/ Language: Русский / Genre:detective,

Скульпторша

Майнет Уолтерс

Обстоятельства дела казались простыми: Олив Мартин призналась в убийстве своей сестры и матери. В тюрьме она получила леденящее кровь прозвище «Скульпторша». Вот и все, что было известно журналистке Розалинде Лей, когда она отправилась на первое свидание с Олив, отбывающей пожизненный срок в заключении. Могла ли Роз предвидеть, что эта встреча навсегда изменит всю ее жизнь?.. Майнет Уолтерс живет в Гемпшире со своим мужем и двумя детьми. Все свое время она посвящает книгам и является профессиональным писателем. Ее книги удостоились премии Джона Гризи, премии Эдгара Аллана По — за роман «Скульпторша», опубликованный в США в 1993 году. В 1994 писательница получает третью уникальную премию — «Золотой кинжал» за лучший детектив года.

Майнет Уолтерс

Скульпторша

Посвящается Роланду и Филиппу

ПРОЛОГ

Двадцать пять лет за жестокие убийства

Вчера в Королевском суде Винчестера 23-летняя Оливия Мартин, проживающая, по адресу: Долингтон, Левен-роуд, д. 22, была осуждена за жестокие убийства матери и сестры на пожизненное заключение. В приговоре значилось, что ей придется провести в тюрьме минимум двадцать пять лет.

Судья, председательствовавший на процессе и назвавший Мартин «чудовищем без крупицы человечности», подчеркнул, что невозможно оправдать зверства, которые она проявила по отношению к двум беззащитным женщинам. Убийство дочерью собственной матери является самым противоестественным преступлением и требует максимального наказания, которое только может предусмотреть закон. Убийство родной сестры не менее чудовищно и отвратительно. «Надругательство над телами, — продолжал судья, — можно считать наиболее мерзким и варварским осквернением, не имеющим аналогов в истории криминалистики. Это, поистине, акт наивысшего проявления зла». Во время вынесения приговора Мартин не проявила никаких эмоций…

«Сазерн Ивнинг Геральд», январь 1988 года

ГЛАВА 1

На ее приближение нельзя было смотреть без содрогания. Она представляла собой жестокую пародию на женщину и была настолько толста, что руки, ноги и голова нелепо торчали из громадной массы туловища и казались неуместными на этой глыбе жира. Грязные белесые волосы жидкими прядями прилипали к черепу, а под мышками расплылись темные пятна пота. Сразу очевидно, что передвижение дается ей нелегко и причиняет изрядные мучения. Она волочила ноги, выворачивая стопы вовнутрь, подталкивая тело вперед ритмичными движениями то одного гигантского бедра, то другого. При этом равновесие ее выглядело достаточно ненадежным. При каждом движении, даже самом незначительном, ткань на ее одежде зловеще натягивалась, готовая порваться в любое мгновение от непомерного давления огромной массы. Ничто на ее лице не выделялось и не запоминалось. Даже синие глаза терялись в уродливых складках жира, который буграми проступал под кожей.

Странным оставалось и то, что по прошествии столь длительного промежутка времени она все еще представляла интерес для окружающих. И сейчас те, кто видел ее каждый день, смотрели за тем, как она передвигается по коридору, словно созерцали это впервые. Что же так завораживало их? Может быть, сами ее размеры: огромный рост и вес более ста пятидесяти килограммов? Или их притягивала ее страшная репутация? А может быть, отвращение к ней? Никто не улыбался. Большинство из тех, кто наблюдал за ней, смотрели на женщину бесстрастными спокойными глазами, боясь, очевидно, привлечь к себе ее внимание. Ведь это она разрезала на маленькие кусочки свою мать и сестру, а потом выложила кровавую абстрактную картину на полу собственной кухни. Немногие из тех, кто видел ее, смогли бы позабыть эту женщину. Если принять во внимание весь ужас ее преступления и страх, который ее задумчивое лицо вызывало у всех присутствующих в тот день на суде, становится понятным, почему ее приговорили к пожизненному заключению. И при этом поставили условие, что она отсидит как минимум двадцать пять лет. Но кроме самого страшного преступления, ее делало необычной еще и то, что она сразу же призналась в содеянном и отказалась от адвоката.

В тюрьме ее все называли не иначе как Скульпторша. Настоящее имя этой женщины было Оливия Мартин.

Розалинда Лей, ожидавшая Мартин возле дверей комнаты для свиданий, нервно провела языком по пересохшему небу. Она сразу же почувствовала антипатию по отношению к этой женщине, будто зло, совершенное когда-то Оливией, сейчас дотянулось до Роз и даже физически коснулось ее. «Господи! Да у меня ничего с ней не выйдет», — подумала Роз, и эта мысль напугала ее. Правда, сейчас у нее, разумеется, не оставалось никакого выбора. За ней только что закрылись ворота тюрьмы, и хотя Роз была всего лишь посетительницей, она уже не могла никуда убежать, как и все содержащиеся здесь заключенные. Она прижала трясущуюся ладонь к бедру, чувствуя, как на ноге конвульсивно сокращаются мышцы. В руках Роз держала почти пустой кейс, свидетельствовавший о том, что она совершенно не подготовилась к этой встрече. Внутренне Роз теперь только горько смеялась над своим высокомерием и самонадеянностью: ей почему-то показалось, что эта беседа пройдет легко и просто, как это бывало у нее прежде. И ей ни разу не пришло в голову, что страх в один момент сможет парализовать ее изобретательность.

Как-то рано поутру потянулась к топору Лизи Борден, крошка наша — и в крови лежит мамаша. И отца она потом зарубила топором… Это глупое стихотворение вертелось у нее в голове, повторяясь снова и снова, одурманивая мозг и приводя его в состояние тупого оцепенения. Как-то рано поутру потянулась к топору Оливия Мартин, крошка наша — и в крови лежит мамаша. И сестру она потом зарубила топором…

Роз отступила от двери и заставила себя улыбнуться.

— Здравствуйте, Оливия. Меня зовут Розалинда Лей. Наконец-то мы встретились, мне это очень приятно.

Она протянула руку и тепло пожала ладонь Мартин, наверное, рассчитывая на то, что демонстрация дружелюбия и отсутствие предубеждения поможет ей справиться со своей неприязнью к этой женщине. Прикосновение Оливии оказалось лишь символическим, пустой формальностью, выражавшейся в холодных бесчувственных пальцах протянутой руки.

— Спасибо вам, — поспешно обратилась Роз к нависшей над ней тюремной служительнице. — Теперь я справлюсь сама. У меня есть разрешение начальника тюрьмы на беседу в течение часа.

Лизи Борден, крошка наша… Ну, скажи же ей, что ты передумала. Оливия Мартин, крошка наша — и в крови лежит мамаша… Я не смогу! У меня ничего не получится!

Женщина в форме только пожала плечами.

— Хорошо.

Она небрежно поставила металлический стул, который до сих пор держала в руках, на пол и прислонила его к колену.

— Вот эта вещь вам понадобится. Любая другая мебель развалится в ту же секунду, как только она присядет. — Надзирательница беззлобно рассмеялась.

«Симпатичная женщина», — невольно подумала Роз.

— Как-то раз, еще в прошлом году, она застряла у нас в одном проклятущем унитазе, — продолжала тюремщица. — Так ее вытаскивали оттуда четверо мужчин. Вы-то с ней, конечно, не справитесь в одиночку.

Роз неуклюже протащила стул в дверной проем. Сейчас ей стало неловко. Она почувствовала себя так, словно являлась приверженцем сразу двух воюющих сторон, и теперь ей надо было выбирать, кому она отдаст предпочтение. Но ведь Оливия сама напугала ее так, как это не удалось бы ни одной тюремной служительнице!

— Во время беседы я буду пользоваться магнитофоном и записывать то, что сочту нужным, — отрывисто предупредила Роз, от волнения проглатывая окончания слов. — Начальник тюрьмы разрешил мне, и это оформлено надлежащим образом.

Наступила тишина, и служительница приподняла бровь.

— Ну, если вы считаете это нужным… Вероятно, кто-то уже позаботился о том, чтобы получить такое же разрешение и у Скульпторши. А если у вас возникнут какие-нибудь проблемы, ну, например, если она неожиданно начнет яростно проявлять свое недовольство. — Тут женщина зачем-то сначала провела пальцем по горлу, а затем постучала по створке маленького окошечка, врезанного в дверь, откуда надзиратели могли следить за происходящим в комнате. — Тогда барабаньте вот сюда, прямо по стеклу. Если, разумеется, она позволит вам это сделать. — Женщина холодно улыбнулась. — Надеюсь, вы успели ознакомиться с нашими правилами. Вы ей ничего не передаете и ничего не выносите отсюда наружу. Она может курить ваши сигареты в этой комнате сколько угодно, но не имеет права забирать их с собой. Вы не передаете ей никаких устных сообщений и не принимаете таковых от нее без разрешения на то начальника тюрьмы. Если у вас возникнут какие-либо сомнения, лучше всего обратиться к кому-нибудь из тюремных служащих. Это понятно?

«Вот сука!» — сердито подумала Роз, но вслух произнесла коротко: «Конечно». И, поразмыслив немного, поняла, что это была, конечно, не злость, а самый настоящий страх. Страх быть запертой в тесном помещении с этим чудовищным созданием, провонявшим потом, на жирном лице которого не отражалось абсолютно никаких эмоций.

— Вот и чудесно. — Служащая тюрьмы, зачем-то подмигнув Роз, чинно удалилась.

Лей уставилась ей вслед, и лишь через несколько секунд, придя в себя, заговорила:

— Заходите, Оливия.

Сама Роз умышленно выбрала себе стул, стоявший подальше от двери, посчитав это знаком особого доверия. На самом же деле она так нервничала, что была бы не прочь именно сейчас посетить туалет.

* * *

О требовании написать книгу агент сообщила ей, как об ультиматуме.

— Твой издатель собрался от тебя отделаться в самом ближайшем будущем, Роз, — выложила агент неприятные известия. — И вот что он сказал: «Даю ей ровно неделю на то, чтобы она состряпала нечто такое, что будет продаваться, иначе мне придется попросту вычеркнуть ее из наших списков». И, хотя мне очень неловко в этом признаваться, Роз, я собираюсь сделать то же самое. — При этом лицо Айрис немного смягчилось. Ругать Роз было все равно что бить головой о стену: больно и совершенно бесполезно. Айрис понимала, что является лучшей подругой Роз (и единственной, как она считала сама). Барьер из колючей проволоки, который Роз выстроила вокруг себя, держал на расстоянии, оставляя в друзьях только самых решительных и преданных. В последнее время мало кто интересовался жизнью журналистки. Поэтому, вздохнув, Айрис высказала свое мнение, понимая, что это впустую:

— Послушай, дорогая, дальше так жить нельзя. Не стоит запираться в своей скорлупе и бесконечно проводить время в созерцании и размышлениях. Ты помнишь о моем последнем предложении?

Но Роз, как всегда, не слушала ее.

— Прости, — забормотала она, глядя на Айрис безумными пустыми глазами. Заметив раздражение на лице подруги и агента, она сделала усилие и сосредоточилась. «Наверняка Айрис опять читала мне нотацию, — подумала Роз. — Но почему она обо мне так печется?» Ей порядком надоело внимание посторонних людей. Оно выматывало и ее, и их самих.

— Ты звонила тому психиатру, которого я тебе рекомендовала? — без предисловий поинтересовалась Айрис.

— В этом не было необходимости. Я нормально себя чувствую. — И она вгляделась в лицо Айрис, в ее идеально подведенные глаза. Эта женщина не менялась на протяжении последних пятнадцати лет. Кто-то когда-то сказал Айрис Филдинг, что она очень похожа на Элизабет Тэйлор в фильме «Клеопатра».

— Неделя — очень маленький срок, — отозвалась Роз, имея в виду ультиматум издателя. — Скажи ему, что материал будет готов через месяц.

Айрис бросила на стол какую-то бумагу и подтолкнула ее к Роз.

— Боюсь, у тебя не осталось возможности маневрировать и диктовать свои условия. Кроме того, он даже не собирается давать тебе право выбора темы. Он хочет получить материал об Оливии Мартин. Вот здесь записаны имя и адрес ее адвоката. Выясни у него, почему ее поместили не в Бродмур и даже не в Рэмптон. Узнай, из-за чего на суде она отказалась от защиты. И самое главное, что заставило ее совершить такие ужасные преступления. Где-то в газетах должны быть статьи по этому поводу. — Увидев, как нахмурилась Роз, Айрис только пожала плечами. — Я все понимаю. Эта тема совсем тебе не нравится, но ты сама довела до такого отношения к себе. Уже сколько месяцев я стараюсь вытянуть из тебя хоть какие-то планы насчет будущих книг. А теперь выбор таков: или вот это, или ничего. Если честно, мне кажется, он нарочно так поступает. Если ты напишешь книгу, она будет продаваться, а если откажешься, ссылаясь на то, что вещь будет основываться только на дешевых сенсациях, у него появятся все основания вышвырнуть тебя.

Реакция Роз удивила даже Айрис.

— Вот и отлично, — спокойно произнесла она, засовывая исписанный листок себе в сумочку.

— А я думала, что ты откажешься.

— Почему?

— Из-за того, какую сенсацию эти бульварные газетенки раздули по поводу того, что случилось с тобой.

Роз неопределенно пожала плечами.

— Может быть, сейчас как раз наступило то время, когда надо показать им, как нужно представить человеческую трагедию с достоинством.

Разумеется, она ничего не будет писать — у нее вообще пропало всякое настроение что-либо сочинять — но она, тем не менее, ободряюще улыбнулась Айрис на прощание.

— Тем более, что мне никогда раньше не приходилось встречаться с женщиной-убийцей.

* * *

Просьба Роз посетить Оливию Мартин с целью получения информации была передана начальнику тюрьмы через Министерство внутренних дел. Прошло несколько недель, прежде чем она получила письмо, подписанное гражданским чиновником, в котором с явной неохотой сообщалось, что ее просьба будет удовлетворена. И хотя Мартин также разрешили эти посещения, за ней оставалось право в любое время отказаться от свидания, не называя при этом причин. В письме подчеркивалось и то, что свидания разрешались лишь в том случае, если они не приведут к нарушению тюремной дисциплины, а также при условии, что слово начальника тюрьмы остается неоспоримым при любых обстоятельствах. Если же мисс Лей каким-то образом стала бы причиной подрыва тюремной дисциплины, она должна была нести за это полную ответственность.

* * *

Роз очень скоро поняла, что ей трудно заставить себя смотреть на Оливию. Хорошие манеры Роз и отвратительная внешность Мартин не позволяли журналистке пристально вглядываться в осужденную. Кроме того, само лицо Олив было настолько плоским и безразличным, что любой взгляд, казалось, скатывался с него, как кусок масла с горячей печеной картофелины. Со своей стороны, Оливия жадно рассматривала Роз. Привлекательная женщина притягивает к себе любопытные взгляды, и в этом нет ничего предосудительного. Даже наоборот. А сейчас Роз была для Мартин чем-то совсем новым. В жизни заключенной почти не осталось места для свиданий, а если такие и происходили, то, как правило, несли в себе неизгладимую печать миссионерского рвения.

После тягостной процедуры усаживания Олив на стул, Роз небрежным жестом указала на магнитофон.

— Если вы помните, в своем втором письме я предупреждала вас о том, что хочу записывать наши беседы. Полагаю, что после разрешения на это начальника тюрьмы вы тоже не выскажете своего неодобрения.

Роз начала волноваться, не слишком ли громко и резко звучит сейчас ее голос.

Оливия чуть заметно пожала плечами.

— Значит, возражений не будет?

Олив согласно качнула головой.

— Вот и хорошо. Тогда я включаю магнитофон. Сегодня понедельник, двенадцатое апреля. Беседа с Оливией Мартин. — Роз судорожно перелистала свой наспех составленный список вопросов. — Давайте начнем с некоторых биографических данных. Когда вы родились?

Ответа не последовало.

Роз посмотрела на собеседницу и ободряюще улыбнулась, но встретила лишь немигающий испытующий взгляд.

— Ну, хорошо, — примирительно начала она. — Допустим, эта деталь мне уже известна. Давайте посмотрим. Восьмое сентября тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года. Значит, сейчас вам двадцать восемь лет. Все правильно?

И снова тишина.

— Итак, вы родились в Саутгемптоне и были первой из двух дочерей у Роберта и Гвен Мартин. Ваша сестра, Эмбер, что значит «Янтарная», родилась через два года, а именно пятнадцатого июля шестьдесят шестого года. Вы были рады тогда? Или вам больше хотелось иметь братика?

Молчание.

На этот раз Лей не стала даже поднимать глаза. Она чувствовала на себе тяжелый взгляд «собеседницы».

— Очевидно, ваши родители любили разные цвета и оттенки, — продолжала Роз. — Интересно, а как бы они назвали Эмбер, если бы родился мальчик? — Она нервно хихикнула. — Рыжик? Огонек? Наверное, все же хорошо, что у них появилась еще одна девочка. — Роз слушала саму себя с отвращением. «Господи, кой черт меня дернул согласиться на это?!» Ее мочевой пузырь настойчиво давал о себе знать.

Неожиданно жирный палец протянулся к магнитофону и выключил кнопку записи. Роз в ужасе, как завороженная, наблюдала за движением Оливии.

— Не стоит так бояться, — раздался глубокий и удивительно приятный голос. — Мисс Хендерсон подшучивала над вами. Им всем хорошо известно, что я совершенно безобидна. Если бы это было не так, меня бы давно перевели в Бродмур.

В воздухе зазвучал какой-то непонятный гул. Что это? Смех? Роз недоумевала.

— Само собой, это правда, — вздохнула Мартин, продолжая держать палец над кнопками магнитофона. — Понимаете, обычно я веду себя так же, как все другие нормальные люди. Ну, а если у меня назревает протест в отношении чего-либо, я выражаю его. — Палец передвинулся к кнопке «запись» и аккуратно нажал на нее. — Если бы вместо Эмбер появился мальчик, его бы назвали Джереми в честь отца моей матери. И цвет волос здесь не при чем. Если вдаваться в подробности, то настоящее имя Эмбер было Элисон. А я называла ее Эмбер только потому, что в возрасте двух лет еще не умела произносить то ли звук «л», то ли «с». Но ее это вполне устраивало. У нее были чудесные волосы цвета меда, и когда она выросла, то откликалась только на «Эмбер», полностью игнорируя свое настоящее имя. Она была очень симпатичная.

Роз выждала несколько секунд, и, когда ею овладела уверенность, что сейчас голос ее прозвучит естественно, тихо произнесла:

— Простите меня.

— Ничего страшного. Я уже привыкла. Поначалу меня все боятся.

— Это вас расстраивает?

В глазах напротив вроде бы на секунду блеснуло что-то, напоминающее любопытство, чуть передернувшее жирные складки кожи.

— А вас саму бы такое отношение расстроило?

— Разумеется.

— Что ж тогда спрашивать?.. У вас есть сигареты?

— Конечно. — Роз вынула из кейса нераспечатанную пачку и подтолкнула ее через стол к собеседнице вместе с коробком спичек. — Угощайтесь. Сама я не курю.

— Если бы остались здесь, то обязательно закурили бы. У нас тут все курят. — Она немного повозилась с пачкой, достала сигарету и, прикурив ее, довольно выдохнула. — А вам сколько лет?

— Тридцать шесть.

— Вы замужем?

— Разведена.

— У вас есть дети?

Роз отрицательно покачала головой.

— Из меня вышла бы никудышная мать.

— Поэтому вы и развелись?

— Возможно. Меня больше интересовала собственная карьера. Но мы разошлись достаточно мирно, и каждый двинулся своей дорогой.

«Какая глупость! — рассуждала Роз. — Зачем мне распространяться о своей боли перед Оливией?» Однако сложность заключалась в том, что если часто говорить одну и ту же ложь, та становится правдой, а боль теперь приходила к Роз изредка. Она возвращалась по утрам, в первые мгновения после того, как Лей просыпалась. Тогда ей начинало казаться, что она снова находится в своем доме, а рядом лежит любимый, которого можно обнимать, целовать и ласкать, заливаясь при этом смехом.

Олив выпустила в воздух колечко дыма.

— А я бы любила детей, — задумчиво произнесла она. — Я однажды даже забеременела, но мать уговорила меня избавиться от ребенка. Теперь я жалею об этом. Мне до сих пор интересно, кто бы у меня родился: мальчик или девочка. Мне даже иногда снится мой ребенок. — Она несколько секунд смотрела в потолок, словно следя за струйкой сигаретного дыма. — Бедняжка. Мне тут одна женщина рассказывала, что их смывают в канализацию. Ну, после того, как при помощи вакуума извлекают из тела женщин.

Роз наблюдала за тем, как толстые губы присасываются к крошечному по сравнению с ними фильтру сигареты, и думала о зародышах, которых извлекают из матки женщины.

— Я ничего об этом не знала.

— О канализации?

— Нет. О том, что вам приходилось делать аборт.

— А вам вообще обо мне что-нибудь известно? — безразлично спросила Оливия.

— Очень немногое.

— Кто вам это рассказывал?

— Ваш адвокат.

И снова непонятный гул вырвался из груди женщины.

— А я и не знала, что у меня такой есть.

— Его зовут Питер Крю, — нахмурилась Роз, вынимая из кейса письмо.

— Ах, этот. — презрительно поморщилась Олив. — Да он же настоящий урод. — В ее словах прозвучало нескрываемое отвращение и даже злоба.

— Он утверждает, что является вашим адвокатом.

— Ну и что? Правительство тоже утверждает, что заботится о народе. Лично я ничего не слышала о своем адвокате вот уже четыре года. Я посоветовала ему заткнуться, когда он начал выкладывать мне свою идею о том, чтобы устроить мне пребывание в Бродмуре на неопределенный срок. Педик вонючий! Я ему не понравилась. Думаю, он бы наложил в штаны от радости, если бы добился того, чтобы меня признали невменяемой.

— Вот тут он пишет. — Роз быстро просмотрела письмо и начала читать, даже не задумываясь о содержании. — Да, вот тут. «К сожалению, Олив никак не может понять, что если бы ее признали невменяемой, она бы получила надлежащий уход и лечение в психиатрической больнице. А это, в свою очередь, означало бы, что она смогла бы вернуться в нормальное общество уже, скажем, лет через пятнадцать. И это в самом худшем случае. Мне всегда казалось очевидным…» — Внезапно Роз замолчала, почувствовав, как по ее спине пробежал холодок. «Если у вас возникнут какие-нибудь проблемы, ну, например, если она неожиданно начнет яростно проявлять свое недовольство». — вспомнились почему-то предупреждения тюремщицы. Может быть, она сама выжила из ума? Роз попыталась улыбнуться: — Честно говоря, остальное уже не так интересно.

— «Мне всегда казалось очевидным, что Олив страдает психическим расстройством. Возможно, это параноидальная шизофрения или психопатия». Так у вас написано? — Олив поставила маленький горящий окурок фильтром на стол и вынула из пачки еще одну сигарету. — Не скажу, что меня не соблазнило такое предложение, — призналась она. — Если вообразить, что я смогла бы убедить суд в том, что на тот самый момент была невменяема, то сейчас наверняка была бы уже свободной женщиной. Вы еще не ознакомились с моим психологическим портретом?

Роз отрицательно покачала головой.

— Ну, кроме непреодолимого желания постоянно принимать пищу, что, как правило, считается ненормальным. Один психиатр даже пытался доказать, что это служит признаком тенденции к саморазрушению. Так вот, в остальном меня оценили как «нормальную». — Она встряхнула рукой, потушив спичку, и на лице ее появилось такое выражение, будто все происходящее ее забавляет. — Ну, надо еще договориться о том, что означает термин «нормальная». Я уверена, что у вас гораздо больше всевозможных «пунктиков», чем у меня, но вы все равно попадаете в группу «нормальных» по своему психологическому портрету.

— Мне это неизвестно. Никто никогда меня не обследовал, — заинтересованно произнесла Роз, а про себя добавила: «На самом деле мне просто страшно подумать о том, какой диагноз мне могли бы поставить».

— А вот в таких местах к этому начинаешь привыкать. Мне кажется, что они этим занимаются тоже только ради того, чтобы не отвыкнуть. Им, наверное, гораздо интересней побеседовать с убийцей матери, нежели с какой-нибудь занудливой старой развалиной, страдающей депрессией. У меня сменилось уже пять психиатров, каждый из которых хотел досконально меня исследовать. Все они обожают навешивать ярлыки. Это упрощает систематизацию всех случаев и помогает им тогда, когда они начинают задумываться над тем, что же все-таки следует с нами сделать. Лично я создаю для них немалые проблемы. Я вполне нормальная женщина. Но при этом я опасна. Итак, к какой категории они должны меня отнести? О тюрьме общего режима не может быть и речи. А вдруг я выйду на свободу и снова возьмусь за свое? Общественности это не понравится.

Роз взяла письмо в руки.

— Вы говорите, предложение вашего адвоката все-таки заинтересовало вас. Но почему же вы ничего не предприняли для того, чтобы выбраться отсюда пораньше?

Олив ответила не сразу. Она долго расправляла складки платья на бедрах.

— Мы сами делаем выбор, — наконец заговорила женщина. — Не всегда правильный, но как только мы на нем остановились, нам приходится жить дальше в соответствии с ним. До того как попасть сюда, я многого не понимала в психиатрии. Теперь же я — кладезь мудрости. — Она глубоко затянулась. — Психологи, полицейские, тюремные надзиратели, судьи — все они вылеплены из одного теста. Это люди, наделенные властью, от которых полностью зависит вся моя жизнь. Но представьте себе, что дело было бы пересмотрено, меня бы признали невменяемой, и эти люди пришли бы к следующему выводу: она никогда не поправится. Заприте за ней дверь и выкиньте ключ. Вот поэтому двадцать пять лет среди нормальных людей показались мне куда привлекательней целой жизни в обществе психов.

— А что вы думаете по этому поводу сейчас?

— Со временем начинаешь понимать очень многое, верно? Я во многом уже стреляный воробей. Сюда к нам иногда помещают самых настоящих сумасшедших, и только потом переводят их в другое место. Но они не такие уж и страшные, а многие относятся к своему положению с известной долей юмора. — Олив установила второй окурок рядом с первым. — Скажу вам еще кое-что. Как раз эти люди совершенно не требовательны, в отличие от тех, кого признали нормальными. И они никого не критикуют, а если учитывать мою внешность, то можно понять, почему я сразу это оценила. — Она внимательно посмотрела на Роз сквозь редкие белесые ресницы. — Конечно, это вовсе не означает, что я стала бы обращаться к суду с просьбой признать меня невменяемой, если бы хорошо разбиралась во всех тонкостях. Я ведь до сих пор считаю, что с моей стороны было бы аморально утверждать, будто я не соображала, что делала, когда я полностью отдавала себе отчет в своих поступках.

Роз оставила это признание без комментариев. Что можно сказать женщине, которая расчленила трупы убитых ею матери и сестры, а теперь пытается говорить о морали?

Олив догадалась, о чем сейчас думает Роз, и хрипло рассмеялась.

— Я вас понимаю. Но я считаю, что не сделала ничего неправильного, а лишь преступила границы закона, который придумало общество.

В этой фразе прослушивался какой-то библейский подтекст, и только теперь Роз вспомнила, что сегодня первый день пасхи.

— Вы верите в Бога? — поинтересовалась она.

— Нет. Я язычница. Я верю в силы природы. Поклонение солнцу имеет хоть какой-то смысл в отличие от поклонения невидимому существу.

— А как же Иисус Христос? Он был вполне видимым и даже осязаемым.

— Но он не был Богом. — Олив пожала плечами. — Он был пророком, таким, как, например, Билли Грэм. Вы сами-то можете понять эту ахинею насчет Троицы? То есть, я хочу сказать, Бог должен быть либо один-единственный, либо целое множество. Все это зависит исключительно от вашего воображения. Что касается меня, то я не собираюсь праздновать Воскресение Христово.

Для Роз вера умерла давно, и она вполне могла разделить точку зрения Олив, равно как и ее цинизм.

— Итак, если я вас правильно поняла, вы считаете, что нет абсолютного добра и зла. Существует только индивидуальная совесть и законы.

Олив кивнула.

— И совесть вас не мучает, поскольку вы считаете, что не совершали никакого зла, а лишь поступили правильно.

Олив одобрительно посмотрела на журналистку.

— Все верно.

Роз задумчиво покусывала нижнюю губу.

— А это означает, что вы верили в то, будто ваша мать и сестра заслуживают смерти. — Она нахмурилась. — Тогда я не понимаю другого. Почему вы отказались от адвоката на суде?

— Меня нельзя было защитить.

— Но можно найти мотивы провокации, ментальной жестокости, заброшенности. Ваши мать и сестра должны были сделать что-то такое, что частично оправдывало бы ваш поступок в отношении их.

Олив достала из пачки следующую сигарету, но отвечать не стала.

— Итак?..

И снова этот долгий испытующий взгляд. На этот раз Лей выдержала его.

— Итак? — не отступала она.

Неожиданно Олив принялась стучать в окошко тыльной стороной ладони.

— Я уже готова, мисс Хендерсон, — позвала она тюремщицу.

— Но у нас есть еще сорок минут, — удивилась Роз.

— Я наговорилась.

— Простите. Наверное, я вас чем-то расстроила. — Роз выдержала паузу. — Но это было неумышленно.

Олив ничего не отвечала, а только равнодушно смотрела на журналистку, пока в комнату не вошла надзирательница. Затем Олив ухватилась за край стола и, при помощи тюремщицы, подтолкнувшей ее сзади, поднялась на ноги. Сигарета, которую она так и не успела зажечь, прилипла к нижней губе и болталась, как кусок распушенной ваты.

— Увидимся на следующей неделе, — проговорила Олив и прошлепала к двери неуклюжей походкой. Затем они неторопливо двинулись по коридору: впереди Мартин, а за ней мисс Хендерсон, волочившая металлический стул.

Роз сидела неподвижно еще несколько минут, наблюдая за ними в окошко. Почему Олив уклонилась от ответа, когда речь зашла об оправдании? Роз почему-то почувствовала себя обманутой. Ей хотелось услышать ответ именно на этот вопрос, и вот вам!.. И сейчас она осознала, что ее природное любопытство словно стало оживать после долгого летаргического сна. Но зачем это все? Тут не было никакого смысла, ведь она и Олив — совершенно разные женщины, хотя Роз должна была признаться себе и в том, что стала испытывать к Олив некоторую симпатию.

Роз захлопнула кейс и даже не заметила, что со стола пропал ее карандаш.

* * *

Айрис оставила на автоответчике послание: «Позвони мне и расскажи обо всей этой истории, — прохрипела она. — Эта женщина на самом деле такая отвратительная? Жирная и сумасшедшая, как утверждает ее адвокат? Тогда это действительно ужасно! С нетерпением ожидаю душещипательных подробностей. Если не позвонишь сама, я приеду к тебе и докажу, что я настоящая зануда.»

Роз налила себе джина с тоником, размышляя о том, была ли бесчувственность, свойственная Айрис, наследственной или приобретенной. Затем она набрала ее номер.

— Я звоню тебе только потому, что выбираю меньшее из двух зол. Если бы мне пришлось выслушивать весь твой вздор прямо здесь, меня стошнило бы на мой роскошный ковер.

В это время кошка Роз, Миссис Антробус, считавшаяся в доме командиршей, скользила между ног хозяйки, громко мурлыча и подняв хвост трубой. Роз весело подмигнула ей. У них с Миссис Антробус давно сложились своеобразные отношения, в которых кошка главенствовала, а Роз знала свое место и не высовывалась. И не имело никакого смысла заставлять Миссис Антробус делать то, чего той не хотелось.

— Бог ты мой! Неужели она тебе понравилась?

— Ты просто несносная женщина! — Роз сделала небольшой глоток. — Мне кажется, слово «понравилась» здесь как-то неуместно.

— Она действительно очень толстая?

— Даже чересчур. И это скорее грустно, а не смешно.

— Она с тобой беседовала?

— Да. У нее прекрасное произношение, и по разговору становится понятно, что это интеллигентный человек. Я ожидала увидеть совсем другое. Кстати, она абсолютно нормальная.

— Если не ошибаюсь, адвокат говорил, что она психопатка.

— Все верно. Я собираюсь завтра с ним встретиться и узнать, кто его надоумил утверждать подобное. Если верить Олив, у нее сменилось пять психиатров, и все считали, что она вполне нормальный человек.

— Но, может быть, она сказала неправду?

— Вряд ли. Я потом проверила эти сведения у начальника тюрьмы. — Роз нагнулась, подхватила Миссис Антробус и прижала ее к груди. Кошка, громко мурлыча, лизнула хозяйку в нос. Но это была корыстная ласка. Кошка проголодалась. — И все же, на твоем месте я не слишком бы радовалась. Возможно, Олив откажется от следующей встречи со мной.

— Почему? И, кстати, что у тебя там за ужасный шум? — потребовала разъяснений Айрис.

— Это Миссис Антробус.

— О Господи! Все та же шелудивая кошка. — Наконец-то Айрис немного отвлеклась. — А такое впечатление, будто у тебя полным ходом идет ремонт квартиры. И что ты с ней делаешь?

— Я ее просто люблю. Кстати, именно она делает эту квартиру более-менее сносной, так, что мне хочется сюда возвращаться.

— Ты просто сумасшедшая, — подытожила Айрис. Ее ненависть к кошкам можно было сравнить только с ненавистью к авторам. — Если честно, то я вообще не понимаю, зачем тебе понадобилось снимать такую квартиру. Возьми деньги, доставшиеся от развода, и устрой себе приличное жилье. Так почему Олив может отказаться от следующей встречи?

— Она непредсказуема. Неожиданно рассердилась на меня непонятно за что и сама потребовала прекратить свидание.

В трубке было слышно, как Айрис в испуге втянула в себя воздух.

— Роз, только не испорть ничего! Надеюсь, все еще поправимо.

— Не знаю, — усмехнулась журналистка. — Придется подождать и посмотреть, что будет дальше. Ну, а теперь мне пора. Пока-а!

Она повесила трубку как раз в тот момент, когда Айрис собиралась проворчать еще что-то, и отправилась на кухню кормить Миссис Антробус. Когда телефон зазвонил снова, она взяла стакан с джином, переместилась в спальню и принялась печатать.

* * *

Олив взяла в руки карандаш, украденный у Роз, и аккуратно поставила его рядом с маленькой глиняной фигуркой женщины, устроившейся в самом дальнем углу ее тумбочки. Толстые губы женщины непроизвольно шевелились: они будто попеременно то жевали что-то, то сосали, пока она внимательно изучала фигурку. Это была кукла грубой работы, выполненная из куска серой глины, необожженная и без глазури, напоминающая древний символ плодородия. Однако женщину в ней не угадать было просто невозможно. Олив выбрала красный маркер из кувшинчика и аккуратно выкрасила пластинку у лица, которая должна была изображать волосы. Затем она взяла в руку зеленый маркер и покрасила им туловище куклы, имитируя шелковое платье спортивного покроя, которое в тот день было на Роз.

Для стороннего наблюдателя действия Олив могли бы показаться ребячеством. Она осторожно принялась убаюкивать статуэтку, как настоящую куклу, что-то нежно напевая ей, а затем устроила ее рядом с карандашом, который (хотя человеческое обоняние было для этого слишком слабым) все же до сих пор сохранял запах Розалинды Лей.

ГЛАВА 2

Контора Питера Крю находилась в самом центре Саутгемптона, на улице, где в основном располагались офисы агентов по продаже недвижимости. «Дух времени», — пронеслось в голове Роз, когда она, проходя мимо многочисленных мелких компаний, обратила внимание на то, что все они были почти пусты. Их, как и всех остальных, одолела депрессия, накрыв собой, как черной неподвижной тучей.

Питер Крю оказался долговязым мужчиной неопределенного возраста с блеклыми глазами и разделенной пробором пополам накладкой из светлых волос на макушке. Его собственные желтоватые волосы свисали из-под накладки, напоминая давно не мытый тюль. Время от времени Питер приподнимал край накладки и засовывал под него палец, чтобы почесать череп. Результатом частого повторения этого не очень приятного с виду действия явилось то, что накладка стала немного приподниматься в том месте, куда просовывался палец, то есть прямо над носом. Теперь она даже походила на мокрую курицу, как отметила Роз, устроившуюся прямо на голове адвоката. Журналистка сразу же поняла, что разделяет презрение Олив к этому человеку.

Он улыбнулся, когда она попросила разрешения записывать их беседу на магнитофон. Это была заученная улыбка, формальное расположение губ, полностью лишенное искренности.

— Как вам будет угодно.

Он сложил руки на столе и продолжал.

— Итак, мисс Лей, вы уже беседовали с моей клиенткой. Кстати, как она себя чувствует?

— Она очень удивилась, когда узнала, что у нее до сих пор имеется свой адвокат.

— Я вас не понимаю.

— Если верить словам Олив, она ничего не слышала от вас вот уже в течение четырех лет. Вы ведь до сих пор представляете ее интересы?

На лице Питера отобразилось нечто наподобие комического волнения, которое, как и его улыбка, оказалось неубедительным.

— Боже мой! Неужели так быстро летит время? Не может этого быть. Разве я не отправлял ей письмо буквально в прошлом году?

— Вы меня об этом спрашиваете, мистер Крю?

Питер засеменил к шкафу, стоящему в углу кабинета и начал быстро перебирать папки с делами.

— Ага, вот она. Олив Мартин. Господи, а ведь вы правы. Четыре года! Ну надо же! Между прочим, со своей стороны она даже не пыталась связаться со мной, — резко заметил он, доставая папку и небрежно бросая ее на стол. — Юриспруденция — штука дорогая, мисс Лей, поэтому мы не пишем письма ради собственного удовольствия.

Роз чуть приподняла бровь.

— Так кто же оплачивает ваши услуги? Я полагала, что Мартин пользуется бесплатной юридической помощью.

Питер снова поправил свою желтую нахлобучку.

— Со мной расплачивался ее отец, хотя сейчас, честно говоря, я не знаю, кто этим будет заниматься. Он, видите ли, умер.

— Я не знала.

— Год назад. С ним случился сердечный приступ. Его тело обнаружили только через три дня. Темная история. Мы до сих пор улаживаем дела с его недвижимостью. — Он зажег сигарету, но тут же отложил ее на край переполненной окурками пепельницы. Роз принялась машинально чертить какие-то закорючки в своем блокноте.

— А Олив знает о смерти отца? Казалось, Питер удивился такому вопросу:

— Конечно, знает.

— Кто сообщил ей об этом? Очевидно, не вы.

Он взглянул на Роз с подозрением, как праздный гуляка, который внезапно натыкается на змею в траве.

— Я звонил в тюрьму и разговаривал с начальником. Мне показалось, что эти новости не так сильно расстроят Олив. Если ей передадут их лично, с глазу на глаз. — Внезапно Питер встревожился. — Так вы говорите, что ей ничего не передали?

— Да нет же, вы меня неправильно поняли. Меня удивило, почему же, если у отца остались деньги, никто не переписывался с Олив? Так кто же стал наследником?

Мистер Крю только покачал головой.

— Я не вправе раскрывать это. Естественно, это не Олив.

— И что же в этом естественного?

— Что? — сердито бросил Питер, как будто ответ был очевиден. — А вы сами, девушка, как считаете? Она убила его жену и младшую дочь, приговорив беднягу, таким образом, доживать последние годы в том самом доме, где все это произошло. Его стало невозможно продать. Вы можете себе представить, какой трагичной стала вся его жизнь после случившегося? Он стал настоящим затворником, никуда не выходил, да и к нему никто уже не заглядывал. Соседи поняли, что с ним случилось что-то неладное, лишь потому, что на ступеньках его дома скопилось несколько молочных бутылок. Я ведь уже говорил вам, что он пролежал мертвым целых три дня. Конечно, он не собирался оставлять деньги Олив.

Роз пожала плечами.

— Тогда почему он оплачивал счета за услуги адвоката? По-моему, это вряд ли можно назвать проявлением стойкости.

Но Питер сделал вид, словно не слышал вопроса.

— В любом случае здесь могли бы начаться всякого рода сложности. Никто бы не позволил Олив выиграть в финансовом отношении от убийства матери и сестры.

Роз задумалась и вынуждена была признать свое поражение в этом вопросе.

— И много денег он оставил?

— Как ни странно, да. Он успел заработать приличную сумму на фондовой бирже. — В глазах адвоката мелькнуло сожаление, и он снова принялся отчаянно скрести свой череп под накладкой. — Может быть, ему просто повезло, а может, он проявил дальновидность, но только успел продать все перед самым Черным Понедельником. Так вот, теперь его имущество оценивается в полмиллиона фунтов.

— Боже мой! — Некоторое время Роз молчала. — Олив знает об этом?

— Разумеется, если хотя бы читает газеты. Об этом много говорили, а так как имя Мартина было связано с убийствами, он попал в бульварные газетенки.

— Это богатство уже перешло к наследнику?

Питер нахмурился.

— Боюсь, что у меня нет права свободно обсуждать данную тему. Меня сдерживают условия завещания.

Роз только пожала плечами и постучала карандашом по зубам.

— Черный Понедельник был в октябре восемьдесят седьмого, а убийства совершены девятого сентября того же года. Довольно странно, вам не кажется?

— Нет. А вам?

— Я подумала, что он был так потрясен случившимся, что действительно спрятался в собственной скорлупе. Поэтому акции, биржи и все такое должно было волновать его в самую последнюю очередь.

— Как раз напротив, — логично возразил мистер Крю. — Это только доказывает, что он все же нашел какое-то дело, чтобы его мозг мог переключиться на что-то другое и хоть немного передохнуть. После убийств он почти ни с кем не общался, стал замкнутым и нелюдимым. Наверное, газетные страницы с финансовыми новостями оставались единственным его развлечением. — Питер взглянул на часы. — Извините, меня поджимает время. Вы хотели узнать еще что-то?

У Роз вертелся один вопрос на кончике языка. Ее так и подмывало спросить: почему же, если Роберт Мартин действительно сорвал куш на бирже, он предпочел провести остаток своих дней в доме, который никому не удастся продать? Разумеется, человек, обладавший половиной миллиона, мог позволить себе переехать на новую квартиру вне зависимости от того, как оценивалась его недвижимость. Что такого было в его доме? Что заставило Мартина пожертвовать собой и остаться в нем? Но Роз явно чувствовала враждебность со стороны Питера и посчитала, что сейчас лучшим проявлением смелости будет простое благоразумие. Питер Крю являлся одним из немногих людей, которые могли предложить ей хоть какую-то подтвержденную информацию. Возможно, они больше никогда не увидятся. Правда, симпатии Питера находились на стороне отца, а не дочери, и это тоже было вполне очевидным.

— Еще два-три вопроса, и на сегодняшнее утро хватит. — Она улыбнулась так же заученно и неискренне, как и сам Питер. — Я все еще продвигаюсь наощупь в этом деле, мистер Крю. Честно говоря, я пока что даже не чувствую, получится ли из всего этого материала достойная книга. — Здорово сказано! А главное то, что она предпочла недоговорить. Ведь она вовсе не собиралась ничего писать. Или это не так?

Питер сложил ладони домиком и нетерпеливо побарабанил пальцами.

— Если помните, мисс Лей, я утверждал то же самое в своем письме к вам.

Она мрачно кивнула и решила немного побаловать эго адвоката.

— Да-да. Но, как я уже вам говорила, я не хочу заполнять страницы только кровавыми подробностями того, что натворила Олив. В одном месте в вашем письме было и указание на нечто, что могло оказаться достойным исследования. Вы посоветовали ей обратиться в суд с просьбой пересмотреть дело в связи с ее ограниченной вменяемостью на момент совершения преступления. Если бы это было доказано, то, по вашим утверждениям, она была бы отправлена в психиатрическую лечебницу на неопределенный срок. И вы даже рассчитали, что там она могла бы пробыть лет десять или пятнадцать, если бы спокойно перенесла лечение и поддалась ему.

— Все правильно, — согласился мистер Крю. — И я полагаю, что рассчитал все верно. Конечно, это нельзя было даже сравнить с двадцатью пятью годами, которые суд рекомендовал для нее.

— Но она отвергла ваше предложение. Почему же?

— Она смертельно испугалась того, что будет заперта вместе с сумасшедшими. Кроме того, она неправильно поняла понятие «неопределенный срок». Ей почему-то казалось, что это равносильно приговору «навсегда». Как мы ни пытались переубедить ее, нам это не удалось.

— В таком случае, почему вы сами не подали жалобу от ее имени? Даже сам факт, что она не понимала, что вы от нее хотите, уже говорит о том, что она не могла действовать самостоятельно и нуждалась в вашей помощи. Вы, должно быть, подумали, что у нее есть основания надеяться на оправдание. Иначе не стали бы предлагать свой план.

Он мрачно улыбнулся.

— Я не понимаю, мисс Лей, почему у вас сложилось такое впечатление, будто мы в чем-то подвели Олив. — Он быстро нацарапал на бумаге фамилию, имя и адрес какого-то человека. — Я советую вам переговорить кое с кем, прежде чем вы начнете снова приходить к ошибочным заключениям. — С этими слова он подтолкнул бумажку к журналистке. — Это тот самый адвокат, которого мы готовили для выступления на суде. Грэм Дидз. Но ей все же удалось перехитрить его, и Грэма так и не вызвали в суд.

— Почему? И как же ей удалось перехитрить вас? — нахмурилась Роз. — Простите, мистер Крю, если я покажусь вам чересчур придирчивой, но, поверьте, вы были неправы, когда посчитали, будто я уже сделала какие-то выводы, причем не в вашу пользу. — «А искренне ли я сейчас говорю?» — подумала она и тут же продолжила. — Я просто запутавшийся сторонний наблюдатель, который хочет докопаться до истины, а потому задает свои вопросы. Если этот Дидз серьезно сомневался по поводу ее, как вы говорили дословно, «нормальной психики», тогда он мог бы настоять на своем присутствии вне зависимости от того, хотела она этого или нет. Говоря проще, если бы она была чокнутая, тогда суд сам был бы вынужден признать это, даже если она сама себя считала абсолютно здоровым и нормальным человеком.

Питер немного смягчился.

— Вы очень эмоциональны, мисс Лей. Никто никогда не сомневался в том, что Олив обладает нормальной психикой. Речь шла только об ограниченной вменяемости. Но я понял, что вы имели в виду. Ведь я умышленно сказал, что она именно перехитрила нас. Дело в том, что за несколько недель до начала суда Олив написала письмо министру внутренних дел с просьбой объяснить ей, имеет ли она право сама признаться в содеянном или же, согласно британскому законодательству, лишена данного права. Она заявляла о том, что на нее оказывается излишнее давление, в результате чего судебный процесс может затянуться. Это, по ее словам, все равно ни к чему бы не привело, а только усилило страдания отца. Начало судебного разбирательства было перенесено на более поздний срок, пока комиссия проверяла ее и выясняла, способна ли она заявить о своей виновности. После этого она была признана вменяемой, и ей разрешили признаться в содеянном.

— О Господи! — Роз нервно пожевала нижнюю губу. — Господи! — повторила она. — И они не ошиблись?

— Нет. — Наконец, Питер вспомнил о сигарете. Она сгорела уже наполовину, с конца ее понемногу осыпался пепел, и адвокат с раздражением затушил окурок. — Она прекрасно понимала, к каким последствиям все это приведет. Ее даже предупредили о том, какого приговора следует ожидать. И тюремное заключение не явилось для нее неожиданностью. Кстати, перед судом она провела под стражей четыре месяца. Честно говоря, даже если бы она согласилась на участие адвоката, исход дела был бы таким же. У нас было слишком мало доказательств ее ограниченной вменяемости. Вряд ли нам удалось бы изменить мнение присяжных.

— И все же, несмотря ни на что, в своем письме вы утверждаете, будто она страдает психопатией. Почему?

Он провел пальцем по папке.

— Я видел фотографии тел Гвен и Эмбер. Они были сделаны перед тем, как трупы увезли из дома. Кухня больше походила на бойню с лужами крови. Пожалуй, ничего страшнее мне видеть не приходилось. Никто и ничто теперь не убедит меня в том, что психически уравновешенный человек мог сотворить нечто подобное с другим человеком, не говоря уже о том, что это были ее мать и сестра. — Он устало потер глаза. — Нет, даже несмотря на то, что говорят психиатры — и вы должны помнить об этом, мисс Лей! — в общем, они до сих пор спорят о том, является ли психопатия заболеванием или нет… Так вот, Олив Мартин была и остается опасной женщиной. И я советую вам быть чрезвычайно осторожной и бдительной все время, когда вы будете иметь с ней дело.

Роз выключила магнитофон и потянулась за кейсом.

— Я полагаю, нет никаких сомнений в том, что преступления совершила именно она?

Он посмотрел на нее так, будто она произнесла какую-то непристойность.

