/ / Language: Русский / Genre:sci_history,nonf_biography,prose_military, / Series: Черные страницы истории

Реальная история штрафбатов и другие мифы о самых страшных моментах Великой Отечественной войны

Максим Кустов

Штрафбаты и судьбы их бойцов стали модной темой. Про них снимают сериалы и пишут книги. Вокруг любого значимого исторического события неизбежно появляются мифы и домыслы, которые подчас искажают суть явления. Так происходит и с историей штрафных подразделений. Насколько правдивы все современные фильмы и книги, посвященные этой теме? Действительно ли в Советском Союзе тема штрафбатов была под запретом? Рассказывают ли нам правду? Разоблачению постсоветских мифов о штрафниках посвящена новая работа Кустова. В книге использованы уникальные архивные документы.

Максим Кустов

РЕАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ШТРАФБАТОВ

и другие мифы о самых страшных моментах Великой Отечественной войны

Введение

Десять лет назад, во время первой чеченской войны автору этой книги довелось оценивать информацию, получаемую на настоящей войне, в качестве корреспондента газеты. Поразительно, сколько же глупостей, нелепостей вполне серьезно пересказывали совершенно разные люди. Чеченские боевики убежденно рассказывали о том, что «сорок китайских дивизий прорвали российскую границу и наступают на Хабаровск или Владивосток». Наши прапорщики как-то, ссылаясь на друга, служащего при штабе группировки, рассказывали про «совершенно секретный план» штурма Грозного в августе 1996 года. «Мы их обойдем, наступать будем через Турцию», — объясняли мне. — Оттуда они нас точно не ждут. На робкие вопросы типа «Мужики, где Грозный, а где Турция… Что вы несете?» рассказчики сердились и говорили: «Ты штатский, ты ни черта не понимаешь». Примеры таких нелепостей можно приводить до бесконечности, вплоть до газетных и телевизионных репортажей.

Но со временем истинная картина происходившего тогда вырисовывалась все более и более четко. Мифы забывались. И при желании сейчас можно достаточно точно воспроизвести минувшие события. Правда, только при одном условии — если стремиться узнать конкретные фактические детали, не настраиваясь заранее на их идеологическое неприятие. И принцип этот применим к любому историческому событию, в том числе и ко Второй мировой войне.

Самая страшная и самая масштабная война в истории человечества породила множество ложных утверждений, из-за частого повторения ставших привычными. Есть расхожие штампы о Великой Отечественной войне, которые бездумно повторяются уже в течение многих десятилетий. В качестве примера можно привести устоявшиеся высказывания об обороне знаменитого дома Павлова в Сталинграде: «При штурме дома Павлова в Сталинграде погибло больше фашистов, чем при взятии Парижа…», «Потери гитлеровцев, пытавшихся занять дом Павлова, превысили их потери при взятии Парижа…», «За 59 дней захватчики потеряли в боях за дом Павлова столько, сколько не потеряли при взятии Парижа».

Наверняка каждый читатель, интересующийся историей той войны, встречал такую ссылку на потери при «взятии» Парижа. Попробуйте набрать цитату о потерях при штурме дома Павлова и в Париже в одной из поисковых систем в Интернете и ужаснитесь тому, сколько раз она повторится.

Нельзя усомниться в том, что те, кто оборонял дом Павлова, совершили бессмертный подвиг. Невозможно усомниться в том, что многократно повторяющиеся неудачные атаки на этот дом, который был как кость в горле у немцев, стоили им очень тяжелых потерь.

Но возникает закономерный вопрос: а какие же именно потери понесли фашисты при взятии Парижа? Сколько их там полегло? Сколько дней или часов продолжался этот самый парижский штурм? Кто из французских генералов возглавлял оборону, кому из немецких генералов Гитлер доверил штурм французской столицы? На каких именно улицах шли наиболее ожесточенные бои, не пострадала ли Эйфелева башня?

Вот что по этому поводу писал автор «Истории Второй мировой войны» генерал Курт Типпельскирх: «Для продолжения войны Вейган (верховный главнокомандующий Франции. — Авт.) должен был принять несколько срочных решений; одно из них касалось Парижа. Не ожидая переговоров с Черчиллем, он объявил Париж открытым городом. Ни линия старых фортов, ни сам город не должны были обороняться. Все мосты должны были остаться невредимыми, а французские войска — отведены, минуя столицу… 14 июня немецкие войска вступили в Париж».[1]

Какое «взятие» Парижа, какие потери в «открытом городе»?

Да в любом справочном издании можно найти информацию о том, как немцы без боя вступали в Париж, объявленный открытым городом. Ну что стоило многочисленным авторам, пишущим о доме Павлова, проверить, а был ли вообще штурм Парижа как таковой? Разумеется, все изложенное выше никак не ставит под сомнение мужество и высочайший воинский профессионализм гарнизона дома Павлова. Речь идет исключительно о тех, кто его описывал впоследствии. Интересная это штука — исторический ляпсус. Кто-то и когда-то его один раз запустит, и он начнет тиражироваться, лишь бы звучал красиво и запоминался.

Данная книга и посвящена рассмотрению ряда подлинных событий, связанных с Великой Отечественной войной, которые породили впоследствии устойчивые ложные стереотипы, заменившие собой истинные факты.

И если читатель узнает из данной книги что-то, ранее ему не известное, то автор считает свою задачу выполненной.

Глава первая

Что о штрафбатах в советской литературе писали

Само название этой главы может показаться странным сегодняшнему читателю. Какие штрафбаты могли быть в советской литературе? Ведь при Советской власти тема якобы была «запретной», «закрытой», «запрещенной», «белым пятном». Как часто встречаются в современной литературе и прессе такие утверждения. О том, насколько нелепы такие представления, речь пойдет ниже.

Надо отметить, что «штрафная» тема достаточно хорошо знакома современному читателю, интересующемуся военной историей. О том, что на самом деле из себя представляли отдельные штрафные роты и штрафные батальоны и в чем принципиальная разница между этими подразделениями, можно узнать из воспоминаний тех, кто сам в них воевал. Прежде всего, здесь следует назвать мемуары Александра Пыльцина «Штрафной удар, или Как офицерский штрафбат дошел до Берлина»[2]΄.

В самом названии книги автор четко определил: штрафбат — офицерское подразделение. Опубликованы и другие воспоминания воевавших в штрафных подразделениях ветеранов — Сукнева, Гольбрайха и др. Вышло большое количество работ о штрафниках, в их числе следует отметить сборники «Штрафбаты по обе стороны фронта» и «Вся правда о штрафбатах», построенные на использовании документов и воспоминаний фронтовиков.

В принципе перечисленные выше произведения достаточно широко раскрывают штрафную тему и позволяют читателю сформировать достаточно полное о ней представление.

