что нам не нужно начинать с начала. Может, заодно согласимся сразу, что сегодня прекрасная погода?

– Да, – сказала Марго. Ей нравились и голос Волрата, и его непринужденность. – Я согласна, что погода хорошая.

Она свободно откинулась на мягкую спинку сиденья, и что-то подсказало ей, что Волрат нашел это легкое движение очаровательным. Сейчас она кажется Волрату красивой, эта мысль наполнила её радостным ликованием, и она и в самом деле почувствовала себя красивой.

– Мне всё ещё не верится, что вы соблаговолили сесть в машину, – сказал Волрат. – Что случилось? Чему я обязан этим – приезду цирка или какому-нибудь другому необычайному событию?

– Да, сегодня у меня событие куда важнее, чем цирк. Мальчики держат выпускной экзамен. Мы так долго ждали этого дня, даже страшно вспомнить. Но вот он наступил, и всё кончится благополучно. Я знаю.

– А я-то надеялся, что это хоть отчасти из-за меня.

– О нет. Вы тут ни при чём. Вы просто подвернулись в такой момент. Хотя, знаете, что я вам скажу, – шутливо сказала она, решив пойти на уступку, потому что в голосе его слышалось неподдельное огорчение. – Сегодня я в хорошем настроении, потому что у меня особенный день, а вы действительно просто подвернулись в такой момент. Но, если хотите, будем считать, что это отчасти из-за вас.

– Спасибо. – Волрат произнес это слово небрежным тоном. И Марго, поняв, что ему пришлось снизойти до притворства, снова втайне обрадовалась. Что он за человек, Марго не знала, но, во всяком случае, какая-то часть его существа была трогательно юной, очень уязвимой и вместе с тем, – опасливо припомнила Марго, – властно настойчивой.

Ветер бился в переднее стекло машины и пролетал над головой Марго, не касаясь её, и она неожиданно для себя подумала, как было бы хорошо, если бы эта поездка длилась бесконечно, если бы машина промчалась через весь городишко, не останавливаясь, и вылетела на шоссе, ведущее в какой-то чудесный город со сверкающими шпилями.

И вдруг с глухим смятением в душе, словно от сознания, что совершает вероломство, Марго поймала себя на мысли, что в такой машине куда лучше, чем в пульмановском вагоне, мчаться к прекрасным городам, предназначенным ей судьбой. Она быстро взглянула на Волрата – человека, который, должно быть, всю свою жизнь провел в таких городах, – и поняла, что никогда ещё не встречала так хорошо одетого мужчину. И ещё одна мысль пришла ей в голову: если бы ей было суждено сегодня же уехать из Уикершема навсегда, она выбрала бы именно то платье, которое сейчас на ней. Марго опять обернулась к Волрату, и внезапно её пронзило ощущение, будто он привлек её к себе и целует, а она, охваченная внезапно пробудившимся желанием, не в силах сопротивляться ему. Марго опустила глаза и принялась рассматривать свои руки; всю остальную дорогу она сидела смущенная, присмиревшая и задумчивая.

До последнего момента Кен в душе надеялся, что экзамен не состоится. Эти несколько часов решали так много, что Кен старался не думать о них: он не был уверен, сможет ли перенести провал.

Экзамен должен был происходить в кабинете профессора Бизли. И когда Кен, шагая впереди Дэви, вошел в комнату, он был неприятно разочарован при виде двух аккуратных стопочек бумаги, лежавших на столе. Хорошо, что он не рассказал о своей тайной надежде Дэви: малыш посмотрел бы на него исподлобья тем полунасмешливым, понимающим и ласковым взглядом, под которым Кену почему-то всегда хотелось оправдываться. И всё же он считал, что если бы не Бизли, то можно было рассчитывать на отмену экзамена.

Бизли, самому молодому профессору на электротехническом факультете, было тридцать шесть лет. Он сидел за столом, худощавый, черноволосый, очень подобранный человек, которым, казалось, владело желание поджаться ещё больше, чтобы избежать какого бы то ни было соприкосновения с окружающим.

Дэви утверждал, что раскусить его нетрудно – всё дело в том, что он мнит себя человеком огромной выдержки, редкого ума и особого, горделивого обаяния. Коллеги же и студенты видели в нем чопорное, тщеславное и по-детски обидчивое существо. Однако в своей области – в области передачи электрической энергии – Бизли был более чем способным инженером. Стрелы стальных вышек несли по всему континенту ток высокого напряжения на изоляторах Бизли. Он гордился тем, что достиг известности, будучи ещё совсем молодым. Работа, которую братья Мэллори проделали за последний год, возбудила в нем подозрение, что они могут выдвинуться ещё более молодыми, и это явно злило его, будто тем самым снижались его собственные успехи.

Сидя за столом, Бизли молча поднял на братьев глаза и словно обдал их тоненькой струйкой неприязни.

– Я взял на себя ответственность экзаменовать вас помимо экзаменационной комиссии, – сказал он ледяным тоном, быстро и отчетливо выговаривая слова. – Первый раздел, в который входит десять вопросов, – это обычная программа, предлагаемая экзаменационной комиссией. Второй, раздел я добавил сам; он состоит всего из одной задачи, решение которой требует, однако, самостоятельного мышления. Вам удалось тем или иным путем создать себе в университете репутацию выдающихся студентов. Что до меня, то эта репутация ещё нуждается в подтверждении. Сейчас девять тридцать. Вы располагаете временем до пяти. Разумеется, было бы оскорблением напоминать вам, что я полагаюсь на вашу честность.

Бизли быстро встал и с высоко поднятой головой крупными шагами вышел из комнаты, как бы ожидая, что они проводят его благоговейным взглядом и восхищенно прошепчут: «Вот человек, за которого можно отдать жизнь!»

– Вот сукин сын! – сказал Дэви.

Кен поглядел на дверь и промолчал. Явная неприязнь Бизли обескураживала его. Он злился, но в то же время втайне боялся этого человека, как боятся противника, который надежно защищен от единственного имеющегося против него оружия. Кена одолевало тоскливое ощущение, что он заранее обречен на провал, но как ни в чём не бывало он снял галстук и пиджак, засучил рукава и, прежде чем взглянуть на список вопросов, закурил сигарету. Он всей душой надеялся, что Бизли подсматривает в щелочку. С вызывающим видом он пробежал глазами первый вопрос первого раздела и принялся быстро писать. Дэви с чуть заметной улыбкой наблюдал за ним через стол.

– Когда же ты прочтешь задачу, главный козырь Бизли?

– Когда дойду до неё.

Дэви был кроток. – Я догадаюсь по твоему воплю.

Кен поднял глаза, скрывая за улыбкой тайную тревогу.

– Так страшно?

Дэви кивнул, хотя сам тоже начал с первого вопроса. – Убийство, – сказал он.

Они были достаточно хорошо подготовлены, поэтому благополучно справлялись с первой частью экзаменов, хотя сердце Кена не переставало сжиматься от тревоги. Поглядывая на младшего брата, он старался угадать, в таком же Дэви отчаянии, как и он, или всё-таки на что-то надеется. Но Дэви низко склонился над бумагой с непроницаемым, сосредоточенным лицом, и только легкая складка у рта говорила о напряжении.

Внешнее спокойствие Дэви усугубило отчаяние Кена. Знакомы ли Дэви эти ужасные моменты внутренней пустоты и беспомощности, которые переживал Кен, вспоминая, что они всего-навсего самоучки? Спрашивал ли себя Дэви, понимает ли он по-настоящему все эти функции и уравнения, или просто вызубрил за этот долгий, мучительный год подготовки? «Нет, вряд ли, – думал Кен. – Дэви знает. Дэви понимает. Дэви уверен».

Только в минуты подобной слабости Кен начинал понимать, как мало он знает о том, что творится в голове Дэви. Обычно он, как нечто само собой разумеющееся; считал, что Дэви – неотъемлемая часть его головы, половина его мозга и вторая пара его собственных рук, но сейчас, когда Кен был предоставлен самому себе и мог рассчитывать только на свои силы, он задавался тревожным вопросом, кто же он, в сущности, такой и каковы его возможности. Но размышлять об этом было некогда, и Кен снова принялся за работу.

Быстро пролетело теплое июньское утро, и воздух в кабинете посинел от табачного дыма. Братья обращались друг к другу, только чтобы попросить спички, логарифмическую линейку и таблицы функций и интегралов, которыми было разрешено пользоваться на экзаменах. К двум часам оба кончили первый раздел и, жуя приготовленные Марго сэндвичи, прочли добавление Бизли: всего один вопрос, но касающийся классической теории электромагнетизма, которая не входила в курс.

– Вот дьявол! – сказал Кен. – Комиссия этого ни за что не пропустит!

– Может, всё-таки попробуем? – спросил Дэви. – Он наш официальный руководитель, и это дает ему право делать с нами что угодно. Спокойно, Кен! Ты отлично справишься.

Оба уставились на листок бумаги с отпечатанным на машинке вопросом и долго молчали, собираясь с мыслями. Они шагали по комнате, каждый отдельно, стараясь не пересекать дорогу друг другу. Дэви первый сел за стол и начал писать. Кен с тоскливой завистью смотрел на младшего брата: Дэви всегда был силен в теории, намного сильнее его. Но вскоре Кен тоже сел и принялся составлять ответ, стараясь дышать как можно ровнее. Если бы вместо пера он держал в руках славные теплые инструменты, насколько легче было бы решить задачу! Но в теории он хромает, хромает на обе ноги.

Больше двух часов оба усердно строчили, иногда зачеркивая целые страницы, чтобы исправить ошибку, но когда Кен, наконец, отбросил перо и стал массировать одеревеневшую кисть руки, он встретился глазами с Дэви, который смотрел на него глубоким взглядом, с выражением твердой решимости на лице.

Кен улыбнулся жалкой улыбкой.

– Кажется, я одолел эту штуку.

Темно-синие глаза Дэви скользнули по его лицу.

– Дай-ка посмотреть, – сказал он задумчиво.

Кен заколебался и глянул на дверь – за нею стояла тишина. Но Кен не пошевелился.

– А у тебя-то что-нибудь получается? – спросил он.

– Я уже кончил. Давай твое решение, Кен. Я хочу убедиться, что никто из нас не напорол глупостей.

– Самая большая глупость будет, если нас застукает Бизли. Он нас погубит, малыш. Бога ради не надо, ведь с той недели мы начнем работать самостоятельно, и мне самому придется идти в банк за деньгами. Нельзя давать этому сукину сыну возможность отнять у нас степень!

– Вот и я так думаю, поэтому покажи мне, как ты решил, – спокойно приказал Дэви. Протянув руку, он вытащил листки из влажных пальцев Кена. Одновременно он пододвинул свои бумаги Кену, который боязливо взял их. Сердце Кена стучало, но он жадно впился глазами в листки, ища подтверждения правильности своей работы.

Как обычно, Дэви приступил к решению задачи с позиций чистой теории. Кен позавидовал тому, как была использована математика для построения логического пути от первоначальной предпосылки к желаемому результату. Кен же подошел к решению, придумав опыт и доказав, к какому результату он должен привести. Глаза его нервно перебегали с двери на листки, которые он держал в руках, и на лицо Дэви, углубленно изучавшего работу старшего брата.

– Ну? – не выдержав, спросил Кен.

Дэви рассеянно протянул ему листки и взял свои.

– Не знаю, – сказал он. – Просто не знаю. Мы сделали это совсем по-разному. Остается только одно.

Гибким движением он поднялся, быстро подошел к книжному шкафу и провел пальцем по корешкам, читая заглавия.

Кен, вздрогнув, вскочил с места.

– Не смей! – Кен говорил шепотом. – Он может войти с минуты на минуту!

– Но ведь ещё не вошел, – ответил Дэви. Он был спокоен. – Рискнем: вдруг он на несколько минут задержится.

Но Кен подбежал к Дэви и дернул его за руку.

– Дурак чертов! Когда я пробую рисковать, ты меня ругаешь на все корки, а разве я хоть когда-нибудь позволил себе такое?

Дэви, не оборачиваясь, высвободил руку и взял книгу Джинса.

– Тут игра стоит свеч. Сейчас нельзя не рискнуть. Слушай, – с неожиданной горячностью сказал он, обернувшись к брату, – неужели ты хочешь довериться надутому задаваке Бизли? Пошел он к черту! Степень значит для нас слишком много – что ж, мы позволим выкинуть нашу работу на помойку и даже не попытаемся спасти её?

– Если я не могу выдержать этот паршивый экзамен, как положено, то к черту степень!

– Балда! – сказал Дэви. Глаза у него стали блестящие и злые. Он глядел на старшего брата с высоты своего роста, исполненный холодной силы, упорства и отваги. – Возьми себя в руки! Ты же сам знаешь, что ты хороший инженер. Тебе вовсе не нужно прыгать через обруч, чтобы доказать это Бизли. Раз он поступает, как последняя сволочь, то и с ним надо поступать, как с последней сволочью.

Кен в смятении отошел в другой конец комнаты. При каждом звуке в коридоре сердце его замирало, а Дэви, превосходно владея собой, листал толстую книгу, пока не нашел то, что нужно. Он внимательно прочел четыре страницы, перечитал ещё раз, потом захлопнул книгу и поставил на место.

– Мы оба правы, – спокойно заявил он. – Давай собираться.

Кен бессильно упал в кресло у стола, и страх сразу растворился в огромном облегчении и обуявшей его дикой радости.

– Ах, нахал ты этакий! – восхищенно воскликнул он. – С тех пор как мы удрали от дяди Джорджа, ты ещё не выкидывал такой штуки!

Дэви складывал исписанные листки. Он взглянул на Кена, и глаза его казались темными, как лесной пруд среди ночи, тот самый пруд, покрытый тускло поблескивающей рябью, из которого двое промокших до нитки мальчишек ощупью выкарабкивались на берег.

– Ты бы умер от страха, если б я не проверил ответ, – сказал Дэви; и, несмотря на шутливый тон, он в эту минуту как бы выполнял клятву, данную девять лет назад. – Я просто спас тебе жизнь, дурачина!

Глава третья

В страшных снах самое мучительное, самое ужасное – совершенная беспомощность.

Сначала всё полно коварной безмятежности – страшное подкрадывается незаметно. Добрый друг улыбается знакомой улыбкой, но он уже не друг, а враг; комната, которую знаешь как свои пять пальцев, неуловимо преображается, и вот уже некуда податься, потому что в ней на каждом шагу ловушки. И наконец всё захлестывает леденящий ужас, ближе и ближе надвигается чудовищная катастрофа, и нет сил ни двинуться, ни крикнуть. В такие моменты постигаешь сущность безумия и просыпаешься вовремя, ибо муки, испытываемые в кошмаре, становятся невыносимыми.

Утром в понедельник после экзамена Дэви пережил нечто похожее на страшный сон; в тот момент, когда. Кен вошел в гараж, оживленно беседуя с незнакомым толстяком, Дэви хотелось исступленно крикнуть: «Не надо!» – но он оцепенел, и крик замер в его горле.

Незадолго до этого они с Кеном, как было задумано, поехали на своем стареньком «додже» в банк. Но в десять часов утра они уже возвращались обратно, совершенно ошеломленные, и каждый про себя размышлял о постигшей их неудаче. Держа на коленях ветхий кожаный портфель, Дэви недоумевал, почему он за все эти годы, живя мечтой о нынешнем утре, ни разу не представил себе, что они могут вернуться домой с пустыми руками.

Кен давно уже заготовил список вещей, которые будут куплены в первую очередь, как только они договорятся с банком о деньгах. С тех пор из месяца в месяц заветный список изменялся и удлинялся. Кен добавлял ещё один костюм или более мощную машину, а Дэви только посмеивался. Он тоже составил список, но там не было никаких личных вещей, кроме тех, которые потребовал вписать Кен.

– Имей в виду, Дэви, я не потерплю, чтоб мой брат ходил оборванцем!

– Ладно, – говорил Дэви. – Но сначала давай купим вакуум-насос и токарный станок – нам так нужен хороший станок, Кен!..

И вот долгожданная минута уже позади, а заветные списки превратились в перечень детски-наивных желаний. Кен по-прежнему будет ходить в обтрепанных костюмах, а Дэви по-прежнему будет без лаборатории.

Подавленное молчание длилось всю дорогу. Машина подъехала к гаражу; Дэви молча вышел и отпер дверь, а Кен завел «додж» внутрь, в прохладную полутьму, насыщенную знакомыми запахами. Выйдя из машины, Кен стал развязывать галстук, избегая встречаться глазами с братом.

– Ну ладно, Дэви, – негромко сказал он. – Нечего стоять с таким видом, словно жизнь уже кончена. На той неделе вернется Брок, и мы с ним договоримся.

– Ты думаешь?

– Конечно, договоримся. Будто ты сам не знаешь! – В голосе Кена послышались резкие нотки.

– Я знаю, что не договоримся. Мы всё испортили. Слушай, – сказал Дэви.

– Раз уж было решено обратиться с предложением к самому директору банка, то какого черта выкладывать всё его четвертому заместителю только потому, что директор в отъезде? Нашу идею надо было продавать только тому человеку, который может дать деньги, – Броку. Разве вчера, на пикнике, мы вместе с Марго не решили, как нам действовать?

– Да, но…

– Решили или нет?

– Ну хорошо, решили, но как я, по-твоему, должен был поступить?

– Никак, в том-то и дело! Просто никак. Надо было сказать – хорошо, мы придём на той неделе. Но где там! И кто тебя тянул за язык, скажи на милость? Ведь чем равнодушнее становился этот Люстиг, тем усерднее ты совал ему под нос чертежи и диаграммы! Ведь он, в сущности, дал нам коленкой под зад, или, может, ты и этого не заметил?

– Ну ладно! – резко оборвал его Кен. – Значит, виноват во всем я! И как это вышло, дьявол его знает! Слушай, вы же с Марго и Вики вчера смеялись, когда я репетировал речь…

– Мы смеялись не над тобой.

– Хорошо, я тоже смеялся, хотя не так уж это было смешно. Эту проклятую речь я всё время держал наготове, и, когда мы пришли в банк, она вырвалась сама собой, независимо от того, кто там сидел.

– Почему ты прежде не позвонил и не условился о встрече?

Кен растерянно уставился на брата.

– Ах, черт! Ну, а ты-то почему об этом не подумал?

– Потому, что ты решил добывать деньги сам.

– Тогда добывай ты! Честное слово, Дэви, ты здорово умеешь критиковать, когда что-нибудь не так, а сам никогда палец о палец не ударишь!

Дэви быстро обернулся и гневно взглянул на брата, но тут же опустил глаза. Расслабив тугой узел галстука, он снял пиджак.

– Нет, Кен, – спокойно сказал он. – Это твое дело. И ты делай его сам.

– Тогда не мешай мне поступать, как я найду нужным. Не Брок, так кто-нибудь другой даст деньги.

Кен пошел в дальний угол гаража, где висел его рабочий комбинезон. Дэви следил за ним глазами.

– У тебя есть какая-нибудь идея? – жестко спросил он.

Кен обернулся, почуяв в голосе брата скрытое возмущение, потом щелкнул пальцами.

– Деньги свалятся к нам с неба! – бросил он на ходу.

Снаружи послышался гудок пришедшей на заправку машины, но Дэви не обратил на него внимания. Кен, успев переодеться, в эту минуту вернулся обратно. Гудок настойчиво вызывал кого-нибудь из них к колонке, и Кен, воспользовавшись этим, прошел через гараж молча. Дэви рассеянно переоделся и попробовал было взяться за работу, но всё валилось у него из рук. Как мог Кен там, в банке, не заметить его безмолвных сигналов? И как мог он сам, недоумевал Дэви, сидеть, точно чурбан, видеть, что Кен поступает неправильно, и не вмешаться?

«Чурбан безмозглый! – Дэви бичевал себя самыми обидными словами. – Нет, надо поговорить с Кеном начистоту, раз и навсегда!»

Дэви взглянул на часы, и гнев его перешел в ярость: с тех пор как Кен вышел из гаража, прошло двадцать пять минут. Дэви поглядел в дверь. Машина всё ещё стояла у колонки.

«Господи помилуй, – подумал Дэви, – не хватает ещё, чтобы Кен завел там новую дружбу».

И тотчас же на пороге появился Кен, облитый солнечным светом, как броней, защищавшей его от гнева Дэви. За ним шел незнакомец, коротенький, круглый человечек лет под пятьдесят, с широким лицом, по типу – городской житель, привыкший толкаться в вестибюлях гостиниц и разъезжать в вагонах для курящих. У него были хитрые светлые глаза и маленький рот, сложенный в веселую, но скептическую и скрытую усмешку. Прежде чем было произнесено хоть слово, в сердце Дэви вспыхнула тревога, потому что незнакомец смотрел на него с веселым и фамильярным любопытством, будто знал о Дэви гораздо больше, чем Дэви о нем.

– Мистер Бэннермен, – официальным тоном произнес Кен, – это мой брат и компаньон по работе Дэвид Мэллори. Дэви, это мистер Карл Бэннермен, заведующий рекламным отделом цирка. – Кен сделал паузу, и в голове Дэви мелькнула ужасная догадка о том, как провел Кен эти двадцать пять минут. – Мистер Бэннермен согласен обсудить вопрос о вложении капитала в наше изобретение.

Бэннермен закинул голову, чтобы разглядеть Дэви, и, слегка кивнув, пробормотал:

– Черт побери, ещё один безупречный тип! Не знаю, может, я и простофиля, но меня всё это здорово интригует! – Потирая пухлые руки, он повернулся к Кену. – Ну, так что вы там хотели мне показать?

Дэви облизал пересохшие губы.

– Кен, – сказал он, – Кен, можно тебя на минутку?

– Да, малыш! – отозвался Кен, но, как и тогда в банке, охваченный одним стремлением – убедить, он был уже словно во сне. И как тогда, в банке, Дэви опять не мог заставить себя нарушить закон, придуманный и навязанный им самому себе девять лет назад, закон, который запрещал поправлять Кена или спорить с ним в присутствии посторонних. Дэви замотал головой, показывая, что не намерен продолжать разговор.

Кен посмотрел на него невидящими глазами, потом, открыв лежавший на столе портфель, вытащил толстую папку с чертежами. Папка тяжело шлепнулась на руки Бэннермену.

– Тут вся наша затея, мистер Бэннермен, – сказал Кен. – Всё, о чём я вам наспех рассказал, у колонки, находится здесь, – всё, до последней цифры.

Бэннермен перелистал чертежи, бормоча себе под нос заглавия: – Конструкция нити накала… Геометрия сетки… Анодный потенциал! С чем его едят, этот анодный потенциал? Амплитуда на сетке – бог ты мой! – хихикнул он, забавляясь непонятными словами.

– Сейчас я покажу вам специальную электронную лампу, о которой я говорил. – Кен взял Бэннермена за локоть и подвел к рабочему столу. Дэви хотел было запротестовать, но его сковало оцепенение.

Кен поставил на стол большую коробку, которую они недавно перенесли сюда из студенческой лаборатории. И когда Кен, подняв крышку, достал двенадцатидюймовую стеклянную трубку конической формы, Дэви показалось, что он взял в руки его сердце. От шейки лампы отходили лучами семь маленьких пальцев, чувствительный кончик каждого пальца переходил в тоненькую проволочку, загибавшуюся назад и соединенную с блестящим металлическим элементом внутри лампы. На каждый электрод ушло несколько недель труда. Дэви вспомнил, с какой одержимостью работали они оба. Думал ли он, что лампа впервые будет продемонстрирована в такой обстановке, как сейчас? Как это непохоже на раскрытие чудесной тайны: просто вынули, показали – и всё!

Он опустил глаза на свои стиснутые руки, изо всех сил сдерживаясь, пока Бэннермен не уйдет.

– Вот это и есть та лампа. – Кен поднял лампу, давая Бэннермену рассмотреть её. – Плоский конец представляет собой экран, на котором появляется изображение.

Бэннермен вгляделся в лампу.

– И сколько такая штука стоит?

– Купить её нельзя, мистер Бэннермен, – ответил Кен, а Дэви жадно прислушивался, оценивая каждое слово, готовый разразиться горьким негодованием при малейшем намеке на пошлый торг. «Кен, будь осторожнее», – умолял он про себя.

– Вряд ли во всем мире найдется тридцать таких ламп. В лабораториях эту лампу применяют для сотни различных целей, но, насколько нам известно, никто ещё не додумался использовать её так, как мы. Примерно в тысяча девятьсот девятом году у одного русского по фамилии Розинг возникла верная идея, но то было ещё до появления электронных радиоламп note 3. Мы первые наткнулись на описание работы Розинга в журнале «Попьюлер мекэникс» лет шесть тому назад. И с тех пор мы над этим работаем.

– Значит, дело на мази. Для чего же вам деньги?

Кен покачал головой и засмеялся. Дэви проницательно взглянул на него, но смех был искренним.

– Нам ещё нужно сделать лампу, которая посылала бы изображение с передающей станции, – нечто вроде электрического фотоаппарата. Эта лампа будет как бы разглядывать передаваемый предмет так, как вы читаете печатную страницу. Ваш глаз никогда не видит страницу целиком – он читает букву за буквой в горизонтальном направлении, потом строчку за строчкой сверху вниз. Это называется у нас разложением изображения.

Бэннермен, отдавая Кену чертежи, покрутил головой; всё это уже не забавляло его, а скорее внушало почтение, но всё же он опять хихикнул.

– Сказать по правде, это здорово смахивает на жульничество высшей марки. Но не может же быть, чтобы вы каждый год в июне месяце оканчивали университет и выдумывали какое-нибудь изобретение только для приманки наивных прохожих, не правда ли? Это было бы некрасиво, сами понимаете. – Он перевел зоркий взгляд с Дэви на Кена и захохотал. – Нет, это, наверно, товар настоящий. Я ни черта не смыслю в вашем деле, и вы знаете, что я не смыслю. Но похоже, что эта штуковина может оказаться тем кладом, который я разыскиваю вот уже сколько лет. Слова-то у вас подходящие, красивые слова, ничего не скажешь: анодный потенциал, – голубчики мои!.. – Он захлебнулся от восторга и тут же весело затараторил: – Приходите сегодня в цирк в половине четвертого. Вот вам два пропуска. Спросите там меня. Между прочим, кто вас в городе знает?

– В том-то и беда, что нас здесь все знают, – усмехнулся Кен. – Люди не могут поверить, что те, кого они знают всю жизнь, способны сделать что-нибудь выдающееся. Впрочем, можете навести справки в университете или у Нортона Уоллиса.

– Это тот самый, который изобрел автомобиль или что-то в этом роде?

Кен улыбнулся.

– Ну, не совсем так.

Бэннермен окинул его взглядом знатока.

– Что за улыбка! Ей-богу, мальчик мой, вы меня интригуете! Вот она, Америка! Отмахать вслед за цирком пять тысяч миль и остановиться без капли горючего прямо у золотых россыпей, у потенциальных золотых россыпей!.. Господи боже мой, до чего я люблю этот мир! – пылко воскликнул Бэннермен.

– Он меня интригует. Ну ладно, ребятки! Значит, сегодня увидимся. Пока!

Бэннермен торопливо выбежал. Кен и Дэви проводили его глазами, потом медленно повернулись друг к другу.

– Ну, как ты на это смотришь? – благоговейно замирающим голосом спросил Кен. Лицо его пылало. – Что я тебе говорил? Деньги свалятся с неба!

– Дурак! – тихо сказал Дэви, вновь обретя способность говорить. Глаза его блестели жестким блеском. – Что ты опять натворил? Распустил язык перед этим клоуном…

– Да обожди ты…

– Обождать? Обождать? А что мы, по-твоему, всё это время делали? Кроме старика, мы ни одному человеку не проговорились о нашей идее. Разве в университете кто-нибудь об этом знает? Мы же решили, что ни одна душа не узнает, пока мы не найдем подходящего человека. Обождать? Черт тебя возьми! Да разве мы не ждали? А ты выбалтываешь всё первому попавшемуся сукину сыну. Ты и в банке вел себя безобразно, но сейчас!.. А, чтоб тебя!.. Ты отбил у меня вкус к работе. Ты её опошлил! Для тебя это просто средство выдвинуться. Тебе ничего не дорого, вот и всё! – Дэви глубоко перевел дух. – Скажи мне только одно: как случилось, что из всех людей ты решил открыться именно ему?

– М-да, – медленно произнес Кен. Он был бледен и очень спокоен. – Я и сам не понимаю. Мы разговорились, и, уж не помню к чему, он произнес слово «оригинальный». И что-то во мне прорвалось. Наверное, я был очень расстроен из-за банка и из-за тебя, если хочешь знать. Помню, я ему сказал, что он не понимает настоящего значения этого слова. Я стал рассказывать, и он заинтересовался. И чем больше он заинтересовывался, тем больше я ему рассказывал. – Кен взглянул на Дэви и вдруг разразился хохотом. – Из-за чего мы с тобой воюем, скажи пожалуйста? Послушать тебя, так выходит самое ужасное это то, что он захочет дать нам денег. Разве это так оскорбительно? Слушай, Дэви, а ты знаешь, ведь мы с тобой сроду не, бывали в цирке? А ну их всех к черту, вот что! Брось, Дэви, не огорчайся, малыш! Тебе повезло: у тебя есть старший брат, который о тебе заботится, – и сегодня твой старший брат поведет тебя в цирк!

Дэви поглядел на Кена, и на лице его медленно проступила улыбка, хотя в глазах ещё стояли злые слезы. Он беспомощно покачал головой, ибо, как всегда, был полностью обезоружен.

– «Мальчик мой, вы меня интригуете!» – пробормотал Дэви. Голос его дрожал от отчаяния. – И это истинная правда, старый ты пес!

Он улыбался, но в глазах его затаилась глубокая, тоскливая тревога.

Карл Бэннермен был не менее осторожен, не менее напряженно внимателен и не менее сосредоточен, чем два молодых человека, сидевших напротив. Но если Кен и Дэви были ему абсолютно ясны, сам он прятался под маской туповато-скептического дружелюбия. Он чувствовал, что стоит у порога золотого сна, интуиция подсказывала ему: «Скажи: да, да, да!» Ему пришлось сделать над собой усилие и заглушить этот голос, чтобы расслышать то, что говорят молодые люди. Единственным признаком внутреннего смятения была необычайная молчаливость, с какой он выслушивал своих юных посетителей, ибо если одним из высших удовольствий жизни считать бурную активность, то можно сказать, что Карл Бэннермен жил в полное свое удовольствие.

Он метался по поверхности жизни от одного занятия к другому, от города к городу, от увлечения к увлечению, от женщины к женщине, от одних друзей на всю жизнь к другим друзьям – и тоже на всю жизнь, неизменно следуя порывам и никогда не оглядываясь назад.

Он не мог высидеть спокойно и пяти минут, не вскакивая с места; он не умел разговаривать, не перебивая себя и собеседника. В пятьдесят лет он был подвижен, как двадцатилетний юноша. Он неизменно верил, что не позже как через час, завернув за угол, он найдет на тротуаре миллион долларов или встретит самую прекрасную на свете женщину. Они полюбят друг Друга с первого взгляда – и это будет настоящая любовь, понимаете, настоящая страсть и нежность, а не какие-нибудь там шуры-муры; так вот, значит, они полюбят друг друга и будут счастливы на всю жизнь.

В 1892 году, восемнадцати лет от роду, он добрался в отцовском фургоне до железнодорожной станции Уотертаун в штате Нью-Йорк, а оттуда перекочевал в город Итаку, где шесть месяцев прожил над водами озера Кеюка note 4. «Дружище, когда я слышу слово „Корнелл“, у меня застревает комок в горле. Только отъявленный негодяй может забыть свою alma mater». Шесть месяцев были минимальным испытательным сроком, а так как Бэннермен за это время не посетил ни одной лекции, его тут же отчислили. Увязавшись за лектором из Чатаюки, он прибыл в Литл-Рок, где нашел себе работу в редакции местной газеты, которую бросил в 1898 году, отправившись на Кубу в качестве корреспондента газеты «Сент-Луис интеллидженсер». «Да, голубчик мой, это была прелесть, а не газета. Ричард Хардинг Дэвис рыдал у меня на груди, когда она закрылась! Бедный Дик!» Он вернулся в Литл-Рок и здесь, завернув за пресловутый волшебный угол, встретил первую красавицу из серии самых прекрасных женщин на свете – Адель Рейли («Из-за неё застрелился в Монте-Карло настоящий русский великий князь!») – акробатку из Международного цирка Уленбека и паноптикума братьев Фоке – женщину с роскошными формами, крашеными соломенными волосами, невероятной физической силой и умом мангусты. «Она готова была съесть меня живьем, но, клянусь богом, я обожал её, даже когда она вгрызалась зубами в мое тело!» И уже в зрелом возрасте, когда Бэннермен, казалось, мог бы понять, что в те времена он был просто назойливым юнцом, надоедавшим своей любовью заурядной бабенке, которая в нем вовсе не нуждалась, он изображал этот эпизод как одну из великих трагедий в романтическом вкусе. Он подвизался в цирках и на карнавалах в самых разнообразных качествах, в том числе пять лет был подручным знаменитого афериста Чарли Хэнда по прозвищу «Руки-в-брюки», который в то время держал скромный магазин боксерских перчаток. («Глубочайший философский ум, какой я когда-либо встречал, но с простаками обходился жестоко, ненавидел их за бесчестность»). Бэннермен влюблялся поочередно в целую вереницу «самых прекрасных женщин на свете», бережно сохраняя воспоминания о каждом, даже постыдно неудачном, романе как о пережитой им неземной страсти. О каждой возлюбленной он с чувством говорил: «Голубчик, от взглядов, которые мы кидали друг на друга, звенели люстры на потолке! Клянусь богом, они так и тряслись!»

У него было три желания: быть богатым, как Джон Д.Рокфеллер, тратить деньги, как Брильянтовый Джим Брэди, и жить, как Эдуард VII, но пока что он не сделал ничего для осуществления хоть бы одного из этих желаний. И всё же, отлично зная подоплеку жизни своего мирка, построенного на притворстве, обмане и мелком жульничестве, Бэннермен лелеял в душе возвышенно романтическую мечту о том, что если он добьется богатства, так только благородным путем. Тут должен быть высокий класс.

Он разглядывал через стол двух юношей из гаража, явно чувствовавших себя неловко в этой маленькой лачужке на колесах, которая служила ему кабинетом. Один из них – тот, что говорил и за себя, и за брата, – явно умен, легко приходит в азарт и только внешне прост, ибо принадлежит к числу людей, которые любят нравиться. Но и второй, смуглый паренек, тоже себе на уме. Чтобы поладить с ними, решил Бэннермен, надо подружиться с одним и воздействовать на разум другого. Оба ему нравились.

Он ещё раз взглянул на Дэви и понял, что вовсе не видит его насквозь, как это показалось ему сначала.