— Конечно, нет, — отрезал мистер Крю. — А что вы, собственно, имели в виду?

— Мне просто пришло в голову простое объяснение несоответствию между признанием Олив психиатрами нормальным человеком и совершенно ненормальными преступлениями. Наверное, она не совершала их, а прикрывала настоящего убийцу. — Она поднялась со стула и, сжав губы, чуть выразила мимикой свое недоумение. — Но это только лишь моя догадка. Я понимаю, что в ней мало смысла, но и в самом этом деле здравого смысла не так уж много. То есть, если предположить, что она действительно является кровавым убийцей, ей было бы наплевать на то, какие страдания должен был испытывать отец во время судебного разбирательства. Спасибо за то, что уделили мне столько своего драгоценного времени, мистер Крю. Провожать меня не надо.

Он поднял руку, задерживая Роз еще на минутку.

— А вы уже читали ее заявление, мисс Лей?

— Не успела. Ваш помощник обещал переслать его мне. Питер вернулся к папке и вынул оттуда несколько скрепленных листков.

— Этот экземпляр вы можете оставить себе, — пояснил он, передавая материалы журналистке. — Я настоятельно рекомендую вам прочитать это, прежде чем вы предпримете следующий шаг. Надеюсь, это подействует на вас так же убедительно, как в свое время подействовало на меня, и вы перестанете сомневаться в вине Олив.

— А вы ее действительно недолюбливаете, верно? — поинтересовалась Роз, принимая бумаги.

Его глаза стали жесткими.

— Я не испытываю к ней никаких чувств. Я просто ставлю под сомнение логическое обоснование обществом того, что ее вообще оставили в живых. Она убивает людей. И не забывайте об этом, мисс Лей. Всего вам хорошего.

* * *

До дома Роз добиралась полтора часа, и все это время в голове у нее вертелась фраза, оброненная Питером: «Она убивает людей». Все остальные мысли казались мелкими и не столь важными. Роз словно вынула эти слова из контекста, крупными буквами написала их в своем мозгу, и теперь с мрачным удовлетворением вертела во всех направлениях.

Уже позже, удобно устроившись в кресле, она осознала то, что ее путешествие домой оказалось сплошным белым пятном. Она не могла припомнить ничего, что происходило на дороге, даже то, как она выезжала из Саутгемптона, города, совершенно ей не знакомого. Да она сама могла убить кого угодно в это время, просто задавить, а потом даже не вспомнить, когда и как все это получилось. Она выглянула из окна гостиной на унылые серые фасады домов на другой стороне улицы, и серьезно задумалась о том, что же означает понятие «ограниченная вменяемость».

Заявление Олив Мартин 09.9.1987 г. 21.30

Присутствовали: детектив-сержант Хоксли, детектив-сержант Виатт, Э. П. Крю (адвокат)

Меня зовут Олив Мартин. Я родилась 8 сентября 1964 года. Проживаю в Долингтоне, графство Саутгемптон, на улице Левен-роуд, дом 22. Работаю делопроизводителем в Министерстве здравоохранения и социального обеспечения в Долингтоне на Хай-стрит. Вчера у меня был день рождения, мне исполнилось двадцать три года. Я всегда жила у себя в доме. Мои взаимоотношения с матерью и сестрой никогда не были близкими. Я хорошо уживаюсь с отцом. Я вешу 117 килограммов, и по этому поводу мать и сестра постоянно меня поддразнивали. Они прозвали меня Жирдяй-Хаттяй, имея в виду актрису Хатти Жак. Когда смеются над моим весом, я становлюсь очень чувствительной.

Празднование моего дня рождения не предполагалось, и это тоже меня сильно расстроило. Моя мать сказала, что я уже не ребенок и должна сама позаботиться об угощениях. Тогда я решила показать ей, что способна сделать кое-что самостоятельно. Договорилась об отгуле на сегодня и решила отправиться в Лондон, чтобы погулять по городу и осмотреть его достопримечательности. Вчера я не позаботилась ни о каких угощениях, потому что понадеялась и на то, что вдруг мать приготовила мне сюрприз на вечер, как она поступила в июле, когда моей сестре исполнился двадцать один год. Но ничего подобного не произошло. Весь вечер мы провели у телевизора. Я ушла спать очень расстроенная. В качестве подарка родители преподнесли мне бледно-розовый джемпер. Все это выглядело натянуто, а джемпер мне совсем не понравился. Сестра подарила мне новые домашние тапочки, которые мне понравились.

Я проснулась и поняла, что волнуюсь оттого, что мне предстоит поездка в Лондон в полном одиночестве. Я попросила свою сестру Эмбер, чтобы она позвонила на работу и сказала, что заболела, и тогда мы могли бы поехать вместе. Она уже около месяца работала в модном бутике «Глитци» в Долингтоне. Узнав об этом, моя мать очень рассердилась и запретила ей звонить. За завтраком мы здорово поссорились, отец отправился на работу как раз в самый разгар ссоры. Ему пятьдесят пять лет. Он работает три дня в неделю бухгалтером в частной компании, занимающейся грузовыми перевозками. В течение многих лет у него был свой собственный гараж грузовых автомобилей, но в 1985 году он продал его, потому что у нас в семье нет сына, которому отец мог бы потом передать свое дело.

Ссора все разгоралась, и после того, как отец ушел, мы еще больше возбудились. Моя мать обвиняла меня в том, что я сбиваю Эмбер с правильного пути. Она снова называла меня жирдяйкой и смеялась надо мной, утверждая, будто я совсем еще соплячка, а потому не могу уехать в Лондон одна. Еще она добавила, что я была для нее настоящим разочарованием с того самого дня, как родилась. Он ее криков у меня разболелась голова. И еще я все-таки не могла прийти в себя оттого, что на мой день рождения она ничего для меня не сделала, и я очень завидовала Эмбер, потому что в ее день рождения мать устроила настоящую вечеринку.

Я подошла к ящику и вынула скалку. Я ударила ее по голове, чтобы мать замолчала, а когда она закричала еще сильней, я ударила во второй раз. Тогда я, наверное, заставила ее замолчать, но теперь кричать начала Эмбер, ругая меня за то, что я наделала. Мне пришлось ударить и ее тоже. Меня всегда раздражал лишний шум.

Потом я приготовила себе чай и стала ждать. Я подумала, что просто вырубила их на какое-то время. Они обе все это время лежали на полу. Через час я подумала, что, может быть, они умерли. Они были очень бледные и не шевелились. Я знаю, что если подержать зеркало около рта человека, и через некоторое время оно не затуманится, значит, он умер. Для этой цели я достала зеркальце из своей сумочки. Я очень долго держала его около рта матери и сестры, но оно так и не затуманилось. Ничего не происходило.

Тогда я испугалась и стала думать, как мне спрятать трупы. Поначалу я решила перетащить их на чердак, но они оказались очень тяжелыми, и я не смогла бы поднять их по лестнице. Потом я подумала, что лучшим местом стало бы море, до него от нашего дома всего две мили. Но я не умею водить машину, и, к тому же, отец уехал на ней на работу. После этого мне пришло в голову, что если бы только я смогла сделать трупы поменьше, то их можно было бы переложить в чемоданы и унести. Мне много раз приходилось разрубать цыплят на порции. Я подумала, что будет легко то же самое проделать с матерью и Эмбер. Для этого я использовала топор, который мы хранили в гараже, и большой разделочный кухонный нож, который я достала из ящика.

Но все оказалось не так просто, и совсем не похоже на то, как ты разделываешь цыплят. К двум часам я изрядно утомилась, а мне удалось только отрезать головы, ноги и три руки. В кухне было много крови, и мои руки все время соскальзывали. Я знала, что скоро с работы должен был прийти отец, и к этому времени мне было не успеть. Кроме того, я ведь должна была отнести все куски к морю. Тогда до меня дошло, что лучше всего будет позвонить в полицию и признаться в том, что я сделала. Как только я решилась на это, то сразу же почувствовала себя гораздо лучше.

Ни разу я не подумала о том, что мне лучше всего убежать из дома и сделать вид, будто я ничего не знаю, а это сотворил кто-то другой. Я не знаю, но почему-то я все время думала только о том, где мне спрятать тела. Больше я ни о чем не думала. Мне совсем не понравилось разрезать их на кусочки. Для этого мне сначала пришлось их раздевать, чтобы видеть, где расположены суставы. Я даже не заметила, что потом перепутала их части. Я снова положила куски на их места только для порядка, но вокруг было так много крови, что я уже не могла понять, где чье тело. Скорее всего, я приставила голову матери к туловищу Эмбер по ошибке. Мне же пришлось все делать самой.

Я жалею о том, что сделала. Я потеряла контроль над собой и вела себя глупо. Подтверждаю, что все, написанное мной, правда.

Подписано: Олив Мартин

* * *

Заявление представляло собой фотокопию и занимало три стандартных листа. На обратной стороне последнего был отпечатан отрывок из отчета патологоанатома, довольно короткий, скорее всего, его заключительная часть. Никаких имен и пояснений рядом с ним не имелось, и было непонятно, кто и когда его составлял.

Раны на головах обеих жертв были получены от удара (или ударов) тупым твердым предметом. Удары были нанесены до момента наступления смерти и не стали ее причиной. В настоящее время нет заключения судебной экспертизы, которая доказала бы, что орудием преступника являлась именно скалка, но нет и доказательств того, что это был другой предмет. В обоих случаях смерть наступила в результате повреждения сонной артерии, что происходило во время отделения голов от туловища. Обследование топора выявило значительное количество ржавчины на лезвии под пятнами крови. Вполне вероятно, что топор был тупым, когда его использовали для расчленения тел. Значительные повреждения тканей вокруг разрезов на шее и туловище Эмбер Мартин указывают на то, что сначала был использован топор (3 или 4 удара), прежде чем преступник перешел к кухонному разделочному ножу с тем, чтобы перерезать горло. Вряд ли она приходила в сознание. Однако в случае с миссис Гвен Мартин повреждения на руках и предплечьях, нанесенные до момента наступления смерти, свидетельствуют о том, что она находилась в сознании и пыталась обороняться. Две раны в области шеи доказывают, что горло было перерезано только с третьей попытки. Все увечья были нанесены преступником с удивительной жестокостью.

Роз внимательно прочитала все страницы, отложила их на стол рядом с собой и уставилась куда-то в середину комнаты. Внезапно ей почему-то стало зябко. Потянулась к топору Олив Мартин, крошка наша… Господи! Понятно теперь, почему мистер Крю упорно называл ее психопаткой. Три или четыре раза она ударила Эмбер тупым топором, а та все еще оставалась в живых! В горле стало горько от подступившей желчи, Роз затошнило, она закашлялась. «Надо немедленно прекратить думать обо всем этом», — мысленно приказала она себе.

Но, конечно, у нее ничего не получилось. Приглушенные удары металла по мягкой плоти отчетливо звучали в ее мозгу. Как темно, как мрачно в этой квартире! Роз резко протянула руку и зажгла настольную лампу. Но ее бледный свет не смог рассеять живые картины, которые рисовало ее воображение, жуткие видения сумасшедшей женщины, обезумевшей от вида крови. И еще эти трупы.

Насколько далеко она зашла в своем обещании написать книгу? Подписывала ли она какие-нибудь договоры? Может быть, получила аванс? Роз не могла этого припомнить, и тогда ее охватила самая настоящая паника. Она жила в каком-то сумеречном мире, где так мало вещей имели значение, что один день сменялся другим, и происходило это, по большей части, незаметно. Роз вскочила с кресла и нервно зашагала по комнате, ругая Айрис за то, что та все-таки заставила ее взяться за это дело, потом саму себя за собственное безумие, и, наконец, мистера Крю за то, что он не прислал ей заявление Олив сразу же, как только она попросила его об этом в своем письме.

Она схватила трубку и быстро набрала номер Айрис.

— Послушай, я еще не подписывала никакие договора по поводу книги об Олив Мартин? Почему меня это интересует? Да потому, что я не смогу ее написать, вот почему. Эта женщина меня напугала так, что мне страшно идти к ней на свидание во второй раз.

— А мне почему-то показалось, что она тебе понравилась, — спокойно заявила Айрис. Было слышно, что она что-то жует.

Роз даже не обратила внимание на это замечание.

— Я получила ее заявление и отчет патологоанатома. Или, по крайней мере, его заключение. Мне надо было начать с того, что прочитать эти материалы. Я не собираюсь дальше работать над этой темой. Я не буду прославлять Олив, описывая кошмары, которые она совершила. Боже мой, Айрис, ведь и мать, и сестра были еще живы, когда она отрезала у них головы! Ее несчастная мать пыталась увернуться от топора. Меня начинает тошнить, как только я задумываюсь над этим.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Ничего не пиши.

Роз подозрительно прищурилась.

— А я-то думала, что ты, по крайней мере, начнешь шуметь.

— А зачем? В своем бизнесе я сумела выяснить одно: нельзя заставить человека писать. Вернее, тут требуется пояснение. Заставить, конечно, можно, если проявить настойчивость и умение манипулировать людьми, но результат всякий раз оказывается ниже всякой критики. — Роз услышала, как Айрис наливает себе что-то выпить. — Как бы там ни было, Дженни Атертон сегодня утром прислала мне десять первых глав своей будущей книги. В общем, у нее получается неплохо. Речь идет об опасности низкой самооценки, присущей многим. В частности, там говорится и о том, что ожирение может заставить человека потерять уверенность в себе и стать настоящим калекой. Дженни откопала золотую мину. У нее уже есть несколько бывших теле- и кинозвезд, которых, после того как они растолстели, уже не приглашают сниматься. Конечно, все это достаточно безвкусно, как и все произведения Дженни, но продаваться такая книга, безусловно, будет. Думаю, что тебе придется теперь переслать ей все то, что ты успела собрать об Олив. Пример Мартин будет прекрасным завершением в этой книге. Как ты считаешь? Особенно в том случае, если нам удастся раздобыть ее фотографию в тюремной камере.

— Ничего не выйдет.

— Ты имеешь в виду фотографию? А жаль.

— Я имею в виду то, что я хоть что-то перешлю Дженни Атертон. Честно говоря, Айрис, — Роз начала беситься, — у меня для тебя даже слов не находится. Создается впечатление, что ты работаешь на какую-то бульварную газету. Ты почему-то думаешь, что имеешь право эксплуатировать любого человека, пока он приносит тебе деньги. Так вот, Дженни Атертон — это последняя личность, которую мне хотелось бы увидеть рядом с Олив Мартин.

— Я тебя не понимаю. — Теперь Айрис принялась что-то увлеченно жевать. — То есть, если ты сама не хочешь писать о ней и даже не собираешься ее больше навещать, потому что тебе от ее присутствия становится плохо, зачем придираться к другим? Почему ты не хочешь дать Дженни шанс попробовать свои силы?

— Тут дело в принципе.

— Извини, старуха, но сейчас ты мне больше напоминаешь собаку на сене. Послушай, у меня сейчас нет времени просто так болтать с тобой по телефону. У нас люди. Только, по крайней мере, скажи мне, что тема Олив теперь свободна. Дженни может начать и с нуля. Кстати, ты ведь и не так уж много информации успела собрать о ней, верно?

— Я уже передумала, — заворчала Роз. — Я сама все сделаю. Пока. — И она швырнула трубку на рычаг.

На другом конце провода счастливая Айрис лукаво подмигнула своему мужу.

— А ты еще обвинял меня в том, что я о них не пекусь, — замурлыкала она. — Ну, кто бы еще о ней так позаботился?

— Наверное, хороший ремень и порка, — ядовито заметил Джерри Филдинг.

* * *

Роз еще раз перечитала заявление Олив. Мои взаимоотношения с матерью и сестрой никогда не были близкими. Она достала магнитофон и перемотала пленку до нужного места, после чего включила кнопку воспроизведения.

— …настоящее имя Эмбер было Элисон. А я называла ее Эмбер только потому, что в возрасте двух лет еще не могла произносить то ли звук «л», то ли «с». Но ее это вполне устраивало. У нее были чудесные волосы цвета меда, и когда она выросла, то откликалась только на «Эмбер», полностью игнорируя свое настоящее имя…

Само по себе это признание, конечно, ничего не значило. Никто не утверждал, будто психопаты не способны притворяться и врать. Скорее, наоборот, если задуматься. Но в голосе Олив звучала теплота, когда она говорила о сестре, та нежность, которую у любого другого человека Роз приняла бы за любовь. И почему Олив ничего не сказала ей о ссоре и драке с матерью? Странно, очень странно. Ведь это в какой-то степени могло оправдать ее действия в тот страшный день.

* * *

Тюремный священник, не подозревавший, что за ним крадется Олив, вздрогнул в тот момент, когда тяжелая рука опустилась ему на плечо. Уже не в первый раз она подходила к нему сзади, и теперь он опять удивился тому, как же ей это удавалось. Обычно ее шаркающая походка доставляла ему немало страданий, и священник крепко стискивал зубы, едва заслышав, что приближается Олив Мартин. Теперь он быстро собрался с духом и даже дружелюбно улыбнулся.

— Ах, это ты, Олив, как приятно снова видеть тебя. Что привело тебя в часовню?

В бесцветных глазах мелькнуло любопытство.

— Я вас напугала?

— Да, я ведь даже вздрогнул. Не слышал, как ты подошла.

— Наверное, это потому, что вы не прислушивались. Если вы хотите что-то услышать, надо обязательно прислушаться. Наверняка вас не раз учили этому в теологическом колледже. Ведь Господь большей частью разговаривает с нами шепотом.

Священнику часто казалось, что все было бы проще, если бы он просто презирал Олив. Но это было не так. Он боялся и недолюбливал ее, но презирать не мог.

— Чем я могу помочь тебе?

— Вы говорили, что утром вам привезли несколько дневников. Мне бы хотелось иметь такой.

— Ты в этом уверена, Олив? Они точно такие же, как и те, что привозили раньше. В них содержатся религиозные тексты на каждый день в году. В прошлый раз, когда я дал тебе точно такой же, ты порвала его.

Олив неопределенно пожала плечами.

— Но мне действительно нужен дневник. Может быть, тогда я стала бы более сносно относиться к проповедям.

— Они в ризнице.

— Я знаю.

Но она приходила в часовню не за дневником. Об этом священник догадался сразу. Но что она могла украсть здесь, пока он стоял к ней спиной? И что вообще можно отсюда унести, кроме Библии и молитвенников?

Пропала свеча, как впоследствии доложил священник начальнику тюрьмы. Олив Мартин забрала шестидюймовую свечу с алтаря. Она, конечно, упорно отрицала это, и хотя ее камеру тщательно обыскали и перевернули там все вверх дном, свеча так и не была найдена.

ГЛАВА 3

Грэм Дидз оказался молодым, усталым от работы чернокожим. Заметив удивление Роз, когда она вошла к нему в кабинет, Грэм в раздражении нахмурился.

— Я не знал, что чернокожие адвокаты стали большой редкостью, мисс Лей.

— Почему вы мне это говорите? — не без любопытства заметила Роз, присаживаясь на предложенный ей стул.

— Вы выглядите изумленной.

— Совершенно верно, но цвет вашей кожи тут ни при чем. Вы гораздо моложе, чем я предполагала.

— Мне уже тридцать три года, — отозвался Дидз. — А это не так уж и мало.

— Нет, но когда вас готовили к защите Олив Мартин, вам было двадцать шесть или двадцать семь. А это очень мало для того, чтобы участвовать в деле об убийстве.

— Это верно, — согласился адвокат. — Но я исполнял обязанности помощника, а королевский адвокат был, разумеется, гораздо старше меня.

— Но основную подготовку проводили вы?

Он снова кивнул.

— Если это можно так назвать. Вообще, все дело оказалось достаточно необычным.

Роз вынула из сумки диктофон.

— Вы не будете возражать, если я запишу нашу беседу?

— Если вы только намереваетесь задавать вопросы касательно Олив Мартин.

— Разумеется.

— Тогда не имеет смысла возражать. Дело в том, что я практически ничего не смогу сообщить вам по существу. Я видел эту женщину только один раз в тот самый день, когда ей был вынесен приговор, и мне ни разу не довелось поговорить с ней.

— Но, если я правильно понимаю, вы готовили защиту, намереваясь добиться признания Олив невменяемой. Разве для этого вам не приходилось встречаться с ней?

— Нет, она отказалась от встречи. Мне пришлось проделать всю работу, исходя из тех материалов, которые пересылал мне ее адвокат. — Он печально улыбнулся. — Надо сказать, что их было не слишком много. Я думаю, если мы все же выступили бы на суде, нас бы попросту осмеяли. Поэтому я даже почувствовал некоторое облегчение, когда услышал, что судья принял ее признание вины и счел его допустимым.

— А какие аргументы стали бы приводить вы в пользу своей версии, если бы вас все-таки попросили выступить?

— Мы планировали сразу два разных подхода. — Дидз на секунду задумался, но потом продолжил: — Первое, то, что временно ее психика была расстроена. Насколько я помню, незадолго до происшествия у нее был день рождения, но семья его проигнорировала, и вместо праздничной вечеринки ее стали дразнить за то, что она толстая. — Он приподнял бровь, некоторое время смотрел на Роз испытующе, и, наконец, кивнул: — В дополнение к этому, как мне кажется, она сама делала заявление, в котором указывала, что не выносит шума. Мы даже нашли такого врача, который был готов свидетельствовать, что шум у некоторых людей может вызывать серьезные отклонения в поведении и даже бурные расстройства психики. Поэтому они начинают действовать совершенно неадекватно только для того, чтобы остановить этот шум. Правда, у нас не было никаких медицинских документов и доказательств, что Олив принадлежала именно к такому типу людей. — Он постучал указательными пальцами один о другой. — И, во-вторых, мы хотели работать от противного, то есть, обращая внимание на весь ужас случившегося, постараться убедить суд в очевидном — в признании Олив психопаткой. Конечно, в отношении моментального изменения нормальной психики мы бы точно ничего не выиграли, но вот психопатия. — он сделал движение рукой, будто что-то перепиливал, — здесь можно было на что-то рассчитывать. Мы разыскали профессора психологии, который тоже согласился выступить на суде после того, как увидел фотографии трупов.

— Но он лично разговаривал с Олив?

Адвокат лишь отрицательно покачал головой.

— У нас не оставалось времени, да она и не хотела никого видеть. Она решила для себя, что ей необходимо признаться в преступлении. Полагаю, мистер Крю уже говорил вам о том, что она самостоятельно написала письмо министру внутренних дел, спрашивая его о том, имеет ли она право признаться в совершении преступления? — Роз кивнула, и Дидз продолжал: — После этого мы уже ничего не могли сделать. Это было весьма необычное дело, — повторил он, размышляя о чем-то своем. — Ведь, как правило, подзащитные ищут любые оправдания.

— Мистер Крю убежден в том, что она психопатка.

— Я, наверное, соглашусь с ним.

— Только из-за того, что она сделала с матерью и Эмбер? Больше никаких доказательств нет?

— Нет. А разве этого не достаточно?

— Тогда как вы можете объяснить, что пять независимых психиатров посчитали ее вполне нормальной? — Роз взглянула на адвоката. — В тюрьме ее несколько раз обследовали, если я все правильно поняла.

— Кто вам это сказал? Олив? — Дидз скептически посмотрел на Роз.

— Да, но после этого я беседовала с начальником тюрьмы, и он подтвердил ее слова.

Дидз пожал плечами.

— Я не стал бы на это полагаться. Вам следует самой почитать их заключения. Все зависит от того, кто именно их писал, и какова была цель их обследований.

— И все же, вы не находите это странным?

— В каком смысле?

— Если бы она была психопаткой, то какое-то время продолжала бы вести себя неадекватно.

— Совсем не обязательно. Тюрьма могла оказаться как раз такой контролируемой обстановкой, которая вполне ее устраивала. А может быть, ее психопатия была направлена конкретно только на членов семьи. Что-то вызвало у нее приступ в тот день, она избавилась от домочадцев, и приступы прекратились. — Он снова пожал плечами. — Кто знает? Психиатрию никак не назовешь точной наукой. — Некоторое время он молчал, потом заговорил снова: — По своему опыту могу сказать, что нормальные люди, приспособленные к окружающему миру, не забивают своих матерей и сестер до смерти. Вам известно, что когда она взялась за топор, чтобы расчленить тела, мать и сестра все еще были живы? — Адвокат мрачно улыбнулся. — И она знала об этом. Не думайте, что это не так.

Роз нахмурилась.

— Есть еще и другое объяснение, — медленно произнесла она. — Только вся беда в том, что даже если оно не противоречит фактам, все равно остается слишком абсурдным, чтобы в него можно было поверить.

Он выждал несколько секунд, а потом спросил сам:

— Какое же?

— Олив не совершала этих преступлений. — Заметив удивленное выражение на лице адвоката, она быстро продолжила свою мысль: — Я не хочу сказать, что полностью согласна с ним, а просто обращаю внимание на то, что подобное объяснение вполне подходит к ситуации и не противоречит фактам.

— Вашим фактам, — аккуратно уточнил адвокат. — Похоже, у вас просыпается избирательная способность, когда дело доходит до того, во что надо верить.

— Возможно. — Роз вспомнила, как менялось ее настроение вчерашним вечером.

Он внимательно взглянул на журналистку.

— Уж слишком многое ей известно об убийствах. Трудно себе представить, чтобы человек, не имеющий к ним отношения, был бы так хорошо осведомлен и знал все подробности случившегося.

— Вы так считаете?

— Конечно. А вы — нет?

— Она ничего не говорит о том, что мать пыталась увернуться от топора и отвести в сторону разделочный нож. Ведь, наверное, это было самое страшное и запоминающееся во всем произошедшем. Почему же она даже не упоминает об этом эпизоде в своем заявлении?

— Возможно, ей было стыдно. Или она смутилась. Вы не представляете себе, сколько информации настоящие убийцы просто вычеркивают из своей памяти. Иногда проходят годы, прежде чем они могут смириться с чувством вины и рассказать все именно так, как оно происходило в действительности. В любом случае, я не считаю, что драка с матерью так уж сильно испугала Олив, как вы это представляете. Гвен Мартин была миниатюрной женщиной, самое большее — пяти футов росту. Внешностью и физической силой Олив пошла в отца, поэтому приструнить мать для нее не составило бы большого труда. — Он все еще видел сомнение в глазах Роз. — Позвольте мне задать вопрос лично вам. Зачем понадобилось Олив признаваться в двух убийствах, которые она не совершала?

— Потому что так иногда поступают и другие люди.

— Но только не в тех случаях, когда на суде присутствуют их адвокаты. Я согласен, что такие случаи бывают, вот почему сейчас введены новые правила дачи показаний и выступления свидетелей. Однако Олив совсем не похожа на человека, которого вынудили признаться в чужих грехах. Тем более, что на протяжении всего разбирательства с ней находился официальный представитель власти, который не позволил бы никому оказывать на нее давление. Поэтому я могу лишь повторить свой вопрос: зачем ей это понадобилось?

— Наверное, чтобы защитить кого-то другого. — Сейчас Роз подумала про себя: «Как хорошо, что мы находимся не в суде. Этот парень прекрасно ведет перекрестный допрос!»

— Кого же?

— Я не знаю. — Роз была вынуждена лишь печально покачать головой.

— Там больше никого не могло быть, если не считать ее отца, но он находился на работе. Полиция проверяла и перепроверяла его несколько раз, но у него железное алиби.

— Был еще и любовник Олив.

Адвокат молча уставился на журналистку.

— Она призналась мне в том, что ей однажды приходилось делать аборт. Тогда будет логично предположить, что у Олив имелся любовник.

Эта идея показалась Дидзу забавной.

— Бедняжка Олив! — Он рассмеялся. — Я думаю, что аборт был неплохим предлогом, который помогал ей чувствовать себя полноценным человеком. Особенно, — тут он снова рассмеялся, — если учесть, что все ей почему-то верят. На вашем месте я был бы не столь доверчивым.

Роз холодно улыбнулась.

— Может быть, как раз это вы чересчур легковерны, если примитивно, как мужчина, считаете, будто Олив не смогла бы найти себе любовника.

Дидз внимательно вгляделся в Роз, удивляясь тому, что могло заставить эту женщину так серьезно взяться за дело Олив.

— Пожалуй, вы правы, мисс Лей, с моей стороны это было достаточно резко. Прошу прощения. — Он обезоруживающе поднял обе руки, затем резко опустил их. — Дело в том, что я-то впервые слышу об аборте. Давайте договоримся, что меня просто потрясла ваша новость, как маловероятная. И, наверное, немного все-таки удобная для самой Олив. Разве я не прав? Ведь такой факт очень трудно проверить, практически невозможно, если только сама Олив не даст на то свое разрешение. Если бы дилетантам разрешалось залезать в медицинские карты других людей, могли бы раскрыться весьма деликатные секреты многих особ.

Роз пожалела о своем ядовитом замечании. Дидз ей был куда более симпатичен, чем Крю. И этот адвокат не заслуживал такого жесткого к нему отношения.

— Олив упомянула об аборте, вот я и предположила, что мог быть любовник, — попыталась оправдаться журналистка. — Но, конечно, ее могли и изнасиловать. Дело в том, что ребенка можно зачать и в ненависти, и в любви.

Дидз пожал плечами.

— Постарайтесь сделать все, чтобы вас не использовали, мисс Лей. Олив Мартин удалось управлять судом в тот день, когда она там появилась. У меня тогда сложилось впечатление — кстати, оно не проходит до сих пор — что это мы плясали под ее дудку, а вовсе не она под нашу.

* * *

Долингтон расположен к востоку от Саутгемптона и является его пригородом. Когда-то это была обособленная деревня, но урбанизация двадцатого века поглотила ее. Правда, городок остался существовать сам по себе, отгородившись от Саутгемптона широкими гудронированными магистралями. Но даже если помнить об этом, можно легко проехать мимо этого местечка. Только старый рваный плакат, рекламирующий сеть газетных киосков города Долингтон, напомнил Роз о том, что она проехала один маленький городок, и теперь приближается к следующему. Она съехала на обочину возле поворота налево и еще раз сверилась с картой. Сейчас она находилась, судя по схеме, на Хай-стрит, а дорога, ведущая влево, — тут Роз прищурилась, чтобы прочитать название на дорожном знаке, — была Эйнсли-стрит. Роз провела пальцем по карте.

— Эйнсли-стрит, — пробормотала она себе под нос. — А где же то, что нам надо? Ага, вот тут! Левен-роуд. Значит, первый поворот направо, а потом второй налево. — Осторожно взглянув в зеркальце заднего вида, она выехала на шоссе, сливаясь с потоком транспорта, и вскоре свернула к нужному ей переулку.

«А ведь история Олив, — рассуждала Роз, — становится все более загадочной и непонятной с каждым днем». Она припарковала машину возле дома двадцать два и принялась изучать его из окна. Мистер Крю говорил, что этот дом нельзя было продать. Вот она и представила себе некий полуразвалившийся замок из готического романа, который пребывал в заброшенности в течение целого года, со дня смерти Роберта Мартина. Дом, проклятый и обреченный хранить в себе призраков после того ужаса, который произошел когда-то на его кухне. В действительности все оказалось по-другому. Перед ней стоял симпатичный одноквартирный особнячок, имеющий общую стену с соседями, недавно выкрашенный и ухоженный. Под окнами, в наружных ящиках для растений приветливо кивали розовыми, белыми и красными цветками кустики герани. «Интересно, кто купил этот дом? — рассуждала про себя Роз. — Тот, у кого хватило на это смелости? Или наоборот, наглости? Кто согласился жить по соседству с привидениями семейной трагедии?» Она еще раз проверила адрес, который выискала утром в старых заметках в подвале архива одной местной газеты. Ошибки быть не могло, поскольку у нее имелся еще и черно-белый снимок «Дома ужасов», как его обозвал один корреспондент. Дом на фотографии был точно такой же, отсутствовали только ящики с геранью.

Роз вышла из машины и перешла улицу. На ее звонок никто упорно не отвечал. Тогда она перешла к соседской двери и попробовала счастья здесь. Вскоре ей открыла молодая женщина с сонным годовалым ребенком на руках.

— Слушаю вас.

— Здравствуйте, — уверенно начала Роз. — Мне очень неловко беспокоить вас. — Она указала рукой вправо. — Мне, в общем-то, хотелось бы поговорить с вашими соседями, но там, кажется, сейчас никого нет. Вы не могли бы помочь мне? Вам известно, когда они вернутся?

Женщина выставила вперед ногу, чтобы переместить вес младенца на бедро, и принялась сверлить Роз пронзительным взглядом.

— Там нечего смотреть, видите ли. Вы понапрасну теряете свое время.

— Простите?

— Они внутри сломали все перегородки и заново отремонтировали весь дом. Теперь у них там все по-другому, и довольно мило. И нечего там смотреть. Нет там ни кровавых пятен, ни призраков по ночам, ничего нет. — Она прижала головку ребенка к плечу — непроизвольный, собственнический жест, который должен был означать нежную материнскую любовь и уж никак не сочетался с явной враждебностью в ее голосе.

— А знаете, что я думаю? Вам лучше всего обратиться к психиатру. Именно такие, как вы, должны лечиться. — И она приготовилась захлопнуть дверь.

Роз подняла руки вверх, словно сдаваясь, и примирительно улыбнулась.

— Я приехала сюда вовсе не для того, чтобы таращиться на этот дом, — пояснила она. — Меня зовут Розалинда Лей, и я работаю в сотрудничестве с адвокатом покойного мистера Мартина.

Женщина бросила в сторону журналистки подозрительный взгляд.

— Неужели? А как его зовут?

— Питер Крю.

— Ну, это вы могли вычитать в газетах.

— У меня есть письмо от него. Хотите, я вам его покажу? К тому же, оно объяснит, кто я такая.

— Давайте.

— Оно в машине. Я сейчас. — Она быстро вынула из багажника свой кейс, но когда вернулась к дому, то обнаружила, что дверь уже закрыта. Роз несколько раз позвонила и прождала на пороге десять минут, но было очевидно, что молодая женщина на имеет никакого желания открывать ей. Со второго этажа послышался детский плач. Потом Роз услышала, как пытается успокоить свое чадо мать, поднимающаяся к малышу по лестнице. Ругая себя на чем свет стоит, Лей вернулась в машину и, сев за руль, принялась обдумывать свой следующий шаг.

Газетные вырезки ничего не дали. Ей нужны были имена и фамилии: друзей, соседей, даже школьных учителей, которые могли бы раскрыть кое-какие подробности. Но местная газета, впрочем, как и любая центральная, просто сделала из происшествия сенсацию, не раскрывая читателю никаких подробностей из жизни Олив, а также не объясняя, почему молодая женщина так поступила. В заметках присутствовали и «цитаты» — фразы, якобы произнесенные безликими и безымянными соседями, но при этом очень мудрыми и рассудительными. Но они были настолько стандартными, что Роз не зря подумала, будто все это — только работа воображения самих журналистов.

«Нет, я ничуть не удивлена произошедшим, — рассказала одна соседка. — Шокирована, да, но не удивлена. Она была очень странной девочкой, замкнутой, недружелюбной, всегда держалась обособленно. Совсем не похожа на свою сестру. Та — симпатичная, общительная. Мы все очень любили Эмбер».

«Родители всегда считали ее трудным ребенком, — заявил другой сосед. — Она ни с кем не заводила дружбу. Наверное, стеснялась своих размеров. Но, кроме того, у нее был такой взгляд, которого вы не встретите у нормальных людей».

Кроме самой сенсации, писать было не о чем. Не было никакого полицейского расследования — Олив сама позвонила и призналась в содеянном в присутствии своего адвоката, после чего ей было предъявлено обвинение. Но поскольку она сама взяла на себя вину, суд был коротким, нельзя было зацепиться ни за каких друзей или просто знакомых. Да и сам приговор уместился в одну строчку: двадцать пять лет за жестокие убийства. Все происшествие, казалось, окутала какая-то журналистская апатия, словно все они договорились между собой. Из пяти основных вопросов журналистского кредо: где? когда? что? кто? и почему? — Первые четыре были раскрыты сразу же. Все знали, что случилось, кто это сделал, где и когда. Но никому не было известно, почему. Да никто особенно и не пытался это узнать, и в этом тоже заключалась очередная загадка. Неужели одно только поддразнивание могло настолько взбесить молодую женщину, чтобы она искромсала на кусочки своих родных?

Вздохнув, Роз включила магнитолу и поставила кассету с записями Паваротти. «Плохой выбор», — пронеслось у нее в голове. В салоне зазвучала песня «Никто не спит», неся с собой воспоминания о том лете, которое она с удовольствием бы позабыла. Странно, как только одна мелодия может вызвать в памяти столько всего. Правда, дорога к разводу была проложена скорее через телевизор, а Паваротти возникал только в начале и конце каждой ссоры. Роз могла перечислить все основные моменты каждого футбольного матча первенства за мировой кубок. Тем летом у них была самая настоящая война с небольшими перерывами. Как было бы здорово, если бы все закончилось именно тогда. Но нет же, она предпочла продолжать их отношения и дальше, пока все не закончилось ужасно.

В доме под номером 24, справа от бывшего владения Роберта Мартина, у окна отодвинулась тюль. Это не могло ускользнуть от зоркого глаза журналистки. Может быть, стоит подождать, и ей повезет? А вдруг тюль вот так же отодвигалась и в тот памятный день, когда Олив взяла в руки топор? Между домами имелось небольшое пространство, которое занимали гаражи, но все равно жители коттеджа номер 24 могли что-то слышать. Потянулась к топору Олив Мартин, крошка наша, — и в крови лежит мамаша… Эти надоедливые слова снова завертелись у нее в голове, как часто случалось в последние дни.

Роз смотрела на дом Мартина, но уголком глаза продолжала наблюдать за окном, в котором шевелилась тюль. Она снова задвигалась, видимо, прижимаемая чьей-то рукой, и внезапно Роз почувствовала раздражение к неизвестной особе, которая так бесстыдно сейчас шпионила за ней. Видимо, этому человеку больше было нечего делать, как столько времени смотреть за журналисткой. Интересно, что за любопытная старая вешалка обитала в этом доме. Наверное, это выжившая из ума старая дева, которая только и живет тем, что подсматривает за жизнью других. Или тоскующая домохозяйка, которой нужно найти повод для сплетен? Но тут что-то словно щелкнуло в голове Роз, переключилось, как переводятся стрелки на железнодорожном полотне. Ну конечно же, именно такая любопытная личность ей и была нужна! Почему только она не сообразила сразу? Да, надо побеспокоиться о собственном состоянии рассудка. Роз так долго пребывала в состоянии апатии, что, кроме футбольных матчей, не реагировала уже больше ни на что.

* * *

Дверь открыл невысокий сморщенный хрупкий старичок с прозрачной кожей и сутулой фигурой.

— Проходите, проходите, — гостеприимно предложил он, подталкивая Роз вглубь коридора. — Я слышал ваш разговор с миссис Блэр. Она не станет с вами беседовать. Но я могу вас успокоить: вы ничего не потеряли. Она совсем не знала ту семью, и даже не разу не поговорила со стариной Бобом, насколько мне известно. Что я могу о ней сказать? Наглая женщина. Впрочем, это типично сейчас почти для всей молодежи. Все они хотят получать побольше, ничего при этом не делая.

Он продолжал что-то бормотать, ведя Роз в гостиную.

— Ей не нравится жизнь в бассейне для золотых рыбок, но только она забывает о том, что этот дом они приобрели за бесценок. Тед и Дороти Кларк быстро продали свой дом, потому что не смогли здесь больше оставаться. Что я могу еще добавить? Неблагодарная девочка. А представьте себе, каково все это нам, тем, кто прожил здесь всю свою жизнь. Нам никто никаких выгодных сделок не предлагает. Приходится мириться с тем, что имеем. Разве я не прав? Да вы присаживайтесь, пожалуйста. Присаживайтесь.

— Благодарю вас.

— Вы говорили, что работаете вместе с мистером Крю. Так они уже нашли ребенка?

Взгляд его чистый голубых глаз сразу сбил Роз с толку.

— Я работаю с ним в другой области, — судорожно придумывала ответы на неожиданные вопросы журналистка. — Поэтому не могу сейчас точно сказать, на какой стадии у него находится именно это дело. Я провожу расследование в связи с делом Олив. А вы знали, что мистер Крю до сих пор представляет ее интересы?

— А что тут можно представлять? — Его глаза уставились куда-то в пустоту. — Бедняжка Эмбер. Они не должны были заставлять ее отказываться. Я всегда говорил, что у них начнутся неприятности.

Роз не шевелилась и разглядывала старый ковер.

— Никто меня, конечно, не слушал, — сердито пробурчал старик. — Ты даешь им дельный совет, а они тебе говорят, чтобы ты не лез не в свои дела. Что я могу добавить? Я-то знал, к чему это все приведет. — И он обиженно замолчал.

— Вы говорили о ребенке, — наконец, осмелилась Роз.

Он удивленно посмотрел на гостью.

— Но если бы они его нашли, вы бы знали об этом. «Значит, это мальчик», — сообразила Роз.

— Ну, да, разумеется.

— Боб, конечно, старался, но тут существуют свои правила. Им пришлось только подписать бумаги. Можно подумать, что все будет по-другому, когда речь пошла о деньгах, но такие, как мы, с правительством тягаться не могут. Что я еще могу добавить? Все они воры.

Роз попыталась что-то собрать по кусочкам из этой бессвязной речи. Уж не говорил ли сейчас старик о завещании мистера Мартина? Значит, наследником является ребенок? Предположительно, сын Эмбер. Притворившись, что ей нужен носовой платок, Роз открыла свой кейс и незаметно включила магнитофон. Теперь с ее стороны этот разговор будет неискренним.

— Вы хотите сказать, — решила журналистка идти напролом, — что деньги получит правительство?

— Разумеется.

Она понимающе кивнула.

— Значит, дело идет не в нашу пользу.

— Так было всегда. Проклятые воры. Они отбирают у вас последний пенни. А для чего? Чтобы прогульщики и бездельники могли спокойно размножаться за наш счет. Мне от этого просто делается дурно. Тут в муниципальном доме живет одна женщина. Так вот, у нее пятеро детей, и все от разных отцов. Что я могу еще добавить? Все они выросли никчемными людьми. Разве такую смену мы ждали в стране? Они даже руками ничего не умеют делать, не говоря о голове. Ну, и какой смысл поощрять такую женщину? Ее, напротив, надо стерилизовать, чтобы подобное не повторялось.

Роз не вмешивалась, боясь, что может невольно зайти в тупик. И, тем более, ей не хотелось спорить со стариком или противоречить ему.

— Я уверена, что вы правы, — тихо поддакнула она.

— Конечно, я прав, и нас ждет полное вымирание. Такова ее доля: умереть с голоду самой и заморить свой выводок. Что я еще могу добавить? В этом мире должны выживать сильнейшие и наиболее приспособленные. Никакой другой вид не будет лелеять своих паршивых овец только для того, чтобы те производили на свет таких же уродцев. От этого становится дурно. А у вас сколько детей?

— Боюсь, что ни одного. — Роз грустно улыбнулась. — Я не замужем.

— Ну вот, видите? — Старик громко прокашлялся. — Что я могу еще добавить? А ведь именно такие, как вы, приличные и достойные люди, как раз и должны заводить детей.

— А сколько детей у вас, мистер…? — Она стала перелистывать свой блокнот, словно пытаясь отыскать в нем его имя.

— Хейз. Мистер Хейз. У меня два сына. Прекрасные мальчики. Сейчас они, конечно, уже взрослые. И всего одна внучка, — печально добавил он. — Это неправильно. Я часто твержу им об их долге перед обществом, но, мне кажется, это все равно, что плевать против ветра — простите за выражение!

Он замолчал, и лицо его приняло сердитое выражение. Было видно, что эта проблема волновала его уже не первый год.

Роз поняла, что ей необходимо перейти к делу самой, иначе одна проблема неизбежно вызовет воспоминания о другой, и это будет продолжаться так же бесконечно, как день сменяет ночь.

— Вы очень чувствительный и восприимчивый человек, мистер Хейз. Но почему вы решили, что если Эмбер откажется от ребенка, это вызовет неприятности?

— Вполне логично предположить, что настанет то время, когда он снова потребуется, это же вполне очевидно. Как только вы что-то выбрасываете, вот тут-то и выясняется, что как раз именно эта вещь вам сейчас позарез нужна. Закон бутерброда. Но, как правило, бывает уже поздно. И эту вещь уже не вернуть. Моя жена очень любила выкидывать всевозможные вещи, например, банки с краской. Или, вот, например, она отделалась от старого ковра, а через два года он вам очень понадобился, чтобы ставить заплаты на другой. То есть, конечно, не вам, а нам. Что я могу еще добавить? Я ценю каждую вещь.

— Итак, вы говорите, что внук вовсе не волновал мистера Мартина до того, как были совершены убийства?

Он схватил кончик носа большим и указательным пальцами.

— Кто его знает? Он ни с кем не делился своими мыслями, этот старина Боб. Ведь это Гвен настояла на том, чтобы мальчика в доме не было. Она не могла его видеть. Впрочем, это понятно, если учитывать возраст Эмбер.

— Сколько же ей тогда было лет? Старик нахмурился.

— Мне почему-то казалось, что мистеру Крю все это хорошо известно.

— Ему — да, но я работаю в другой области, я уже говорила. А спрашиваю вас об этом сейчас просто из чистого любопытства. Ведь у них произошла такая трагедия!

— Это верно. Тринадцать, — печально произнес мистер Хейз. — Ей было всего тринадцать лет. Бедное дитя. Она вообще ничего не знала о жизни. За все должен был ответить какой-то негодяй из школы. — Он мотнул головой в сторону задней части дома. — Она находится там. Общеобразовательная Паркуэй.

— И в эту школу ходили Олив и Эмбер?

— Как бы не так! — Старик заметно повеселел. Гвен бы этого не допустила. Она устроила их в шикарную школу при женском монастыре. Там обучают наукам, но, к сожалению, не жизни.

— Почему же Эмбер не сделала аборт? Или они были строгими католиками? — Перед мысленным взором Роз возникли зародыши, которых смывали в канализацию, как утверждала Олив.

— Никто и не знал, что она беременна. Поначалу все решили, что у нее это возрастное, и она просто сильно поправилась. — Неожиданно он хихикнул. — А когда начались схватки, они подумали, что у нее приступ аппендицита. И сразу отправили девочку в больницу. И вот вам! Она родила чудесного парнишку. Но они свято хранили эту тайну. Никто ни о чем не подозревал, даже монахини.

— Но вы-то знали, — напомнила Роз.

— Моя жена догадалась обо всем сама, — уважительно произнес старик. — Было очевидно, что в семье случилось что-то совсем неприличное и ужасное. И это был, конечно, не аппендицит. В ту ночь с Гвен случилась самая настоящая истерика, вот моя Дженни и восстановила всю картину событий. Но мы, конечно, помалкивали. Не стоило усложнять жизнь такой чудесной девочке. Да и не ее это вина.

Роз быстро подсчитывала в уме цифры. Итак, Эмбер была на два года младше Олив. Значит, если бы она была жива, сейчас бы ей уже исполнилось двадцать шесть.

— Ее сыну уже тринадцать лет, — сказала она, — и он должен унаследовать полмиллиона. Странно, почему мистер Крю не может его отыскать. Должны сохраниться записи об усыновлении.

— Да, я слышал, что они уже нашли следы. — Старик прищелкнул вставными челюстями. — Но, может быть, это только слухи. Брауны и Австралия.

Роз оставила загадочное объяснение без комментариев. У нее будет время поразмыслить над этой фразой, а сейчас не стоило лишний раз показывать свою неосведомленность.

— Расскажите мне об Олив, — попросила она мистера Хейза. — Вы были удивлены, когда узнали, что она натворила?

— Я ее почти не знал. — Он шумно втянул в себя воздух. — Но когда знакомых вам людей забивают до смерти, юная леди, тут не удивляться надо. Просто становится больно до слез. От этого можно даже заболеть. Вот это и произошло с моей Дженни. Она не смогла оправиться после случившегося, и через пару лет умерла.

— Простите, я не знала.

Он кивнул, но было ясно, что старая рана уже успела зажить.

— Я видел Олив достаточно часто, но мы никогда не разговаривали. По-моему, она была очень стеснительная.

— Из-за своей толщины?

Он задумчиво сложил губы трубочкой.

— Возможно. Дженни говорила, что ее часто дразнили, хотя сам я знал толстушек, которым это не только не мешало жить, но они становились душой общества. Я думаю, дело было в ее привычке видеть во всем только плохое. Она почти никогда не смеялась. Да у нее вообще отсутствовало чувство юмора. А такие люди редко с кем-либо дружат.

— А Эмбер?

— Ну, она пользовалась огромной популярностью. — Он мысленно вернулся в прошлое. — Она была очень симпатичная.

— И Олив ей завидовала?

— Завидовала? — Мистер Хейз как будто удивился. — Я об этом как-то не задумывался. Что я могу еще добавить? По-моему, они дружили между собой и обожали друг друга.