Прежде всего следует четко определить разницу между штрафным батальоном и отдельной штрафной ротой. В батальонах в качестве переменного состава отбывали наказание офицеры (средние командиры до 1943 года). Именно этим они принципиально отличались от отдельных штрафных рот, где отбывали наказание рядовые и младшие командиры (сержанты), а также бывшие офицеры, лишенные офицерского звания.

Однако один постсоветский «штрафной» миф до сих пор не опровергнут и продолжает упорно тиражироваться. Это миф о том, что в «советские времена о штрафбатах старались не вспоминать». По крайней мере, так утверждает автор сценария печально знаменитого сериала «Штрафбат» (поразительного анекдотическим невежеством его творцов) Эдуард Володарский, и, увы, не он один.

Вот, например, что мы можем прочитать в интервью режиссера фильма Николая Досталя журналу «Искусство кино»:

«Е. Гусятинский. Тема штрафбата интересна уже потому, что пятьдесят лет была под запретом. Значит ли это, что военная тематика остается неослабевающим центром притяжения и сближения противоположностей?

Н. Досталь. Наверное. Может быть, свою роль сыграло преддверие юбилея — 60-летия Победы. Хотя вряд ли. Просто неизвестные страницы нашей истории всегда вызывают интерес у зрителей, читателей. Несмотря на активное стирание белых пятен в нашей истории, начатое в перестройку, многие ее страницы остаются неразрезанными».[3]

Надо полагать, что Евгений Гусятинский никого не собирался обманывать, утверждая, что тема штрафбата пятьдесят лет была под запретом. Он и в самом деле в этом совершенно уверен. И режиссер Николай Досталь тоже никого обманывать вовсе не собирался, рассказывая о «неизвестных страницах нашей истории», «активном стирании белых пятен в нашей истории, начатом в перестройку» и тому подобных «неразрезанных страницах». Он вовсе не лжет, он и в самом деле так думает.

Ну откуда простому кинорежиссеру Досталю и столь же простому журналисту Гусятинскому знать о таких советских писателях, как Константин Симонов и Юрий Бондарев, Григорий Бакланов и Валентин Пикуль, Анатолий Иванов и Юрий Нагибин, Вячеслав Кондратьев и Владимир Карпов? Есть такой принцип: «чукча не читатель, чукча писатель». Он применяется не только на Чукотке. Не будут же «стиратели белых пятен в нашей истории» книги этих авторов читать. Ведь воспринимать всерьез тезис о «закрытости» темы штрафников можно, только не имея самого минимального представления о советской военной литературе.

В середине семидесятых годов Владимир Карпов опубликовал в «Роман-газете» свою повесть «Взять живым». Там главный герой проходит через штрафное подразделение. О миллионных тиражах «Роман-газеты» нынешние книгоиздатели, наверное, даже не мечтают. Ну а как же иначе — ведь тема штрафников «была закрытой».

А кто и когда вот это написал:» — Ну, значит, и мы не драпали, — сказал Синцов. — Значит, приказ двести двадцать семь не про нас с вами был.

— Да, тяжелый был приказ, — вздохнул усатый.

Но Синцов в душе не согласился с ним: не приказ двести двадцать семь был тяжелый, а тяжело было, что в июле прошлого года дожили до такого приказа. Положение на фронте было хуже некуда, и порой уже казалось, что отступлению нет конца. Как раз незадолго до этого приказа Синцов своими глазами видел всю меру нашей беспомощности, видел в ста шагах от себя маршала, командующего фронтом, приехавшего на передовую наводить порядок. Приехал на своей «эмке» в самую гущу отхода, ходил между бегущими, останавливал их, здоровенный, храбрый и беспомощный. Подойдет, уговорит, люди остановятся, начнут у него на глазах ямки копать, а пройдет дальше — и опять все постепенно начинают тянуться назад.

Потом прямо между отступавшими выехали на пригорок «катюши» — в первый раз их тогда увидели. Эти — другое дело! Эти дали по немцам два залпа и сразу на несколько часов остановили. Остановили и уехали. Как и не было их! А к вечеру все опять поползло. Хоть плачь, хоть умирай!

А приказ двести двадцать семь просто-напросто смотрел правде в глаза. Ничего сверх того, что сами видели, он не принес. Но поставил вопрос ребром: остановиться или погибнуть. Если так и дальше пойдет, пропала Россия!

Странное дело, но, когда читали тот жестокий приказ, он, Синцов, испытывал радость. Радовался и когда слушал про заградотряды, которые будут расстреливать бегущих, хотя хорошо знал, что это прямо относится к нему, что, если он побежит, ему первому пулю в лоб. И когда про штрафные батальоны слушал, тоже радовался, что они будут, хотя знал: это ему там с сорванными петлицами оправдываться кровью, если отступит без приказа и попадет под трибунал.

Сами испытывали потребность остановиться и навести порядок. Потому и готовы были одобрить душой любые крутые меры, пусть даже и на собственной крови».[4]

Да кто же это и когда именно это писал? «Прораб перестройки» воспользовался гласностью и наконец-то стер «белое пятно истории» в «Огоньке» или «Московских новостях» образца 1989 года?

Да нет. Автор этих строк — советский писатель Константин Михайлович Симонов. Писал он это во второй части трилогии «Живые и мертвые» — романе «Солдатами не рождаются». Писал в самую что ни на есть советскую эпоху о приказе 227, маршале, который не мог остановить бегущие войска, о заградотрядах, о сорванных петлицах и штрафбате, о необходимых крутых мерах на собственной крови. Ну не читал Константин Михайлович откровений Досталя и Гусятинского, не знал, что тема «пятьдесят лет под запретом».

Писал Константин Симонов о войне, так как тут без периодических упоминаний о штрафбате обойдешься? Они были частью той войны. Вот еще из «Солдатами не рождаются»: «Теперь лейтенант с перебитым носом, войдя в землянку, опустился на табурет напротив присевшего к столу Синцова и сказал, распахивая полушубок:

— Тут тепло, однако.

На широкой груди у него было пять нашивок за ранения — и ни ордена, ни медали.

«Наверное, после штрафного», — подумал о нем Синцов, сопоставив кадровую выправку, возраст, звание, наличие нашивок и отсутствие наград.

— А ты, старший лейтенант, — спросил человек с перебитым носом, заметив взгляд Синцова, — что за войну имеешь? Под ватником не видно. — Спросил властно, как человек, привыкший, чтоб, когда спросил, отвечали.

— Звезду и Знамя, — сказал Синцов.

— Богато, — сказал лейтенант с перебитым носом, — а у меня только эти задержались. — Он ткнул пальцем в нашивки. — То, что за гражданскую имел, в тридцать седьмом, когда взяли, сняли. Медаль «20 лет РККА» мимо проехала. А когда выпустили, вместо ордена справку дали, что потеряли, с нею воевать уехал. А те два, что за эту войну привинтил, штрафной съел. А что в штрафном по закону заработал, не считается, вместо него два кубика дали, и на том спасибо: расти обратно до четырех шпал, с которых начал! Понял?