Юноши сидели чистенькие, аккуратно одетые, немного смущенные тем, что им приходилось делать усилия, чтобы то и дело не отвлекаться. Мимо открытой двери грузно протопали семь слонов, направляясь на арену; издали доносились пронзительные и зловещие звуки настраиваемого оркестриона. Бэннермен слушал юношей с необычным для него интересом и чувством, близким к отчаянию, потому что собственная жизнь, такая бессмысленная и нечистая, с жалкими, третьесортными удовольствиями, вдруг показалась ему невероятно противной. Ему захотелось, чтобы эти мальчики оказались правы. Он желал им успеха с такой же пылкой страстностью, с какой когда-то впервые влюбился в женщину.

Но когда Бэннермен заговорил, то, несмотря на всю его порывистость, интуиция подсказала ему, что, адресуясь к Кену, он на самом деле разговаривает только с Дэви.

– Вот я сидел и слушал вас, – начал он. – Конечно, мне далеко не всё ясно, но кое-что я понял, а именно: тот русский, о котором вы говорили утром, – Розинг, что ли, – он так и не смог доделать эту штуку, потому что с тех пор, как он получил патент, появилось много новых изобретений…

– Создана новая область техники – электронные лампы, – сказал Кен.

– Новая область техники – электронные лампы, – повторил Бэннермен, как бы затверживая урок. – Без которых он не мог добиться самого главного. А вся ваша система построена – на чём?

– На электронике.

– На электронике, а его система – нет. Хорошо. Но вот о чём я думаю, – прервал Бэннермен собственную лекцию. – Вы уверены, что где-нибудь там, в Европе, крупные электрические компании не нащупали эту штуковину?

– Представьте – ещё не нащупали. Мы с Дэви просматриваем все научно-исследовательские журналы, какие только можем разыскать. И нигде и признака нет, что кто-то пошел по нашему пути. Все они уперлись в тупик, так как старались достичь цели механическим путем, а это можно сделать лишь посредством электроники.

– Электроники… Но всё-таки мне что-то не верится.

В замешательстве Бэннермен инстинктивно повернулся к Дэви, но ответил ему Кен.

– Ну хорошо, объясните мне, почему такая крупная компания, как эдисоновская, не открыла радио в те времена, когда этим занимался только Маркони?

– Ладно, ладно. Где уж мне спорить с вами. Но я знаю одно: если у вас что-нибудь получится, то эта штука переплюнет кино и переплюнет радио; вы, ребятки, зажмете в кулак всю промышленность, поставляющую развлечения…

– Развлечения? – недоверчиво переспросил Кен и взглянул на Дэви. Тот промолчал.

«Значит, я был прав, – подумал Бэннермен. – Главный из них – Дэви».

– Конечно, развлечения, – повторил Бэннермен. – А вы как же думали?

– Но ведь мы инженеры. Пожалуй, мы представляли себе это как средство связи.

– Ерунда! – фыркнул Бэннермен. – Разве радио пустили в ход не для того, чтобы сорвать монополию кабельного телеграфа? А потом какой-то тип стал запускать танцевальные пластинки через самодельный передатчик. И посмотрите, что вышло из радио – вся страна превратилась в большой мюзик-холл. Вы, инженеры и изобретатели, никогда ничего не знаете наперед. Преподнесите людям любое новшество, и они рано или поздно ухитрятся приспособить его для развлечения. Если я скажу «паровой двигатель», что вы прежде всего вспомните – силовую установку? Нет, пароходики для приятных экскурсий. Что вы хотите, люди – это люди, им хочется повеселиться. Посмотрите, как они ломятся в этот не бог весть какой цирк; что ни город, что ни год – одно и то же: люди просят, вымаливают хоть немного ярких красок, немного шума, немного иллюзий. Что вам, жаль, если они лишний раз повеселятся?

Кен засмеялся.

– Нам не жаль. Мы просто об этом не думали.

Бэннермен покачал головой.

– Чем бы вы ни занимались, вы должны удовлетворять главные человеческие потребности, будь то пища, любовь, развлечения или даже воровство. Да, даже воровство! И не следует об этом забывать. Я знал одного человека… Так, случайное знакомство, – поторопился добавить Бэннермен; это было довольно близко к правде, и он решил, что безукоризненно честен с мальчуганами. – Этот человек сделал своей профессией потворство скрытой тяге к воровству, свойственной многим людям. Он всего-навсего намекал, что можно поживиться на чужой счет, если бы только у него были необходимые средства, чтобы завертеть дело. И было страшно, понимаете, страшно глядеть, как охотно раскошеливались так называемые честные коммерсанты, чтобы снабдить его этими средствами. И, конечно, собрав средства, тот человек смывался, и это сходило ему с рук – не мог же честный коммерсант заявить полиции: меня обворовали, пока я собирался залезть в чужой карман. А тот человек просто удовлетворял человеческую потребность. И от клиентов не было отбою – люди валили к нему со своими долларами, как они валят в этот цирк. Угадайте тайную человеческую страсть – и вы будете купаться в золоте! Вот чем вы владеете, мальчики. Черт возьми, в вашей штуковине и слава, и богатство, и райская жизнь – всё вместе!

Он увидел, как загорелись глаза Кена. «Ага, – подумал. Бэннермен, – вот его слабая струнка. А что другой?» А другой смотрел на него серьезно и угрюмо.

Снова Бэннермен попытался разгадать выражение глаз Дэви и вдруг понял: в них чувствовалась такая настороженность, словно Дэви готов был сорваться с места и убить Бэннермена, если тот протянет свои грязные лапы хоть на дюйм ближе к чему-то, что было бесконечно дорого юноше. Бэннермен придержал дыхание, сознавая, что ещё никогда в жизни он так не боялся сказать что-нибудь невпопад. «Слушай, мальчик, – взмолился он про себя, – клянусь тебе, для меня всё это значит не меньше, чем для тебя. Я не хочу никакой дешевки. Я тоже хочу, чтоб это был высший класс!»

– Как вы считаете? – обратился к Дэви Бэннермен.

– Что скажет Кен, то и я, – спокойно ответил Дэви и, помолчав, добавил:

– Только вы ещё не сообщили, каковы ваши намерения.

– Вопрос прямой и заслуживает прямого ответа, – сказал Бэннермен, стараясь выгадать время. – Я навел о вас справки, ребята. Я был у Нортона Уоллиса. Почему вы мне не сказали, что он дает тысячу долларов?

– Дело в том, мистер Бэннермен, – поспешил ответить Кен, – что наша работа должна говорить сама за себя. Мы хотим, чтобы люди поверили в нас, в нашу идею, а не в чьи-то деловые расчеты.

Бэннермен лукаво и одобрительно подмигнул ему.

– Иными словами, вы не знали, что он хочет вложить деньги?

Кен засмеялся.

– Вы ведь ещё не сказали, каковы же ваши намерения, – напомнил он Бэннермену.

– А вы ещё не сказали, сколько вам нужно.

– Пять тысяч долларов, – быстро проговорил Дэви.

Бэннермен поджал губы. «Им нужно тысячи три, а то и меньше, – подумал он. – Мальчишка просто хочет меня отпугнуть».

– Сумма большая, – медленно произнес он. – И что дадут вам эти деньги?

– Возможность восемь месяцев работать, не отрываясь, и приобрести оборудование, чтобы сделать годную для эксплуатации лампу-экран, – сказал Дэви. – Большая часть денег уйдет на испытательный прибор и насосное оборудование для работ, требующих высокого вакуума. Жалованья мы возьмем себе ровно столько, сколько нужно на еду.

– Восемь месяцев – значит будущей весной. К производству, следовательно, мы можем приступить через год, считая с нынешнего дня. Отлично, но прежде всего надо установить, стоящая ли штука эта ваша идея, или нет. Сам я не могу судить. Что если я соберу несколько авторитетных специалистов, которым вы всё это объясните?

Кен насторожился.

– Ладно, если только и мы признаем их достаточно авторитетными.

«Он сейчас смотрит на меня точь-в-точь, как его брат, – подумал Бэннермен. – Дьявольски любопытно, как работает эта парочка?»

– Что ж, – сказал Бэннермен, – в этом городе есть крупные специалисты, профессора инженерного факультета. Я по опыту знаю: любой профессор за плату согласится рассмотреть идею, касающуюся его специальности, и дать свое авторитетное заключение. Точно так же, как адвокат или врач. Что вы скажете, если я на днях соберу нечто вроде комиссии и попрошу её уделить вам часика два?

– Ничего не имею против, – ответил Кен. – А ты, Дэви?

– Как ты скажешь, так и будет, Кен.

– Это не годится, Дэви. Давай будем откровенны. Нехорошо обижать мистера Бэннермена.

– Дело в том, – сказал Дэви, – что если нам придется раскрыть свои замыслы, то мы имеем право принять меры защиты.

– Он прав, – сказал Кен, поворачиваясь к Бэннермену. – У нас нет заявки на патент. Мы сильно рискуем, соглашаясь обнародовать свое изобретение. Единственное, чем мы можем себя защитить, – это немедленно взяться за работу. А чтобы взяться за работу, нам нужны деньги. Мистер Бэннермен, если профессора найдут наш план годным, беретесь ли вы достать нам эти пять тысяч долларов? – И прежде чем Бэннермен успел ответить, Кен повернулся к брату. – Это тебя устраивает, Дэви?

– Как ты скажешь, так и будет, Кен.

– Это тебя устраивает? – настаивал Кен.

– Вполне, – ответил Дэви.

– Итак, мы задали вам прямой вопрос, мистер Бэннермен, – сказал Кен. – Что вы на это ответите?

– Отвечу «да». – Интуиция подсказала Бэннермену, что надо соглашаться быстрее. – Берусь.

Дэви встал и улыбнулся, а Кен сказал:

– Значит, договорились. Устраивайте экспертизу, мистер Бэннермен.

Бэннермен сидел неподвижно, потрясенный тем, что он сделал. Он мог бы хоть сейчас подписать чек на две тысячи долларов и остаться не только без гроша, но ещё с долгом в тысячу шестьсот долларов – долгом, который следовало выплатить много месяцев назад. Но лицо Бэннермена было безмятежно спокойным. Он просто подлаживался под настроение этих мальчуганов и старался подобрать на их настороженные вопросы такие ответы, которые заглушили бы всякие подозрения. Это тоже один из способов сделать бизнес: тут надо быть не азартным игроком, не прожектером, а чем-то средним между жуликом, играющим на доверии простаков, и мессией. Впрочем, он рисковал немногим, по правде сказать, вообще ничем не рисковал, ибо если дело обернется худо, то всегда можно вызвать Чарли «Руки-в-брюки», ныне полковника Шиффера, проживающего на Палм-Бич, и они вдвоем, мигом состряпав какую-нибудь аферу, вернут все свои деньги и даже с лихвой. Конечно, Бэннермену до смерти не хотелось бы поступать так с этими славными мальчуганами, но какого черта… «Нет, – он сердито отбросил эту мысль, недостойную его мечты о „высшем классе“. – Всё будет хорошо», – уверял он себя.

Но как Бэннермен ни был потрясен сделанным, он заметил, что молодые люди были потрясены не меньше. Они вышли в дверь осторожной, скованной походкой, как ходят люди, ошеломленные до крайности.

Так они шли молча несколько минут, не замечая ни шума, ни занятных сценок, ни бьющей в глаза пестроты.

– Что ты об этом думаешь, Дэви? – немного погодя спросил Кен. Голос его звучал глухо.

– Ей-богу, не знаю.

– Тебе всё это не по душе. Я вижу. Давай плюнем на это, малыш, и пошлем его к черту.

– Потому что мне это не по душе?

– Но ведь так оно и есть, Дэви. Утром ты сказал, что мне наплевать на нашу работу, что я ею не дорожу. Ведь это неправда, ты же знаешь!

– Я просто был очень огорчен, Кен. Забудь об этом. Но в чём дело? Ты себя неважно чувствуешь?

– Признаться, да. Вот тут как-то, под ложечкой…

– Знаешь, что я тебе скажу, – медленно произнес Дэви. – По-моему, нас с тобой вовсе не Бэннермен беспокоит. Понимаешь, нам вроде бросили вызов. И мы не должны ударить лицом в грязь.

Кен обернулся.

– Ты думаешь, в этом дело? Ну, уж не знаю почему, – он глубоко вздохнул, как бы стараясь преодолеть стеснение в груди, – только мне что-то здорово не по себе.

Они ушли с территории цирка, ощущая грызущую тревогу, и ни молчание, ни отрывистые фразы, которыми они перебрасывались на ходу, не приносили успокоения. Им была обещана возможность осуществить свою мечту, но они не радовались – слишком уж всё это было не похоже на то, чего они ожидали. Они сели в машину и бесцельно поехали по залитой предвечерними лучами солнца проселочной дороге, ожидая, что пройдет это глухое смятение и наступит ясность, но сомнение точило их по-прежнему. Вдруг Кен вспомнил, что за весь день никому из них не пришло в голову позвонить Марго. Очень уж быстро развертывались события.

Они повернули назад, в город, и Остановились у первого же телефона-автомата, но Марго ушла из магазина. Время перевалило за половину шестого. Они помчались домой, но и там Марго не оказалось.

Дэви первый увидел записку от Вики. Он прочел свое имя, написанное её рукой, и его охватил приятный трепет, как будто Вики была тут же, за его спиной, и стоит только обернуться, чтобы её увидеть.

– Она пишет, что нас ждут там к ужину, – сказал он Кену. – Что за чудеса! Старик никогда никого не приглашает к столу.

Дэви подошел к телефону и назвал номер Уоллиса, держа перед собой записку, чтобы видеть почерк Вики, вызывавший в нем ощущение чудесной интимности. Вики сняла трубку прежде, чем отзвенел звонок.

– Куда же вы пропали? Ваша сестра без конца звонила сюда, всё ждала, что вы объявитесь.

– Мы были в городе, – сказал Дэви. Он не вспоминал о Вики целый день, а она, оказывается, думала и беспокоилась о нем. Он ясно представил себе её темные выразительные глаза, устремленные прямо на него, её нетерпеливо приоткрывшиеся губы, словно она хочет перебить его не дослушав. Дэви захотелось потрогать её волосы и убедиться, так ли мягки и шелковисты эти завитки на ощупь, как кажутся с виду. – Слушайте, – продолжал он, – ваша записка… Что-нибудь случилось?

– Нет, а что?

– Это до того приятная неожиданность, понимаете. Такого ещё никогда не бывало; он ведь, знаете, как жил…

– Ну, теперь он живет иначе, – засмеялась Вики. – Постойте, с вами хочет говорить ваша сестра.

В трубке послышался взволнованный голос Марго:

– Что произошло в банке? Почему вы не позвонили? И кто такой Бэннермен, который звонил сюда?

Но в глазах Дэви ещё стоял образ Вики и её устремленный на него взгляд.

– Это длинная история, – сказал он. – Мы сейчас приедем.

– Только скажи, всё хорошо или плохо?

– Кажется, хорошо. Мы, вероятно, получим деньги.

– И тебе только кажется? О, приходи скорей, оба приходите!

Нортона Уоллиса они застали на веранде одного, в напряженно неподвижной позе, как сидят слепцы; впрочем, это объяснялось не только его подслеповатостью, но и тем, что на нем был высокий крахмальный воротничок и узкий, в обтяжку, костюм из альпага, какие носили лет десять назад. Вид у старика был такой, будто ему предстояло выполнить особо важное задание. По молчанию братьев он догадался, что они поражены.

– В чём дело? – сварливо спросил Уоллис. – Неужели мне нельзя хоть раз одеться прилично? Это всё её выдумки, – проворчал он, кивнув через плечо.

– С первого же дня она перевернула всё в доме вверх дном: чистит, моет, выбивает пыль – бог знает что! Перерыла все шкафы и вытащила вот это. Говорит, костюм надо проветрить. – Он встал с качалки, неуклюже выпрямился и одернул на себе пиджак. – Шил на заказ в Чикаго лет десять-двенадцать назад. Как железо.

На веранду выбежала Марго, за ней – Вики. Обе были в передниках. Дэви уставился на Вики, а Кен сразу же принялся рассказывать о происшедшем. Дэви нежно поглаживал пальцем записку, лежавшую у него в кармане. Он уже представлял себе, как будет хранить её долго-долго, а потом, как-нибудь вечером, когда они с Вики заспорят, кто из них влюбился раньше, он докажет, что первым был он, показав записку, которую хранил всё это время.

– Я сказал ему, что даю тысячу долларов, – заявил Уоллис, когда Кен умолк. Старик, казалось, вглядывался куда-то вдаль, на деле же он повернул голову в сторону, потому что лучше видел, когда смотрел краешком глаза. – Но давать деньги ему я вовсе не намерен. Я бы дал их вам, мальчики; только если вы свяжетесь с этим типом, то лучше я их придержу, пока вы с ним не порвете. Эта тысяча будет для вас вроде амортизатора.

– Дело ваше, – сказал Кен. – Но сейчас, пожалуй, рановато говорить о разрыве.

– Вы же всё равно, с ним порвете, – внушительно сказал Уоллис. – Это неизбежно. Даже если бы он не был Бэннерменом.

– Ведь вы сказали, что не знаете его!

– Мне и не надо его знать. Пройдет время – и вы его возненавидите, а он возненавидит вас. – Уоллис опустил голову, и голос его слегка изменился; казалось, перед стариком прошли мрачные видения прошлого, но что он видел перед собой и какой давности были эти воспоминания, оставалось только догадываться. – Безразлично, даст он вам пять тысяч долларов или пять центов. У него – деньги, у вас – идеи. Он может быть хорошим или плохим, но вы всё равно передеретесь. Так бывает всегда. За всю свою жизнь я ни с кем не враждовал, кроме людей с большими деньгами, а ведь я уже давно живу на свете. – Он помолчал. – Ну да что толку сейчас говорить об этом. Если он опять появится, тогда другое дело.

– А вы думаете, он не появится? – быстро спросила Марго.

– Я давно уже перестал думать о том, что могут сделать или не сделать другие.

– А по-моему, это чудесно, – воскликнула Вики, обращаясь к Кену. Дэви заметил это. Он обрадовался её словам, значит они будут теперь заодно уже не втроем, а вчетвером. – Не всё ли равно, – продолжала Вики, – откуда возьмутся деньги?

– Я, пожалуй, согласен с Вики, – сказал Дэви, чтобы заставить её обернуться. Она рассеянно взглянула на него, потом улыбнулась.

Позже, вспоминая, как он обрадовался этой улыбке и каким счастливым чувствовал себя в тот вечер, Дэви внутренне корчился от стыда, ибо уже знал, что Вики тогда улыбнулась просто от неожиданности: она не замечала присутствия Дэви, пока не раздался его голос, моливший взглянуть в его сторону.

– Так или иначе, – сказала Марго, – а я хотела бы посмотреть на этого Бэннермена.

На другое утро, уходя на работу, она повторила то же самое. После всех разговоров Кен пришел к печальному выводу, что они совершили ошибку и виноват в этом он один. Во всяком случае, Бэннермен больше не придет. Дэви же считал, что придет. Часа через два после ухода Марго Бэннермен влетел в гараж и сообщил, что вскоре можно будет назначить день для их доклада. А тем временем адвокат приготовит проект соглашения, которое послужит основой для дальнейших переговоров. Бэннермен держался так, будто совещания с адвокатами и незнакомыми университетскими профессорами были для него совершенно плевым делом.

На следующий день в гараж пришло два письма. В одном Бэннермен сообщал, что ему наконец удалось составить комиссию из профессоров инженерного и физического факультетов и что эта комиссия выслушает их доклад двадцать шестого июня. Его же до тех пор не будет в городе, так как цирк переезжает в Висконсин.

Второе письмо было написано на бланке нотариуса и уведомляло их о том, что, согласно устной договоренности от двенадцатого числа сего месяца. Карл Бэннермен предложил комиссии специалистов в области электросвязи ознакомиться с изобретением братьев Мэллори. В случае, если научные принципы изобретения будут одобрены комиссией, братья Мэллори благоволят предоставить Бэннермену срок в тридцать дней для заключения договора, удовлетворяющего обе стороны. Их подпись на настоящем бланке будет означать согласие с вышесказанным.

Официальный тон письма произвел на них внушительное впечатление. И хотя письмо это в общем никого ни к чему не обязывало, за ним вставал образ хлопотливого Бэннермена, с энтузиазмом втолковывающего суть дела черствому адвокату и их прежним профессорам. Всё это должно было стоить Бэннермену денег, и Дэви впервые начал верить, что слова «пять тысяч долларов» действительно превратятся в шелестящие бумажки. Кен и Дэви поставили свои подписи, отослали письмо и стали ждать, но так как теперь их надежды разгорелись, то ожидание вскоре превратилось в пытку.

Разумеется, доклад должен был делать Кен, и они с Дэви принялись приводить в порядок свои записи. По вечерам они больше не уходили из дому; даже к Нортону Уоллису Дэви теперь забегал лишь урывками и ненадолго. С приездом Вики кончилось унылое одиночество старика, удручавшее Дэви, как запах плесени. Уоллис теперь с плохо скрытым удовольствием ворчал на перемены, которые внучка внесла в его жизнь, но искренне огорчался, когда она заговаривала о поступлении на работу в книжную лавку.

– Что ещё за книжная лавка? – спросил Дэви, пришедший посидеть со стариком на веранде. – С каких это пор вы стали искать работу, Вики?

– С позавчерашнего дня. Раз уже я решила остаться на некоторое время, почему же мне не поступить на работу? Я привыкла работать.

– А, глупости всё это, если хотите знать. – Уоллис перестал раскачиваться в кресле-качалке. – Какой толк, что ты живешь здесь, если я тебя совсем не буду видеть? Кроме того, я считаю, что женщины не должны работать, если, конечно, их не вынуждает необходимость. И голосовать тоже не должны, упаси боже! Если б в молодости мне сказали, что моя внучка, живущая под моим кровом, пойдет работать, я бы утопил все свои инструменты в реке. Что-то я перестал понимать эту страну. Всё как-то измельчало: в политике одни пигмеи да казнокрады, куда ни погляди – дрянь, дешевка, дурацкая спешка, джазы… И вот до чего мы дошли: на прошлой неделе в Чикаго два богатых молодца зарезали третьего, просто чтобы пощекотать себе нервы! – Уоллис с отвращением сплюнул за перила. – Один газетный писака где-то сказал, что я принадлежу к числу людей, которые помогли стране стать такой, как она есть. Но, черт меня возьми, если я знал, во что всё это выльется! Одним словом, девочка, я не желаю, чтобы ты поступала на работу.

– Ведь мы уже обсуждали это, дедушка.

– Можем обсудить ещё раз.

– Нет, – сказала Вики. – Это ни к чему, дедушка.

Через два дня Вики поступила в книжную лавку. Она сказала Дэви, что работа ей очень нравится, но он не решился спросить, не завела ли она новых друзей. Ему хотелось верить, что Вики будет ждать, пока он хоть немного освободится. А она спрашивала лишь о том, как идет подготовка к докладу и… не очень ли волнуется Кен.

За неделю до назначенного срока нервы Кена начали сдавать.

– Они нас засмеют, вот увидишь, засмеют! – в отчаянии воскликнул он, хлопая тетрадками по столу. – Мы сами толком не знаем, о чём говорим, Дэви. И когда я пытаюсь вдолбить тебе это, ты мне говоришь: «Посмотри рабочую тетрадь». А кто писал в этой проклятой тетради? Любое положение мы можем доказать теоретически. Но сколько бы мы ни толковали об импульсах тока и разложении изображения, всё равно изображения мы не получили! На это у нас так и не хватило времени!

– Да как же мы могли его получить? Лампа ведь была готова только за десять дней до экзаменов. Но все предварительные испытания…

– К черту предварительные испытания! Важно только окончательное испытание, и именно это я и хотел бы видеть.

Дэви ничего не ответил. Ему тоже хотелось бы проверить прежние расчеты в полном спокойствии. Четыре лампы, которые они сделали за этот год, оказались неудачными, хотя каждая из них была лучше предыдущей. Если даже эта, ещё не испробованная электронная трубка не даст желаемых результатов, то когда-нибудь будет создана другая, которая уж не подведет. Ведь в теории всё абсолютно правильно. Тут Дэви подумал о лежащей на нем ответственности. Кен должен предстать перед комиссией настолько уверенным в себе, чтобы никто не посмел придраться к нему. Дэви испустил долгий вздох и медленно поднялся на ноги.

– Посмотрим, может, мне удастся сейчас провести испытание, – сказал он.

– Начнем с горизонтальной развертки в пятьдесят и вертикальной в тридцать. Это займет час или около того.

Кен отпихнул от себя бумаги.

– Я управлюсь быстрее. Устанавливай лампу, а я соберу схему развертки.

На конструирование этой электронной трубки ушло столько времени, труда и хлопот, что Дэви обращался с нею, как с редкой драгоценностью. С тех пор как они принесли её домой, он почти каждый вечер осторожно разворачивал тряпье и осматривал её, желая убедиться, что трубка не лопнула из-за вакуума внутри неё, что в ней не образовалась трещина от какого-нибудь предательского и незаметного изъяна в спайке стекла с металлическим электродом. Трубка, над которой они работали в университетской лаборатории, по договоренности с университетом перешла в их собственность, так как они сделали её своими руками.

Дэви вынул её из коробки, укрепил в горизонтальном гнезде с фетровой прокладкой, осторожно присоединил клеммы к стеклянным пальцам и только тогда вытер вспотевшие от волнения руки о рубашку. Тревога за трубку заставляла Дэви беспрерывно поглядывать на неё, пока он возился с бензиновым двигателем генератора переменного тока.

Маленький двигатель закашлял у него в руках, потом прерывисто запыхтел, наполнив гараж своим бормотаньем. Кен закончил сборку схемы развертки и теперь подключил её к осциллоскопу.

Кен редко нуждался в чертежах: он умел импровизировать сложнейшие схемы, соединяя различные элементы. Дэви следил за его работой с грустным восхищением, в котором не было и тени зависти.

Дэви затемнил помещение, захлопнув обе половинки двери гаража. Наступившая тьма, казалось, трепетала от напряженного ожидания, как туго натянутая тетива, и это напряжение ещё больше усиливалось от жужжания генератора, тянувшегося тоненькой беспрерывной ниточкой. Кен отошел от подключенного осциллоскопа, уступая Дэви, более терпеливому, чем он, место у щитка с кнопками и переключателями.

При повороте первого переключателя в узкой шейке конической трубки появился слабый отсвет, потому что тонкая нить накалилась от тока. Накаленная нить была скрыта, спрятана внутри маленького цилиндра, похожего формой и величиной на гильзу от пули.

Когда Дэви повернул второй переключатель, к гильзе бесшумно подключилось напряжение и её внутреннюю полость с огромной скоростью стали бомбардировать электроны, исходившие от накаленной проволочки. В конце патрона было просверлено крохотное отверстие, сквозь которое тоненькая струйка невидимых частиц под напряжением в две тысячи вольт проникала внутрь трубки.

Третий переключатель создал как бы электрический канал для электронов, по которому они устремлялись с ещё большей скоростью, – канал с наэлектризованными стенками, такими крутыми, что электрон, случайно отбившийся от общего потока, тут же отбрасывало назад, на дно канала, откуда возникал плотно сфокусированный пучок энергии.

Результат всего происходящего можно было наблюдать на плоском конце трубки, покрытом изнутри белым веществом. Здесь тоненькая струйка электронов изо всех своих микроскопических сил вонзалась в пятнышко рыхлого оксида. Фокусирование электронного луча создавало крошечный флюоресцирующий зеленоватым светом диск – пятнышко света, дрожащее, слегка колеблющееся из стороны в сторону, но всегда возвращающееся к своему центру. Бледное, быстро мерцающее пятнышко казалось живым и нервно трепещущим.

– Попробуй вертикальное поле, – сказал Кен.

На щитке щелкнул четвертый переключатель. Маленький дрожащий кружок света медленно вытянулся в продольную светящуюся нить. Теперь каждую тысячную долю секунды на пути электронного потока вздымалась новая гора и тут же обрушивалась в ущелье, глубина которого равнялась её высоте. Эти волнообразные подъемы и опадания разбрызгивали электроны вверх и вниз по всей внутренней поверхности трубки с такой быстротой, что человеческий глаз видел только линию стремительного луча – линию, которая колебалась и дрожала, как язычок пламени на легком сквозняке. И всё это происходило потому, что напряжение в тысячу пятьсот вольт изменялось тысячу раз в секунду между двумя маленькими квадратными пластинками из посеребренной бронзы: одна находилась выше, а другая – ниже сфокусированного электронного луча.

Дэви отключил напряжение от вертикальной развертки и подключил его к другой паре пластин, расположенных справа и слева от луча. Белая линия на поверхности трубки снова слилась в точку, потом точка расширилась в обе стороны и превратилась в дрожащую горизонтальную линию, тоже тонкую и волнистую.

– Теперь давай развертку, – сказал Кен.

Все переключатели были повернуты вниз. И словно распахнулось окно в лунную ночь: на поверхности трубки возник большой светлый квадрат.

Дэви вгляделся в квадрат мерцающего света, затем осторожно повернул выключатель: сейчас определится, готовы они к демонстрации прибора или нет. Квадрат стал больше, но вдруг сплошной белый свет начал дробиться и превратился в клубящийся хаос. Два колебательных поля внутри трубки работали без всякого согласования, электронный луч метался по всему экрану с такой скоростью, что ничего нельзя было разглядеть, кроме бесконечно извивающейся ленты.

На лице Дэви, освещенном зеленоватыми отсветами, не дрогнул ни один мускул, но он ощущал болезненное разочарование Кена так же остро, как свое собственное. Оба молчали; Кен поднялся со стула, нащупал в полутьме отвертку, обернул деревянную рукоятку куском резины и осторожно дотянулся до винта конденсатора, стараясь не задеть ничего вокруг. В месте контакта вспыхнула яркая голубая искра. Кен подкрутил винт на четверть оборота и с такой же осторожностью убрал руку.

– Как теперь? – спросил он.

– Иди посмотри, – ответил Дэви.

Кен обошел прибор и стал за спиной брата. На экране трубки опять светился матовым лунным светом неподвижный квадрат.

Дэви снова повернул ручку развертки. В лунном окошке, возникшем из хаоса, появились ряды абсолютно ровных горизонтальных черточек. Дэви ещё раз повернул ручку – и черточки слились в неподвижный квадрат, как и полагалось по теории.

Трубка работала!

Широким, торжествующим жестом Дэви выключил прибор и взглянул на Кена.

– Теперь ты видишь? – мягко спросил он.

Кен поглядел на брата сверху вниз, улыбаясь одними глазами.

– Вижу.

– Значит, мы знаем, о чём говорим?

В глазах Кена мелькнула ирония: «Знаем теперь или знали до этого?»

Он отошел к столу, заваленному чертежами и бумагами, и стал что-то записывать в рабочую тетрадь.

– Те четыре трубки, что мы сделали прежде, мы с тобой считали неудачными, – сказал он, не поднимая головы. – А они вовсе не были неудачными.

– Что ты хочешь сказать? – не сразу спросил Дэви.

– То, что я сказал. С самого начала была неправильна схема синхронизации. Ту схему, которой мы сейчас пользовались, я придумал на ходу, пока собирал её. Сейчас я её записываю. Мы видели на экране изображение, только новая трубка тут ни при чём. Всё дело в новой схеме.

Дэви молчал, задумавшись. Он вынул электронную трубку из гнезда, потом сел рядом с Кеном и покорно придвинул к себе листки с записями.

Подготовка к докладу шла своим чередом, но никто из них и словом не обмолвился о том, что означало открытие Кена: они по собственному недосмотру потратили впустую почти целый год. Они знали, такие случайности возможны, это обычный риск, к которому надо быть готовым, но каждый из них был благодарен другому за молчание, ибо каждый чувствовал себя виноватым.

Для доклада отвели одну из аудиторий – комнату, в которой Дэви и Кен прослушали немало лекций. Впрочем, сейчас братья чувствовали себя здесь чужими и держались неуверенно, словно возвратились после долгого отсутствия и сомневались, что тут их узнают и вспомнят.

В университетском городке, залитом солнцем, одетом зеленой июньской листвой, царила мирная деревенская тишина. Дэви и Кен пришли сюда, как чужие, и эти люди со знакомыми лицами имели все права вытолкнуть их прочь. Ни один экзамен не имел такого решающего значения, как предстоящий доклад.

Шесть профессоров собрались небольшой группой у окна. Одни стояли, прислонясь к подоконнику, другие, раскачиваясь на стульях, любовались университетским городком. На Кена и Дэви они посматривали довольно дружелюбно, но не без любопытства. Не так давно к ним явился какой-то незнакомец и заявил, что эти очень молодые люди могут стоить больших денег, если то, на что они претендуют, окажется правдой. И университетским представителям, очутившимся в положении сестер Золушки, не терпелось выяснить, что же такое они проглядели в своих бывших студентах.

Последними явились Бэннермен и адвокат Стюарт. Полагаясь во всем на представителей университета, они были в отличном настроении и пока что не держали ничьей стороны: ни братьев Мэллори, ни их оппонентов.

Сейчас всё зависело от того, какая чаша весов перетянет. Дэви остро чувствовал свое одиночество и знал, что у Кена тоже напряжены все нервы. Стюарт, человек лет пятидесяти пяти, раскрыл на столе свой портфель и вынул пачку напечатанных на Машинке листков.

– Прежде чем начать, – сказал он и этими неофициальными словами открыл заседание, – я хочу предложить вашему вниманию докладную записку, которую вчера утром продиктовали мне Кеннет и Дэвид Мэллори. Это изложение основных принципов их изобретения, с которым вы познакомитесь через несколько минут. Справедливость требует оградить изобретателей от всякого риска. Поэтому после доклада пусть каждый из вас соблаговолит поставить свою подпись под нижеследующим документом. Содержание его таково: «Мы, нижеподписавшиеся, присутствовали 26 июня 1925 года на докладе о вышеуказанном изобретении». Вот всё, что вас просят подписать. Ни одобрения, ни неодобрения от вас не требуется. Вы просто выслушаете доклад. Этот документ является изложением сущности их изобретения и после подписания будет храниться у братьев Мэллори в качестве гарантии от случайностей в будущем.

– Каких случайностей? – сухо спросил Бизли.

– Любых, могущих воспоследовать действий с целью получения патента, – спокойно ответил Стюарт, не желая замечать враждебности в тоне Бизли. – Документ послужит доказательством, что в указанное время Кеннет и Дэвид Мэллори уже работали в данной области. В будущем такое доказательство может оказаться чрезвычайно важным.

– А какие обязательства по отношению к ним это налагает на нас? – опять спросил Бизли.

– Решительно никаких. Разрешите пояснить. Моим клиентом является мистер Бэннермен, а не братья Мэллори. Если любой из вас уже проделал подобную работу в этой области и может доказать свой приоритет, тогда этот документ лишь установит самостоятельность вашей работы. Если же кто-либо из вас, заинтересовавшись услышанным докладом, захочет провести подобную работу в будущем, этот документ будет свидетельствовать о том, что ваша работа не предвосхитила всего изложенного в сегодняшнем докладе.

– Значит, каждый из нас может получить копию докладной записки?

– Я велю моему секретарю разослать копии всем присутствующим.

В разговор вмешался Бэннермен. Сейчас он уже нервничал не меньше, чем Кен и Дэви.