Роз не могла не удивиться:

— Тогда почему Олив убила ее? И зачем ей понадобилось расчленять тела? Все это очень странно.

Старик подозрительно нахмурился.

— А мне почему-то показалось, что вы представляете ее интересы. Так кому же знать ответы на эти вопросы, если не вам?

— Она мне не говорит.

Мистер Хейз посмотрел в окно.

— Ну и ладно.

«Что значит „ладно”»? — сердито подумала Роз.

— А вы знаете ответы?

— Дженни считала, что это действие гормонов.

— Гормонов? — рассеянно повторила Роз. — Каких гормонов?

— Ну, вы сами знаете, — смутился старик. — Месячных.

— А, это… — разочарованно протянула Роз. Обсуждать такую проблему со стариком было бесполезно. Он принадлежал к поколению, которое слово «менструация» вообще не произносило вслух. — Скажите, а мистер Мартин никогда не говорил о том, почему, по его мнению, все это произошло?

Но старик отрицательно покачал головой.

— Эта тема никогда не всплывала. Что я могу еще добавить? После того дня мы вообще мало его видели. Пару раз он упоминал о своем завещании, потом говорил о ребенке. Больше он ни о чем и думать не мог. — Он снова прочистил горло. — Боб стал настоящим затворником. Никого не принимал у себя в доме, даже Кларков, хотя одно время они с Тедом были как родные братья. Потом за что-то обиделся на Теда и перестал к ним заходить. Ну, и остальные друзья тоже сами собой пропали. Пожалуй, я один под конец у него и остался. Это как раз я понял, что с ним что-то случилось, когда на пороге у него скопились молочные бутылки.

— Но почему он оставался жить в этом доме? Он был достаточно богат и мог вообще наплевать на этот дом и уехать. Я бы так и поступила. Все лучше, чем оставаться вместе с семейными призраками.

— Я сам этого никак не мог понять, — забормотал себе под нос мистер Хейз. — Может быть, ему хотелось все же находиться рядом с друзьями.

— Но вы же сами сказали, что Кларки переехали. Кстати, где они живут сейчас?

Старик печально покачал головой.

— Понятия не имею. Как-то утром они дружно снялись с места и исчезли в неизвестном направлении. А потом, через три дня, приехал грузовик и забрал их мебель. Дом простоял пустой целый год, прежде чем объявились Блэры. А о Кларках я больше ничего не слышал. Они не оставили даже адреса, куда им можно было бы отсылать письма. Ничего. Что я могу еще добавить? Мы все дружили между собой, шестеро соседей, а вот теперь я остался один. Все это, конечно, очень странно.

«Действительно странно», — мысленно согласилась Роз.

— Вы не помните, какое агентство по недвижимости продавало их дом?

— Питерсон. Но у них вы ничего не узнаете. Это настоящие маленькие Гитлеры, — заворчал старик. — Того и гляди взорвутся от сознания собственной важности. Когда я спросил их о Кларках, они велели мне не совать нос в чужие дела. Тогда я объяснил им, что живу в свободном мире, и нет ничего зазорного в том, что я интересуюсь судьбой своих друзей. Ну, что вы! Они начали разглагольствовать на тему, будто им дали инструкции сохранять конфиденциальность и все такое прочее. Что я могу еще добавить? Они все представили так, будто Кларки больше не хотели обо мне слышать. Ха! Скорее, они убегали от Боба или призраков. Я им так и сказал, но они заявили, что если я и впредь буду распространять подобные сплетни, то они будут вынуждены принять соответствующие меры. Знаете, кого я могу обвинить? Федерацию агентов по недвижимости, если такая существует, в чем я сильно сомневаюсь… — И он продолжал вещать дальше, давая выход своему раздражению и унынию, рожденным одиночеством.

Роз стало жаль его.

— Скажите, вы часто встречаетесь со своими сыновьями? — поинтересовалась она, когда мистер Хейз выговорился.

— Время от времени.

— Сколько им сейчас лет?

— Уже за сорок, — ответил он после секундного молчания.

— А что они думают об отношениях Эмбер и Олив?

Он снова ухватил себя за кончик носа и повертел его из стороны в сторону.

— Они их даже не знали. Уехали из дома задолго до того, как девочки подросли.

— А им не приходилось сидеть с малышками и нянчить их или что-нибудь в этом роде?

— Мои ребята? Да ни за что на свете.

Его старые глаза прослезились, и он кивнул в сторону комода, на котором стояли фотографии двух молодых людей в военной форме.

— Прекрасные парни. Солдаты. — Он гордо выпятил грудь. — Послушались моего совета и стали военными. Между прочим, после расформирования полка временно без работы. Мне просто тошно делается от того, что мы получаем после того, как отслужили королеве и стране почти пятьдесят лет, если считать и меня тоже. Я вам еще не говорил, что во время войны находился в пустыне? — Он оглядел комнату пустым взглядом. — У меня где-то была фотография Черчилля вместе с Монти в джипе. Нам всем раздавали такие снимки. Наверное, этот снимок стоит шиллинг или даже два. Где же он? — Старик заволновался. Роз взяла в руки свой кейс.

— Не стоит сейчас его искать, мистер Хейз. Может быть, я взгляну на него в другой раз, когда снова заеду в ваши места?

— Значит, вы вернетесь?

— Да, мне бы хотелось, если вы, конечно, не против. — Она достала из сумочки визитную карточку, одновременно выключая магнитофон. — Вот здесь мое имя и номер телефона. Меня зовут Розалинда Лей. Номер лондонский, но в течение нескольких недель я буду частенько здесь бывать. Так что, если вдруг вам захочется просто поболтать, — она ободряюще улыбнулась и поднялась со стула, — обязательно позвоните мне.

Он смотрел на нее с нескрываемым удивлением.

— Просто поболтать. Боже мой! Такая молодая девушка наверняка найдет лучший способ провести свободное время.

«Это верно, — подумала Роз. — Но мне чертовски не хватает информации».

Ее улыбка была фальшивой, как и у мистера Крю.

— Что ж, тогда мы еще увидимся.

Он неловко поднялся из кресла и протянул свою морщинистую старческую руку.

— Мне было очень приятно познакомиться с вами, мисс Лей. Что я могу еще добавить? Не так уж часто мне на голову сваливаются такие очаровательные молодые дамы.

Он говорил с такой искренностью, что Роз стало неудобно оттого, что сама она ей не обладала. «Почему ну, почему, — размышляла она, — в жизни человека могут наступить такие ужасные времена?»

ГЛАВА 4

Роз нашла женский монастырь с помощью полицейского.

— Монастырь святой Анжелины, — пояснил он. — У светофора поверните налево и потом еще раз налево. Там увидите большое здание из красного кирпича, выстроенное чуть в стороне от дороги. Вы его не пропустите. Пожалуй, это единственный архитектурный памятник этих мест, который достоин внимания.

Монастырь весьма величественно возвышался среди нагромождения серых невзрачных домов, являя собой как бы памятник образованию, чем не может похвастаться ни одна из современных школ, выстроенных по единому проекту. Роз вошла через парадный вход здания, выполненного в викторианском стиле и сразу почувствовала себя как дома. Ей была близка такая школа. Из классов с традиционными партами, досками и книжными шкафами выглядывали внимательные ученицы в отутюженных платьях. В этой тихой обители действительно учили детей, причем те получали достойное образование, поскольку родители могли диктовать свои условия и получить то, что им хочется. Взрослые могли попросту пригрозить администрации тем, что переведут своего ребенка в другое место, и школа перестанет получать за него плату. А условия родителей были и остаются всегда одними: отличная дисциплина и прекрасные результаты по успеваемости.

Наконец, Роз остановилась и заглянула через стекло в одну из комнат, которая, по всей видимости, представляла собой библиотеку. Что ж, теперь становилось понятным, почему Гвен настаивала на том, чтобы ее девочки учились именно здесь. Роз бы, конечно, безрассудно отдала детей в ближайшее среднее общеобразовательное заведение, вроде Паркуэй, представлявшее собой подобие бедлама. В таких школах, как правило, английский язык, история, религия и география преподаются как одна дисциплина, именуемая «Общие знания». Правописание там считается пережитком прошлого, французский язык — факультативным предметом, о латыни никто никогда не слышал, а точные науки сводятся к серии лекций и объяснению парникового эффекта…

— Могу я чем-нибудь помочь вам?

Она обернулась на голос и улыбнулась.

— Надеюсь, что да.

Симпатичная женщина лет шестидесяти остановилась возле двери с табличкой «Секретарь».

— Вы, наверное, хотели бы записать к нам своего ребенка? — поинтересовалась она.

— Хотелось бы. Школа у вас хорошая. Но у меня нет детей, — объяснила она, и женщина изумленно взглянула на нее.

— Понимаю. Но чем же я могу быть полезна?

Роз достала визитную карточку.

— Розалинда Лей, — представилась она. — Можно мне поговорить с директором?

— Прямо сейчас? — удивилась женщина.

— Да, если она, конечно, свободна. Если нет, мы можем договориться о встрече, и я подъеду потом.

Женщина взяла из рук Роз карточку и внимательно изучила ее.

— Позвольте поинтересоваться, о чем вы хотите поговорить? Роз неопределенно пожала плечами.

— Мне хотелось бы узнать общие сведения о школе, а также о том, какие девочки приходят сюда учиться.

— Вы случайно не та самая Розалинда Лей, которая написала книгу «Сквозь зеркало»?

Роз кивнула. «Сквозь зеркало» была ее последней и самой лучшей работой. Книга хорошо продавалась и получила несколько лестных отзывов. Роз удалось провести анализ изменения восприятия женской красоты с годами. Теперь она удивлялась самой себе: как же ей удалось тогда набраться сил, чтобы написать эту вещь? Но она трудилась с любовью и интересом, потому что тема полностью захватила ее.

— Я читала вашу книгу, — улыбнулась женщина. — И могу согласиться только с некоторыми вашими заключениями. Однако она мне понравилась, потому что заставляет хорошенько задуматься. Вы хорошо пишете. Впрочем, я уверена, что вы и сами это знаете.

Роз рассмеялась. Женщина нравилась ей все больше.

— Что ж, по крайней мере, это откровенное признание.

Женщина взглянула на часы.

— Давайте пройдем в мой кабинет. Через полчаса я должна встретиться с родителями одной нашей ученицы, а пока что я с радостью расскажу вам о нашей школе. Пожалуйста, сюда. — Она открыла дверь с табличкой «Секретарь» и попросила Роз пройти в смежный кабинет. — Присаживайтесь, пожалуйста. Хотите кофе?

— Да, если можно.

Роз устроилась на предложенном ей стуле, внимательно наблюдая за хозяйкой кабинета, занимающейся приготовлением кофе.

— Так вы и есть директор школы? — поинтересовалась она.

— Да.

— В мое время директорами были только монахини.

— Значит, вы тоже воспитывались при монастыре? Я так и подумала. Вы пьете кофе с молоком?

— Черный и без сахара, пожалуйста.

Директор поставила дымящуюся чашку на стол перед Роз и села напротив гостьи.

— Дело в том, что я тоже монахиня, — сообщила она. — Сестра Бриджит. Мой орден решил отказаться носить монашеские одеяния несколько лет назад. Мы решили, что наша форма создает искусственный барьер между нами и остальным обществом. — Она усмехнулась. — Не знаю, как это отражается на религии, но простые люди пытаются избегать нас, если им предоставляется такая возможность. При этом они считают свое поведение единственно правильным. Все это вызывает горькое разочарование, а разговор с такими людьми, как правило, становится неестественным.

Роз скрестила ноги и устроилась на стуле поудобнее. И хотя она не сознавала этого, но глаза сейчас выдавали ее: они светились теплом и добрым юмором. Еще год назад так было всегда, но горькая жизнь заметно уменьшила эту способность ее глаз.

— Все дело в чувстве вины, — высказала Роз свое предположение. — А кроме того, нужно следить за своим языком, чтобы не спровоцировать поучение, которое мы заслуживаем. — Она отпила глоток кофе. — А почему вы подумали, что я тоже училась в школе при монастыре?

— Из-за вашей книги. Вы хорошо в ней прошлись по многим установленным религиям. Мне показалось, что вы, должно быть, или бывшая иудейка или бывшая католичка. Протестантское бремя легче сбросить, если учесть, что оно не столь тягостно.

— Дело в том, что я не была бывшей, когда писала эту книгу, — улыбнувшись, пояснила Роз. — Тогда я была доброй католичкой.

Сестра Бриджит сразу уловила нотку цинизма в голосе собеседницы.

— Но не теперь.

— Нет. Для меня Бог умер. — Она снова чуть заметно улыбнулась, обратив внимание на понимающий взгляд сестры Бриджит. — Да вы, наверное, сами читали об этом. В таком случае, не разделяю вашего вкуса в отношении выбора газет.

— Я должна просвещать, дорогая моя. И поэтому здесь мы читаем все: и бульварные газеты, и центральные. — Она не стала ни опускать глаз, ни показывать своего смущения, за что Роз была ей благодарна. — Да, я читала газеты. Я бы тоже отказалась от Бога. С его стороны это было весьма жестоко.

Роз кивнула.

— Если мне память не изменяет, — заговорила она, имея в виду свою книгу, — я посвятила религии всего одну главу. Но почему вы считаете, что с моими заключениями трудно согласиться?

— Потому что все они сделаны с учетом единого исходного условия. Ну, а так как я не принимаю ваше условие, следовательно, мне не подходят и ваши выводы.

Роз наморщила лоб.

— Какое условие?

— То, что красота — понятие поверхностное.

— Разве вы так не считаете? — удивилась журналистка.

— Нет.

— У меня просто нет слов. И это мне говорит монахиня!

— Это тут совершенно не при чем. В жизни я — кладезь мудрости.

Это утверждение прозвучало словно эхо, идущее от Олив.

— Вы действительно считаете, что красивые люди должны быть красивы во всем? Этого я не могу принять. Ведь тогда получается, что омерзительные, гадкие люди также должны оставаться гадкими во всем.

— Это вы сказали, а не я, моя дорогая. — Казалось, сестру Бриджит заинтересовала беседа. — Я просто поставила под сомнение ваше утверждение о том, что красота — величина поверхностная. — Она охватила чашку с кофе ладонями. — Такая мысль весьма удобна, то есть мы все можем сознавать себя добрыми людьми, но вот только красота в действительности является моральным качеством. Богатство позволяет нам стать законопослушными, щедрыми и добрыми. Самые бедные этого лишены. Даже доброта дается с трудом, если вы не знаете, когда и как заработаете свой следующий пенни. — Она как-то странно улыбнулась. — Бедность только тогда может поднять настроение и вдохновить, когда вы сами ее выбираете.

— С этим я согласна. Но я не вижу связи между красотой и богатством.

— Красота смягчает отрицательные эмоции, которые рождаются с одиночеством и отверженностью. Красивые люди постоянно получают разного рода вознаграждения. Так было всегда, да вы о том же говорите в своей книге. Поэтому у красивых людей меньше причин быть злобными, завистливыми и алчными. Они сами становятся центром подобных эмоций, хотя добровольно их никогда не вызывают. — Она пожала плечами. — Разумеется, всегда найдутся исключения, и о них вы тоже подробно рассказали в книге. Но, судя по своему жизненному опыту, могу сказать, что если человек симпатичен внешне, это качество как бы пронизывает всю его сущность. Можно даже поспорить, что первично: внутренняя красота или внешняя, но они, как правило, сопутствуют друг другу.

— Итак, если вы красивы и богаты, то жемчужные врата легко откроются перед вами? — Роз цинично усмехнулась. — Какая-то радикальная философия с точки зрения христианина. Если я все правильно помню, Иисус как раз проповедовал противоположное. Что-то вроде того, что легче будет верблюду пройти через игольное ушко, нежели богачу попасть в царство Божье.

Сестра Бриджит добродушно рассмеялась.

— Очевидно, ваш монастырь был просто великолепен. — Она рассеянно помешала кофе шариковой ручкой. — Да, он действительно говорил так. Но если вы прочитаете эти слова в контексте, они поддержат мою точку зрения. Если вы помните, богатый молодой человек спросил Иисуса о том, каким образом он мог бы получить вечную жизнь. Иисус ответил ему: придерживайся заповедей. Юноша сказал: я с детства их придерживаюсь, но что еще я могу сделать? Если ты хочешь быть совершенным — я подчеркиваю это слово, именно совершенным, — продай все то, что имеешь, и раздай бедным, и только потом следуй за мной. Молодой человек ушел от него опечаленный, поскольку имел много владений и не мог заставить себя продать их. Вот тогда Иисус и сделал то замечание относительно верблюда и игольного ушка. Как видите, он говорил насчет совершенства, а не просто о добродетели. — Она укусила кончик ручки. — Чтобы сказать несколько слов в защиту того молодого человека, могу только добавить следующее. Я всегда полагала, что, продавая свои владения, он должен был также продать и свои дома, и свое дело вместе с жильцами и работниками. Поэтому моральная дилемма здесь не так проста. Вероятно, Иисус хотел сказать вот что: до сих пор ты являлся хорошим человеком, но, чтобы проверить, насколько ты хорош, ты должен довести себя до крайней нищеты. Совершенство наступит тогда, когда ты, следуя за мной и соблюдая заповеди, будешь настолько беден, что воровство и обман станут для тебя почти единственными неотъемлемыми атрибутами жизни, если, конечно, ты хочешь быть уверен в том, что проснешься на следующее утро. Эта цель недостижима. — Она отпила глоток кофе. — Разумеется, это мнение может быть ошибочно. — И в глазах ее блеснул озорной огонек.

— Ну что ж, я не собираюсь спорить с вами по этому поводу и бесконечно перекидываться репликами, — уверенно заявила Роз. — Скорее всего, мы так ни к чему и не придем. Но все же полагаю, что вы идете по ухабистой и очень неровной дороге, утверждая, будто красота является моральным качеством. А как же ловушки, расставленные тщеславием и надменностью? И как вы объясните тот факт, что только некоторые милые люди, которых я знаю, оказываются одновременно еще и красивыми, если оценивать их внешность объективно?

Сестра Бриджит снова весело рассмеялась.

— Да вы просто перекручиваете мои слова. Я не говорила, что для того, чтобы быть милым, надо обязательно быть еще и красивым. Я просто хотела опровергнуть ваше утверждение, что красивые люди не бывают милыми. Мои наблюдения доказывают противоположное. Не вникая во все детали, хочу добавить, что они могут себе позволить быть таковыми.

— Тогда возвращаемся к моему предыдущему вопросу. Не означает ли это, что уродливые люди зачастую не являются милыми?

— Это вовсе не вытекает из моего замечания. Иначе можно было бы утверждать, что бедные люди должны быть неизменно злыми. Это просто означает, что испытания для них становятся сложнее. — Она склонила голову набок. — Возьмем, к примеру, Олив и Эмбер. В конце концов, вы ведь за этим явились сюда, не так ли? Эмбер была очаровательна. Пожалуй, это был самый симпатичный ребенок, которого мне приходилось видеть, и с таким же мягким характером. Все ее обожали. С другой стороны, Олив никогда не пользовалась популярностью среди сверстников. Да и черты лица у нее были какие-то незапоминающиеся. Ее отличали жадность, склонность к обману, а иногда и жестокость. Я считала, что такого ребенка очень сложно полюбить.

Роз не стала отрицать того, что именно этот предмет интересует ее больше всего. В общем, именно этих девочек Роз и имела в виду с самого начала их беседы.

— Значит, вы сами подверглись испытанию, и не меньше, чем сама Олив. И вы не прошли его? Почему вам так и не удалось полюбить Олив?

— Да, это было сложно до тех пор, пока в школу не пришла Эмбер. Пожалуй, лучшим качеством Олив была как раз ее беззаветная любовь к младшей сестре. Здесь не было места корысти. Отношения их выглядели весьма трогательно. Олив суетилась возле Эмбер, как наседка, и зачастую игнорировала собственные интересы ради сестры. Мне раньше не приходилось наблюдать такой нежной любви между сестрами.

— Тогда почему она убила ее?

— Действительно, почему? Наверное, уже давно пора задать этот вопрос. — Пожилая женщина нервно забарабанила пальцами по столу. — Я навещаю ее, когда имею такую возможность. Но она мне ничего не говорит. Единственное объяснение, которое я могу предложить, следующее. Ее любовь, которая была сродни одержимости, переросла в ненависть, причем такую же отчаянную. А вы встречались с Олив?

Роз кивнула.

— И каково ваше мнение о ней?

— Умная женщина.

— Это так. Она могла бы учиться в университете, если бы тогдашний директор смогла убедить ее мать в преимуществах высшего образования. Я в те годы была простой учительницей. — Она вздохнула. — Но миссис Мартин оказалась женщиной чересчур решительной, и Олив находилась у нее под пятой. Поэтому все мы здесь ничего не смогли сделать, чтобы она поменяла свое мнение. Девочки покинули нашу школу вместе, причем Олив с отличными оценками, а Эмбер с весьма посредственными. — Она снова вздохнула. — Бедняжка Олив. Она устроилась кассиром в супермаркет, а Эмбер, насколько я помню, пробовала себя в парикмахерском деле.

— А как назывался супермаркет?

— «Петит» на Хай-стрит. Но он уже год как не работает. Сейчас у них даже нет лицензии.

— Но когда были совершены убийства, она работала в Министерстве здравоохранения и социального обеспечения, верно?

— Да, и была на хорошем счету. Разумеется, это мать ее туда протолкнула. — Сестра Бриджит задумалась. — Забавная случайность. Примерно за неделю до убийств я случайно столкнулась с Олив. Мне было приятно снова увидеться с ней. Она выглядела… — Монахиня снова задумалась, — счастливой. Да, наверное, именно счастливой.

Наступила тишина. Роз не стала нарушать ее, погруженная в собственные мысли. Слишком много всего было в этой истории, над чем стоило подумать, и что никак не соответствовало здравому смыслу.

— Скажите, какие у них были отношения с матерью?

— Не знаю. Но у меня всегда оставалось впечатление, что она лучше ладила с отцом. Разумеется, полноправной хозяйкой в доме считалась миссис Мартин. И если нужно было принять какое-то решение или сделать выбор, ответственность неизменно ложилась на нее. Она главенствовала везде, но я не помню, чтобы Олив открыто выражала недовольство по этому поводу или говорила что-то нелестное в адрес матери. С миссис Мартин было всегда очень трудно беседовать. Казалось, она успевает продумать каждое слово, словно боялась сболтнуть что-то лишнее. — Сестра Бриджит покачала головой. — Но я так и не выяснила, что же такое она могла скрывать.

В дверь постучали, а затем в проем просунулась женская голова.

— Сестра, вас ожидают мистер и миссис Баркер. Вы готовы принять их?

— Через две минуты, Бетти. — Она улыбнулась Роз. — Простите. Не думаю, что смогла вам во многом помочь. У Олив здесь была одна подруга. Ну, наверное, даже не подруга в том смысле, как мы привыкли это воспринимать, но все же девочка, с которой Олив разговаривала больше, чем со всеми остальными. Она вышла замуж, теперь ее фамилия Райт. Джеральдина Райт. Она живет в деревне Вулинг. Это в десяти милях к северу отсюда. Если она захочет с вами поговорить, то наверняка расскажет много интересного. Их дом называется Оуктриз.

Роз быстро записала эти данные в свой блокнот.

— Почему-то меня не оставляет чувство, будто вы ожидали моего приезда.

— Олив показывала мне ваше письмо, когда я последний раз навещала ее.

Роз поднялась со стула и забрала свой кейс и сумку. Перед уходом она задумчиво посмотрела на монахиню.

— Возможно, единственная книга, которую про все это можно написать, будет весьма жестокой.

— Не думаю.

— Это верно. Я тоже так не думаю. — У двери она замешкалась. — Было приятно познакомиться.

— Приезжайте к нам еще и заходите ко мне, — предложила сестра Бриджит. — Мне будет интересно узнать, как у вас продвигаются дела.

Роз кивнула.

— Полагаю, нет никаких сомнений в том, что это сделала именно она?

— Я не знаю, — медленно произнесла сестра Бриджит. — Я много размышляла над этим вопросом. Все произошедшее настолько ошеломляюще, что его почти невозможно принять. — Казалось, она пришла к какому-то заключению. — Будьте предельно осторожны, моя дорогая. Единственное, что я могу вам сказать с уверенностью, так это то, что Олив врет практически всегда.

* * *

На обратном пути в Лондон Роз заехала в полицейский участок. Имя сержанта, который проводил задержание Олив, она выписала из газетной вырезки.

— Я ищу сержанта-детектива Хоксли, — объяснила она молодому полицейскому, сидевшему в приемной. — Он работал здесь в восемьдесят седьмом году. Скажите, он еще служит у вас?

Молодой человек отрицательно покачал головой.

— Уволился. Уже год как, а может, и все полтора. — Он подался вперед и положил локти на стол, одобрительно рассматривая посетительницу. — Может быть, я сойду вместо него?

Губы Роз непроизвольно скривились.

— Может быть, вы подскажете мне, где его найти сейчас?

— Конечно. Он открыл ресторан на Уэнсеслас-стрит. Живет там же, в квартире над рестораном.

— А как мне подъехать к Уэнсеслас-стрит?

— Видите ли. — Он задумчиво почесал подбородок. — Самое простое для вас — это побыть где-нибудь полчаса, пока не окончится моя смена, а потом я вас лично туда провожу.

Роз рассмеялась.

— А как на это отреагирует твоя подружка?

— Главное — молчать, а то у нее язычок — хуже пилы. — Он подмигнул. — Ну, я ей ничего рассказывать не буду, если ты тоже согласна молчать.

— Прости, солнышко, я прикована навек к супругу, который ненавидит полицейских только чуточку меньше, чем тех, кто пытается клеить его жену. — Роз давно поняла, что ложь всегда срабатывает легко и просто.

Он усмехнулся.

— Когда выедете со станции, поверните налево, и через милю доберетесь до Уэнсеслас-стрит. Там, на углу, стоит пустой магазин, а соседнее здание — ресторан сержанта. Он называется «Браконьер». — Он постучал ручкой по столу. — Вы собираетесь там поесть?

— Нет, — махнула головой Роз. — У меня другие дела. Я не хочу здесь задерживаться.

Он одобрительно кивнул.

— Мудрая женщина. Из сержанта повар никакой. Ему надо было оставаться в полиции.

* * *

Чтобы выехать на дорогу в Лондон, ей все равно пришлось миновать ресторан. Роз неохотно припарковала машину на пустой стоянке и вышла из автомобиля. Она чувствовала себя разбитой, да и вообще не планировала беседу с сержантом на сегодня. Кроме всего прочего, легкомысленное предложение молоденького дежурного вызвало у нее депрессию, потому что она осталась к нему абсолютно безразлична.

* * *

«Браконьер» оказался довольно милым зданием из красного кирпича, стоящим в стороне от дороги и с просторным паркингом. С двух сторон внушительной дубовой двери располагались витиеватые фонари в свинцовых переплетах. Весь фасад был увит побегами глицинии, усыпанными бутонами цветов. Как и монастырь св. Анжелы, дом абсолютно не гармонировал с окружающей обстановкой. Магазины по обе стороны ресторана, очевидно, пустовавшие, заключали в своих запыленных окнах рекламные плакаты и дополняли друг друга послевоенным прагматизмом. Это отнюдь не способствовало увеличению привлекательности и без того поблекшего здания, находящегося между ними. Мало того: бестолковый муниципалитет умудрился разрешить предыдущему владельцу дополнить изящный фронтон ресторана безобразной двухэтажной пристройкой. Она мрачно нависала над черепичной крышей «Браконьера» грязным бетоном с каменной крошкой. Это безобразие подразумевалось скрыть побегами глицинии, но растение, лишенное света и тепла, не торопилось укрыть своими побегами безвкусную надстройку.

Роз толкнула дверь и зашла внутрь ресторана. В зале было темно и пусто. «Пустые столы в пустой комнате», — печально подумала она. Совсем, как у нее в жизни. Она хотела крикнуть, чтобы привлечь к себе внимание, но передумала. Внезапно обстановка показалась ей умиротворенной, а торопиться было некуда. Она на цыпочках прошлась по залу и заняла высокий табурет у стойки бара. В воздухе висел запах готовящейся пищи с привкусом чеснока: он дразнил, манил и напоминал ей о том, что она сегодня еще не ела. Ждать пришлось долго, но Роз не спешила: она тихо сидела за стойкой — незнакомка, нарушившая чужую тишину и уединение. Она уже подумывала о том, а не стоит ли ей также незаметно удалиться, но место оказалось настолько притягательным, что она не заметила, как голова ее склонилась к руке. Депрессия, ее старый товарищ, снова сомкнула на ее груди объятия и обратила мысли журналистки, как это нередко бывало, к смерти. В один прекрасный день она все же сделает это при помощи снотворных таблеток или машины. Машина, всегда в мыслях эта машина. Роз будет в ней одна, ночью, в проливной дождь. Ведь это так просто: повернуть руль и найти покой и забвение. В какой-то мере это будет справедливостью. У Роз разболелась голова, там, где росла и пульсировала ненависть. Господи, во что же она превратилась! Если бы хоть кто-нибудь смог отбросить ее разрушительный гнев и выпустить наружу отравляющий яд. Может быть, Айрис была права? Может быть, ей действительно следовало бы обратиться к психиатру? И тут, внезапно, безо всякого предупреждения, внутри нее потоком разлилось ощущение полного несчастья и беспомощности, готовое вытечь наружу в форме слез.

— Черт! — яростно буркнула она, хлопнув себя по глазам ладонями. Она начала рыться в сумочке в поисках ключей от машины: — Черт! Черт! Тысяча чертей! Где вы, чтоб вас.

Какое-то неясное движение привлекло ее внимание, и Роз резко подняла голову. Смутная мужская фигура склонилась у стойки. Незнакомец протирал стакан и, по всей очевидности, наблюдал за Роз.

Она покраснела и отвернулась.

— И долго вы уже здесь стоите? — потребовала она объяснений.

— Достаточно долго.

Она нашла ключи в середине блокнота, вынула их и снова мельком взглянула на владельца ресторана.

— Что вы имеете в виду?

Он неопределенно пожал плечами.

— Только то, что сказал. Достаточно долго.

— Ну, да. Очевидно, вы еще не открылись, поэтому, пожалуй, я поеду дальше. — И она поднялась с табурета.

— Поступайте, как вам удобно, — безразлично отозвался мужчина. — Лично я собирался сейчас выпить стаканчик вина. Можете ехать дальше или составить мне компанию. Мне все равно, что вы выберете. — Он повернулся к Роз спиной и откупорил бутылку. У журналистки отлила кровь от лица.

— Скажите, вы и есть сержант Хоксли?

Он поднес пробку к носу и, оценивая, понюхал ее.

— Когда-то я действительно им был. Теперь я — просто Хэл. — Он повернулся и разлил вино в два бокала. — А кому это интересно?

Она снова раскрыла сумочку.

— Где-то здесь у меня были визитки.

— Если вы сообщите мне устно все данные, я поверю. — Он подтолкнул один из бокалов к Роз.

— Розалинда Лей, — коротко представилась она, приставляя карточку к телефону на стойке бара.

Роз внимательно вгляделась в мужчину, временно позабыв о своем смятении. Он совсем не был похож на владельца ресторана. И если бы сейчас Роз могла логично рассуждать, она бы, несомненно, быстро удалилась отсюда. Было видно, что мужчина несколько дней не брился, а его темный костюм был помят так, будто он в нем и спал, не раздеваясь. Галстук отсутствовал, половины пуговиц на рубашке не хватало, из-за чего обнажалась волосатая грудь. Огромный фонарь с левой стороны почти закрывал глаз, а обе ноздри были покрыты коркой из запекшейся крови. Он поднял свой бокал и иронично улыбнулся.

— За ваше доброе здоровье, Розалинда. Добро пожаловать в «Браконьер»!

У него оказался певучий голос северянина, чуть смягченный, очевидно, долгой жизнью в южном городе.

— Имеет куда больший смысл выпить за ваше доброе здоровье, — тут же нашлась Роз. — Вы выглядите так, что это пожелание вам бы не помешало.

— Тогда за нас обоих. И пусть мы оба исцелимся от всех недугов, которые нас мучают.

— В вашем случае это никак не меньше, чем паровой каток.

Он осторожно потрогал фонарь под глазом.

— Вы почти угадали, — согласился мужчина. — А как насчет вас? Что именно вас беспокоит?

— Ничего, — беззаботно произнесла Роз. — Со мной все в порядке.

— Ну, да. Я так и думал. — Его темные глаза несколько секунд пристально вглядывались в женщину. — Вы, пожалуй, наполовину живы, а я — наполовину мертв. — Он залпом осушил свой бокал и снова наполнил его. — А что вы хотели от сержанта Хоксли?

Роз оглядела зал.

— Вам не пора открываться?

— А зачем?

Роз недоуменно пожала плечами.

— Для посетителей.

— Для посетителей, — задумчиво повторил Хэл. — Какие красивые слова. — Он едва слышно усмехнулся. — Эти особи сейчас находятся на грани вымирания, или вы ничего об этом не слышали? Последний раз я видел посетителя дня три назад. Это был тщедушный невысокий доходяга с рюкзаком на спине. Он мучительно пытался отыскать место, где можно было бы заказать себе вегетарианский омлет и кофе без кофеина. — Хэл замолчал.

— Это вгоняет в депрессию.

— Вы правы.

Она снова устроилась на табурете.

— В этом нет вашей вины, — сочувственно заметила журналистка. — Виноват спад производства и общий экономический кризис. Все сейчас несут убытки, а то и прогорают. Вот вашим соседям уже не повезло, судя по внешнему виду магазинов. — Она указала рукой в сторону двери.

Хэл поднялся и щелкнул выключателем возле бара. По периметру стен зажегся приглушенный свет, загорелись искорки на бокалах. Роз оглядела владельца ресторана с тревогой. Синяк под глазом оказался, пожалуй, наименьшей его проблемой. Из раны над ухом струилась кровь, оставляя красную дорожку до шеи. Похоже, Хэл даже не подозревал об этом.

— Так как вас зовут, а то я уже забыл? — Его темные глаза несколько секунд смотрели на Роз, а потом опасливо оглядели полутемный зал.

— Розалинда Лей. По-моему, надо вызвать скорую помощь, — беспомощно произнесла она. — У вас идет кровь.

Сейчас ею овладело странное чувство, будто она находилась где-то вне своего тела, вдалеке от этой необычной ситуации. Что это за человек? Ну, здесь нет ни капли ее ответственности, это уж точно. Роз — просто сторонний наблюдатель, которая случайно столкнулась с этим мужчиной.

— Я позову вашу жену, — предложила она.

Он криво усмехнулся.

— А почему бы и нет? Ей всегда нравилось посмеяться. Возможно, она и сейчас бы не отказалась от такого удовольствия. — Он протянул руку к полотенцу и прижал его к голове. — Не волнуйтесь, я не собираюсь умирать у вас на глазах. Ранения в голову всегда со стороны кажутся намного серьезней и страшнее, чем есть на самом деле. Вы очень привлекательны. «Отсюда до самого Инда нет женщины прекрасней Розалинды»…

— Называйте меня просто Роз, и больше ничего не цитируйте, — резко оборвала Хэла журналистка. — Меня это только раздражает.

— Как скажете. — Он пожал плечами.

Она сердито втянула в себя воздух.

— Вы, наверное, подумали, что это весьма оригинально?

— Нежная и чувствительная натура. Понимаю. Так о ком пойдет речь? — Он кивнул в сторону ее руки, обратив внимание на обручальное кольцо. — У вас есть муж? Или был когда-то? Или имеется просто жених?

Она не обратила внимания на его слова.

— Здесь есть еще хоть кто-нибудь? Может быть, помощник на кухне? Вам надо промыть эту рану. — Она наморщила нос. — Да и все здесь не мешало бы почистить. Тут омерзительно пахнет рыбой. — Только теперь она обратила внимание на этот аромат, и он показался ей отвратительным.

— А вы всегда ведете себя так неучтиво? — поинтересовался Хэл. Он сполоснул полотенце под краном, наблюдая за тем, как с него стекает красная струйка крови. — Во всем виноват я сам, — как бы между прочим, вдруг пояснил он. — Я совершил поездку в машине, груженной целой тонной скумбрии. Не слишком приятный опыт. — Он ухватился за край раковины и уставился в нее, опустив голову в изнеможении, напоминая в эту минуту быка, ожидающего, когда матадор произведет завершающий смертельный удар.

— С вами все в порядке? — заволновалась Роз, хмуря лоб. Она не знала, что сейчас стоит предпринять. «Это не моя проблема», — несколько раз повторила она про себя. Но не могла же она просто так сейчас подняться и бросить его одного. А вдруг он потеряет сознание?

— Наверняка здесь поблизости кто-то есть, — настоятельно повторила журналистка. — Тот, кого я могу позвать на помощь. Ваш друг или сосед. Где вы живете? — Но она уже знала ответ. В квартире наверху, как ей сказал молодой полицейский в участке.

— О Господи, женщина, — заворчал Хэл, — успокойтесь вы, Бога ради.

— Но я только хочу помочь.

— И это вы называете помощью? А мне кажется, вы явились сюда затем, чтобы постоянно ворчать на меня. — Неожиданно он встрепенулся и прислушался к каким-то неуловимым звукам.

— Что случилось? — спросила Роз, взволнованная выражением его лица.

— Вы заперли за собой дверь?

— Нет. Конечно, нет. — Роз продолжала удивленно смотреть на хозяина ресторана.

Он затушил свет и осторожно подкрался к входной двери, почти невидимый в создавшейся темноте. Роз услышала, как он запирает двери на засовы.

— Послушайте… — начала журналистка, вставая со своего места.

В ту же секунду он возник рядом с ней, одной рукой обнял ее за плечи и приложил палец к губам.

— Спокойно, женщина.

Роз не шевелилась.

— Но.

— Спокойно!

Окна засветились от включенных фар автомобиля, прорезавших темноту белым огнем. Несколько секунд было слышно, как урчит мотор машины, поставленной на нейтральную передачу, затем скорость поменяли, и автомобиль уехал. Роз попыталась отстраниться от Хэла. Но он лишь крепче прижал ее к себе.

— Рано, — шепнул мужчина.

Они неподвижно стояли между столов. Как две статуи на пиру у призраков. Наконец, Роз сердито освободилась от рук Хэла.

— Это какое-то безумие! — зашипела она. — Я не знаю, что за чертовщина тут происходит, но не собираюсь оставаться здесь всю ночь. Кто там был в этой машине?

— Посетители, — с огорчением в голосе произнес Хэл.

— Да вы просто сумасшедший. Он осторожно взял ее за руку.

— Пойдемте, — снова перешел на шепот мужчина. — Мы поднимемся наверх.

— Ни за что, — возразила Роз, отдергивая ладонь. — Господи, неужели сейчас люди только и думают о том, как бы перепихнуться?

Веселый смех удивил ее. Владелец ресторана хохотал так задорно, что его дыхание обдувало лицо журналистки.

— А кто об этом сказал хоть слово?

— Я.

— Тогда я вас выставлю на улицу.

Роз набрала полную грудь воздуха.

— Тогда зачем вы хотите подняться наверх?

— Там находится мое жилье, а мне сейчас необходимо принять ванну.

— А для чего вам понадобилась я?

Он вздохнул.

— Если помните, Розалинда, это вы пришли сюда, потому что вам нужен был я. Я еще не встречал таких вспыльчивых и обидчивых женщин.

— Обидчивых? — переспросила Роз. — Здорово! От вас воняет черт знает чем. Скорее всего, вы недавно побывали в драке, и вам неплохо досталось. Вы выключаете свет, и я остаюсь в полной темноте. Вы стонете оттого, что у вас нет посетителей, а когда они появляются, вы их гоните прочь. Вы заставляете меня сидеть без движения, а теперь вот пытаетесь утащить меня наверх. — Она остановилась, чтобы перевести дыхание. — По-моему, меня сейчас стошнит, — внезапно закончила она.

— О, нет! Только этого мне и не хватало! — Он снова ухватил ее за руку. — Пойдемте. Я не собираюсь вас насиловать. Говоря по правде, у меня на это сейчас даже нет сил. Что еще не так?

Она покорно поплелась за ним.

— Я не ела целый день.

— Тогда присоединяйтесь ко мне. — Он провел ее через темную кухню, открыл боковую дверь и потянулся к выключателю. — Вон туда, вверх по ступенькам, — пояснил он, — и направо увидите ванную.

Она услышала, как он запирает за собой дверь на два оборота, когда буквально рухнула на сиденье унитаза, уронив голову между колен, и ожидая, когда пройдет приступ тошноты.

В ванной зажегся свет.

— Вот. Выпейте. Это вода. — Хоксли сидел перед Роз на корточках, и глядел на ее бледное лицо. Сейчас ее кожа напоминала гипс. «Холодная красота», — подумал он. — Вы не хотите об этом поговорить?

— О чем?

— О том, что делает вас такой несчастной.

Она отпила глоток воды.

— Я не несчастлива. Я просто голодна.

Он хлопнул себя ладонями по коленям и поднялся.

— Хорошо. Давайте поедим. Что вы думаете об отбивных из филейной части?

Она слабо улыбнулась.

— Это было бы замечательно.

— Ну, слава Богу, хоть с этим все в порядке! У меня холодильник забит этой ерундой. И как вы любите их готовить?

— С кровью. Но только.

— Что еще?

Она поморщилась.

— Мне кажется, меня тошнит от запаха. — Роз прикрыла рот рукой. — Мне очень неудобно говорить вам, но, по-моему, будет лучше, если вы сначала переоденетесь. Отбивные с ароматом скумбрии меня не прельщают.

Хоксли понюхал рукав пиджака.

— Со временем перестаешь обращать внимание на этот запах. — Он отвернул оба крана и вылил в текущую воду половину флакона жидкой пены. — Боюсь, что у меня тут только один туалет. Так что если вас будет тошнить, то вам лучше остаться здесь. — И он принялся раздеваться.

Она поспешно поднялась.

— Я подожду снаружи.

Он скинул пиджак прямо на пол и расстегнул рубашку.

— Только не перепачкайте мне ковры, — крикнул Хоксли вдогонку. — На кухне есть раковина. В случае чего, используйте ее. — Он аккуратно вылез из рубашки, стараясь не задевать лишний раз плечи, не зная того, что Роз продолжает стоять сзади него. Она замерла в ужасе, увидев, что всю его спину покрывают кровавые раны.

— Что с вами?

Он быстро снова облачился в рубашку.

— Ничего. Поскользнулся. Сделайте себе бутерброд. В буфете есть хлеб, а в холодильнике — сыр. — Увидев выражение ее лица, он быстро добавил: — Вы знаете, смотрится все это гораздо хуже, чем есть на самом деле. С синяками и кровоподтеками тоже всегда так.

— Что произошло?

Он выдержал пристальный взгляд Роз.

— Давайте считать, что я свалился с велосипеда.

* * *

С презрительной улыбкой Олив достала свечу из своего тайника. В тюрьме перестали обыскивать заключенных после того, как у одной женщины началось маточное кровотечение прямо перед членом Совета попечителей после тщательного обыска на предмет обнаружения запрещенных лекарств. Членом Совета оказался МУЖЧИНА (Олив всегда считала, что мужчины должны иметь в названии одни заглавные буквы). Ни одна женщина не стала бы терять сознание по таким пустякам. Но МУЖЧИНЫ, конечно, были совсем другими. Менструация всегда тревожила их, особенно в тех случаях, когда при этом кровь пачкала одежду женщин.

Свеча оказалась мягкой, согретая теплом ее тела, и Олив принялась лепить. Женщина обладала хорошей памятью и теперь не сомневалась в том, что сумеет сохранить индивидуальность в крошечной фигурке. На этот раз у нее должен был получиться МУЖЧИНА.

* * *

Роз готовила бутерброды на кухне и поглядывала в сторону ванной. Неожиданно мужество покинуло ее, и теперь она не представляла себе, как будет расспрашивать Хоксли об Олив Мартин. Крю очень волновался, когда она расспрашивала его, а Крю — мужчина культурный. По крайней мере, он не выглядел так, будто ему пришлось встретиться в темном переулке с разъяренным Арнольдом Шварценеггером. Она снова принялась размышлять о том, что же могло случиться с Хоксли. И как он себя поведет, когда узнает, что она намерена рыться в том самом деле, в котором когда-то был замешан и он сам? Не начнет ли возмущаться и раздражаться? Эта мысль ей особенно не понравилась.

В холодильнике обнаружилась бутылка шампанского. Наивно полагая, что еще одна доза спиртного может сделать Хоксли более послушным, Роз поставила бутылку на поднос вместе с бутербродами и парой стаканов.

— Вы, случайно, не берегли это шампанское для какого-нибудь торжественного случая? — весело спросила она (может быть, даже чересчур весело) и поставила поднос на крышку унитаза, поворачиваясь к мужчине.

Он лежал в покрывале из пены, черные волосы были зализаны назад, лицо вымыто и расслаблено, глаза закрыты.

— Боюсь, что вы угадали, — подтвердил он.

— О! Тогда я поставлю его назад, — извиняющимся тоном предложила Роз.

Он приоткрыл один глаз.

— Я берег его на свой день рождения.

— А когда это?

— Сегодня вечером.

Роз невольно рассмеялась.

— Я вам не верю. Какого же числа у вас день рождения?

— Шестнадцатого.

Огоньки в ее глазах весело запрыгали.

— И все же я вам не верю. Сколько лет вам исполнилось?

Она не ожидала, что сейчас он посмотрит на нее с неподдельным интересом, а потому ничего не могла поделать с румянцем, который вспыхнул на ее щеках, совсем как у девочки-подростка. Значит, он подумал, что она с ним флиртует! Ну, что ж, может быть, так оно и есть. Роз почувствовала, что стала ослабевать под постоянным давлением своего собственного несчастья.

— Сорок. Целых сорок лет! — Он принял сидячее положение и указал на бутылку: — Что же, я это приветствую. — Его губы едва не расплылись в улыбке. — Правда, я не ожидал гостей, иначе бы я приоделся, как полагается. — Он снял проволоку и аккуратно вынул пробку, потеряв при этом всего несколько капель шипящего напитка, которые стекли в мыльную пену, и наполнил стаканы, которые Роз протянула ему. Затем поставил бутылку на пол и взял один стакан: — За жизнь, — коротко провозгласил Хэл, чокаясь с Роз.

— За жизнь. С днем рождения.

Он мельком еще раз взглянул на нее, потом снова закрыл глаза и прислонился затылком к стенке ванны.

— Съешьте бутерброд, — предложил он. — Нет ничего хуже шампанского, которое пьют на голодный желудок.

— Я уже съела их целых три штуки. Простите. Я подумала, что не дождусь отбивных. Лучше вы поешьте. — Она поставила поднос рядом с бутылкой и оставила Хэла одного, чтобы он мог угоститься сам. — У вас есть корзина для грязного белья или что-нибудь подобное? — поинтересовалась Роз, брезгливо дотрагиваясь до дурно пахнущей одежды мыском туфли.

— Это барахло не стоит того, чтобы его хранить. Я все выброшу.

— Я могу помочь. Он зевнул.

— Найдите мешки для мусора. Они во втором шкафчике слева на кухне.

Она несла одежду двумя пальцами на вытянутой руке, а потом утрамбовала в три слоя белого пластика. Это заняло у Роз всего несколько минут, но когда она вернулась в ванную, то увидела, что Хэл заснул со стаканом в руке, прижатым к груди.

Она аккуратно вынула стакан из его податливых пальцев и поставила на пол. «Что теперь?» — пронеслось в голове. Она могла бы с таким же успехом быть и его сестрой, настолько ее присутствие оставило его равнодушным. Остаться или уехать? Поначалу у нее возникло глупое желание просто тихонько сидеть рядом и смотреть, как он спит. Но она боялась разбудить его. Он, наверное, никогда бы не понял, как ей хочется ощутить полный покой, находясь рядом с мужчиной. Хотя бы ненадолго.

Взгляд Роз стал более мягким. У Хэла оказалось очень милое лицо. Никакие синяки и кровоподтеки не смогли спрятать маленькие морщинки, которые образуются от частого смеха. Роз понимала, что, стоит ей захотеть, это лицо скоро станет для нее очень даже приятным. Она резко отвернулась. Уж слишком долго она культивировала свое одиночество и страдания, чтобы так быстро отказаться от них. Нет, Бог наказан ею еще недостаточно.