Он дохнул на Синцова водкой и покосился на молодого лейтенанта, с которым пришел.

— Что смотришь? Свое принял, и твое принял, и спасибо тебе сказал. Еще раз сказать?

— А я ничего вам не говорю, — сказал лейтенант.

— Пойдем, что ли, ужинать? — спросил Синцова усатый старший лейтенант.

— Успеешь, — отмахнулся от него лейтенант с перебитым носом. — Я с человеком разговариваю.

И, снова дохнув на Синцова водкой, спросил:

— Все понял или еще объяснить?

Синцов пожал плечами. Он не любил разговаривать с выпившими людьми.

— Могу больше объяснить, — сказал лейтенант с перебитым носом. — Приказ двести двадцать семь правильный, всегда скажу, что правильный. Когда я прошлым летом товарища трибунальца этой рукой бил, — при этих словах он выпростал далеко из полушубка чугунный кулак, — я на приказ двести двадцать семь надеялся, что в штрафбат кровь лить пошлют, а посадить не посадят. А бил за то, что раньше знакомы были. А подробней не объяснял. Сказал: пьян был! А пьян не был. Понял?

— Зачем вы все это рассказываете? — сказал молодой лейтенант.

— А что, — с вызовом спросил лейтенант с перебитым носом, — тут такие есть, при которых нельзя? Тогда прошу заявить. А почему выпил сегодня, тоже могу сказать».[5]

Писал Симонов и о том, как тыловой офицер мог за спекуляцию в штрафбат угодить: «— А скоро суд будет?

— Не знаю. Она не одна в деле. Еще трех спекулянтов забрали да мужа ее сегодня с поезда сняли. С мануфактурой. Он из Фрунзе сахар возил, отсюда — рис, а из Москвы — мануфактуру.

— Он правда майор? — спросила Таня, вспомнив свою первую вчерашнюю догадку, что, может быть, это тот самый сахарный майор, которого она видела в Москве. Ей даже хотелось, чтобы это был именно тот самый, чтобы, кроме него, таких людей больше не было на свете.

— Назывался майором, — сказал Малинин. — С ним долго говорить не будут. Петлицы сорвут, перед трибуналом поставят, высшую меру дадут, штрафбатом заменят — и давай воюй! А у этой стервы дети. А детей в детский дом брать придется. И придется им объяснять, где их мать и где их отец и почему мы их сиротами сделали… а не сделать нельзя…».[6]

Писал и о том, как один политработник, презирающий другого, согласен был пойти в штрафбат, но при одном условии: «Левашов ответил не сразу. Сначала зло хмыкнул, как будто даже слово «знакомый» было ему против шерсти. Потом улыбнулся и сказал мечтательно:

— Такой знакомый, что я бы добровольно в штрафбат командиром взвода пошел, только бы мне товарища Бастрюкова под начало дали! Там бы он на своей диалектике от меня далеко не ушел. Там дело прямое!»[7]

Но, может быть, Константин Симонов, общепризнанный классик советской военной литературы, мог себе позволить то, что не могли другие авторы? Что позволено Юпитеру… Ему одному разрешали затрагивать «штрафную тему», а всем остальным цензура запрещала?

«Отправив Саенко встретить связистов, я иду на левый фланг. Кто-то говорил, что там действовали штрафники. Но штрафников уже нет, и никто ничего не знает о Никольском…

— Товарищ капитан, — спросил я, полностью овладев голосом, — левей нас штрафники действовали. Не слыхали, как у них? Где они сейчас?

— Штрафники? — Яценко щелкнул кнопкой планшетки, откинул ее за спину, снял с подножки сапог. — Слыхал, тряханули их немцы, — сказал он, блеснув глазами. — Так что многие искупили. А тебе, собственно, штрафники зачем? — И щурится на меня испытующе, знает еще что-то, но не говорит, ждет. — О дружке беспокоишься? Который спать здоров? Ладно уж, открою секрет, хотя и не положено. Не успел он попасть в штрафбат, легким испугом отделался. Победа! Все добрые! Небось уже своих догоняет».[8]

А это писал Григорий Бакланов в повести «Пядь земли». Друга главного героя победа от штрафбата спасла. Опубликована повесть была в 1959 году.

Писатель Юрий Бондарев, так же как Симонов и Бакланов, не знал о том, что тема штрафбатов «закрыта» на пятьдесят лет.

В его повести «Тишина» есть такой эпизод. Вернувшийся в Москву офицер-артиллерист встречает в ресторане своего командира, которого считает виноватым в разгроме подразделения: «Уваров поставил перед Сергеем рюмку, потянулся за графинчиком, добродушно морщась, но в то же время голубизна глаз стала жаркой, мутноватой, и по тому, как он внезапно захохотал и потянулся за графинчиком, угадывалось настороженное беспокойство в нем.

— Не пью, — проговорил Сергей, отодвинув рюмку.

— Да ты что? Трезвенник? Нич-чево не понимаю! — досадливо поразился Уваров. — Встречаются два фронтовика, один не пьет, другой обижается, у третьего печенки, селезенки. Что происходит с фронтовиками? — Он накрыл своей ладонью руку Сергея, спросил с доверительным простодушием: — Может, перехватил уже. Давно здесь веселишься?

— Брось, Уваров! Ты все помнишь! — сухо произнес Сергей и высвободил руку из горячей тесноты его ладони.

Уваров с судорожной усмешкой спросил медлительно:

— Ты пьян?

— Помнишь, на станинах лежал Василенко, когда я со взводом вытаскивал орудия из окружения? Помнишь?

— Ты пьян, — через зубы выговорил Уваров и, оглядываясь, крикнул зычно: — Метрдотель, подойдите ко мне!

Он встал, застегивая китель.

За соседними столиками посмотрели в их сторону Сергей твердо сказал:

— Если ты позовешь метрдотеля, я выйду на эстраду и скажу, что ты убийца. Я это сделаю.

— Ты что? — злым шепотом спросил Уваров, снова тяжело садясь. — Будешь вспоминать Жуковцы? Будешь перечислять фамилии убитых?

Обвинять меня? Нет, милый, надо обвинять войну. Так ты можешь обвинить половину строевых офицеров, в том числе и себя. У тебя гибли солдаты? А? Гибли?

— В одну могилу врагов и друзей не положишь, — сказал Сергей с трудом.

— Братской могилы не получится. — Он глубоко затянулся дымом, чтобы перевести дыхание, договорил отчетливее: — Ты сам взялся поставить батарею на прямую наводку, не зная, где немцы. Когда Василенко сказал тебе в глаза, что ты дуб и ни хрена не смыслишь, ты пригрозил ему трибуналом…

— Не было этого! Вранье!