– Погодите-ка минутку. Я ведь только хочу, чтоб никто не остался в обиде – ни вы, ни я, ни мальчики. Это условие составлено для того, чтобы у всех была чиста совесть, а кто не согласен – может уйти. Я всё равно уплачу, как договорились. Есть желающие уйти? – Никто не пошевельнулся. Бэннермен взглянул на братьев. – Ну, тогда начинайте.

Кен встал и вышел к доске. Его светлые волосы были тщательно приглажены. Лицо сильно побледнело. Он казался спокойным, почти вызывающе уверенным, но Дэви видел, как бьется жилка у него на шее, и ему захотелось отвести глаза в сторону.

Кен развернул скатанные в трубку, чуть повлажневшие в его руках бумаги, долго смотрел на первую страницу и наконец с отчаянной решимостью поднял голову и взглянул на слушателей.

– У меня большое искушение начать сразу с технических принципов, без всякого вступления. – Кен старался совладать со своим голосом и потому первые слова произнес сурово, почти басом. Затем ему удалось улыбнуться. – Это потому, что все вы были нашими учителями. Естественно, нам с Дэви представляется, что вы всё это уже знаете – и, быть может, лучше, чем мы. Ведь преподавателям полагается знать больше, чем ученикам. Тем не менее мы вот уже сколько времени просматриваем все научные журналы в университетской библиотеке и нигде не нашли и намека на то, что кто-то работает в этом направлении. Мы абсолютно уверены, что наш метод ещё никому не известен. И раз уж он не известен «Дженерал электрик», раз он не известен в лабораториях компании «Белл», то не обижайтесь, если я буду вести себя так, будто он не известен и вам.

Некоторые улыбнулись. Пока что никто не выказывал открытой враждебности. Профессора приготовились слушать дальше.

– Не касаясь промышленной, финансовой и других сторон дела, я хочу рассказать о сущности нашей идеи, о том, чего мы добиваемся, – продолжал Кен. – Подобно тому, как радио мгновенно передает звук, мы хотим передавать изображение. Радио превращает звуковые колебания в электромагнитное излучение, которое в приемнике снова превращается в звук. Мы хотим описать вам способ, при помощи которого можно проделать то же со световыми лучами. У нас приемником будет служить прибор, который даст последовательные изображения непрерывных движений в тот же момент, когда эти движения совершаются за тысячу миль от нас.

– Такой прибор уже существует, хотя находится ещё в экспериментальной стадии, – вставил Бизли. – Вам это, безусловно, известно.

Реплика была неожиданной, и Дэви испугался, что Кен собьется, но тот только кивнул головой. И Дэви вдруг почувствовал, что в Кене появилась какая-то новая уверенность, свидетельствовавшая о том, что он уже не мальчишка.

– Совершенно верно, – ответил Кен. – Но метод, на который вы ссылаетесь, неверен и никогда не даст желаемых результатов. Он основан на механическом вращении дисков и зеркал. Получаемое изображение нельзя даже сравнить с газетными клише, переданными по фототелеграфу. Наш способ лучше и гораздо проще по своему принципу. Собственно говоря, он является единственным приемлемым способом, потому что всецело основан на электронике. Подвижных частей у нас не будет совсем.

– Даже в передатчике? – спросил профессор Латроп.

– Нигде. Разрешите мне начать с самого начала – с передатчика. Скажите, нужно ли мне говорить об основах разложения изображений?

– Делайте так, как вы решили, Кен, – сказал Латроп. – Можно с удовольствием выслушать даже то, что уже известно, если это будет изложено в интересной форме. Продолжайте.

Кен улыбнулся.

– Ну, я думаю, можно не говорить о принципе, на котором построен процесс разложения изображений. Это более или менее знакомо всем. Вопрос в том, как разлагать. По способу, о котором упомянул профессор Бизли, изображение предмета воспринимается так, будто вы рассматриваете огромную картину при помощи маленького фонарика. Луч фонарика очень быстро скользит взад и вперёд по картине и позволяет видеть лишь одну деталь в каждый данный момент. Фотоэлемент превращает отраженный свет в электрические импульсы, которые затем могут быть Переданы на расстояние. На другом конце эти импульсы, конечно, должны воссоздать первоначальную картину. Беда только в том, что никогда не удается перемещать луч взад и вперёд с такой быстротой, чтобы воспроизвести все движущиеся детали передаваемого объекта, если он находится в непрерывном движении. И эта беда оказалась роковой… Мы обошли это препятствие, ибо электронный луч можно заставить колебаться в вакуумной лампе взад и вперёд, вверх и вниз. Этого можно добиться при помощи полей высокой частоты. Вчера мы разложили изображение немодулированного электронного луча в десять раз быстрее, чем это может сделать любая механическая система. Без всяких затруднений мы можем увеличить эту скорость в пятьдесят или сто раз.

– Но как же вы разлагаете изображение в вашей системе? – спросил Латроп.

– Мы намерены использовать пространственный заряд, – сказал Кен.

Он повернулся к доске и написал лангмюровский вывод из уравнения Ричардсона для распределения тока между двумя плоскопараллельными электродами.

– Будем считать эти два электрода фотоэлементом. Коллектором будет проволочная решетка с крупными ячейками. Свет проходит через неё и падает на внутренний электрод – анод, тончайшую проволочную сетку. Сторона сетки, обращенная к источнику света, покрыта светочувствительным веществом. Передаваемый предмет светит на сетку, которая испускает электроны в направлении коллектора. Мы намерены направить бегающий электронный луч на заднюю сторону сетки. Этот луч будет иметь нулевую скорость как раз у сетки. Там, где фототек мал, множество электронов из бегающего луча проникает через сетку, чтобы удовлетворить условиям насыщения. Там же, где ток сильнее, только небольшое количество электронов отделится от луча. Вот в основном и вся наша теория.

Кен умолк, и наступило тягостное молчание. Сердце Дэви заколотилось. Он застыл на стуле, не сводя напряженного взгляда с бледного лица Кена. В аудиторию, как в нежилой дом, вливались звуки и запахи летнего утра. Дэви вдруг мучительно захотелось снова стать пятнадцатилетним мальчишкой и учиться на первом курсе, где ему никогда не приходилось переживать таких жутких, полных решающего значения минут, как сейчас.

Долгую паузу нарушил чей-то голос, явно дружелюбный голос, который до тех пор молчал.

– Будьте добры, повторите всё это ещё раз. И, если можно, с чертежами и цифрами. Меня интересует вопрос о частотах, применяемых при разложении изображения.

Дэви услышал, как за его спиной пробежал легкий шорох: слушатели зашевелились, задышали громче, очевидно, усаживаясь поудобнее. Никто не высказывал ни недовольства, ни одобрения, но братья Мэллори вдруг перестали быть центром внимания. Слушатели интересовались уже не ими, а идеей; идеи же временами могут жить независимо от людей.

Дэви чувствовал себя так, будто они с Кеном, возглавляя длинную процессию, очутились на площади, окруженной безмолвной стотысячной толпой, и теперь, показавшись ей, могут выйти из строя, присоединиться к зрителям и с безмятежным любопытством смотреть вместе с ними на продолжающееся шествие.

В первый раз с той минуты, как начался доклад, Кен взглянул на Дэви, и они обменялись незаметными улыбками. Им уже не было страшно, ибо долго скрываемая тайна наконец была обнародована и её никто не высмеял. Молния не поразила их за дерзость, когда они заявили, что первые нашли решение проблемы, над которой тщетно бились крупнейшие учёные. То, что лежало в папке, тоже наконец будет показано людям, и жизнь вдруг стала не только легче, но и бесконечно интереснее.

Дэви поставил свой стул боком, чтобы видеть слушателей и чтобы было удобнее отвечать на вопросы, которые могут задать и ему. Резкий скрежет отодвигаемого стула не смутил его ничуть. Ему важно было сесть так, чтобы быть всецело в распоряжении брата.

Когда Кен был мальчишкой, его стоило только подзадорить, чтобы он принял любой вызов; в душе он считал бы себя опозоренным, если бы ему пришлось отказаться. В те времена он с затаенным ужасом взлетал по лестницам башни и останавливался на самой вершине лишь для того, чтобы в отчаянии оглянуться назад, а затем, очертя голову, мчался свершать очередной мальчишеский подвиг. Вызов бросался мгновенно, и с такой же быстротой Кен делал то, к чему его подстрекали.

Теперь, когда он стал взрослым, когда перед ним открылась карьера изобретателя, эти тайные муки усилились во много раз. С тех пор как Бэннермен бросил ему вызов, он уже не бежал, а почти две недели тащился по узким лестницам башни, медленно взбираясь со ступеньки на ступеньку. Пересматривая рабочие записи, Кен с трудом преодолевал каждый дюйм пути, наконец собрал всю свою волю в кулак и остановился, слушая, как враг ломится в последнюю дверь башни. И когда дверь подалась и он увидел знакомые профессорские лица, пригвоздившие его к доске своими испытующими взглядами, уже не оставалось делать ничего иного, как ринуться вниз. Но на этот раз произошло чудо. Он не упал – он полетел, паря в воздухе и ломая острия каверзных вопросов, которые бросали в него, как копья. Какое наслаждение чувствовать себя таким свободным, таким уверенным! Кен вдыхал не воздух, а чистую радость.

Радость не покидала его весь день, до самого вечера. Она проникала через кровь в сердце, в мускулы, в волосы, разлетавшиеся вокруг лба, когда машина Бэннермена мчала виновников торжества за город. Радость сияла в его глазах, тонким ароматом забиралась в ноздри, наполняла рот особым вкусом, от чего ему хотелось закинуть голову и смеяться без конца. Он прищурил глаза и словно сквозь туман различал росшие при дороге васильки, синие, как глаза целой толпы улыбающихся девушек, которые выстроились вдоль пути, чтобы приветствовать победителя.

Целых пять часов Кен почти без всякой помощи Дэви рассказывал об изобретении. И наконец профессор Нортроп, неофициальный председатель комиссии, сказал:

– Насколько я понимаю, никто из присутствующих не возражает против правильности этого метода. Что ж, мистер Бэннермен, молодые люди доказали, что знают о данном предмете больше, чем кто-либо из нас. Это они эксперты, а не мы!

Старый профессор говорил вполголоса, но Кену его слова показались громом победных труб, возвещающих, что Кен остался Кеном.

Кен открыл глаза. Марго и Бэннермен о чём-то болтали на переднем сиденье, но их слова и смех уносило из машины ветром. Вики и Дэви, сидевшие рядом, тоже разговаривали. Кен прервал их беседу:

– Ну, Дэви, скажи честно, как ты себя сейчас чувствуешь?

Дэви рассмеялся.

– Так же, как и ты.

– Я – как победитель великанов, – пробормотал Кен и покачал головой. – Никогда со мной такого-ещё не бывало! Никогда! Дэви, ей-богу, я сидел на белой лошади. И на моей шляпе развевались перья, черт возьми! Я был… как называл себя Айвенго? Кто помнит?

Кен ощущал тепло тела сидевшей рядом Вики. Она повернулась к нему, ветер откинул назад и растрепал её каштановые локоны. Взгляд её стал острым и проницательным, словно она жадно ловила каждый оттенок чувства в словах Кена.

– Кажется, Дездичадо? – заметила она. – Помню, когда мы на улице играли в войну, это был наш боевой клич.

– Это значит «Лишенный наследства», – заметил Дэви.

– О, мне всё равно, что это значит, – мечтательно сказал Кен, откидываясь на спинку сиденья и прикрыв глаза. Но он чувствовал на себе взгляд Вики. – Мне важно, как это звучит.

– Да, я понимаю, – сказала Вики. – Как далекий гром!

Кен открыл глаза и взглянул на неё. Вики отвернулась.

– Вот, значит, какой вы были в детстве.

– Да. А какой, собственно?

– Ну, водились с мальчишками. И вы были прелестны, как картинка?

– Нет, – улыбнулась Вики, – я не была прелестной. Я была смешной.

Кен, откинувшись на спинку сиденья, почти касался головой её плеча. Ему пришло в голову, что он до сих пор не разглядел её по-настоящему.

– Ну, это вряд ли, вы ведь слишком хорошенькая. Хотя… – он задумался, ощущая ленивое желание поддразнить её, – вы могли быть смешной. Косички у вас торчали в разные стороны?

– Да. – Вики смотрела прямо перед собой. Её забавлял этот разговор, но говорила она тихо, чтобы слышал только Кен.

– Веснушки были?

– Всего несколько штук.

– Вы были рады, что вы – девочка?

– Иногда.

– Но вам хотелось быть хорошенькой.

– С чего вы взяли?

– А что, разве вам хотелось быть уродом?

– Конечно, нет. – Вики засмеялась.

– Вот то-то. Вы, безусловно, хотели быть хорошенькой. – И вдруг Кен заговорил другим, уже не ленивым тоном: – Вики, какой день у вас был лучшим в жизни? Самым лучшим, самым счастливым и чудесным?

Он увидел, как порозовели её щеки. Вики наконец повернула к нему голову; ему давно уже хотелось, чтобы она сделала это. Лицо её оказалось совсем близко. «Можно поцеловать», – подумал Кен. Она смотрела на него неожиданно откровенным и смелым взглядом, и в Кене вдруг шевельнулось любопытство.

– Сказать вам честно? Это был день, когда я впервые убедилась, что я – девушка.

– А как вы узнали?

– Я опустила глаза вниз… – её темные зрачки всё ещё смотрели на него в упор, и Кен мгновенно понял, что девушка сейчас может сказать нечто такое, от чего ей будет мучительно стыдно всю жизнь, но она готова принести ему в дар что-то самое заветное, быть может, интимное признание, которого от неё ещё не слышал никто. Кен понял всё это и ждал, не спуская с неё взгляда. – Я просто опустила глаза вниз… – тихо повторила Вики. – Вот и всё.

У Кена на секунду перехватило дыхание, так поразила и тронула его эта откровенность и то, что Вики сейчас же раскаялась в ней: глаза её стали виноватыми и молили его забыть, притвориться, будто он ничего не слышал. «А ведь легко сделать так, что она в меня влюбится, – с удивлением подумал Кен. – Нет, – тут же отогнал он эту мысль, – мне сейчас не до того».

– Я ведь спрашиваю про такой день, когда вы бы поняли, что ваш труд не пропал зря, – сказал Кен, давая ей возможность взять обратно предлагаемый дар и делая вид, будто не понимает его ценности.

Большие глаза Вики стали бездонными. Она смотрела на него, не обращая внимания на ветер, трепавший её волосы, потом отвернулась.

– Такого дня у меня не было, – сказала она. – За всю жизнь я не сделала ничего значительного.

Кен положил голову на спинку сиденья, а через секунду переложил её на плечо Вики. Он смотрел мимо её профиля на сумеречные облака.

– Ничего, такой день придет, и вам покажется, что вы парите там, вверху, вот над тем облаком, что похоже на рукоятку меча.

– Меча? – Вики взглянула на небо. – Говорят, по тому, что человек видит в облаках, можно определить его характер.

– Правда? Положите сюда руку, а то ужасно трясет. – Кен взял её руку, положил себе на плечи и как бы заставил Вики слегка обнять себя. Он отлично сознавал, что делает, но уверял себя, что вовсе не изменяет своему решению. «Ерунда, мы же просто дурачимся», – думал он. – Ну, давайте. Я вижу рукоятку меча. Какой же у меня характер?

– Не знаю, – засмеялась Вики и отняла сначала пальцы, потом высвободила руку из-под головы.

Услышав их приглушенные голоса, Дэви полуобернулся. Он прищурился от ветра, но могло показаться, что глаза его сузились от того, что он увидел. Наконец он сказал: – Один специалист по психологии говорил мне, что если долго смотреть на листок, закапанный чернильными кляксами…

Кен молчал и сидел не шевелясь. Он чувствовал, что и Вики нетерпеливо ждет, чтобы Дэви закончил этот странно звучавший рассказ. Кен был огорчен тем, что она убрала руку, хотя не протестовала против того, что голова его всё ещё лежит на её плече. Хоть бы Дэви поскорее кончил эту чертову лекцию. И говорит он как-то неестественно. Что это у малыша с голосом?

– Ветер бьет мне прямо в шею, – тихо сказал Кен Вики.

– Может, остановиться и поднять верх?

– Нет, просто подложите мне под голову руку.

– Поднятый верх гораздо лучше защитит вас от ветра.

– Вам, значит, всё равно, если я заболею воспалением легких?

Вики засмеялась.

– Мне не будет всё равно, – сказала она, – но сначала заболейте.

Кен помолчал, потом вкрадчиво сказал:

– И это будет ещё один лучший день в вашей жизни? – Вики вздрогнула, как от удара, и быстро обернулась. Щеки её пылали, широко раскрытые глаза смотрели беспомощно.

– Думаете, я когда-нибудь забуду то, что вы мне сказали, Вики? – продолжал Кен почти шепотом. – Я ведь знаю, что вы чувствовали, когда сказали мне это, и почему вы сказали, и что это значит. Вы никому и никогда ещё этого не говорили и никогда не думали, что скажете мне.

– Да, – прошептала она, не отводя от него взгляда. – Никогда не думала.

– Но всё-таки сказали?

– Да.

– И я этого никогда не забуду… – Он глядел прямо ей в глаза, такие выразительные, влажные от ветра. – Никогда в жизни, – сказал он, на этот раз совершенно искренне. – Ведь это было так, словно вы поцеловали меня.

– Не надо так, сразу… – прерывисто проговорила Вики. – Это нехорошо…

– У нас впереди ещё целый вечер, – шепнул Кен, и она позволила ему взять свою руку; между ними вдруг возникло теплое ощущение близости, хотя им больше нечего было сказать друг другу. А Дэви тоже молчал, глядя куда-то вдаль.

И так же молча Кен и Вики танцевали, жгуче ощущая каждое прикосновение друг к другу. Им казалось, что они совсем одни: музыка румынского оркестра окутывала их, как облако, разноголосый шум загородного кафе долетал словно откуда-то издалека. Иногда, присаживаясь за столик, они замечали Бэннермена и Марго, которые болтали, перекидываясь добродушными шутками, и бледное лицо Дэви, рассеянно прислушивавшегося к их болтовне. «Дэви выглядит плохо», – подумал Кен и сделал ему знак не налегать на вино, но Дэви притворился, будто не видит.

– Трагедия в том, что вы, дети мои, вырастете, так и не зная, что такое настоящая выпивка, – разглагольствовал Бэннермен. – Это такой же рейнвейн, как я – индийская принцесса. А если эта бурда – пиво, тогда я – сестра-близняшка индийской принцессы. Но черт с ним, я рад, что вы, мои мальчики, разбогатеете молодыми и ещё сможете насладиться богатством, а вместе с вами и я стану молодым и богатым! – Он подчеркнул эти слова, стукнув кулаком по деревянному столу. – Да, сэры! Когда мы решили устроить этот маленький праздник, я, откровенно говоря, немного стеснялся: ну что, думаю, тебе, старому сычу, делать в компании пары девчонок да пары университетских хлыщей! Но сейчас, как погляжу на вас четверых за этим столом, мне кажется, будто я смотрюсь в зеркало. Пусть это немножко сентиментально, но, ей-богу, я молод душой, toujours gai note 5, как говорится. Идемте танцевать, – обратился он к Марго, – я вам покажу, до чего я ещё молод. Сейчас как начну вертеть ногами, только держись!

Марго засмеялась и встала. Лицо её раскраснелось. «Какая она сегодня хорошенькая», – подумал Кен. Он гордился сестрой: она так мило выглядела и так славно держалась с Бэннерменом. Марго всегда умела сразу попадать в нужный тон, безошибочно угадывая настроение собеседника. Вики, кажется, тоже не лишена этой способности. Кен обернулся к Вики; сейчас, когда он не обнимал её, в руках его появилось ощущение пустоты. Взгляды их встретились, и Кен обрадовался, увидев в её глазах отражение того, что чувствовал он сам.

Лицо у Дэви было бледное и напряженное.

– Как ты себя чувствуешь, малыш? – спросил Кен.

– Прекрасно, – кратко ответил Дэви.

– Вы не хотите потанцевать, Дэви? – спросила Вики.

При звуке её голоса он смутился, не зная, надо ли ему смотреть ей в лицо.

– Вам сегодня весело, правда?

– Необыкновенно! Точь-в-точь как вы обещали, когда уговаривали меня остаться. Знаете, как вы были милы со мной в тот первый день!

– Это звучит, как прощанье, – медленно сказал Дэви.

– Совсем наоборот. Я не собираюсь уезжать.

Голос Дэви стал почти дерзким.

– Я говорю о другом прощанье. Идите лучше оба танцевать. А то на площадке не будет места.

Кен отодвинул свой стул. Вики тоже встала и приподняла руки, словно раскрывая объятия.

На обратном пути Дэви сел впереди с Бэннерменом и Марго – он наотрез, почти со злостью отказался от приглашения Вики сесть рядом с нею и Кеном. Кен и Вики остались на заднем сиденье одни в теплой ночной темноте. Кен обвил рукой плечи Вики, а она прижалась к нему. Как только машина тронулась, Кен нагнулся и поцеловал Вики в губы.

Сидевшие впереди находились как бы на другой планете, путь которой случайно совпал с путем Кена и Вики: голоса их казались такими далекими, а обрывки разговора доносились как будто через огромное пространство.

– Самое главное, – деловито говорил Бэннермен, – чтобы вы, ребятки, начали как можно скорее. Завтра же возьмите тысячу долларов – и за дело! Боже мой, да через полгода Американская радиокорпорация собьет нас с ног золотым дождем, я уж знаю!

– Прежде всего, – слова Дэви долетали до сидящих сзади, как клочья изорванного флага, – мы с Кеном решили вот что: мы не желаем продавать свой патент кому бы то ни было, даже Американской радиокорпорации. Мы знаем, что из этого получается: продать – значит сойти на нет.

– А будете долго привередничать, так и помрете старой девой. Кругленький миллиончик вас устроит?

– По миллиону каждому? – серьезно спросила Марго.

Бэннермен захохотал, но тут Кен почувствовал, что щека Вики прижалась к его щеке, и всё остальное перестало для него существовать.

Когда машина остановилась у гаража, все вышли усталые, словно оглушенные. Кен и Вики смотрели вокруг себя расширенными, непонимающими глазами, как будто они ещё не совсем проснулись. Бэннермен пробормотал что-то насчет завтрашней встречи в конторе Стюарта, затем Кен вместе с Вики пошли к Университетскому холму.

Дэви смотрел вслед брату и Вики; они шли, держась за руки. Прежде чем они успели скрыться за поворотом тропинки, Кен обвил рукой плечи девушки, а она склонила голову к нему на плечо. Они снова погрузились в чудесный Сон и даже не оглянулись, не поинтересовались, что происходит с Дэви. Через секунду Дэви заметил Марго, которая ждала его в дверях и ласково улыбалась, всё видя и всё понимая. Дэви прошел мимо, отведя глаза и не приняв протянутой руки. Он не желал сочувствия, ибо не хотел признаться и себе самому, как болит эта свежая рана, и старался сделать вид, будто никакой раны нет вовсе.

– Очень красивая пара, – сказал он.

Глава четвёртая

Августовская жара давала себя знать даже в затемненном гараже – Дэви весь взмок. Он брал маленькие спиральки из медной проволоки за расплющенный кончик и осторожно опускал их одну за другой в ванночку с бурой дымящейся едкой кислотой. На поверхности вскипали пузырьки, и тусклый металл начинал отливать золотисто-красным блеском. Руки у Дэви были потные, и каждый раз, когда он вынимал спираль из ванночки, кислота обжигала кожу на пальцах. Дэви почти не чувствовал боли, но кончики его пальцев стали коричневыми, будто их смазали йодом.

Дэви ополоснул последнюю спиральку под струей воды, со свистом бившей из большого крана, и пошел проверить, нагрелись ли паяльники. И вдруг он почувствовал, что изнемогает от жары, от острого запаха кислоты, от вялого пламени бунзеновской горелки. В нем накипало раздражение, потому что стрелки часов приближались к половине четвертого, а это было время, когда силы его иссякали.

Но если среди дня всё становилось постылым, то по утрам вместе со свежим, прохладным воздухом в мастерскую снова вливались бодрость и надежды. Только что прибывшие картонные коробки и ящики с оборудованием были похожи на рождественские подарки. Оптимизм насыщал утренний воздух вместе с запахами жимолости, клевера и свежескошенного сена; вчерашние неудачи начисто забывались. Каждый наступающий день обещал быть днем, о котором Дэви и Кен много времени спустя скажут: «Вот когда мы по-настоящему двинулись вперёд!»

В начале каждого рабочего дня Дэви мог яснее всего оценить для себя результаты чуть заметно подвигавшейся работы. Страстное стремление превратить аморфное «ничто» в сложнейшее материальное явление постепенно воплощалось в реальность. И каждый день Дэви испытывал почти чувственное удовольствие, убеждаясь, что его гибкие пальцы становятся всё более чуткими и разумными.

В эти блаженные минуты раннего утра руки тосковали по знакомому ощущению тяжести гаечного ключа, упругой силы паяльной лампы, округлой гладкости проводов собранной накануне схемы. Потом начинался коловорот рабочего дня: утренняя ясность постепенно таяла, исчезало ощущение времени, исчезало всё, кроме бесконечной вереницы мелких проблем, требующих неотложного решения. Но время шло, и мало-помалу внимание рассеивалось, потребность в передышке становилась всё настойчивее, и Дэви взглядывал на часы. Он никогда не ошибался. Стрелки показывали половину четвертого.

Он оглядывался на Кена, но Кен обычно бывал всецело поглощен созерцанием гудящей в его руках паяльной лампы – в пламени её вращался зародыш электронной трубки. Защитные очки придавали лицу Кена бесстрастную неподвижность; он никогда не прерывал работы, пока ровно в три тридцать не раздавался телефонный звонок. Телефон трезвонил раз, другой, третий – Кен тем временем не спеша ставил паяльную лампу, сдвигал на лоб темные очки и вытирал руки о майку, заправленную в бумажные брюки защитного цвета. И только приложив трубку к уху, он наконец улыбался и говорил: – Привет, Вики!

При первом же звонке Дэви должен был либо выйти наружу покурить, либо как-то заглушить голос брата, пока не кончится этот разговор. И с этой минуты день катился под гору, как лавина. Дэви погружался в беспросветное уныние, которое становилось ещё горше оттого, что он упорно отказывался даже самому себе назвать причину своей тоски.

В середине дня и работа начинала приводить его в отчаяние – он испытывал чувства, прямо противоположные обычному утреннему настроению. Его и Кена донимали тысячи непредвиденных трудностей. Когда они работали в университетской лаборатории, для преодоления таких препятствий требовалось только время и терпение. Сейчас же они трудились над своим собственным изобретением, и, кроме времени и терпения, требовались ещё и деньги. До сих пор Кен и Дэви фактически не получали никакого жалованья. Все отпущенные им деньги ушли на необходимое оборудование. Первую тысячу долларов они истратили за три недели, от второй тысячи осталось меньше половины. Дэви с ужасом думал о том, что они сильно недооценили стоимость своих экспериментов, но пока что помалкивал. Он не знал, как отнесется к этому Кен.

И вот, как всегда в середине дня, наступил момент, когда у Дэви появилось ощущение, что над ними мрачной тенью повисла неминуемая катастрофа. «Надо выйти на воздух, – сказал он себе, – и выкурить сигарету». Он взглянул на часы – было двадцать пять минут четвертого.

Он вытер руки о штаны, но не успел повернуться к открытой настежь двери амбара, как Кен неожиданно потушил паяльную лампу и, сдвинув очки почти на макушку, отер рукой пот с лица.

– Мы всё делаем неправильно, Дэви. По крайней мере я. – Голос его был спокоен, но Дэви почувствовал, что Кен в отчаянии. – Второй раз я просверливаю трубку и заранее тебе говорю – опять ничего не выйдет.

– Разве она лопнула?

– Нет ещё, но лопнет. Она, проклятая, деформируется. – Кен безнадежно развел руками. – У меня нет ни малейшего желания делать её, потому что я не очень-то в неё верю. Откуда мы знаем, что расстояние между электродами правильное? Ни черта мы не знаем! И не говори, что мы всё рассчитали. Никакие расчеты не помешают этой трубке разлететься на куски.

Через пять минут хозяин Вики, мистер Зейц, пойдет вздремнуть в заднюю комнатку, предоставив лавку и телефон в распоряжение Вики. Через семь минут зазвонит телефон, но с таким же успехом он мог зазвонить и через тысячу лет, ибо Кен, по-видимому, вовсе не сгорал от нетерпения.

– Там ещё осталось пиво, – сказал Дэви. – По бутылке нам с тобой найдется. Давай-ка сделаем перерыв. А потом всё обсудим.

Сидя на табуретках у рабочего стола Дэви, они пили пиво и молчали. И в задумчивой тишине оба услышали легкое «дзинь», словно кто-то в пустом зале тронул самую тонкую струну арфы. Дэви взглянул на Кена; тот не пошевелился. Только лицо его стало ещё грустнее. И снова в ещё не законченной электронной трубке легонько зазвенела струна, возвещая о катастрофе. Кен уставился на бутылку с пивом, поставил бутылку на стол и в третий раз услышал нежный звон. И тотчас же, словно чтобы не мучить их больше, раздался противный глухой треск. Конец. Тонкое бледное лицо Кена казалось изможденным; он поднял бутылку и чокнулся ею с бутылкой Дэви.

– Выпьем за то, что будет впереди, – сказал он. – Ну как, начинать всё сначала?

– Нет, – неохотно ответил Дэви. – Мы слишком торопимся. Вместо того, чтобы биться над такой сложной трубкой, нам сперва надо было сделать пробную модель попроще – фотоэлемент с неподвижным электронным лучом, падающим на тыльную сторону сетки. Мы запишем световые характеристики фотоэлемента и отраженного луча. И если между ними действительно есть какое-либо соответствие, то мы можем постепенно, шаг за шагом, дойти и до нашей теперешней трубки.

– Разумно, – подумав, согласился Кен. – Почему же ты до сих пор молчал?

– Должно быть, я вопреки всему надеялся, – ответил Дэви. – А как подумать, сколько мы ухлопали денег…

– Черт с ними. Деньги ушли на дело.

Дэви бросил на брата быстрый взгляд.

– Ты в самом деле не жалеешь о деньгах, Кен?

– Ну конечно, зачем ты спрашиваешь?

– Я просто хотел убедиться, что мы с тобой думаем одинаково. Мне тоже наплевать на деньги. Для меня процесс работы и есть самоцель. Я ведь думал, что ты беспокоишься о деньгах, потому и спросил.

– Ясно, беспокоюсь. Но потратили мы их правильно. И только по этой причине ты даже не заикнулся о более простой лампе?

– Нет, ещё из-за времени. Работа, возможно, займет много месяцев – больше, чем мы рассчитывали.

– А куда нам спешить?

– Ну, я думал, ты и Вики… – Дэви запнулся.

– При чём тут я и Вики?

– Я ведь не знаю – у вас могут быть свои планы.

Кен нахмурился.

– Какие ещё планы? Слушай, Дэви…

Зазвонил телефон, но Кен не тронулся с места. Ему ещё многое хотелось сказать, но резкие, дребезжащие звонки настойчиво звали его к аппарату. Кен неохотно поднялся и взял трубку.

Дэви вышел в открытую дверь.

Жаркое послеполуденное солнце накалило булыжную мостовую. Трамвайные рельсы блестели, как прямые застывшие ручейки. Листья на деревьях не шевелились, даже вечно трепещущие тополя и те притихли.

– Дэви! – услышал он приглушенный расстоянием голос Кена и медленно обернулся – значит. Вики поручила Кену спросить его о чём-то. – Вики хочет познакомить тебя с одной девушкой. Поедем сегодня все вместе купаться на Лисье озеро. Ладно?

– Нет, – отрезал Дэви.

– Ну поедем, будь человеком. Освежимся – и работа пойдет лучше.

– Работа и так пойдет. Скажи Вики, что я занят.

– Значит, не поедешь? – Кен был озадачен и явно раздосадован.

– Нет.

Дэви отвернулся и опять стал смотреть на улицу. Видеть Вики для него было слишком мучительно, временами он даже ненавидел её. В последнее время она стала ему положительно неприятна, по крайней мере Дэви старался уверить себя в этом. Когда они с Кеном синими летними вечерами отправлялись к ней, Дэви каждый раз давал себе слово поглубже упрятать свои чувства и держаться по-братски приветливо, но при первом же взгляде на её счастливое лицо ему словно вонзали нож в сердце. Вики всегда бывала оживлена и светилась внутренней радостью. Она теперь и одевалась, и выглядела иначе – даже походка её изменилась, – и трудно было узнать в ней ту сдержанную, печальную девушку, которую он не так давно встречал на вокзале, хотя уже тогда Дэви знал, что она может быть такой, как сейчас. Её чуть расширенные глаза, с ожиданием устремлявшиеся на Кена, когда он поднимался по ступенькам веранды, её радостная, выражавшая нечто более глубокое, чем просто удовольствие, улыбка – всё в ней так беззастенчиво говорило Кену «я тебя люблю», что Дэви становилось не под силу удерживать на лице свинцовую тяжесть маски дружелюбия. Чувствуя себя чересчур большим и неуклюжим, Дэви молча ждал, пока Вики его заметит.

В начале лета он иногда ходил гулять вместе с Кеном и Вики. Они сейчас же отдалялись от него и, прильнув друг к Другу, погружались в бесконечную беседу, не предназначенную для посторонних ушей. Стоило кому-нибудь заговорить с ними, как таинственная беседа тотчас же обрывалась и оба терпеливо ждали, пока нечуткий собеседник отойдет прочь. Они, должно быть, говорили о чём-то очень важном; впрочем, Дэви не раз видел, как их серьезность улетучивалась в одно мгновение и они начинали сравнивать длину своих ладоней или измеряли шаги, споря, кто из них шагнет шире, а порой, когда Кен, очевидно, принимался дразнить её, она яростно колотила кулаками по его бицепсам. Кен смеялся и под конец, наверное, просил пощады, потому что Вики тоже начинала смеяться. А потом, ласково обхватив обеими ладонями руку, которой только что от неё досталось. Вики вместе с Кеном шла дальше, Дэви догадывался, что она пока что не допускает большей близости, но от этого ему было не легче, ибо он видел, что Кен никогда ещё не был так увлечен.

Эти вечерние прогулки не доставляли Дэви никакого удовольствия. В присутствии Вики он всегда испытывал неловкость и в конце концов накрепко решил больше не ходить с ними. Он уже в третий раз отказывался, и, когда Кен повесил трубку и стал рядом с ним в дверях амбара, Дэви почувствовал, что он ждет объяснений.

– В чём дело, Дэви? Тебе не нравится Вики?

Дэви обернулся, сделав удивленные глаза.

– С чего ты взял?

– Я ведь всё-таки не такой уж идиот. И потом – то, что ты сказал перед тем, как зазвонил телефон.

– Ничего особенного я не сказал.

– Ты очень прозрачно намекнул, что она мешает нашей работе.