Она подняла сумочку там, где бросила ее, возле ванной, и на цыпочках спустилась по лестнице. Однако дверь оказалась запертой, и ключа в скважине не было. Теперь она почувствовала себя скорее растерянной, чем озабоченной. Так ощущает себя любитель подслушивать, оказавшийся взаперти в чужой комнате, у которого в голове вертится только одна мысль: как отсюда удрать, чтобы остаться незамеченным. Наверняка, Хэл механически сунул ключ в карман пиджака или брюк. Она тихо пробралась на кухню и принялась рыться в грязном белье, но все карманы оказались пусты. Озадаченная, Роз принялась оглядывать все места, куда можно было бы положить ключ, и, таким образом, исследовала гостиную и спальню. Но если ключ и существовал, он был спрятан надежно. Разочарованно вздохнув, она отодвинула занавеску, чтобы посмотреть, нет ли отсюда другого выхода: пожарной лестницы или балкона, и увидела, что окно надежно зарешечено. Она перешла к другому окну, потом к третьему. Все они были снабжены железными решетками.

Как и следовало ожидать, ею овладела злость.

Даже не раздумывая над тем, что она делает, Роз бурей влетела в ванную и принялась яростно трясти спящего мужчину.

— Негодяй! — выпалила она. — Какую грязную игру ты затеял? Кто ты такой? Нечто вроде новоявленной Синей Бороды? Я хочу уехать отсюда, и немедленно!

Хоксли не успел как следует проснуться. Он сразу расколол бутылку шампанского о кафельную стену, ухватил одной рукой Роз за волосы, приставив ей к горлу зазубренное стекло горлышка. Его красные глаза несколько секунд тупо смотрели на нее. Потом, видимо, узнав свою гостью, он отпустил ее волосы и оттолкнул женщину от себя.

— Глупая сучка! — зарычал Хэл. — Никогда больше не делай так! — Он потер лицо ладонями, чтобы стряхнуть с себя остатки сна.

Роз была потрясена.

— Я хочу уехать отсюда.

— Кто же тебя держит?

— Ты спрятал ключ.

Он удивленно посмотрел на нее и принялся намыливать тело.

— Он лежит над дверью. Поверни два раза и выходи.

— У тебя все окна зарешечены.

— В самом деле? — Он ополоснул лицо водой. — Прощайте, мисс Лей.

— Всего хорошего. — Она попыталась улыбнуться, словно извиняясь: — Прости. Я подумала, что стала твоей пленницей.

Он вынул из ванны пробку и стянул с крючка полотенце.

— Так оно и есть.

— Но ты же сам сказал, что ключ.

— Прощайте, мисс Лей. — Он растопырил пальцы и толкнул рукой дверь, как бы подгоняя гостью к выходу.

Ей не надо было садиться за руль. Эта мысль не давала ей покоя всю обратную дорогу, стуча по мозгам, как самая настоящая мигрень, в отчаянии напоминая Роз, что инстинкт самосохранения все же был первейшим в природе. Но Хэл оказался прав. Она была его пленницей, и желание уехать оказалось слишком сильным. «Как же это просто, — думала она. — Просто, очень просто, очень просто». Свет фонарей превращался из маленьких отдаленных точек в сияющие белые солнца, мелькающие и ослепляющие, словно манящие к себе, к этому переливчатому свету. Это стремление повернуть руль в сторону света становилось невыносимым. Каким безболезненным будет этот переход в момент ослепления, и какой яркой — вечность! Так просто… так просто… так просто…

ГЛАВА 5

Олив достала из пачки сигарету и жадно закурила.

— Вы опоздали. Я боялась, что вы вообще не придете. — Она втянула в легкие дым. — Я чуть не умерла, так мне хотелось курить! — Ее руки и сорочка были перепачканы чем-то напоминающим серую глину.

— Разве вам здесь не разрешают курить?

— Ровно столько, сколько вы сможете купить на заработанные деньги. У меня сигареты кончаются раньше, чем заканчивается неделя. — Она тщательно потерла ладони, и на стол посыпались серые хлопья.

— Что это? — удивилась Роз.

— Глина. — Олив не стала вынимать сигарету изо рта и принялась убирать такие же крошки с груди. — А почему, как вы думаете, меня прозвали Скульпторшей?

Роз чуть было не ляпнула нечто бестактное, но вовремя передумала.

— И что же вы лепите?

— Людей.

— Каких людей? Воображаемых или ваших знакомых?

— И тех и других, — ответила Олив после секундного колебания. Она молча выдержала взгляд Роз и добавила. — Я вас тоже слепила.

Роз удивленно смотрела на свою собеседницу.

— Что ж, надеюсь только, что вы не будете втыкать в эту фигурку булавки. — Журналистка едва заметно улыбнулась. — Судя по тому, как я себя сегодня чувствую, кто-то этим уже активно занялся.

Глаза Олив слегка озарились любопытством. Она оставила в покое глиняные хлопья и пристально посмотрела на Роз.

— Что с вами стряслось?

Роз провела выходные дома, в настоящем заточении, анализируя снова и снова свое положение, пока мозги ее не расплавились.

— Ничего. Просто болит голова.

И это тоже было правдой. Ситуация не менялась. Она так и оставалась пленницей.

Теперь Олив таращилась на сигаретный дым.

— Вы передумали насчет книги?

— Нет.

— Тогда врубайте.

Роз включила магнитофон.

— Вторая беседа с Олив Мартин. Девятнадцатое апреля, понедельник. Олив, расскажите мне о сержанте Хоксли, том самом полицейском, который вас арестовал. Вы успели с ним познакомиться? Как он с вами обращался?

Если громадная женщина и удивилась, услышав такой вопрос, она не подала виду. Она молчала несколько секунд, после чего заговорила:

— Это такой, темноволосый, да? Хэл, мне помнится, его называли Хэл.

Роз кивнула.

— Нормальный человек.

— Он не запугивал тебя?

— Он вел себя нормально. — Она глубоко затянулась и внимательно посмотрела на журналистку. — Вы с ним разговаривали?

— Да.

— Он говорил вам, что его вырвало, как только он увидел тела? — Голос ее повысился. Что это? «Неужели ее позабавило такое поведение полицейского?» — размышляла Роз. Но ничего забавного тут не было.

— Нет. — Она покачала головой. — Ничего такого он мне не говорил.

— Да и не только он один. — Олив немного помолчала. — Я предложила им выпить чаю, но чайник находился на кухне. — Она перевела взгляд на потолок, понимая, очевидно, что сказала сейчас нечто бестактное. — В общем, он мне понравился. Он был единственным, кто разговаривал со мной. Наверное, я просто онемела и оглохла в отношении интереса, который ко мне проявляли все остальные. В полицейском участке он даже угостил меня бутербродом. Он вел себя нормально.

Роз кивнула.

— Расскажите мне, что произошло.

Олив взяла еще одну сигарету и прикурила ее от бычка.

— Они меня арестовали.

— Нет. До этого момента.

— Я позвонила в полицейский участок, назвала свой адрес и добавила, что тела находятся на кухне.

— А еще раньше?

Олив замолчала.

Роз решила подойти с другой стороны.

— Девятого сентября восемьдесят седьмого года была среда. Исходя из твоего заявления, ты убила и расчленила Эмбер и мать утром. — Роз не сводила глаз с собеседницы. — Неужели никто из соседей ничего не слышал и не пришел к вам, чтобы узнать, что случилось?

В лице Олив что-то изменилось. Так, едва заметно дернулся уголок глаза. Легкий тик, почти неуловимый в складках жира.

— Это мужчина, да? — тихо спросила Олив.

— В каком смысле? — непонимающе отозвалась Роз.

Между раздутыми веками из глаз Олив словно полилось сострадание.

— Пожалуй, это одно из немногих преимуществ, которые получаешь, находясь здесь. Ни один мужчина уже не в состоянии доставить тебе неприятности и превратить твою жизнь в сплошное несчастье. Конечно, они немного раздражают, когда начинаешь думать о том, что все эти мужья и поклонники продолжают спокойно жить на свободе. Но зато ты при этом освобождаешься от мук ежедневного общения. — Она сложила губы трубочкой, будто что-то вспоминая. — Видите ли, я всегда завидовала монахиням. Когда тебе не надо ни с кем состязаться, жизнь становится легче.

Роз поиграла карандашом. «Однако, Олив чересчур умна, чтобы обсуждать роль мужчины в своей собственной жизни, — задумалась она. — Если допустить, конечно, что такой вообще существовал». А говорила ли она правду про аборт?

— Но зато она не такая интересная. Вы не получите никакого вознаграждения.

С другой стороны стола послушался какой-то странный шум.

— Некоторое вознаграждение вас все же ожидает, — возразила Олив. — Знаете, какое было любимое высказывание моего отца? «Игра не стоит свеч». Он сводил этими словами с ума мою мать. Но в вашем случае эта поговорка оказалась права. Кто бы он ни был, он не приносит вам счастья.

Роз нарисовала в блокноте толстого ангелочка внутри воздушного шара. Может быть, аборт был просто фантазией, извращенной формой связи в мозгу Олив с нежеланным сыном Эмбер? В комнате наступила тишина. Роз дорисовала ангелочку улыбку и заговорила, даже не подумав, что она сейчас скажет:

— Не «кто», а «что». Именно «что». Дело в том, что я хочу, а не кого я хочу. — Она тут же пожалела о том, что вообще поддержала этот разговор. — Впрочем, это не столь важно.

И снова никакого ответа не последовало, и Роз это молчание Олив показалось тягостным. Это напоминало игру в ожидание, ловушку, выставленную Олив и выманивающую Роз на откровенную беседу. И что потом? Неловкость, смущение и робкие извинения?

Она опустила голову.

— Давайте вернемся к тому дню, когда были совершены убийства, — предложила она.

Неожиданно мясистая рука накрыла ее ладонь и нежно погладила пальцы.

— Мне известно, что такое отчаяние. Я часто испытывала его. Если вы станете держать его в себе, оно начнет пожирать вас, как раковая опухоль.

В прикосновении Олив не чувствовалось никакой навязчивости. Это было выражение дружбы, поддержки и бескорыстия. Роз признательно сжала теплые пальцы и убрала руку со стола. «Это вовсе не отчаяние, — хотелось сказать ей сейчас. — Просто я много работаю, и поэтому устала».

— Мне хочется сделать то, что когда-то сделали вы, — ровным голосом произнесла журналистка. — Убить кого-нибудь.

И снова в комнате стало тихо. Это утверждение в первую очередь потрясло саму Роз. «Не надо было произносить такое вслух», — тут же отругала она себя.

— Почему нет? Это ведь правда.

— Сомневаюсь. У меня не хватит духу убить человека.

Олив пристально смотрела на собеседницу.

— Но ничто не мешает вам хотеть сделать это, — резонно заметила она.

— Верно. Но если ты не можешь собраться с духом сделать что-то, значит, нет и желания. — Она попыталась улыбнуться. — У меня не хватает духу убить себя саму, а ведь иногда мне кажется, что это — единственный разумный выход из положения.

— Почему?

Глаза Роз загорелись.

— Мне больно, — просто объяснила она. — Мне больно вот уже много месяцев. — Но почему она рассказывает все это Олив, вместо того чтобы обратиться к милому надежному психиатру, которого ей рекомендовала Айрис? Да потому что Олив наверняка поймет ее.

— Кого вы хотели бы убить? — Этот вопрос словно завибрировал в воздухе между ними, гудя, как погребальный колокольный звон.

Роз подумала о том, как бы ее ответ не прозвучал глупо.

— Своего бывшего мужа.

— Потому что он бросил вас?

— Нет.

— Что он сделал?

Но Роз замотала головой.

— Если я вам все расскажу, вы начнете меня убеждать в том, что я не права, когда говорю, что ненавижу его. — Она неестественно рассмеялась. — А мне очень важно ненавидеть его. Иногда мне кажется, что это единственное, что заставляет меня жить дальше.

— Понимаю, — ровным голосом произнесла Олив. Она подышала на стекло, и в запотевшем местечке пальцем нарисовала виселицу. — Вы когда-то любили его. — Это было утверждение, не требующее ответа, но Роз сочла нужным прокомментировать его.

— Я теперь этого уже не помню.

— Вы должны были любить его. — Голос женщины прозвучал тихо и проникновенно. — Вы не можете ненавидеть того, кого никогда не любили, вы можете только презирать его или избегать. Настоящая ненависть, как и настоящая любовь, поглощает вас. — Одним движением широкой ладони она стерла виселицу с окна. — Полагаю, — продолжала она так же спокойно, — что вы пришли ко мне для того, чтобы выяснить, стоит ли совершать убийство.

— Не знаю, — честно призналась Роз. — Половину свободного времени я нахожусь в каком-то подвешенном состоянии, а вторую половину становлюсь одержима яростью. Единственное, в чем я уверена, так это в том, что я постепенно распадаюсь как личность.

Олив пожала плечами.

— Потому что все происходит у вас в голове. Как я уже говорила: нельзя все это держать в себе. Жаль, что вы не католичка. Вы могли бы исповедаться, и тогда бы сразу почувствовали себя гораздо лучше.

Такое простое решение Роз никогда даже и в голову не приходило.

— Я когда-то была католичкой. Наверное, ей и осталась.

Олив вынула следующую сигарету и благоговейно расположила ее между губ, как освященную облатку.

— Одержимость, — пробормотала она, доставая спичку, — всегда разрушительна. По крайней мере, в этом я имела возможность убедиться. — В голосе ее чувствовалось сострадание. — Вам нужно еще выждать какое-то время, прежде чем вы сможете спокойно разговаривать на эту тему. Я все понимаю. Вы, наверное, подумали, что я ухвачусь за вашу болячку и расковыряю ее так, чтобы она снова причиняла вам боль и кровоточила.

Роз кивнула.

— Вы не доверяете людям, и вы правы. Доверие требует отдачи. В этом я тоже немного разбираюсь.

Роз наблюдала, как Олив прикуривает.

— А в чем заключалась ваша одержимость?

Олив бросила в сторону журналистки непонятный теплый взгляд, но отвечать не стала.

— Мне не стоит писать эту книгу. То есть, если вы не хотите этого, я не буду это делать.

Олив пригладила свои жидкие белесые волосы большим пальцем.

— Если мы сейчас откажемся от этой мысли, то расстроим сестру Бриджит. Я знаю, что вы встречались с ней.

— Разве это имеет значение?

Олив пожала плечами.

— Если мы откажемся, это может расстроить и вас тоже. Это тоже не имеет значения?

Она неожиданно улыбнулась, и все ее лицо засияло. «Как она все же мила», — подумала Роз.

— Может быть. А может быть, и нет, — ответила она. — Я еще не успела убедить себя в том, что я хочу написать эту книгу.

— Почему бы и нет?

Роз нахмурилась.

— Мне не хотелось бы выставлять вас чудовищем, на которого все будут пялиться.

— Разве из меня уже не сделали нечто подобное?

— Здесь, в тюрьме, возможно. Но не там, за стенами. Там о вас уже успели позабыть. Может быть, лучше оставить все так, как есть.

— Что могло бы вас убедить в том, что вам стоит писать?

— Если вы мне скажете, почему вы это сделали. Между ними повисла зловещая тишина.

— Моего племянника уже нашли? — наконец, поинтересовалась Олив.

— Не думаю, — снова нахмурилась Роз. — Откуда вам известно, что его искали?

Олив от всего сердца рассмеялась.

— Тюремный телеграф. Здесь все знают буквально все обо всех. Люди тут только и занимаются тем, что лезут в чужие дела. Кроме того, у всех есть адвокаты, все читают газеты и все беседуют между собой. Но я могла бы и догадаться. Отец оставил большое наследство. И если бы он только мог, он, конечно, передал бы свое богатство кому-нибудь из своей семьи.

— Я беседовала с одним из ваших соседей, неким мистером Хейзом. Вы помните его? — Олив кивнула. — Если я его правильно поняла, ребенка Эмбер усыновили люди по фамилии Браун, которые еще тогда эмигрировали в Австралию. Наверное. Именно поэтому команда мистера Крю с таким трудом пытается нащупать его след. Страна большая, фамилия самая заурядная. — Она замолчала, но Олив никак не отреагировала на ее слова, и тогда Роз заговорила снова. — А зачем вам так важно это знать? Есть ли разница, найдут его или нет?

— Наверное, есть, — тяжело вздохнув, созналась Олив.

— Какая?

Но Олив только покачала головой.

— А вы хотите, чтобы он нашелся?

В этот момент с треском распахнулась дверь, и обе женщины одновременно вздрогнули.

— Ваше время закончилось, Скульпторша. Пошли.

Громкий голос тюремщицы грубо ворвался в комнату, разрывая почти осязаемое доверие, сотканное женщинами во время беседы. Роз заметила, что ее собственное раздражение и обида отразились в глазах Олив. Но момент был упущен.

Она невольно подмигнула.

— А вы знаете, наверное, правду говорят, что когда тебе хорошо, время летит практически незаметно. Что ж, увидимся на следующей неделе.

Огромная женщина неловко поднялась из-за стола.

— Мой отец был очень ленивым человеком, поэтому он не возражал против того, чтобы всем в доме руководила мать. — Она уперлась рукой в дверной косяк, чтобы не потерять равновесия. — У него было еще одно любимое высказывание, которое бесило мать: «Никогда не делай сегодня то, что можно отложить на завтра». — Она попыталась улыбнуться. — В результате, конечно, мать стала его презирать. Единственную верность, которую он воспринимал, была верность по отношению к самому себе. Но только это была верность без ответственности. Ему нужно было изучать экзистенциализм. — Она с трудом выговорила это слово. — Тогда он узнал бы кое-что о побуждении человека совершать выбор и действовать мудро в соответствии с этим. Мы все хозяева своей судьбы, Роз, включая и вас. — Она кивнула и отвернулась, после чего неторопливо зашаркала ногами, увлекая за собой тюремщицу и металлический стул.

«Интересно, что бы это могло значить?» — задумалась Роз, глядя им вслед.

* * *

— Миссис Райт?

— Да. — Молодая женщина чуть приоткрыла дверь, рукой удерживая за ошейник рычащего пса. Хозяйка дома оказалась симпатичной и одновременно какой-то бесцветной. Бледное лицо и большие, тщательно подведенные серые глаза. На голове — копна колышущихся волос золотисто-соломенного цвета.

Роз протянула свою визитную карточку.

— Я пишу книгу об Олив Мартин. Сестра Бриджит в вашей старой школе при монастыре подумала, что вы, возможно, могли бы поговорить со мной и помочь. Она сказала, что в школе вы были самой близкой подругой Олив.

Джеральдина Райт сделала вид, будто изучает визитку, затем вернула карточку журналистке.

— Вряд ли я могу быть вам полезна, извините.

И она приготовилась закрыть дверь. Джеральдина говорила таким тоном, словно перед ней стояла представительница Свидетелей Иеговы.

Роз успела рукой задержать дверь.

— Можно мне спросить, почему вы так считаете? — поинтересовалась она.

— Я не хочу ввязываться в это дело.

— Мне совсем не обязательно упоминать ваше имя и фамилию в книге. — Роз попыталась ободряюще улыбнуться. — Прошу вас, миссис Райт. Я не собираюсь смущать вас своими вопросами. У меня совсем другие методы работы. Мне нужна информация, и я не намерена раскрывать чьи-то секреты и выставлять их напоказ. Никто никогда не узнает, что вы вообще когда-то знали ее, во всяком случае, не из моей книги. — Заметив сомнение в глазах миссис Райт, Роз поспешно добавила: — Позвоните сестре Бриджит. Я уверена, что она сможет поручиться за меня.

— Ну, что вы, все в порядке. Но я смогу уделить вам всего полчаса. В половине четвертого мне нужно будет забирать детей. — Она открыла дверь шире и увела собаку за собой. — Проходите. Гостиная налево. Я запру Бумера на кухне, иначе он не даст нам спокойно поговорить.

Роз прошла в комнату, просторную и симпатичную, с высокими стеклянными дверьми, ведущими на небольшую террасу. За ней раскинулся ухоженный сад, гармонично сливающийся с зеленеющими полями, на которых где-то вдали виднелись пасущиеся коровы.

— Какой прекрасный вид, — заметила журналистка, когда к ней, наконец, присоединилась миссис Райт.

— Нам здорово повезло с этим домом, — с гордостью заявила хозяйка. — Поначалу за него заломили немыслимую цену, но потом вышло так, что предыдущий владелец получил выгодный заем как раз перед тем, как поднялись цены на недвижимость. Он не хотел упустить выгоду, и в итоге продал этот дом на двадцать пять тысяч дешевле, чем просил в начале. И мы здесь чувствуем себя превосходно.

— Это не удивительно, — отозвалась Роз. — Среди такой красоты.

— Давайте присядем. — Хозяйка опустилась в кресло. — Я ничуть не стыжусь своей дружбы с Олив, — словно извиняясь, начала она. — Просто мне не нравится говорить на эту тему. Но некоторые люди могут проявлять удивительную настойчивость. Они даже не хотят верить в то, что мне практически ничего не известно относительно убийств. — Миссис Райт принялась изучать свои ногти. — Понимаете, мы не виделись с Олив года три до того, как все это случилось, и, разумеется, никогда не встречались после. В самом деле, мне трудно представить себе, как я смогу хоть чем-то помочь вам.

Роз даже не попыталась записать этот разговор. Она боялась напугать миссис Райт.

— Расскажите мне, какой она была в школе, — попросила журналистка, вынимая из сумочки блокнот и карандаш. — Вы, наверное, учились в одном классе?

— Да, и при этом получали только хорошие оценки.

— Она вам нравилась?

— Не очень. — Джеральдина вздохнула. — Это звучит довольно нелестно с моей стороны, да? Послушайте. Вы ведь действительно не упомянете меня в своей книге, верно? Просто, если это не точно, то я больше вам ничего не скажу. Мне бы очень не хотелось, чтобы Олив узнала, как я к ней отношусь. Ей, наверное, было бы больно.

«Еще бы! — подумала Роз. — Только почему тебя это так беспокоит?» Она достала из кейса пустой бланк, быстро что-то написала на бумаге и поставила свою подпись.

— «Я, Розалинда Лей, проживающая по адресу, указанному выше, согласилась считать всю информацию, переданную мне миссис Джеральдиной Райт, проживающей в доме Оуктриз в Вулинге, строго конфиденциальной. Я не буду разглашать ее имя устно или письменно, ни сейчас, ни в дальнейшем», — зачитала Роз свою расписку. — Так подойдет? — Она вымученно улыбнулась. — Так что теперь, если я нарушу свое слово, вы сможете подать на меня в суд и выиграть целое состояние.

— Милочка, она ведь обязательно догадается, что это была я. Ведь она ни с кем, кроме меня, не разговаривала. Во всяком случае, в школе. — Она взяла протянутый ей листок бумаги. — Даже не знаю, что делать…

Господи, сколько смущения! Роз почему-то подумала сейчас о том, что для Олив такая дружба, наверное, уже давно казалась не слишком искренней.

— Давайте, я поясню, как буду использовать ваши слова в своей книге, и тогда, наверное, вы поймете, что вам не о чем беспокоиться, — предложила журналистка. — Вот вы только что сказали, что Олив вам не слишком нравилась. В книге это может прозвучать примерно так: «Олив никогда не пользовалась популярностью среди одноклассников». Так вас устроит?

Лицо женщины просветлело.

— Да, конечно. И то, что вы сказали, совершенно правильно.

— Отлично. Но почему она была так непопулярна?

— Она слишком выделялась среди всех остальных. Наверное, поэтому.

— Чем же?

— Ну, понимаете. — Джеральдина раздраженно пожала плечами. — Наверное из-за своей толщины.

Роз поняла, что беседа будет напоминать удаление больного зуба: болезненно и медленно.

— Скажите, она пыталась завязать дружбу с другими школьниками, или ее это не волновало?

— По-моему, ей это было безразлично. Она вообще почти ни с кем не разговаривала, а просто стояла и пялилась на тех, кто беседовал. А людям это очень не нравится. Сказать по правде, мы все ее немного побаивались. Она была гораздо выше всех остальных.

— И вас пугало только это? Ее рост?

Джеральдина задумалась.

— Я думаю, это проявлялось во всем. Мне даже трудно описать свои ощущения. Олив всегда отличалась своим спокойствием. Бывало так, что ты стоишь и с кем-нибудь разговариваешь, а потом резко оборачиваешься и видишь, что она стоит у тебя за спиной и молча смотрит на тебя.

— Она никогда не задиралась с другими школьниками?

— Только в тех случаях, если кто-то обижал Эмбер.

— А это происходило часто?

— Нет. Как раз Эмбер пользовалась большим успехом у ребят. Ее любили все.

— Понятно. — Роз в задумчивости постучала карандашом по зубам.

— Вы говорите, что с Олив, кроме вас, никто никогда не беседовал. А что вы с ней обсуждали?

Джеральдина потянула юбку.

— Ну, разные вещи, неопределенно заметила она. — Теперь уже и не вспомнить.

— Наверное, всякие мелочи, о которых обычно говорят девочки в школе?

— Ну, да, наверное.

Роз чуть не скрипнула зубами.

— Значит, вы обсуждали проблемы секса, говорили о мальчиках, нарядах и косметике?

— Ну да, — снова подтвердила хозяйка дома.

— Мне в это верится с трудом, миссис Райт. Ну, только если предположить, что Олив сильно изменилась за последние десять лет. Видите ли, дело в том, что я навещала ее. Она совершенно не интересуется различными мелочами и почти ничего не рассказывает о себе. Наоборот, ей хотелось больше разузнать обо мне: кто я такая, чем дышу и так далее.

— Наверное, это только оттого, что она находится в тюрьме, а вы — ее единственная посетительница.

— Это не так. К тому же, как я выяснила, большинство заключенных ведут себя совсем по-другому. Во время посещения они только и делают, что говорят о себе, поскольку знают, что это единственный шанс вызвать у постороннего человека симпатию к своей личности. — Она загадочно приподняла одну бровь. — Я думаю, что у Олив имеется привычка выспрашивать у собеседника все о нем самом. Более того, она постоянно доставала вас своими вопросами, потому вы ее и недолюбливали. Скорее всего, вы считали ее чересчур любопытной. — «Теперь надо молить Бога, чтобы все это оказалось правдой, — размышляла Роз. — Иначе эта особа сочтет, что я недостойна ее внимания».

— Как забавно! — встрепенулась Джеральдина. — Только теперь, когда вы об этом упомянули, я вспомнила: де, действительно, Олив все время задавала кучу вопросов. Ей постоянно хотелось узнать о моих родителях интимные подробности: держатся ли они за руки, как часто целуются, и, кроме того, слышу ли я какие-нибудь звуки, когда они занимаются любовью. — Уголки ее рта опустились. — Да, теперь я вспомнила это. Вот почему она мне не нравилась. Ей все время хотелось допросить меня о том, как мои родители занимались любовью. Она приближала ко мне свое лицо и пристально смотрела мне прямо в глаза. — Ее передернуло. — Я просто ненавидела ее в такие минуты. У нее были такие завистливые глаза!

— И вы ей рассказывали?

— О своих родителях? — Джеральдина хихикнула. — Разумеется, но не правду. Я сама ничего не знала. Но когда она спрашивала, я постоянно отвечала так: «Да, конечно, этой ночью они занимались любовью». Я говорила так лишь для того, чтобы она быстрее от меня отвязалась. И все остальные поступали с ней так же. Потом это стало чем-то наподобие дурацкой игры.

— А почему она задавала такие вопросы?

Джеральдина снова неопределенно пожала плечами.

— Я всегда считала, что у нее голова забита грязными мыслями. У нас здесь в деревне есть такая же женщина. Первое, что она просит при встрече, так это рассказать ей все последние сплетни. Вот тогда у нее загораются глаза. Ненавижу таких. Разумеется, никто ей ничего не рассказывает. Она просто отталкивает от себя всех соседей.

Роз на секунду задумалась.

— А у самой Олив родители целовались?

— Конечно же, нет!

— Вы так в этом уверены?

— Разумеется. Они ненавидели друг друга. Моя мама всегда говорила, что они не расходятся только потому, что он слишком ленив, чтобы уйти самому, а она преследует свои корыстные цели и не хочет уходить.

— И Олив искала какое-то утешение?

— Не понимаю.

— Когда спрашивала вас о ваших родителях, — равнодушно пояснила Роз. — Очевидно, она искала утешение. Несчастная девочка пыталась выяснить, может быть, ее родные были не единственными, кто не ладит друг с другом.

— Вот оно что! — удивилась Джеральдина. — Вы так считаете? — Она скривилась. — Вряд ли. По-моему, вы ошибаетесь. Ей хотелось узнать пикантные подробности из половой жизни. Я уже говорила вам, какие завистливые глаза были у нее.

Роз пропустила это замечание мимо ушей.

— Она любила врать?

— Да. И это тоже было ее отличительной чертой. — Было видно, что женщине удалось что-то припомнить. — Она постоянно что-то придумывала. Как странно, что я забыла об этом. Дело кончилось тем, что ей вообще перестали верить.

— О чем же она врала?

— Обо всем.

— Например? О себе? О других? О своих родителях?

— Обо всем, — повторила хозяйка дома и, заметив нетерпение на лице Роз, уточнила: — Милая моя, это нелегко объяснить. Она сочиняла разные сказки. Она не могла и рта раскрыть, чтобы что-то при этом не сочинить. Дайте мне подумать. Ну, например, она часто говорила о своих ухажерах, которых в действительности не существовало. Рассказывала о том, что они всей семьей уезжали на каникулы отдохнуть во Францию, а потом выяснилось, что они все лето проторчали дома. Она не раз хвасталась своей собакой, хотя все прекрасно знали, что никакой собаки у нее не было и нет. — Джеральдина задумалась, а потом поморщилась. — И она постоянно поступала нечестно по отношению к своим одноклассницам. Это было очень неприятно. Она могла вынуть тетрадку из чужого ранца, списать домашнее задание и, таким образом, украсть чужие мысли.

— Тем не менее, она преуспевала и имела неплохие оценки, да?

— Это верно, училась она хорошо, но оценки — совсем не то, о чем надо кричать на каждом углу. — Эти слова были произнесены с какой-то едва уловимой злобой. — И все равно, раз уж она была такая способная, то почему не сумела подыскать себе хорошее место? Моя мать даже говорила, что ей неприятно ходить в «Петит», когда там работает Олив.

Роз отвернулась от бесцветного лица хозяйки, чтобы полюбоваться прекрасным видом из окна. Некоторое время женщины молчали. Роз выжидала, когда внутри нее здравый смысл победит возмущение и желание возразить. «В конце концов, — рассуждала она, — каждый может ошибаться. И все же.» И все же ей становилось ясно, что Олив ощущала себя несчастным и никому не нужным ребенком. Она попробовала улыбнуться.

— Олив, по всей вероятности, считала вас самым близким человеком после сестры. Почему, как вы думаете?

— Боже мой, да я понятия не имею! Моя мать говорила, что это все оттого, будто я чем-то похожа на Эмбер. Сама я так не считала, но когда нас троих видели посторонние люди, то все почему-то считали, что Эмбер — моя сестра, а не Олив. — Она о чем-то задумалась. — Возможно, мать была права. Да и Олив перестала за мной ходить по пятам как раз после того, как в школу поступила Эмбер.

— Наверное, это стало большим облегчением. — В голосе журналистки прозвучала ирония, но, к счастью, Джеральдина даже не заметила этого.

— Наверное, да. За исключением одного, — печально добавила она, немного подумав, — Олив никогда не дразнили, если рядом находилась я.

Роз некоторое время молча разглядывала свою собеседницу.

— Сестра Бриджит говорила мне, что Олив была предана Эмбер.

— Это так. Но Эмбер любили буквально все.

— Почему?

Джеральдина только пожала плечами.

— Это была очень милая девочка.

Роз неожиданно рассмеялась.

— Если говорить честно, мне уже хочется задуматься насчет Эмбер. Что-то здесь не так. Уж слишком она получается хорошей. Так не бывает. Что же в ней было такого особенного?

— Ну. — Хозяйка дома нахмурилась, пытаясь что-то припомнить. — Мама говорила, это все оттого, что Эмбер была безотказна. Люди пользовались ее добротой, но она никогда и не возражала. При этом она, разумеется, всегда улыбалась.

Роз нарисовала на листке своего херувима и вспомнила о нежелательной беременности Эмбер.

— Как же ею могли пользоваться?

— Все дело в том, что Эмбер нравилось угождать людям и вообще делать им приятное. Конечно, в мелочах. Например, одолжить карандаш или выполнить какое-нибудь поручение для монахини. Мне однажды понадобилась спортивная форма на урок физкультуры, и я взяла ее у Эмбер. Вот такие услуги она с удовольствием оказывала.

— И никто ее даже не спрашивал, можно ли воспользоваться ее вещами? — внезапно поинтересовалась Роз.

Как ни странно, Джеральдина тут же вспыхнула.

— Да этого и не нужно было делать, по крайней мере, когда речь шла об Эмбер. Она никогда не возражала. В таких случаях рассердиться могла только Олив. Помню, что она чуть не озверела из-за той спортивной формы. — Женщина посмотрела на часы. — Мне нужно идти, иначе я опоздаю. — Она поднялась с кресла. — Боюсь, что ничем не смогла вам помочь.

— Как раз наоборот, — улыбнулась Роз, вставая со стула. — Вы мне здорово помогли. Огромное вам спасибо.

Они направились в вестибюль.

— Вам никогда не казалось странным, — спросила Роз, когда Джеральдина уже открывала ей входную дверь, — что Олив убила свою сестру?

— Конечно. Я была просто потрясена.

— Потрясена так, что даже не стала думать, почему все это произошло? Да и она ли совершила эти убийства? Ведь, судя по тому, что вы мне рассказали о взаимоотношениях сестер, она не должна была этого делать.

Огромные серые глаза подернулись дымкой неопределенности.

— Как странно. Именно эти же слова часто повторяла моя мать. Но если она этого не совершала, то зачем призналась в убийствах?

— Не знаю. Может быть, потому, что у нее вошло в привычку защищать других людей. — Она дружелюбно улыбнулась. — Как вы считаете, ваша мать смогла бы со мной побеседовать?

— Боже мой! Нет, я так не думаю. Она не выносит тех, кто просто знает о том, что мы с Олив ходили в одну школу.

— Но вы можете спросить ее? А если она согласится, перезвоните мне вот по этому номеру на карточке.

Но Джеральдина отчаянно замотала головой.

— Я не хочу тратить время понапрасну. Она обязательно откажется.

— Что ж, по крайней мере, вы мне честно ответили. — Она вышла из дома на дорожку из гравия. — Какой у вас чудесный особняк! — искренне повторила она, разглядывая ломонос, растущий над верандой. — А где вы жили раньше?

Джеральдина театрально поморщилась.

— В стандартной коробке в пригороде Долингтона. Раз рассмеялась.

— Значит, переезд сюда явился для вас чем-то вроде культурного потрясения. — Она открыла дверцу автомобиля. — А вы когда-нибудь навещаете Долингтон?

— Конечно. Мои родители до сих пор там живут. Раз в неделю я обязательно приезжаю к ним.

Роз покопалась в сумочке, затем в кейсе, лежавшем на заднем сиденье..

— Наверное, они гордятся вами. — Она протянула руку. — Спасибо, что уделили мне столько времени, миссис Райт. Пожалуйста, ни о чем не беспокойтесь, я буду очень осторожна с той информацией, которую вы мне сообщили. — Она устроилась на водительском месте и закрыла дверь. — И еще одно. — Она бесхитростно взглянула на Джеральдину своими темными глазами. — Вы не подскажете мне свою девичью фамилию, чтобы я вычеркнула вас из списка одноклассниц, которым мне любезно предложила сестра Бриджит? Для того, чтобы я не приехала к вам вторично.

— Хопвуд, — тут же отозвалась Джеральдина.

* * *

Роз не потребовалось много времени, чтобы разыскать миссис Хопвуд. Журналистка просто подъехала к городской библиотеке в Долингтоне и заглянула в местный телефонный справочник. Выяснилось, что в Долингтоне живут три семьи с фамилией Хопвуд. Роз выписала все три с телефонами, нашла поблизости будку и позвонила всем троим. Она называлась подругой Джеральдины и просила позвать ее к трубке. Первые два номера оказались неудачными: там никто не слышал о существовании Джеральдины. Зато на третий раз Роз окрылилась: мужской голос вежливо объяснил ей, что подруга звонившей вышла замуж и теперь живет в Вулинге. Затем мужчина продиктовал Роз телефонный номер Джеральдины и еще раз отметил, как ему было приятно беседовать с девушкой. Роз улыбнулась и, опуская трубку на рычаг, почему-то подумала о том, что Джеральдина, скорее всего, была похожа на своего отца.

Это впечатление еще больше усилилось, как только миссис Хопвуд, позвенев цепочкой, чуть приоткрыла входную дверь. Она бросила на журналистку подозрительный взгляд.

— Да? — коротко произнесла она, требуя немедленного ответа.

— Миссис Хопвуд?

— Совершенно верно.

Роз предполагала использовать свою простенькую историю, чтобы прикрыть себя, но, заметив, как недоброжелательно блеснули глаза хозяйки дома, тут же передумала. Миссис Хопвуд была не из тех женщин, доверие которых зарабатывается с первого взгляда.

— Боюсь, что мне в какой-то степени пришлось ввести в заблуждение вашу дочь и вашего мужа для того, чтобы узнать этот адрес. — Она попыталась изобразить на лице улыбку. — Меня зовут.

— Розалинда Лей и вы пишете книгу об Олив. Мне все известно, потому что я совсем недавно разговаривала с Джеральдиной по телефону. Ей понадобилось не слишком много времени, чтобы догадаться о вашей уловке. Простите, но я не смогу быть вам полезна. Я почти не знала ту девочку. — Однако миссис Хопвуд не торопилась захлопывать дверь. Что-то — может быть, любопытство? — удерживало ее от этого.

— И все же вы знаете ее куда лучше, чем я, миссис Хопвуд.

— Но ведь это не я собралась писать о ней книгу, милая моя. Да я бы никогда на это не пошла.

— Даже в том случае, если бы думали, что Олив невиновна?

Миссис Хопвуд промолчала.

— Предположим, что она не делала этого. У вас ведь были подобные мысли, не так ли?

— Это не мое дело. — И женщина хотела закрыть дверь, но Роз попыталась ее остановить.

— Тогда чье, скажите мне, Бога ради?! — потребовала она ответа, неожиданно рассердившись. — Ваша дочь рассказывает мне о двух сестричках, каждая из которых представляет собой загадку. Одна врет без конца, чтобы создать о себе какое-то положительное впечатление, а другая боится отказывать людям только потому, что ей страшно им разонравиться. Что за ерунда творилась в этой семье, если девочки стали такими? И где все это время находились вы сами? Да и все остальные, раз уж на то пошло? У них не было настоящих друзей, кроме друг друга. — Роз увидела, как миссис Хопвуд сжала губы. Журналистка презрительно встряхнула головой. — Боюсь, что ваша дочь обманула меня. Из того, что она мне рассказала, я поняла, что ее мать — настоящая самаритянка. — Она холодно улыбнулась. — Теперь мне понятно. Вы гораздо ближе к фарисеям. Прощайте, миссис Хопвуд.

Женщина нетерпеливо прищелкнула языком.

— Вам лучше зайти в дом. Но я должна вас сразу предупредить о том, что буду вынуждена попросить вас кое о чем. Мне хотелось бы иметь текст этого интервью с тем, чтобы потом вы не смогли бы от моего имени писать все, что угодно для создания сентиментального образа Олив.

Роз вынула свой магнитофон.

— Я буду записывать весь наш разговор. Если у вас в доме имеется магнитофон, вы можете записать беседу одновременно со мной, либо я пришлю вам копию пленки чуть позже.

Миссис Хопвуд согласно кивнула, и только после этого распахнула входную дверь, предварительно сняв предохранительную цепочку.

— У нас есть магнитофон. Мой муж принесет его и настроит, а я пока приготовлю чай. Проходите, и не забудьте вытереть ноги.

Через десять минут все было готово. Миссис Хопвуд успела освоиться и полностью овладела собой.

— Лучше всего будет, если сначала я просто расскажу вам все то, что помню, а потом, когда закончу, вы начнете задавать мне вопросы. Договорились?

— Конечно.

— Я уже говорила, что почти не знала Олив. И это так. Она приходила сюда всего раз пять или шесть. Два раза — на день рождения к Джеральдине, и три-четыре раза просто на чай. Мне она не понравилась: неуклюжая и медлительная, совершенно не способная нормально беседовать, с полным отсутствием чувства юмора и, честно говоря, удивительно несимпатичная внешне. Возможно, мое признание покажется вам жестоким, но я ничего не могу поделать. Я не могу притворяться и говорю вам правду. И я ничуть не переживала, когда их дружба с Джеральдиной как-то сама собой увяла. — Она остановилась и задумалась.

— В конце концов, мы не имели с ней ничего общего. Она больше не приходила в наш дом. Конечно, от Джеральдины и ее подружек я слышала всякие рассказы. Но впечатление, которое у меня создалось в результате, походило на то, что вы мне сами поведали: Олив была печальным, некрасивым и нелюбимым ребенком. Она постоянно хвасталась своими поклонниками, которых не существовало, и веселыми каникулами, которые тоже оставались только в мечтах, чтобы как-то компенсировать свою несчастливую жизнь в родном доме. Ее вранье, как мне кажется, явилось результатом постоянного давления со стороны матери, которая притворялась, что у них в доме царят мир и любовь, а также ее постоянного стремления что-то жевать. Она с рождения была пухлой, но когда стала подростком, то растолстела до чудовищных размеров. Джеральдина рассказывала мне, что Олив воровала еду из школьной кухни и целиком запихивала большие куски себе в рот, словно боялась, что кто-нибудь может вырвать у нее пищу прямо изо рта.

— Я полагаю, такое поведение вы тоже будете интерпретировать — как признак того, что дома у девочки было далеко не все в порядке? — Миссис Хопвуд вопросительно посмотрела на Роз, и та утвердительно кивнула. — Что ж, наверное, я соглашусь с вами. Все это казалось неестественным, так же как смиренность Эмбер. Хотя, должна признаться, что мне никогда не приходилось воочию наблюдать за поступками девочек, если можно так выразиться. Я сужу о них только по рассказам, которые слышала от Джеральдины и ее подруг. В любом случае, они меня беспокоили. Наверное, потому, что мне приходилось встречаться с Гвен и Робертом Мартином, когда я заходила за Джеральдиной в их дом, куда она была приглашена несколько раз. Это была очень странная пара. Они практически не разговаривали друг с другом. Он жил в задней части дома, в небольшой комнатке на первом этаже, а она с девочками занимала верхний этаж. Насколько я понимаю, общение между ними происходило только через дочерей. — Увидев удивленное выражение лица Роз, она встрепенулась. — Как, разве вам об этом еще никто не рассказывал?

Роз отрицательно покачала головой.

— Правда, сама я даже не знала, сколько людей знает об этом. Гвен старалась держаться достойно, и, честно говоря, если бы Джеральдина не рассказала мне, что видела кровать в кабинете мистера Мартина, может быть, я бы тоже не догадалась, что творится в той семье. — Она нахмурила лоб. — Но узнать о том, что происходит рядом, вовсе не так трудно, верно? Как только ты начинаешь подозревать неладное, подтверждение своим догадкам находишь даже в мелочах. Мартины никогда не появлялись на людях вместе, если не считать нескольких родительских вечеров. Но даже и в таких редких случаях рядом с ними всегда находился кто-то третий, обычно кто-то из учителей. — Она смущенно заулыбалась. — Я стала наблюдать за ними. Понимаете, без всякого злого умысла, и мой муж может подтвердить это. Мне хотелось доказать самой себе, что я не права. — Она горестно встряхнула головой. — И тогда я пришла к выводу, что они попросту ненавидят друг друга. И дело было не в том, что они не разговаривали между собой. Они даже не дотрагивались друг до друга и не обменивались взглядами. Вам это о чем-нибудь говорит?

— Конечно, — понимающе кивнула Роз. — Ненависть имеет такой же красноречивый язык жестов, как и любовь.

— Мне кажется, что подстрекателем таких отношений стала Гвен. Мне всегда почему-то казалось, что у Мартина был какой-то роман на стороне, а Гвен про это узнала, хотя, конечно, это только лишь мое предположение. Он был довольно милым мужчиной, приятным в беседе и, разумеется, общительным на работе. Что касается ее, то, насколько мне известно, у Гвен вовсе не было подруг и лишь несколько знакомых. Она предпочитала ни с кем не общаться. Гвен всегда отличалась сдержанностью, холодностью и отсутствием эмоций. Со стороны это выглядело довольно неприятно. Таких женщин, как правило, недолюбливают в обществе. — Миссис Хопвуд немного помолчала. — Олив во многом походила на нее характером, а Эмбер — на отца. Бедняжка Олив, — вздохнула миссис Хопвуд с искренним сочувствием, — она действительно вряд ли могла вызвать симпатии окружающих.

Миссис Хопвуд посмотрела на Роз и снова тяжело вздохнула.

— Вы спрашивали меня, где находилась я сама, пока вокруг меня творилось такое безобразие. Я воспитывала собственных детей, моя дорогая, и если бы у вас были свои, вы бы поняли, как трудно с ними справляться, не говоря уже о том, чтобы при этом еще вмешиваться в чужую жизнь. Конечно, сейчас я сожалею о том, что в то время ничего никому не рассказывала, но, в любом случае, подумайте: что я могла бы сделать? Кроме того, мне почему-то казалось, что этим должна заниматься школа. — Она развела руками. — Но все получилось так, как получилось. Это теперь, оглядываясь назад, думаешь, что все можно было бы уладить достаточно просто. Но кто тогда мог бы догадаться, что придет в голову Олив? Думаю, никто и не подозревал, что творилось у нее в душе. — Она опустила руки на колени и беспомощно посмотрела на мужа.

Мистер Хопвуд немного помолчал, а потом, не спеша, заговорил:

— И все же не стоит притворяться, будто мы поверили в то, что это Олив убила Эмбер. Я сам ходил в полицию и говорил с ними по этому поводу. Я пробовал убедить их в том, что такое попросту невозможно. Они ответили, что мое беспокойство основано на старой информации. — Он втянул воздух в себя через зубы. — Разумеется, они были правы. Ведь тогда прошло уже пять лет с тех пор, когда мы виделись с семьей, а за пять лет сестры могли и разлюбить друг друга. — Он замолчал.

— Но если Олив не убивала Эмбер, — начала Роз, — тогда кто мог сделать это?

— Гвен, — произнес мистер Хопвуд удивленно, словно это было ясно и без слов, и пригладил свои седые волосы. — Я считаю, что Олив увидела, как мать обижает Эмбер. Этого было вполне достаточно для того, чтобы Олив взбесилась, полагая, конечно, что она по-прежнему любила свою сестру.

— Ну, а Гвен была способна совершить убийство?

Супруги переглянулись.

— Мы всегда так думали, — заговорил мистер Хопвуд. — Она была очень враждебно настроена в отношении Эмбер. Наверное, из-за того, что девочка во всем напоминала отца.

— А что по этому поводу думала полиция? — поинтересовалась журналистка.

— Мне кажется, Роберт Мартин рассказал им то же самое, что и я. Но Олив стала все отрицать.

Роз изумленно взглянула на мужчину.

— Вы хотите сказать, что отец Олив сам заявил в полицию о том, будто его жена забила насмерть младшую дочь, а затем старшая убила ее саму?

Мистер Хопвуд кивнул.

— Господи! — чуть не задохнулась Роз. — Ее адвокат даже словом не обмолвился об этом. — Она задумалась на секунду. — Тогда все это означает, что Гвен избивала своего ребенка и раньше. Никто не стал бы обвинять в подобном женщину, если бы у него не было на то оснований, верно?

— Может быть, он просто разделял наше мнение о том, что Олив не могла убить любимую сестру?

Роз задумчиво погрызла большой палец и уставилась на ковер.

— В своем заявлении она утверждает, что ее отношения с матерью и сестрой никогда не были близкими. Я могла бы поверить в то, что сестры после школы разошлись, и их дружба угасла, но как же тогда воспринимать поведение отца, который предполагал, что Олив и Эмбер продолжали любить друг друга, и старшая сестра решила отомстить за младшую? — Она помотала головой. — Я больше чем уверена в том, что адвокат Олив никогда не слышал о поступке Роберта. Этот бедняга пытался выстроить защиту дочери на пустом месте. — Она взглянула на мистера Хопвуда. — Но почему тогда мистер Мартин отказался от своей затеи? Почему он допустил такое, что Олив призналась в совершении убийства? Если верить ей, она не хотела мучить его долгим судебным разбирательством, которое, по ее словам, все равно ни к чему хорошему бы не привело.

Мистер Хопвуд покачал головой.

— Я ничего не могу сказать по этому поводу. Мы с тех пор его больше не видели. Не исключено, что он сам, в конце концов, поверил в ее виновность. — Он принялся массировать изуродованные артритом суставы пальцев. — Наша общая проблема заключается в том, чтобы поверить, что знакомый человек способен совершить что-то ужасное. Вся сложность таится в следующем: мы должны будем смириться с тем, что имели об этом человеке все это время ошибочное суждение. Мы знали Олив еще до того, как произошли убийства. Вы, как я понимаю, встретились с ней уже потом. В обоих случаях, однако, мы не смогли разглядеть в ее характере того изъяна, который привел к убийствам ее собственной матери и сестры, и поэтому стали искать какие-то объяснения. Но их не существует, как мне кажется. Ведь полиция не выбивала из нее признание насильно. Насколько я понимаю, именно полицейские настояли на том, чтобы она подождала прихода своего адвоката, и только потом делала заявление.