— Вспомни еще — утром танки окружили Жуковцы и прямой наводкой расстреляли людей и орудия. Всех — двадцать семь человек и четыре орудия. Но Василенко даже в болоте стрелял. А ты притворился больным и как последняя шкура просидел сутки в блиндаже. Бросил людей… А потом? Все свалил на Василенко — под трибунал его! Мол, он командир первого взвода, погубил батарею. В штрафной его! Ты, конечно, знаешь, что Василенко погиб в штрафном.

— Вранье!

— Ты отправил Василенко в штрафной. А в штрафной должен был пойти ты.

— Вранье!».[9]

Опубликована «Тишина» была в 1962 году.

Упоминал о штрафбате и автор весьма в свое время популярного произведения о борьбе с бандеровцами «Тревожный месяц вересень» Виктор Смирнов:

«Ну что я мог сказать? На фронте с ним был бы крутой разговор с разворотом в штрафбат. Здесь же на меня глядела бесчисленная «гвардия». Каково этой ораве остаться без кормильца?

Трудная штука — воевать в тылу».[10]

Писатель Артем Анфиногенов написал о том, за что в штрафбат мог попасть летчик: «Они долго смотрели на всполохи осенней ночи, в тревожном свете которой домысел Урпалова о летчиках-штурмовиках обретал черты правдоподобия, реальности, — как все, что способно было противостоять и противостояло вражескому нашествию.

— ИЛ не мой самолет, — проговорил Комлев. — Не нравится мне «горбатый». На ИЛ я не сяду Хоть в штрафбат, хоть куда — не сяду.

Он под звездами вышел к своей палатке, прикорнул у кого-то в ногах…

— Духом был тверд, — строго возразил ему Глинка, с печалью глядя поверх голов. — Погиб, не повезло, — войны не знал. А ведомый выбрался, его снова на задание. Тем же курсом, на Мысхако, где сгорел командир… Да… Неприятный осадок, конечно, действует, но что можно сказать? Неустойчив оказался парень. Поддался мандражу, ну и в штрафбат… Младшой! — через весь стол обратился ББ к Силаеву. — Оставайся-ка ты у меня…

— А что, товарищ капитан, насчет нового ИЛа?

— Нового — взамен разбитого? Взамен разбитого — шиш. Взамен разбитого — штрафбат. На это ориентируйтесь, не шучу»..[11]

В общем, не знали советские писатели «застойной» поры, например, известный в свое время военный писатель Александр Исаевич Воинов, о том, что штрафная тема якобы закрыта:

«Он часто вспоминал одного начальника склада на станции Сиверская, под Ленинградом. Когда гитлеровцы прорвались со стороны Луги, этот начальник решил сжечь склад, так как вывезти его уже было невозможно. А в складе лежали новые кожаные регланы, сапоги, командирское обмундирование. Летчики с соседнего аэродрома, узнав, что все добро должны с минуты на минуту уничтожить, прибежали к начальнику склада и стали просить переменить им старое обмундирование на новое, выдать сапоги и регланы. Но начальник категорически отказал. «Не могу, товарищи. Как хотите, не могу. Срок носки у вас еще не вышел. Раздам новое обмундирование, а меня обвинят в разбазаривании государственного имущества. Нет, нет, и не просите, буду действовать согласно приказу. Сожгу и составлю акт». И он сжег склад, полный добра, составил акт и был горд тем, что имущество не досталось противнику. Когда Коробов узнал об этом подвиге чиновничьего усердия, он живо прогнал исполнительного интенданта из армейских тылов на передовую — пусть поживет вместе с солдатами, может быть, наберется ума.

За обедом в штабе армии Коробов к слову рассказал об этой истории Ватутину. Результат был неожиданный. Ватутин невесело усмехнулся.

— А вы, Михаил Иванович, оказывается, либерал, — сказал он хмуро. — Я бы на вашем месте в штрафбат его отправил» .[12]

Упоминал о штрафниках и сверхпопулярный Валентин Пикуль в повести 70-х годов «Мальчики с бантиками»: «Вспомнил я тут, как бывало мне тяжело в море. Как я в сутки спал по четыре часа. Мокрый. В волосах лед. А он, гад фланелевый, порхал с эсминца на эсминец, будто воробей… там клюнет, там попьет, там побреется! Я спросил кавторанга:

— А что теперь ему будет за это?

— Если бы такой фортель выкинул ты, вышибли бы из комсомола. Списали бы с флота как несовершеннолетнего. Но этот-то обалдуй! С ним дело ясное — штрафной батальон.

— Правда, что там все погибают, как смертники?

— Не совсем так. Штрафники — не смертники, но обязаны искупать вину до первой крови. Потери в штрафбатах, конечно, большие».[13]

Юрий Нагибин в рассказе «Дело капитана Соловьева» описал историю штрафника глазами трибунальца, который его туда и отправил. Бывший капитан, лишенный офицерского звания, отбывал наказание в штрафной роте: «Я направлялся в штрафную роту, расположенную в районе Киришей, у меня скопилось много дел по реабилитации отличившихся в бою штрафников. Иные из них погибли, другие находились в госпиталях, а легкораненые использовались на нестроевой службе… До Киришей я доехал на машине, дальше предстоял санный путь. Комендант выделил мне розвальни, запряженные гнедым меринком с длинными заиндевелыми ресницами, и высоченного мрачного ездового в громадном вонючем дубленом тулупе.

Люди с таким взглядом почти всегда не ладят с начальством, а товарищами любимы с оттенком заискивания. Не будет ничего удивительного, подумал я, если окажется, что ездовой принадлежит к числу моих бывших клиентов. Я пытался вспомнить дела, связанные с неподчинением приказу или оскорблением командиров, проходившие через трибунал. В памяти всплывали разные лица, но моего ездового среди них не было…

— Голубчик, — обратился я к вознице. — Обернитесь, мне хочется увидеть ваше лицо. По-моему, мы с вами где-то встречались.

— Конечно, встречались. — Голос стал как лезвие бритвы. — Я Соловьев.

По роду моей работы мне куда чаще приходилось сталкиваться с людской ненавистью, нежели с добрыми чувствами, не раз слышал я в свой адрес проклятия и угрозы, не раз читал в глазах людей такое, что пострашнее всяких словесных угроз, но не забыть мне светлого, наркотически блестящего взгляда капитана Соловьева, когда я зачитал ему приговор военного трибунала: десять лет лишения свободы за убийство на почве ревности. Столько ненависти, ярости и презрения было в этом взгляде, что я потом долго ощущал странный холодок в лопатках, словно кто-то целился мне в спину. Конечно, отсидку ему заменили штрафной ротой, дальнейшая история бывшего капитана читалась в его плохо гнувшейся ноге…

В тот поздний вечер на лесной дороге, охваченный неуютом внезапного открытия, я припоминал как бы отдельными пятнами несчастную историю Соловьева, но не находил в ней ничего ободряющего для себя: мой спутник был человеком внезапных наитий.