– Никогда я этого не говорил, Кен.

– Ты сказал, что давно уже знаешь, что мы с тобой идем по неверному пути, и ты сказал, что не хотел говорить об этом, так как Вики, вероятно, будет недовольна, если работа затянется.

– Ты меня не так понял. Ради бога, брось ты это, Кен, Болтаешь, сам не зная что. У тебя всё в голове перепуталось.

– Нет, это у тебя всё перепуталось. Ты очень странно ведешь себя последние две недели. – Кен заколебался. – Ты на меня за что-нибудь сердишься?

Дэви поглядел на свои руки.

– Нет, – сказал он с расстановкой, – мне не за что на тебя сердиться. Ты тут ни при чём.

– А кто же? Марго?

– Нет.

– Ну кто же, черт тебя дери?!

Дэви поднял голову.

– Никто, – сказал он, твердо решив поверить в это. – Всё дело просто в работе.

– А если мы наладим работу, всё опять будет хорошо?

– Конечно, – сказал Дэви, входя в гараж. – Всё будет хорошо.

За ужином Дэви молчал, а Кен ушел сейчас же после того, как они вымыли посуду. Дневной свет начинал еле заметно меркнуть, хотя небо ещё не потеряло прозрачной голубизны. На западе высоко над горизонтом протянулась длинная гряда облаков, похожая на изумленно приподнятую бровь над огромным золотым глазом, заглядывавшим за край земли.

Марго пришла поздно, усталая, побледневшая – в городе сегодня было особенно жарко. Лицо её с чуть выступавшими скулами стало как будто ещё тоньше, изогнутые губы были крепко сжаты. Она ходила по кухне босиком, в расстегнутом ситцевом платье. Наконец она уселась напротив Дэви с каким-то шитьем в руках.

– Ты сегодня никуда не уходишь? – спросил Дэви.

– Нет, – кратко ответила Марго.

Дэви поднял на неё глаза. Его смуглое лицо стало задумчивым.

– Скажи, Марго, – заговорил он, – что чувствуют хорошенькие девушки? Мне просто интересно. Целый день на тебя смотрят мужчины, и ты отлично понимаешь, как они смотрят. Ты ощущаешь их взгляды?

Марго не улыбнулась и не подняла своих серых, слегка раскосых глаз. Она отбросила со лба прядь волос и продолжала шить. Сейчас она казалась совсем девочкой – такой, какой была на ферме десять лет назад.

– Как тебе сказать, – не сразу ответила она. – Мне не бывает неловко под мужским взглядом, если ты это имеешь в виду. И взгляды эти на себе я ощущаю не больше, чем ты. А что чувствуют в таких случаях мужчины?

– Нет, серьезно. Марго! Ты же знаешь, что я хочу сказать. Человек идет по улице и видит девушку. Одна секунда – и она проходит мимо, но он успевает рассмотреть её лицо, её фигуру – всё.

– Ну, а девушки, по-твоему, слепые, что ли?

– Ты хочешь сказать, что они поступают так же?

– Да, а что ж тут такого?

– Ты хочешь меня убедить, что, глядя на мужчину, женщина видит сквозь одежду?

– Разве это не естественно?

– И у неё при этом такие же мысли, что и у мужчины? – настаивал Дэви.

Марго рассмеялась.

– Ну, может, не такие определенные, но в общем сводятся к тому же.

– Но что же может интересовать девушку, когда она смотрит на мужчину? Кроме лица, конечно.

Вопрос Дэви опять рассмешил Марго.

– Да я думаю, всё. Мне, например, нравится, когда мужчина держится прямо. Иметь широкие плечи и выпуклые бицепсы совсем не обязательно. И потом сзади у мужчины не должно быть совсем плоско.

– Господи, да как же ты можешь это знать?

– Надо смотреть – вот и всё. Когда мужчина идет, брюки облегают его так же, как женщину – юбка. – Дэви приоткрыл рот, и Марго поспешила успокоить его: – У тебя сзади всё в порядке, можешь не беспокоиться.

– Неужели все девушки так смотрят на мужчин?

– За всех поручиться не могу. Я говорю только о себе. Разве ты знаешь, что у девушек на уме? Вот Кен знает. Как по-твоему, почему он так легко одерживает победы?

– Я никогда не думал об этом, – медленно сказал Дэви. – Но Кен ничего не знает про тебя и Волрата.

Марго впервые за весь разговор опустила свое шитье на колени.

– Что же тут знать?

– А вот я знаю тебя. И всегда знаю, когда у тебя кто-то есть. Кстати, тебе это известно.

– Да, пожалуй, – согласилась Марго. Её серые глаза стали задумчивыми. – Тебе это не очень неприятно, Дэви?

– Почему мне может быть неприятно? – удивился Дэви. – Только вот… тебе это не приносит много радости.

– Он любит меня, Дэви, по-настоящему любит, только не знает, что с этой любовью делать, – сказала она мягко, как говорят о проказах ребенка. – Он совсем запутался: разрывается между тем, что он чувствует, и тем, что, по его мнению, он должен чувствовать. Знаешь ведь, как относятся к нам студенты с Университетского холма: они считают, что только круглый дурак может влюбиться в девушку из города. Дуг воображает, будто так же относится ко мне, и, уже если говорить всю правду, стесняется знакомить меня со своими друзьями… Но ты бы видел его дом, Дэви! – с оттенком удивления в голосе воскликнула Марго. – Люди, у которых уйма денег, такое множество вещей принимают как должное, что порой это смахивает на ребячество.

– Где он сегодня?

– В Загородном клубе – это одно из мест, куда он меня с собой не берет. Уверяет, будто мне там не понравится. Вот почему я говорю, что он совсем запутался. Уж лучше бы прямо сказал, что таким, как я, там не место. Или вообще ничего бы не говорил. Но он оправдывается, понимаешь, и вдобавок делает вид, точно оказывает мне услугу. Как будто я не отдала бы десять лет жизни, чтобы посмотреть, какой он внутри, этот клуб!

– Погоди-ка, неужели ты хочешь водиться со всякими там Беттингерами, Броками и Квигли? Это же чванные болваны!

– Я тоже так думаю, – вздохнула Марго. – Но какие элегантные болваны!

Зазвонил телефон; Марго встала и пошла в темную мастерскую. Через несколько минут она с сияющим лицом вбежала в кухню, и усталости её как не бывало.

– Он сейчас заедет за мной, – сообщила она.

– Он повезет тебя туда?

– Нет. Он звонил оттуда. Едет домой. Минут через десять будет здесь. Дэви, принеси мне воды, пожалуйста. Надо скорее вымыться. Должно быть, в последнюю минуту кто-то натянул ему нос. Знаешь что, в один прекрасный день этот молодой человек получит такой сюрприз, какой ему не снился за всю его молодую счастливую жизнь, и этим сюрпризом буду я!

Марго, надев свое единственное нарядное белое платье, вся светилась тихой радостью и была так поглощена собой, что даже не обратила внимания на Дэви, который тоже успел переодеться. На нем была чистая белая рубашка и отутюженные брюки защитного цвета. Волосы, смоченные водой, были гладко зачесаны, рукава рубашки он аккуратно подвернул выше локтя. За окном сгущались синие сумерки, но в кухне ещё не зажигали света. Снаружи загудел густой переливчатый гудок. Марго быстро повернулась на каблуке, оглядывая темную кухню – не забыто ли что-нибудь. Впрочем, оглянулась Марго только по привычке – сейчас она ничего не видела от волнения. У самой двери она вдруг остановилась, почувствовав угрызения совести.

– О Дэви, ты знаешь, я бы с радостью взяла тебя с собой, но…

– Валяй, – усмехнулся Дэви. – Я тоже сейчас ухожу.

Марго уехала, и все звуки в доме стали постепенно затихать, как затихает хлопанье крыльев вспугнутых с дерева птиц, которые одна за другой снова усаживаются на ветках. Тишина принесла с Собой ощущение одиночества; в первый раз за всю жизнь Дэви почувствовал себя никому не нужным. Он вышел из кухни, хлопнув дверью. Открытый трамвай, покачиваясь, плыл по рельсам, как галеон. Дэви вскочил на ступеньку, и вагон, продуваемый вечерним ветерком, поплыл дальше.

Пейдж-парк находился у озера, на окраине города, в конце трамвайной линии. Блестящие точки фонарей обозначали изгибы дорожек. На помосте для оркестра было темно и пусто, а посреди неровной луговины, являвшейся центром парка, статуя полковника Захария Армстронга грозила бронзовым кулаком призракам войны Черного сокола note 6; впрочем, получалось, что полковник показывает кулак бронзовому мальчику-барабанщику, который в четверти мили от него шагал ему навстречу с 1871 года. По ту сторону кобальтово-синего озера, над темными висконсинскими берегами, багрово светилась полоска заката, а высоко в небе мерцали крохотные огоньки, похожие на миллионы Пейдж-парков; огоньки внушали пребывавшим в самообольщении бледным теням в летних платьицах и рубашках с расстегнутыми воротами, что они познали небесное блаженство больше, чем кто-либо на земле.

Возле киоска с мороженым Дэви встретил знакомого, одного из завсегдатаев парка; он предложил Дэви пошататься – может, попадется парочка стоящих девчонок.

Дэви отрицательно покачал головой.

– Та, которую я ищу, не станет ходить в паре. Она будет одна.

Ему показалось, что он нашел её – девушка сидела на скамейке над озером, держа руки на коленях и аккуратно скрестив ноги. Дэви прошел мимо; лицо её в рамке матово-золотых волос показалось ему матово-серебряным. Но когда он сел рядом, раздумывая, с чего бы начать разговор, то оказалось, что он знал её ещё тринадцатилетней девчонкой – она жила на той же улице, что и он, в полумиле от гаража. Сначала девушка не слишком обрадовалась ему, но потом, видимо, убедившись, что прекрасный незнакомец не выйдет к ней из таинственной ночной тьмы – во всяком случае сегодня, – принялась болтать о людях, которых Дэви давно забыл или вообще никогда не знал. Помня до малейших подробностей золотые школьные времена, она рассказывала о своих школьных друзьях так, будто Дэви был членом этой компании. Девушка даже не знала, что с тех пор, как она переехала на другую улицу, Дэви пять лет проучился в университете, а он не счел нужным сказать ей об этом.

Дэви старался не слушать её болтовню. Он обнял девушку за узенькие плечи, а она привалилась к нему негнущимся телом и без умолку рассказывала что-то озеру и постепенно сгущавшейся ночи. Выложив всё, что знала, девушка покорно прильнула к нему, притихшая, податливая, и снова стала красивой, будто на неё упал волшебный отсвет той девушки, что будет сидеть совсем одна…

На другое утро прохладный, свежий ветерок с солнечных полей принес в мастерскую новые надежды. Вчерашние неудачи были забыты, и оптимизм насыщал воздух вместе с запахами жимолости, клевера и свежескошенного сена. Сегодняшний день обещал быть тем днем, о котором они с Кеном много времени спустя скажут: «Вот когда мы по-настоящему двинулись вперёд!»

Спустя два месяца, октябрьским вечером, Марго стояла одна в большой гостиной Волрата, глядя, как синеют сумерки. В полутьме лицо Марго с чуть раскосыми глазами и тонко очерченными, немного впалыми щеками казалось нежным и задумчивым. В этот вечерний час северная осень окрашивала всё вокруг в сине-голубые тона, исполненные особой грустной прелести, и казалось, отныне никогда уже не будет на земле таких цветов, как красный, золотистый, зеленый, ни одно человеческое существо не улыбнется в этой бесконечной ночи, которая надвигалась так быстро, и на всем свете только одна Марго знает эту тайну, поэтому лицо её стало печальным, а взгляд мудрым и проникнутым состраданием.

Футах в сорока от неё, в залитой светом, сверкающей кухне Артур – вывезенный из Нью-Йорка дворецкий в белой куртке – готовил коктейли. Наверху, как раз над её головой, переодевался Дуг. Снаружи в бешеной, пляске, сшибаясь друг с другом, кружились черные листья, в окна бился канадский ветер, ему отвечало потрескивание дров в камине, слабо освещавшем комнату. Марго не зажигала свет, убеждая себя, что предпочитает быть в полутьме. Уже который месяц она бывала в этом доме, и всё-таки здесь её сковывала неловкость. Она не имела права дотрагиваться до этой мебели, и мебель, казалось, знала это.

Но если и здесь Марго чувствовала себя чужой, тогда у неё не было своего места на земле, – ведь каждый раз, уходя от Волрата и возвращаясь к своей обычной жизни, она как будто с головой ныряла в горьковато-соленую воду и, задержав дыхание, ждала момента, когда снова почувствует на лице теплые лучи солнца. Но солнце она так и не видела – встречаясь с Волратом, особенно в его доме, Марго, несмотря на свой легкомысленно веселый вид, всегда испытывала тайные муки. Когда Волрат с небрежной ласковостью обнимал её за плечи или крепко прижимал к себе своими крупными руками, он, к удивлению Марго, видимо, и не догадывался, что вместе с желанием в ней просыпается панический страх. Она еле удерживалась, чтобы не закричать: «Не верю – что во мне может найти такой человек, как ты? Какой простенькой, некрасивой, сухопарой я, должно быть, кажусь по сравнению с твоими прежними женщинами! Ах, ты, наверно, просто смеешься надо мной!»

Когда Марго, бывая в его доме, смотрелась в зеркало, она неизменно поражалась: вместо бледного испуганного лица и застывшего взгляда она видела веселую улыбку, сияющие серые глаза и живость в каждом своем движении. И когда она начинала презирать себя за лицемерие, когда ей хотелось сорвать с себя маску и признаться в притворстве, она вдруг убеждалась, что и улыбка и радость – настоящие; она не могла бы согнать их с лица, даже если б хотела. Она любила сильно и страстно, и, если бы не эта пугающая способность смотреть на всё происходящее со стороны, она была бы совершенно счастлива.

В соседней комнате послышалось звяканье стекла, серебра и кусочков льда – дворецкий ставил на поднос коктейли. Марго, ступая по мягким шкурам, устилавшим пол, прошла через комнату и зажгла свет, чтобы дворецкий не споткнулся в темноте. Раньше дворецкие всегда казались ей смешной нелепостью, глупой выдумкой легендарных богачей. Она не решилась бы сказать Кену и Дэви, что у Волрата есть настоящий, взаправдашний дворецкий, – братьям показалось бы странным, что она не смеется над этим. А между тем Артур вовсе не вызывал желания смеяться. В такие минуты, как сейчас, он подавлял Марго своей бесшумной ловкостью и молчаливостью. Она украдкой взглядывала на его грубоватое, непроницаемое лицо и ждала, что он вот-вот скажет ей вполголоса: «На вас грошовое, совсем не подходящее к случаю платьишко, ваша пудра и губная помада – просто смех, да и только, но мы же знаем, вы никогда не жили в Нью-Йорке или в Голливуде, а чудес на свете не бывает. Поглядели б вы, что вы собой представляете по сравнению с настоящими леди, – и самой стало бы смешно».

В спальне Дуга висели голливудские фотографии, но не те глянцевитые открытки с портретами кинозвезд, которые может получить каждый, послав в киностудию десять центов и почтовую марку. Нет, это были обыкновенные любительские снимки – Дуг и Норма Ширер возле живой изгороди, Дуг и Род Ла-Рок, прищурившиеся от солнца. Или фотография, снятая во время пикника на приморской даче Алисы Терри: пятнадцать молодых мужчин и женщин стоят в ряд, и вид у них чуть смущенный, как у самых обыкновенных людей, но все лица на фотографии настолько знамениты, что неофициальная обстановка в тысячу раз усиливает их обаяние. Крайний справа был Джон Гилберт, а с левого края, рядом с Вильмой Бэнки, стоял Дуг Волрат, юный, худощавый, выглядевший совсем мальчиком, потому что он, единственный среди присутствующих, нахмурил брови.

– Ты с ней приехал на пикник? – спросила как-то Марго, указывая на Бэнки; она старалась говорить как можно равнодушнее, и от этого голос её стал совсем тоненьким. Дуг приподнялся на локте и ткнул пальцем в другое, не менее красивое лицо на фотографии.

– Нет, вот с этой. Она тогда снималась у меня в «Венецианском принце».

– У тебя? – изумленно уставилась на него Марго. – Разве эту картину делал ты?

– Я сделал две картины. – Волрат откинулся на подушку, устремив глаза в потолок. – Как только я познакомился с Томми Уинфилдом, я в ту же минуту решил, что мы с ним выстроим киностудию. Ни я, ни он никогда в жизни не ставили картин, но это оказалось не таким уж сложным делом. С «Принцем» мы сели в лужу, зато «Карнавал» побил все рекорды.

– «Карнавал» тоже твоя картина?!

– О господи, мое имя было написано на ней большущими буквами. – Волрат добродушно усмехнулся. – Первое время я был там всеобщим посмешищем. За глаза меня называли «Маленький лорд с золотой сумой». Черт возьми, мне было всего двадцать два года – просто сопляк, – но скоро надо мной перестали смеяться. Знаешь, Том сейчас был бы знаменитым режиссером, если б после моего ухода не сбился с пути.

– Я помню «Венецианского принца», – медленно сказала Марго; увлекшись воспоминаниями о великолепии этой картины, она не заметила, что в рассказе о крушении карьеры режиссера Тома прозвучало что-то знакомое. Все люди, с которыми когда-либо был связан Дуг, почему-то сходили на нет после того, как лишались его поддержки; по его словам выходило так, будто мир в основном населен хрупкими, неустойчивыми людьми, однако до сознания Волрата, видимо, не доходило, что он до некоторой степени ответственен за то, что его жизненный путь усеян человеческими останками. Но в его присутствии Марго захлестывала такая торжествующая радость, что, приди ей в голову эта догадка, она отвергла бы её с негодованием. Для Марго он был совершенством и олицетворением всемогущества; одурманенная воспоминаниями, она продолжала: – Боже, как мне нравилась эта картина! Там про то, как…

Волрат засмеялся.

– Ну уж мне-то, пожалуйста, не рассказывай содержания. Как-никак, её делал я. – Вдруг он повернул к ней голову, и в глазах его мелькнул интерес. – А мне говорили, что простой народ не поймет картины!

Эти слова ничуть не задели Марго – она слишком любила Дуга.

Но вот в гостиную осторожно вплыл позвякивающий поднос, за ним – дворецкий Артур. Через минуту по лестнице быстро сбежал Дуг с той улыбкой, которая ей так нравилась, и внутренний трепет её сразу исчез. Поправляя белые манжеты, он остановился на нижней ступеньке, сильный, коренастый и безукоризненно свежий. Он был в отличном настроении и даже потер руки от удовольствия.

– Третьего прибора не надо, Артур, – сказал он. – Мне очень жаль, но произошло недоразумение. Мистер Торн подъедет позже.

– Хорошо ли доехал мистер Торн? – осведомился Артур.

– Вряд ли, раз ему пришлось ехать поездом, – засмеялся Дуг и обернулся к Марго. – В жизни не встречал человека, который так любил бы летать. Лучшего летчика у нас в эскадрилье не было. На земле он – ничто, но подымите его в воздух или просто заведите речь о самолетах – и в нем вспыхивает вдохновение. Ну, теперь на заводе дело пойдет на лад. Артур, мисс Мэллори и я умираем с голоду.

Марго никогда не описывала Кену и Дэви столовой, потому что не решалась рассказывать о подаваемых там кушаньях. Мальчики никогда не видели устриц и уж, конечно, не могли представить себе, каковы они, жирные и холодные, под соусом, изготовленным по особому рецепту Артура и имевшим десять различных и острых привкусов. И как им объяснить, какой тонкий вкус бывает у прозрачного бульона? А эти бифштексы толщиной в два дюйма, нежные, как масло, розовые, как цветок! Ведь если братьям приходилось есть бифштексы, так только тонкие, как бумага.

– Работа у мальчиков идет превосходно, – произнесла она вслух. Голос её был негромок, но этими словами она хотела как бы подчеркнуть свою лояльность по отношению к братьям.

– Да? Это здорово, – отозвался Дуг. Небрежный тон, каким были сказаны эти слова, заставил Марго поднять на него взгляд, в котором мелькнуло сдержанное негодование. Но он продолжал: – Марго, почему бы тебе не бросить свой магазин и не поступить ко мне секретаршей? У меня никогда не было толковой секретарши. А лучше тебя я не найду.

Марго почувствовала такое облегчение, такую радость, что чуть не расплакалась. Значит, Дуг вовсе не бессердечен, он способен думать и заботиться о других. К нему надо относиться, как к слепому, внушала она себе. Должно быть, позади глаз у него маленькие зеркальца, обращенные внутрь, так что он никогда не видит ничего, кроме самого себя, разве только сделает специальное усилие, чтобы поглядеть на внешний мир. Раздражаться, бранить его – так же нелепо, как немедленно исполнять все его прихоти.

– Я подумаю, – неторопливо сказала она, глядя в чашку с кофе.

– О чём же тут думать?

– Видишь ли, мне нравится моя работа. К тому же там у меня есть виды на будущее.

Дуг сжал губы.

– А разве со мной у тебя не может быть будущего? У меня ещё добрых сорок лет впереди.

– Ведь я не обязательно должна отвечать сразу, правда?

– Не представляю себе, почему бы тебе не согласиться сразу. – Резким движением он встал из-за стола. – Я дам тебе вдвое больше, чем ты получаешь сейчас.

– Дело не в деньгах.

– А в чём же?

– Не знаю. Если б знала, сразу бы дала тебе ответ.

– Ответ твой заключается в том, что тебе на меня совершенно наплевать, – со злостью сказал он. – Я тебе нужен только для развлечения. Ладно, я тебе доставлю развлечение. Пошли наверх.

– Благодарю, – холодно сказала Марго, не двигаясь с места. – Я сейчас не расположена к такого рода развлечениям.

– Черт возьми, ты-то что злишься? Ведь это ты меня обидела, а не я тебя.

– Я тебя не обижала.

– Ты не сказала «да».

– А теперь я и вовсе не могу этого сказать, – отплатила ему Марго. – Даже если б хотела.

– Марго, – покаянным тоном произнес Волрат. – Послушай, прости меня. Подумай как следует – вот и всё. Ну идем же.

Марго молчала.

– Ну, пожалуйста. Видишь, я прошу тебя. А то скоро придет Торн. А мне нужно ещё взять у тебя мерку для платьев, которые я хочу тебе заказать.

– Спасибо, но я вполне обойдусь своими собственными платьями.

– Новые будут гораздо лучше.

– Я не могу себе этого позволить.

– Ах, черт, ну я вычту из твоего жалованья. Прошу тебя, Марго.

Марго подняла глаза и вдруг увидела Дуга таким, как он есть, – без голливудских фотографий, без роскошного дома, без слуг, машины и этих изысканных блюд, – просто коренастого, пахнущего чистотой и свежестью мужчину с умоляющими и виноватыми серыми глазами. Марго чуть заметно улыбнулась. Она любила этого мужчину всем сердцем.

– Ты глупый, – ласково сказала она. – Ну, хорошо.

Когда они снова спустились вниз, Торн ждал их в гостиной. Он поднялся им навстречу с несколько растерянным видом. Это был высокий худой человек лет под сорок, черноволосый, краснолицый, с черным шнурочком усов на верх» ней губе и впалыми щеками. Туго натянутая кожа его лица была вся в буграх и рубцах, словно его когда-то исхлестали кнутом до неузнаваемости. Запавшие глаза, обведенные темными нездоровыми кругами, казались огромными. Если бы не большие рабочие руки, Торна, одетого в элегантный, заграничного покроя костюм из синей шерсти, можно было бы принять за изнуренного работой профессионального танцора.

– Здравствуй, человек-птица! – громко воскликнул Дуг, хватая его за руку. – Знакомьтесь, Марго, это Мэлвин Джайлс Торн, главный инженер моего авиационного завода и главный виновник его существования. Мэл научился летать ещё мальчишкой, шестнадцать лет назад, у братьев Райт в Париже и у Сантоса Дюмона. Один из первых пришел в эскадрилью и выучил летать всех нас. – Дуг ещё раз крепко стиснул руку Торна, потом обнял его за плечи. – Мэл, это мисс Мэллори, которая собирается стать моей секретаршей.

– Очень приятно, мисс Мэллори. Вы только, пожалуйста, не верьте этому болтуну. Мне было двадцать три года, когда я начал летать с Уилбером. А у Сантоса Дюмона я работал всего две недели, когда братья Райт вытурили меня в наказание за проступок. Уилбер, знаете ли, был строг, точно монастырский настоятель.

Голос у Торна был грубоватый, как у всех уроженцев Среднего Запада. Марго заметила, что он застенчив. В этом доме он не знал, куда девать руки, и ей страстно захотелось, чтобы Дуг обращался с ним как можно ласковее, тем более, что у него такой болезненный вид. Странно, удивилась про себя Марго, что он, столько лет прожив в такой стране, как Франция, очевидно, совсем не поддался её чарам. А вот здешние ветераны прошлой войны до сих пор полны воспоминаний о веселом Париже.

– Присаживайся, Мэл, я хочу, чтоб ты на время дал себе передышку, – сказал Дуг. – Мне удалось, наконец, наладить дела на заводе так, как тебе хотелось.

– Мне хотелось!

– Ясно, тебе! Чего ради, по-твоему, я купил завод в этом богом забытом городишке? Чтобы с твоей помощью заставить американскую авиацию догнать авиацию всех прочих стран.

Торн смущенно засмеялся, лицо его густо покраснело.

– Ну, знаешь, если бы я думал, что дело обернется так, я бы порекомендовал тебе десяток других заводов покрупнее.

Дуг покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Ты выбрал именно этот, ещё не зная, заинтересуюсь ли я. И тут ты и начнешь. Если в тебе действительно есть то, что я чую нюхом, так через полтора года мы с тобой будем ворочать крупными делами на Большой бирже, а ещё через полтора переплюнем сразу братьев Райт! Ты будешь моей ракетой, Мэл. И мы с тобой вместе совершим этот гигантский взлет. Первым делом ты переедешь из той комнаты, которую ты здесь снял. Неподалеку продается дом вроде моего. Он будет твоим. Весь этот год у нас с тобой будут общий кошелек и общие заботы. Я уже написал в Нью-Йорк, чтоб тебе прислали слугу не хуже Артура.

– Эй, погоди минутку! – Торн поставил свой бокал. Глаза его лихорадочно блестели. – Я не знаю, что я с ним буду делать, с этим слугой. Денщик во время la guerre note 7 – ещё куда ни шло, но лакеи – нет, уволь, ради бога!

– Хорошо, я тебе подыщу служанку, – сказал Дуг. – Слушай, дитя мое, ты уже спокойно можешь начать жить сообразно с твоими будущими доходами. Это очень важно. Может, ты и старше меня на несколько лет, но во всем, что касается денег, слушайся меня. Учись быть богатым. Чем ты богаче, тем меньше это должно бросаться в глаза, но где-нибудь в петлице пиджака обязательно должна поблескивать золотая пуговичка, видимая невооруженным глазом.

Дуг увлекся советами. Марго следила за выражением измученного лица Торна и представляла себе, какое у него сейчас должно быть восхитительное ощущение, – словно он вошел в только что приобретенный сад, окутанный золотым мерцающим туманом. И не нужно ничего хватать наспех. Он может спокойно вдыхать ароматы, ибо рано или поздно туман осядет на землю золотой росой, которую он будет подбирать, когда захочет.

Заговорили о заводе. Торн задавал множество вопросов; потом вспомнил о тех довоенных временах, когда авиация была ещё в самом зачатке. Торн уже не казался больным – это был человек, сознающий свое внутреннее превосходство. Марго увидела, что Дуг, наконец, убрал с глаз свои обращенные внутрь зеркальца. Впервые при ней он обращался с другим человеком, как с равным.

– В последние десять-пятнадцать лет, – говорил Торн, – всё развивается настолько стремительно, что с трудом припоминаешь, как было раньше. Всего двенадцать лет назад я впервые полетел на аэроплане – это была лодка с крыльями. Всё из парусины, фюзеляж вроде детского змея из дранки, пропеллер с цепной передачей. В те дни ещё никто и понятия не имел, как выходить из штопора; мы даже не знали, отчего эти чертовы штуки летают. Мы были в положении людей, старающихся сохранить равновесие на скользком шаре. Знаете, я помню модель, где мотор «Гном» вращался вместе с пропеллером, а вал был неподвижен. Это было придумано для того, чтобы усилить охлаждение воздухом и сократить вес маховика. И только лет восемь-девять назад мотор установили неподвижно, а вал заставили вращаться. – Несмотря на всю свою серьезность, Торн порядочно охмелел. – Уж эти мне французишки! Лучшие автомобили, лучшие аэропланы, лучшие летчики! Мы должны их догнать, хоть тресни! Правильно, хозяин?

– Правильней некуда, Мэл.

– Тогда отвези меня домой. Видно, мне ещё нельзя пить ничего крепче молока – ноги не держат. Увидел бы меня сейчас Уилбер – вытолкал бы в три шеи.

Все трое вышли в морозную ночь. Марго накинула широкое, подбитое енотом пальто Дуга, пушистое и мягкое, как шелк. В небе блестели острые, словно отполированные гудящим ветром звезды. Машина мчалась стремительно, мимо мелькали тусклые фонари, все трое съежились и пригнулись от ветра. Марго чувствовала, как дрожит Торн, привалившийся к ней, словно ребенок. Слева сидел каменно-неподвижный Дуг. Марго прижалась к нему, стараясь отодвинуться от Торна. К жалости её теперь примешивалась легкая неприязнь, ибо ей казалось, что Торн нарочно подчеркивает свою болезнь и свою выносливость. Они высадили его у небольшого дома на Чероки-стрит, где сдавались комнаты, и, промчавшись через весь город, подъехали к темному гаражу. Марго подала Дугу меховое пальто, он небрежно швырнул его на заднее сиденье. Марго, дрожа от холода, вышла из машины.

– Ну, что же ты решила? – спросил Дуг, обхватив рукой её талию.

– Я согласна, – сказала Марго. – Но при одном условии – пока я работаю у тебя, я буду для тебя только секретаршей. И больше ничем.

Он недоверчиво поглядел на неё.

– Что ты хочешь сказать?

– Только то, что я сказала. Деньги меняют дело.

Дуг гневно усмехнулся.

– Ты сошла с ума!

– Нет, – ответила Марго и улыбнулась. – Вот этого уж никак нельзя обо мне сказать.

– Ты сама не выдержишь.

– Выдержу. Хочешь пари?

– Хорошо, будем держать пари, детка. Завтра приступай к работе.

– Нет. В понедельник.

– Ладно, в понедельник. – Он уже не злился, но, видимо, был озадачен. – Ты дурачишь меня?

Марго нагнулась и поцеловала его, вложив в этот поцелуй всю свою любовь и всю нежность, в которых он, по её убеждению, вовсе не нуждался. Оторвавшись от его губ, Марго пытливо вгляделась в его сильное лицо с квадратным подбородком. Она не увидела ничего, кроме сердитой растерянности. – Ни за что на свете я не стала бы вас дурачить, хозяин, – сказала она, выпрямляясь.

В понедельник Дуг заехал за ней в гараж. Утро было мрачное, чувствовалось, что вот-вот пойдет снег. Кен и Дэви были уже за работой. Дуг вошел в боковую дверь и остановился у порога. Трое мужчин вежливо не замечали друг Друга. Проходя через гараж, Марго старалась увидеть работу братьев такой, какой она представлялась глазам Дуга, но сегодня, как на зло, выпал день, когда всё было разобрано и в мастерской не осталось ни одной законченной конструкции – только какие-то стеклянные детали странной формы, наваленное хаотическими грудами электрооборудование, кучи медных трубок и аккумуляторов. В мастерской всё было вверх дном, поэтому Марго по дороге на завод не решилась заговорить с Дугом о проекте братьев.

Завод разочаровал Марго, привыкшую к образцовому порядку универсального магазина. Это был огромный одноэтажный барак, холодный и продуваемый сквозняками. Одну половину здания заполняли пронзительно скрежетавшие машины, другая была пуста, если не считать четырех самолетов, казавшихся поразительно маленькими. На подвесных кранах висело несколько радиальных моторов, а на полу лежали три фюзеляжа, находившиеся в процессе сборки; они напоминали искалеченные тела насекомых. Служебные помещения представляли собой клетушки с фанерными перегородками, не доходившими до потолка. И всюду, куда ни пойдешь, сквозь пронзительный вой и стук моторов слышались голоса, густой смех и гулкие шаги по цементу.

Поначалу у Марго было такое ощущение, будто завод не может похвастаться какими-либо достижениями: ей скоро стало известно, что те четыре самолета были выпущены конкурирующими фирмами и куплены Волратом, для того чтобы разобрать их, изучить и либо скопировать, либо усовершенствовать.

Тем не менее Марго вскоре убедилась, что ей предстоит проделать огромную организационную работу. Надо было создать из хаоса стройную канцелярскую систему и в то же время вести переписку Дуга с его нью-йоркской конторой, с биржевым маклером, с принадлежащей ему дойлесвиллской бензино-нефтяной компанией в Дойлесвилле, в штате Техас, нефтеочистительным заводом Волрата в Оклахома-сити, с нитрокорпорацией в Норфолке, а также с министерством внутригосударственных доходов через юридическую фирму «Уитэкер, Чаллис и Баулз» о том, почему в Калвер-сити, в штате Калифорния, существует «Перманент пикчерс компани», дочернее предприятие корпорации Волрата, хотя за последние два года она не выпустила ни одного фильма. Что касается вложения капитала, то, как убедилась Марго, Дуг меньше всего был заинтересован в этом авиационном заводе – однако местом своего жительства избрал Уикершем.

Через три недели после того, как Мэл Тора представил ему отчет о состоянии дел на заводе, Дугу понадобилось ехать в Нью-Йорк. Он собирался взять с собой Марго, но в последнюю минуту передумал, решив, что она должна остаться и помогать Торну. Торн день ото дня становился всё менее хилым. По взглядам, которые он исподтишка бросал на Марго, когда они оставались наедине, она догадывалась, что его занимает вопрос, действительно ли она любовница хозяина, или нет. Но он был слишком занят, чтобы прийти к какому-либо заключению, и слишком уставал к концу дня, чтобы предпринимать какие-нибудь шаги. Впрочем, Марго не сомневалась, что рано или поздно он либо скажет ей что-нибудь, либо просто попытается её обнять.

В день своего приезда Дуг объявил Марго, что она должна приехать к нему обедать; он намеревался пригласить её как бы между прочим, но сам же всё испортил, несколько раз подчеркнув, что ему необходимо поговорить с ней о делах. Уже целый месяц они ни разу не оставались наедине, и за всё это время Волрат ни разу не попросил о свидании, словно решив вынудить Марго нарушить свое слово без всяких поползновений с его стороны.

В этот вечер Волрат был нервен и раздражителен. Он много пил и старался не смотреть ей в глаза. Марго почувствовала эту напряженность и спрашивала себя, долго ли он сможет выдержать. Часов около десяти Волрат швырнул стопку бумаг на пол и привлек Марго к себе.