Роз нахмурилась.

— И все же вас до сих пор волнует то, что случилось тогда.

Он чуть заметно улыбнулся.

— Только тогда, когда кто-то начинает бередить старые раны. А в общем и целом мы редко вспоминаем об этом. И уж никак нельзя забывать о том, что она сама написала заявление и призналась в содеянном.

— Люди довольно часто признаются в тех преступлениях, которые они не совершали, — резко отозвалась Роз. — Тимоти Эванс был повешен за свое признание, а в это время где-то рядом Кристи продолжал хоронить очередные жертвы под полом. Сестра Бриджит говорила мне о том, что Олив врала почти во всем. И вы, и ваша дочь рассказывали о том, как она фантазировала. Что же заставляет вас поверить, что в тот раз она сказала правду?

Супруги молчали.

— Простите меня. — Роз попыталась улыбнуться, как бы извиняясь. — Я не хотела произносить такую речь в ваш адрес. Мне просто хочется разобраться в этом запутанном деле. Слишком уж много в нем всяких несоответствий. Например, почему Роберт Мартин предпочел остаться жить в доме после убийств? Можно было бы предположить, что он сразу уедет из него в другое место.

— Вам лучше всего поговорить с полицией, — предложила миссис Хопвуд. — Им известно об этом деле больше, чем кому-либо другому.

— Это верно, — согласилась Роз. — Так я и поступлю. — Она подняла с пола чашку с блюдцем и переставила их на столик. — Можно мне еще спросить вас о трех вещах? И тогда я оставлю вас в покое. Первое: не знаете ли вы, кто еще мог бы помочь мне?

Миссис Хопвуд покачала головой.

— Я практически ничего не знаю о ней. Мы не виделись с тех пор, как она закончила школу. Вам нужно отыскать тех, кто с ней вместе работал.

— Что ж, это честный ответ. Второе: знали ли вы о том, что Эмбер родила ребенка в возрасте тринадцати лет? — Роз сразу же заметила изумление на лицах обоих супругов.

— Боже мой! — всплеснула руками миссис Хопвуд.

— Именно. Третье… — Тут она замолчала, вспомнив реакцию Грэма Дидза на свое сообщение. Его оно почему-то развеселило. Честно ли будет с ее стороны делать из Олив посмешище еще раз? — И третье, — твердо повторила она. — Гвен убедила Олив сделать аборт. Вам об этом что-нибудь известно?

Миссис Хопвуд о чем-то задумалась.

— Это случилось где-то в начале восемьдесят седьмого года?

Роз, не совсем уверенная, на всякий случай все же кивнула.

— У меня самой были некоторые проблемы в климактерический период, — как бы, между прочим, заметила миссис Хопвуд. — И я совершенно случайно наткнулась в больнице на Гвен и Олив. Кстати, тогда я их видела в последний раз. Гвен очень нервничала и пыталась притвориться, что пришла туда потому, что должна была провериться у гинеколога. Однако по их поведению я поняла, что проблемы имелись как раз у дочери. Бедная девочка была вся в слезах. — Она сердито покачала головой. — Какая жестокая ошибка запретить дочери иметь ребенка! Конечно, теперь все становится понятно, и убийства могут быть объяснены. Наверное, все это и случилось как раз в то время, когда должен был бы родиться малыш. Не удивительно, что у Олив нервы оказались не в порядке.

* * *

Роз вернулась на Левен-роуд. На этот раз дверь в дом номер 22 оказалась приоткрытой, и молодая женщина возилась в саду, подстригая живую изгородь. Роз остановила машину у обочины и вышла.

— Здравствуйте, — решительно произнесла она и пожала крепкую ладонь хозяйки дома. «Этот дружеский жест, — надеялась Роз, — наверняка окажет свое благоприятное действие, она не станет захлопывать передо мной дверь, как поступила в прошлый раз ее соседка». — Меня зовут Розалинда Лей. Я приезжала сюда на днях, но вас не было дома. Вижу, что вы очень заняты, поэтому не буду отвлекать вас от работы. Но не могли бы мы немного поговорить?

Молодая женщина пожала плечами и продолжила свое занятие.

— Если вы что-то продаете и надеетесь мне это всучить, включая и религиозную литературу, то сразу предупреждаю: вы понапрасну теряете время.

— Я бы хотела поговорить о вашем доме.

— О Боже! — с отвращением поморщилась женщина. — Иногда я даже жалею, что мы приобрели это проклятое жилище. Кто вы такая? Исследователь непонятных явлений? Они все чокнутые. И почему-то считают, что у нас на кухне должна откуда-то капать то ли эктоплазма, то ли еще что-то столь же омерзительное.

— Нет. Моя профессия более земная. Я должна написать продолжение истории об Олив Мартин и о том, что с ней произошло.

— Зачем?

— Осталось много вопросов. Ну, например, почему Роберт Мартин продолжал жить здесь после всего случившегося?

— И вы хотели, чтобы я вам ответила? — Женщина фыркнула. — Мы с ним даже не были знакомы. Он давно умер, когда мы переехали сюда. Вам лучше бы поговорить со стариком Хейзом. — Она кивнула в сторону соседа. — Пожалуй, он остался единственный из тех, кто знал семью Мартинов.

— Я уже беседовала с ним. Он тоже ничего не знает. — Роз взглянула в дверной проем, но увидела только стену персикового цвета и рыжевато-коричневый треугольник ковра. — Как я понимаю, вы сделали ремонт, и все внутри переоборудовали. Вы сделали это сами, или въехали уже в перепланированный дом?

— Мы все сделали самостоятельно. Мой муж работает в строительстве. — Вернее, работал, — тут же поправила она сама себя. — Его уволили по сокращению штатов десять месяцев назад или уже год. Но нам повезло: мы продали свой дом почти без потерь, а этот приобрели вообще за бесценок. Причем все обошлось без закладных, так что нам не приходится крутиться так, как очень многим.

— Ваш супруг еще не нашел себе работу? — сочувственно поинтересовалась Роз.

Молодая женщина только покачала головой.

— Это очень сложно. Кроме строительства он ни в чем не разбирается, а туда устроиться почти невозможно. Но он старается. А что еще ему остается делать? — Она опустила руку с садовыми ножницами. — Наверное, вы хотите спросить, не обнаружили ли мы чего-нибудь интересного, когда полностью выпотрошили этот дом?

Роз кивнула.

— Что-то вроде того.

— Если бы мы что-нибудь обнаружили, то сразу бы рассказали о своих находках.

— Разумеется, но я и не рассчитывала на то, что вы найдете там что-нибудь криминальное. Меня больше интересует, какое впечатление осталось у вас от дома в самом начале? Выглядел ли он так, что его любили, например? Может быть, поэтому Роберт не хотел выезжать отсюда? Потому, что любил это место?

Но женщина отрицательно покачала головой.

— Как раз наоборот. Это место больше напоминало тюрьму. Конечно, я не могу категорично что-либо утверждать, но догадываюсь, что он использовал только одну комнату во всем доме. Это была та самая комнатушка рядом с кухней, на первом этаже, и раздевалка, откуда имелась дверь в сад. Может быть, он заходил на кухню, чтобы приготовить себе еду, но в этом я тоже сильно сомневаюсь. Дверь между двумя комнатами была заперта на замок. А ключ мы так и не обнаружили. Кроме того, у него в комнате оказалась электроплитка. Строители ее не стали выбрасывать, и я думаю, что он готовил или разогревал себе пищу только на ней. Сад, правда, был довольно ухожен. У меня создалось такое впечатление, что он жил только в одной комнате и выходил в сад, а в оставшуюся часть дома даже не заходил.

— Из-за того, что дверь туда была заперта на замок?

— Нет, из-за никотина. У него в комнате от дыма даже стекла на окнах пожелтели. А потолок, — тут женщина даже поморщилась, — был темно-коричневого цвета. Вся комната пропахла табаком. Наверное, он курил одну сигарету за другой без перерыва. Просто отвратительно! Но в другой части дома нигде не было и намека на никотиновые пятна. Даже если он куда-то заходил из своей комнатушки, то ненадолго.

Роз кивнула.

— Он умер от сердечного приступа.

— Что ж, это не удивительно.

— Вы не будете возражать, если я загляну внутрь?

— В этом нет смысла. Там теперь все по-другому. Мы выбили все ненужные стены и полностью изменили планировку первого этажа. Если вам интересно, как все выглядело в те дни, когда он еще жил здесь, я могу нарисовать вам план. Только вы никуда не заходите. Иначе потом этому конца не будет. Договорились? Иначе любой прохожий подумает, что он тоже имеет право устроить себе экскурсию по нашему дому.

— Я вас поняла. План, конечно, был бы лучше. — Она достала из машины блокнот и карандаш и передала их женщине.

— Сейчас там гораздо лучше, — произнесла хозяйка дома, уверенно рисуя план первого этажа. — Мы перестроили комнаты и добавили ярких красок. Бедная миссис Мартин совсем не умела оформлять жилище. Мне кажется, это была весьма занудная особа. Вот. — Она протянула Роз блокнот. — Лучше я не умею.

— Спасибо, — поблагодарила журналистка, рассматривая рисунок. — А почему вам показалось, что миссис Мартин была человеком неинтересным?

— Потому что все, буквально все в доме: стены, двери, потолки, — было выкрашено в белый цвет. Дом больше напоминал операционную в больнице, холодную и стерильную, без пятнышка другого цвета. На стенах, кстати, не оказалось никаких картин — не было следов от гвоздей. — Ее передернуло. — Я не люблю такие дома. Они кажутся мне мертвыми, будто там никто никогда и не жил.

Роз улыбнулась и посмотрела на фасад красного кирпича.

— Я рада, что он достался именно вам. Теперь дом оживет. Да я и сама в привидения не верю.

— А я считаю так: если вы хотите увидеть привидение, вы его увидите. А раз нет — значит, нет. — Она постучала себя пальцем по виску. — Все это находится у нас в голове. Вот мой папа, когда состарился, частенько видел розовых слоников, но почему-то никто не считал, что у него в доме водятся привидения.

Отъезжая от дома, Роз продолжала хохотать и никак не могла успокоиться.

ГЛАВА 6

Стоянка для автомобилей перед «Браконьером» оказалась такой же пустынной, как и накануне. Но только на этот раз часы уже показывали три: время ланча прошло, и потому передняя дверь оказалась запертой. Роз постучала в окно и, не дождавшись ответа, обогнула дом, направляясь туда, где должна была находиться дверь на кухню. Она стояла приоткрытая, а изнутри доносилось негромкое пение.

— Привет! — выкрикнула журналистка. — Сержант Хоксли? — Она положила ладонь на дверь, готовясь толкнуть ее, чтобы распахнуть пошире, и чуть не упала, когда дверь буквально вылетела у нее из-под руки.

— Ты сделал это нарочно! — воскликнула Роз. — Я же могла сломать себе руку!

— О Господи, это опять ты, женщина! — заворчал Хэл, притворно поморщившись. — Неужели ты не можешь раскрыть рта, чтобы не обругать меня? Я уже начинаю думать, что моя бывшая жена была не такой уж кошмарной. — Он скрестил руки, продолжая держать в ладони кусок свежей рыбы. — Ну, что тебе нужно на этот раз?

У него определенно имелся талант всякий раз ставить ее в невыгодное положение. Роз приготовилась достойно ответить этому нахалу, но вместо этого почему-то только произнесла:

— Ну, прости. Но я же чуть не упала. Послушай, если ты сейчас занят, я могу прийти попозже. Чтобы побеседовать с тобой. — Она незаметно разглядывала его лицо, чтобы посмотреть, нет ли на нем следов новых побоев, но таковых не обнаружила.

— Я занят.

— Что если я вернусь, скажем, через час? Тогда мы смогли бы поговорить?

— Возможно.

Она горестно улыбнулась.

— Хорошо. Я вернусь сюда в четыре.

Он смотрел, как она уходит.

— И что ты собираешься делать целый час? — крикнул Хэл вдогонку удаляющейся женщине.

Она оглянулась.

— Наверное, посижу в машине. Мне нужно поработать над кое-какими записями.

Он помахал куском рыбы в воздухе.

— Я готовлю стейки из рыбы со слегка распаренными овощами и жареным в масле картофелем.

— Молодец!

— Тут хватит и на двоих.

Роз улыбнулась.

— Это приглашение или изысканная форма пытки?

— Конечно, приглашение.

Она не спеша вернулась.

— Если честно, то я умираю от голода.

Едва заметная теплая улыбка появилась на лице Хэла.

— Так что у нас новенького?

Он пригласил Роз на кухню и отодвинул для нее стул от стола. Затем он критически осмотрел ее и включил газ на плите.

— Ты выглядишь так, будто не ела по-настоящему уже несколько дней.

— Так оно и есть. — Ей вспомнились слова молодого полицейского в участке. — А ты хороший повар?

Он не стал отвечать и повернулся спиной к журналистке. Она тут же пожалела о том, что задала столь бестактный вопрос. Для нее предстоящая беседа с Хэлом казалась такой же пугающей, как и с Олив. Роз, похоже, не могла сказать и слова, чтобы не задеть чувства бывшего сержанта. Он налил ей вина, и она, пробормотав невнятное «спасибо», теперь сидела в тишине, которая ее нестерпимо угнетала. Так прошло пять минут, а Роз все никак не могла придумать, как ей лучше начать разговор. Она сильно сомневалась в том, что он охотно согласится помочь ей в сборе материала к книге об Олив.

Он положил стейки на подогретые блюда, аккуратно окружил их цельными жареными картофелинами, распаренными овощами и симпатичными миниатюрными морковками, а потом залил соусом со сковородки.

— Ну, вот, — коротко объявил он, подталкивая блюдо поближе к Роз, вероятно, даже не сознавая, насколько неуютно чувствовала себя сейчас его гостья. — Надеюсь, это улучшит ваш цвет лица. — После этого он сам присел за стол и набросился на еду. — Ну, что, женщина, приступай. Чего ты ждешь?

— Нож и вилку.

— Ах, да! — Он открыл ящик стола и, не глядя, вынул оттуда все, что требовалось для трапезы. — А теперь посвяти себя еде и не болтай зря. Пищей тоже надо уметь наслаждаться.

Далее Роз не нужно было уговаривать, и она с удовольствием приступила к еде.

— Сказочно! — наконец, резюмировала журналистка через некоторое время, с удовлетворением отодвигая от себя в сторону пустое блюдо. — Просто потрясающе.

Он приподнял одну бровь.

— Ну, и каков будет приговор? Так умею я готовить или нет?

Роз рассмеялась.

— Безусловно, умеешь. Можно мне спросить тебя кое о чем?

Он снова наполнил ее опустевший бокал.

— Если в этом есть необходимость.

— Если бы я сегодня не приехала, ты бы съел все это один?

— Я мог бы остановиться и после первого стейка. — Хэл помолчал. — А может быть, и нет. Сегодня столики у меня никто не заказывал, а такие вещи долго не хранятся. Скорее всего, я одолел бы оба.

В его голосе прозвучала горечь.

— И сколько же времени ты сможешь оставаться без посетителей? — неосторожно спросила Роз,

Но он сделал вид, что не расслышал ее.

— Ты говорила, что тебе необходимо со мной побеседовать, — напомнил Хэл. — О чем же?

Журналистка кивнула. Очевидно, ему, так же, как и ей самой, вовсе не хотелось зализывать свои раны на людях.

— Об Олив Мартин, — начала она. — Я пишу о ней книгу. Судя по всему, ты как раз был одним из тех полицейских, кто ее арестовал.

Он ответил не сразу, а некоторое время разглядывал собеседницу, поднеся бокал поближе к лицу.

— А почему книга будет именно об Олив Мартин?

— Она меня заинтересовала. — Она не могла предугадать его реакцию на свои слова.

— Ну, разумеется. — Хэл неопределенно пожал плечами. — Она совершила нечто из ряда вон выходящее. Так что было бы странно, если бы такая личность тебя не заинтересовала. Ты с ней уже встречалась? Роз кивнула.

— Ну и?

— Мне она понравилась.

— Это потому, что ты слишком наивна. — Он потянулся, выставив обе руки к потолку так, что хрустнули суставы в плечах. — Сначала ты собралась с силами и сконцентрировалась, приготовившись нырнуть в сточную канаву, чтобы вытащить оттуда настоящего монстра, а выяснилось, что тебе придется иметь дело со сравнительно симпатичным человеком. Олив в этом не уникальна. Большинство преступников приятны в общении почти все время. Можешь спросить об этом любого тюремщика. Кому, как не им, знать о том, что вся исправительная система держится на доброжелательности заключенных. — Он прищурился. — Но Олив умудрилась зарубить насмерть двух совершенно невинных людей. И то, что она показалась тебе обычным человеком, вовсе не умаляет ее страшного поступка.

— Разве я сказала что-то другое?

— Но ты собираешься писать о ней книгу. И даже если в ней ты осудишь Олив, в любом случае, она станет чем-то вроде знаменитости. — Он подался вперед, и в голосе его прозвучало недружелюбие. — А как же насчет ее матери и сестры? Где же справедливость в отношении их самих, если книга будет написана об убийце, и ей же достанутся и слава, и почет?

Роз опустила глаза.

— Меня это сильно беспокоит, — признала она. — Нет, даже не так. — Она взглянула на Хэла. — Раньше меня это беспокоило. Теперь я больше уверена в том, куда стремлюсь. Но я поняла, что ты имел в виду, говоря о жертвах. Сейчас очень просто сосредоточить внимание на Олив. Она жива. А они умерли, и мертвых трудно воскресить в памяти. Приходится полагаться на слова тех людей, которые рассказывают об усопших. Но их восприятие могло быть неверным еще и в те времена, а теперь к этому прибавляется и неточность памяти. — Журналистка вздохнула. — Я все еще сомневаюсь, стоит ли мне писать об Олив, и притворяться здесь нет никакого смысла. Но мне необходимо понять, что же именно случилось в тот самый день, прежде чем я приму окончательное решение. — Она дотронулась до ножки бокала. — Может быть, я действительно чересчур наивна, но меня нужно убедить в том, что это плохо. Я могу поспорить и даже доказать, что те, кому частенько приходится нырять в сточные канавы и выгребные ямы, иногда выбираются оттуда с чувством зависти или ревности.

— Что бы это могло значить? — Казалось, Хэла развеселило такое суждение.

Она снова внимательно взглянула на бывшего полицейского.

— Ведь то, что натворила Олив, шокировало вас. Но вовсе не удивило. Наверное, вы знали людей, которые совершали нечто подобное, и раньше?

— Ну и что?

— Поэтому вам и в голову не пришло узнать, почему она сделала это. А вот я — наивный человек, — тут она уверенно выдержала его взгляд, — и удивлена, и шокирована, и хочу узнать, почему все это произошло.

Хэл нахмурился.

— Все написано в ее заявлении. Сейчас я точно уже не вспомню все подробности, но она была возмущена и обижена тем, что ей не устроили праздничную вечеринку в день рождения. Как мне кажется, она рассердилась в тот момент, когда мать запретила Эмбер звонить на работу и притворяться больной ради того, чтобы составить компанию сестре. Между прочим, бытовые ссоры по мелочам иногда приводят к драматическим последствиям. А у Олив были более существенные причины для того, чтобы разозлиться. Если их сравнивать с тем, с чем мне приходилось сталкиваться до того дня.

Роз нагнулась и раскрыла свой кейс.

— Вот здесь у меня имеется копия ее заявления. — Она передала листки Хэлу и терпеливо ждала, пока он прочитает их до конца.

— Не понимаю ваших проблем, — наконец, признался он. — По-моему, она все ясно здесь объясняет. Она рассердилась, ударила их обеих, а потом не знала, куда ей деть тела.

— Да, именно так она и говорит, я согласна, но это еще не означает, что все, сказанное Олив, является правдой. Есть, например, одна очевидная ложь в ее заявлении, а, может, и больше. — Роз постучала по столу карандашом. — Вот тут, в начале, Олив утверждает, будто у нее с матерью и сестрой никогда не было близких отношений, но это опровергают все, с кем мне уже удалось поговорить. Все в один голос убеждают меня в том, что Олив была исключительно предана своей сестре.

Хэл снова нахмурил лоб.

— В чем же она еще лжет?

Роз наклонилась над текстом и нашла нужные строки.

— Вот тут она говорит, будто достала зеркальце и держала его у губ матери и сестры, чтобы посмотреть, появится ли на нем туман. Далее следует, что зеркало осталось чистым, и тогда она продолжила расчленение тел. — Роз перевернула страницу. — А вот тут, если верить патологоанатому, ясно говорится, что миссис Мартин оказывала сопротивление преступнику как раз перед тем, как ей было перерезано горло. Олив в своем заявлении об этом даже не упоминает.

Хэл покачал головой.

— Это ни о чем не говорит. Может быть, она хотела приукрасить все событие из-за запоздалого чувства стыда или была настолько поражена случившимся, что какие-то детали стерлись в ее памяти.

— А как же ложь насчет того, что она не была дружна с Эмбер? Это можно как-нибудь объяснить?

— Я должен что-то объяснять? Ее признание было абсолютно добровольным. Мы даже заставили ее подождать, пока не прибудет адвокат, чтобы не оставалось никаких сомнений в том, что со стороны полиции не было применено никакого давления. — Он осушил свой бокал. — Неужели ты хочешь попытаться доказать мне, что невинная женщина станет признаваться в подобном преступлении?

— Но это случалось и до нее.

— Только после долгих дней полицейского расследования и бесконечных допросов. И даже в этих случаях, когда дело доходит до суда, они отрицают все то, что было сказано в заявлении, уверяя суд и присяжных в своей невиновности. Олив не поступила так. — Хэл сам заинтересовался этой темой и не заметил, как начал увлекаться. — Поверь мне на слово, она так радовалась, что скинет всю тяжесть содеянного со своей груди, что не могла дождаться, когда же ей разрешат сделать заявление.

— А как все это происходило? Это было в форме монолога или же вам пришлось задавать ей наводящие вопросы?

Он заложил руки за голову и переплел пальцы.

— Ну, если только она сильно не изменилась за последнее время, ты, наверное, и сама успела убедиться в том, что из нее не так-то просто выудить хоть кусочек информации. — Он вопросительно склонил голову набок: — Нам пришлось самим задавать ей вопросы, но она отвечала весьма охотно. — Хэл задумался. — Большей частью она просто сидела на стуле и смотрела на нас так, словно хотела запечатлеть в памяти наши лица. Если говорить начистоту, то я живу в страхе, ожидая того дня, когда она выйдет на свободу и сделает со мной то же самое, что совершила когда-то с собственной семьей.

— Буквально пять минут назад ты убеждал меня в том, что она — сравнительно симпатичный человек.

Он почесал подбородок.

— Сравнительно симпатичный для тебя, — поправил Хэл. — Но ведь ты ожидала увидеть настоящее чудовище, потому тебе трудно было оставаться объективной.

Но Роз на этот раз не поддалась на обман. Вместо этого она достала из кейса магнитофон и положила его на стол перед собой.

— Можно мне записать нашу беседу?

— Я даже пока не дал своего согласия на эту беседу. — Хэл резко поднялся со стула и наполнил чайник водой. — Знаешь, что было бы лучше всего сделать? — добавил он через секунду. — Позвони сержанту Виатту. Он тоже там присутствовал, когда Олив делала заявление, и до сих пор служит в полиции. Кофе хочешь?

— Если можно. — Она молча наблюдала, как он выбрал темную арабику и насыпал перемолотый порошок в кофейник. — Мне было бы приятней поговорить с тобой, — ровным голосом произнесла журналистка. — Полицейских, как известно, трудно застичь на рабочем месте, да еще заставить пожертвовать своим временем. Могут пройти недели, прежде чем я договорюсь с ним о встрече. Кстати, я не собираюсь упоминать о тебе в книге или цитировать твою речь. Ты можешь сам перечитать готовую рукопись, если, конечно, дело дойдет до этого. — Она неестественно рассмеялась. — То, что ты мне расскажешь, может заставить меня поменять свое мнение насчет книги.

Хэл взглянул на собеседницу, рассеянно почесал грудь через рубашку, и только потом, видимо, пришел к какому-то решению.

— Хорошо. Я расскажу все то, что помню, но тебе придется все это еще раз проверить. Прошло слишком много времени, а я не могу полностью полагаться на свою память. С какого момента мне лучше начать?

— Когда раздался ее телефонный звонок в полицейский участок.

Хэл подождал, когда закипит чайник, наполнил кофейник горячей водой и поставил его на стол. — Это был не срочный звонок в полицию «999». Она нашла номер по справочнику и позвонила прямо в участок. — Он покачал головой, вспоминая все подробности того дня. — Все началось как какой-то глупый розыгрыш, потому что дежурный сержант не мог взять в толк, что же голос на другом конце телефонного провода пытается ему сообщить.

* * *

Хэл уже надевал куртку: его смена закончилась, и он собирался домой. В этот самый момент к нему и подошел дежурный сержант с листком бумаги, на котором был записан какой-то адрес.

— Сделай мне одолжение, Хэл, проверь вот этот адресок по дороге домой. Это на Левен-роуд, ты почти проезжаешь мимо. Какая-то сумасшедшая женщина орала мне в трубку, что у нее на кухонном полу валяются какие-то цыплячьи ноги, что ли. — Он скорчил недовольную гримасу. — И она требует, чтобы полицейские убрали их. — Тут сержант ухмыльнулся. — Полагаю, она строгая вегетарианка. А ты у нас специалист по различным блюдам. Выясни, что там у нее случилось, ладно? Вот и отлично, молодец.

Хоксли подозрительно взглянул на коллегу.

— Там действительно потребуется что-то улаживать? Это не розыгрыш?

— Не знаю. Честное скаутское. — Он снова хихикнул. — Скорее всего, у этой дамы не все в порядке с головой. Такими сейчас весь город кишит. Бедняжки! Вот что получается, когда правительство решает выкинуть всех психов из больниц и вернуть в родные дома. Сделай все так, как она просит, иначе эта дуреха будет названивать всю ночь. Тебе на это понадобится пять минут, не больше.

Дверь открыла Олив Мартин. Глаза у нее покраснели от слез. От девушки сильно пахло потом. Она осунулась и сгорбилась, как будто от отчаяния. Ее мешковатая футболка и такие же бесформенные штаны были здорово перепачканы кровью, словно кто-то пытался изобразить на ткани абстрактную картину. Но Хэл только мимолетно взглянул на ее одежду. Да и почему он должен был внимательно рассматривать ее? У него не было никаких дурных предчувствий. Он даже не подозревал, какой ужас ждал его впереди.

— Сержант Хоксли, — представился Хэл и ободряюще улыбнулся, предъявляя Олив свои документы. — Это вы звонили в полицейский участок?

Она шагнула назад, продолжая держать дверь открытой.

— Они в кухне, — произнесла Олив и указала куда-то вглубь коридора. — На полу.

— Хорошо. Сейчас мы пройдем туда и посмотрим. Как вас зовут, любовь моя?

— Олив.

— Чудесно. Олив, проводите меня. Давайте поглядим, что же вас так расстроило.

Было бы легче, если бы заранее было известно, что находится там, на кухне? Наверное, нет. Хэл частенько задумывался впоследствии о том, что он, скорее всего, вообще бы не пошел на ту кухню, если бы его предупредили, что там он увидит последствия настоящей человеческой бойни. Он в ужасе уставился на изувеченные разрубленные тела, топор и реки крови, которые заливали весь пол. Потрясение было настолько велико, что некоторое время сержант вообще не мог дышать. Ему казалось, что в живот ему ударил какой-то железный кулак, сжавший диафрагму и лишивший легкие способности нормально функционировать. На кухне отвратительно пахло кровью. Хэл прислонился к дверному косяку и принялся отчаянно заглатывать воздух, пресыщенный омерзительной вонью. Потом он опрометью бросился по коридору и выскочил в сад, где его рвало снова и снова.

Олив в это время наблюдала за ним, сидя на ступеньках лестницы. Ее лицо, широкое и круглое, было таким же бледным, как и у полицейского.

— Вам надо было приехать ко мне с другом, — раздался ее печальный голос. — Наверное, вам тогда не было так плохо, если бы вы знали, что вас двое.

Хэл прижал к губам носовой платок и по рации вызывал подкрепление. Пока он говорил, краем глаза поглядывал на Олив. Теперь он ясно разглядел пятна крови на ее одежде. Его снова одолел приступ тошноты. Господи! ГОС-ПО-ДИ!!! Она действительно сумасшедшая! Но насколько? Может быть, она сейчас снова возьмется за топор, чтобы зарубить и его?

— Ради всего святого, приезжайте быстрее! — кричал он в рацию. — Дело очень срочное!

Сам Хэл оставался в саду. Ему было страшно снова заходить в дом.

Олив флегматично взглянула на полицейского.

— Я не причиню вам вреда. Не надо ничего бояться.

Хэл промокнул платком вспотевший лоб.

— Кто они такие, Олив?

— Моя мать и сестра. — Она невольно взглянула на свои руки. — Мы поссорились.

От ужаса и страха во рту у Хэла все пересохло.

— Лучше сейчас об этом не говорить, — предложил он. По ее толстым щекам покатились слезы.

— Я не хотела, чтобы все так произошло. Мы поссорились. Моя мать очень сильно разозлилась на меня. Мне, наверное, сейчас надо сделать заявление?

Хэл отрицательно покачал головой.

— Можно не торопиться.

Она смотрела на него, не моргая, и слезы постепенно высохли на щеках двумя грязными дорожками.

— А вы сможете забрать их отсюда до того, как вернется домой мой отец? — попросила Олив через минуту или две. — Наверное, так было бы лучше.

Хэл почувствовал во рту горький привкус желчи.

— Когда он обычно приходит?

— Он заканчивает работу в три часа. У него неполный рабочий день.

Сержант механически взглянул на часы. Он пока что плохо соображал.

— Сейчас без двадцати три, — тупо произнес он.

Олив держалась на удивление спокойно.

— Тогда к нему на работу мог бы зайти полицейский и сообщить ему, что произошло. Так было бы лучше, — повторила она. В этот момент они услышали вой сирены. — Пожалуйста. Я прошу вас, — умоляюще произнесла Олив.

Хэл послушно кивнул.

— Хорошо, я сейчас все устрою. Где он работает?

— В компании перевозок «Картерс». Это рядом с доками. Хэл передавал по рации сообщение, когда две полицейские машины с включенными сиренами обогнули угол и притормозили у дома номер 22. По всей улице стали распахиваться двери, из которых высовывались изумленные лица соседей. Он выключил рацию и посмотрел на Олив.

— Я все сделал, как вы просили, — доложил он. — Теперь можете за отца не волноваться.

Большая слеза прокатилась по неровной щеке.

— Может быть, сделать чаю?

Хэл вспомнил кухню и тут же заторопился.

— Лучше не надо.

Сирены стихли, и из машин начали выпрыгивать полицейские.

— Мне так неловко, что я вызвала столько беспокойства, — произнесла Олив куда-то в пустоту.

После этого она ничего не говорила, но только потому, как вспоминал Хэл, что к ней никто не обращался. Ее усадили в гостиную и оставили под присмотром потрясенной сотрудницы полиции. Так она там и сидела и почти не шевелилась, молча наблюдая через открытую дверь за тем, как в квартире суетятся стражи порядка. Если она и понимала, какой ужас начал сгущаться вокруг нее, то и виду не подала. Время проходило, следы эмоций стерлись с ее лица, Олив больше не выражала ни горя, ни сожаления по поводу того, что натворила. Встретившись с таким уникальным безразличием, полицейские единодушно пришли к выводу, что Олив сумасшедшая.

— Но ведь она плакала перед тобой, — перебила Роз. — Ты сам как считал, можно было ее назвать безумной?

— Я провел в той кухне два часа вместе с патологоанатомом. Мы пытались восстановить картину событий по пятнам крови на полу, столе и кухонных полках. А потом, когда были сделаны все фотографии, мы приступили к решению страшной головоломки: надо было догадываться, какая часть тела кому из двух женщин принадлежит. Конечно, я сразу решил, что Олив ненормальная. Никакой здравомыслящий человек так бы не поступил.

Роз в задумчивости пожевала карандаш.

— Тут сам собой напрашивается вопрос. Все, что ты сейчас сказал, подтверждает лишь то, что сам поступок свидетельствовал о сумасшествии человека, совершившего его. Я же хотела узнать, считал ли ты ее безумной не из-за этого поступка, а после общения с ней.

— А, ты начинаешь уже копаться в деталях. Я считаю, что одно от другого неотделимо. Да, я считал Олив ненормальной. Поэтому мы были с ней предельно внимательны и аккуратны и дождались, чтобы приехал ее адвокат к тому времени, когда она должна была делать свое заявление. Нас пугала даже сама мысль о том, что сейчас ее отправят в психушку на год, а потом какой-нибудь идиот решит, что она прошла курс лечения и может опять вернуться домой.

— Значит, ты удивился, когда узнал, что ее сочли нормальной, и она могла заявить о том, что считает себя виновной?

— Да, — признался Хэл, — удивился.

Около шести часов внимание полицейских снова было перенесено на Олив. С ее рук удалили запекшуюся кровь и тщательно обработали каждый ноготь, после чего девушку проводили наверх, чтобы она смогла помыться и переодеться. Ее старую одежду аккуратно упаковали в отдельные пластиковые пакеты и перенесли в полицейскую машину. Инспектор отвел Хэла в сторону и негромко произнес:

— Полагаю, она уже созналась в том, что сотворила. Хэл кивнул.

— Да. Более или менее.

— Скорее менее, чем более, — снова перебила рассказчика Роз. — Если все то, что ты говорил мне раньше, правда, она еще ни в чем не сознавалась. Она сказала, что поссорилась с матерью и Эмбер, что мать сильно разозлилась, и что сама Олив не хотела, чтобы все получилось именно так. Но она не говорила о том, что убила их.

Хэл был вынужден согласиться.

— Все верно. Но подразумевалось и то, что все это сделала она, поэтому я и попросил ее тогда пока что ни о чем не говорить. Я не хотел, чтобы впоследствии она заявила, будто ее никто не предупреждал ни о какой ответственности. — Он отпил глоток кофе. — Но, если идти твоим путем, то можно сказать, что она и не отрицала того, что совершила убийства. А ведь именно так и повел бы себя невинный человек, особенно, в том случае, если бы его одежда была сплошь заляпана кровью жертв.

— Но ведь теперь получается, что ты предположил, будто Олив виновна, еще до того, как узнал об этом наверняка.

— Разумеется, она шла у нас первой подозреваемой, — сухо сказал Хэл.

Инспектор велел Хэлу отвезти Олив в полицейский участок.

— Только не позволяй ей ничего говорить до тех пор, пока мы не свяжемся с ее адвокатом. Договорились?

Хэл снова послушно кивнул.

— У нее остался отец. Сейчас, наверное, его уже задержали. Я послал за ним на работу машину, но не знаю, что ему там сказали.

— Значит, надо выяснить. И, Бога ради, сержант, если он еще ничего не знает, сообщите ему о происшедшем как можно мягче, иначе с бедолагой случится сердечный приступ. Узнайте, есть ли у него адвокат, и хочет ли он, чтобы тот представлял интересы его дочери.

После этого на голову Олив накинули одеяло и провели к машине. Но слухи об ужасном преступлении в округе уже поползли, и фотографы суетились у автомобилей, желая первыми заполучить желанный снимок. Как только Олив вышла из дома, раздался неодобрительный свист и улюлюканье, а какая-то женщина открыто рассмеялась, заявив при этом:

— Ребята, что толку от вашего одеяла? Чтобы скрыть эту жирную корову, надо было приходить сюда с палаткой. В любом случае, я легко узнала ее по ногам. Что же ты натворила, Олив?

Роз перебила Хэла в следующий раз только тогда, когда он в своем рассказе дошел до встречи в полицейском участке с Робертом Мартином.

— Подожди-ка. Она ничего не говорила, пока вы ехали в машине?

Хэл на секунду задумался.

— Да, она спросила, нравится ли мне ее платье. Я сказал, что нравится.

— Из вежливости?

— Нет. После жуткой футболки и брюк в платье она выглядела куда лучше.

— Потому что на платье не было пятен крови?

— Возможно. Нет, скорее, не из-за этого, — тут же поправил он сам себя, взъерошивая волосы. — Платье ей шло, в нем она имела какую-то форму, и оттого выглядела более женственно. Да какое это имеет значение?

Но Роз не отреагировала на его вопрос.

— Что еще она говорила?

— По-моему, что-то вроде: «Вот и хорошо. Это платье — мое любимое».

— Но в своем заявлении она говорила, что в тот день собиралась в Лондон. Почему же она не была одета в платье, когда совершала убийства?

Хэл выглядел озадаченным.

— Ну, может быть, она собиралась отправиться в Лондон в брюках?

— Нет, — упрямо повторила Роз. — Если это было ее любимое платье, значит, именно в нем она и должна была отправиться в Лондон. Ведь эта поездка была как бы ее собственным подарком себе на день рождения. Может быть, прямо на вокзале Ватерлоо она мечтала случайно встретиться со своим Принцем. Она не могла поехать туда ни в чем, кроме как в самом любимом платье. Надо быть женщиной, чтобы понять это.

Эта идея понравилась Хэлу.

— Но я каждый день вижу сотни девчонок, которые разгуливают в бесформенных футболках и мешковатых штанах. Особенно это касается полных. По-моему, они смотрятся в такой одежде ужасно, и, что самое странное, она им нравится. Видимо, они просто не желают потворствовать общепринятым стандартам и понятиям о красоте. Почему ты считаешь, что Олив была какая-то особенная в этом отношении?

— Потому что она не была мятежницей по натуре. Она жила в своем доме и находилась у матери под каблуком. Она даже пошла на ту работу, которую подыскала ей мать. Очевидно, выбираться куда-то одной ей было настолько непривычно, что она даже попросила сестру составить ей компанию. — Роз нетерпеливо забарабанила пальцами по столу. — Я права, и точно это знаю. Если только она ничего не придумала насчет своей поездки в Лондон, значит, она должна была отправиться туда только в своем любимом платье.

Но это не произвело на Хэла должного впечатления.

— Она была достаточно мятежной, чтобы суметь убить собственную мать и сестру, — напомнил он. — А если она смогла сделать это, то смогла бы и поехать в Лондон в брюках. Ты снова вдаешься в ненужные подробности. А может, она переоделась специально, чтобы платье оставалось чистым.

— Но ведь она определенно собиралась ехать в Лондон, да? Ты сам проверял эту версию?

— Во всяком случае, она взяла отгул на работе. Мы просто поверили в то, что она собиралась ехать именно в Лондон хотя бы потому, что она больше никому не рассказывала о своих планах.

— Даже отцу?

— Если она что-то говорила ему насчет этого, он ничего не помнил.

Олив ждала в комнате для допросов, пока Хэл разговаривал с ее отцом. Беседа получилась трудной и напряженной. Может быть, у него была такая привычка и раньше, или он специально так настроился, но только Роберт Мартин проявлял минимальную реакцию на все, что ему говорили. Это был красивый мужчина, но красота его больше напоминала греческие скульптуры. Им можно было восхищаться, но в то же время от него веяло холодом. Лицо у него было удивительно невыразительным, невозможно было угадать его возраст. Только суставы пальцев, изуродованные артритом, давали понять, что он уже не молод. Раз или два он приглаживал ладонью белокурые волосы или чуть дотрагивался до галстука, но, лицо все время оставалось на редкость невозмутимым. По нему было просто нереально определить, насколько его потрясло то, что произошло в тот роковой день. Если, конечно, его вообще могло хоть что-то потрясти.

— Он вам понравился? — поинтересовалась Роз.

— Не очень. Он напомнил мне Олив. Я плохо понимаю людей, которым легко удается скрывать свои чувства. Я ощущаю себя рядом с ними крайне неуютно.

Роз полностью разделяла мнение Хэла в этом отношении.

Хэл старался не вдаваться в подробности. Он рассказал Роберту Мартину только то, что днем тела его жены и одной из дочерей были обнаружены на кухне в его доме, и что другая его дочь, Олив, дала полиции все основания полагать, что именно она убила мать и сестру.

Роберт скрестил ноги и положил ладони на колени.

— Вы уже выдвинули обвинение?

— Нет. Мы ее даже не допрашивали. — Хэл внимательно следил за мужчиной. — Честно говоря, сэр, принимая во внимание серьезность возможного обвинения, мы подумали, что будет лучше, если рядом с ней окажется ее адвокат.

— Разумеется. Думаю, что мой адвокат, Питер Крю, сейчас приедет. — Он тут же вопросительно приподнял брови. — Простите, я не знаю все формальности. Я, наверное, должен позвонить ему?

Хэл был озадачен невозмутимостью мистера Мартина и только ладонью стер пот со лба:

— Скажите, вы уверены, что поняли, что произошло сегодня днем, сэр?

— Думаю, что да. Гвен и Эмбер мертвы, и вы считаете, что это Олив убила их.

— Не совсем так. Олив дала нам понять, что имеет какое-то отношение к их гибели, но, пока она не сделала никакого заявления, я не могу сказать, какое обвинение будет выдвинуто против нее. — Он помолчал несколько секунд. — Я хочу, чтобы вы четко понимали следующее, мистер Мартин. Патологоанатом из Министерства внутренних дел считает, что преступник проявил чудовищную жестокость как до смерти вашей жены и младшей дочери, так и после нее. Тем не менее, боюсь, что нам придется попросить вас опознать тела. Возможно, после того, как вы увидите их, вы станете не столь настойчиво интересоваться характером возможного обвинения. Принимая во внимание этот факт, скажите мне: по-прежнему ли вы желаете, чтобы именно ваш адвокат представлял интересы Олив?

Мартин покачал головой.

— Мне было бы легче иметь дело с тем человеком, которого я хорошо знаю.

— Понимаете, может возникнуть вопрос о столкновении ваших интересов с интересами дочери. Вы уже подумали об этом?

— В каком смысле?

— Чтобы не вдаваться в подробности, — холодно начал Хэл, — скажу только, что вашу жену и дочь жестоко убили. Думаю, вы хотите, чтобы преступник был осужден. Верно? — Он чуть приподнял бровь, словно ожидая ответа, и, когда мистер Мартин согласно кивнул, продолжал: — Тогда вам может понадобиться и адвокат, представляющий ваши собственные интересы, чтобы вы убедились, что судебный процесс пройдет в точности так, как это устроило бы вас. Но если при этом ваш адвокат уже будет представлять интересы вашей дочери, он не сможет помочь вам, потому что ваши интересы и интересы вашей дочери могут где-то разойтись.

— Только не в том случае, если она невиновна. — Мистер Мартин ущипнул складку на брюках и, разогнув ногу, распрямил ткань. — Меня не слишком интересует, что могла подразумевать Олив, сержант Хоксли. По-моему, у нас не может быть никаких несовпадений интересов. Установить ее невиновность и представить меня в судебном процессе может один и тот же адвокат. А сейчас, если вы мне позволите позвонить, я бы хотел вызвать сюда Питера Крю. Ну, а потом, я полагаю, вы разрешите мне поговорить с дочерью?

Но Хэл отрицательно покачал головой.

— Простите, сэр, но это невозможно, по крайней мере, до того, как она сделает заявление. От вас также потребуется сделать заявление. Возможно, после этого вам будет позволено переговорить с ней, но сейчас я не могу вам гарантировать даже этого.

— И тогда, — вспомнил Хэл, — он в первый и последний раз проявил какие-то эмоции. Он выглядел очень расстроенным, только я не мог понять, почему именно: оттого, что я запретил ему свидание с Олив, или из-за неизбежности делать заявление. — Он на секунду задумался. — Наверное, все же, из-за того, что ему не дали повидаться с дочерью. Мы проследили каждую минуту мистера Мартина в тот день, но вскоре выяснилось, что у него железное алиби. Он был чист и невиновен, как младенец. Роберт работал в офисе, имеющем открытую планировку, еще с пятью сотрудниками, и, если не считать его короткой отлучки в туалет, он все время находился на виду у своих коллег. У него не было возможности незаметно для остальных уехать домой.

— Но вы все равно подозревали его?

— Конечно.

Роз заинтересовалась.

— Даже несмотря на заявление Олив?

Хэл кивнул.

— Уж слишком хладнокровно держался этот господин. И даже во время опознания он не был шокирован увиденным.

Роз задумалась.

— Но имелось и другое несовпадение интересов, которое вы почему-то упустили из виду. — Она пожевала кончик карандаша. — Если убийцей являлся мистер Мартин, он мог использовать своего адвоката в корыстных целях, а уж тот мог сделать все, чтобы заставить Олив сделать такое заявление, которое было выгодно ее отцу. Питер Крю, кстати, даже не скрывает своей неприязни в отношении Олив. Как мне показалось, он сожалеет о том, что в стране отменена смертная казнь.

Хэл сложил руки на груди, а затем изумленно улыбнулся.

— Тебе придется быть предельно осторожной, если ты собираешься делать такие предположения в своей книге. От адвокатов и не требуют того, чтобы они любили своих клиентов. Они просто должны представлять их интересы. Но, как бы там ни было, Роберт Мартин очень скоро перестал нас интересовать в качестве подозреваемого. Поначалу мы тешили себя тем, что это именно он разделался с Гвен и Эмбер до того, как отправился на работу, а уже потом Олив пыталась скрыть тела, чтобы защитить его. Но факты говорили против этой теории. У него нашлось алиби и на этот случай. Одна из соседок провожала своего мужа на работу за несколько минут до того, как Мартин уехал из дома. Эмбер и Гвен тогда еще были живы, потому что соседка успела переброситься с ними парой слов. Она даже вспомнила, что поинтересовалась у Эмбер, как дела на работе в магазине. И когда машина Мартина отъезжала от дома, они все вместе помахали ему на прощанье.

— Но он мог завернуть за угол и тут же вернуться.

— Он уехал из дома в половине девятого и ровно в девять уже был на рабочем месте. Мы сами проверили дорогу от его дома до офиса по часам. Она занимает тридцать минут. — Хэл пожал плечами. — Я же говорил, что он оказался чист и невинен, как младенец.

— А как насчет обеденного перерыва? Он мог успеть в это время побывать дома.

— Он выпил пинту пива и съел пару сэндвичей в местной забегаловке с двумя своими коллегами.

— Ну, хорошо. Продолжай.

Собственно, рассказывать было уже почти нечего. Несмотря на совет Крю молчать, Олив согласилась ответить на вопросы полицейских, и уже в половине десятого, испытывая явное облегчение оттого, что все закончилось, написала свое заявление, после чего ей было предъявлено официальное обвинение в убийстве матери и сестры.

На следующее утро Олив была взята под стражу, а Хэл и Джефф Виатт получили задание подробно описать все то, что случилось, и начать полицейское расследование. Мы сопоставляли показания патологоанатома, сравнивали результаты, полученные от судебных медиков, с тем, что рассказывали полицейские, и, в конце концов, выяснили, что все данные лишь подтверждали слова Олив, сказанные во время допроса. В частности, была восстановлена следующая картина событий. Действуя в одиночку, утром девятого сентября 1987 года, Олив Мартин убила свою мать и сестру, перерезав им горло кухонным ножом.

ГЛАВА 7

В комнате повисла тишина. Хэл положил ладони с растопыренными пальцами на старый, изрезанный и исцарапанный разделочный стол и, оттолкнувшись от него, поднялся на ноги.

— Как насчет еще одной чашечки кофе? — Он наблюдал за тем, как Роз с удивительной скоростью что-то писала в своем блокноте. — Еще кофе? — повторил он.

— М-м-м… Черный, без сахара. — Она даже не взглянула на него, продолжая писать.

— Конечно, хозяин. Как прикажете, хозяин. Одну секундочку, хозяин, — затараторил Хэл, и Роз рассмеялась.

— Прости. Да, конечно, я с удовольствием выпью еще чашечку. Послушай, если ты в состоянии вытерпеть мое присутствие еще пару минут, то у меня осталось несколько вопросов, и я хочу успеть все записать, пока ответы еще свежи в памяти.

Он терпеливо ждал, пока она закончит писать. «Настоящая Венера Боттичелли», — подумал Хэл, увидев ее будто впервые, но она была слишком худой на его вкус. Роз, при росте выше среднего, весила меньше пятидесяти килограммов. Со стороны она больше напоминала Хэлу роскошную раму для белья. Не было в ней той мягкости, когда к женщине хочется прижаться, а ее напряженное тело уж точно не создавало ауры комфорта и домашнего уюта. Хэл еще в первый раз подумал, целенаправленно ли она добилась такой худобы или это явилось следствием нервной жизни. «Скорее, последнее», — пришел он к заключению. Эта женщина была одержимой своей работой, и ее кампания по созданию книги об Олив никоим образом не могла остаться незамеченной.