Что-то изменилось вокруг: вьюга улеглась, и в открывшемся темном чистом небе встала полная блестящая луна. Порой она исчезала за верхушками рослых елей, и лес погружался в непроглядную темь, затем вновь озарялся блистающим светом. По снежным навалам вдоль дороги скользила большая четкая тень лошади, саней и возницы. Я лежал в сене, и моей тени не было видно, словно Соловьев уже выбросил меня из розвальней.

И тут я решил, что самое лучшее — это разговорить моего опасного соседа. Куда труднее посягнуть на человека, если ты вступил с ним хотя бы в словесный контакт.

— Вы были в бою? — обратился я к темной глыбе.

— Какие сейчас бои? — донеслось как из погреба.

— Но вы же ранены?

— За «языком» ходил.

— Удачно?

— Фельдфебеля взяли.

— Как вас ранило?

— Фриц заорал. Открыли огонь. Меня срезало. — Он чуть оживился от воспоминаний. — Мой напарник сразу фрица в охапку — и драпа… Ну, наши дали отсечный огонь… Вытащили меня.

— Почему не ходатайствовали о снятии наказания?

— Рано…

— Ничего не рано! С вас и судимость снимут.

— Да… как же так? — произнес он растерянно и впервые повернулся ко мне.

Ему было жарко, он досадливым движением откинул высокий, душный воротник На меня глядело исхудалое, цыганистое, темное от солнца и ветра, совсем юношеское лицо. И, уже не испытывая ничего, кроме сочувствия и живой симпатии к этому настрадавшемуся человеку, я с удовольствием сообщил ему, что еду в штрафроту как раз для разбора таких вот дел.

— А в звании восстановят? — тихо спросил Соловьев. Как это характерно для него! Другому — лишь бы из штрафняка вырваться, а Соловьеву главное — шпалу вернуть. Потеря звания ощущалась им куда болезненнее, нежели участь штрафника. Ему, кадровому офицеру, оказаться в положении рядового — было нестерпимо. Если б его отправили командиром не то что в штрафроту, а в роту смертников, он бы и бровью не повел, но трибунал унизил его, и с этим он не мог примириться.

Соловьев задал мне трудный вопрос. Трибунал может лишать звания, но ему не дано восстанавливать в звании. И все же я решил пойти на сознательную ошибку и вернуть Соловьеву шпалу. Я не сомневался, что дело выгорит; не разжалуют же вторично человека, искупившего свою вину подвигом и кровью. Забегая вперед, скажу: мой смелый ход удался — из обвинительного заключения был задним числом изъят пункт о разжаловании, а мне за превышение власти объявлен выговор без занесения в личное дело.

— Да, — сказал я твердо, — вас восстановят в звании».

Александр Твардовский разместил штрафбат даже на том свете в опубликованной в 60-е годы поэме «Теркин на том свете»:

«Все ты шутки шутишь, брат,
По своей ухватке.
Фронта нет, да есть штрафбат,
Органы в порядке».[14]

У поэта-фронтовика Александра Межирова в стихотворении «Частый зуммер» тоже есть такие строки:

«Как вдруг из-под земли
Ударил по земле
Незасеченный дзот, —
И страшно стало мне,
Что нам не уползти
От этого огня,
А коль останусь цел, —
Тогда в штрафбат меня».[15]

Но наиболее подробно штрафные подразделения в советской литературе описаны двумя авторами — Анатолием Ивановым и Вячеславом Кондратьевым.

Роман Анатолия Иванова «Вечный зов», по которому был поставлен очень популярный в свое время телесериал, содержит чрезвычайно подробное описание штрафной роты.

Показано принципиально важное деление личного состава на постоянный и переменный состав. «Постоянный состав, товарищ подполковник, — это офицеры и сержанты роты. Мы с Лыковым, командиры взводов, помпохоз, старшина роты, медицинский персонал… Всего человек около тридцати, — ровно докладывал Кошкин, опять же нисколько не удивляясь вопросу подполковника. Голос командира роты то отчетливо доходил до Алейникова, то пропадал куда-то, проваливался. — А остальные — переменный, значит, штрафники, заключенные. У нас дело ведь такое: кровью смоет человек преступление — снимаем судимость, отправляем в обычные войска. А в роту поступают новые. Потому и переменный называется»[16] — объясняет командир сто сорок третьей отдельной армейской штрафной роты капитан Кошкин начальнику штаба двести пятнадцатой стрелковой дивизии, которой временно придана рота, подполковнику Демьянову устройство своего очень непростого подразделения.

«Заметив двух офицеров, бойцы немного умолкали, с каким-то интересом и любопытством провожали взглядами Кошкина и Алейникова. Попадавшиеся навстречу солдаты вытягивались и отдавали честь по всем правилам. А это уже говорило о многом.

— Чувствуется, уважают тебя, — сказал Алейников.

— Ага, — ответил не оборачиваясь Кошкин. — Под Валуйками на ночных тактических занятиях дважды в меня стреляли…

— Ну что у тебя? — спросил Кошкин. — Это начальник нашей санчасти.

— Палатки развернули, Данила Иванович. Двенадцать санинструкторов прибыло из запасного полка… Ничего, завтра мы справимся. А на чем тяжелораненых будем в армейский госпиталь увозить? — Начальник санчасти говорил это, пыхтя и отдуваясь. — Я дал заявки в дивизию и армию. Подполковник Демьянов говорит, что у них свои люди умирают, не могут вывезти. Не хватало, говорит, чтоб еще штрафников каких-то… А штрафники что же, не люди? И в штабе армии не обнадежили.

— Ладно. Сейчас пообедаю и займусь всеми делами… «Мыльников» много?

— Четверо, Данила Иванович. Двое из третьего взвода, по одному из четвертого и шестого.

— Сволочи… — И повернулся к Алейникову: — Мыло глотают некоторые умельцы перед боем. От этого прямая кишка выпадает — и месяц госпиталя. Судить подлецов!

— Да оформим, — сказал начальник санчасти вяло.

— Ладно, иди.

Лейтенант-медик ушел, Кошкин долго ковырялся в тарелке, потом бросил вилку.