– Когда же будет конец этой проклятой бессмыслице? – резко спросил он. Лицо его налилось кровью. Выражение его глаз ясно говорило о его намерении; Марго не стала сопротивляться и сказала только: – Хорошо, но помни, я возвращаюсь в магазин.

Дуг выпустил её сразу же; лицо его, вытянувшееся от разочарования, выглядело до того забавным, что Марго с трудом удержалась от смеха, но в то же время сердце её заныло от жалости к Дугу и презрения к себе. Какую пошлую игру она ведет с ним, и всё потому, что знает: Дуг никогда не предложит ей выйти за него замуж, пока она не измучит его вконец. Ей отчаянно хотелось стать его женой, иметь от него детей, быть рядом, если с ним стрясется какая-нибудь беда. Однако она знала: как только Дуг убедится, что она опять принадлежит ему, их отношения превратятся для него в удобную связь и ни о чём другом он даже думать не станет. И всё-таки чувство пересиливало холодный расчет, за который так презирала себя Марго. Она подошла к Дугу, и в её серых глазах была ласковая покорность и раскаяние.

Когда она собралась уходить. Дуг показал три платья, которые он привез ей из Нью-Йорка. Примеряя их, Марго испытывала чувственное наслаждение, и не только потому, что о таких красивых платьях она не могла и мечтать, но и потому, что Дуг смотрел на неё и в глазах его светилась гордость.

– Оставайся ночевать, – предложил он. – Погода такая мерзкая.

– Ну, не такая уж мерзкая, – сказала Марго. – Если ты устал, я возьму такси. Между прочим, за платья я могу выплачивать из своего жалованья по десяти долларов в неделю. Сколько они стоят?

– Все три – десять долларов. Я купил их на распродаже.

Марго молча посмотрела на него.

– Ну, ладно, – усмехнулся Дуг. – Десять долларов каждое. Ах ты, господи! Хорошо, двадцать долларов.

– Не двадцать, а все сто – так будет вернее.

– Ну, пусть будет сто за все три. – Марго кивнула головой, и Дуг тотчас сказал:

– И ты можешь прибавить к своему жалованью десять долларов.

Марго отшвырнула платья.

– Я возвращаюсь в магазин.

– А черт, уж и пошутить нельзя! – воскликнул Дуг и обнял её. – Марго, зачем ты меня так мучишь?

Марго медленно потерлась щекой о его щеку и крепко прижала его к себе.

– Если б я тебя не мучила, ты мучил бы меня. А так как я лучше тебя, то ты от меня терпишь гораздо меньше, чем мне пришлось бы терпеть от тебя.

В конце концов одно из платьев, красное, бросающее теплый отсвет на её лицо, привлекло внимание Кена. Был рождественский сочельник, и они собрались идти к Уоллисам. Дэви ушел раньше. Кен стоял в кухне, чистый и аккуратный, в новой рубашке и отутюженных брюках. Его тщательно приглаженные волосы отливали бронзовым блеском, а вытянувшееся при виде Марго лицо было идеально выбрито. Марго, шурша платьем, ласкавшим её, как сотня нежных рук, выбежала из своей комнаты, собираясь просить Кена застегнуть ей крючки сбоку. Увидев выражение его лица, она остановилась. Глаза его холодно блестели, ноздри раздувались.

– Где ты это взяла? – раздельно произнес он. – Это не ты сшила.

– Купила в магазине. – Марго подняла руку, чтобы ему удобнее было застегнуть крючки.

– Нет таких магазинов в Уикершеме.

– В Нью-Йорке, – сказала она.

– Знаю, что в Нью-Йорке, но ты в Нью-Йорк не ездила.

– Ездил Дуг Волрат. Он купил мне платья, а я ему заплатила.

– Чем? – язвительно спросил Кен.

– Деньгами, – отпарировала Марго.

– А ещё чем?

Марго пристально посмотрела на брата. Лицо его сморщилось. Он опустился на табуретку возле стола и уставился на свои переплетенные пальцы. Несколько раз он пробовал поднять глаза на сестру, но у него не хватало сил.

– Он женится на тебе? – спросил он глухо, почти шепотом.

– Об этом не было разговора. Вряд ли.

– Он у тебя один?

– Сейчас – да.

– Но не первый?

– Не первый, – по-прежнему спокойно ответила Марго.

– А кто были другие? Я их знаю? – Последовала долгая пауза. – Наверное, Чак?

– Я не стану отвечать на такие вопросы, Кен.

– И Боб?

– Я тебе ничего не скажу.

– И Док?

– Не скажу.

– Ненавижу этого выродка Дока, – как бы в раздумье сказал Кен. – Всегда его ненавидел.

– Ты и меня ненавидишь, Кен? – Марго села напротив брата, но он всё ещё не мог заставить себя взглянуть на неё. Он смотрел на свои стиснутые руки. Так прошло несколько секунд.

– Нет, но я мог бы убить тебя, – хрипло сказал он.

– За что? – допытывалась Марго. – В конце концов мне двадцать пять лет. А во многих отношениях я гораздо старше. И если сейчас я не могу делать, что хочу, то когда же?

– Замолчи! – Кен вскочил из-за стола в полном отчаянии. – Что ты мне говоришь, подумай только! Ведь ты – моя сестра!

– А ты – мой брат. Разве я когда-нибудь попрекала тебя твоими девушками?

– Это совсем другое дело.

– Вовсе нет, и ты это отлично знаешь. Разве ты думаешь о них хуже только потому, что они любили тебя?

– Любили!

– Да, любили. Я любила каждого, с кем была близка, точно так же, как те девушки любили тебя. И ты тоже любил их, пока вы были вместе.

– А через минуту эта любовь проходила.

– Тем хуже для тебя, а не для них. – И вдруг спокойствие покинуло Марго, она разрыдалась, поняв, насколько безнадежна её вера в то, что она сможет склонить Дуга на брак, в котором он, по её убеждению, никогда не раскаялся бы, разрыдалась от презрения к самой себе, к той низкой игре, которую она намеренно вела с Дугом. Перестав сдерживаться, Марго в отчаянных всхлипываниях изливала горе, тяжким камнем лежавшее на дне её души.

Раньше Марго никогда не позволяла себе плакать при братьях – ей хотелось, чтобы они верили, что могут положиться на её мужество и считали её своей опорой. А вот у неё нет никого, кто мог быть ей опорой, и она плакала над собой, над бедной девочкой с сияющими, как звезды, глазами, одетой в чесучовое платьице, которая была так счастлива со своими родителями в купе пульмановского вагона и не думала о том, что ждет её впереди.

Марго почувствовала, что Кен пытается застегнуть ей платье. Он опустился на колени и прижался лбом к её груди.

– Ради бога, не плачь, – бормотал он. – Не могу видеть, как ты плачешь, это для меня, как нож в сердце. Ты же знаешь, как я к тебе отношусь. Ты мне и мать и сестра. Живи с кем хочешь, только не плачь.

Но Марго, не привыкшая плакать, никак не могла остановить слез. Она не в силах была совладать с рыданьями, сотрясавшими всё её тело, но какая-то крошечная частица её сознания смеялась, ибо как только Кену удавалось застегнуть два крючка, они тут же расстегивались от её судорожных всхлипываний.

– Я не хотел тебя обижать, – продолжал Кен. – Всё дело в том, что мы с Дэви потратили почти три четверти денег, а результатов пока ещё нет. Бэннермен заваливает нас письмами, он орет «давай, давай!», как болельщик на стадионе. Вставай же, детка. – Кен приподнял голову Марго и вытер ей глаза своим чистым носовым платком. – Довольно, успокойся. Ты единственная девушка, которая для меня что-то значит.

Марго сквозь слезы увидела его озабоченное лицо и испуганные ласковые глаза.

– Застегни мне платье, Кен, – прошептала она и, слабо улыбнувшись, добавила: – Как я уже просила.

Кен тоже тихо засмеялся.

– Вики и Дэви, наверное, беспокоятся.

– Вики чудесная девушка, Кен. Мне она страшно нравится.

Кен ничего не ответил, занявшись крючками. Марго умылась холодной водой, припудрила щеки и под глазами, потом накинула на плечи пальто и взяла в охапку коробки и свертки с рождественскими подарками, которыми нагрузил её Кен.

– Ты иди, – сказал он. – Я тебя догоню, вот только наведу здесь порядок.

Придерживая обеими руками пакеты, Марго дотянулась до Кена и чмокнула его в щеку. – Ну как, всё в порядке, Кен?

– Всё прекрасно, – ответил он. – Беги.

Марго вышла в зимнюю мглу и пошла было вверх по тропке, но, вспомнив о спокойствии Кена, вдруг встревожилась. В таких обстоятельствах спокойствие было для него так же необычно, как для неё слезы. Она заглянула в окно – Кен шагал взад и вперёд по комнате. Затем Марго увидела, как он взял чашку со стола, уже накрытого к утреннему завтраку, долго смотрел на неё, как бы стараясь разглядеть изъяны, и вдруг размахнулся и швырнул её на пол. Марго не знала, бежать ли к нему, или идти дальше. Поразмыслив, она решила, что лучше идти и предоставить Кена самому себе. Она с грустью подумала, что иного выхода, собственно, и нет.

Следующая неделя знаменовала собой начало нового года, и работа над электронно-лучевой трубкой стала заметно подвигаться. Кен трудился с молчаливой яростью, словно подвергая себя наказанию, и Дэви бывало нелегко угнаться за ним. Рабочий день Кена кончался, когда возвращалась Марго. Он ждал, пока она ляжет спать, потом прекращал работу и уходил в свою комнату. И всё время он ожесточенно и мрачно молчал. Если он видел, что работу над какой-либо деталью приходится временно приостановить из-за того, что ещё не получены нужные инструменты или оборудование, он сейчас же брался за другую деталь.

У Вики появилось обыкновение просиживать все вечера в мастерской. Сначала она приходила как бы в гости, потом, чтобы не сидеть сложа руки, стала по указке Дэви выполнять всякую несложную работу – полировать, сверлить или шлифовать. Она надевала брезентовый передник с выцветшей надписью «Саполио», а на короткие локоны натягивала старую студенческую фуражку Кена. Она называла её «моей фуражкой» и не могла приняться за дело, не нахлобучив её на макушку. Вики любила поговорить, возясь у тисков или подтачивая скошенный край пластины конденсатора, – она делала это тщательно и любовно, как маникюрша, отделывающая ногти своего возлюбленного, и время от времени останавливалась, мечтательно глядя в одну точку или критически рассматривая свою работу.

– Сегодня я кончила замечательную книгу, – заявляла Вики. В книжной лавке она читала Теодора Драйзера, Уорвика Дипинга, Зейн Грея, Ф.Скотт-Фитцджеральда, Уорнера Фабиана, Майкла Арлена, Синклера Льюиса, Рафаэля Сабатини и Джона Дос-Пассоса.

– Это до того интересно, – обычно начинала Вики, усаживаясь на высокую табуретку и оправляя юбку. Она держала напильники – «мои напильники» – в замшевом футляре и каждый вечер, прежде чем взяться за работу, чистила их металлической щеточкой. – Там говорится про одного человека… или одну женщину, одного графа, одного бродягу, одного светского джентльмена или одного дельца. Во всяком случае, это лицо встречало другое лицо, и начинался сюжет. Вики бывала так захвачена книгой, что, сама того не сознавая, как бы жила в мире, населенном её героями. Однажды, увлеченно рассказывая содержание романа Фитцджеральда, в котором фигурировали баснословно богатые люди, Вики упомянула о светском промахе, допущенном одним из действующих лиц.

– О господи, – сказал Дэви, задерживая шипящий паяльник в лужице расплавленного металла. – Надо же быть таким остолопом!

Вики молча посмотрела на него, потом рассмеялась.

– Ну ладно, вам не интересно слушать?

– Нет, почему же, мне хочется узнать, что было дальше. А тебе, Кен? Кен, тебе хочется?

– Я не слушал.

Дэви перехватил взгляд, который Вики устремила на отвернувшегося Кена. Голова её чуть склонилась набок, а в темных глазах появилось растерянное выражение, как у ребенка, чей лучший друг неожиданно перешел на сторону его мучителей.

– Продолжайте же, – сказал Дэви. На стыке проводов светились шарик расплавленного металла и капля припоя внизу. Дэви подергал провода, испытывая прочность спайки. – Она вошла в его дом и…

Вики озадаченно повернулась к нему. Потом взяла кусок наждачной бумаги и снова принялась рассказывать: – Ну, и увидела картину, а потом самым глупым образом…

«Жан-Кристоф» оказался настолько увлекательным, что Вики было не до работы. Вечер за вечером она сидела на табуретке, восторженно пересказывая прочитанное. Дэви подметил её привычку легонько пропускать пальцы сквозь волосы, подымая их над ухом, затем укладывать на место и приглаживать таким бесконечно нежным движением, что Дэви мог бы любоваться им целую вечность. Из-под волос виднелось маленькое, хорошо вылепленное ушко. Дэви казалось, что её нежная кожа должна быть очень ароматной. Когда ему приходилось тянуться в сторону Вики за каким-нибудь инструментом или куском проволоки, он как бы случайно придвигался возможно ближе, чтобы уловить теплый аромат, который имел право вдыхать лишь тот, кого она любила. Дэви наблюдал за ней с мрачным удовольствием, но взгляд его утрачивал оттенок грусти, как только Вики встречалась с ним глазами. В такие моменты к сердцу Дэви приливал сладкий ужас – ему казалось, будто она видит его насквозь и может обнаружить тайну, в которой он не хотел признаться даже самому себе.

– Вы читали эту книгу? – спросила она Дэви, рассказав уже добрую половину «Жана-Кристофа». И вдруг Дэви понял, что Вики вовсе не видит его. Для неё он всего-навсего существо, в котором она чувствует дружеское расположение к себе.

– Читал, но давно.

– Нравится вам?

– Понятно, нравится.

– Потому что вам кажется, будто автор писал о вас? – Дэви бросил на неё быстрый взгляд.» – Не смотрите так виновато, – сказала Вики. – Мне кажется, я совсем не понимала, что значит для вас ваша работа, пока не начала читать эту книгу.

– О, я знаю, что переживал Кристоф, – медленно согласился Дэви. – Но ведь принято считать, что инженеры, занимаясь своим делом, не могут чувствовать того, что чувствуют композиторы, сочиняя музыку.

– А на самом деле могут? – не сдавалась Вики.

– Да, – не сразу сказал Дэви. – Могут.

– Кен!

– Что?

– Вы читали эту книгу?

– Какую?

– Да я же в который раз говорю – «Жан-Кристоф».

Кен выпустил изо рта резиновую трубку для подачи воздуха.

– А когда мне читать? – резко спросил он. – Надо же кому-нибудь работать, пока вы с Дэви все вечера напролет болтаете о книжках. Это ведь мастерская, а не курсы соврлита.

Вики поджала губы.

– Что такое соврлит? – обратилась она к Дэви.

– Современная литература, – объяснил он, не сводя глаз с Кена.

– Мы проделали только три четверти работы над самой примитивной электронно-лучевой трубкой – ни одна схема ещё не готова, а осталось всего триста долларов! – Кен с размаху насадил паяльную лампу на крючок и с гневным отчаянием огляделся вокруг. – А это ведь не шутки! «Жан-Кристоф»! Какое мне дело до него и его музыки? Хватит с меня Кеннета Мэллори и его собственных проблем.

– Ладно, Кен, не волнуйся… – начал Дэви.

– Вот как, даже не волноваться?.. Я ухожу. – Он зашагал в глубь мастерской и сейчас же вернулся со старым клетчатым макинтошем в руках. – Я хочу прокатиться один. Если без меня придет Марго – что вряд ли случится, – скажите ей, я вернусь примерно через час. А вас проводит Дэви.

– Спасибо, – сказала Вики, – я и сама дойду.

Вики и Дэви стояли молча, прислушиваясь к шуму мотора, постепенно затихавшему вдали. Дэви смотрел в сторону.

– Пустяки, – сказал он. – Кен всегда бывает не в духе, когда работа не ладится.

– Нет, – сказала Вики угасшим голосом. – Это не потому. И дело вовсе не в том, как идет работа, и даже не в деньгах.

– Ну, на девяносто девять процентов именно в этом.

– Нет, – спокойно и твердо возразила она. – Дело во мне. Я ему больше не нравлюсь.

– Это неправда, – не очень убежденно сказал Дэви. – На той неделе приезжает Бэннермен. Он дал нам три тысячи долларов, и мы их уже истратили. Прошлым летом мы предполагали, что к этому времени почти всё будет закончено, а выходит, мы вроде и не начинали. Не думаю, чтоб Бэннермен дал нам ещё. Он не отказал, но просто не ответил; когда мы просили выслать остальные деньги. Его могут расшевелить результаты нашей работы, а что мы ему покажем? Ну и вот, поэтому в последнее время Кену никто не мил.

Вики покачала головой.

– Он даже не говорит со мной об этом. А раньше всё рассказывал.

– Ну о чём же рассказывать? Вы же тут. Вы сами видите, что происходит.

– У него есть другая девушка? – вдруг спросила Вики.

– Да где же ему взять времени на другую девушку? Мы работаем день и ночь. Сами подумайте. Вики!

– Если бы у него и появилась другая девушка, я, пожалуй, не стала бы его винить. О, что толку читать книги! – вдруг воскликнула Вики с отчаянием, прорвавшимся сквозь её сдержанность. – В книгах все девушки так поступают, и вам дается понять, что в этом нет ничего дурного; и я поступила бы так – сейчас-то уж наверняка, только ему уже всё равно, он об этом ни словом не обмолвился после нашей ссоры.

Дэви смотрел на неё, и ему казалось, будто вся кровь постепенно уходит из его тела. В голосе Вики не чувствовалось ни желания, ни страсти, одна только боль; но она призналась вслух, что хочет принадлежать Кену, и одно это признание вдруг сделало её доступной тем желаниям, в которых Дэви не смел сознаться самому себе. Он опустил глаза, чтобы скрыть сжигавший душу гнев.

– Какой ссоры? – глухо спросил он.

– Сразу после рождества, – ответила Вики. – Было очень поздно, и я… я просто не могла через что-то такое перешагнуть. О, я хотела перебороть себя, – сказала она страдальчески. – Я знала про всех его других девушек, но просто я не могла – вот и всё. А он рассердился, ему стало стыдно, в общем я понимаю, каково ему было. Я сама чувствовала себя так же. Но я так растерялась…

– Пожалуйста, не рассказывайте мне об этом!

Тон, каким это было сказано, заставил Вики побледнеть. Она хотела что-то ответить, но запнулась.

– Я никому не призналась бы, кроме вас, Дэви. Даже Марго. Мне было бы стыдно, – наконец выговорила она.

– Что вы от меня хотите? – вспыхнул Дэви. Ему было нестерпимо больно. – Хотите, чтобы я ему сказал, что вы передумали?

Вики застыла, глядя на него глазами, полными горькой обиды, которую гордость не позволяла высказать словами, обиды такой глубокой и чистой, что в нем шевельнулось тревожное сомнение, правильно ли он понял её слова. Всё же она произнесла их. Она была с ним предельно откровенной, но явно не понимала, как может воспринять её слова мужчина, поэтому для себя она осталась той же Вики, какой была до этого разговора.

Вики поднялась с табуретки и огляделась, ища глазами свою книгу. Она аккуратно заложила страницу закладкой, но движения её были медленны и неуверенны, как у слепой. Дэви не мог произнести ни слова – он чувствовал себя бесконечно виноватым. Он понимал, что сейчас творится в её душе, но был не в силах сделать несколько шагов, отделявших его от Вики. Когда Вики, идя к двери, поравнялась с ним, он схватил её за руку.

– Вики, – мягко сказал Дэви. Её макушка находилась на уровне его губ.

– Пустите. – В голосе Вики слышались слезы. – Уже поздно.

– Ещё не так поздно. Посмотрите на меня, Вики. – Он приподнял её голову. – Не сердитесь на меня.

– Вы такой глупый!

– Вы тоже, – тихо сказал Дэви, слегка улыбнувшись. – Ну-ка, стукните меня. Да посильнее.

Вики попыталась высвободиться из его рук.

– Нет, серьезно, – настаивал Дэви. – Стукните изо всех сил.

Вики внезапным движением вывернулась и с мальчишеской точностью, не сгибая запястья, ударила кулаком ему в грудь. Лицо её было строго, губы сжаты, но, как только удар был нанесен, строгость сменилась удивленным выражением. Вики слабо рассмеялась. Глаза её наполнились слезами.

– Вот вам, – сказала она.

Дэви потер грудь – Вики действительно стукнула его как следуете Он уже не улыбался.

– Ну и ладно, – сказал он. – Мы квиты. Хотите, поедем на трамвае в город и выпьем газированной воды?

– Нет, пойдемте пешком. Приятно пройтись по морозу.

Дэви смотрел, как она надевала пальто, и печально любовался грацией её легких движений, чистой линией её шеи. Он ощущал непонятное смятенье, точно где-то внутри у него застрял злобный крик. Вики, поправляя воротник пальто, говорила:

– Но, Дэви, должна же я с кем-нибудь посоветоваться, как мне быть с Кеном.

– Боже мой. Вики, если девушка в таких случаях спрашивает, должна она решиться или нет, всякий ей скажет – нет.

Вики взглянула на него несколько озадаченно и вместе с тем со странным облегчением, потом медленно покачала головой.

– Я совсем запуталась, – вздохнула она, идя к двери. Через секунду лицо её прояснилось и стало задумчивым. – Помните то место, когда Кристоф бежит в Женеву и встречается с женой доктора? – спросила она.

Бэннермен обещал приехать в Уикершем в пятницу, девятнадцатого февраля, и в этот день братья ждали его с утра, но он позвонил из Милуоки, что задерживается на совещании, которое, возможно, затянется на несколько дней. Разумеется, если Кен и Дэви, несмотря на стужу, захотят приехать к нему, он выкроит для них несколько часов.

– Но мы хотели показать вам, что у нас тут есть, – уныло сказал Кен в трубку. – Должны же вы знать, куда ушли ваши деньги! – он взглядом попросил у Дэви помощи, но Дэви только передернул плечами и покачал головой.

– Уж, конечно, нет человека, который сильнее меня жаждал бы взглянуть на вашу установку, – рокотал голос Бэннермена. – Но, насколько я понимаю, вы ещё не добились изображения, так что от моего присутствия мало толку. Ну ничего, вы мне всё подробно расскажете. Если только, – с надеждой добавил он, – вы не согласитесь подождать до той недели.

Явное желание Бэннермена отложить встречу заставило Кена решиться.

– Мы приедем, – сухо сказал он. – Дороги скверные, поездка займет часа два, но мы всё равно приедем. Вы в какой гостинице?

Кен повесил трубку и стоял, всё ещё держа на ней руку.

– Кажется, он хочет увильнуть, – задумчиво произнес Кен. Он обернулся и поглядел на «выставку», над которой они трудились три дня, чтобы создать у Бэннермена иллюзию, будто работа движется вперёд. Нагромождение схем, стеклянных трубок и приборов выглядело очень внушительно, но всё это должно было служить только фоном для повествования о неудаче. Кен был убежден, что энтузиазм Бэннермена можно подогреть, толково объяснив ему, на что потрачены деньги. Впрочем, в этой чисто декоративной выставке заключалось и нечто дельное. Дэви случайно нашел наиболее простой способ нанесения окиси цезия на сетку фотоэлемента в условиях вакуума; Кен уже трижды пытался сделать это, и всё неудачно. Таким образом, Кен мог бы совершенно искренне заявить, «Мы бились над этой проблемой целых пять недель, но Дэви удалось найти решение. Вот этот стеклянный выступ будет служить источником рассеивания электронов. Дэви, покажи Карлу, как это будет происходить».

Кен ещё раз взглянул на выставку и презрительно хмыкнул.

– Жаль, мы не догадались сфотографировать это – показали бы ему хоть снимок. Ну, давай соберем записи, оденемся и – в дорогу.

– Неужели ты всерьез собираешься ехать? – спросил Дэви. – Мы замерзнем и, чего доброго, угробим машину.

– А где мы возьмем денег на поезд? Захватим запасное колесо – и всё.

Снег не выпадал уже давно, и сугробы вдоль дороги осели. День был синий, морозный, колючий. Кен и Дэви взяли с собой фетровые шляпы – для города, но в дорогу надели вязаные шапки, поглубже надвинув их на уши. Кен, кроме того, надел защитные очки. Низкий брезентовый верх хлопал над их головами, задевая помпоны вязаных шапок. Большая часть дороги была расчищена, и Кен вел машину с предельной скоростью, не обращая внимания на то, что колеса то и дело буксуют. Как они и предвидели, покрышка – левая задняя – села под самым Шервудом; кое-как им удалось добраться до гаража Гэрсона, а там им помог Энди Гэрсон – руки у обоих совсем закоченели после трехчасовой езды.

На улицах Милуоки лежало месиво талого снега. Остановившись у разукрашенного сосульками подъезда «Маркет-отеля» возле Ист-Висконсин-авеню, Кен снял очки и поглядел на часы.

– В среднем сорок миль в час, – торжествующе заявил он. – И машина целехонька.

Они спрятали под сиденье вязаные шапки, шарфы и рукавицы и вошли в вестибюль. Уши и шею Дэви холодило ощущение непривычной наготы, он еле удерживался, чтобы ежеминутно не скашивать глаза на поля своей фетровой шляпы, проверяя, правильно ли она надета. Дэви настолько не привык к ощущению громоздкого равновесия шляпы, что боялся, не надел ли он её задом наперед.

Портье сказал, что мистер Бэннермен сию минуту придет. Стоя в вестибюле среди пальм, сафьяновых кресел, деревянных панелей, Дэви осторожно снял шляпу и заглянул внутрь. Нет, шляпа была надета правильно, но ему не хотелось снова водружать её на голову. Через пять минут спустился Карл Бэннермен, кругленький, жирный и, как всегда, оживленный, но глаза его были красны, словно от перенапряжения, и от него пахло сигарой и только что выпитым виски. Дэви почувствовал в нем еле скрываемое нетерпение.

– Садитесь, мальчики, – засуетился Бэннермен, – давайте устроимся поуютнее, вон в том уголке. Я бы пригласил вас в номер, но там совещание в самом разгаре – такая идет перепалка! Ну, что скажете хорошенького?

– Дело понемногу движется, – начал Кен. – Кое в чём быстрее, чем мы ожидали, а кое в чём и медленнее. Время – вот что нам нужно.

Бэннермен кивнул, и Дэви подумал: быть может, этот кивок означает подтверждение невысказанной мысли, что он, Бэннермен, ввязался в пропащее дело.

– Ещё бы, – сказал Бэннермен. – Ваш проект оказался куда более сложным и трудным, чем вам вначале казалось. Я так и предполагал.

– Но мы справляемся, – торопливо возразил Кен. Волосы его, примятые шерстяной шапкой, лежали гладко, новая рубашка, галстук и костюм придавали ему, как казалось Дэви, мужественный и деловой вид. Дэви поправил галстук, сокрушаясь о том, что ему так неловко в этом выходном костюме. Он посмотрел на Кена – тот, по-видимому, чувствовал себя так же непринужденно, как в рабочем комбинезоне. Кен с жаром рассказывал Бэннермену о положении дел, перечисляя все этапы проделанной работы. Каждый этап в свое время давался Дэви с огромным трудом, а по словам Кена выходило, что всё это было лишь увлекательным приключением. А как они были изобретательны! Дэви слушал Кена, и в воображении его вставали сосредоточенно проницательные, волевые лица двух молодых серьезных исследователей; они вдумчиво работают, хмуря брови, никогда не тратя времени и труда зря, никогда не раздражаясь, не отвлекаясь ничем посторонним. Дэви даже преисполнился уважением к себе. Он решил, что если Бэннермен предложит ему сигару, он обязательно возьмет.

Бэннермен сигары не предложил. Он только кивал головой, с глубокомысленным видом глядя на записи и чертежи, которые Кен бросал перед ним на стол.

У Дэви появилось тревожное ощущение, что Кен как-то незаметно восстанавливает Бэннермена против них и их работы, а тот коварно наматывает на ус каждое слово, чтобы потом утопить их обоих.

У столика остановился коридорный, скромно кашлянув, чтоб привлечь к себе внимание.

– Из вашего номера позвонили насчет новой колоды карт, мистер Бэннермен. Прикажете подать?

Бэннермен кивнул, и тогда только до него дошел смысл этих слов. Он побагровел, вытащил из бумажника доллар и, ловко согнув его вдоль, сунул коридорному.

– Вы только не подумайте, ребятки, что там идет картеж, а не совещание, – сказал он отдуваясь. – Надо же отдохнуть, понимаете.

Дэви понял, что Кен так и не сообразил, в чём дело, и чуть было не спросил: «Вы так всю ночь отдыхали, Карл?»

– Факт тот, – продолжал Бэннермен, отпихивая от себя бумаги, – что, как я вижу, вы, ребятки, убеждены в своей правоте. Меня это устраивает. Чрезвычайно устраивает. Надо вам сказать, я в вас обоих крепко верю и очень ценю, что вы приехали сюда и всё это мне рассказали. Глубоко ценю.

Дэви знал, что Бэннермен ещё не договорил всего, но тут вмешался Кен. – Это очень приятно, Карл. Мы так и думали, что вы готовы поддержать нас.

Лицо Бэннермена выразило удивление.

– Почему же вы так думали?

– Вы обещали нам субсидию в размере пяти тысяч долларов, а мы получили только три. Мы сидим без гроша, Карл. Мы с Дэви берем, сколько можем, из нашего жалованья.

– Рад, что вы заговорили об этом, Кен. В этот вопрос необходимо внести ясность, – сказал Бэннермен, и от его тона сердце Дэви упало. – С деньгами у меня сейчас туго, и давно уже туго. Может, через неделю или две дела немножко поправятся. Вот сейчас я вас слушал, и мне пришло в голову, что вы, детки мои, здорово ошиблись в расчетах. Здорово ошиблись. – Он похлопал себя по карманам, ища сигары, и, не найдя, поманил рукой рассыльного.

– «Корона»? – спросил тот с таким видом, будто столько раз выполнял заказы мистера Бэннермена и настолько изучил все оттенки вкусов мистера Бэннермена, что это связало их интимными узами.

– Как всегда, – кивнул Бэннермен. – Я как раз собирался сказать, – продолжал он, – что нам необходима финансовая поддержка со стороны. Какой смысл ковылять от доллара к доллару? Вы не в состоянии работать как следует, а у меня такое чувство, как будто я гублю ваш замысел. Нам нужны тысячи, десятки тысяч.

– Это же по вашему ведомству, не так ли? – спросил Кен. В голосе его звучала тревога.

– Безусловно. Вам не о чем беспокоиться. Факт вот в чём… простите, что я повторяюсь… берите сигары, пожалуйста… спичку надо подносить снизу, Дэви, снизу!.. Итак, факт вот в чём: мне хорошо известно, что с деньгами затруднений не будет. Расскажите о вашей идее любому человеку, у которого есть хоть на грош соображения, и он сойдет с ума. Вас забросают деньгами. Вы говорите, что вам нужны деньги, – я иду и достаю вторые восемь тысяч в один момент! Это не проблема, повторяю, всё дело только в распространении информации…

– Вторые восемь тысяч? – переспросил Дэви, видя, что Кен пропустил эти слова мимо ушей. – Куда же девались первые?

– Как «куда»? – растерянно спросил Бэннермен.

– Вот именно, куда?

– Ах, да! Факт тот, что я продал часть своей доли. Дэви, так же пропадает весь вкус сигары! Она у вас горит только с одной стороны. Поверните её, мальчик, поверните… вы же втягиваете воздух, а не хороший табак. Так вот, об этом деле. Да. Я кое-кому рассказал о том, куда я вложил свои деньги, и люди заинтересовались. Это мои друзья, старые друзья, и я счел своим долгом сделать так, чтобы и они немножко попользовались. Не беспокойтесь ни секунды. Считайте их моими компаньонами, они войдут в дело на свой страх и риск.

– Но они и наши компаньоны тоже! – сказал Кен.

– Ничего подобного, они – члены моего синдиката.

– Погодите, Карл, вы же не имеете права…

– Нет, я имею право, – заявил Бэннермен с учтивой категоричностью, говорившей о том, что он не собирается отступать ни на дюйм. – Захочу – могу продать всю остальную долю. В нашем контракте это не предусмотрено. Черт возьми, интересно, что бы вы запели, если б я сказал, что вы не имеете права продать часть своей доли, чтобы сколотить добавочный капитал? Кстати, не понимаю, почему бы и вам не загнать какой-то процент своей доли?

– Но что же случилось с теми восемью тысячами? – спросил Дэви.

– Кажется, я их истратил, – засмеялся Бэннермен. – Факт тот, что, кроме шуток, деньги пришли в такое время, когда я был в долгу, как в шелку, а вы ничего не просили.

– Разве половина денег не принадлежала нам? – спросил Кен. В нем боролись злость и нежелание ссориться с Бэннерменом.

– Нет, – сказал Бэннермен уже гораздо менее любезно. – Мы делим пополам все доходы от изобретения. Мы не делим пополам деньги, вырученные от продажи моей собственности. Вам нужны деньги – продавайте свою долю, я знаю несколько предприимчивых капиталистов, которые с радостью её купят. Радиоакции за последний год подскочили на пятьдесят процентов: главные вкладчики начинают понимать, что эта промышленность крепко стоит на ногах. Через несколько лет она развернется ещё шире. У нас в руках пирог, от которого можно отрезать сколько угодно, был бы лишь нож, а каждый его кусок – чистое золото и…

– Слушайте, Карл, – тихо сказал Кен. – Вы тут наболтали бог весть что. Я знаю, если мы с Дэви добудем денег, продав часть своей доли, то эти деньги будут вложены в изобретение, то есть мы поделим их с вами. Дальше: то, что вы продали свою долю, не посоветовавшись с нами, нарушает принципы контракта. И вы это знаете. Вы идете напролом. Насколько я понимаю, вы, не задумываясь, продадите нас обоих, если вам дадут хорошую цену. Конечно, мы сами виноваты, мы позволили вам составить удобный для вас контракт. Но каков бы он ни был, вы его условия выполните. Вы обещали нам пять тысяч долларов, значит, мы должны получить ещё две. Вместо того, чтобы, как вы обещали, приехать к нам в мастерскую, вы там наверху дуетесь в карты. Дело ваше. Нам нужно получить с вас две тысячи долларов – вот и всё. Пошли, Дэви.

Бэннермен пристально поглядел на него.

– Кен, – сказал он обвиняющим тоном, – вы сердитесь.

– Вы правы, как никогда: я сержусь. Мы с Дэви ломаем голову не для забавы. Даже считая те три тысячи, что вы нам дали, у вас в выигрыше остается пять тысяч. Сто шестьдесят процентов прибыли. Какого черта вы ещё жалуетесь!