Он поставил перед журналисткой чашку кофе, но сам не стал садиться, держа свою чашку перед грудью обеими ладонями.

— Ну, хорошо. — Роз закончила писать и теперь просматривала готовые страницы черновика. — Давай начнем с кухни. Ты говоришь, что исследования судебных экспертов подтверждают заявление Олив в том, что она действовала в одиночку. Но каким образом?

Хэл задумался на несколько секунд, а потом заговорил:

— Тебе надо хорошенько представить то место. Оно было настоящей бойней. Всякий раз, когда она делала на кухне шаг, она оставляла след на лужах сворачивающейся крови. Мы сфотографировали каждый след, и все они принадлежали ей, включая те кровавые отпечатки, которые остались на ковре в вестибюле. — Он пожал плечами. — Кроме того, на всех поверхностях, которых она касалась, остались такие же кровавые отпечатки ладоней и просто пальцев. И снова выяснилось, что все они принадлежали ей. Мы нашли и другие отпечатки пальцев на кухне, и некоторые из них идентифицировать так и не удалось. Но, впрочем, тут нет ничего удивительного, ведь на кухню могли заходить и электрик, и сантехник, и газовщик. А так как крови на следах не было, то мы посчитали, что эти отпечатки были оставлены за несколько дней до трагедии.

Роз задумчиво пожевала карандаш.

— А как насчет ножа и топора? Полагаю, что на них-то все отпечатки также принадлежали только Олив?

— Не совсем так. Эти предметы были буквально залиты кровью, и с них нам не удалось снять вообще никаких отпечатков. — Увидев, как насторожилась журналистка, Хэл непроизвольно усмехнулся. — Ты опять идешь по ложному следу. Свежая кровь — очень скользкая. Так что было бы удивительно, если бы мы нашли там четкие отпечатки пальцев. Вот на скалке их обнаружилось целых три, и все принадлежали Олив.

Роз что-то быстро записала.

— Вот уж не подозревала, что отпечатки можно снять и с неполированного дерева.

— Эта скалка была из цельного стекла, длиной в два фута, увесистая штучка. И если нас что-то удивило тогда, так это то, что ударами этой скалкой Олив не убила ни Эмбер, ни Гвен. Обе они были миниатюрными женщинами. При желании она могла легко раскроить им черепа. — Он отпил глоток кофе. — Впрочем, это лишний раз подтвердило справедливость ее слов, когда она заявила о том, что ударила их несильно, только для того, чтобы заставить замолчать. Мы испугались, что она может использовать этот факт, и тогда ее обвинят лишь в непредумышленной убийстве. Ведь она могла сказать и то, что начала резать горло матери и сестре только потому, что уже считала их мертвыми, и ей нужно было отделаться от тел. И если бы она настаивала на этом и смогла доказать, что удары скалкой были не так уж сильны, ну… в этом случае, она наверняка сумела бы убедить присяжных в том, что вообще вся эта история явилась каким-то ужасным недоразумением, и все произошло помимо воли самой девушки. Возможно, именно поэтому она и не стала ничего говорить о драке с матерью. Мы пытались узнать подробности этого момента, но она упорно повторяла, что на зеркале не появилось никакого тумана, а это означало, что и мать, и сестра были мертвы. — Он поморщился. — И в результате мне пришлось два дня работать с патологоанатомом и телами, раскручивая шаг за шагом всю картину произошедших событий. В результате, мы пришли к выводу, что имеется слишком много доказательств, что Гвен отчаянно сопротивлялась, спасая собственную жизнь, а потому Олив должна быть обвинена в убийстве. Бедняжка Гвен! Кожа на ее ладонях и руках была буквально порезана на ленты, настолько отчаянно она старалась отвести удары ножа.

Несколько минут Роз просто смотрела в свою чашку кофе.

— Я навещала Олив на днях, и она была ко мне очень добра и внимательна. Я даже представить себе не могу, что она способна на нечто подобное.

— Ты просто никогда не видела ее в ярости, иначе ты, наверное, изменила бы свое мнение.

— А ты видел ее в ярости?

— Нет, — вынужден был сознаться Хэл.

— Так вот, мне даже трудно такое вообразить. Я верю в то, что за последние шесть лет она здорово набрала вес, но все равно Олив относится к тучному, флегматичному типу женщин. А ведь, как правило, легко возбудимы как раз худые и неуравновешенные личности. — Увидев его скептическую ухмылку, Роз рассмеялась. — Знаю, знаю, что ты мне хочешь сказать. Такое любительское заключение по психологии — самое худшее, что можно придумать. Тогда у меня остается всего два вопроса, и ты свободен. Что случилось с одеждой Эмбер и Гвен?

— Она сожгла ее в одном из этих квадратных проволочных утилизаторов, которые обычно ставят в саду. Нам удалось выгрести обрывки ткани из пепла, и по описанию они очень похожи на остатки той одежды, которая, по описанию мистера Мартина, была в тот день на Гвен и Эмбер.

— Зачем ей это понадобилось?

— Наверное, чтобы отделаться от улик.

— А вы ее саму не спрашивали?

Хэл нахмурился.

— Должны были спросить. Но сейчас я уже этого не могу вспомнить.

— В ее заявлении ничего не сказано о том, что она сжигала одежду.

Хэл опустил голову, стараясь припомнить все подробности страшного дня, и прижал к векам большой и указательный пальцы.

— Мы спросили ее, зачем она вообще снимала с них одежду, — почти шепотом произнес он, — и тогда она ответила, что они обязательно должны были оказаться обнаженными, иначе не были видно, где находятся суставы, и как лучше разрезать тела. По-моему, тогда Джефф и поинтересовался у нее, что она сделала с одеждой. — Он замолчал.

— Ну, и?

Хэл поднял глаза на Роз и задумчиво почесал подбородок.

— Я не помню, чтобы она ответила что-то вразумительное. Может быть, Олив просто промолчала. Кажется, информация об обгоревших остатках одежды имелась у нас на следующее утро. Она появилась только после того, как мы тщательно обыскали сад.

— Значит, тогда же вы и спросили Олив насчет одежды?

Он отрицательно покачал головой.

— Нет. Хотя, может быть, Джефф спрашивал ее. Гвен в день трагедии была одета в комбинезон с цветочками, который превратился в комок обугленной шерсти и хлопка. Нам пришлось расщеплять его на кусочки, чтобы хотя бы определить расцветку, но все равно, материала хватило, чтобы составить впечатление об одежде. Мартин узнал в этих крохах остатки комбинезона Гвен, как и один из их соседей. — Хэл поднял вверх указательный палец, словно вспомнив какую-то важную деталь. — Там еще оставались металлические пуговицы, которые Роберт тоже сразу узнал.

— Но неужели тебя не удивило то, что Олив потратила столько времени на сжигание одежды? Она ведь могла запихнуть ее в чемоданы вместе с телами и преспокойно утопить в море.

— В пять часов вечера утилизатор в саду не работал, иначе мы бы это обязательно заметили. Отсюда было логичным предположить, что она как раз первым делом после убийств и сожгла одежду. И в тот момент Олив вряд ли задумывалась о том, сколько времени на это уйдет. Она еще не знала, что расчленение тел — дело совсем не легкое. Послушай, она просто пыталась отделаться от любых улик. Единственной причиной, почему она вообще решила позвонить нам, было то, что скоро должен был вернуться с работы ее отец. А если бы в том доме жили только три женщины, может быть, у нее все получилось бы. И вот тогда нам пришлось бы позже пытаться опознать останки тел, выловленных где-нибудь в море близ Саутгемптона. Не исключено, что убийцу никогда бы не обнаружили.

— Сомневаюсь. Их соседи не такие дураки. Они сразу бы заметили отсутствие Гвен и Эмбер.

— Это верно, — уступил Хэл. — Ну, а каков будет второй вопрос?

— Было ли на руках Олив много царапин от драки с матерью?

Хэл снова отрицательно покачал головой.

— Нет. Оставались синяки, но царапин не было вообще.

Роз удивленно уставилась на собеседника.

— И это тебе не показалось весьма странным? Ты же сам говорил, что Гвен пришлось сражаться за собственную жизнь.

— Но ей нечем было царапаться, — чуть ли не извиняясь, сообщил Хэл. — Она обгрызала ногти до мяса. Конечно, это ужасно, особенно, если учитывать ее возраст. Поэтому ей не оставалось ничего другого, как только схватить Олив за запястья и попытаться таким образом отвести от себя удары ножа. Вот почему на руках девушки остались синяки. Глубокие следы от сжимавших запястья пальцев. Мы сфотографировали их, разумеется.

Роз резким движением сложила свои бумаги и тут же отправила их в кейс.

— Что ж, получается, что сомнениям практически не остается места, верно? — заметила она, забирая со стола чашку с кофе.

— Их вообще не может быть. Да и какое бы все это имело значение, даже если бы она помалкивала или стала доказывать свою невиновность? Ее все равно бы осудили. Слишком много оказалось улик против Олив. В конце концов, даже ее отец вынужден был признать, что убийства совершила именно она. Мне очень жаль его. Мистер Мартин состарился за одну ночь.

Роз взглянула на включенный магнитофон и продолжила.

— Он очень любил ее?

— Не знаю. Это был самый бесчувственный человек, которого мне только приходилось видеть. У меня создалось такое впечатление, что он вообще никого из них не любил. Но. — Тут он неопределенно пожал плечами, — он действительно очень тяжело переживал осуждение Олив.

Роз, не спеша, пила кофе.

— Я полагаю, что при вскрытии был обнаружен тот факт, что Эмбер рожала в возрасте тринадцати лет?

Хэл кивнул.

— Вы пытались выяснить, где находится ребенок? Узнали что-нибудь о его судьбе?

— Нам показалось, что в этом не было необходимости. Ведь все произошло за восемь лет до трагедии. Вряд ли этот ребенок каким-то образом был связан с убийствами. — Хэл замолчал, но Роз не торопилась уходить. — Ну, что? Теперь ты все равно будешь продолжать свои исследования, набирая материал для книги?

— Да, конечно, — кивнула журналистка.

— Почему? — удивился Хэл.

— Потому что сейчас в этом деле несоответствий и вопросов стало еще больше, чем было раньше. — Она выставила ладонь и принялась по пальцам считать.

— Почему Олив была так сильно расстроена, когда звонила в полицию, что не могла ничего внятно объяснить, и потому дежурный ничего не понял? Почему она не надела свое лучшее платье, собираясь в Лондон? Зачем ей понадобилось сжигать одежду? Почему ее отец все время был уверен в ее невиновности? Почему его не потрясла смерть жены и младшей дочери? Почему Олив заявила о том, что никогда не любила Эмбер? Почему она ничего не рассказала о драке с матерью, если все равно собиралась признать себя виновной? Почему удары, нанесенные скалкой, были слабыми? Почему? Почему? Почему? — Руки ее упали на стол, и Роз криво усмехнулась. — Конечно, не исключено, что я иду по неверному следу, но меня не оставляет интуитивное чувство, будто здесь что-то не так. И еще: я не могу разделять твоего мнения и мнения ее адвоката о том, что Олив сумасшедшая. Особенно если учесть, что пять независимых психиатров признали ее абсолютно нормальной.

Некоторое время Хэл внимательно рассматривал свою собеседницу.

— Ты обвинила меня в том, что я посчитал Олив виновной в убийствах еще до того, как стали известны все факты. Но ты сама поступаешь еще хуже. Ты считаешь ее невиновной, не обращая внимания ни на какие факты и доказательства. Предположим, тебе удастся подстегнуть интерес к Олив посредством книги. Учитывая, в каком шатком положении сейчас находится в стране вся система правосудия, скажи, неужели у тебя не останется никаких сомнений и ты попытаешься вернуть в общество такого человека, как Олив Мартин?

— Какие могут возникнуть сомнения, если она окажется невиновной?

— А если ты ошибаешься, но все равно сумеешь освободить ее?

— Значит, наш закон ничего не стоит.

— Ну, хорошо. Но если это не она совершила убийства, тогда кто же?

— Тот, кто ей очень дорог. — Роз допила кофе и выключила магнитофон. — Другие предположения не имеют смысла. — Она уложила магнитофон в кейс и поднялась из-за стола. — Ты был ко мне очень добр и пожертвовал своим драгоценным временем. Спасибо. И еще, отдельное спасибо за угощение. — Она протянула хозяину ресторана руку.

Он с мрачным видом ответил на рукопожатие.

— Мне было очень приятно, мисс Лей.

Ее пальцы, нежные и теплые, нервно дернулись в его ладони, когда он задержал их дольше положенного. Хэл внезапно подумал о том, что Роз боится его. Что ж, может быть, это и к лучшему. Так или иначе, но она определенно несла с собой заботы и неприятности.

Роз прошла к двери.

— Всего хорошего, сержант Хоксли. Надеюсь, у тебя будет все в порядке с бизнесом.

Он хищно усмехнулся.

— Разумеется. То, что происходит сейчас, лишь временное затишье, уж поверь мне.

— Ну и хорошо. — Она помолчала. — И еще одно. Как я поняла, мистер Мартин говорил тебе, что, по его мнению, скорее всего, Гвен забила Эмбер до смерти, а уже потом Олив убила мать, пытаясь защитить свою сестру. Почему вы не стали рассматривать эту версию?

— Она не выдерживала никакой критики. Патологоанатомом было доказано, что оба горла перерезал один и тот же человек. Об этом свидетельствовали размер ран, их глубина и угол наклона ножа. И ведь Гвен сражалась не только за свою собственную жизнь, она пыталась спасти и Эмбер. Олив — совершенно безжалостная личность. Было бы очень глупо забывать об этом. — Он улыбнулся, но улыбка получилась вымученной и неестественной. — Если бы ты послушалась моего доброго совета, то забыла бы об этом деле.

Роз пожала плечами.

— Вот что я хочу сказать тебе, сержант, — указала она в сторону ресторана, — тебе лучше заниматься своими делами, а мне — своими.

Он прислушивался к ее быстро удаляющимся шагам, затем подошел к телефону, быстро набрал номер и заговорил в трубку:

— Джефф, приезжай ко мне. Нам надо поговорить. — Его взгляд становился все жестче, когда он слушал голос на другом конце провода. — Как это — «не твоя проблема»? Нет уж, на этот раз я не собираюсь быть крайним.

* * *

Выезжая с автостоянки, Роз взглянула на часы. Стрелки показывали половину пятого. Если она немного поторопится, то еще застанет Питера Крю в его офисе. Она припарковала машину в центре Саутгемптона и прибыла в контору к Питеру как раз в тот момент, когда он выходил из своего кабинета.

— Мистер Крю! — позвала она, догоняя адвоката.

Он повернулся, не забыв все так же неубедительно улыбнуться, но, увидев журналистку, тут же нахмурился.

— У меня сейчас нет времени говорить с вами, мисс Лей. Я тороплюсь на важную встречу.

— Позвольте, я немного пройдусь с вами, — попросила Роз. — Вы не опоздаете, обещаю.

Он кивнул и снова устремился вперед, при этом его накладка из волос забавно подпрыгивала в такт шагам.

— У меня тут рядом припаркована машина, — предупредил он.

Роз не стала терять время и сразу перешла к делу.

— Как я поняла, мистер Мартин оставил деньги сыну Эмбер, рожденному вне брака. И еще мне сказали… — Она растягивала правду, как кусок резины, — …будто его усыновила семья по фамилии Браун, но они давно эмигрировали в Австралию. Вы не могли бы мне сказать, как продвигаются поиски мальчика?

Мистер Крю раздраженно посмотрел на Роз.

— Откуда вы все это выкопали, хотелось бы знать? — сердито буркнул он. — Неужели проболтался кто-то из моих помощников?

— Нет, что вы! — убедительно произнесла Роз. — У меня есть совершенно независимый источник.

Крю прищурился.

— В это трудно поверить. И кто же он, позвольте полюбопытствовать?

Роз непринужденно улыбнулась.

— Тот, кто знал Эмбер еще в то время, когда родился ребенок.

— Но откуда им стала известна фамилия?

— Понятия не имею.

— Роберт вряд ли стал бы так откровенничать, — пробормотал Питер себе под нос. — Существуют определенные правила усыновления, и он знает об этом. В любом случае, Роберт следил за тем, чтобы была соблюдена полная конфиденциальность. И если бы нашелся ребенок, он не хотел, чтобы общественность узнала о наследстве. Он считал, что тогда из-за убийств позор преследовал бы парня всю жизнь. — Он сердито встряхнул головой. — Я буду настаивать на том, мисс Лей, чтобы вы оставили эту информацию при себе. Вы проявите большую безответственность, если опубликуете какие-либо факты в своей книге. Понимаете, это здорово осложнит мальчику дальнейшее существование.

— Вы действительно имеете обо мне неверное представление, — сообщила Роз. — Я очень внимательно отношусь к любой информации, полученной мной во время работы, и выставлять людей напоказ, а также раскрывать их тайны вовсе не является для меня самоцелью.

Крю завернул за угол.

— Ну что ж, во всяком случае, я вас предупредил. Если я найду повод, то не стану колебаться, стоит ли запретить вашу книгу. — Порыв ветра приподнял нахлобучку на голове Питера, и он поспешно прижал ее ладонью к голове, как настоящую шляпу.

Роз, отставая от адвоката на шаг или два, продолжала преследовать свою жертву.

— Что ж, с вашей стороны это довольно честное признание, — заявила она, едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. — Итак, учитывая все вышесказанное, не могли бы вы ответить мне всего на один вопрос? Вы нашли его или хотя бы продвинулись в нужном направлении?

Крю упорно двигался вперед.

— Не хочу вас ничем обидеть, мисс Лей, но я не понимаю, каким образом данная информация может оказаться вам полезной. К тому же, мы уже договорились с вами о том, что вы ни в коем случае не станете ее опубликовывать.

Тогда журналистка решила идти напрямик.

— Олив знает о нем все. Ей также известно, что отец оставил деньги именно ему, и вы его сейчас разыскиваете. — Заметив недовольство на лице адвоката, она предупреждающе подняла обе руки: — Конечно, эта информация исходила не от меня, мистер Крю. Олив — достаточно сообразительная женщина. Она могла догадаться обо всем и сама, но многое узнала по слухам, которыми полна тюрьма. Она говорила мне, что ее отец сделал бы все возможное, чтобы передать деньги кому-нибудь из членов их семейства. Поэтому-то ей и не потребовалось напрягать фантазию, чтобы догадаться о судьбе наследства. Похоже, что она даже интересуется тем, как продвигаются ваши дела в поисках ее племянника. Надеюсь, у вас есть, что сказать мне. Тогда я смогу успокоить Олив.

Адвокат резко остановился.

— А она хочет, чтобы мы его нашли?

— Не знаю.

— Гм-м. Может быть, она надеется на то, что в случае безуспешных поисков наследство перейдет к ней?

Роз притворилась удивленной.

— Вряд ли такое могло прийти ей в голову. В любом случае, она бы все равно не получила эти деньги. Вы же раньше говорили мне об этом, верно?

Мистер Крю снова устремился вперед.

— Роберт не настаивал на том, чтобы мы держали Олив в полном неведении относительно наследства. Он только пожелал, чтобы мы без надобности не волновали ее и не расстраивали. Возможно, я был неправ, но мне показалось, что сами условия наследства уже могли расстроить Олив. Ну, а если уж она знакома с ними, что ж. Тогда можете быть спокойны, мисс Лей, и положитесь на меня. Что-нибудь еще вас интересует?

— Да. Скажите, Роберт Мартин навещал Олив в тюрьме?

— Нет. Мне очень неприятно говорить об этом, но с тех пор, как ее обвинили в убийствах, они больше не виделись ни разу.

Роз ухватила адвоката за руку.

— Но он считал ее невиновной, — возразила Роз с ноткой негодования в голосе, — и оплачивал все счета за услуги адвоката. Почему же он не навещал ее? Это было слишком жестоко, верно?

Питер лишь сверкнул глазами в сторону журналистки.

— Да, действительно. Очень жестоко, — согласился он. — Но только не со стороны Роберта. Олив сама отказалась от свиданий. И это постепенно привело его к смерти, чего она, как мне кажется, и добивалась с самого начала.

Роз смутилась и нахмурилась.

— У нас с вами разные мнения об этой женщине, мистер Крю. Лично мне пришлось почувствовать на себе только ее доброту. — Складки на лбу увеличились. — Но, я полагаю, она знала, что он хотел ее видеть.

— Конечно. Причем не забывайте, что он выступал свидетелем в этом деле. И поэтому, ему пришлось писать в Министерство внутренних дел, чтобы добиться разрешения увидеть ее, несмотря на то, что она была его дочерью. Если вы обратитесь в министерство, там вам все подтвердят. — Питер ускорил шаг, и Роз пришлось снова догонять его.

— А что вы скажете насчет несоответствий в ее заявлении, мистер Крю? Вы спрашивали ее?

— Какие несоответствия?

— Ну, например, она ничего не говорит о драке с матерью и утверждает, что Гвен и Эмбер были уже мертвы, когда она приступила к расчленению тел.

Питер нетерпеливо посмотрел на часы:

— Она врала.

Роз еще раз поймала адвоката за рукав, заставляя его остановиться.

— Но вы были ее адвокатом, — начинала сердиться журналистка. — Значит, вашей обязанностью было верить словам Олив.

— Не будьте столь наивны, мисс Лей. В мои обязанности входило лишь представлять ее интересы в суде. — Он высвободил рукав и рванулся дальше. — Если бы адвокаты полностью доверяли своим клиентам, то законного представления их интересов, наверное, вовсе бы не существовало. — Он презрительно скривил губы. — Но я, кстати, полностью поверил ей. Она сказала, что убила их, и я полностью поверил ей. У меня не оставалось иного выбора. Я старался, как мог, уговаривал ее молчать, но она настояла на своем и призналась в убийствах. — Адвокат устало посмотрел на Роз. — Неужели вы хотите мне сказать, что теперь она все отрицает?

— Нет, — замотала головой журналистка. — Просто мне кажется, что версия, рассказанная мне полицейским, не совсем соответствует действительности.

Несколько секунд Питер молча изучал свою собеседницу.

— Вы уже разговаривали с Грэмом Дидзом?

Роз кивнула.

— И каковы результаты?

— Он согласен с вашим мнением.

— А полиция?

Роз снова кивнула.

— По крайней мере один из полицейских тоже разделяет вашу точку зрения. Тот, с которым мне уже удалось побеседовать.

— И это вам ни о чем не говорит?

— Нет. Дидза постоянно инструктировали вы сами. Он лично ни разу не поговорил с ней, а полиция ошибается довольно часто. — Она откинула с лица непослушный рыжий локон. — К сожалению, вы сами не до конца верите в британское правосудие.

— Скорее всего, вы правы. — Крю холодно улыбнулся. — Но вам следовало направить свой скептицизм в другое русло. Всего вам хорошего, мисс Лей. — Он увернулся от нее и чуть ли не бегом бросился вперед по переулку, придерживая рукой свою нелепую накладку из искусственных волос. Ветер раздувал фалды его пальто, и они беспрестанно хлопали по его длинным ногам. Сейчас он напоминал клоуна из какой-то комедии, но Роз совсем не хотелось смеяться. Несмотря на свои идиотские манеры, Питер умел сохранять чувство собственного достоинства.

* * *

Роз позвонила в монастырь святой Анжелы из телефона-автомата, но часы показывали начало шестого, и женщина, которая ответила на звонок, сообщила, что сестра Бриджит ушла домой. Затем Роз позвонила в справочную, чтобы узнать номер полицейского участка в Долингтоне, но и тут выяснилось, что все служащие уже закончили свой рабочий день. Вернувшись в машину, Роз аккуратно распланировала свой завтрашний день и некоторое время просто посидела за рулем, размышляя о том, что ей только что сообщил Питер Крю. Однако сосредоточиться ей так и не удалось. Внимание молодой женщины все время уплывало и переключалось на привлекательного Хэла Хоксли, коротающего вечер на кухне «Браконьера».

Он обладал какой-то удивительной способностью неожиданно ловить ее взгляд, когда она меньше всего ждала этого, и сразу лишал Роз мужества. Если раньше ей казалось, что выражение «слабость в коленках» было нарочно изобретено писательницами, сочиняющими любовные романы, то теперь она была вынуждена признать правильность этого словосочетания. Более того, если бы сейчас ей пришлось вернуться в «Браконьер», то пришлось бы держаться за стенки, чтобы добраться до двери, и войти в нее, не задев косяк! Может быть, она потеряла рассудок? Ведь этот тип — самый настоящий гангстер. Кто вообще когда-нибудь слышал о ресторане, куда не ходят посетители? Людям всегда нужно питаться, даже во время экономического кризиса и повсеместного сокращения штатов. Печально покачав головой, она включила зажигание и повела машину назад в Лондон. Но что за ерунда! Ведь по закону подлости получается, что если мысли о нем наполнены эротическими фантазиями, то его мысли о ней (если он, конечно, вообще вспоминает о ее существовании) должны быть полностью лишены какого-либо сладострастия!

Улицы Лондона были, разумеется, заполнены транспортом, как это бывает по вечерам в четверг в часы пик, что тоже подействовало на Роз удручающе.

* * *

Пожилая заключенная, выбранная старшей подругами по несчастью, волнуясь, остановилась у открытой двери. Она боялась Скульпторшу, но зато, как утверждали товарки, она была единственной, с кем вообще разговаривала Олив. «Ты напоминаешь ей родную мать», — подшучивали они. Эта мысль постоянно тревожила опытную женщину, но одновременно ее разбирало любопытство. Она наблюдала за тем, как громадина Олив задумчиво скатывает папиросную бумагу, пытаясь завернуть в нее крошку табака. Выждав еще некоторое время, старшая заговорила.

— Эй, Скульпторша! Что за рыжая к тебе приходит?

Олив быстро сверкнула глазами в сторону женщины и промолчала.

— Вот, возьми, угощайся. — Она выудила из кармана пачку сигарет и предложила закурить. Реакция Олив была моментальной. Как собака, дождавшаяся звонка, сигнализирующего о подаче еды в миску, Олив быстро зашаркала ногами, придвинулась к пачке и, вынув сигарету, тут же спрятала ее куда-то между складками платья.

— Так кто же эта рыжеволосая? — не отступала старшая.

— Писательница. Она сочиняет обо мне книгу.

— Господи! — с отвращением произнесла пожилая женщина. — И зачем она будет о тебе писать? Это мне дело пришили, про меня надо писать.

Олив внимательно посмотрела на собеседницу.

— Может, мне тоже пришили.

— Ну, конечно! — хихикнула старшая. — Лапшу вешай кому-нибудь другому, а из меня дуру не делай.

Олив, казалось, увлекла эта мысль, и из ее горла раздался какой-то звук, напоминающий веселый свист.

— Ну, как говорится, можно дурачить некоторых людей все время или всех людей некоторое время… — Она замолчала, как бы приглашая старшую продолжить беседу.

— Но всех людей все время обманывать нельзя, — закончила та и укоризненно погрозила Олив указательным пальцем: — Ты не молишься.

Олив выдержала взгляд собеседницы, даже не моргнув.

— А кому нужны эти молитвы? — Она постучала пальцами по виску. — Найди себе доверчивую журналистку, а потом используй вот это. И тогда, может быть, даже у тебя кое-что получится. А ведь от них зависит, что будут думать о тебе люди. Ты пудришь мозги ей, а она — всем остальным.

— Какая гадость! — неосторожно произнесла старшая. — Да их интересуют только психи и убийцы. А все порядочные люди остаются гнить здесь.

Какая-то недобрая искорка вспыхнула в крошечных глазах Олив.

— Это ты меня назвала психом?

Женщина попыталась улыбнуться и осторожно попятилась.

— Послушай, Скульпторша, это была обычная оговорка. — Она примирительно подняла вверх руки. — Договорились? Я не хотела тебя обидеть. — Возвращаясь к себе, старшая почувствовала, что успела изрядно вспотеть.

Когда она ушла, Олив, скрывая, как всегда, своим массивным телом собственные руки, чтобы никто не увидел, чем она занимается, вынула из нижнего ящика глиняную фигурку, над которой работала, и принялась толстыми пальцами вылепливать ребенка, лежащего на коленях у матери. Непонятно, хотела она этого или просто не владела искусством лепки, но только фигурка у нее получилась такая, словно руки матери пытались задушить пухлого младенца, находящегося у нее на коленях.

Работая над статуэткой, Олив тихо напевала себе под нос. На столе уже выстроилась целая группа уродливых фигурок, напоминавших пряничных человечков. Двое или трое из них были без голов.

* * *

Он сидел, сгорбившись, на ступеньках перед подъездом ее дома, зарыв голову в колени. От него сильно пахло пивом. Роз некоторое время молча смотрела на это явление, при этом лицо ее не выражало решительно ничего.

— Ну и что ты здесь делаешь?

Но она сразу поняла, что он долго плакал.

— Нам нужно поговорить, — тихо произнес он. — Ты же никогда со мной не разговариваешь.

Роз не стала утруждать себя ответом. Ее бывший муж был слишком пьян. Сейчас они не могли сказать друг другу ничего такого, что не было обговорено уже сотни, тысячи раз. Она устала от его бесконечных сообщений на автоответчик, устала от писем, устала от собственной ненависти, сжимавшей ей все внутренности всякий раз, когда она слышала его голос или видела знакомый почерк.

Он успел схватить ее за юбку и не отпускал, как маленький ребенок.

— Прошу тебя, Роз. Я не хочу идти домой в таком состоянии.

Она привела его к себе из-за дурацкого чувства давно забытого долга.

— На ночь я тебя здесь не оставлю, — предупредила она, подталкивая его к дивану. — Я позвоню Джессике. Пусть она приедет за тобой.

— Сэм приболел, — сообщил он, едва ворочая языком. — Она его одного не оставит.

Роз безразлично пожала плечами.

— Тогда я вызову тебе такси.

— Нет. — Он решительно протянул руку и вырвал телефонный провод из розетки. — Я останусь здесь.

В его голосе прозвучала угроза, и Роз сразу поняла, что он сейчас не намерен шутить. Но они прожили вместе слишком долго, и она сумела пройти через множество его пьяных драк с побоями, чтобы позволить ему снова начать диктовать свои условия. В данный момент Роз испытывала к этому мужчине только презрение.

— Чувствуй себя как дома, — съязвила она. — А я ухожу в гостиницу.

Он, шатаясь, подошел к двери и уперся в нее спиной.

— Я не был виноват, Роз. Это был несчастный случай. Ради Бога, прекрати наказывать меня!

ГЛАВА 8

Роз закрыла глаза и снова увидела изувеченное бледное лицо своей пятилетней дочери, настолько же отвратительное в смерти, насколько красивым оно было в жизни, с многочисленными ранами от разбившегося в брызги ветрового стекла машины. Интересно, может быть, она не так близко к сердцу приняла бы эту потерю, если бы вместе с дочерью тогда погиб и Руперт? Сколько раз она задавала себе один и тот же вопрос! Может быть, тогда она смогла бы простить его мертвого, как не может до сих пор простить живого?

— Мы с тобой не видимся, — заговорила она, тщетно пытаясь улыбнуться. — Каким же образом я могу тебя наказывать? Ты пьян и оттого смешон. Причем и то, и другое случается с тобой довольно часто, и в этом нет ничего странного.

Сегодня у него был особенно неряшливый и неухоженный вид, что только подстегнуло ее язвительность. Роз начинала терять терпение.

— Ради Бога! — отрезала она. — Убирайся отсюда. И поскорее. Я уже не испытываю к тебе никаких чувств. И, если признаться, не испытывала их никогда. — Но это, конечно, было неправдой. Или не совсем правдой. Роз сразу вспомнились слова Олив: «Вы не можете ненавидеть того, кого никогда не любили».

По пьяному лицу Руперта заскользили слезы.

— Я плачу по ней каждый день, если хочешь знать.

— Неужели, Руперт? А я нет. У меня на это не хватает сил.

— Значит, ты не любила ее так сильно, как я, — продолжал он всхлипывать, и было заметно, как его тело содрогалось в рыданиях.

Роз презрительно скривила губы.

— Тогда как ты объяснишь свое чрезмерное стремление поскорее обеспечить ей замену? Я все уже давно поняла. Наверное, твоя Джессика забеременела уже через неделю после того, как ты целым и невредимым пережил тот несчастный случай. Она будто смаковала это слово, вложив в него максимум сарказма.

— Ну, так что, Руперт, Сэм оказался хорошей заменой? Он, наверное, тоже любит наматывать твои волосы себе на пальчик, как это делала Алиса? И смеется так же, как она? И ждет каждый день у дверей, чтобы можно было обнять тебя за колени и закричать: «Мамочка! Папуля уже дома!» — Роз разозлилась, и голос ее стал колючим. — Все это так, Руперт? И Сэм во всем похож на Алису. А в чем-то даже лучше? Или он совсем не похож на нее, и потому ты плачешь о ней каждый день?

— Да он всего лишь маленький ребенок! — Руперт сжал кулаки. В его глазах отразился гнев Роз. — Какая же ты сучка, Роз! Я никогда и не собирался заменять кем-то Алису. Как я мог? Алиса всегда останется самой собой, но я не в силах вернуть ее.

Роз отвернулась и посмотрела в окно.

— Не в силах.

— Тогда почему ты обвиняешь Сэма? Его вины в случившемся тоже нет. Да он и не знает, что у него когда-то была сестра.

— Я не виню Сэма. — Роз молча уставилась на парочку на улице, освещенную оранжевым фонарем. Они нежно держались друг за друга, гладили друг друга по рукам и волосам, целовались. Какие они наивные! Они, скорее всего, считают, что любовь несет доброту. — Мне просто обидно.

Она услышала, как Руперт споткнулся о кофейный столик и невнятно выругался.

— Это ты нарочно так говоришь. Из-за злости.

— Возможно, — сказала Роз, обращаясь, скорее, к самой себе. От ее дыхания на стекле образовалось туманное пятно. — Только я не могу понять, почему ты должен купаться в счастье, когда я до сих пор не могу отойти от горя. Ты убил мою дочь, но тебе за это ничего не было, поскольку суд посчитал, что ты и так перенес достаточно много. Мне пришлось пережить гораздо больше. Но единственная моя вина состоит в том, что я позволила своему неверному мужу встречаться с дочерью, которая любила его больше всего на свете, а мне не хотелось делать ее несчастной.

— Если бы ты могла стать понимающей, — рыдал Руперт, — этого бы никогда не случилось. Во всем виновата только ты сама, Роз. И это ты убила ее…

Роз не услышала, как он бесшумно подошел к ней сзади. Она собиралась повернуться к нему, и в тот же миг его кулак с силой ударил ее по лицу.

* * *

Это была нечестная и отвратительная драка. Когда слова переставали действовать или попросту кончались (нетрудно догадаться, что это случалось при каждой их беседе, а потому бывшие супруги всегда чувствовали себя заранее вооруженными), они переходили к взаимным побоям и царапинам, желая нанести противнику наибольший вред. Со стороны это напоминало бесцельное и бесстрастное занятие, диктуемое скорее чувством собственной вины, нежели ненавистью или желанием отомстить. В глубине души каждый сознавал, что виной всему оставался их неудачный брак, та война, которую они каждый день вели друг против друга. Именно поэтому Руперт в один прекрасный день поспешно забрал у Роз дочку, так же торопливо усадил ее в машину, забыв пристегнуть ремни безопасности. Он пребывал в растрепанных чувствах и не мог предусмотреть всего. Не мог он даже подумать о том, что машина внезапно выйдет из-под контроля и он, не справившись с управлением, врежется в столб, отчего его пятилетняя дочка, как беспомощная тряпичная кукла, вылетит вперед через ветровое стекло, разбив себе голову. Страховая компания расценила этот случай как форс-мажорное обстоятельство. Для Роз это событие означало конец всему. Руперт для нее умер в тот же день, вместе с Алисой.

Руперт остановил свой кулак первым. Наверное, он все же понял, что борьба была неравной или, может быть, просто немного протрезвел. Он отполз в сторону и сел, сжавшись, в углу. Роз осторожно потрогала разбитую губу, слизнула языком кровь, закрыла глаза и некоторое время посидела молча, ощущая, как улетучивается ее гнев. Надо было поступить именно так давно. Впервые за много месяцев она смогла почувствовать полный покой, словно ей удалось изгнать из себя свое собственное ощущение вины. Она прекрасно понимала, что в тот роковой день ей нужно было самой выйти на улицу вместе с дочкой, а потом собственноручно пристегнуть ее ремнями безопасности. Однако вместо этого она грубо захлопнула за ними дверь и удалилась на кухню, чтобы лелеять свою гордость при помощи бутылки джина и глупого ритуала уничтожения семейных фотографий. В конце концов, решила Роз, она сама заслужила наказание. Сама она не смогла бы искупить вину. А та расплата, которую она придумала себе, в виде разрывания души на части, выразилась лишь в том, что она действительно стала распадаться, как личность, а освобождение никак не наступало.

Теперь, она поняла, наступил предел страданиям. Она намучилась достаточно. «Мы все хозяева своей судьбы, Роз, включая и вас», — всплыли в памяти слова Олив.

Она осторожно поднялась на ноги, нашла телефонную вилку и снова воткнула ее в розетку, затем взглянула в сторону Руперта и тут же набрала номер Джессики.

— Это Роз, — сообщила она. — Руперт здесь, боюсь, тебе за ним придется заехать.

В трубке раздался вздох.

— Джессика, это в последний раз. — Роз попыталась засмеяться. — Мы заключили перемирие. Никаких взаимных обвинений больше не будет. Ну хорошо, через полчаса. Он будет ждать тебя у подъезда. — Она повесила трубку на рычаг: — Все. Руперт, теперь я говорю с тобой совершенно серьезно. Все кончено. Это был несчастный случай. Давай наконец перестанем винить друг друга и обретем желанный покой.

* * *

О бесчувственности Айрис Филдинг ходили легенды, но даже она пришла в ужас при виде побитого лица Роз, когда пришла к ней на следующий день.

— Господи, как же страшно ты выглядишь! — заметила она, направляясь к бару. Сначала Айрис налила стаканчик бренди себе, потом, немного подумав, такой же предложила Роз.

— Кто это сделал? — поинтересовалась она.

Роз закрыла за подругой дверь и, прихрамывая, добралась до дивана.

Айрис осушила свой стакан.

— Неужели Руперт? — Она снова предложила Роз бренди, но та только отмахнулась, одновременно отказываясь и пить, и отвечать на вопрос.

— Конечно, нет. — Роз осторожно опустилась на диван, устроилась на нем полулежа, в то время как Миссис Антробус аккуратно терлась головой о подбородок хозяйки, едва задевая отороченный пухом у груди халат. — Ты не могла бы покормить Миссис Антробус? Там, в холодильнике, есть открытая банка.

Айрис смерила кошку презрительным взглядом.

— Вот это жуткое блохастое существо? И где ты была в то время, когда твоей хозяйке требовалась помощь?! — возмущенно обратилась Айрис к кошке, но, тем не менее, отправилась на кухню и принялась громыхать тарелками. — Так ты уверена, что это был не Руперт? — снова спросила она Роз, возникая из кухни.

— Нет. Это на него совсем не похоже. Мы с ним, как правило, сражаемся на словах, но синяков в итоге остается гораздо больше.

Айрис в задумчивости поглядела на подругу.

— Ты мне всегда говорила о том, что он старается помочь.

— Я тебя обманывала.

Айрис подумала еще немного.

— Так кто же это был?

— Какой-то урод, которого я подцепила в баре. В одежде он выглядел гораздо лучше, чем без нее, поэтому я порекомендовала ему одеться и убираться отсюда, а он меня неправильно понял. — Заметив сомнение в глазах Айрис, Роз цинично улыбнулась, растянув разбитые губы: — Нет-нет, он меня не изнасиловал. Моя честь осталась нетронутой. Я защищала ее своим лицом.

— Ну, что ж, не мне, конечно, критиковать тебя, но не лучше было бы защищать лицо своей честью? К тому же, я не верю в сказки насчет защиты того, что было потеряно давным-давно. — Она опрокинула стаканчик, предназначавшийся Роз. — Ты уже вызвала полицию?

— Нет.

— А врач у тебя был?

— Тоже нет. — Она по-хозяйски ухватилась за телефон. — И ты тоже не станешь их вызывать.

Айрис пожала плечами.

— И чем ты занималась все утро?

— Пыталась убедить себя, что справлюсь сама и никому не стану звонить. К полудню поняла, что так не получится. Я выпила весь аспирин, который был в доме, у меня нечего есть и холодильник пуст, а на улицу в таком виде я выходить не собираюсь. В таком вот виде, — добавила она и посмотрела на подругу удивительно ясными глазами. Правда, подбитыми. — Поэтому я подумала о том человеке, которого ничего не удивит, и который никогда не отличался эгоизмом, посвящая себя своим друзьям. Я тут же набрала номер, и вот — ты здесь. Тебе придется сходить в магазин вместо меня, Айрис. Мне нужно продовольствие, по крайней мере, на неделю.

— Никогда не стану спорить о том, что я не эгоистка, но почему тебе понадобилась именно я? — Казалось, Айрис польстило такое внимание.

Роз оскалила зубы.

— Потому что ты так занята своей персоной, что, пока доберешься до дома, уже позабудешь обо мне и обо всем, что со мной приключилось. К тому же, ты не станешь мне надоедать с тем, чтобы я разыскала этого негодяя и заставила его заплатить за все. Как иначе бы сказалось все это на твоей репутации? Ты только представь: одна из твоих писательниц имеет очаровательную привычку тащить к себе домой забулдыг. — Она еще раз погрозила Айрис кулаком, указывая на телефон, и та заметила, что у Роз от напряжения побелели костяшки пальцев.

— Это верно, — согласилась она

Роз немного расслабилась.

— Пойми, мне будет очень тяжело, если вся эта история всплывет на поверхность. А если здесь появится врач или полицейский, то именно так все и произойдет. Ты же не хуже меня знаешь эту проклятую прессу. Дай им малейший повод, и они снова займут все первые страницы газет фотографиями Алисы, разбившейся в катастрофе.

Бедная Алиса! Злое провидение в тот день привело свободного фотографа-художника как раз к тому участку дороги и в ту самую минуту, когда ребенка выбросило из машины, словно куклу. Его потрясающие и жестокие снимки были сразу опубликованы во всех дешевых изданиях. Причем каждый редактор считал своим долгом напомнить читателям о необходимости пристегивать ремни безопасности во время езды. Пожалуй, это было самым страшным памятником Алисе.

— Теперь представь себе, какие отвратительные параллели некоторые журналисты могли бы провести. Вот, например. Такой заголовок: «Лицо матери обезображено так же, как это было когда-то у дочери». Второй раз я ничего подобного не переживу. — Она порылась в кармане и выудила оттуда список продуктов, которые необходимо купить. — Когда ты вернешься, я выпишу тебе чек. Да, и не забудь аспирин, пожалуйста, иначе у меня начнется агония.

Айрис бросила список в сумку.

— Ключи! — коротко напомнила она, протягивая ладонь. — А ты можешь прилечь, пока я буду шататься по магазинам. Я войду сама.

Роз указала на ключи, лежавшие на полке у двери.

— Спасибо, и, Айрис… — Роз замолчала.

— Что «Айрис»?

Роз попыталась усмехнуться, но, почувствовав боль, тут же оставила свою затею.

— Айрис, прости меня.

— И ты меня тоже, старушка. — Она помахала подруге и вышла из квартиры.

* * *

По причинам, известным только ей самой, Айрис вернулась через два часа, неся в руках покупки из магазинов и чемодан.

— И не смотри на меня так, — строго заявила она, растворяя таблетку аспирина в стакане воды. — Я собираюсь последить за тобой денек-другой. Исключительно из корыстных целей, разумеется. Я привыкла охранять свои вложения. Да и в любом случае, — добавила она, почесывая Миссис Антробус подбородок, — кому-то ведь надо кормить эту отвратительную кошку. Если она сдохнет от голода, ты же устроишь настоящий вой.

Несмотря на депрессию и не покидающее ее чувство одиночества, Роз была тронута заботой подруги.

* * *

Сержант полиции Джефф Виатт с недовольным видом крутил в руке винный бокал. Он сильно устал, его подташнивало. Сегодня была суббота, и он с удовольствием сейчас оказался бы на очередном футбольном матче. Но, увы, в данный момент ему приходилось смотреть на Хэла, тыкающего вилкой в отбивную, и это зрелище действовало на Джеффа удручающе.

— Послушай, — начал он, пытаясь собраться с духом, чтобы в его голосе не прозвучало раздражение. — Я выслушал тебя, но вещественные доказательства и свидетельские показания говорят сами за себя. И что ты мне предлагаешь сделать с ними? Подкупить кого-нибудь?

— Трудно все это назвать свидетельскими показаниями, если они с самого начала были куплены, — огрызнулся Хэл. — Все же было подстроено! — он сердито, толчком, отодвинул от себя тарелку. — Зря ты отказался от еды, — кисло добавил он. — Может быть, у тебя бы исправилось настроение.

Виатт отвернулся.

— У меня нормальное настроение, а поесть я успел как раз перед тем, как приехал сюда. — Он закурил сигарету и посмотрел на входную дверь ресторана. — Я всегда неуютно чувствовал себя на кухне, особенно, с тех пор, как увидел тех женщин на кухне у Олив. И оружия убийства, и лужи крови. Мы не могли бы перейти в зал?

— Перестань дурачиться, — грубо оборвал товарища Хэл. — Проклятье, Джефф, ты же стольким мне обязан!

Виатт вздохнул.

— И чем же я тебе помогу, если начну оказывать сомнительные услуги бывшему полицейскому?

— А я и не прошу тебя о сомнительных услугах. Просто сделай так, чтобы на меня больше никто не оказывал давления. Дай мне возможность развернуться.

— Каким образом?

— Ну, ты бы мог поговорить с инспектором и убедить его в том, что ему надо немного отступить.

— И это ты называешь не сомнительной услугой? — Уголки его рта опустились. — Да я уже пробовал беседовать с ним. Но он считает, что это не игра. Он новенький, он очень честный, он ненавидит всех, кто нарушает правила, особенно, если этот человек — полицейский. — Джефф стряхнул пепел с сигареты на пол. — И не надо было тебе уходить от нас, Хэл. Я же тебя предупреждал. За пределами полицейского участка все кажется безнадежным.

Хэл потер небритую щеку.

— Было бы совсем неплохо, если бы мои прежние коллеги перестали обращаться со мной, как с преступником.

Виатт уставился на кусок недоеденной отбивной на тарелке Хоксли. Его снова начало мутить.

— Ну, если ты уж так заговорил, то напомню о том, что тебе не надо было вести себя столь безрассудно, тогда и они относились бы к тебе по-другому.

Хэл неприязненно прищурил глаза.

— Очень скоро ты пожалеешь о том, что сказал.

Виатт пожал плечами, о подошву своего ботинка потушил окурок и бросил его в раковину.

— Я не понимаю тебя, старина. Я стою на твоей стороне с того самого момента, как инспектор наехал на тебя. Мне это дорого обошлось, можешь не сомневаться. — Он отодвинул стул и поднялся. — Зачем тебе понадобилось брать быка за рога и идти напрямик, когда ты должен был сделать все как следует, согласно закону?

Хэл кивнул в сторону двери.

— Вон отсюда, — холодно произнес он. — Прежде чем я не оторвал тебе твою двуличную голову.

— Ну, а какую проверку ты у меня просил?

Хэл порылся в кармане и очень скоро выудил оттуда визитную карточку.

— Вот тут есть ее фамилия, имя и адрес. Посмотри, что там у нас есть на нее.

— И что ты хочешь найти?

Хэл неопределенно пожал плечами.

— Все. Что угодно, чтобы я мог развязать себе руки. Уж слишком своевременно она начала писать эту книгу. — Он нахмурился. — Дело в том, что я не верю в совпадения.

* * *

Одно из преимуществ быть толстой заключалось в том, что так значительно легче прятать разные вещи. Любой выступ тут или там оставался незамеченным, а теплая впадинка между грудей Олив могла бы вместить что угодно. Так или иначе, но она сама уже давно обратила внимание на то, что тюремщики предпочитают не обыскивать ее слишком тщательно, исключая те редкие случаи, когда в этом есть крайняя необходимость. Поначалу Олив решила, что они побаиваются ее, но потом должна была признаться себе в том, что их отпугивала ее безобразная фигура. По негласным законам, существующим внутри тюрьмы, считалось, что даже если тюремщикам разрешается говорить все то, что они думают, за спиной заключенной, в ее присутствии они все же придерживали язык за зубами и относились к ней с должным уважением. Таким образом, ее страдальческие слезы, возникавшие при каждом обыске, когда ее огромное тело содрогалось в рыданиях, да и нежелание самих тюремщиков ощупывать Олив привели к положительному для нее результату, и в итоге ее обыскивали только формально, едва касаясь руками просторного платья.