— До чего только не додумаются! Вот, даже мыло едят… Смердят на земле, а жить тоже охота…»[17]

Очень доходчиво автор романа показал, что означало присутствие в штрафных ротах уголовников. Никакого романтического восторга «уважаемые воры» у него не вызывают. Скорее наоборот — вызывают они искреннее омерзение. Штрафник Зубов рассказывает: «Был тогда в роте штрафник Мишка Крайзер по кличке Горилла. И по виду горилла. В зоопарке я только видел таких в железных клетках. Страшный человек, во всем преступном мире известный. Я против него птичка-синичка. Он и был верховным в роте… Такие дела творил! И на людей в карты играл… Прошлой весной командира своего взвода проиграл и в тот же вечер шею финкой просадил. Нож он бросал, сволочь, на тридцать метров точно в яблочко. Назначили другого командира — он и того проиграл… Мы под Валуйками долго стояли, и Горилла со своими телохранителями — были у него такие — где-то трех женщин поймали в степи. Одна даже совсем девчонка, лет, может, пятнадцати-шестнадцати. Спрятали их в овраге, земляную дыру специально вырыли, охрану свою поставили… Ну, и, сами понимаете… Кошкин потом узнал. Не от меня только. От кого — не знаю. И всю обойму в Гориллу вылупил. Зверь это был, не человек. Кошкин стреляет, садит пули ему в спину, в затылок, в голову, а Горилла пытается с земли подняться. Хрипит, землю пальцами пашет и на колени встает, встает… Мы так и думали — встанет во весь рост и двинется на Кошкина. Нет, рухнул».[18]

Прочитаешь этакое, и становится понятно: кто умел и хотел писать горькую правду о Великой Отечественной — тот это делал задолго до пришествия Михаила Горбачева с его перестройкой и новым мышлением. Анатолий Иванов умел и хотел. Ну почему ему советская цензура не мешала вот такое писать: «Кошкин усмехнулся:

— У нас ведь так: один бой — и я остаюсь без списочного состава. С остатками — кого пуля или осколок не тронули — отходим на доукомплектовку. Остаток бывает, как правило, чисто символический.

— Да это понятно, — сказал Алейников.

— Освобождаем иногда и таких, которые в бою и царапины не получили, но отличились, проявили отвагу и бесстрашие. Но трибуналы на это идут неохотно».[19]

В повести Кондратьева «Встречи на Сретенке» один из героев попадает в штрафной батальон.

Штрафникам было приказано взять деревню, которую обычные части безуспешно штурмовали два месяца, устилая землю трупами. И тогда один из штрафников предложил командиру штрафного батальона принципиально изменить схему атаки, сославшись на уже имеющийся у него опыт решения похожей задачи: «Мы… решились на такую операцию: к концу ночи вывести батальон на исходные позиции и, пока темно, проползти, сколько удастся, а потом в атаку, причем молча, без всяких «ура» и без перебежек. С ходу пробежать остаток поля, несмотря ни на какой огонь…

— Получилось? — перебил комбат.

— Получилось. И потерь было мало. Немцы очнулись, когда мы были уже на полпути. Бежали быстро, они не успевали менять минометные прицелы. Все поле только бегом! Полагаю, раз такое могли обыкновенные солдаты, то мы — офицерский батальон (выделено мной, — Авт.) — тем более».[20] Как мы видим, у Кондратьева, так же как и в воспоминаниях Пыльцына, штрафбат — офицерский.

Идея полностью себя оправдала, офицерская атака оказалась чрезвычайно удачной: «Немцы выбегали полураздетые, отстреливались, но штрафников уже не остановить — минут через двадцать деревня, за которую положили столько жизней, была взята! Несколько десятков человек в запале боя бросились преследовать немцев уже за деревней, но их остановили. Подоспевший к тому времени станковый пулемет расстреливал бегущих в спину, пока не добежали они до небольшого леска и не скрылись в нем… Все было кончено. Была победа… Потерь в батальоне было немного…»[21] В отличие от авторов «перестроечной» и постперестроечной эпохи Кондратьев прекрасно знал, что в штрафных батальонах отбывали наказание офицеры, а вовсе не уголовники.

Когда читателю этой книги попадется на глаза очередное утверждение о том, что тема штрафбата «пятьдесят лет была под запретом», пусть он вспомнит перечисленные выше произведения советских писателей и поэтов, не знавших о существовании этого запрета.

Глава вторая

Как Варенников войну «просидел в штабе»

Манера упоминавшегося выше сценариста и писателя Эдуарда Володарского дискутировать со своими оппонентами и проявленная при этом военно-историческая «эрудиция» просто поражают. Горе тому, кто фильм «Штрафбат», созданный по его сценарию, не одобрит. Вот, например, несколько лет назад отрицательно отозвался о нем Герой Советского Союза генерал Валентин Иванович Варенников. Ну и получил «ответ» Володарского.

«Противники же фильма — это люди типа генерала Варенникова, всю войну просидевшего в штабе… Всю первую половину войны благодаря таким, как Варенников, простите за грубость, просрали» — заявил Эдуард Володарский в интервью журналистам Татьяне Бедягиной и Кириллу Орлову.

Ну неужели так сложно было Эдуарду Володарскому потратить пять минут и узнать, что родился Валентин Иванович Варенников в 1923 году и что обвинять его в неудачах первой половины войны просто нелепо. Он в 1941 году в военное училище поступил. Курсант в поражениях 1941–1942 годов виноват?

А что, если проверить утверждение Эдуарда Володарского о том, что Валентин Иванович Варенников всю войну просидел в штабе?

Вот как Валентин Варенников вспоминал о своем прибытии на фронт в 1942 году:

«По прибытии в полк со мной на ходу поговорил начальник артиллерии, привел в батарею 120-миллиметровых минометов, представил командиру батареи и ушел. Тот долго меня рассматривал, потом спросил:

— Воевал?

— Нет.

— Я тоже — нет.

Вид у него был болезненный, бросалась в глаза желтизна на щеках Командир приказал ординарцу вызвать сержанта Агапова. Тот оказался полной противоположностью комбату — плотный, краснощекий, лет сорока — сорока пяти, сибиряк Говорил Филимон Агапов медленно, весомо, ходил — не торопясь. Комбат сказал: «Это твой командир взвода… Сейчас он познакомится с личным составом, материальной частью, посмотрит коней, запасы, особенно мины. Нас [135] предупредили — получен боевой приказ». Потом, обращаясь уже ко мне, добавил: «Ты, это самое (у него «это самое» повторялось почти в каждой фразе), приведи себя в полевой вид, а то как на параде»[22]

А вот что с Варенниковым произошло потом: «Утром 16-го стало известно: дивизию передали из 64-й в 62-ю армию, и ночью мы должны переправиться на правый берег».[23] Речь идет о 16 октября 1942 года. А 62-я армия Сталинградского фронта обороняла Сталинград.

Именно туда, со вкусом «отсиживаться в штабах», и отправился Варенников:

«В ночь с 16 на 17 октября на правый берег Волги, в район завода «Баррикады», переправился головной полк. Вместе с ним передовой командный пункт дивизии. А в ночь на 18 октября — основные силы дивизии, в том числе наш 650-й стрелковый полк (командир — майор Печенюк). Первый батальон, с которым действовала моя батарея, переправлялся на нескольких катерах. Вода уже была студеная — один боец сорвался и упал в реку; пока мы его вытаскивали, сами вымокли. Левый берег периодически обстреливался. Катера без ходовых огней двинулись в ночную тьму, а тут — немецкие самолеты. Прожекторы шарили по небу, зенитки, перебивая друг друга, ухали; немцы сбрасывали бомбы в основном по левому берегу, над ним висели осветительные бомбы, «поставленные» немецкими летчиками. Наши зенитки и пулеметы трассирующими очередями стремились сбить их, но это было сложно. Нам казалось, что мы — как на ладони.