– Ну, ну, мальчик, сядьте. Сядьте, пожалуйста. Я не отпущу вас в таком состоянии. Это отразится на вашей работе. Я отлично знаю творческих людей: со столькими актерами работал, как не знать. Ну, допустим, у меня и вправду есть кое-какие недостатки. А у кого их нет? Факт тот, мальчик, что вы накануне огромного богатства, а между тем вы всё никак не привыкнете к большим цифрам. Что такое две тысячи долларов? Что такое восемь тысяч? Ерунда! Речь идет о предприятии, которое принесет много миллионов долларов дохода; через несколько лет ваш счет за сигары будет равняться двум тысячам долларов. Дэви, побойтесь бога, вы испортили сигару!

– Брось эту чертову сосульку! – рявкнул Кен, вырывая сигару из пальцев Дэви. – Вы слышали, что я сказал, Карл. Две тысячи долларов.

– Вы не хотите тут позавтракать?

– Здешние завтраки нам не по карману, – буркнул Кен. – Денег у нас еле хватит на бензин, чтоб добраться домой.

Дэви встал и, прежде чем надеть шляпу, заглянул в неё. Вслед за Кеном он пошел к машине; они молча поехали к дешевой закусочной на другом конце города. Потом натянули вязаные шапки, надели шарфы и варежки и пустились в обратный путь. До Уикершема они добрались благополучно, всего один раз чуть не попав в катастрофу.

На следующий день они получили письмо от Бэннермена с чеком на пятьсот долларов, обернутым в записку, которая гласила: «Никогда не выходите из себя по пустякам».

Дэви взглянул на записку и передал её Кену.

– Он всё ещё тебя интересует? – кисло усмехнулся Дэви.

Глава пятая

Три недели спустя последняя зимняя вьюга вихрем вздыбила унылое белое пространство вокруг сарая. Железная печка накалилась докрасна, две гудящие керосинки дышали жаром, и всё-таки Кену и Дэви во время работы приходилось натягивать на себя по нескольку свитеров.

Они лихорадочно спешили, стараясь обогнать время, потому что снова остались без гроша. Почти половина денег, в последний раз полученных от Бэннермена, ушла на неоплаченные счета, остальное они взяли себе, так как давно не получали жалованья. Эти деньги тоже пошли бы на нужды мастерской, если бы Марго не настояла на уплате срочных хозяйственных долгов. Однако через их руки прошло уже больше трех тысяч долларов. Эта сумма казалась Дэви целым состоянием. Он проверил все счета, чтобы посмотреть, куда же уплыли эти деньги. Кен написал Бэннермену, но ни он, ни Дэви не возлагали на Бэннермена особых надежд. Нужда доводила их до отчаяния, и выход был один – стараться сделать как можно больше, прежде чем наступит окончательный крах.

Сейчас они бились над чисто технической проблемой: надо было покрыть светочувствительным веществом одну сторону сетки – такой тонкой, что она казалась кружочком серебристо мерцавшего тумана. Этот процесс должен был происходить под вакуумом. Весь предыдущий день ушел на то, чтобы удалить все газообразные примеси из двенадцатидюймовой трубки. Дэви с огромной осторожностью разобрал электрическую печь, в которую была заключена трубка. Пальцы его коченели от холода, а малейшая неловкость могла оказаться роковой. Давление внутри трубки сейчас было сведено до одной стотысячной доли атмосферы. Когда оно упадет ещё ниже – до одной миллионной доли, – Кен включит крохотную электрическую печь, которая расплавит и распылит по сетке микроскопическую каплю светочувствительного металла.

Каждые пять минут Дэви прекращал разборку печи и шел снимать, показания ртутного манометра Мак-Леода. Работа требовала величайшей осторожности; глаза его ломило от напряжения. В тишине слышалось ритмичное постукивание вакуум-насоса. Кен молча следил за Дэви, стоя наготове у рукояток управления.

– Ну-ка, погляди на манометр ещё раз, малыш, – нетерпеливо приказал Кен. – Сейчас уже всё должно быть готово.

Дэви потер застывшие пальцы о грудь, стараясь вернуть им чувствительность. Любой вакуумный кран, если его повернуть в неправильном направлении, пошлет в аппарат упругую массу воздуха – и это будет такой же катастрофой, как если бы ударить по трубке молотком.

Дэви медленно повернул кран номер один. Ртуть в манометре Мак-Леода поползла вверх, превращая стеклянный минарет в серебряный, наконец ниточка жидкого металла, перескочив через все деления, помчалась по капилляру и уперлась в самый верх; послышалось тихое, но отчетливое «тук!» Манометр не улавливал воздуха во всем приборе. Давление было меньше одной десятимиллионной доли атмосферы.

В спину Дэви неожиданно ударила струя холода – он догадался, что кто-то открыл боковую дверь, но не мог обернуться, пока вся ртуть не стечет обратно в резервуар. Он вопросительно посмотрел на Кена, однако тот не отрывал глаз от рукояток управления. Дэви быстро взглянул через плечо и увидел мужчину в теплом пальто и меховой шапке, который молча наблюдал за ними.

– Мы заняты, – бросил Дэви. – Зайдите попозже.

Человек помолчал, потом принужденно рассмеялся. Видимо, он не привык к такому обращению.

– Меня зовут Брок, – сказал он и в качестве пояснения добавил: – Я из банка.

– Вы пришли не вовремя, – ответил Дэви, снова нагибаясь над испарителем.

– Следи за манометром, ты снизил на три миллиметра лишних, – сказал Кен. Он не желал ни видеть, ни слышать ничего, что выходило за пределы телемикроскопа. – Мы к вам зайдем потом, мистер Брок. Когда будете выходить, пожалуйста, не хлопайте дверью. Мы должны избегать всякого сотрясения.

– Не возражаете, если я просто посмотрю? – настойчиво-любезный голос Брока донесся с того же самого места.

– Ладно, – буркнул Кен и тотчас забыл о присутствии постороннего. Распыляющий прибор был величиной с кончик карандаша. При помощи специального механизма он медленно спускался сквозь воздушную камеру. Кен следил за его еле заметным движением через телемикроскоп, пока, наконец, прибор не принял правильного положения.

– Не включай ток, – сказал Кен, отодвигаясь от инструмента. – Сделаем перерыв и узнаем, чем мы можем служить мистеру Броку. – Он взглянул в сторону двери и продолжал тем же резким тоном: – Так чем же, мистер Брок?

– Вы, например, могли бы рассказать мне, что вы делаете, – слегка улыбнулся Брок. Дэви, наконец, рассмотрел его как следует. Это был человек лет за пятьдесят, с хитрым лицом, лысый и худощавый, как оказалось, когда он сбросил громоздкое пальто. На нем был добротный костюм из толстой шерсти, а на золотой часовой цепочке болтался зуб лося. Брок подошел ближе и, по-видимому, был разочарован тем, что они прекратили работу. – В банк поступил запрос насчет вас, и я решил посмотреть, как у вас идут дела.

– Мы никому ничего не должны, – сказал Кен. – Дней десять назад мы начисто расплатились со всеми.

– Нет, это запрос другого рода, – ответил Брок. Улыбка его была холодна. – Дело в том, что кое-кто приобрел часть доли в вашем изобретении и хочет убедиться, что тут нет жульничества. Понимаете, это недопустимо в городе, где почтенные коммерсанты ведут дела не только с помощью местных капиталов. Но если то, что тут происходит, не настоящая работа, тогда уж это такое ловкое мошенничество, какого свет не видывал.

– Мы верим в свое дело, – просто сказал Дэви.

– Вижу, что верите, – согласился Брок. – Насколько мне известно, вы приходили ко мне в июне, когда я был в отъезде. Почему вы не зашли ещё раз?

– Да незачем было, – сказал Кен; ему не терпелось снова взяться за работу. – Нашли другого человека и вошли с ним в соглашение.

– Да, с Бэннерменом.

– А вы его знаете? – спросил Дэви.

– Встречал, – сухо произнес Брок.

– Мы не пришли в банк ещё и потому, – добавил Дэви, – что не были уверены, заинтересуетесь ли вы этим делом. Банки консервативны, а тут всё же риск, по крайней мере был тогда.

– А теперь нет? – спросил Брок. Он обвел глазами извивающиеся трубки насосной системы. – Значит, дело налажено?

– Нам пока нечего демонстрировать, – сказал Кен, стремясь поскорее отвязаться от расспросов. – Впереди ещё уйма работы. Передайте вашему клиенту, что мы с братом достаточно обеспечены и можем двигаться дальше.

Брок пожал плечами – он был слегка раздосадован тем, что его так решительно отстраняют. – Ну, ничего не поделаешь, – вежливо сказал он, беря свое пальто. – Но мне хочется, чтобы при случае вы вспомнили обо мне. Очень жаль, что вы не зашли ещё раз. Риск привлекает банкиров не меньше, чем прочих людей.

– Может, на днях мы к вам заглянем, – пообещал Дэви.

– Не трудитесь. – Брок вновь обрел хладнокровие. – Я, безусловно, заинтересован вашим изобретением. Мне, разумеется, уже рассказали, в чём оно заключается. Но вам вряд ли понадобится моя помощь, пока у вас есть ваш Карл Бэннермен. Ну, всего хорошего.

– Погодите, – сказал Дэви. – Вы нас спрашивали, а мы отвечали. Теперь вы должны ответить нам. Что вы имеете против Карла Бэннермена?

– Ничего, – сказал Брок. – Я очень хорошо отношусь к Бэннермену. Наш банк ведет кое-какие дела для цирка, когда он приезжает в город. Но по чисто личным соображениям я предпочитаю не быть ни компаньоном, ни пайщиком в его деле.

– Давайте-ка расшифруем это, – вмешался Кен. – Можно ли вас понять так, что вы не прочь принять участие, если Карл не будет портить пейзажа?

Брок не спеша надел свою круглую меховую шапку и немного подумал, не снимая руки с дверной ручки.

– По-моему, лучше не расшифровывать, – сказал он. – Никогда нельзя встревать между мужем и женой – то же самое и между компаньонами.

– Предположим, муж умер, – сказал Дэви. – Женились бы вы на вдове, если бы она представляла для вас интерес?.

Брок взглянул на него.

– А вдова не отравила мужа?

– Нет. Вероятнее, всего, он умер от несходства темпераментов, – засмеялся Дэви. – Или покончил самоубийством.

– Тогда, пожалуй, я бы её взял, – коротко сказал Брок и вышел.

Кен и Дэви молча прислушались. Если Брок приехал на машине, значит, вой метели заглушил шум мотора.

– Что ты об этом думаешь? – наконец спросил Дэви, поворачиваясь к брату.

– Чушь! – пожал плечами Кен. – Давай работать.

Час проходил за часом, а они всё работали. В половине пятого распылитель и стеклянная заслонка были вынуты из лучевой трубки, и братья устроили пятиминутный перерыв.

Метель, должно быть, утихла уже несколько часов назад. Угрюмое зимнее утро перешло в весенний вечер. В ясном небе светило солнце. Снег лежал круглыми белыми лоскутами на влажной земле. Термометр показывал четыре градуса тепла.

– Вот и ещё год промчался, – вздохнул Кен. – Может, через год уже кончатся наши муки.

– Ты так и не ответил на мой вопрос, – напомнил Дэви.

С утра они обменялись тысячью вопросов, но Кен безошибочно угадал, что имеет в виду Дэви. И всё же Кен заколебался.

– А ты сам что думаешь? – спросил он.

– Думаю, что нам следует отделаться от Карла, – сказал Дэви. – Он не выполняет своих обещаний. Мы, правда, тоже, но это не от нас зависит. А он использует нас, как дутые мексиканские золотые россыпи, чтобы втереть очки простакам; с ним мы наживем беды. По-моему, нужно его бросить как можно скорее, пока он не бросил нас.

– И у тебя хватило бы духу? – спросил Кен. Он смотрел на Дэви с тем же выражением, как во время выпускного экзамена в июне: недоверчиво, испуганно, восхищенно и даже растерянно – слишком уж разнился характер Дэви от его собственного характера. Но тут же Кен сдвинул брови. – Нет. Он пришел нам на помощь, когда мы в нем нуждались, и бросать его просто свинство. Раз мы знаем, на какие штуки он способен, мы всегда можем приготовиться заранее.

– Ты обманываешь себя, Кен.

Но Кен покачал головой. Он не станет спасаться паническим бегством.

– Мы же ничего плохого делать не собираемся, – сказал он. – И Марго будет на моей стороне. Вот увидишь!

– Не понимаю, – сказал Дэви. – Ты часто поступаешь с людьми так, что у меня всё нутро переворачивается, а когда нужно сделать совершенно необходимый шаг, чтоб иметь возможность работать, как мы задумали, то у тебя, видите ли, волосы встают дыбом. Нет, я, по крайней мере, знаю, чего хочу, и переверну небо и ад, а своего добьюсь!

– Меня ты не перевернешь.

– Думаю, это и не понадобится, Кен, – медленно сказал Дэви. – Потому что, если ты будешь продолжать в том же духе, ты скоро сам сойдешь с моего пути!

А в это время Марго была всецело поглощена мрачными мыслями о своей судьбе. Впервые за много месяцев она возвращалась домой на трамвае.

Она сидела у окошка и смотрела, как весенние сумерки опускаются на талый снег. Впереди седой вагоновожатый раскачивался всем своим грузным туловищем на стульчике, похожем на гриб-поганку. Марго перехватила взгляд, который он, приветливо улыбнувшись, бросил на неё через плечо.

– Я всё стараюсь припомнить, когда же это я вас в последний раз вез, – обратился он к Марго.

– Я тоже, мистер Тухи, – солгала Марго: мысленно она была на другом конце города, в конторе завода, куда доносился шум машин, постепенно смолкавших одна за другой к концу рабочего дня. Быть может, ей уже никогда не придется слышать этот гул и грохот, и сейчас она с тоской вспоминала о кипучей атмосфере завода.

Над улицей, обгоняя трамвай, бежали низко нависшие телефонные провода, и Марго жадно надеялась, что в эту минуту по ним несется злой, удивленный голос, допытывающийся, где она. «О боже, – горестно думала Марго, – нет у меня силы воли вести эту игру, я просто дура, я перегнула палку». Но внешне лицо её было равнодушно спокойным.

– Помню, вы бывало работали у колонки, вот как сейчас вас вижу. Такая занятная девчоночка с косичками, в мужских брюках. Будто это было только вчера. Зато теперь вы выглядите настоящей дамой…

А Марго про себя с горечью договорила: «…что бы там ни сплетничали насчет того, что вы путаетесь с этим Волратом». Но всё равно, старик славный.

– Вы по-прежнему служите на авиационном заводе? – спросил он.

– Нет, – сказала Марго и удивилась тому, как ровно звучит её голос. – Я вернулась в магазин.

– Да не может быть! – невольно обернулся вагоновожатый. – И давно?

– С сегодняшнего дня. – Марго встала и прошла к двери. – Передайте привет миссис Тухи.

– Обязательно передам. – Вагон остановился как раз напротив гаража. – Мальчиков тоже совсем не вижу, у них вечно дверь на запоре. Ходят слухи, будто они там делают миллион. Это правда?

– Каждому человеку хочется сделать миллион, – ответила Марго.

Она надеялась, что, открывая дверь, услышит телефонный звонок, но в мастерской было тихо. Прибор, поблескивавший своими сложными и непонятными деталями, показался ей очень внушительным. В последнее время она поражалась той авторитетной уверенности, с какой мальчики держались во всем, что касалось их работы. Для неё они по-прежнему оставались сорванцами в штанах из чертовой кожи, горластыми, вечно пристававшими к ней то с одним, то с другим. И только в такие моменты, как сейчас, когда ей казалось, что время мчится слишком быстро, она вспоминала, что каждый раз, когда она, на минуту отвлекшись от своей личной жизни, оглядывалась на братьев, они представали пред ней всё более взрослыми, басовитыми, солидными. Сейчас они готовили в кухне обед: там журчал спокойный голос Дэви и что-то кратко возражал ему басок Кена. И, как всегда, когда Марго слышала голос Кена, её охватило чувство вины за то, что она совсем его забросила, сожаление о его былой любви и непонятное раздражение, словно он в чём-то стал ей поперек пути.

Она открыла дверь и на секунду остановилась, скованная невероятной усталостью.

– Ничего, если мы опять сделаем рыбные котлеты? – обратился к ней Дэви. Он сидел у стола, на котором четырехугольником были разложены белые шарики.

– Да черт с ними, с этими котлетами, – сказал Кен, разогревавший на плите сковородку. – Слушай, Марго…

– Мне никто не звонил? – перебила его Марго.

– Нет, – сказал Дэви. – Марго, нам надо с тобой посоветоваться.

– Ох, оставьте меня в покое! – огрызнулась Марго, в то же время виновато сознавая, что, несмотря на все свои добрые намерения, она опять отталкивает от себя братьев. Нужно немножко выждать, про себя оправдывалась она, выждать и посмотреть, как сложится её собственная жизнь. Она прошла в свою комнату, оставив позади себя ошеломленное молчание. Как дети, с горечью подумала Марго, как дети, которые, играя в пятнашки, носятся вокруг матери, озабоченной неоплаченными счетами, а когда она дает им шлепка, недоумевают и обижаются. Марго приоткрыла дверь.

– Поговорим немного погодя, – сказала она и бросилась на кровать.

«И зачем мне понадобилось искушать судьбу?» – спрашивала она себя с тоскливым недоумением. С рождества она всего лишь раз нарушила свой обет, требовавший большого самоотречения; и после третьего отказа Дуг совсем перестал настаивать.

– Хочешь быть только секретаршей – пожалуйста, пусть будет так, – сказал он. – Я этого не понимаю, но мне некогда тебя отговаривать.

Марго была отличной секретаршей и быстро освоилась со всеми разветвлениями деятельности Дуга. Если бы порой она не ловила на себе его особенный взгляд, она могла бы подумать, что Дуг совсем забыл об их прежних отношениях, тем более, что с некоторых пор он стал всюду появляться в обществе этой блондинки – миссис Копф. В Загородный клуб Дуг обычно ездил с нею и её мужем. Однажды миссис Копф явилась на завод; на ней был вязаный костюм цвета беж, плотно облегавший её тонкую, вертлявую фигурку. У миссис Копф был яркий природный румянец и голубые влажные глаза. Как-то раз, когда Марго сидела у Волрата и покорно писала под его диктовку, миссис Копф ворвалась с таким видом, будто весь дом принадлежит ей. Случилось ли это с ведома Дуга или нет, но Марго была уверена, что он пригласил её работать к себе домой специально за тем, чтобы показать, что он ровно ничего не теряет.

Несколько раз она ходила с Мэлом Торном в новый кабачок под названием «Шато», где, как говорили, бармен был из Нью-Йорка, а оркестр в составе шести человек – из Чикаго. Когда Мэл шепнул ей на ухо, что бар содержат четыре бутлегера, по телу её поползли мурашки, будто она совершила нечто противозаконное. Мэл был одиноким, не очень счастливым человеком. С горячей убежденностью он доказывал Марго, что война была сущей нелепостью и что немецкие летчики – изумительные ребята. В начале войны, в 1914-1915 годах, все летчики – и французы, и англичане, и немцы – знали друг друга по довоенной выставке и по авиационным состязаниям; в те времена летчики не стреляли друг в друга, это потом началось безумие.

К несчастью для Торна, его ухаживания, как и предвидела Марго, оказались слишком робкими. В разговоре он, как бы желая придать больше убедительности своим словам, дотрагивался до её запястья и часто не сразу убирал руку. Однажды он постучал себя по колену указательным пальцем, затем наклонился вперёд и будто по рассеянности постучал по колену Марго. Она поглядела ему прямо в глаза и пробормотала: «Да что вы говорите!» Торн явно робел перед ней; он ограничивался жадными, но неуверенными прикосновениями, словно ожидая, что она сама сделает следующий шаг. «Ну нет, – думала Марго, – пусть сперва докажет, что этого ему мало».

Она решила оставить службу на заводе только потому, что не знала, как иначе отступиться от данного Дугу обещания. Тоска по нему не давала ей спать по ночам, но, зная его характер, она понимала, что, уступив ему по своей воле, совершила бы непоправимую ошибку. Работа ей нравилась, но, поразмыслив, она убеждалась, что любовь к Дугу перевешивает всё остальное, а удержать и работу и Дуга ей не удастся. Такова уж его натура. И вот сегодня, без всякого предупреждения, приведя в порядок дела, она заявила Мэлу – всё-таки не Дугу, а Мэлу, – что берет расчет, и ушла с завода. Теперь всё зависит от Дуга, а он до сих пор не звонит, не торопится выяснить, что случилось.

В кухне опять послышались низкие голоса братьев; они разговаривали вполголоса, будто считали её больной, и это ещё больше усилило её раздражение. Кажется, они говорили о Бэннермене. Марго вздохнула и поднялась. Нечего киснуть – этим не поможешь. Ей уже не было страшно: нервы, видимо, успокоились. Она открыла дверь и вошла в кухню.

– Давайте ужинать, – отрывисто сказала она. – Как там ваши рыбные котлеты?

Дэви смотрел на неё с еле заметной улыбкой.

– Я на твоей стороне. Марго, – сказал он. – Что бы ни случилось.

Марго ответила ему взглядом, в котором была молчаливая благодарность и легкая насмешка над самой собой.

– Очень возможно, что я окажусь величайшей дурой на свете. Я тебе тогда скажу.

– Что ты ему скажешь? – спросил Кен. Он стоял у плиты, накладывая на тарелки котлеты и макароны. – В чём дело?

– В Бэннермене, – не задумываясь ответил Дэви. Он принялся рассказывать сестре об утреннем посещении Брока и о том, что значит для них приобрести поддержку банка. Но Кен упрямо стоял на своем – надо пристыдить Бэннермена за такое безответственное отношение.

– Мы докажем этому типу, что мы лучше его, – сказал Кен. – Пусть-ка он выкручивается как знает. А мы будем держаться своего слова. Как по-твоему. Марго?

– Я не слушала, – помолчав, призналась она.

– Скажи правду, ты не больна? – допытывался Кен.

– Нет, я здорова. Дело в том… – Она не успела договорить: раздался телефонный звонок.

Дэви увидел, как вдруг побледнела Марго. Но она не двинулась с места.

– Подойди, Дэви, – еле слышно попросила она.

Дэви взглянул на Кена, встал и пошел в мастерскую, не закрыв за собою дверь. Это был Волрат, в голосе его чувствовалось замешательство, как всегда, когда ему приходилось называть Дэви или Кена по имени. Чаще всего он говорил: «Хелло, ваша сестра дома?»

– Тебя, Марго, – сказал Дэви. И когда Марго пошла к телефону, братья молча сели к столу. Лицо у Кена было застывшее и суровое. Он прислушивался к тому, что говорила Марго, и даже не скрывал этого.

– Да, – доносился голос Марго из пустой мастерской. – Мэл в точности передал вам то, что я просила… Хочу уйти – вот и всё… Нет, вы ничего такого не сделали и не сказали – работа мне очень нравится… – Тон её становился всё холоднее и холоднее. – Так я считаю нужным… Ну, значит, вы забыли, что я сказала, когда поступала к вам на службу. – Наступила пауза, потом раздался мягкий смех. – Очень возможно, что поэтому… Да, но ты же сам давно не заговаривал об этом… – Она снова засмеялась, и в смехе её звучала такая нежность, что глаза Кена стали непроницаемыми. Он вскочил и захлопнул дверь в мастерскую.

– Боже мой, она разговаривает с ним, как с близким человеком! – Он зашагал по кухне, еле сдерживая бешенство. – Что нам с ней делать, Дэви? Что нам делать?

– Да ничего. – Дэви спокойно смотрел на брата. – Ровным счетом ничего. Почему мы должны вмешиваться?

Кен изумленно взглянул на него сверху вниз.

– Слушай, ведь она – твоя сестра! Неужели для тебя это безразлично?

– Абсолютно безразлично. Она – моя сестра. Хорошо. А Вики – тоже моя сестра? – В голосе его задребезжали жесткие нотки. – Прикажешь и об этом беспокоиться?

Кен приоткрыл рот.

– Слушай, мы с Вики никогда… Она – единственная девушка, которую… Да при чём тут вообще Вики?!

Дэви стоило только вспомнить о Вики, чтобы понять, какие чувства взволновали Кена, когда он услышал нежный смех Марго; но ему было ничуть не жаль Кена – сейчас он его ненавидел. И, должно быть, ненавидит уже давно, все эти трудные месяцы. Дэви опустил глаза, но даже если б он совсем зажмурился, ему не удалось бы скрыть от себя эту мучительную правду.

Вошла Марго; щеки её разгорелись, глаза блестели.

– Ну что ж, теперь всё в порядке? – с угрюмой насмешкой спросил Кен.

– Всё прекрасно. Я больше там не работаю.

– Что ты выдумываешь? Стала бы ты так ворковать, если б ушла от него!

– И всё-таки я ушла.

– Но почему? – К злости его примешивалось удивление.

– Почему? – Марго замялась, потом вдруг вспыхнула. – Неужели так трудно понять, что я не желаю брать деньги у человека, с которым предпочитаю чувствовать себя свободно и поступать, как мне нравится?.. Ну ладно, садитесь и давайте ужинать.

– Я его готовил, этот ужин, а есть не обязан! – в запальчивости выкрикнул Кен уже явную бессмыслицу. – Деньги? Всю жизнь твоим единственным стремлением были только деньги. В детстве ты играла в богатство, как другие девочки играют в куклы.

– Кен, прекрати! – Казалось, Марго вот-вот расплачется.

– И не уверяй, будто ты это делаешь ради нас, – продолжал Кен. – Ты нас стыдишься. Каждую свою девушку я приводил сюда знакомить с тобой, и Дэви тоже. А ты хоть раз привела его к нам или нас к нему? И всё из-за его паршивых денег! Ну ладно, раз так – я докажу, что мы в его деньгах не нуждаемся. Через два года мы будем по уши в деньгах, как и он. К черту всякие приличия! И к черту сантименты! Мы выставим Карла в один момент, он и опомниться не успеет. Мы используем Брока, а потом и его турнем ко всем чертям. Не бойся, тебе не придется нас стыдиться. Мы дадим тебе то единственное, что ты способна любить, чему ты можешь предаться душой и телом…

Дэви, почти не помня себя, выскочил из-за стола и схватил Кена за ворот.

– А ну, перестань! – крикнул он. – Это же твоя родная сестра, о которой ты обязан заботиться! ещё слово – и ты получишь в зубы.

Кен растерянно замолчал, ошеломленный неожиданной яростью Дэви, который в эту минуту не только заступался за Марго, но и готов был убить его за Вики.

Тяжело дыша, Кен высвободился из рук Дэви и сел на место. Его охватил такой стыд, что он не мог поднять глаз. Набив полный рот котлетой, он жевал медленно, как ребенок, еле сдерживающий слезы. Через секунду он схватил свою тарелку и сорвался с места.

– Котлеты совсем остыли, будь они прокляты, – сказал Кен, повернувшись спиной к Марго и Дэви. – Кто хочет горячих – могу заодно подогреть.

Никто не ответил. Кен стоял у плиты и молча плакал над шипящими на сковородке рыбными котлетами.

Контора адвоката Стюарта помещалась в одном из закоулков Дома администрации штата. Это была маленькая, тесная клетушка, для которой два просторных окна, выходящих на площадь, служили спасением, – иначе стены давно разлетелись бы на куски под напором сгущенной атмосферы гнева и обид. Из местного Капитолия, находившегося по другую сторону площади, сюда забегали политики потолковать о том, по чьей указке Джон сегодня выступил так, а не иначе, или о том, что, хотя старый Чарли – симпатяга и, безусловно, стоящий парень, всё же на его место в округ необходимо посадить этого паяца на веревочке.

Здесь член приходского управления церкви святого Варравы, человек средних лет, поносил последними словами своего покойного отца, оставившего наследство младшему сыну, прижитому от потаскушки, с которой он обвенчался на склоне лет; здесь некий делец выбивался из сил, стараясь вдолбить вдове своего компаньона, что она не имеет никаких прав на долю своего мужа в фирме, но что он, пожалуй, мог бы уделить ей на бедность пятьсот долларов. «Пожизненно?» – сердито спрашивала вдова. Стюарт, сын фермера, много лет живший на диете злобных страстей, превратился из юного чернявого клерка в черствого седовласого мужчину. Только слабые отражения происходивших здесь драм фиксировались на бумаге и складывались в картотеки как напоминание о том, что все люди способны на добрые чувства, но с возрастом меняются и зачастую смешивают с грязью тех, с кем когда-то были заодно. Это была диета, рассчитанная на то, чтобы сделать человека усталым, бесстрастным и осторожным, научить его убийственной рассудительности, свойственной тем, кого уже ничто не берет за душу.

Дэви понял всё это по спокойным замечаниям Стюарта и по тому, как он терпеливо пожимал плечами, пока Кен и Бэннермен орали в его конторе, ожесточенно нападали друг на Друга.

– …и притом самый подлый тип паразита! – кричал Кен. – Во всем этом вы видите только возможность обжулить людей, приманку для тех, кого вы называете простаками. Черта с два мы вам позволим! Вам никогда не понять, что значит эта работа для нас с Дэви. Вы рассчитываете на то, что мы не в силах бросить её, даже если захотим, и вы получите всё даром…

– Хорошенькое «даром» – три с половиной тысячи! – завопил Бэннермен.

– Если вы не дадите пяти тысяч, как вы гарантировали, значит, даром, – отрезал Кен. – Мы вам сразу назвали эту сумму и можем повторить это двадцать раз. А вы нас время от времени только похлопываете по спине. И вам ли плакать о трех с половиной тысячах? Вы уже нажили на нас чистых пять тысяч.

– Подождите, сынок, – вмешался Стюарт, раскачиваясь в вертящемся кресле, так что спинка его коснулась выцветшей карты штата, висевшей на стене позади стола. Тыча указательным пальцем в Кена, Стюарт по привычке заговорил тем грубовато жестким тоном, который появлялся у него, когда он устраивал своим клиентам так называемые «перекрестные допросы»: – Контракт в нашем государстве…

– Бросьте! – оборвал его Кен. – Я вам не «сынок» и ждать не намерен. Наши права нам известны. Через два года вы до нас рукой не достанете. Наше дело верное. Приберегите ваши речи для всяких Бустеров, Ротэри и прочих торговцев липой. Вот сейчас, здесь, в этой комнате, мы говорим о фактах, а факты заключаются в том, что наш контракт яйца выеденного не стоит, он юридически недействителен. – Кен крупными шагами подошел к двери и распахнул её настежь. – Хотите подавать на нас в суд – подавайте, черт с вами! Пошли, Дэви.

Дэви даже не шевельнулся.

– Я не собираюсь уходить, Кен, – спокойно ответил он. – ещё не всё сказано.

– Ну так сам и говори, – заявил Кен. – Я выложил всё, что думаю по этому поводу, и буду стоять на своем.

Дверь за ним захлопнулась, и Дэви, оставшись один, лицом к лицу с двумя разозленными людьми, гораздо старше и опытнее, чем он, вдруг оробел. Он не решался прервать затянувшуюся паузу. Ему было страшно.

– У вас не найдется сигареты. Карл? – наконец спросил он, похлопав себя по карманам. Бэннермен бросил ему пачку сигарет, но от прежней любезности маленького толстяка уже не осталось и следа. Это был человек, защищающий свои кровные интересы: он считал, что его надули, и твердо решил не отступать ни на шаг. Пять тысяч долларов прибыли – это ведь далеко не миллион.

– Кто вы такие, черт вас возьми, чтобы посылать мне подобные письма?! – накинулся он на Кена и Дэви, едва они успели переступить порог конторы Стюарта. Кто бы мог подумать, что в этом грубом, резком голосе некогда звучала отеческая гордость, как в тот день, когда братья выступили перед комиссией с докладом, или щедрая покровительственность, как в тот вечер, когда они праздновали это событие. – Ей-богу, одного этого письма достаточно, чтобы я всю жизнь преследовал вас судебным порядком за клевету! Имейте в виду, я буду охранять свои вполне законные деловые интересы. Я был вам другом, черт возьми! Но раз вы написали такое письмо, раз вы грозитесь порвать со мной, если я не вышлю остальные деньги обратной почтой, то вы, молодые люди, потеряли во мне друга! Я вам скажу напрямик, как я это понимаю. Судя по всему, вы добились того, что ваша штуковина, дьявол её знает, как она там называется, наконец заработала. И только благодаря моим деньгам! А теперь вы хотите отделаться от меня, чтобы не делиться барышом. Только, видите ли, это старый прием, меня вы на этом не поймаете! Контракт правильный, не так ли, господин адвокат? Ладно. Вот я с него и не сдвинусь! – Бэннермен заерзал на стуле. – П-ф! А я-то говорил – кристально честные, благороднейшие, стопроцентные ребята! Жулики паршивые, вот вы кто!

– Минутку, Карл, – предостерегающе сказал Стюарт.

– Ещё чего! – Бэннермен обернулся к Кену. – Что вы можете сказать в свое оправдание, речистый Мэллори? Эй вы, блондинчик! Я вам говорю, вам, университетский вундеркинд, король электронов, что вы на это скажете?

Кен в ответ разразился не менее злобной речью, а теперь, когда он ушел, Бэннермен молча ерзал на стуле, устремив на Дэви уничтожающий взгляд. Кен, громко хлопнув дверью, как бы окончательно отрезал все пути к отступлению. Дэви безмолвно курил и выжидал, пока сердце его перестанет стучать так сильно, а ярость Бэннермена постепенно утихнет. Стюарт наблюдал за ними, положив подбородок на переплетенные пальцы. Наконец Дэви потушил сигарету.

– Мне очень жаль, – медленно сказал он. – В самом деле, очень жаль. Пожалуй, вся вина лежит на мне, потому что я затеял это, и я очень огорчен…

Бэннермен, попавшись на удочку, нетерпеливо перебил:

– Можете не огорчаться…

– Я огорчен тем, что вы такой безмозглый негодяй! – докончил Дэви. – Вы умудрились до того исковеркать всё дело, что впору растрогаться, глядя на вас! Кен неправ. Но если уж он неправ, то для ваших поступков и слова не подберешь. Вы же своими собственными руками перерезали себе горло. Карл! Слушайте, мистер Стюарт, я не могу поручиться, что предложения, которые я собираюсь внести, будут приемлемы для моего брата. Ну, а этот субъект так взволнован, что ничего уразуметь не сможет. Скажите ему, пусть погуляет по площади, а мы с вами тем временем постараемся найти общий язык.

Стюарт неодобрительно поджал губы.

– Мой клиент имеет все основания волноваться, когда его деловым интересам грозит опасность.

– Да ничего им не грозит, – нетерпеливо возразил Дэви. – И я докажу вам, почему. Мы можем уладить дело в десять минут.

– Я готов вас выслушать, но и только, – продолжал Стюарт. – Мы с вами можем побеседовать, но ограничимся тем, что обсудим положение, так сказать, пообточим свои мысли. Договорились? Вы не возражаете. Карл?

Бэннермен ушел. Дверь опять захлопнулась со стуком, только на этот раз атмосфера несколько разрядилась. Стюарт смотрел на Дэви с добродушной хитрецой. Должно быть, через руки адвоката прошло так много подобных дел, подумал Дэви, что всё это кажется ему совсем обыденным. Всё же Дэви заговорил горячо и убежденно.