Тем не менее, проблемы у Олив оставались. Ее маленькая семейка восковых фигурок, нелепо раскрашенных, в париках из ваты и темных тряпочках, имитирующих одежду, тем не менее, быстро таяла от тепла ее кожи и теряла форму. И тогда Олив с бесконечным терпением вновь принималась восстанавливать их, в первую очередь не забывая вынуть булавку, при помощи которой она прикалывала парик к голове очередной куклы. Сейчас ей стало интересно, похожа ли фигурка мужа Роз на него самого.

* * *

— Какая ужасная квартира, — критически заметила Айрис, сидя на диване, обитом искусственной кожей, и недовольно рассматривая скучные серые стены. — Неужели тебе никогда не хотелось хоть немного ее оживить?

— Нет. Я же здесь не навсегда. И эта комната для меня — как зал ожидания.

— Ты живешь здесь уже целый год. Не понимаю, почему ты не используешь деньги от развода на то, чтобы купить себе дом.

Роз прислонилась затылком к спинке стула.

— А мне нравится находиться в зале ожидания. В нем можно оставаться сколько угодно и при этом не ощущать за собой никакой вины. И делать ничего не надо — только ждать.

Айрис задумчиво воткнула сигарету между ярко накрашенными блестящими губами.

— Чего же ты ждешь?

— Сама не знаю.

Айрис чиркнула кремнем зажигалки и поднесла огонек к кончику сигареты. Ее пронзительный взгляд так и сверлил подругу.

— Одно меня удивляет, — заговорила она. — Если это был не Руперт, то зачем твоему бывшему мужу снова понадобилось оставлять на моем автоответчике довольно слезливое послание, где он извиняется за свое неправильное поведение?

— Снова? — Роз принялась изучать собственные ладони. — Ты хочешь сказать, что такое уже бывало и раньше?

— Он это делал с удивительной регулярностью.

— Но ты мне никогда ничего не говорила.

— А ты меня и не спрашивала.

Некоторое время Роз молча переваривала полученную информацию, затем глубоко вздохнула.

— Я только недавно поняла, как здорово стала зависеть от него. — Она осторожно дотронулась до разбитой губы. — Что касается его зависимости, то она ничуть не изменилась, разумеется. И сам он остался таким же, по-прежнему требующим утешения. Не волнуйся, Руперт. Это не твоя вина, Руперт. Все будет хорошо, Руперт. — Она произносила эти слова тихо, почти равнодушно. — Вот почему он предпочитает иметь дело с женщинами. Женщины всегда готовы сочувствовать.

— И каким же образом ты стала зависеть от него?

Роз едва заметно улыбнулась.

— Он никогда не оставлял меня полностью, так, чтобы я могла серьезно подумать о себе и своей жизни. И в результате я злюсь несколько месяцев подряд. — Она пожала плечами. — Это действует разрушительно. Я не могу ни на чем сосредоточиться, потому что мне не позволяет гнев. Я рву его письма, даже не читая, потому что прекрасно знаю их содержание. Но его почерк выводит меня из себя. И я начинаю скрежетать зубами. Если я слышу его голос или вижу его самого, меня начинает трясти. — Она рассмеялась, но смех вышел какой-то пустой. — Мне кажется, что можно стать одержимой ненавистью. Я бы могла переехать отсюда давным-давно, но не делаю этого. Я остаюсь на этой квартире и жду, когда Руперт в очередной раз разозлит меня. Вот каким образом я остаюсь в зависимости от него. Это своего рода тюрьма.

Айрис аккуратно провела кончиком сигареты по ободку пепельницы. Роз не рассказала ей ничего нового, ничего такого, о чем не успела догадаться сама Айрис, причем уже давно. Просто Айрис никогда не говорила с подругой на эту тему, и все по той простой причине, что Роз не разрешала ей говорить. Сейчас Айрис задумалась: что же послужило причиной того, что колючая проволока наконец рухнула? Разумеется, сам Руперт тут ни при чем, что бы ни говорила при этом Роз.

— И как же ты собираешься выйти из этой тюрьмы? Ты уже приняла какое-нибудь решение? — поинтересовалась она.

— Нет еще.

— Возможно, тебе надо поступить так, как Олив, — мягким голосом произнесла Айрис.

— Что ты имеешь в виду?

— Позволить войти в свою жизнь кому-нибудь еще.

* * *

Олив ждала у двери камеры в течение двух часов. Одна из надзирательниц, проходя мимо, удивилась, увидев Олив стоящей, и остановилась сама, чтобы перекинуться с ней парой слов:

— У тебя все в порядке, Скульпторша?

Толстая женщина перевела на нее взгляд.

— Какой сегодня день недели? — потребовала она ответа.

— Понедельник.

— Именно так я и думала, — сердито отозвалась Олив.

Надзирательница нахмурилась.

— Ты уверена, что у тебя все в порядке?

— Да.

— Ты ждала свидания?

— Нет. Я проголодалась. Что у нас к чаю?

— Пицца. — Убедившись, что с заключенной все в порядке, тюремщица двинулась дальше. Ответ Скульпторши вполне удовлетворил ее. Редко выдавался такой час, когда Олив не испытывала чувства голода, а угрозами лишить ее пищи тюремные власти научились контролировать ее поведение. Один раз тюремный врач попытался убедить Олив в пользе диеты. Он ушел из камеры потрясенный и больше никогда не пытался повторить свою попытку. Олив жаждала пищи так же, как некоторые наркоманы жаждут получить свою порцию героина.

* * *

В конце концов, получилось так, что Айрис застряла у Роз на неделю и заполнила зал ожидания жизни подруги своим ярким и веселым багажом. Она постоянно звонила своим клиентам и в Англии и за границей, завалила все столы в квартире цветными журналами, замусорила пол пеплом и заполнила дом охапками цветов, которые, как правило, забывала прямо в раковине, потому что для них уже не хватало ваз. Айрис оставила после себя целые горы немытой посуды, но зато, если ничего другого не делала, постоянно потчевала Роз неиссякаемым потоком свежих анекдотов.

В следующий четверг Роз попрощалась с подругой, ощущая некоторое облегчение и еще большее сожаление по поводу расставания. Помимо всего прочего, Айрис сумела доказать ей, что одинокая жизнь эмоционально и духовно убивает человека. Теперь Роз поняла, что мозг способен охватить лишь ограниченное количество информации, а одержимость возникает только в том случае, когда твои идеи остаются неосуществленными, а планы не встречают сопротивления извне.

* * *

То, что натворила Олив в своей камере, удивило всю тюремную администрацию. Начальника поставили в известность о произошедшем за десять минут до начала смены, и еще десять потребовалось для того, чтобы как-то отреагировать. Понадобилось восемь тюремщиков, чтобы справиться с Олив и утихомирить ее. Они уложили ее на пол и дружно навалились всем грузом, после чего Скульпторша успокоилась. Правда, один из них потом вспоминал это событие так:

— Мне казалось, что нам нужно справиться с самцом африканского слона.

Олив устроила в камере настоящий погром. Ей удалось даже сломать унитаз, швырнув в него металлическим стулом, который, изогнутый и искореженный, был обнаружен среди обломков фарфора. Несколько памятных вещиц, украшавших ее стол, были безжалостно уничтожены, а все предметы, которые можно было поднять, она неоднократно била о стены камеры. На полу нашли и обрывки большого плаката с изображением Мадонны.

Ярость Олив, несколько сбитая седативными препаратами, все же продолжалась еще некоторое время, до самой ночи. Женщину перевели в холодную камеру без мебели, где ее пыл должен был со временем остыть.

— Что за чертовщина с ней приключилась? — удивлялась дежурная надсмотрщица.

— Это известно одному Господу Богу, — ответила другая тюремщица. — Я всегда говорила, что ее надо перевести в Бродмур. Мне плевать на то, что думают о ней психиатры. По-моему, она сумасшедшая. Нельзя оставлять ее среди нормальных людей, да еще заставлять нас приглядывать за таким чудовищем.

Они прислушались к приглушенным воплям, раздававшимся из-за запертой двери.

— Су-у-ка! Сука! Су-у-ука!

Дежурная надсмотрщица нахмурилась.

— Кого она имеет в виду?

Ее коллега поморщилась.

— Полагаю, кого-то из нас. Все же было бы неплохо, если бы ее перевели отсюда. Она пугает меня, и серьезно.

— Ну, завтра она уже будет в полном порядке.

— Вот потому-то мне и делается страшно. По ней не скажешь, чем закончится день. — Она поправила выбившуюся из прически прядь волос. — Ты обратила внимание на то, что она не тронула ни одну из своих новых фигурок? — Она цинично усмехнулась. — Кстати, ты уже видела ее новое творение: мать и ребенок? Так вот, у нее мать душит свое чадо. Это даже неприлично. Полагаю, она хотела изобразить Деву Марию и младенца Иисуса. — Она вздохнула. — Так что мне ей сказать? Если не успокоится, лишим ее завтрака?

— Да. Раньше эта угроза всегда срабатывала. Будем надеяться, что с тех пор ничего не изменилось.

ГЛАВА 9

На следующее утро, но только неделей позже, чем планировалось, Роз прошла к одному из инспекторов в конторе социального обеспечения в городе Долингтоне. Он лишь мельком взглянул на ее распухшие губы и темные очки, проявив при этом минимум любопытства, и Роз поняла, что для этого работника такая внешность не должна была вызвать удивление. Она представилась и села на предложенный стул.

— Я звонила вам вчера, — напомнила журналистка.

Он кивнул.

— Вы говорили, что речь пойдет о проблеме шестилетней давности. — Инспектор постучал указательными пальцами по столу. — Должен сразу предупредить вас, что мы вряд ли сумеем помочь. У нас и без того хватает дел, чтобы справиться с текущими проблемами, а вы хотите, чтобы мы начали рыться в архивах.

— Но вы же работали здесь шесть лет назад?

— В июне как раз будет семь, — сообщил инспектор без всякого энтузиазма. — Но этим, боюсь, делу не помочь. Я не помню ни вас, ни вашей проблемы.

— Да вы и не можете помнить меня, — как будто извиняясь, улыбнулась Роз. — По телефону я не смогла вам всего рассказать, чтобы не тратить ваше время. Я не ваш клиент и пришла сюда не с тем, чтобы вы помогли мне отстоять мои права. Я писательница и сейчас собираю материалы для книги об Олив Мартин. Мне нужно побеседовать с кем-нибудь, кто знал ее, когда она работала здесь. Вот поэтому мне не хотелось услышать ваш отказ уже при первом телефонном разговоре.

Инспектор удивленно посмотрел на женщину, но во взгляде читалось и некоторое облегчение, ведь она не была клиенткой, а значит, ему не нужно было возиться со старыми бумагами, чтобы решить ее проблему.

— Да, это та самая толстуха, которая сидела вон там, дальше по коридору. Я даже и не знал, как ее зовут, пока о ней не напечатали в газете. Насколько я помню, мы с ней за все время обменялись всего лишь парой фраз. Да вы сами, наверное, уже знаете о ней больше, чем я. — Он сложил руки на груди. — Вы бы сразу сказали, что вам нужно, и вам бы не пришлось ехать в такую даль понапрасну.

Роз вынула свой блокнот.

— Это неважно. Мне нужны только имена. Я имею в виду тех, кто дружил с ней и часто разговаривал. Может быть, сейчас с вами работает еще кто-то, кто служил еще и в то время?

— Таких немного, но из них никто не был особенно дружен с Олив. После убийств к нам заходили журналисты пару раз, и даже тогда все говорили, что знали ее только по работе, не более.

Роз почувствовала, что инспектор не доверяет ей.

— Но кто стал бы осуждать их? — бодро заметила она. — Да и не исключено, что те репортеры просто искали повод, чтобы напечатать какую-нибудь грязную статью с броским названием: «Я здоровался за руку с чудовищем» или что-то столь же отвратительное. Только те, кто ищет признание толпы или круглые идиоты могут позволить себе быть использованными газетчиками, чтобы увеличить свою популярность и получить выгоду грязными методами.

— А ваша книга не увеличит вашу популярность и не принесет вам выгоду? — В его голосе вновь прозвучали недружелюбные нотки.

Роз улыбнулась.

— Если судить по масштабам газет, эта выгода практически ничтожна. — Она сдвинула очки на лоб, так, что теперь стали видны желтые круги под глазами. — Я буду с вами откровенна. Меня заставили взяться за эту книгу. Мой агент настоял на этом. Лично мне тема показалась неприятной, и я собиралась отказаться от затеи сразу же, после первого официального свидания с Олив. — Она внимательно взглянула на инспектора, вертя в руке свой карандаш. — Но потом я обнаружила, что Олив — простой и симпатичный человек, поэтому я стала продолжать свое исследование. И почти все, с кем мне приходилось разговаривать, отвечали примерно так же, как и вы. Они почти не знали ее, редко обменивались фразами, она для них была просто сотрудницей, которая сидела «вон там, дальше по коридору». Ну, теперь я могла бы написать книгу, даже имея свой скудный запас материала. Это был бы рассказ о том, как общественное гонение привело к тому, что одинокая, толстая и никем не любимая девушка была доведена до приступа ярости своим семейством, которое вечно поддразнивало ее. Но я этого не сделаю, потому что это было бы неправильно. Я считаю, что к ней отнеслись несправедливо. И я искренне верю в то, что Олив невиновна.

Удивленный инспектор взглянул на Роз по-новому.

— Мы тоже были поражены случившимся, — признался он.

— Потому, что вы считали, что это никак не вяжется с ее характером?

— Абсолютно не вяжется. — Он задумался на некоторое время и продолжал: — Она была хорошим работником, умнее многих, и она не высиживала здесь рабочее время, как это случалось с другими. Допустим, ей никогда бы не удалось совершить что-то грандиозное, но на нее всегда можно было положиться. Она охотно помогала другим, многих выручала и при этом никогда не участвовала в наших внутренних интригах. Она работала здесь примерно полтора года, и хотя никто не мог бы назвать ее своей лучшей подругой, она не имела и врагов. Она была одной из тех, о ком вы вспоминаете только в том случае, когда вам требуется помощь. Но вы вспоминаете с них с облегчением, потому что знаете — этот человек не подведет. Вы знаете таких людей?

Роз кивнула.

— Они немного скучноваты в жизни, но зато надежны.

— Да, и при этом всегда заперты в своей скорлупе.

— Она ничего не рассказывала вам о своей личной жизни? Инспектор отрицательно покачал головой.

— То, что я сказал вам в самом начале разговора — чистая правда. Наши дорожки пересекались крайне редко. Если это и происходило, то касались исключительно работы, и даже в этих случаях общение между нами было минимальным. То, что я смог рассказать вам, я сам услышал от тех сотрудников, которые высказывали свое мнение после убийств.

— Вы могли бы назвать их имена?

— Боюсь, что сейчас уже не вспомню. — Он неуверенно посмотрел на журналистку. — Олив знает их лучше. Почему вы не хотите спросить у нее?

«Потому что она мне ничего не станет говорить. Она вообще мне ничего не рассказывает», — подумала Роз, но вслух произнесла совсем другое:

— Просто мне не хочется делать ей больно. — Увидев удивление на лице инспектора, она вздохнула и пояснила: — Предположим, что те люди, к которым я приду, захлопнут дверь перед моим носом и вообще откажутся принимать меня. Олив спросит меня, как прошла встреча с той или иной подругой, имя которой она мне назвала, и что я смогу ей на это ответить? Олив, что касается тебя, ты для этой женщины давно умерла и похоронена. Нет, на это я пойти не могла.

Инспектор поверил в эту теорию.

— Хорошо. Я знаю одну женщину, которая могла бы помочь вам, но я не могу назвать ее вам без ее разрешения. Это пожилой человек, она уже на пенсии и, может быть, она не захочет впутываться в такое дело. Если вы не возражаете, я сначала позвоню ей и узнаю, что она скажет мне. Это займет всего несколько минут.

— Она дружила с Олив?

— Больше, чем кто-либо другой.

— Тогда скажите ей, что я не верю в то, будто Олив убила собственную мать и сестру, и что именно поэтому я собираюсь написать книгу. — Роз встала. — И, пожалуйста, не забудьте упомянуть, что мне жизненно необходимо побеседовать с теми, кто знал ее в то время. До сих пор мне удалось поговорить только с одной из ее школьных подруг и учительницей. — Она прошла к входной двери. — Я подожду в коридоре.

Инспектор не обманул Роз: на переговоры у него ушло пять минут, после чего он вручил журналистке листок бумаги с именем и адресом своей бывшей коллеги.

— Ее зовут Лилия Гейнсборо. В старые добрые времена она разносила чай в химчистке, еще до того, как повсеместно установили кофейные автоматы. Она ушла от нас три года назад в возрасте семидесяти лет и живет сейчас в квартале для пенсионеров и инвалидов на Прайд-стрит. — Он посоветовал Роз, как лучше доехать до этой улицы. — Она вас ждет, — закончил инспектор, и Роз от души поблагодарила его. — Не забудьте передать привет Олив от меня, когда пойдете навещать ее, — попросил инспектор, пожимая руку журналистке. — Правда, в те годы у меня было больше волос и не такие дряблые мышцы, поэтому по описанию она меня не вспомнит. Вы лучше назовите ей мое имя, его, как правило, не забывают.

Роз едва сдержалась, чтобы не рассмеяться. Инспектора звали Майкл Джексон.

* * *

— Ну, разумеется, я хорошо помню Олив. Я звала ее Пышкой, как сейчас помню, а она меня в ответ — Цветочком. Вы уже догадались, почему, милочка? Из-за моего настоящего имени Лилия. Олив была совершенно безобидным человечком. Я не поверила в то, что о ней писали потом, поэтому я сама отправила ей письмо, где так все и рассказала, как только узнала, куда ее поместили. Она мне ответила и заявила, что я не права, и теперь она должна понести наказание за то, что натворила. — Глаза старой мудрой женщины близоруко осматривали Роз. — Уже тогда я поняла, что она имела в виду, хотя никто не мог об этом даже догадываться. Она ничего подобного не совершала. Но всего этого могло бы и не произойти, если бы она не сделала того, что ей не следовало бы делать. Не желаете ли еще чая, милочка?

— Благодарю вас. — Роз протянула свою чашку и терпеливо ждала, пока старая хрупкая женщина поднимает огромный чайник из нержавеющей стали. Может быть, это осталось от старых привычек, когда она развозила чай на тележке? Чай оказался слишком крепким и отдавал танином. Роз насильно заставляла себя пить его, закусывая жесткой и совершенно несъедобной лепешкой. — Что же такого она сделала, чего ей не следовало бы делать? — переспросила она.

— Она расстроила свою мамочку и увлеклась одним из мальчиков О'Брайен. Разве не так?

— С кем именно?

— Ну, как раз это я не могу сказать вам наверняка. Мне всегда казалось, что это был самый младший из них — Гэри. Но учтите, я видела их вместе всего один раз, а эти братья очень похожи друг на друга. Это мог быть любой из них.

— Сколько же всего братьев в семье?

— Ну, раз вы уж меня спросили об этом, — Лилия сложила губы трубочкой, — должна заметить, что семья у них действительно большая. Их мамочка стала бабушкой уже, наверное, раз двадцать, а ей, как мне кажется, нет еще и шестидесяти. Они все жулики, милочка. Паршивые овцы в стаде. Они так часто садятся в тюрьму и выходят из нее, словно там их второй дом. Включая и их мамочку, разумеется. Она обучала их воровать, как только малыши начинали ходить. Ее лишали родительских прав, а детей забирали в добропорядочные семьи, но ненадолго. Им всякий раз удавалось найти дорогу домой. Юного Гэри один раз направили учиться в специальный интернат — в наше время это называлось исправительной школой для малолетних правонарушителей — и он там, кажется, преуспевал. — Она раскрошила лепешку на блюдце. — Но это продолжалось лишь до тех пор, пока он не сбежал домой. И тогда мамочка снова заставила его воровать. Это произошло так быстро, что никто ничего не успел понять.

Роз на секунду задумалась, а потом спросила:

— Скажите, Олив сама призналась вам в том, что встречается с одним из братьев?

— Нет, она почти ничего мне не рассказывала. — Лилия многозначительно постучала себя по лбу. — Но я смогла все сообразить сама. Олив стала ходить довольная, начала обращать внимание на свою внешность, даже немного похудела. Она купила себе несколько дорогих платьев в магазине, где работала ее сестра, и заметно похорошела. Разумеется, можно было понять, что за всем этим должен стоять мужчина. Я как-то спросила ее, кто же этот счастливчик, а она только улыбнулась и ответила: «Никаких имен, Цветочек, иначе у моей мамы будет приступ, если она узнает, кто он». А затем, буквально дня через два или три, я встретила ее в компании с одним из братьев О'Брайен. И лицо ее выдало — оно светилось от счастья. Я поняла, что это был ее возлюбленный, но когда я подошла поближе, он сразу же отвернулся, и я так не смогла определить, кто именно из О'Брайенов завоевал сердце Олив.

— Но откуда вы узнали, что это был О'Брайен?

— По его форме, — сразу отозвалась Лилия. — Они все носили одну и ту же форму.

— Они служили в армии? — удивилась Роз.

— Нет, братья О'Брайен одевались в кожаные жилеты, куртки и такие же штаны.

— Понятно. Вы хотите сказать, что они были байкерами? Ездили на мотоциклах?

— Да. Они еще называли себя «Ангелами из ада».

Роз нахмурилась. Ответ Лилии озадачил ее. Она убежденно доказывала Хэлу, что Олив не относится к мятежникам, и в ней не живет бунтарский, непокорный дух. Но «Ангелы из ада»! Это было уже слишком. Неужели девушка, воспитанная в школе при монастыре, могла позволить себе нечто подобное?

— Вы уверены в том, что рассказываете мне, Лилия?

— Да, уверена, и даже больше, чем в чем-либо другом. Когда-то я была уверена в том, что правительство знает, как вести государственные дела, и у него это неплохо получается. Теперь я бы так не стала говорить. Бывали времена, когда я была уверена в том, что раз Господь Бог находится на небесах, то с нашим миром тоже все будет в порядке. Не скажу, чтобы я так думала и сейчас. Если Бог действительно находится наверху, значит, он просто слепой, глухой и немой. Во всяком случае, в отношении меня. Но в данном случае я абсолютно уверена в том, что моя любимая Пышка влюбилась в одного из братьев О'Брайен. Вы бы только видели ее в те дни, и сразу бы поняли, что она, как говорится, втюрилась по уши. — Лилия сжала губы. — И это было, конечно, плохо. Очень плохо.

Роз отхлебнула глоток горького чая.

— Так вы считаете, что это один из братьев О'Брайен убил ее мать и сестру?

— Скорее всего, именно так. Скорее всего. Я уже говорила, милочка, что все они считались паршивыми овцами в стаде.

— А вы рассказывали о своих подозрениях полиции? — заинтересовалась Роз.

— Возможно, я бы все им доложила, но меня никто ни о чем не спрашивал, а добровольно я в участок ходить не стала. Если Пышка сама не стала распространяться на этот счет, значит, посчитала, что это ее личное дело. И, честно говоря, мне не очень-то хотелось заявлять против этой семейки. Они держались вместе и считались дружными ребятами, а мой Фрэнк умер давным-давно. И если бы они вздумали навестить меня, все могло кончиться трагически. Разве я не права?

— Где они живут?

— В квартале Бэрроу, на Хай-стрит. Городской совет посчитал, что их надо переселить в одно место, чтобы было легче наблюдать за ними, так сказать. Это ужасный район. Там нет ни одного честного человека, хотя далеко не все они — О'Брайены. Просто какое-то логово воров и мошенников, вот что такое квартал Бэрроу.

Роз в задумчивости сделала еще один глоток.

— Вы позволите мне использовать эту информацию, Лилия? Вы сознаете, что она может помочь Олив, если все, что вы рассказали мне, чистая правда?

— Конечно, милочка. Зачем бы я стала вас обманывать?

— Но тогда вам, возможно, придется поговорить и с полицейскими.

— Я понимаю.

— Но в этом случае ваше имя перестанет быть тайной, и не исключено, что кто-то из О'Брайенов захочет навестить вас.

Лилия бросила на собеседницу проницательный взгляд.

— Вы такая хрупкая, милочка, но все же сумели пережить побои, насколько я вижу. Наверное, я тоже смогу выдержать их визит. В любом случае, — решительно продолжала пожилая женщина, — я уже шесть лет неважно себя чувствую из-за того, что ничего не стала тогда говорить. Поэтому я только обрадовалась, когда мне позвонил Майкл и сказал, что вы приедете ко мне. Можете поверить в это, милочка. Вы действуйте, как считаете нужным, и не обращайте на меня внимания. К тому же, на новом месте я чувствую себя куда уверенней, чем на старой квартире. Там они могли бы поджечь весь дом давным-давно, и теперь я бы была мертва, и никто бы не позвонил мне, чтобы попросить о помощи.

* * *

Если Роз ожидала увидеть хотя бы несколько членов семейства О'Брайен, носящихся, как сумасшедшие, по кварталу Бэрроу на своих мотоциклах, то ее ждало разочарование. В пятницу днем этот квартал представлял собой самое безобидное место: на улицах пустынно, только где-то лаяла собака да молодые женщины, прогуливающиеся парочками со своими малышами в колясках, везли домой пакеты с продуктами, запасаясь едой на выходные дни. Как и во всех жилых кварталах, здесь было достаточно грязно и пустынно, словно в напоминание о том, что жильцы получили не совсем то, что обещал им городской совет. И если в районе серых безликих стен существовали индивидуальность и оригинальность, то они была спрятана где-то в глубине домов, вдали от посторонних глаз. Роз сомневалась в какой-либо исключительности этого района. Она ощутила здесь пустоту, словно люди терпеливо выжидали наступления других времен, когда кто-то еще должен был предложить им нечто лучшее взамен этой серости. «Совсем как я, — подумалось журналистке. — Совсем как я в своей квартире».

Выезжая из квартала, она заметила большое здание школы, с вывеской на воротах, гласящей: «Общеобразовательная школа Паркуэй». По площадке бесцельно бродили несколько ребят, и их голоса звенели в теплом воздухе. Роз притормозила, чтобы лучше разглядеть их. Кто-то играл в те игры, которые знакомы любому школьнику, однако журналистка сумела уловить в атмосфере и нечто такое, что заставило гордую Гвен отвернуться от этой школы и отправить своих девочек в другое место. Правда, близость монастыря к кварталу Бэрроуз могла бы насторожить даже самых либеральных родителей, а Гвен как раз не принадлежала к их числу. И, как ни парадоксально, но, если Лилия и мистер Хейз были правы, обе дочери Гвен все же соблазнились прелестями другого мира, находящегося невдалеке от них. Может быть, они поступили так назло своей матери?

Сейчас Роз пожалела о том, что у нее не числится в близких друзьях ни один полицейский, который мог бы разузнать всю подноготную семейства О'Брайен. Но по пути ей нужно было проехать «Браконьер», и Роз решительно свернула к ресторану. Наступило обеденное время, двери «Браконьера» были открыты, но столики, как и прежде, оставались пустыми. Роз выбрала себе место у окна и присела за столик, не снимая темных очков.

— Это уже излишне, — услышала она приветливый голос Хоксли откуда-то со стороны кухни. — Я не собираюсь включать свет в зале.

Она улыбнулась, но очки снимать не стала.

— Я хотела бы здесь пообедать.

— Хорошо. — Он распахнул дверь. — Заходи на кухню. Здесь гораздо уютней.

— Нет, я останусь здесь. — Она поднялась из-за столика. — Мне нравится сидеть у окна. Кроме того, мне хочется, чтобы дверь оставалась открытой. И еще… — Она глазами поискала колонки и, заметив их, успокоилась, — было бы неплохо послушать громкую музыку. Если возможно, что-нибудь из джаза. Давай оживим это место хоть немного. Господи, неужели ты не понимаешь, что никому не нравится принимать пищу в морге? — И она снова уселась у окна.

— И все же, — настойчиво повторил Хэл с ноткой недовольства в голосе, — если тебе хочется пообедать, ты можешь поесть на кухне вместе со мной. В противном случае тебе придется поискать другой ресторан.

Она внимательно изучила бывшего полицейского.

— Оказывается, тут дело вовсе не в спаде экономики, да?

— Какое дело?

— Ну, я имею в виду твоих несуществующих посетителей.

Он жестом еще раз пригласил Роз пройти на кухню.

— Я не понял: ты остаешься или поедешь в другое место?

— Остаюсь. — Она поднялась из-за стола. — Что же все это значит? — заинтересовалась журналистка.

— Ну, тебя это совершенно не касается, мисс Лей, — пробормотал Хэл, словно прочитав мысли женщины. — Полагаю, будет лучше, если ты займешься своими делами и оставишь мне мои. — Джефф уже успел позвонить ему в понедельник и сообщить результаты своего исследования: «С ней все в порядке, — доложил Виатт. — Живет в Лондоне, пишет книги. Разведена. Дочь погибла в автомобильной катастрофе. В нашем районе нет никаких знакомых. Прости, Хэл, но это все».

— Хорошо, — кротко согласилась Роз. — Но ты сам понимаешь, насколько все это загадочно и интригующе. Кстати, один из полицейских, у которого я узнавала, где ты находишься, весьма категорично отговаривал меня заходить сюда и, тем более, обедать. Я до сих пор не могу понять, почему. Когда имеешь таких друзей, врагам делать нечего, верно?

Хэл попытался изобразить на лице улыбку. Но глаза его оставались грустными.

— Если ты так считаешь, то, должен заметить, это действительно смело с твоей стороны — уже во второй раз воспользоваться моей гостеприимностью. — И он распахнул перед ней дверь, приглашая войти.

Она прошла мимо него на кухню.

— Просто я очень прожорливый человек, — безразлично ответила Роз. — И ты готовишь куда лучше, чем я. Но, в любом случае, — поспешно добавила она, — я собираюсь платить за то, что съем. — Она улыбнулась, но ее улыбка так и не коснулась глаз. — Это не ресторан, а какое-то прикрытие неизвестно чего.

Такой вывод развеселил Хэла.

— У тебя слишком живое воображение. — Он выдвинул для нее стул.

— Возможно, — согласилась журналистка, присаживаясь за стол. — Но я никогда не встречала владельца ресторана, который устраивал бы себе настоящие баррикады с зарешеченными окнами, главенствовал над пустыми столиками, не имел ни одного подчиненного и маячил в одиночестве на кухне все свободное время. — Она изумленно изогнула брови. — И если бы ты не готовил так великолепно, я бы вообще засомневалась в том, что пришла в ресторан.

Хэл подался вперед и неожиданно резким движением руки сорвал с Роз темные очки. Затем он аккуратно сложил их и оставил на столе рядом с журналисткой.

— И какой вывод я должен теперь сделать? — поинтересовался он, с болью разглядывая ее поврежденные глаза. — Если на твоем лице кто-то оставил следы побоев, значит, ты уже не писательница? — Он нахмурился. — Надеюсь, это была не Олив? — насторожился Хоксли.

— Конечно, нет. — Роз удивленно посмотрела на него.

— Тогда кто?

Она опустила глаза.

— Никто. Это неважно.

Он выждал несколько секунд и заговорил снова.

— Кто-то очень дорогой и любимый?

— Нет. — Она хлопнула ладонями по столу. — Скорее, наоборот. Это тот, на кого мне наплевать. — Она взглянула на Хэла и постаралась улыбнуться. — А кто избил тебя, сержант? Кто-то очень дорогой и любимый?

Он открыл дверцу холодильника и принялся изучать его содержимое.

— Когда-нибудь твоя привычка совать нос в чужие дела подведет тебя, и ты обязательно вляпаешься в какую-нибудь неприятную историю. Что ты любишь? Как насчет отбивной из ягненка?

* * *

— В общем, я приехала сюда, чтобы получить кое-какую информацию, — честно призналась Роз, когда обед был закончен и они перешли к кофе.

Хэл заулыбался, и вокруг его глаз образовались морщинки. «Необыкновенно привлекательный мужчина», — подумала Роз, с грустью сознавая, что ее влечение к нему нельзя было назвать взаимным. Обед оказался приятным времяпрепровождением, но при этом они продолжали держаться на приличном расстоянии, будто каждый из них успел сказать про себя: «Только в рамках приличия, и ни шагу вперед».

— Что ж, тогда продолжай, — предложил Хэл.

— Ты знаком с семейством О'Брайен? Они живут в квартале Бэрроу.

— Все знают эту семью. — ответил Хэл. — Но если между ними и Олив имеется какая-то связь, я готов съесть свою шляпу.

— Тогда ты точно заработаешь несварение желудка, — ехидно заметила Роз. — Мне сказали, что она встречалась с одним из братьев О'Брайен как раз накануне убийства. Скорее всего, с младшим, Гэри. Что он из себя представляет? Ты был с ним знаком?

Хэл сложил руки на затылке.

— Кто-то постоянно взвинчивает тебя, — пробормотал он. — Гэри лишь немногим лучше своих братьев, и что касается его развития, то он так и остался на уровне четырнадцатилетнего подростка. Это самые никчемные людишки, которых мне когда-либо приходилось встречать. Они не могут адекватно вести себя в обществе. Единственное, что они умеют, так это красть по мелочам продукты и товары первой необходимости из магазинов, да и даже в этом не смогли преуспеть. Главой семьи считается Матушка О'Брайен, у нее девять детей, в основном — мальчики, все уже взрослые, и если они не в тюрьме, то живут поочередно в маленьком домике с тремя спальнями в квартале Бэрроу.

— Они женаты?

— Если кто-то из них и находит себе половину, то ненадолго. В этой семье чаще разводятся, чем заключают брак. Обычно жены успевают найти замену мужьям, пока те отсиживаются в тюрьме. — Он начал массировать больные пальцы. — Но они удивительно плодовиты, о чем свидетельствует тот факт, что суды по делам несовершеннолетних правонарушителей частенько занимаются третьим поколением О'Брайенов. — Он печально покачал головой. — Кто-то старается завести тебя, — повторил Хэл. — Несмотря на все свои прегрешения, Олив никогда не считалась глупой, а чтобы влюбиться в Гэри, нужно окончательно потерять рассудок.

— Неужели они все такие безнадежные негодяи? — улыбнулась Роз. — Или это убежденность старого полицейского?

— Ты, наверное, забыла, что я давно уже не служу в полиции? — улыбнулся в ответ Хоксли. — Но они действительно ужасны, — подтвердил он. — Впрочем, на каждом участке имеется свое семейство таких же О'Брайенов. А если очень не повезет, можно получить под ответственность целый квартал отпетых мошенников, как, например, получилось с Бэрроу. Городской совет посчитал, что будет лучше, если они соберут всех паршивых овец в одно стадо. Они наивно полагают при этом, что полиция должна поставить надежную ограду вокруг этого района, чтобы обеспечить покой соседним кварталам. — Он холодно рассмеялся. — Кстати, это явилось одной из причин, почему я ушел из полиции. Мне до смерти надоело отправляться в такие вот места и расчищать помойку общества. Причем, заметь, такие гетто создает не полиция, а городские советы, правительство и, в конечном счете, само общество.

— Что ж, это разумный ответ, — рассудила журналистка. — Но тогда почему же ты так презираешь О'Брайенов? Судя по твоим словам, им нужна помощь и поддержка, а не осуждение.

Хэл пожал плечами.

— Наверное, это происходит из-за того, что им как раз предоставляется столько помощи и поддержки, сколько нам с тобой и не снилось. Они берут все, что предлагает им общество, и постоянно требуют от него еще большего. От таких людей бессмысленно ждать отдачу. Им никогда не придет в голову, что следует как-то компенсировать все то, что они когда-то получали. Получается, что общество остается у них в долгу и постоянно платит. Как правило, эти выплаты выражаются в том, что кто-то из О'Брайенов умудряется ограбить старушку, отнимая у нее все, что она успела скопить за жизнь. — Он сжал губы. — Если бы тебе приходилось столь же часто арестовывать представителей этого семейства, как мне, ты бы тоже начала презирать их. Я не отрицаю, что они представляют собой некий подкласс общества, но я не могу смириться с тем, что они не собираются даже пытаться подняться куда-нибудь повыше. — Хэл заметил, как нахмурилась Роз. — Наверное, я успел оскорбить твою либеральную восприимчивость?

— Нет, — мотнула головой Роз, и в ее глазах зажегся огонек. — Я только подумала о том, как твоя речь похожа на монолог мистера Хейза. Помнишь его? — Она попыталась изобразить тихий хрипловатый голос старика. — Их всех надо повесить на ближайших фонарях или расстрелять. — Хэл рассмеялся, и Роз улыбнулась.

— Мое сочувствие в отношении уголовников немного размыто в настоящий момент, — чуть подумав, заметил Хэл. — А если точней, то это можно сказать в отношении сочувствия в общем.

— Классический симптом надвигающегося стресса, — между прочим отметила Роз, продолжая внимательно следить за своим собеседником. — Как только мы ощущаем давление со стороны, то предпочитаем приберечь сочувствие для самих себя.

Хэл ничего не ответил.

— Ты говорил, что О'Брайены не могут вести себя адекватно, — напомнила Роз. — Но, может быть, они просто не в состоянии подняться выше, чем есть.

— Когда-то я сам в это верил, — признался Хэл, вертя в руке винный бокал. — Это было давно, когда я только поступил на службу в полицию. Но надо быть чересчур наивным, чтобы продолжать верить в это с течением времени. О'Брайены — профессиональные воры, и у них совершенно другие ценности в этом мире по сравнению с остальными людьми. Дело не в том, что они чего-то не могут. Они просто ничего другого не хотят. Они словно живут в другом, своем собственном мире. — Он улыбнулся. — А если ты такой страж порядка, который сохраняет в себе обыкновенную человеческую доброту, то скоро ты понимаешь, что тебе не место в полиции. Иначе все может закончиться печально, и ты сам станешь таким же безнравственным, как те люди, которых тебе приходится ежедневно арестовывать.

«Все страньше и страньше, как говорила Алиса в Стране Чудес», — подумала Роз. Значит, он и к полиции не имеет почти никакого сочувствия. Со стороны Хэл казался человеком, переживающим некую осаду, одиноким и озлобленным, запертом в своем замке. Но почему получилось так, что его забыли даже старые друзья-полицейские? Возможно, кто-то из товарищей все же остался.

— Скажи мне, обвинялись ли когда-нибудь О'Брайены в серьезных преступлениях? Ну, например, в убийствах.

— Нет. Я уже говорил, что они самые обыкновенные воры. Крадут в магазинах, шарят по карманам, могут забраться в чужую квартиру или угнать машину. Матушка сразу же занимается краденым, прячет его или сбывает, но насилие — это не их стихия.

— Мне говорили, что они называют себя «Ангелами из ада». Хэл посмотрел на журналистку с неподдельным интересом.

— Тебя кто-то очень искусно ввел в заблуждение. Неужели ты втайне считаешь, что, допустим, Гэри совершил оба убийства, а так как Олив была влюблена в него до безумия, то решила сама отсидеть за него срок?

— Звучит не слишком убедительно, да?

— Легче поверить в маленьких зеленых человечков, прилетевших с Марса. Кроме всего прочего, Гэри — настоящий трус. Он боится даже собственной тени. Однажды он забрался в чужой дом, считая, что там никого нет, но наткнулся на хозяина, который оказал ему достойное сопротивление. Так Гэри до того перепугался, что расплакался, как младенец. Он не смог бы резать горло женщине, которая в это время пытается спасти свою жизнь. У него бы просто ничего не получилось, как, например, у тебя или у меня. Да и его братья, кстати сказать, такие же сопляки. Это мелкие и подлые хорьки, а вовсе не хищные и опасные волки. Да и с кем ты разговаривала, скажи мне ради всего святого? Очевидно, этот человек обладал несравнимым чувством юмора.

Роз пожала плечами, одновременно сознавая, что начинает терять терпение.

— Это не имеет никакого значения. Кстати, ты знаешь адрес этих О'Брайенов? Ты бы мне здорово помог, потому что я собиралась копаться в адресной книге.

Хэл усмехнулся.

— Надеюсь, ты не собираешься нанести им визит?

— Именно, — выпалила Роз, обиженная его веселым тоном. — По-моему, это первый адрес, где можно за что-то зацепиться. Ну, а теперь мне стало известно, что эти Ангелы из ада не так опасны и не будут налетать на меня с топором, и я уже ни о чем не волнуюсь. Так где они живут?

— Я поеду с тобой.

— Одумайся, солнце мое. Я не хочу, чтобы ты начал строить мне козни. Так ты назовешь их адрес, или мне все же придется обратиться к справочнику?

— Дом номер семь по Бэйтри-авеню. Мимо не проедешь. Это единственный дом со спутниковой антенной. Наверняка, они ее где-то в свое время стащили.

— Спасибо. — Она протянула руку за сумочкой. — Ну, а теперь, если мы уладим дело с оплатой моего счета, я смогу оставить тебя в покое.

Он поднялся со своего места и, обогнув стол, отодвинул стул.

— Угощение за счет заведения.

Роз встала и серьезно посмотрела на Хэла.

— Но мне хотелось на этот раз оплатить обед. Я же явилась сюда не для того, чтобы попрошайничать. И к тому же, — она таинственно улыбнулась, — как еще я смогу доказать свое отношение к твоим поварским способностям? Деньги всегда говорят громче любых слов. Я, конечно, могу сказать, что обед был сказочным, как и в прошлый раз, но ведь я могу сделать это только из вежливости, верно?

Хэл поднял руку, словно собирался дотронуться до Роз, но так же внезапно опустил ее, произнеся при этом:

— Я провожу тебя.

ГЛАВА 10

Роз проехала мимо нужного дома трижды, прежде чем сумела собрать все свое мужество, чтобы остановиться, выйти из машины и позвонить в дверь. В конце концов, гордость взяла свое, и журналистка двинулась вперед. Кроме того, ее подгонял недоверчивый и насмешливый тон, которым Хэл говорил с ней. Рядом с забором, на лужайке стоял покрытый брезентом мотоцикл.

Дверь открыла худая невысокая женщина с недовольным лицом. Уголки ее губ были опущены вниз, и, казалось, такое сердитое выражение не покидало Матушку никогда.

— Что вам угодно? — буркнула она.

— Вы, наверное, миссис О'Брайен?

— А кому это интересно?

Роз протянула визитную карточку.

— Меня зовут Розалинда Лей. — Изнутри до Роз донеслись звуки включенного на полную громкость телевизора.

Женщина мельком взглянула на карточку, но в руки брать не стала.

— И что вам здесь нужно? Если насчет платы за дом, то я вчера уже отправила деньги по почте. — Она сложила руки на груди и замолчала, дав Роз некоторое время для осмысления этой информации.

— Я не из городского совета, миссис О'Брайен. — Только сейчас Роз пришло в голову, что эта женщина не умеет читать. Кроме адреса и номера телефона, на карточке было указано имя, фамилия и род занятий Роз. Там было четко обозначено: писательница. И в этот момент Роз решила пойти на риск.

— Я работаю на небольшую независимую телевизионную компанию, — бодро начала она, судорожно подыскивая какую-нибудь заманчивую и убедительную приманку для миссис О'Брайен.

— Мы работаем над проблемой, связанной с трудностями, с которыми приходится сталкиваться матери в неполной семье, где много детей. В особенности нас интересуют матери, которым приходится оберегать своих детей от неприятностей. Общество очень быстро может приклеить ярлык на такую семью, вместо того чтобы помочь, и мы чувствуем, что настала пора восстановить справедливость. — По лицу хозяйки дома Роз поняла, что та пока никак не может вникнуть в суть ее визита. — Мы хотим дать матери возможность высказаться, — пояснила журналистка. — Видите ли, как правило, власти притесняют такие семьи, а кое-кто из сферы социального обеспечения или полиции даже может оскорблять их. Многие матери считают, что если бы их оставили в покое, то и проблем стало бы значительно меньше.

Только теперь глаза миссис О'Брайен просветлели, и в них появился живой интерес.

— Да, это верно, — согласилась она.

— Вы хотели бы принять участие в нашей программе?

— Возможно. А кто дал вам наш адрес?

— Мы проводили исследование по данным местных судов, — тут же нашлась Роз. — И фамилия О'Брайен попадалась в документах довольно часто.

— Неудивительно. А мне за это заплатят?

— Конечно. Но мне нужно будет поговорить с вами около часа, чтобы понять вашу точку зрения и взгляды на жизнь. И после беседы я сразу же заплачу вам наличными пятьдесят фунтов. — «Матушка согласилась бы и на меньшую сумму», — подумала про себя Роз. — А потом, если редактор посчитает, что ваш вклад в программу имеет ценность, и вы дадите свое согласие на съемки, мы будем платить вам столько же за каждый час, пока будут работать камеры.

Матушка О'Брайен сжала тонкие губы, продолжая, однако, сопротивляться.

— Договоримся насчет сотни в час, — предложила она, — и тогда я отвечу на любые ваши вопросы.

Роз решительно замотала головой. Пятьдесят фунтов и без того было непростительным транжирством.

— Простите. Но я назвала ту сумму, которую мы всегда платим за интервью. К сожалению, у меня нет разрешения на более крупные расходы. — Она с сожалением пожала плечами. — Ну, ничего страшного. Спасибо, что потратили на меня столько времени, миссис О'Брайен. У меня в списке еще три семьи. Думаю, кто-нибудь из них ухватится за возможность хоть как-то повлиять на местные власти, да при этом еще и заработать немного денег. — Она отвернулась, словно собиралась уходить. — Следите за нашей программой, — крикнула Роз уже через плечо. — Не исключено, что вы увидите в передаче кого-нибудь из своих соседей.

— Не торопитесь, миссис. Разве я сказала, что не хочу с вами разговаривать? Ничего подобного. Но было бы глупо не попробовать выжать из вас еще немного, верно? Заходите в дом, заходите. Как, вы сказали, вас зовут?

— Розалинда Лей. — Она проследовала за Матушкой в гостиную и присела на стул, а маленькая женщина выключила телевизор, при этом успев смахнуть с приемника невидимую пыль.

— Какая милая комната, — заметила Роз, стараясь говорить так, чтобы в ее голосе не прозвучало удивление. На полу комнаты, обставленной изящной мебелью, которая была обита темно-вишневой кожей, лежал громадный китайский ковер в розовых и серых тонах.

— Все это куплено и оплачено, — скороговоркой произнесла Матушка.

В этом Роз не сомневалась ни секунды. Если полиция проводила в этом доме столько времени, сколько говорил Хэл, мошенники вряд ли стали бы обставлять его украденной мебелью. Роз вынула магнитофон.

— Вы не возражаете, если я буду записывать наш разговор на пленку? Это поможет нашему звукооператору, когда он придет и начнет настраивать аппаратуру. Но если вас смущает микрофон, то я могу воспользоваться простым блокнотом и карандашом.

— Делайте так, как вам удобней, — махнула рукой Матушка, устраиваясь на диване. — Я не боюсь микрофонов. У наших соседей есть даже караоке. Так вы будете задавать мне вопросы или как?

— Наверное, так будет проще, верно? Давайте начнем с того момента, когда вы переселились в этот дом.

— Ну, что ж. Его построили лет двадцать назад, и мы оказались первой семьей в этом новом квартале. Нас тогда было шестеро, включая моего старика, но его вскоре посадили тюрьму, и с тех пор его больше никто не видел. Как только его освободили, этот паразит удрал от нас.

— Итак, у вас было четверо детей.

— Четверо в доме, и еще пять временно отсутствовали. Они находились на воспитании. Это все вмешательство властей, как вы и говорили. Они постоянно отбирали у меня моих цыплят. Я всегда очень сильно переживала такие моменты. Детки хотели вернуться к своей мамочке, их ни разу не прельстили новые дома и приемные родители, которые забирали моих птенцов только ради денег. — Она обняла себя руками, словно ей вдруг стало зябко. — Они всякий раз сбегали назад ко мне. И без конца появлялись на пороге, словно в них вставляли какой-то механизм. Они были какие-то заводные, и неважно, сколько раз их забирали, столько же раз они убегали. Городской совет пытался сделать все, чтобы разлучить нас. Один раз мне даже пригрозили тем, что переселят в однокомнатную квартиру. — Она презрительно фыркнула. — Опять эти притеснения, как вы правильно заметили. Я помню, как однажды…

Матушка О'Брайен говорила без остановки, не заставляя Роз прибегать к наводящим вопросам. Так незаметно пролетело три четверти часа. Роз была поражена, способностью этой женщины болтать, не уставая. Половину того, что она успела доложить Роз, журналистка попросту пропускала мимо ушей, в основном потому, что Матушка постоянно повторяла одно и то же: ее безупречные сыновья всякий раз становились жертвами полицейского произвола. Даже самый доверчивый слушатель вряд ли смог бы спокойно проглотить такую информацию. И все же всякий раз, когда она говорила о своей семье, в ее голосе слышалась такие искренние преданность и любовь, что Роз невольно подумала: а так ли жестока и груба эта женщина, как рассказывала о ней Лилия Гейнсборо? Конечно, она постаралась выставить себя несчастной жертвой обстоятельств, находящихся вне ее компетенции, но Роз так и не смогла понять, верила ли во все это сама миссис О'Брайен или же сейчас она говорила те слова, которые хотела услышать журналистка. В любом случае, Роз отметила, что эта старушка оказалась куда умнее, чем казалось на первый взгляд.