Внутри все напряглось до предела. Вдруг мощный взрыв у соседнего катера — он шел левее, чуть ниже по реке. Когда водяной столб упал, мы увидели развороченную корму, беспорядочную беготню бойцов на палубе. Одни ослепительные бомбы гасли или сбивались, появлялись другие. Картина потрясающая — город в ночном зареве пожарищ стоял, ощетинившись своими руинами. Река, отражая городское зарево, превратилась в горящую кровавую массу То, что двигалось по реке, бурлящей от взрывов, сохранялось лишь чудом. Многие, очень многие заканчивали свой путь в этой страшной пучине…»[24]

Назвать командира минометного взвода, в октябре 1942 года переправившегося через Волгу в Сталинград, к заводу «Баррикады», «отсиживавшимся в штабах» — это сильный, нестандартный ход Эдуарда Володарского. Воевал командир взвода Валентин Варенников в дивизии генерала Людникова. Немцы сумели отрезать дивизию, точнее ее остатки, от основных сил 62-й армии, и оставшиеся еще в живых бойцы и командиры сражались на окруженном клочке земли, который назвали «остров Людникова»…

Надо отметить, что в дальнейшем Валентин Иванович Варенников «отсиживался в штабах» все в том же сталинградском стиле. Участвовал в форсировании Днепра, сражался за освобождение Белоруссии и Польши, брал Берлин. Войну закончил с четырьмя орденами и тремя ранениями. В июне 1945 года участвовал в Параде Победы, встречал привезенное из Берлина Знамя Победы и сопровождал его в Генштаб.

Варенников — отнюдь не единственный критик «Штрафбата».

Вот, например, что по поводу этого кинотворения сказал другой, «всю войну просидевший в штабе», ветеран — Гольбрайх Ефим Абелевич:

«У этого сериала есть только одно достоинство — прекрасная игра актеров. Все остальное — полный бред, простите за резкое выражение. Остановимся на главном. Никогда офицеры, сохранившие по приговору трибунала свои воинские звания, не направлялись в штрафные роты — только в офицерские штрафные батальоны. Никогда уголовники не направлялись для отбытия наказания в офицерские штрафбаты — только в штрафные роты, как и рядовые и сержанты… Никогда политические заключенные не направлялись в штрафные части, хотя многие из них, истинные патриоты, рвались на фронт, защищать Родину. Их уделом оставался лесоповал… Никогда штрафные роты не располагались в населенных пунктах. И вне боевой обстановки они оставались в поле, в траншеях и землянках. Контакт этого непростого контингента с гражданским населением чреват непредсказуемыми последствиями. Никогда, даже после незначительного ранения и независимо от времени нахождения в штрафном подразделении, никто не направлялся в штрафники повторно. Никогда никто из штрафников не обращался к начальству со словом «гражданин», только — «товарищ». И солдатом не тыкали — «штрафник», все были «товарищи», на штрафные части распространялся устав Красной армии. Никогда командирами штрафных подразделений не назначались штрафники! Это уже не блеф, а безответственное вранье. Командир штрафного батальона, как правило, подполковник, и командиры его пяти рот — трех стрелковых, пулеметной и минометной — кадровые офицеры, а не штрафники. Из офицеров-штрафников назначаются только командиры взводов. Благословление штрафников перед боем — чушь собачья, издевательство над правдой и недостойное заигрывание перед Церковью. В Красной армии этого не было и быть не могло. Я понимаю, что художник или режиссер имеют право на творческую фантазию, но снять сериал о войне, в котором исторической правды нет ни на грош!..».[25]

«Отсиживался» Ефим Гольбрайх заместителем командира отдельной армейской штрафной роты 51-й Армии в 1944–1945 годах (постоянный состав). До того воевал в пехоте.

Герой Советского Союза Владимир Васильевич Карпов тоже «отсиживался в штабах». То есть отбывал наказание в штрафной роте (переменный состав), затем воевал в разведке. Там и Золотую Звезду за «отсиживание» заслужил.

Вот что он по поводу «Штрафбата» сказал: «Создатели фильма, к сожалению, не познакомились с документами, определявшими организацию штрафных подразделений в годы войны. И, похоже, не проконсультировались у специалистов. То, что они показывают в этом сериале, в основе своей, к сожалению, не соответствует фронтовой действительности. В приказе о создании подобных подразделений сказано, что штрафные батальоны комплектуются только из осужденных и разжалованных офицеров. Командиры назначаются из кадровых офицеров. В фильме же показан штрафной батальон, в котором собраны уголовники, политические, проштрафившиеся рядовые. Такого не было и быть не могло…

Проштрафившиеся рядовые, а также уголовники, политзаключенные, изъявившие желание воевать, направлялись в отдельные штрафные роты. Такие роты в штрафбат не входили, а придавались стрелковым полкам. Я, например, воевал в 45-й отдельной штрафной роте на Калининском фронте. Она была сформирована в ноябре 1942 года в Тавдинлаге из заключенных, которых освободили по добровольному желанию идти на фронт. В лагере я отбывал срок по печально знаменитой 58-й статье — за антисоветскую пропаганду…

Во главе этого придуманного штрафбата, а также командирами рот поставлены уголовники. Опять же такого просто быть не могло. В соответствии с организационными документами командирами штрафных подразделений назначались только строевые офицеры, причем наиболее опытные и перспективные. Нарушивший этот приказ тут же сам оказался бы в штрафбате. Более того, назначение на штрафную роту или штрафной батальон для офицера считалось удачным, потому что там воинское звание присваивалось на одну ступень выше.

Так что показанный в фильме абсолютно безграмотный в военном отношении генерал-майор непонятно почему сетует на то, что у него не хватает кадров для командных должностей в штрафбате. К тому же штрафбат данному генералу не мог подчиняться, ибо это — формирование фронта. Показанному же генерал-майору, если даже он был командиром дивизии или корпуса (из фильма не понять), штрафной батальон мог быть лишь придан.

Другой эпизод. Посылают за «языком» группу в семь человек Их «напутствует» начальник особого отдела — жестокий садист, не доверяющий никому. И вдруг он разрешает штрафникам идти в тыл противника. Штрафникам такое не доверяли, боялись, что кто-то останется у немцев. Не вернутся штрафники, сам пойдешь на их место. Есть в фильме и прямое оскорбление в адрес фронтовиков. Речь идет об эпизоде, когда раненного в разведке бойца сослуживцы добивают, чтобы не обременять себя при возвращении. Такого категорически не бывало. Я уж не говорю о феномене фронтового братства. Но и чисто по дисциплинарным причинам. Если в разведку ушли пятеро, то столько же должны вернуться. Вытаскивали даже убитых, а раненых уж тем более…

Нас действительно посылали на самые тяжелые направления. Но у нас не было никаких заградотрядов, как показано в фильме. Думаю, если бы такой заград-отряд у нас за спиной появился, мы тут же постреляли бы его к чертовой матери.