– Судя по тому, что вы мне говорили в прошлом году, – сказал он, – этот контракт ни черта не стоит, пока не будет получен патент.

– О, что вы, я уверен, что не мог позволить себе таких выражений. – Стюарт держался благожелательно и вместе с тем настороженно.

– Но, конечно, подразумевали именно это. Партнерами можно быть лишь в том случае, если речь идет о чём-то материальном – о реальной собственности. Идея – не собственность. Идея, ставшая реальностью в форме патента, – это уже собственность.

– Ну-с… – неторопливо произнес Стюарт, не выражая ни согласия, ни одобрения.

– Ладно, идем дальше. Участие Карла в этой сделке заключалось в том, что он должен был обеспечить нас деньгами, чтобы превратить нашу идею в реальность. Ни один из нас до сих пор не выполнил своего обязательства: Карл не обеспечил нас обещанной суммой и мы до сих пор не превратили нашу идею в реальность.

Стюарт задумался.

– Но почему же вы сваливаете всю вину на Карла?

– Потому что нам необходимы деньги, чтобы выполнить наше обязательство. А он лишает нас этой возможности.

– Вы уже советовались с юристом?

– Кроме вас, ни с кем.

Стюарт откинулся на спинку скрипучего вертящегося кресла.

– Откуда мы знаем, что вы ещё не превратили вашу идею в реальность? Мы не имеем возможности пойти в мастерскую и проверить, ибо в вашей воле показать нам то, что вы найдете нужным.

– Это верно, – согласился Дэви. – Мы, как специалисты, сами должны решать, когда нам следует обращаться за патентом. Если мы обратимся прежде, чем разработаем правильные схемы и чертежи, то нам откажут, так как изобретение будет практически неприменимым. А мы только раскроем наш замысел всем, кто этим заинтересуется. Но я хочу знать вот что: какие у вас основания обвинять нас в задержке? Ведь вы же не выплатили нам сумму, необходимую для того, чтобы добиться определенных результатов. Вам не за что зацепиться.

– Я не говорю, что вы правы, и не говорю, что вы не правы. Я только слушаю, прошу вас помнить это. Ну, так к чему же вы клоните?

– Я не согласен с Кеном, что Карла следует выставить вон. Кен очень расстроен, и я его вполне понимаю. Из принципиальных соображений я хочу, чтобы Карл остался участником в этом деле соответственно с той суммой, которую он вложил.

– Сколько он вложил?

Дэви пристально поглядел на Стюарта.

– Пока что он вложил три с половиной тысячи долларов, и ради пущей ясности я готов забыть пять тысяч долларов прибыли. Вероятно, нам понадобится в десять-пятнадцать раз больше, чтобы довести работу до конца. Я вам скажу, что я намерен делать. Если наше дело окупится, я готов согласиться на то, чтобы Карл получил тысячу процентов прибыли, то есть двадцать пять тысяч долларов.

Стюарт взглянул на него с любопытством.

– Первые же двадцать пять тысяч, которые вы получите?

– Э, нет. Мы будем выплачивать ему десять процентов с каждой полученной нами суммы, пока не выплатим все двадцать пять тысяч. Чем меньше мы получим, тем меньше достанется ему; но мы имеем право в любое время приобрести его долю за двадцать пять тысяч долларов.

– Дэви, сколько денег у вас в кармане вот сейчас, сию минуту?

Дэви покраснел.

– А что?

– Да так просто. Ну, скажите, сколько?

– Доллар и семьдесят два цента. – Дэви поглядел на монетки. – Семьдесят три.

Стюарт захохотал.

– Я чуть было не попался: вы так небрежно говорили о двадцати пяти тысячах. Знаете, мальчик, вы действовали точно прожженный деляга. Вы позвякивали этими тысячами, как приманкой, а на деле предлагаете Карлу урезать его долю с пятидесяти процентов до десяти. Даже меньше того, раз вы устанавливаете предел в двадцать пять тысяч.

– Это лучше, чем другое решение вопроса.

– Давайте, я слушаю вас.

– Другое решение заключается в том, что Карл не получает ничего. Ни гроша. Сейчас объясню, почему. В нашем договоре говорится о некоем изобретении, основанном на принципах, о которых мы докладывали комиссии в июне месяце. Ладно. Мы с Кеном можем переключиться на работу над другим изобретением, основанным на других принципах. Это вполне возможно, сами понимаете. Не в одном только месте можно перебросить мостик через реку, и не один только тип моста существует на свете. Мы найдем новую систему и всё-таки будем гарантированы от всякой конкуренции, даже если кто-то изобретет нашу нынешнюю систему, потому что она уже зарегистрирована и, следовательно, наш приоритет обеспечен. Вот вам простой факт, мистер Стюарт. Это изобретение значит для нас гораздо больше, чем деньги. Не знаю, как объяснить, но только дороже всего для нас сама работа, и она всегда будет нам дороже, до тех пор, пока мы не добьемся успеха. Но это не только чисто научная проблема. Тут замешан и денежный вопрос, поэтому нам приходится говорить о деньгах. А теперь вы можете выбрать любое из двух решений. Третьего не существует. Постарайтесь растолковать это Карлу.

Дэви вышел на Кэпитол-сквер. И здесь чувствовалась весна: апрель был на исходе. Дэви медленно брел по пустынному тротуару, гадая про себя, куда пошел Кен. Он мог зайти в книжную лавку, чтобы излить остатки своего гнева и вызвать сочувствие в Вики, но это вряд ли. И уж наверняка он не пошел к Марго. Со времени последней ссоры Кен всячески избегал сестру, как будто сознавая, что после той безобразной сцены нечего и надеяться на прощение. В последние недели Кен держался неприступно. Он замкнулся в себе вместе со своей тайной печалью, и ему казалось, будто он и этот черный призрак сидят в заточении, тоскливо созерцая друг друга и недоумевая, кто из них узник и кто – тюремщик.

Вопреки установленному закону, в переговорах со Стюартом главная роль выпала на долю Дэви. Сейчас он решил и дальше действовать по возможности самостоятельно. Он свернул с площади и быстро пошел по Стейт-стрит к банку. Здесь тоже в мягком воздухе веяло весной.

Письменный стол Брока помещался посреди обширного пустого зала. Границы кабинета отмечал широкий четырехугольник зеленого ковра. Когда Дэви вошел, у стола, склонясь к Броку, стояла секретарша с какими-то бумагами, но Брок, заметив Дэви, сделал ему знак подойти. Указав на стул возле стола, Брок снова принялся быстро проглядывать лежавшие перед ним бумаги, одну за другой передавая их секретарше и бросая краткое «да» или «нет» или называя какую-нибудь цифру. Наскоро переговорив с секретаршей, банкир повернулся к Дэви, и в его глазах блеснули смешливые искорки.

– Ну, сынок, – протянул он, имитируя популярного комика, – что слышно насчет вдовы?

Дэви слабо улыбнулся.

– Она ещё не вдова, мистер Брок, но уже бегает по городу, запасаясь траурной одеждой.

Брок громко расхохотался. На нем был темно-серый костюм с белым кантом на жилете и черные лакированные штиблеты на шнурках, с серым замшевым верхом. Брок откинулся назад, скрестив ноги, и на его щиколотках Дэви увидел складки длинных, заправленных в шелковые носки теплых кальсон.

– Направьте эту даму ко мне, – с лукавой галантностью сказал Брок, – здесь она может приобрести всё самое лучшее. Между прочим, её здесь ждет брачный контракт на пятьдесят тысяч долларов.

– Что?.

– О, сумма, как раз подходящая. Я просматривал ваши счета вместе с Чарли Стюартом; при темпах, какими вы тратите деньги, вам понадобится никак не меньше, а работа займет ещё годика два. Вам не обойтись без поверенного для получения патента и без двух помощников, словом, это будет настоящее первоклассное предприятие, основанное на деловых принципах. Поймите, мальчик, вы вступаете в борьбу с великанами, которые засели там, на востоке страны. Библейский Давид ещё мог идти на Голиафа с пращой, но сейчас у нас тысяча девятьсот двадцать шестой год от рождества Христова, и перед нынешними великанами Голиаф – просто креветка.

– Вы говорите, вы обсуждали это с мистером Стюартом? – помедлив, спросил Дэви.

– Он будет представителем компании, поскольку многие проблемы ему уже знакомы. Чарли – мой старый Друг, понимаете. Откровенно говоря, – понизив голос, добавил Брок, – он уже читал мне завещание покойного супруга. Чарли представлял интересы Бэннермена, но в конце концов не обязан же адвокат добывать деньги клиенту, если тот обанкротился.

– В таком случае, почему вы не перекупите пай прямо у Бэннермена? – поинтересовался Дэви.

– Брок пожал плечами.

– Мне это не нужно. Насколько я понимаю, вам придется взять на себя небольшой труд отделаться от Бэннермена, и, кроме того, – подмигнул он, возвращаясь к полюбившейся ему шутке, – я же вам сказал – я никогда не встреваю между супругами. Это гиблое дело.

Через десять дней после того, как Бэннермен принял ультиматум Дэви, документы о расторжении договора были готовы. И в сияющее майское утро, наполнившее контору Стюарта запахом цветов, Кен и Дэви подписали бумагу, дарующую им полную свободу. На губах Кена играла легкая довольная улыбка, и даже тайные опасения Дэви испарились окончательно. Братья шагали к банку по солнечным улицам, чувствуя, что в этом городишке, как и в жизни, для них открываются новые перспективы. Даже воздух, казалось, был напоен искрящейся жизнерадостностью. Вот эти дорогие магазины на центральной улице внезапно перестали быть недосягаемыми, так же как и расположенный по соседству магазин, торгующий гастрономией. В единственной маленькой витрине магазина под вывеской «Братья Доу – портные», между двумя пальмами в кадках, со спокойным достоинством красовался голубовато-серый в елочку костюм. Скромная, написанная от руки этикетка гласила: «75 долларов». До нынешнего дня Доу был так же далек от жизни братьев Мэллори, как какой-нибудь Английский банк, но сейчас Кен оглядел костюм с невозмутимым хладнокровием.

– Если б у них нашелся такой коричневый, я бы, пожалуй, купил, – заметил он.

Чудесное ощущение радостного подъема усилилось ещё больше, когда Брок поспешно поднялся им навстречу.

– Я уж думал, вы не придете. Пошли, мы завтракаем в клубе.

Гражданский клуб, находившийся в двух шагах от Стейт-стрит, являлся своего рода местной достопримечательностью: это был старинный особняк с деревянными восьмиугольными башнями и бойницами, весь в лепных украшениях и кружевах из кованого железа. На лужайке перед домом стояли железные олени, всегда казавшиеся Дэви верхом аристократизма. При входе цветной слуга в белой куртке принял у них шляпы. В столовой сидели хорошо одетые мужчины, которые разговаривали гораздо бесцеремоннее и хохотали гораздо громче, чем преподаватели на Университетском холме. При этом они держались так уверенно, что каждый пришелец поневоле проникался почтительностью и проходил мимо них чуть не на цыпочках.

Постоянный столик Брока стоял в нише, возле окна-фонаря, выходившего на широкую лужайку; банкир сел лицом к залу.

– Берите меню и заказывайте, – сказал он, протирая очки салфеткой. Без блестящей прозрачной брони, защищавшей его глаза, Брок казался добрее, проще и как бы уязвимее. Он обвел взглядом зал. – Люблю этот дом, – задумчиво проговорил он. – Я, видите ли, помню его ещё с той поры, когда здесь жили Шефферы. Было время, я мечтал жить в этом доме. Но потом, когда я прочно стал на ноги, мы уже обосновались на холме, и миссис Брок не пожелала переезжать в этот район, даже ради шефферского дома. Кто-то вознамерился устроить здесь пансион, но я заставил муниципальный совет расширить зону отчуждения. А после того как меня выбрали председателем клуба, мы купили этот дом, и теперь я могу бывать здесь, когда захочу, так что в конце концов он стал моим.

Несмотря на чуть смущенную улыбку, было видно, что это обстоятельство доставляет Броку истинное удовольствие. Ибо хотя давняя его мечта осуществилась весьма приблизил тельно, зато ему удалось сделать это за чужой счет, поэтому большего требовать не приходилось.

– Попробуйте-ка этот бульон, – сказал он. – Дела у нас тут идут неплохо, но этот дом никогда уже не увидит такого зрелища, как свадьба Салли Шеффер. Какие тут были дамы! Знаете, может, у меня старомодные вкусы, но в девяностых годах дамы обладали чем-то таким, чего и в помине нет у нынешних женщин. Конечно, я горой стою за прогресс и тому подобное, но, на мой взгляд, теперешние полуголые, намазанные девчонки, дымящие сигаретами и дрыгающие ногами в чарльстоне, прежним барышням и в подметки не годятся. Мужчины и те раньше были крупнее, солиднее. Ей-богу, вы просто кожей чувствовали, что Макс Шеффер имеет миллион долларов и общается со всей европейской аристократией и высшим светом Нью-Йорка!

– В тот вечер здесь был бал, – задумчиво продолжал Брок. – Французское шампанское, великолепные сигары, омары, специально привезенные с Востока, и тут же – я, желторотый птенец, только что окончивший школу. Этого вечера я никогда не забуду. Макс Шеффер стоял рядом с дочерью на этом самом месте, где я сижу. И вот я тут завтракаю, а он лежит на кладбище в Сан-Франциско, в городе, где в девяносто седьмом году он потерял всё свое состояние.

Брок замолчал и покрутил головой, как бы отгоняя мрачное видение.

– Человек, наживший такое богатство и не сумевший его сохранить, на мой взгляд, попросту его не заслуживал. А всё-таки в тот вечер старик выглядел грандиозно. Понимаете, это был первый по-настоящему богатый человек в моей жизни. – Брок сейчас походил на коллекционера, который с ласковой грустью вспоминает о маленькой, далеко не безупречной гемме, впервые пробудившей в нем страсть к подобным вещам. – Ну ладно. – Брок поднял бокал с водой. – Выпьем за завтрашних миллионеров, за то, чтобы вы получили свой миллион и сумели удержать его подольше!

Когда завтрак подходил к концу, Брок заговорил о делах.

– Наш договор будет готов на той неделе. Капитал найдется: я уже заручился согласием нескольких человек, кроме одного, который послезавтра приедет из Миннеаполиса. Это Арчи Тэрстон из «Уэстерн миллз». Слыхали о таком? Нет? Ну, конечно. Арчи Тэрстон – это не то, что старый Макс Шеффер. Должно быть, стиль миллионеров тоже изменился. У Арчи есть одна особенность – он целиком полагается на первое впечатление. Когда я приведу его к вам, постарайтесь как-нибудь устроить, чтоб вы работали таким же манером, как в тот день, когда я был у вас впервые. Очень внушительное зрелище для неспециалиста!

– Но то, что вы видели, – уже пройденный этап, – сказал Дэви. – Дело в том, что мы собираемся разобрать весь прибор – в нем надо кое-что изменить.

Кен бросил на Дэви быстрый взгляд.

– Это не к спеху, мистер Брок. Мы устроим для него любопытное зрелище.

– Но, позвольте, я не хочу, чтобы вы обманывали Арчи, – торопливо сказал Брок.

Кен повернулся к нему.

– Мы верим в свою работу, мистер Брок, поэтому, что бы мы ни делали, никакого обмана быть не может.

– Вот это я и имел в виду, – благодарно улыбнулся Брок, и Дэви понял, что с этой минуты Кен стал его любимцем.

По дороге домой Дэви заметил:

– Если б с такой просьбой к нам обратился Карл Бэннермен, мы сказали бы, что он заставляет нас заманивать простака.

– Да брось ты, – резко оборвал его Кен. Впрочем, и у него в душе остался неприятный осадок. – Мы должны добыть денег. Остальное неважно.

Человек из Миннеаполиса прибыл в кремовом лимузине марки «пирс-эрроу», исполосованном горизонтальными брызгами грязи, как бывает при большой скорости. За рулем сидел шофер. Мистер Тэрстон, крупный, цветущий мужчина, угрюмо возвышался над головой Брока и дергался от нетерпения. У него были большие руки с наманикюренными ногтями и почти сердитое выражение лица.

Он то и дело бормотал: «Э-э, спасибо… чрезвычайно интересно, знаете»

– и упорно пятился к двери, но Брок крепко держал его за рукав, расспрашивая Кена с необычайным энтузиазмом. Наконец терпение Тэрстона лопнуло, и он настойчиво дернул Брока за локоть.

– Фред, выйдем, пожалуйста, на минутку. Мне нужно кое-что вам сказать.

И через боковую дверь донесся его жалобный голос:

– Фред, я же вам говорил: меня такие вещи ни капли не интересуют…

– Нет, вы послушайте меня, Арчи, – возразил Брок и, решительно взяв своего спутника под руку, отвел в сторону, откуда их уже не было слышно. Дэви и Кен стояли неподвижно и молчали. Вскоре снова послышался голос Брока – приятели, по-видимому, обошли вокруг сарая и опять прошли мимо двери. – И эта штука, что у них в мастерской, по сравнению с радио – то же самое, что автомобиль по сравнению с велосипедом. Арчи, дорогой, – проникновенно говорил он, приостанавливаясь у двери, – вряд ли вы найдете более консервативного человека, чем я, но я беру на себя смелость предсказать, что через десять лет средний американец будет иметь в кармане миллион долларов. И черт меня возьми, если вы не верите в будущее своей страны!

– Я такой же хороший республиканец, как и вы, Фред Брок, и вы это знаете, но всё остальное – чушь, и мне больно видеть, что вы клюнули на эту удочку.

Прошло десять минут, а спор всё ещё продолжался. Брок просунул голову в дверь и сообщил, что они вчетвером сейчас поедут завтракать в клуб.

Но и за столиком Тэрстон не перестал артачиться.

– Знаете, Фред, вы меня извините, но я хочу поговорить с молодыми людьми абсолютно откровенно, – скороговоркой произнес он. – Я вижу, вы славные ребята и знаете толк в своем деле. Желаю вам всяческих успехов. Но эта затея не для меня. Всё, что связано с зерном, – пожалуйста, это меня интересует. Но надо быть полным простофилей, чтоб соваться в незнакомое дело. И не тычьте мне в нос своим Билли Дюрантом! – рявкнул он вдруг на Брока. – Дюрант и прочие, кто выпускает моторы, раньше занимались всякой техникой, а до изобретения автомобиля – телегами и каретами. Кроме того, мальчики, я ведь тут только проездом в Милуоки – по делам, – добавил он, многозначительно глянув на Брока. – Вас бесполезно приглашать с собой, так ведь, Фред?

Во взгляде Брока, который он бросил на своего приятеля, Дэви уловил сострадание.

– Да, Арчи, – тихо сказал Брок. – Поезжайте уж один.

На крупном розовом лице Тэрстона появилось робкое выражение.

– На этот раз без нотаций, Фред?

– Да, Арчи. Всё равно толку не будет, правда?

– Никакого.

Брок глубоко втянул в себя воздух и опустил глаза.

– Но если вам нужна компания, почему бы не взять с собой этих мальчиков? Насколько мне известно, ни у того, ни у другого нет особых привязанностей, и они ещё достаточно молоды для таких прогулок.

– Погодите минутку, мистер Брок, – вмешался Кен, начиная кое-что понимать. – Мы не желаем быть незваными гостями. Мистер Тэрстон…

– Мистер Тэрстон едет вовсе не в гости, – с горечью сказал Тэрстон. – Мистер Тэрстон едет в Милуоки не потому, что ему этого хочется, и не потому, что его пригласили в гости, а потому, что ему дьявольски необходимо устроить себе встряску, дома же это делать неудобно. А, пропадай всё пропадом, едем!

Кен и Дэви молча обменялись взглядами через стол. Лицо Кена было суровым и упрямым. Он решил согласиться.

– Делай как хочешь, – сказал Дэви. – Я лучше останусь дома.

– Мы поедем оба, – объявил Кен.

По дороге к машине Брок отвел Дэви в сторону. Дэви подумал, что Брок хочет избавить его от поездки, и преисполнился к нему благодарности за чуткость.

– Хочу вам сказать, что вы мне оказываете огромную услугу. Теперь он будет обязан войти в наше дело. Только последите, чтоб он остался цел и невредим. – Брок потрепал Дэви по плечу. – Вы бросаетесь в омут в отличной компании, молодой человек.

Громоздкая машина с ревом пронеслась через город и помчалась по шоссе. Внешний мир с убаюкивающим гулом пролетал мимо, обдавая запахом весенней зелени и полевых цветов. Некоторое время Тэрстон молчал, не зная, о чём говорить, и только потягивал виски, держа в одной руке бутылку, а в другой – серебряный стаканчик.

– Может, это весна так действует, – задумчиво произнес он наконец. – Я тоже бывало съезжал на заду по двери погреба, как тот мальчишка, что мы только что видели! А теперь мне уже пятьдесят два. Мне! Черт, быть этого не может! Иногда у меня возникает такое чувство, что стоит мне на минутку зазеваться – и тотчас какой-то шутник вырывает из календаря сразу пять лет. Ещё десять-двенадцать лет – и конец, но куда же девались эти годы? Куда, спрашивается? Всего десять лет назад я был в полной форме. Я верил во всё. Если случалось что-нибудь хорошее, я приписывал это тому, что я такой умный и ловкий. Теперь-то мне известно, какая всё это ерунда! Вот я вам сказал, что хочу держаться той области, которую знаю! Это тоже ерунда! Ничего я ни о чём не знаю, и – что меня смертельно пугает – никто ни о чём не знает. Никто! – Он в отчаянии стиснул руки. – Мне нужно хорошенько встряхнуться – вот и всё. Тогда, может, я опять приду в себя. Слушайте, перед девушками, пожалуйста, не называйте меня мистером Тэрстоном. Зовите просто Арчи.

Тэрстон снял в отеле «Фаррингтон» номер из нескольких комнат с мебелью, обитой гобеленами. В окна глядела сиявшая над городом и озером золотистая синева. В лазурной дали крохотные пароходики пронзали синий бархат озера черными иглами дыма.

Спустя час Тэрстон шумно и торопливо приветствовал трех вошедших девушек. Все они показались Дэви настолько прекрасными, что лицо его окаменело. Миниатюрная брюнетка тотчас же обвила руками шею Тэрстона. Она была тоненькая и изящная – Дэви казалось, что она может уместиться в его ладонях. Блондинка взглянула на Кена и неожиданно расхохоталась.

– Господи помилуй, Фэнни! – Кен задержал её руки в своих. – А я думал, ты подвизаешься в «Фоли» или порхаешь где-то на востоке!

– Прежде всего, меня зовут Флер, а «Фоли» – это уже в прошлом. – Она сняла низко надвинутую на лоб шляпку из блесток и провела пальцами по мальчишеской, гладкой, будто покрытой золотым лаком, челке. – Уже полгода я пытаюсь выбраться домой, навестить стариков, но тут веселятся не хуже, чем в Нью-Йорке. В этих краях, куда ни приедешь, – всюду сплошной кутеж.

Приглядевшись, Дэви смутно припомнил: эта девушка, Фэнни Инкермен, когда-то служила в магазине стандартных цен; но тут внимание его отвлекла высокая брюнетка, попросившая у него прикурить. У брюнетки был застенчивый взгляд.

– Может, вы всё-таки поздороваетесь? – обратилась она к Дэви. – Меня зовут Розалинда.

Тэрстон суетился, громко выкрикивал распоряжения и понукал гостей. Обе руки его были заняты бутылками, но он успел потискать всех девушек по очереди – все они принадлежали ему. Лицо у него было красное, отчаянное и смеющееся, но глаза смотрели так, будто он вот-вот расплачется.

– Давайте, давайте! – кричал Тэрстон. – Пошевеливайтесь, друзья! Устроим такое, чтоб небу стало жарко!

Через два дня кремовый лимузин мчался сквозь серую пелену косого дождя обратно на север, и длинные брызги летели за ним из-под шин, как крылья. Лицо Тэрстона стало пепельно-серым и дряблым. Он съежился на переднем сиденье, рядом с шофером, словно стремясь спрятаться от всех и никого не видеть. Кен придвинулся к окну и смотрел на дорогу, крепко ухватившись за украшенную кисточкой петлю, «О господи», – время от времени бормотал он. Дэви сидел с закрытыми глазами. Его мутило, ему было стыдно за себя, стыдно вспомнить, что он видел и что вытворял сам, и всё-таки о девушках он думал с нежностью. Он был даже чуточку влюблен в Розалинду, и ему хотелось повторить всё сначала – сегодня же, сейчас.

Всю дорогу до Уикершема никто не произнес ни слова, и, только выходя из машины у дверей гаража, братья промямлили: «Спасибо, мистер Тэрстон». Впрочем, на следующий день позвонил Брок и сказал:

– Ну, ребятки, вы молодцы. Я получил чек от Арчи. Хочу поблагодарить вас обоих.

Дэви не мог сдержать любопытства.

– Сколько же он дал?

– Восемь тысяч.

Криво усмехнувшись, Дэви повесил трубку на рычажок.

– Можем гордиться, Кен, – с горечью сказал он. – Мы с тобой ценимся дороже, чем самые хорошенькие потаскушки в Милуоки.

Пятнадцатого июня 1926 года начала свое существование Уикершемская исследовательская корпорация с основным капиталом в двадцать пять тысяч долларов. Председателем корпорации был Кеннет Мэллори. Дэвид Мэллори был вице-председателем, а Фредерик Кинсмен Брок – секретарем-казначеем. Братья Мэллори владели пятьюдесятью одним процентом паев, и каждому было положено двести пятьдесят долларов ежемесячного жалованья.

Пятнадцатое июня пришлось на вторник, теплый солнечный день, а шестнадцатого июня «Братья Доу – портные» записали в своей книге заказов: «Мистер Кеннет Мэллори – 1 выходной костюм, двубортный, в елочку, N 22058

– 75 долларов. К 20 июня. Коричневый».

К началу июля кутеж с Тэрстоном превратился в смутное воспоминание, погребенное под тяжким грузом срочной работы. Деньги дали возможность приобрести оборудование, которое открывало новые пути для исследований. Впрочем, иногда в памяти Дэви всплывали воспоминания об этой экскурсии в неправдоподобный мир, где Тэрстон швырял деньгами с такой небрежностью, будто это были не двадцатидолларовые бумажки, а вырезанные из газет купоны. Дэви думал и о Розалинде, но уже равнодушно, словно припоминая обрывки фраз, прочитанных в развеваемых ветром рекламных афишах.

Тем не менее однажды ночью он проснулся с таким ощущением, будто он опять в отеле «Фаррингтон», а рядом с ним – Розалинда. Почуяв еле уловимый сладкий запах её духов, Дэви протянул к ней руку, но стукнулся костяшками пальцев о стену возле раскладушки. И в ту же секунду его потрясли за плечо. Дэви быстро приподнялся. В темноте над ним склонился Кен.

– Что случилось? – невнятно пробормотал Дэви спросонья. – Который час?

– Ничего не случилось, – ответил Кен. – Сейчас два часа.

Он присел на кровать, и его фигура в облегающем новом костюме изящным силуэтом вырисовывалась на фоне озаренного луной окна; запах духов, от которого сон показался Дэви явью, исходил от костюма Кена.

– Дэви, слушай. Вики не заходила и не звонила вечером?

– Нет. А что?

– Ты точно знаешь, что она не звонила? Ты никуда не уходил?

– Я весь вечер чинил диффузионный насос. Ради бога, Кен, что стряслось? С кем ты был? От тебя разит духами.

– Я был с Фэнни-Флер. Она оказалась в городе и позвонила мне. Тебя не было, и я не успел тебе сказать.

– Где же ты взял денег?

– Говорю тебе, она сама приехала сюда, – раздраженно сказал Кен и встал. – Вики видела нас. Она, очевидно, задержалась на работе и переходила улицу прямо перед нашей машиной. Она взглянула на машину и явно узнала её. Потом заметила Фэн. Она посмотрела на меня в упор и пошла дальше как ни в чём не бывало.

– Ну?

– Ну, к счастью, верх был спущен, так что она не могла меня сразу узнать. Ведь за рулем мог сидеть и ты, Дэви. И, конечно, это был ты! Завтра ты ей так и скажешь.

– Ох, боже мой, – с отвращением поморщился Дэви. – И ты из-за этого будишь меня среди ночи? Что из того, если даже она тебя узнала? Ведь тебе решительно всё равно.

– Нет, не всё равно, – в отчаянии воскликнул Кен. – Клянусь, мне не всё равно. Правда, последние две недели я не слишком много думал о ней, но она посмотрела на меня так, что у меня душа перевернулась. Я весь вечер места себе не находил.

– Оно и видно – насквозь пропах духами.

– Господи, до чего ты глуп! – обиделся Кен. – Чем больше я злился на себя за Вики, тем скорее всё произошло с Фэн. И, пожалуйста, не говори, что это вздор.

– Нет, я скажу, что, по-моему, не вздор. Вики тебе уже совершенно безразлична, и ты должен сказать ей всю правду. – И вдруг в Дэви вспыхнула бешеная злоба. – Иди к черту и не мешай мне спать! – закричал он.

– Дэви, слушай… – Кен сел на раскладушку, сразу присмирев. Его красивый профиль четко обозначился на фоне окна; лунный свет лежал тусклыми бликами у него на щеке. – Я не могу порвать с Вики. Если мы расстанемся, со мной случится что-то ужасное – не знаю что, но я боюсь. Из всех девушек, которых я знал, только с ней одной я чувствовал себя легко и свободно. Вики сейчас ещё девочка, но ведь станет же она взрослой, и если я на ней не женюсь, это будет для меня всё равно, что самоубийство. Я это знаю.

– Ты на ней женишься? – грубо спросил Дэви, приподнявшись, чтоб заглянуть брату в лицо. – Что ты плетешь!

– Я серьезно говорю. Клянусь тебе.

– Так я и поверил.

– А я тебе докажу. И Марго тоже докажу.

– При чём тут Марго? – медленно произнес Дэви. – Знаешь, что ты за человек? – Дэви сбросил простыню и сел на край раскладушки. Он готов был высказать всю жестокую, интуитивно угаданную им правду о Кене, но вместо того вздохнул и заговорил мирно, почти ласково:

– Кен, с самого рождества ты постепенно катишься под гору. С самого рождества. Ты это знаешь?

– Почему именно с рождества?

– В сочельник ты крепко поссорился с Марго.

Кен нехотя поднял глаза. Он не понимал, о чём говорит Дэви.

– Ну, ладно, я был неправ.

– Нет, – сказал Дэви, – дело вовсе не в том, прав ты или неправ.

– Тогда к чему же ты клонишь? – Кен не хитрил и не увертывался. Он просто ничего не понимал.

Дэви вздохнул.

– Пожалуй, ни к чему. Ладно, Кен, успокойся. Если будут неприятности с Вики, я постараюсь всё уладить.

– Что ж, ты будешь ждать, пока начнутся неприятности?! – взорвался Кен. – Завтра же займись этим. Скажи, что это ты был в машине с Фэн.

– Хорошо, я был в машине с Фэн. – И вдруг он резко спросил: – А ты и дальше намерен встречаться с Фэн?

Кен аккуратно снимал пиджак; его движения на фоне слабо озаренного окна казались странными и смешными.

– Я не буду с ней встречаться, – отозвался он наконец. – Если ты всё уладишь с Вики, не буду.

– Значит, договорились, – сказал Дэви, и в нем шевельнулась глухая, беспомощная злость, ибо, не сомневаясь в искренности Кена, он всё же понимал, что тот не сдержит своего слова. И был убежден, что Кен подсознательно тоже понимает это.

Сразу же после завтрака Дэви отправился к Вики. Несмотря на ранний час, июльское утро дышало зноем. Не заходя в мастерскую Уоллиса, Дэви обошел дом и направился к входной двери. Вики как раз спускалась по ступенькам.

– Черный ход почему-то не открывается, – сказал Дэви. – Или вы стали запираться на ночь?

– Нет, там не заперто, – удивленно ответила Вики, останавливаясь. В своем тщательно выглаженном летнем платьице она была похожа на девочку, идущую в школу.

– Вы стучали? – спросила она.

– Я не хотел его беспокоить. Почему вы вчера так поздно кончили работу?

Вики бросила на него пронизывающий взгляд; в глазах её светилось столько ума и насмешливости, что Дэви почувствовал уже не жалость, а страх.

– Откуда вы знаете, что я поздно кончила работу? – спросила она.

– Я подумал, что вы идете из магазина.

– Где же вы меня видели? – (Девочка, идущая в школу одна по задворкам, вдруг насторожилась, увидев поджидающих её мальчишек, но на их грубые поддразнивания ответила полным презрением.)

– То есть как «где»? Мы с вами даже кивнули друг другу вчера на Стейт-стрит, часов около девяти вечера. По крайней мере мне показалось, что и вы мне кивнули.

– Так же, как вам показалось, что вы там были? Я-то была там, Дэви. А вот вас не было.

– Нет, был, и со мной в машине сидела Фэнни Инкермен.

Вики очень медленно пошла вниз по ступенькам. Дэви, забыв обо всем, в это мгновение желал только одного: чтобы она ему верила, – и глаза его стали молящими. Но в следующую же секунду ему захотелось, чтобы она увидела его насквозь, поняла, что он лжет, а главное – почему он лжет.

– О Дэви, какой же вы глупый! Ведь я знаю, что с этой девушкой был Кен.

– Вики сошла с последней ступеньки и остановилась на дорожке рядом с ним; теперь он смотрел на неё сверху вниз. – Я знала, что это Кен, и мне было решительно всё равно: я уже давно ожидала чего-нибудь в этом роде. А вы со своей дурацкой ложью превратили всё в пошлость и дешевку. Вы не оказали мне услугу, Дэви, а если вы думаете, что выручаете Кена, то очень ошибаетесь. И кто вам сказал, что вы умеете врать? – вдруг вспыхнула она.

– Да такая девушка на вас и смотреть не стала бы!

– Спасибо. Какой же тип девушек вы считаете подходящим для меня?

– Я даже не хочу сейчас говорить о вас, Дэви. Вы сваляли такого дурака! И, пожалуйста, не корчите унылой физиономии! – добавила она. – Если уж решили врать, так имейте мужество врать посмелее!

– Вики!

– Я знаю, что я – Вики. Ох, да уйдите вы наконец! Вы мне надоели! И вы, и Кен. Во всем, что не касается вашей работы, вы ведете себя, как абсолютные кретины. Идите вы оба к черту! – устало проговорила она и пошла через палисадник. Дэви догнал её и взял за прохладную обнаженную руку выше локтя.

– Вики, не сердитесь. Если всё было в порядке, пока я не ввязался в эту историю, то забудьте, что я сказал. Во всем виноват я один.

– Неправда. Это придумали вы с Кеном, иначе откуда бы вы узнали? Я злюсь на вас только за одно, Дэви: за то, что вы всё знаете. А Кен меня в самом деле сильно обидел. И дело вовсе не в ней. Я понимаю, как это могло случиться. Конечно, мне больно, но так как я всегда знала, что я не та девушка, которая может завладеть им целиком, то, по правде говоря, для меня это не такой уж удар. С меня хватит и того, что я имею, но когда мне лгут, я чувствую себя словно оплеванной.