— Хорошо, миссис О'Брайен, — наконец, заговорила Роз. — Давайте посмотрим теперь, насколько правильно я вас поняла. У вас две дочери, обе они сейчас матери-одиночки, так же, как и вы, и обеих в настоящее время приютил городской совет. Кроме того, у вас семь сыновей. Трое сейчас находятся в тюрьме, один живет у подружки, а трое — здесь, в вашем доме. Старшему — Питеру — тридцать шесть, младшему — Гэри — двадцать пять. — Она присвистнула. — Это что-то! Девять детей за одиннадцать лет.

— Два раза у меня рождались близнецы: мальчик и девочка. Да, мне пришлось нелегко.

«Просто сила привычки», — подумала Роз, а вслух спросила:

— И вы действительно хотели иметь столько детей? Не могу себе представить, как можно жить, имея на руках девять малышей!

— А кто меня об этом спрашивал, милочка? В те времена аборты были запрещены.

— Почему же вы не использовали противозачаточные средства?

К удивлению журналистки, пожилая женщина внезапно залилась краской.

— Я так и не смогла в них разобраться. Мой старик попробовал один раз надеть резинку, но ему это не понравилось. Старый болван! Ему все мои проблемы были до лампочки.

Роз хотела спросить Матушку, почему она не использовала женские противозачаточные средства в те трудные времена, когда страну охватила инфляция. Но она вспомнила, что миссис О'Брайен не умела читать, а так как по природе она была стеснительна и вряд ли осмелилась спросить, как пользоваться теми или иными средствами, то все они оказались бы бесполезными. «Господи! — пронеслось в голове у Роз. — Подумать только: немного образования могло сэкономить стране целое состояние, если рассматривать только эту отдельно взятую семью».

— Ну что ж, зато теперь в доме есть мужчины, — добродушно заметила Роз. — Я видела у вас возле дома мотоцикл. Наверное, он принадлежит одному из ваших сыновей?

— Он куплен и оплачен, — послышался воинственный клич Матушки. — Он принадлежит Гэри. Мой мальчик буквально помешан на мотоциклах. Были времена, когда у троих сыновей были мотоциклы, теперь остался только у Гэри. Они у меня все работали курьерами в одной компании, пока к ним не стали приставать полицейские, это не понравилось начальству, и их уволили. Опять гонения, это же так очевидно. Как же человек сможет работать, когда легавые машут своими документами под носом у хозяина? Конечно, с мотоциклами пришлось расстаться. Они купили их в рассрочку, но не смогли выплачивать взносы после того, как потеряли работу.

Роз сочувственно покачала головой.

— И когда же это произошло? Не так давно?

— В тот год, когда бушевали ураганы. Я помню, в тот самый день, когда ребята пришли домой и рассказали мне о том, что их выгнали с работы, у нас в доме отключили электричество. И нам пришлось весь вечер сидеть при свечах. — Она сжала губы. — Это был ужасный вечер и такая же угнетающая, безрадостная ночь.

Роз пыталась оставаться спокойной и не показывать своих эмоций. Может быть, Лилия оказалась права, а Хэл — нет.

— Я помню тот год. 1987, когда с самого начала нас преследовали ураганы.

— Совершенно верно. Если вы не забыли, буквально через два года все повторилось. И снова у нас отключали электричество по неделе, а никакой компенсации потом за неудобства не выплатили. Я тогда обращалась в компанию, но они грубо ответили, что если я не заплачу за свет как положено, они вообще отключат мне линию.

— Неужели полиция потом так и не объяснила, за что были уволены ваши ребята? — удивилась Роз.

— Еще чего! — презрительно фыркнула Матушка. — Они нас постоянно притесняют, я уже говорила, и делают это безо всяких объяснений.

— Как долго работали ваши мальчики в этой компании?

Пожилая женщина подозрительно взглянула на журналистку.

— Почему это так вас вдруг заинтересовало?

Роз простодушно улыбнулась.

— Только потому, что как раз в тот момент, когда трое членов вашей семьи занялись серьезным делом и собирались забросить старые занятия, их уволили. У нас был бы прекрасный эпизод, если объяснить по телевидению, что ребят лишили этой возможности только из-за вмешательства полиции в семейные дела. Я полагаю, они работали где-то неподалеку?

— В Саутгемптоне. — Матушка горестно усмехнулась, и ее губы приняли форму перевернутой подковы: — Фирма называлась «Уэллс-Фарго», а руководил ей какой-то отвратительный и грубый ковбой.

Роз сдержала улыбку.

— Он до сих пор остался в компании?

— Наверное. А теперь наше время истекло. Ровно час.

— Спасибо, миссис О'Брайен. — Роз постучала пальцем по магнитофону. — Если продюсерам понравится наша беседа, мне, возможно, придется вернуться сюда еще раз и поговорить с вашими сыновьями. Как вы думаете, это возможно?

— Почему и нет? Думаю, никто из них не откажется заработать по пятьдесят фунтов. — Матушка протянула руку.

Роз послушно вынула из бумажника две двадцатифунтовые банкноты и одну в десять и положила их на морщинистую ладонь.

— Я слышала, что городок Долингтон весьма знаменит, — как бы между прочим, заметила журналистка.

— Неужели?

— Мне рассказывали, что всего в половине мили от ваших домов некая Олив Мартин убила свою собственную мать и сестру.

— А, вы имеете в виду ее. — Матушка отмахнулась, поднимаясь со своего места. — Странная девушка. Когда-то я хорошо знала ее. Я убиралась у них в доме, когда Олив и ее сестренка были младенцами. Потом она увлеклась Гэри. Когда я их встречала, она всегда вела себя так, словно мой мальчик был для нее живой куклой. У них была разница в возрасте всего в три года, но зато она весила в два раза больше, чем мой костлявый коротышка. Странная девушка.

Роз сделала вид, что перекладывает вещи в кейсе, стараясь разместить в нем магнитофон.

— Наверное, вы все были просто шокированы, когда услышали об убийствах. Если, как вы говорите, были знакомы с семьей.

— Я не слишком задумывалась над этим. Я работала у них всего полгода. И мне никогда не нравилась хозяйка. Настоящий сноб. Она уволила меня сразу, как только узнала, что моего мужа посадили в тюрьму.

— А какой была в детстве Олив? И как она относилась к Гэри? Не обижала его?

Матушка хрипло рассмеялась.

— Она любила наряжать его в платья своей сестры. Господи, ну и вид у него был в такие минуты! Я вам уже говорила, что для нее он был чем-то вроде куклы.

Роз застегнула замки на кейсе и поднялась.

— Так вас удивило то, что она, в конце концов, стала убийцей?

— Не более, чем что-либо другое. Люди — очень странные существа. — Она проводила Роз до дверей, где остановилась, положив руки на бедра.

— Наверное, наша беседа будет интересной для программы, особенно если поставить ее в самое начало, — начала «размышлять вслух» журналистка. — Тем более что он выполнял роль игрушки для известной преступницы. А он сам помнит ее?

Матушка снова хрипло рассмеялась.

— Конечно. Ему часто приходилось передавать ей послания от ее ухажера. Это было как раз в то время, когда он работал курьером.

* * *

Роз бросилась к ближайшему платному телефону. Матушка О'Брайен больше ничего не стала добавлять к своему таинственному замечанию, а когда Роз решила узнать, где в настоящее время находится Гэри, захлопнула перед журналисткой дверь. Роз набрала номер справочной службы, узнала телефон «Уэллс-Фарго» в Саутгемптоне и на последнюю монету в пятьдесят пенсов дозвонилась до компании. Усталый женский голос сообщил ей адрес фирмы.

— Мы закрываемся через сорок минут, — не забыла сообщить женщина после того, как рассказала Роз, как проще до них доехать.

Журналистка прибыла в Саутгемптон за десять минут до закрытия компании. Ей пришлось припарковать машину в неположенном месте. Но Роз только пожала плечами и бросилась в контору, чтобы успеть переговорить с кем-нибудь из служащих. Сейчас никакие штрафы не имели значения. «Уэллс-Фарго» оказалось мрачным заведением, расположенным между двух магазинов на втором этаже, куда вела лестница без ковров. Унылые желтые стены украшал календарь с репродукциями и еще пара каких-то плакатов. Усталый голос, который Роз слушала по телефону, материализовался и предстал перед журналисткой в виде измученной женщины средних лет, которая считала секунды до наступления долгожданного уик-энда.

— Нас редко навещают клиенты, — заметила она, обрабатывая ногти маленькой пилкой. — То есть, я хотела сказать, если они в состоянии принести сюда свое письмо или бандероль, то они с таким же успехом могут сами доставить свое послание адресату. — Эти слова прозвучали как обвинение, словно она почувствовала, что Роз будет понапрасну отнимать у нее время. На минуту женщина оставила в покое свои ногти и вытянула руку вперед, любуясь своей работой. — Так чем я могу вам помочь?

— Я не ваша клиентка, — пояснила Роз. — Я писательница и надеюсь, что вы поделитесь со мной информацией, которую я смогу использовать в будущей книге. — Женщина оживилась, в ее глазах мелькнул интерес. Роз тут же подвинула стул поближе к ней, устроилась поудобнее и продолжила: — Сколько времени вы здесь работаете?

— Очень долго. А что это будет за книга?

Роз внимательно взглянула на собеседницу.

— Вы помните Олив Мартин? Ту самую, которая убила свою мать и сестру в Долингтоне шесть лет назад? — По лицу женщины Роз безошибочно определила, что та, конечно, помнила Олив. — Я пишу книгу про Олив.

Женщина вновь занялась своими ногтями, ничего при этом не ответив.

— Вы знали ее?

— Господи, разумеется, нет.

— Но, наверное, вы что-то слышали о ней? Еще до того, как произошли убийства. Мне говорили, что один из ваших курьеров доставлял ей письма. — И это было сущей правдой. Вот только Роз не была уверена, работал ли Гэри в компании в то время, о котором сейчас шла речь.

В этот момент приоткрылась смежная дверь кабинета, и оттуда показался мужчина, сразу бегло оглядевший Роз.

— Марни, эта женщина пришла ко мне? — Его пальцы непроизвольно перебегали вверх-вниз по галстуку, словно по кларнету.

Пилка для ногтей куда-то мгновенно испарилась.

— Нет, мистер Уилан. Это моя старинная подруга. Она заскочила на пару минут, и мы решили выпить кофе перед тем, как я уйду домой.

Она умоляющим взглядом принялись сверлить Роз. При этом ее глаза выражали еще что-то непонятное, отчего со стороны создавалось такое впечатление, будто эти женщины действительно были знакомы много лет и знали нечто такое, что остальным было неизвестно.

Роз дружелюбно улыбнулась и посмотрела на свои часы.

— Уже почти шесть, — кивнула она. — Надеюсь, полчаса ничего не решат для компании?

Мужчина замахал руками, словно не желая мешать подружкам.

— Что вы! Можете беседовать, сколько нужно. Я потом сам все здесь закрою. — На секунду он задержался в дверях, наморщив лоб: — Вы уже послали курьера к Хаслеру, да?

— Конечно, мистер Уилан. Эдди поехал туда еще два часа назад.

— Вот и чудесно. Желаю вам приятно провести уик-энд. А как насчет Престуика?

— Все давно сделано, мистер Уилан. Это же моя работа. — Когда начальник скрылся за дверью, Марни устало подняла глаза к потолку. — Он когда-нибудь сведет меня с ума, — пробормотала она. — Все время бегает, суетится. Все надо делать предельно быстро, чтобы он не поменял своего решения. А в пятницу, ближе к вечеру, он становится невыносимым. — Она заспешила к двери и тут же засеменила вниз по лестнице, на ходу объясняя едва поспевавшей за ней Роз: — Он ненавидит уик-энды, и в этом заключается его самая серьезная проблема. Мистер Уилан почему-то твердо уверен в том, что его бизнес много теряет оттого, что служащие имеют целых два выходных подряд. Он самый настоящий параноик. В прошлом году он заставлял меня работать в субботу утром. Это продолжалось до тех пор, пока он не понял, что мы только зря просиживаем на местах: ведь ни одна контора, с которой мы сотрудничаем, не работает по субботам. — Она толкнула входную дверь и очутилась на улице. — Послушайте, давайте забудем о кофе. Мне больше хочется пораньше успеть домой. — Она посмотрела на Роз, словно оценивая, какой ответ ей сейчас следует ждать.

Роз неопределенно пожала плечами.

— Меня это устроит. Но тогда я вернусь в контору и побеседую об Олив Мартин с мистером Уиланом. Похоже, он-то никуда не спешит.

Марни нетерпеливо постучала носком ботинка об асфальт.

— Но он меня сразу уволит.

— Тогда вы побеседуйте со мной.

Наступила долгая пауза, в то время как Марни прикидывала все «за» и «против» относительно этого предложения.

— Я расскажу вам все то, что знаю сама, но вы никому ничего не должны передавать, — наконец, заговорила она. — Договорились? Впрочем, моя информация вряд ли окажется полезной для вас, так что вы все равно не сможете ею воспользоваться.

— Договорились, — согласно кивнула Роз.

— Мы будем идти и одновременно разговаривать. Станция у нас находится вон там, если я потороплюсь, то успею на полседьмого.

Роз схватила ее за руку.

— У меня здесь стоит машина, — пояснила она. — Давайте, я вас подвезу. Они перешли улицу, и Роз предложила Марни занять пассажирское место. — Ну, хорошо, — весело сказала она, садясь за руль и включая зажигание. — Валяйте.

— Я ее знала. По крайней мере, я знала какую-то девушку, которую звали Олив Мартин. Не могу поклясться, что это одна и та же личность, потому что никогда не видела ее, но по описанию, данному мне, а также из газет, кажется, это была именно она. Я всегда считала, что это одна и та же девушка.

— Так откуда вы узнали, как она выглядит? Кто вам описывал ее внешность? — поинтересовалась Роз, выезжая на шоссе.

— Нет никакого смысла задавать мне вопросы, — огрызнулась Марни. — Только зря потратим время. Позвольте, я все расскажу вам сама с начала и до конца. — Она помолчала несколько секунд, собираясь с мыслями, и заговорила: — В офисе, я уже говорила вам, мы редко имеем дело с самими клиентами. Иногда к нам заходят менеджеры, чтобы разузнать, какие виды работ мы выполняем, и как мы это делаем, но, как правило, все общение происходит по телефону. Представьте себе, что кто-то хочет отправить письмо по какому-то адресу. Мы отправляем к нему курьера, и тот отвозит послание дальше. Все очень просто. Так вот, в один прекрасный день, когда мистер Уилан ушел на обед, этот мужчина явился к нам в офис. Он имел при себе письмо, которое нужно было передать некоей Олив Мартин. Этот господин был готов переплатить за наши услуги, при том условии, что курьер немного подождет и тихонько вручит письмо Олив тогда, когда она будет выходить после работы из своего учреждения. В этом он был непреклонен, говоря, что письмо нужно передать незаметно. Тогда я сразу догадалась, почему.

Роз возбужденно перебила женщину.

— Неужели догадались?

— Я решила, что у них был роман, и поэтому наш клиент не хотел, чтобы кто-то посторонний начал задавать Олив ненужные вопросы. Так или иначе, он вручил мне двадцатифунтовую банкноту за доставку одного-единственного письма. Не забывайте, речь идет о событиях шестилетней давности. Кроме того, он очень подробно описал ее, вплоть до мелочей в одежде, в которой Олив была в тот день. Ну, я подумала, что с нашей стороны это будет одноразовая услуга, а так как Уилан платит нам за работу жалкие гроши, я сразу спрятала деньги в карман и не стала регистрировать письмо в журнале. Вместо этого я обратилась к одному из наших курьеров, который жил в Долингтоне, и попросила его занести письмо Олив по дороге домой в виде исключения. Таким образом, он заработал десятку, практически ничего не делая, и еще десять фунтов достались мне. — Она взмахнула рукой. — У светофора направо, а потом еще раз направо в первый же переулок.

Роз включила сигнал поворота.

— Курьером был Гэри О'Брайен?

Марни кивнула.

— Как я полагаю, этот щенок успел проболтаться?

— Что-то вроде того. — Роз не стала вдаваться в подробности. — Гэри видел того господина?

— Нет, он встречался только с Олив. Оказалось, он знал ее и раньше — она присматривала за ним, когда он был ребенком, или что-то в этом роде, поэтому без труда узнал ее. У нас не возникло опасений, что может произойти ошибка, и он вручит письмо не той женщине. А если учитывать, какой это был олух, можно было опасаться чего угодно. Вот здесь притормозите. — Она взглянула на часы, а Роз плавно остановила машину. — Великолепно. Так вот, мы выполнили это задание так гладко, что тот ухажер Олив стал пользоваться нашими услугами довольно часто. В общей сложности, мы передали, наверное, десяток его писем к Олив в течение шести месяцев перед убийством. Он, очевидно, догадался, что для нас эта работа оказалась «левой», потому что приходил каждый раз в обеденное время и дожидался момента, когда мистер Уилан выходил из здания. Мне кажется, иногда он просто стоял под окнами офиса до тех пор, пока не наступало нужное время. — Она пожала плечами. — После убийства все прекратилось, и больше я его никогда не видела. Вот, пожалуй, и все, что я могу вам рассказать. Да, надо добавить, что Гэри занервничал после того, как были совершены убийства, и сказал, что теперь нам нужно молчать, иначе полиция нагрянет к нам с расспросами, а это будет очень неприятно. Ну, я-то уж точно умела держать язык за зубами, и на этот раз не из-за полиции, а из-за мистера Уилана. Его бы просто хватил удар, если бы он только узнал о том, что за его спиной сотрудники проворачивают нелегальные дела.

— Но разве полиция не приходила к вам чуть позже, чтобы рассказать мистеру Уилану о похождениях братьев О'Брайен?

— Кто вам мог сказать такое? — удивилась Марни.

— Мать Гэри.

— Впервые слышу. Насколько мне известно, им просто стало у нас скучно. Гэри был неплохим курьером хотя бы потому, что обожал свой мотоцикл, но двое других оказались самыми безнадежными ленивцами, которых мне только приходилось видеть. Под конец они стали отлынивать от работы в открытую, и тогда мистеру Уилану пришлось уволить всю шайку. Пожалуй, это было единственное разумное решение нашего начальника, с которым согласились все сотрудники, включая и меня. Нет, на них нельзя было положиться ни в чем. — Она еще раз нетерпеливо посмотрела на часы. — Честно говоря, я даже удивлялась тому, что Гэри доставлял Олив письма с такой добросовестностью. И тогда я подумала, что, может быть, он сам положил на нее глаз. — Она открыла дверцу автомобиля. — А теперь мне нужно идти.

— Подождите, — резко остановила ее Роз. — Кто был тот господин?

— Понятия не имею. Он ведь передавал мне наличные и не называл своего имени.

— Как он выглядел?

— Я опоздаю.

Роз потянулась в сторону и закрыла дверцу автомобиля.

— У вас есть еще целых десять минут. Если вы не дадите мне подробного описания того мужчины, я сейчас же вернусь в контору и выложу все, что мне известно, мистеру Уилану.

Марни дерзко фыркнула и повела плечами.

— Ему было уже за пятьдесят. Он годился ей в отцы, если газеты не соврали насчет ее возраста. Симпатичный мужчина, где-то даже сексуальный, ухоженный, всегда в безукоризненной одежде: в костюме и при галстуке. У него была идеальная дикция, и еще он курил. Рост — выше среднего, светлые волосы. Говорил он мало, скорее, ждал, пока заговорю я, никогда не улыбался и не возбуждался. Мне запомнились его глаза, потому что они никак не гармонировали с волосами. Они были темно-карие, почти черные. Вот и все, — решительно закончила Марни. О нем я больше ничего не знаю, а о ней не знала никогда.

— Вы узнали бы его на фотографии?

— Возможно. Выходит, он вам знаком?

Роз забарабанила пальцами по рулю.

— Я понимаю, что это полная бессмыслица, но только что вы подробно описали ее отца.

ГЛАВА 11

В следующий понедельник охранник у ворот тюрьмы сверил фамилию Роз со списком ожидаемых гостей, затем взял телефонную трубку и, набирая номер, сообщил журналистке.

— Вас хочет видеть начальник тюрьмы.

— Зачем?

— Не знаю, мисс. — Он заговорил в трубку: — Мисс Лей пришла к Мартин. У меня лежит записка, где говорится, что сначала она должна пройти к начальнику. Да. Хорошо. — Он указал кончиком карандаша вперед: — Идите прямо через первые ворота, там вас встретят и проводят дальше.

«Как это неприятно, напоминает школьные годы, когда тебя ведут к директору», — подумала Роз, нервничая в кабинете секретаря. Она судорожно вспоминала, не нарушила ли она какое-нибудь предписание. Нельзя ничего приносить и ничего выносить… Нельзя передавать послания… Но она, конечно, передавала некоторую информацию, когда беседовала с Крю насчет завещания Роберта Мартина. Наверняка эта маленькая скользкая лягушка уже успела на нее наквакать, кому следует!

— Можете пройти, — объявила секретарь.

Начальник тюрьмы указала на стул.

— Присаживайтесь, мисс Лей.

Роз устроилась удобнее, надеясь, что выглядит не такой виноватой, как сейчас чувствует себя.

— Я не думала, что мы сегодня встретимся.

— Разумеется. — Женщина внимательно изучала Роз несколько секунд, затем, очевидно, приняла решение. — Нет смысла начинать издалека. Я на некоторое время лишила Олив ее привилегий, и мы считаем, что вы явились косвенной причиной этому. Судя по записям в журнале, вы не пришли к ней в прошлый понедельник, и мне доложили, что это сильно расстроило Олив. Через три дня после этого она полностью разнесла свою камеру, и ей пришлось делать успокоительные уколы. — Она заметила, как удивилась Роз, услышав это. — Ее настроение стало часто меняться, и, учитывая все обстоятельства, я считаю, что вы должны воздержаться от дальнейших свиданий. Мне кажется, я должна обсудить данную проблему с Министерством внутренних дел.

Господи! Бедняжка Олив! Почему я не догадалась предварительно позвонить сюда?!

Роз сложила руки на коленях и начала судорожно соображать.

— Но если она стала вести себя неадекватно только через три дня, почему вы подумали, что это как-то связано со мной? Или она сама вам об этом сказала?

— У нас нет другого объяснения, и я не хочу рисковать вашей безопасностью.

Несколько секунд Роз обдумывала эту информацию.

— Давайте временно предположим, что вы правы, — хотя должна подчеркнуть, что лично я так не считаю — тогда получается, что если я ее больше не увижу, она перестанет расстраиваться? — Роз подалась вперед. — В любом случае будет разумно позволить мне переговорить с ней. Если такое поведение действительно связано с тем, что меня не было здесь в прошлый понедельник, я могла бы побеседовать с ней и успокоить. Ну, а если это не так, то я вообще не понимаю, за что меня наказывать и заставлять ждать, пока Министерство внутренних дел вновь разрешит свидания. Зачем мне напрасно приезжать сюда, если я ни в чем не виновата?

Начальник тюрьмы чуть заметно улыбнулась.

— Вы очень уверенно говорите.

— А почему бы и нет?

Теперь настала очередь задуматься начальника тюрьмы. Некоторое время она молча изучала свою собеседницу, после чего заговорила снова.

— Давайте проясним все относительно того, что представляет собой Олив, как человек. — Она постучала карандашом по столу. — Когда вы впервые пришли сюда, я сказала вам, что психиатры не считают ее больной. Это было правдой. То есть, в тот момент, когда Олив убивала мать и сестру, она находилась в полном сознании и понимала, что делает. Она сознавала и те последствия, которые должны были наступить после содеянного. Тем не менее, она продолжала свое дело, несмотря ни на что. Кроме того, это означает, — и это особенно относится к вам, — что она не может быть вылечена, потому что не больна, и лечить нечего. При похожих обстоятельствах — несчастье, низкая самооценка, предательство, другими словами, в тех случаях, когда накопится гнев — она поступит точно так же, пренебрегая последствиями, поскольку, взвесив их, посчитает, что последствия можно и вытерпеть, но дело того стоит. Я бы добавила еще вот что, и это тоже относится к вам. В настоящий момент последствия кажутся для нее куда менее устрашающими, чем это было шесть лет назад. В целом, ее устраивает жизнь в тюрьме. Здесь она находится в безопасности, ее уважают, и ей есть с кем поговорить. На свободе у нее ничего этого уже не будет. Она это прекрасно понимает.

Да, теперь Роз действительно почувствовала себя так же, как когда-то перед директором школы. Ей был знаком властный голос, не терпящий возражений.

— Неужели вы хотите сказать, что Олив не станет колебаться и набросится меня лишь потому, что наказанием будет лишь продление пребывания в тюрьме, что ее вполне устраивает? Более того, ей это даже выгодно.

— В общем, да.

— Вы неправы, — начала сердиться журналистка. — Не в отношении ее психического здоровья, разумеется. Я согласна с вами: она так же нормальна, как мы с вами. Но вы ошибаетесь, заявляя, будто она представляет для меня опасность. Я пишу о ней книгу, и Олив хочет, чтобы книга увидела свет. Если она рассердилась на меня, — еще раз хочу повторить, что я так не считаю, — тогда логично предположить, что мое отсутствие она трактовала по-своему, и ей показалось, что я потеряла к ней всякий интерес. Тогда неправильно позволить ей заблуждаться. — Роз тщательно подготовила речь, собрав все доводы в свою пользу. — У ворот тюрьмы есть памятка, в которой изложены правила, царящие здесь. Полагаю, что так заведено во всех тюрьмах, и это правильно. Вы объявляете о своей политике. Если не ошибаюсь, там написано что-то о том, что посетители должны помогать заключенным вести законопослушную жизнь как в тюрьме, так и на свободе. Если эта информация действительно имеет значение, а не выполняет роль красивых обоев на стене, ублажающих взгляд посетителей, то как вы сможете оправдать провоцирование последующих взрывов гнева у Олив, наказывая ее и лишая тех свиданий, которые уже разрешены Министерством внутренних дел? — Роз замолчала, испугавшись, что наговорит лишнее. Какой бы разумной не казалась ее собеседница, сейчас она могла возмутиться, посчитав, что журналистка бросила вызов ее авторитету. Да и кто бы смог выдержать такую речь спокойно?

— А почему Олив хочет, чтобы эта книга вышла в свет? — негромким голосом поинтересовалась начальник тюрьмы. — Ее никогда не интересовала известность, и вы далеко не первый писатель, который проявил к ней интерес. Сразу после ее заключения у нас было несколько заявлений с просьбой о свидании с Олив. Но она отказала всем.

— Не знаю, — честно призналась Роз. — Может быть, тут не последнюю роль сыграла смерть ее отца. Она же говорила о том, что согласилась взять вину на себя еще и потому, что не хотела его мучить долгим судебным разбирательством. — Роз пожала плечами. — Может быть, она думала, что появление книги он бы не смог выдержать, и потому ждала, когда он умрет.

Начальник тюрьмы более прозаично отнеслась к данной проблеме.

— Можно сказать и по-другому. Пока был жив отец, он мог опровергнуть кое-что из того, что говорила сама Олив. Теперь, когда он умер, он замолчал навсегда. Впрочем, это не мое дело. Моя задача заключается в том, чтобы следить за дисциплиной в тюрьме и соблюдением всех внутренних правил. — Она нетерпеливо забарабанила пальцами по столу. С одной стороны, ей не хотелось участвовать в трехсторонних переговорах с участием Министерства внутренних дел и Роз. Но длительная переписка с Министерством была сущим пустяком по сравнению с вероятностью убийства гражданского лица внутри ее тюрьмы. Она-то надеялась на то, что Роз сама откажется от следующих визитов. Теперь ее собственный провал и удивил, и заинтересовал ее. «Странно, — размышляла она, — что же такого делает Розалинда Лей, что ее отношения с Олив только укрепляются, а у нас до сих пор никак не получается? В чем права она и неправы мои сотрудники?»

— Хорошо, вы можете навестить ее, но ваша встреча продлится только полчаса, — внезапно заявила она. — Она будет проходить в специальной комнате для свиданий. Она больше и удобней той, где вы до сих пор виделись с Олив. Во время свидания в комнате будет присутствовать охрана, двое мужчин. Если со стороны Олив или вашей будет замечено нарушение правил, свидание будет тотчас прервано, и я сделаю все возможное, чтобы ваши встречи с Олив больше не возобновились. Надеюсь, вам все понятно, мисс Лей?

— Да.

Женщина кивнула.

— И еще одно. Мне просто интересно: может, вы обнадеживаете ее тем, что говорите, будто с выходом вашей книги появится надежда на освобождение Олив из тюрьмы?

— Нет. Помимо всего прочего, она отказывается говорить со мной об убийствах. — Роз потянулась за своим кейсом.

— Тогда почему вы так уверены, что рядом с ней находитесь в безопасности?

— Потому что, как я успела понять, я единственный человек, приходящий с улицы, который не боится ее.

* * *

Однако чуть позже про себя Роз посчитала, что лучше взять такое заявление назад. Это произошло в момент, когда она увидела Олив, подталкиваемую в комнату для свиданий двумя здоровенными охранниками, которые тут же удалились к двери и заняли места по обе ее стороны. Выражение лица Олив было настолько злобным, что у Роз все внутри похолодело. Ей вспомнились слова Хэла о том, что журналистка наверняка бы поменяла свое мнение об Олив, если бы хоть раз понаблюдала за ней в момент приступа ярости.

— Привет. — Роз мужественно выдержала этот взгляд. — Начальник тюрьмы разрешила мне повидаться с тобой, но сейчас мы обе должны пройти испытание. Если кто-либо из нас поведет себя неправильно, то нас лишат этих встреч. Вы меня понимаете?

СУКА, — произнесла Олив одними губами, причем так, что охранники этого не заметили. — ПРОКЛЯТАЯ СУКА.

В данный момент Роз не была уверена в том, что она поняла, к кому относятся эти слова: к начальнику тюрьмы или к ней самой.

— Простите меня за то, что я не смогла приехать в прошлый понедельник. — Роз дотронулась пальцем до губы, на которой еще виднелись следы побоев. — Меня поколотил мой бывший муж. — Она через силу заставила себя улыбнуться. — Я не выходила из дома целую неделю, Олив, даже к вам не пришла. У меня еще осталась гордость и чувство собственного достоинства. Вы должны меня понять.

Олив внимательно посмотрела на собеседницу, затем взгляд ее упал на пачку сигарет, лежавших на столе. Она жадно вынула одну и вставила ее между толстых губ.

— Меня здорово наказали, — сообщила она, зажигая спичку и прикуривая. — Эти скоты не разрешали мне курить. И морили голодом. — Она бросила в сторону охранников злобный взгляд. — Сволочи! Так вы его убили?

Роз аккуратно проследила за ее взглядом. Она понимала, что о каждом слове, произнесенном сегодня в этой комнате, будет немедленно доложено начальству.

— Конечно, нет.

Олив пригладила засаленные волосы рукой, в которой держала сигарету. На месте пробора кожа чуть пожелтела от никотина, что указывало на то, что эта привычка имелась у нее уже давно.

— Так я и думала, — презрительно произнесла Олив. — Это совсем не так просто, как показывают по телевизору. Вы уже слышали, что я тут натворила?

— Да.

— Тогда почему они разрешили навестить меня?

— Потому что мне удалось убедить начальника в том, что все, что вы тут сделали, не имеет ко мне никакого отношения. Ведь это так, верно? — Она осторожно наступила на ногу Олив под столом. — Вероятно, вас расстроил кто-то другой?

— Проклятый священник, — угрюмо пробурчала Олив, и подмигнула Роз, прикрыв веко с редкими ресницами. — Он сказал, что Господь прямо-таки затанцует от счастья рок-н-ролл на небесах, если я встану на колени и произнесу: «Аллилуйя, я каюсь». Идиот. Он всегда пытается подстроить религию под уровень преступников с невысоким интеллектом. Нам уже, видите ли, не подходит, что на небесах просто восторжествуют и возликуют, если грешник покается. Оказывается, Бог будет плясать рок-н-ролл! — Она с удовольствием прислушалась к похрюкиванию охранников у себя за спиной, затем прищурилась, и одними губами отчетливо произнесла, обращаясь только к Роз: «Я ВЕРИЛА ВАМ!»

Роз понимающе кивнула.

— Я подумала что-то в том же роде. — Она наблюдала за толстыми пальцами Олив, играющими с сигаретой, которая казалась крошечной, и продолжила: — Но, конечно, с моей стороны было неучтиво не позвонить в тюрьму и не попросить передать вам, что я не смогу выбраться на свидание. Всю неделю у меня просто раскалывалась голова. Вы должны меня понять.

— Я знаю, что все так и было.

Роз нахмурилась.

— Каким образом?

Олив сжала пальцами горящий кончик сигареты, затушила ее и бросила в пепельницу, стоявшую на столе.

— Элементарно, Ватсон. Бывший муж набил вам синяки под обоими глазами. Если, конечно, эти желтые круги не являются какой-то экстравагантной косметикой. А фингалам всегда сопутствует головная боль. — Но, видимо, эта тема ей уже надоела. Олив внезапно извлекла из кармана платья какой-то конверт, подняла над головой и обратилась к одному из охранников.

— Мистер Алленбай, сэр, вы позволите мне показать леди вот это?

— Что это? — поинтересовался тот, делая шаг вперед.

— Письмо от моего адвоката.

Он взял из ее руки конверт, быстро пробежал глазами текст письма, затем положил его на стол и вернулся на свое место, заметив на ходу:

— Возражений не имею.

Олив подтолкнула письмо Роз.

— Прочитайте. Он пишет, что возможность отыскать моего племянника практически равна нулю. — Она вынула из пачки еще одну сигарету, одновременно внимательно наблюдая за журналисткой. В глазах Олив можно было разглядеть нечто такое, что свидетельствовало о знании какой-то тайны, пока еще недоступной для Роз, и та почувствовала себя неуютно. Казалось, теперь в их неестественных, но обычных для постороннего взгляда отношениях инициативу в свои руки взяла Олив. Почему и как это произошло, Роз пока не могла понять. Ведь это она, а не кто другой, устроила сегодняшнюю встречу, несмотря ни на какие трудности.

Как ни странно, Крю писал письмо от руки аккуратным, чуть наклонным почерком. Роз сделала единственный вывод: очевидно, он составил послание после окончания рабочего дня, а потом решил не тратить время и деньги компании, чтобы перепечатывать его. Роз посчитала этот факт несколько неприличным.

Дорогая Олив!

Из слов мисс Розалинды Лей я понял, что вам уже кое-что известно о завещании вашего отца, в частности, его воля относительно сына Эмбер, рожденного вне брака. Основная часть недвижимости должна отойти именно ему. Однако, в том случае, если не удастся его разыскать, у нас имеются другие распоряжения вашего отца. До сих пор мои сотрудники не продвинулись ни на шаг в поисках вашего племянника и, честно говоря, надежды на успех в этом направлении весьма незначительны. Мы установили, что ваш племянник эмигрировал в Австралию со своей новой семьей примерно двенадцать лет назад, когда был еще младенцем. Они снимали квартиру в Сиднее в течение шести месяцев. Однако куда они переехали потом, никому не известно. К сожалению, новая фамилия ребенка довольно часто встречается в тех местах. К тому же, у нас нет никаких оснований полагать, что семья с тех пор не покинула Австралию. Мы также не можем быть уверены в том, что семья оставила свою прежнюю фамилию, не поменяв ее, не переставив одну или несколько букв, как это часто бывает в подобных случаях. Мы разместили несколько тщательно продуманных и составленных объявлений в австралийских газетах, но результата не добились. На них никто не откликнулся.

Ваш отец особо подчеркнул, что мы должны искать мальчика с чрезвычайной осмотрительностью. По его мнению, которое совпадает с моим, ребенку можно нанести большой моральный вред, если публично распространять сведения о наследстве. Он понимал, какое потрясение могло ожидать его внука, если бы тот узнал из средств массовой информации, какие трагические события произошли в семействе Мартин. По этой причине мы держим имя вашего племянника в строжайшей тайне и будем продолжать такую стратегию и в дальнейшем. Мы продолжаем поиски, но ваш отец поставил условием и ограниченный период времени для этой цели. После окончания этого срока я, как исполнитель завещания, вынужден буду принять альтернативные пожелания вашего отца относительно его состояния. Он указал ряд госпиталей и других учреждений, куда следует перевести деньги, причем все они пойдут на нужды детей.

Хотя ваш отец никогда не давал мне указаний скрывать от вас условия завещания, он всегда беспокоился о том, чтобы вы не были расстроены его волеизъявлением. Именно по этой причине я счел разумным не посвящать вас в подробности, связанные с завещанием. Если бы я имел сведения о том, что вам стало кое-что известно, я бы, разумеется, написал вам гораздо раньше.

Надеюсь, вы пребываете в добром здравии. Искренне Ваш, Питер Крю.

Роз сложила письмо и вернула его Олив.

— В прошлый раз вы сказали, что для вас не имеет значения факт, найдется ваш племянник или нет, но не стали подробно останавливаться на этой теме. — Роз посмотрела в сторону охранников, но они, казалось, перестали проявлять интерес к тому, что происходило в комнате, и занялись изучением пола. Она подалась вперед и тихо спросила: — Может быть, вы расскажете об этом сейчас?

Олив сердито потушила сигарету о край пепельницы. Когда она заговорила, то не стала понижать голос.

— Мой отец был несносным, ужасным МУЖЧИНОЙ. — Даже на слух можно было догадаться, что это слово имеет только заглавные буквы. — В свое время я этого не сознавала, но у меня были годы для размышлений, и теперь я все поняла. — Она кивнула на письмо. — Совесть постоянно мучила его. Вот почему он составил именно такое завещание. Ему хотелось чувствовать себя добродетельным, после всего, что он наделал. Иначе, зачем ему оставлять все деньги ребенку Эмбер, когда на саму Эмбер ему было совершенно наплевать?

Роз с интересом посмотрела на собеседницу.

— Вы хотите сказать, что убийства совершил ваш отец?

Олив презрительно хмыкнула.

— Я хочу сказать: зачем ему использовать ребенка Эмбер, как не для того, чтобы отмыться самому?

— А что такого он натворил, чтобы ему пришлось так отмываться?

Олив промолчала.

Роз выждала несколько секунд, а потом решила зайти с другой стороны.

— Вы говорили, что ваш отец сделал бы все возможное, чтобы оставить деньги семье. Означает ли это, что существовала и другая семья, которая также могла получить наследство? Или вы сами рассчитывали на него?

Олив отрицательно покачала головой.

— Нет, больше никого нет. Оба моих родителя были единственными детьми в семье. И отец, конечно же, не мог оставить мне ничего, вы же понимаете? — Она ударила кулаком по столу, и неожиданно в ее голосе прозвучал гнев: — Иначе все бы начали убивать своих проклятых родственников! — Отвратительное громадное лицо приблизилось к Роз: — ДА ВЫ САМИ ХОТЕЛИ УБИВАТЬ! — прошептала Олив губами, напоминающими омерзительные сосиски.

— На полтона тише, Скульпторша, — негромко потребовал мистер Алленбай, — или придется прервать свидание.

Роз прижала к векам большой и указательный пальцы, чувствуя, как начинается головная боль. Потянулась к топору Олив Мартин, крошка наша… В мозгу противно звенела старая песенка, и журналистка тщетно пыталась отбросить ее прочь. И в крови лежит мамаша…

— Я не понимаю, почему разговор о наследстве так раздражает вас, — как можно спокойней произнесла она. — Если для отца было важно оставить деньги в семье, то у него больше не оставалось вариантов, кроме внука.

Олив уставилась стол, злобно выпятив нижнюю челюсть вперед.

— Дело в принципе, — забормотала она. — Отец умер. И какое теперь кому дело, что про него говорили.

На память Роз пришли слова миссис Хопвуд: «Мне всегда почему-то казалось, что у Мартина был роман на стороне», и она решила действовать наугад.

— У вас где-то остались единокровные брат или сестра? Вы это хотели сказать?

Олив почему-то такая мысль показалась забавной.

— Вряд ли. Для этого отцу нужно было иметь любовницу, а он терпеть не мог женщин. — Она зло рассмеялась. — Но зато он обожал МУЖЧИН. — И опять странное ударение на последнем слове.

Роз отпрянула.

— Так вы хотите сказать, что он был гомосексуалистом?

— Я хочу сказать, — вздохнула Олив, словно устала объяснять свою позицию, — что единственным человеком, при виде которого лицо отца озарялось, был наш сосед по дому, мистер Кларк. Когда он к нам заходил, отец становился игривым и даже каким-то застенчивым. — Она закурила следующую сигарету. — Поначалу мне все это казалось довольно милым, но только лишь потому, что я была слишком тупая и не могла отличить пару гомосексуалистов от нормальных людей. Теперь мне кажется, что все это было просто омерзительно. Не удивительно, что мать ненавидела Кларков.

— Сразу после убийства они уехали, — задумчиво произнесла Роз. — Взяли и исчезли в один прекрасный день, не оставив никому адреса. И теперь никто не знает, куда они переехали и что с ними теперь.

— Этого и следовало ожидать. Полагаю, что она сама стояла за этим.

— Миссис Кларк?

— Она всегда злилась, когда ее муж уходил к нам в гости. Он обычно перепрыгивал через забор, они запирались у отца в комнате и часами оттуда не выходили. Думаю, что после убийства она не на шутку встревожилась, ведь отец оставался в доме совершенно один.

В мозгу Роз завертелись какие-то собирательные образы, зазвучали отрывки из фраз, которые когда-то произносили самые разные люди. Тщеславие Роберта Мартина и его странные, как у Питера Пэна, взгляды. Роберт и Мартин, близкие друг другу, как братья, комната с кроватью, принадлежавшей Роберту, на первом этаже. Потом промелькнула Гвен, старавшаяся соблюдать внешние приличия, что должно было свидетельствовать о благополучии в семье. Роз почти видела, как Гвен фригидно шарахается от мужа. А ведь эти семейные тайны все время приходилось хранить… «Да, теперь, похоже, все стало складываться, — подумала журналистка, — но как все могло измениться, если бы Олив так ничего и не поняла?»

— Как вы считаете, мистер Кларк был его единственным любовником?

— Откуда мне знать? Может, был и еще кто-то, — пожала плечами Олив, тут же противореча себе. — У него был отдельный вход в дом, в ту самую комнату, где он жил. Он мог каждую ночь приводить к себе нового мальчика, и никто из нас бы об этом не знал. Я ненавижу его. — Она чуть было снова не сдержала эмоций, но настороженный взгляд Роз остановил ее. — Вернее, ненавидела. — И Олив погрузилась в молчание.

— Из-за того, что он убил Гвен и Эмбер? — спросила Роз.

Но Олив словно не расслышала вопроса.

— Он весь день провел на работе. И все это знают.

Потянулась к топору Олив Мартин, крошка наша. Может быть, вы обнадеживаете ее тем, что говорите, будто с выходом вашей книги появится надежда на освобождение Олив из тюрьмы?

— Может быть, их убил ваш любовник? — спросила Роз и тут же почувствовала, что выглядит неуклюже, потому что задает не те вопросы, не так и не в то время.

Олив хихикнула.

— А почему вы решили, что у меня был любовник?

— Ну, от кого-то вы забеременели?

— А, вот вы о чем! — Она презрительно взглянула на журналистку. — Я соврала про аборт. Мне просто хотелось, чтобы здешние девчонки думали, будто когда-то я была очень даже привлекательная. — Она говорила нарочито громко, словно хотела, чтобы эти слова были слышны и охранникам.

У Роз похолодело все внутри. Именно об этом предупреждал Дидз почти месяц назад.

— Тогда кто пересылал вам письма через Гэри О'Брайена? — спросила она. — Разве не ваш любовник?

Глаза у Олив неожиданно заблестели по-змеиному.

— Это был любовник Эмбер. Роз удивленно уставилась на нее.

— Тогда зачем он посылал письма вам?

— Эмбер очень боялась получать их сама. Она была трусихой во всем. — Олив подумала секунду и добавила: — Так же, как и отец.

— Чего же она боялась?

— Матери.

— А отец чего боялся?

— Тоже матери.

— А вы, боялись?

— Нет.

— Кто был любовником Эмбер?

— Не знаю. Она мне этого никогда не говорила.

— А о чем он писал в письмах?

— Наверное, о любви. Все любили Эмбер.

— Включая вас?

— Конечно.

— И вашу мать. Она ведь тоже любила Эмбер?

— Разумеется.

— А вот миссис Хопвуд говорит другое.

Олив только пожала плечами.

— А что ей о нас было известно? Она нас практически и не знала. Она все время носилась со своей драгоценной Джеральдиной. — Хитрая улыбка поползла по лицу Олив, делая его еще более некрасивым: — И кто теперь, кроме меня, вообще может что-то знать об этом деле?

Роз почувствовала укол разочарования и поняла, что у нее неожиданно стали раскрываться глаза.

— Может быть, именно поэтому вы ждали, пока умрет ваш отец, чтобы с кем-нибудь поговорить? Ведь теперь не осталось никого, кто мог бы уличить вас во лжи.

Олив посмотрела на нее, не скрывая неприязни. Затем, как бы невзначай, — так, чтобы ее жест был виден только Роз, а не охранникам — вынула из кармана крошечную фигурку куклы и повернула длинную булавку, торчащую из головы игрушки. Рыжие волосы, зеленое платье. Роз не пришлось долго думать над тем, кого хотела изобразить Олив. Она рассмеялась.

— Я скептик, Олив. Это как религия. Помогает только в случае, если в это верить.

— А я верю.

— Ну и очень глупо. — Роз резко поднялась со стула и прошла к двери, кивком головы давая понять охранникам, чтобы ее выпустили. И что заставило ее подумать о том, что эта женщина невиновна? И почему, ради всего святого, ей вздумалось заняться этой безжалостной преступницей, чтобы заполнить пустоту в сердце, оставленную Алисой?

* * *

Она остановилась у телефонной будки и набрала номер монастыря святой Анжелы. Трубку сняла сама сестра Бриджит.

— Могу я чем-нибудь вам помочь? — услышала Роз ее певучий и успокаивающий голос.

Роз невольно улыбнулась.

— Вы могли бы сказать мне: «Приезжайте, Роз, я посвящу вам час и выслушаю все ваши горести»?

Мягкий заразительный смех сестры Бриджит совсем не потерял своего очарования и не исказился в телефонной трубке.

— Приезжайте, Роз, у меня свободен весь вечер, и я с удовольствием вас выслушаю. У вас действительно неприятности?

— Да, и я полагаю, что во всем виновата Олив.

— Ну, тогда ничего страшного. Вы вернулись к тому, с чего начали. Я живу в доме по соседству со школой, он называется Донегол. Название, правда, не имеет ничего общего с настоящим Донеголом, но здание довольно очаровательное. Приезжайте, как только сможете. Заодно вместе поужинаем.

— Вы верите в черную магию, сестра? — напряженно спросила Роз.

— Разве в нее надо верить?

— Дело в том, что Олив втыкает булавки в фигурку из глины, изображающую меня.

— Боже мой!

— И у меня начала болеть голова.

— Ничего удивительного. Если бы я поверила такой же расшатанной и неустойчивой личности, то постоянно испытывала бы головные боли. Что за нелепое создание эта Олив! Возможно, таким образом, она хочет восстановить самообладание и контроль над собой. В этом отношении тюрьма — не лучшее место обитания, она разрушает душу. — Было слышно, как сестра Бриджит осуждающе прищелкнула языком. — Но то, что вы сказали, абсурдно, впрочем, я всегда была не слишком высокого мнения об интеллекте этой девушки. Ну, что ж, подробно поговорим при встрече, дорогая моя.

Роз услышала щелчок на другом конце провода и с нежностью прижала трубку к груди.

Слава Богу, что существуют такие люди, как сестра Бриджит. Когда она вешала трубку на рычаг обеими руками, то увидела, как сильно они трясутся. О Господи! СЛАВА БОГУ, ЧТО СУЩЕСТВУЮТ ТАКИЕ ЛЮДИ, КАК СЕСТРА БРИДЖИТ…

* * *

Ужин оказался незамысловатым и состоял из супа, гренок и сыра с фруктами. От себя Роз добавила бутылку светлого игристого вина. Женщины устроились в столовой, окна которой выходили на крошечный огороженный сад, где в изобилии присутствовали всевозможные ползучие растения, свисающие отовсюду зелеными гирляндами. Роз пот