Дэви шел рядом с нею под палящим утренним солнцем. Он был истерзан презрением Вики, подавлен сознанием своей вины, но сильнее всего его поразил контраст между её великодушной любовью к Кену и тем, как относился к ней Кен. Вики оказалась настолько благороднее, чем он и его брат, что Дэви охватил гневный стыд. Отныне в её представлении он навсегда останется таким, как сейчас: рохлей, лжецом и дураком. Однако с какой стати он будет отдуваться за всё, когда Вики – сейчас это стало ему совершенно ясно – виновата в происшедшем не меньше, чем Кен!

Дэви остановился и выпустил её руку.

– Знаете, что я вам скажу: я устал от вас обоих. Вы и Кен с двух сторон колотитесь о меня, как о каменную стенку, но ведь я же не каменный. Больше никогда не смейте изливать передо мной душу – ни вы, ни Кен! – крикнул Дэви. Сейчас он невыносимо страдал. – Только я один и принимаю всё это близко к сердцу… К черту, довольно! Пусть Кен получает по заслугам, да и вы, Вики, тоже.

Весь день Дэви почти не разговаривал с Кеном, который заметно помрачнел, выслушав его краткий горький рассказ о случившемся. В половине шестого Кен ушел из мастерской и поехал в город. Длинные прохладные тени уже протянулись на улицах, освещенных косыми лучами солнца. Кен остановил свой «додж» неподалеку от книжной лавки, откуда через несколько минут должна была выйти Вики. Здесь, в центре города, улицы были запружены машинами и пешеходами, спешившими домой.

Наконец появилась Вики. Заперев дверь на ключ, она быстро повернулась, и от этого движения чуть взметнулся подол её легкого платья. Кен сидел за рулем спокойно, неподвижно, мысленно внушая Вики, чтоб она разглядела его в этой суетливой толпе, веря, что связывавшие их узы ещё крепки и всё пройдет бесследно, как пылинки сквозь солнечный луч. Вики сошла со ступенек и вдруг резко повернула голову, будто повинуясь инстинкту, настойчиво подсказывавшему, что в привычной уличной толчее она сегодня найдет нечто необычайное, если догадается, где искать. Увидев Кена, она приостановилась. И ничто не дрогнуло в её лице, когда она пошла прямо к машине. Она шла, высоко держа голову, и ни один человек в этой толпе, кроме неё и Кена, не знал, что она избегает встречаться с ним взглядом. Кен, перегнувшись вбок, открыл дверцу, и Вики молча села рядом, но ни у неё, ни у Кена не возникло ощущения знакомой близости.

Маленький «додж» влился в поток машин. Кен искоса поглядывал на её руки, спокойно сложенные на коленях. Руки лежали недвижно, будто и не они когда-то гладили его по лицу, не ими Вики прижимала его к себе, когда он обнимал её. Кен с облегчением вздохнул – он понял, что любит её по-прежнему. Сейчас, когда Вики стала недоступной, всё в ней вызывало у него особенную нежность. Он было испугался, что разлюбил её, что ему придется вновь ощущать ту серую пустоту, которая овладевает душой, когда уходит любовь, когда прикосновение к руке возлюбленной волнует не больше, чем поглаживание собственного запястья. И сейчас для него было гораздо важнее не утерять, своей влюбленности, чем сохранить её любовь.

– Давай немного прокатимся и поговорим? Мне много нужно тебе сказать. – Кен выжидал, но Вики ответила упорным молчанием. – Дэви рассказал мне о вашем утреннем разговоре. Я сделал страшную глупость, Вики. – Она по-прежнему молчала, и в нем зашевелилось глухое раздражение, но вместе с тем усилилась и влюбленность. – Ты не хочешь со мной разговаривать? Ты ведь знаешь, я люблю тебя.

– Кен, – сказала Вики, и по звуку её голоса он понял, что она отвернулась, то ли изнемогая от усталости, то ли просто заинтересовавшись витринами. – Нельзя ли немножко помолчать?

Кен опустил голову, но про себя улыбался от гордости за неё. Уладив ссору, он непременно повезет её куда-нибудь закусить. Он миновал северную окраину города и свернул с шоссе на грязную проселочную дорогу, ведущую к высоким скалам. Сюда обычно ездили только по вечерам; автомобильные шины и колеса двуколок из года в год приминали траву на поляне. Позади высились темные сосны, окутанные синей вечерней тишиной. Кен выключил мотор и повернулся на сиденье так, чтобы видеть её лицо.

– Можешь ты поверить только одному? – умоляюще сказал он. – Можешь ты поверить, что та девушка для меня ничто?

Вики по-прежнему старалась не смотреть на него, устремив взгляд вниз, на неподвижную гладь озера, освещенного закатным солнцем. В профиле её была благородная гордость, и, как бы став на мгновение старше и мудрее, Кен вдруг увидел её совсем иными глазами. Неизвестно откуда взявшаяся инстинктивная мудрость позволила ему понять, что с годами черты лица Вики будут становиться всё красивее и значительнее. Его переполнило ощущение ликующей гордости за то, что он полюбил именно её. Потом он заметил, что подбородок её уже не так надменно вздернут, как раньше, и решил ещё раз попытать счастья.

– Ты должна мне ответить, – убедительным тоном сказал он. – Рано или поздно нам всё равно придется поговорить. Вики, ты веришь, что та девушка ровно ничего для меня не значит?

Смутное видение, придававшее Вики силу сопротивляться, окончательно растаяло в воздухе где-то у дальнего берега, и ресницы её дрогнули. Она опустила голову и стала рассматривать свои руки.

– Ну, хорошо, – внезапно охрипнув, прошептала она. – Предположим, я верю.

– И ты веришь, что я люблю только тебя одну? Ты веришь, я знаю, – сказал Кен. – Ты в этом никогда не сомневалась, как и я в том, что ты любишь меня. – Кен остановился: её потупленное молчание казалось ему осязаемым, как легкая ткань. – Ну, ответь же. Вики. Ведь правда, у нас с тобой одинаковое чувство друг к другу?

Он положил руку ей на плечо, и сердце его затрепетало от жалости – так невинно и так целомудренно было её тело. Но Вики отодвинулась.

– Не трогай меня, – тихо сказала она, и в глазах её вдруг заблестели слезы. – Не трогай. Давай просто поговорим.

– Но ты же со мной не разговариваешь. Ты не сказала ни слова, и я знаю, почему. Всё, что ты можешь сказать, мне известно в сто раз лучше, чем тебе. Тебе кажется, что ты меня ненавидишь – так я ненавижу себя гораздо сильнее. Я готов вырвать себе все внутренности за то, что я натворил. Но всё равно я ни на секунду не переставал тебя любить, и ты это знаешь. Сказать тебе нечего, потому что тут уж ничего не поделаешь. Это прошло и никогда больше не повторится. Я даже не спрашиваю, веришь ли ты мне, так как ты знаешь, что это правда. Ведь я вижу, что ты это знаешь!

– Перестань меня урезонивать! – с горечью вырвалось у неё. Слезы, поразившие Кена, хлынули не от душевной боли, не от жалости к себе, а от сознания, что все её надежды обмануты. И вдруг Вики закатила ему такую пощечину, что лицо его на мгновение перекосилось от боли. Она ударила его ещё раз.

– Негодяй! – сказала она дрогнувшим голосом и умолкла, как бы прислушиваясь к хрусту ломающихся где-то внутри неё льдинок. В её расширившихся глазах появилось выражение смиренного отчаяния. – О Кен! Кен, милый, я так тебя люблю!

Вики обвила руками его шею, прижалась головой к его лицу и безудержно зарыдала, уже не пытаясь сохранить внешнее достоинство и не зная, сколько настоящего достоинства было в её чистом и искреннем горе. Но Кен вздрогнул, будто от удара кулаком: эта сдавшаяся наконец Вики уже не вызывала в нем нежности, и он испугался.

– Вики, маленькая моя, – шептал он в её волосы. – Ради бога, не плачь.

Но Вики не могла остановиться.

– Кен… Кен… – только и могла выговорить она. Наконец она прерывисто вздохнула и ещё крепче прижалась к Кену. – Делай что хочешь, мне всё равно, – зашептала она. – Ты для меня всё, о чём я могла только мечтать и никогда не надеялась иметь. Я недостойна такого, как ты. Я не имею права сердиться. Ведь я же всегда знала: ты когда-нибудь очнешься и поймешь, что тебе нужна не такая, как я.

– Ты с ума сошла, – пробормотал Кен, ему неистово хотелось заставить её замолчать, ибо у него появилось ощущение, будто трепещущее сердце, которое он всё время держал в ладонях, начинает биться тише и вот-вот замрет навсегда. Он еле сдерживался – ему хотелось грубо встряхнуть её за плечи и прекратить это отчаянное самоуничижение. Рассердись на меня снова. Вики, – мысленно взмолился он. – Только гордой я и могу любить тебя».

– Каждая девушка мечтает о таком, как ты, – продолжала Вики. – О таком красивом, таком умном… И когда проходит ещё неделя, а ты по-прежнему со мной, я знаю, что это чудо.

– Не думай так. Вики. Это неправда! – Он целовал её лоб, глаза, но страстная убежденность в его голосе шла уже не от сердца, в котором постепенно воцарялась серая пустота. Им овладел панический страх, потому что прикосновение к её спине волновало его сейчас не больше, чем если бы он погладил собственное запястье; руки, обвившиеся вокруг его шеи, утратили свою колдовскую прелесть – они стали просто горячими и цепкими. Ему хотелось отшвырнуть её от себя – сейчас она ещё и не того заслуживала, – но он продолжал тупо глядеть поверх её головы. Лучше, чем кто-либо другой, он знал, как бесполезны попытки возродить любовь, раз она умерла.

Сжимая Вики в объятиях, выдавливая из себя слова любви и придумывая маленькие ласки, он уже строил планы бегства к своей работе, которая надолго поглотит его целиком, но зато не даст запутаться в тонких сетях человеческих чувств, – бегства в тот мир, где вовсе не нужно разбираться в чьих-то душевных движениях, а меньше всего – в своих собственных.

– Ну, Вики, успокойся же, – в отчаянии шептал он. – Дэви ждет меня в мастерской, нам нужно работать.

Жаркие летние дни медленно катились один за другим над старым сараем, и каждый день был наполнен своим особым солнечным светом и тенью от облаков, своими ветерками, звуками, доносившимися с полей, и вечерними запахами, но ничто из внешнего мира, казалось, не проникало в мастерскую.

Мимо запертых дверей по булыжной мостовой с грохотом проносились машины, увозя отпускников на север любоваться озерами в сумеречном освещении. На другом конце города, в Пейдж-парке, горящие фонари еженощно стояли на вахте над случайными любовниками. С авиационного завода Волрата на соседний аэродром стали поступать первые зеленые бипланы; они совершали пробные полеты, жужжа в летнем небе, как стрекозы. Нортон Уоллис упаковал свой двигатель и вместе с ним в душном товарном вагоне проделал путь до какого-то городка в Аризоне, где некий молодой профессор производил опыты с гигантскими ракетами. В Милуоки Фэн Инкермен по-прежнему проводила время в своеобразных развлечениях. В августе она случайно встретилась с очень забавным маленьким толстячком по имени Карл Бэннермен и кутила с ним напропалую. К счастью, им не представилось случая установить, что в Уикершеме у них имеется общий знакомый по фамилии Мэллори – Кен Мэллори, – иначе дело могло бы дойти до драки.

А в Уикершеме Кен позволял себе выходить из мастерской только по субботним вечерам – на свидания с Вики, которые назначались раз в неделю. Кен бывал ласков, но рассеян, ибо настоящая его жизнь протекала не здесь.

Всё это лето он жил в далеком мире, среди нереальных скал и горных пиков, в мире, где расстояния измерялись не милями, а вольтами, скорость же стремительных потоков – амперами. Этот мир был заключен в двенадцатидюймовом стеклянном цилиндре, размером и формой походившем на сложенную подзорную трубу; внутри него в безвоздушном пространстве находились замысловато расположенные кусочки металла и изогнутой проволоки. Кен обитал в этом мире вместе со своим братом Дэви. Кроме них, здесь не было ни одного человеческого существа, и для Кена наступил период бесстрастной удовлетворенности и блаженного спокойствия.

А Дэви это лето представлялось цепочкой коротких, непреклонно размеренных дней, в течение которых успехи в работе становились всё зримее, как постепенный рост виноградной лозы. Он знал, что не только интерес к разрабатываемой ими проблеме заставляет Кена с головой погружаться в работу. Слишком часто Дэви приходилось наблюдать, как ведет себя Кен, когда остывают его любовные увлечения. И хотя роман с Вики был серьезнее и продолжительнее всех предыдущих, кончился он тем же самым – отчаянным и длительным погружением в глубины, куда не могли проникнуть ни сожаления, ни слезы, ни отблески чувств. Дэви всё понимал, но помалкивал. Он, так сказать, умыл руки, решив не думать о Кене и Вики; и теперь к кончикам его пальцев уже не липли их горести, а ладони больше не влажнели от сострадания.

В конце августа Брок, вернувшись в Уикершем после двухнедельного пребывания в штате Мэн, куда он ездил навестить отдыхавшую там семью, пожелал выслушать отчет Кена о том, что сделано за время его отсутствия. Он позвонил в субботу, в конце дня, вероятно заскучав в одиночестве, и предложил Кену пообедать с ним в Загородном клубе. Кен охотно согласился.

– А как же Вики? – спросил Дэви, когда Кен повесил трубку. – Ты ей позвонишь?

Кен сдвинул брови.

– А, черт, совсем забыл. Слушай, будь другом, своди её в кино вместо меня. Звонить не надо, просто пойди и объясни ей, почему так вышло. Я даже оставлю тебе машину.

Но как только Кен ушел, Дэви, решив соблюсти вежливость, позвонил Вики в книжную лавку.

– …В общем он не мог не пойти, – сказал Дэви. – Это деловая встреча. Вики, сделайте мне большое одолжение: давайте поедем куда-нибудь поужинать. А потом пойдем в кино или в Павильон – там сейчас новый оркестр.

Вики помолчала, потом рассмеялась мягко, но с оттенком грусти.

– Дэви, вы даете слово, что будете приглашать меня каждый раз, когда Кен меня надует?

Улыбка сошла с лица Дэви: он понял, что, сколько бы ни внушал себе, будто умывает руки, всё равно зараза въелась в его плоть и будет выступать наружу при каждом благоприятном случае.

Он поймал себя на том, что для неё бреется и одевается с особой тщательностью. Уступив настояниям Кена, он тоже приобрел себе новый костюм, правда, не сшитый на заказ, как у Кена, а готовый, – в магазине студенческого городка. Дэви завязал черный с золотом галстук и попытался отвернуть пристежной воротничок так, как это делал Кен. Серый фланелевый двубортный костюм с небольшими лацканами Дэви аккуратно застегнул на все пуговицы. Ни один из его прежних костюмов не сидел на нем так хорошо, и Дэви, поворачиваясь перед небольшим зеркальцем, мельком подумал, похож ли он хоть чуточку на изящного франта в небрежно накинутом енотовом пальто, который улыбался с рекламы фабриканта готового платья, поставив одну ногу на подножку голубого «джордан-плейбоя». Но никакого сходства между ними не было, и Дэви это знал. Прежде всего, Дэви не улыбался. При мысли о предстоящем вечере сердце его начинало стучать, разгоняя по телу смутный сладкий страх, моментами становившийся нестерпимым. «Если бы мне было всё равно, – с болью подумал Дэви, – наверное, мы бы весело провели вдвоем вечер». Его брал ужас, когда он думал о предстоящем свидании, но тайное опасение, что их встрече может что-нибудь помешать, придавало этому ужасу странную сладость.

Вики ждала его у книжной лавки, на ступеньках, служивших ей спасением от хлынувшей на улицу субботней толпы. С того дня, как она неожиданно увидела здесь Кена, явившегося просить прощения. Вики молилась про себя, чтобы это чудо повторилось ещё раз. Если бы она сумела сосредоточить всю свою волю на одном желании и смотреть зорче, Кен, наверное, опять возник бы из толпы пешеходов, посмеиваясь над её долгими и тщетными поисками. Вики стояла на ступеньках, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону. Она казалась очень одинокой, и это придавало ей особую прелесть. С весны лицо её заметно осунулось. На веках обозначились крошечные голубые жилки, а взгляд расширенных сухих глаз был словно устремлен в безнадежность.

Вдали показался маленький «додж», медленно пробиравшийся сквозь уличную сутолоку, и какая-то частица души Вики взмолилась: «Пусть это будет Кен, господи, – и я поверю в тебя!» Но столько раз её молитвы оказывались напрасными, что, увидя Дэви, она лишь покорно вздохнула. Когда Дэви распахнул перед нею дверцу, Вики пытливо взглянула на него, точно надеясь услышать более убедительное объяснение отсутствия Кена – объяснение, которое как-то докажет ей, что Кен всё-таки любит её. Но Дэви даже не произнес его имени, а она из гордости не стала расспрашивать.

Дэви повез её к Беллу – в ресторан, где встречались политические деятели и конгрессмены во время сессии законодательных органов. Темный дуб, штукатурка «под шагрень», жестко накрахмаленные скатерти и салфетки – таков был стиль этого заведения. Здесь царили комфорт и двуличность, здесь сытые люди спокойно сговаривались между собой, как утопить своих друзей, таких же сытых людей, сидевших за соседним столиком. И как человек, обостренным чутьем улавливающий малейшие следы запаха, от которого ему когда-то стало дурно, Вики мгновенно почувствовала эту атмосферу, ибо она уже на себе испытала, что такое предательство. Она знала все оттенки ощущений, которые проходит тот, кого предали, – смесь гнева, боли, отчаяния и, наконец, всепрощающей покорности, – ведь в конце концов приходишь к убеждению, что предатель был не волен в себе, подчиняясь законам, диктуемым некоей властью, будь то власть бизнеса или власть равнодушия, сменившего любовь.

Вики слушала Дэви, стараясь изобразить на лице внимание, но ни на секунду не переставала сознавать, что матовые стекла окон лишают её возможности глядеть на улицу, искать глазами Кена. Она как бы очутилась в западне. Если, конечно, Дэви не дал знать Кену, куда они идут, и он не придет сюда, как только освободится. При входе каждого нового посетителя глаза её устремлялись на дверь.

Она изо всех сил боролась с собой, стараясь прекратить эту предательски фальшивую игру. Кен не придет – это ясно. Усилием воли она заставила себя увидеть Дэви, на которого до сих пор смотрела невидящим взглядом. И с таким же усилием напрягла сопротивляющееся внимание и заставила себя слушать то, что он говорит. Она завидовала тому, что Дэви так поглощен своей работой. Словно впервые она разглядела его смуглое серьезное лицо – лицо Кена, но вылепленное более грубыми руками. «А что если бы я влюбилась в него», – вдруг подумала Вики. И с той же напряженностью, с какой она томилась по Кену, Вики попыталась представить себе, как она прижимается губами ко рту Дэви, обвивает руками его шею, льнет к нему… Сидеть у него на коленях и тереться щекой о его щеку; лежать рядом с ним на диване в гостиной деда, блаженно изнемогая от темноты, от прикосновения его рук, ласкающих её тело» от долгих пауз между произнесенными шепотом нежными словами, в которые выливается смутный вздох желания…

– Вы не согласны со мной? – вдруг перебил себя Дэви.

– Я?

– Вы сказали «нет» и покачали головой.

Вики отвела взгляд.

– Я просто подумала о том, что никогда не может случиться, – сказала она, словно очнувшись, ибо Дэви давно уже исчез из её мыслей и всё это время она была опять с Кеном.

Она поглядела на Дэви серьезным, испытующим взглядом и в приступе самоуничижения решила, что он удивляется, как можно быть такой дурой. Минуту назад он говорил ей, что теперь окончательно убедился в одном: их работа имеет несравненно более важное значение, чем кажется с первого взгляда. Если рассматривать электронную схему как подобие нервной системы, то и в радио, и в их изобретении основные схемы функционируют точь-в-точь, как мозговые центры, управляющие слухом и зрением. И если существует возможность воспроизвести эту часть работы человеческого мозга, говорил Дэви, то в будущем…

Вики молчала, и Дэви, приняв её притворную внимательность за поощрение, с ещё большим жаром стал рассказывать о своей работе, пока она вдруг не сказала «нет» и даже не сумела толком объяснить, что имела в виду. И теперь Вики никак не могла понять, что означает выражение его лица – презрение, досаду или, быть может, сочувствие? Как тоскливо и жутко стало вдруг у неё на душе!

Когда Вики впервые заметила, что Кен начал охладевать к ней, она старалась уверить себя, будто это лишь потому, что их отношениям не хватает полноты – не свершилось некое волшебство, или то, что, как ей давали понять, должно быть волшебством. Но сейчас она сомневалась, удержало ли бы его даже волшебство. В ней уже не осталось ни умения владеть собой, ни гордости – ничего, кроме предельного отчаяния, которое доводило её до того, что, когда с ней кто-нибудь заговаривал, она с трудом подавляла желание взмолиться: «Сделайте так, чтобы он снова полюбил меня!»

– Я уезжаю, – сказала Вики. – В Кливленд.

– Надолго? – спросил Дэви.

Вики удивленно взглянула на него – ей казалось, что все должны понимать, в каком она смятении.

– Навсегда, – ответила она.

Дэви пристально разглядывал узор на скатерти; лицо его помрачнело.

– Но ведь Кен не единственный человек в городе. Если, конечно, это из-за Кена.

– Конечно, из-за Кена, – устало произнесла Вики. – И он – единственный.

– Откуда вы знаете? Вы когда-нибудь присматривались к другим?

– Нет. Мне и незачем присматриваться. Но жить возле него слишком мучительно. А раз так, то надо быть сущей дурой, чтобы не встать и не уйти.

На худом лице Дэви не дрогнул ни один мускул, но трудно было выдержать взгляд его голубых глаз.

– Если вы так настроены, – сказал он немного погодя, уже не глядя на неё, – то, пожалуй, вам действительно лучше уехать.

Когда Дэви вернулся домой, Кен в своем новом костюме сидел за столом в кухне, положив перед собой крепко сцепленные руки. Увидев брата, он даже не шелохнулся. Потом вместо того, чтобы спросить о Вики, он сказал:

– Кажется, мы расстанемся с Броком.

– Почему?

– Он хочет, чтоб мы реорганизовали дело: построили его, как он говорит, на деловой основе. – Кен встал и зашагал по кухне. – Это значит – мы с тобой уже не будем работать на пару, как изобретатели, а должны создать промышленное предприятие. Чем больше народу будет работать, тем скорее мы добьемся осязаемых результатов – так он считает. Говорит, будто средства он доставал именно на таких условиях.

Дэви подавил готовый вырваться протест и спросил только:

– А ты что сказал?

– Что думаю, то и сказал. Пока мы не будем точно знать, в каком направлении продолжать поиски, мы не можем сказать, какие помощники нам понадобятся. До какого-то момента он меня охотно выслушивал, но я тебя уверяю, Дэви, рано или поздно мы с ним расстанемся. Я его побаиваюсь. Ему наплевать на то, чего мы хотим. Он сидит себе и улыбается. Это, знаешь ли, не человек, а самая холодная рыба на свете. Ты бы посмотрел на него в этом Загородном клубе! Я знаю, как люди пьют. Но такой пьянки, как там, я в жизни не видел. А Брок держался так, будто ровно ничего не происходит. Кончил допрашивать меня, тут же встал и вышел, буквально шагая через валяющиеся тела. – Кен сжал губы. – Волрат тоже появился там ненадолго. Угадай, с кем.

– С Марго?

– Да, с Марго, – сказал Кен. И по его тону Дэви понял, что это занимает его куда больше, чем всё сказанное Броком. – Она ведь ни разу не обмолвилась, что бывает там. Но ты бы на неё посмотрел! Можно подумать, что она в этом клубе – свой человек и привыкла ходить туда каждый день. Они изволили помахать мне, по крайней мере она. А я просто кивнул. Как Брок. Вот так – чуть-чуть. – Кен снова уставился на свои руки. – Нет, ты бы на неё посмотрел, Дэви, – повторил он уже гораздо мягче. – Она была там красивее всех.

– Серьезно?.. Вики уезжает отсюда, Кен. Говорит, что едет в Кливленд навсегда.

Кен поднял голову и тупо поглядел на Дэви, как бы недоумевая, почему тот так круто переменил разговор.

– Что это ей вздумалось? – спросил он.

– Ты не знаешь?

– Нет. Ох, ради бога, Дэви, я скажу, чтоб она не уезжала, и она останется.

– Что ж, попробуй. Только я ручаюсь тебе, что она всё равно уедет.

Кен оглянулся по сторонам с беспомощно раздраженным видом, словно человек, к которому лезут с пустяками, в то время как у него есть тысяча более важных забот.

– Не завтра же она хочет ехать, – сказал он наконец. – Я выберу время и поговорю с ней. А пока вот что: Брок взял с меня слово. Скажи, можем мы приготовить характеристику электронно-лучевой трубки ко Дню труда? note 8

– Если будем день и ночь ломать над этим голову.

– Ну, такова уж наша доля.

В первых числах сентября ни с того ни с сего вдруг нагрянули холода. Моросил серенький дождик, небо выглядело по-зимнему, но братьям в мастерской было жарко от лихорадочного возбуждения. В день решающего испытания прибора Дэви взялся за работу в половине восьмого утра. С весны было сконструировано шесть различных трубок, и все они никуда не годились; но с каждой неудачей уменьшалось количество остающихся возможностей. Теперь перед братьями стояла последняя дилемма – либо теперешняя конструкция правильна, либо не верен самый принцип электронного разложения изображения. К концу нынешнего дня этот вопрос решится, и они будут знать, окажется ли трубка, лежащая на столе, последней, или же это только начало – и за нею потянется вереница других трубок.

Кен надел свой обычный рабочий комбинезон, но был безукоризненно выбрит и причесан, словно готовился к какой-то важной для себя встрече. Для Дэви же этот день ничем не отличался от прочих, потому что все последние дни представлялись ему длительной и напряженной осадой. Без всяких приготовлений он приступил к испытанию фотоэлемента. Он подключил напряжение к диску сетки и к находящемуся перед ней полому кольцевому коллектору. Остальная часть трубки не охватывалась электрической цепью.

Поворачивать выключатели – это вовсе не механический акт. Дэви как бы приподымал веки внутренних глаз, позволявших ему ясно видеть, что делается на маленьком безвоздушном островке внутри лампы.

Он видел гладкий пологий холм, образуемый электрическим напряжением; холм начинался у сетки и спускался вниз сотнями вольт к плоскости кольца. Этот скат только для заряженных частиц был твердым, как глетчер; для всего, что не было заряжено электричеством, он казался прозрачным, как небо.

Дэви нажал кнопку, включавшую питание вольтовой дуги. В окошко трубки хлынул поток золотистого света, и сетка превратилась в сияющий желтый диск.

Свет заставил электроны стремительно выскочить из их атомных орбит внутри тончайших волосков сетки; электроны, не успевая вернуться к сетке, сразу же попадали на склон электрического холма и скатывались к кольцевому коллектору каскадом падающих звезд.

Глядя на бумагу сквозь витую струйку дыма от сигареты, Дэви составлял подробное описание этого катаклизма, превратившего мир света в мир электричества. Все извержения, взрывы, слепящие буйные вспышки уложились в прозаическую запись, состоявшую из двух чисел – цифры, обозначавшей силу света, и цифры на шкале микроамперметра.

Дэви постепенно ослаблял силу светового потока. Стрелка амперметра, улавливая каждое изменение, отклонялась от нуля и, трепеща, останавливалась у какой-нибудь цифры. График показаний сравнивался с результатами предыдущих измерений.

– Пока что неплохо, – сказал Дэви Кену.

– Тогда давай попробуем бегающий луч.

– Ладно.

– Ты волнуешься?

– Нет, просто у меня всё внутри застыло.

Всё же, каким бы спокойным ни считал себя Дэви, каждый раз, когда пальцы его нажимали на кнопку, включавшую электронный прожектор в узкой шейке трубки, его охватывала трепетная робость перед тем, что он пытался вызвать к жизни. Уже шесть раз они с Кеном терпели неудачи, но каждый раз новая надежда вызывала зуд в его руках.

Он видел перед собой не сложную электронную лампу, а небольшой островок, голую пустынную равнину. С поворотом выключателей одна сторона равнины вздымалась кверху, превращаясь в конусообразный вулкан, на вершине которого, в кратере, находилось озерцо электронов. И почти сразу же на одном из склонов горы возникала узкая расселина, и электроны, переплескивающиеся через край кратера, могли стекать вниз по этому строго определенному пути.

Поворот выключателей вызывал также смятение на гладком скате острова, обращенном к фотоэлементу, – вся масса вздымалась, образуя гору с плоской вершиной. Позади этой горы немедленно возникала вторая, точно такая же, но уже с более крутой вершиной, снижающаяся с тыльной стороны. Русло потока, бегущего вниз от верхушки дальней горы с кратером, спускалось на равнину, превращаясь в канал, который упирался в подножие горы с плоской вершиной.

Дэви с каменным лицом следил за измерительными приборами и читал показания тоненьких стрелок. Непригодность шести предыдущих трубок выяснилась именно на этом этапе. Дэви ещё раз повернул выключатель и изменил очертания острова: теперь поток, текущий в канале, стал плавно разливаться по склону горы. Но приборы упорно показывали, что электронный поток ещё не достиг её вершины.

– Понизь немного напряжение на сетке, – сказал Дэви.

Когда устремившийся вверх каскад наконец коснулся электрической вершины, Дэви предостерегающе поднял руку. Электроны теперь достигали сетки. Сейчас нужно было сделать очень точное движение, чтобы установить равновесие, которое покажет, можно ли вообще считать эту схему приемлемой. Каждую частицу струящегося в канале потока, достигшую острого, как лезвие, гребня горы, нужно заставить застыть намертво, а потом либо рухнуть вперёд, на равнину перед фотоэлементом, либо соскользнуть назад, к заднему коллектору. Приборы, присоединенные к каждому коллектору, должны были дать одинаковые показания.

Целых два часа этот мрачный пейзаж терзали, разрушали, создавали вновь, пока, наконец, оба измерительных прибора не показали цифру 65. Дэви, прежде чем позволить себе насладиться ощущением победы, отключил и поменял местами измерительные приборы, чтобы проверить, нет ли в них какого-нибудь внутреннего расхождения. Но и на новых местах оба прибора показывали ровно 65.

Ни Кен, ни Дэви не заговаривали о том, чтобы устроить перерыв и позавтракать. Мир за стенами сарая потонул в серой пелене мелко сеявшегося дождя. На заводе Волрата механики, присев на корточки у стен ангара, уплетали завтраки, принесенные в жестяных коробках. В конторе, за тонкими перегородками. Дуг Волрат жевал сэндвич и разговаривал по телефону с Нью-Йорком, где светило сентябрьское солнце и акции компании «Крайслер» поднялись на восемь пунктов. В универсальном магазине Торна Марго, поглядывая вниз, на суетливую толпу покупателей в дождевых плащах, ждала, пока освободится номер Дуга. За углом в книжной лавке Вики никак не могла решить, бежать ли ей под дождем в аптеку напротив, чтобы перекусить, или лучше докончить письмо к своей кливлендской кузине, в котором она просила разузнать насчет работы. И ни о какой работе не думал Брок, снимавший галоши в передней Гражданского клуба. Он с удовольствием предвкушал свой обычный завтрак в обществе призраков покойных лесопромышленных магнатов, и только в каком-то закоулке его мозга шевелилась настойчивая мысль о том, что послезавтра надо будет позвонить братьям Мэллори и приструнить их построже.

А братья Мэллори не думали ни о Броке, ни о дожде, ни друг о друге, ибо сейчас они были неотделимы. Им предстояло сделать последний шаг в исследовании маленького стеклянного, невидимого для глаз островка, и только этим были заняты их мысли.

Подняв левую руку с перекрещенными «на счастье» двумя пальцами, Кен правой рукой нажал кнопку. Дэви стоял рядом. Оба не сводили глаз с измерительного прибора, ожидая его решающих показаний. Стрелка заднего прибора медленно заколебалась. Подачи света на сетку не было, но по точно выверенным делениям шкалы, ток равнялся 65. Сейчас, однако, происходило излучение фотоэлектронов в направлении переднего кольцевого коллектора. Каждая порция излучения должна была вызывать крохотные вздыбленности напряжения на гребне горы и нарушать тончайшее равновесие, так что теперь большая часть электронного пучка должна была скользить по склону с другой стороны горы. Сила тока, возрастающего в заднем коллекторе, могла служить непосредственным мерилом света, падающего на часть сетки, зондируемой бегающим лучом.

Дэви затаил дыхание, молясь, чтобы стрелка продолжала свое движение к более высоким цифрам шкалы. Пусть результаты будут ничтожны, лишь бы они оказались положительными. Уже и сейчас эта трубка была настолько совершеннее всех предыдущих, что неудача могла произойти лишь в том случае, если порочна вся система.

Кончик стрелки переметнулся за 56… 58… 62… «Дальше, дальше!» – кричал про себя Дэви.

Стрелка дошла до 65 – испытание началось – и, перескочив эту цифру, неторопливо поползла дальше.

Дэви позволил себе перевести дух.

…66… 68… Стрелка скользила всё дальше и застыла на 70,3. Дэви, ещё не доверяя глазам, медленно с облегчением вздохнул. Кен обернулся к нему. Это был момент, ради которого они трудились столько лет, – и всё же лицо его было абсолютно бесстрастным.

– Я устал, – сказал он, и вдруг губы его раздвинула изумленная улыбка, постепенно становившаяся всё шире. Дэви, наблюдавший за ним, расхохотался. Кен тоже принялся хохотать – над собой, над Дэви, над всем миром, который наконец-то очутился на его ладони.

Воспоминания о пережитом, гордость и чувство удовлетворения сблизили их настолько, что Дэви недоумевал: неужели он когда-либо мог злиться или даже просто досадовать на Кена? Теперь Дэви твердо знал: никогда он не был одинок, даже в самые тоскливые минуты, потому что какая-то частица Кена никогда не покидала его и всегда будет с ним.

– Я закончу испытание, – сказал Дэви. – А ты меня проверяй.

Он снова присел к фильтрам, и теперь прибор перестал быть неодушевленным. Каждая деталь, до которой дотрагивались его пальцы, стала верным союзником, выдержавшим вместе с ними борьбу, – даже эти стеклянные изоляторы. То, что пережили они с Кеном, было настолько важнее всего испытанного ими за свою жизнь, что каждый инструмент, каждый кусочек стекла, связанный с этим опытом, даже много времени спустя будет узнан с первого взгляда. Составляя диаграмму результатов испытания, Дэви улыбался.

Они создали нечто чрезвычайно значительное, а не прос