Были совсем иные заградотряды из войск НКВД и пограничников. Но это в тылу на глубине 60–80 километров от передовой. Они вылавливали шпионов и дезертиров, несли комендантскую службу, стояли на дорогах, останавливали машины, людей, проверяли документы…

В фильме штрафники все время ведут политические разговоры, понятное дело, антисоветского характера. В реальной жизни такого тоже не было — попросту боялись, даже если и думали так… Очень понравилась игра актеров, людей явно талантливых и симпатичных. Но из-за слабого сценария и режиссуры на выходе получилось то, что получилось, — дегероизация Красной армии, компрометация самой Победы».[26]

Любопытно, что и Гольбрайх, и Карпов при крайне неодобрительном отношении к сериалу игру актеров отметили. А вот сам сериал…

Да ведь мало Эдуарду Володарскому сериала было. Он еще и роман «Штрафбат» написал. Роман потрясающий.

Вот что, например, мы можем прочитать уже в первой главе:

«Началась эта история тяжким летом 42-го. Катастрофа случилась пострашнее прорыва немцев к Москве осенью 41-го. Летом вся центральная и южная части тысячекилометрового фронта рухнули, и немецкие танковые колонны устремились к Волге и на юг — к Кавказу. Почти вся западная группа войск была или уничтожена, или попала в плен, или прорывалась из многочисленных «котлов», которые немцы устраивали нам с легкостью шахматных партий. Из резервов Ставки главнокомандующего, из остатков сибирских дивизий, из тех ошметков, что остались от армий фронта, спешно сколачивали защитные рубежи перед Волгой. Главным направлением для танков Гудериана и 6-й армии Паулюса был Сталинград. Армия Манштейна рвалась на Кавказ».[27]

Катастрофа летом 1942 года действительно произошла. Но попробуйте понять, какая это «западная» группа войск была «или уничтожена, или попала в плен, или прорывалась из многочисленных «котлов». Может быть, речь идет о катастрофе под Харьковом Юго-Западного фронта в мае 1942 года?

Еще более интригующе звучит утверждение об армии Манштейна, которая летом 1942 года якобы «рвалась на Кавказ». До того как Володарский совершил свое сногсшибательное открытие, как-то считалось, что на Кавказ двигалась группа армий «А», которой командовал Эвальд фон Клейст.

Неужели так трудно было Эдуарду Володарскому потратить буквально 5 минут и узнать, куда летом 1942 года на самом деле «рвалась» 11-я армия, которой командовал Эрих фон Манштейн? Ведь она же Севастополь штурмовала до начала июля 1942 года. Что же теперь, согласно Володарскому, следует считать, что Севастополь на Кавказе находится?

А после захвата Севастополя что с Манштейном и его 11-й армией сталось? Под Моздок отправились, начитавшись Володарского? Нет, под Ленинград.

После захвата Севастополя Манштейн поехал в отпуск, который провел в Румынии. В мемуарах он пишет: «Когда я 12 августа возвратился в Крым, то нашел здесь, к моему сожалению, новые указания Главного командования. План форсирования армией Керченского пролива отпадал. Выполнение этой операции возлагалось лишь на штаб 42 корпуса и 42 дивизию совместно с румынами. 11 же армия предназначалась для захвата Ленинграда, куда уже была отправлена действовавшая под Севастополем артиллерия».[28]

А вот что дальше было с Манштейном и 11 армией: «27 августа штаб 11 армии прибыл на Ленинградский фронт, чтобы здесь, в полосе 18 армии, выяснить возможности для нанесения удара и составить план наступления на Ленинград. Было условлено, что затем штаб 11 армии займет часть фронта 18 армии, обращенную на север, в то время как за 18 армией оставалась восточная часть фронта, по Волхову. Отведенный 11 армии северный участок фронта состоял из полосы по берегу Невы — от Ладожского озера до пункта юго-восточнее Ленинграда, из полосы, в которой должно было развернуться наступление, — южнее Ленинграда — и из полосы, которая охватывала длинный участок земли по южному берегу Финского залива, еще удерживавшийся Советами в районе Ораниенбаума.

Штабу 11 армии, кроме мощной артиллерии, предназначенной для поддержки наступления, отчасти доставленной сюда из района Севастополя, были подчинены 12 дивизий, в том числе испанская «Голубая дивизия», одна танковая и одна горнострелковая дивизии, а также бригада СС. Из этих сил 2 дивизии действовали на Невском фронте и 2 — на Ораниенбаумском, так что для наступления на Ленинград оставалось девять с половиной дивизий».[29]

Можно, конечно, утверждать, что Ленинград, Волхов, Ладожское озеро, Финский залив и Ораниенбаум находятся на Кавказе. Согласно представлениям Эдуарда Володарского об истории Великой Отечественной войны и географии СССР.

С Гудерианом все та же история. Если Эдуард Володарский пишет: «Главным направлением для танков Гудериана… был Сталинград», значит, на самом деле Гудериан на Сталинград вовсе не наступал. Володарский обязательно что-нибудь перепутает. Что же делал летом 1942 года самый прославленный немецкий танковый генерал?

Посмотрим, что на этот счет сказано в мемуарах самого Гейнца Гудериана: «26 декабря (1941 года. — Прим. автор) утром я получил распоряжение Гитлера о переводе меня в резерв главного командования сухопутных войск. Моим преемником был командующий 2-й армией генерал Рудольф Шмидт.

26 декабря я простился со своим штабом и отдал небольшой приказ войскам. 27 декабря я оставил фронт и переночевал в Рославле; ночь на 29 я провел в Минске, ночь на 30 — в Варшаве, ночь на 31 — в Познани, а 31 прибыл в Берлин.

По вопросу о моем прощальном приказе своим солдатам снова возник спор между фельдмаршалом фон Клюге и моим штабом. Командование группы армий хотело воспрепятствовать отдаче такого приказа, так как фельдмаршал фон Клюге опасался, что приказ будет содержать в себе критику командования.

Приказ, разумеется, был безукоризненный; Либенштейн позаботился о том, чтобы мои войска, по крайней мере, получили мой прощальный привет. Привожу текст этого приказа:

Командующий 2-й танковой армией

Штаб армии.

26.12.1941 г.

Приказ по армии

Солдаты 2-й танковой армии! Фюрер и верховный главнокомандующий вооруженными силами освободил меня с сегодняшнего дня от командования.

Прощаясь с вами, я продолжаю помнить о шести месяцах нашей совместной борьбы за величие нашей страны и победу нашего оружия и с глубоким уважением помню обо всех тех, кто отдал свою кровь и свою жизнь за Германию. Вас, мои дорогие боевые друзья, я от глубины души благодарю за все ваше доверие, преданность и чувство настоящего товарищества, которое вы неоднократно проявляли в течение этого продолжительного периода. Мы были с вами тесно связаны как в дни горя, так и в дни радости, и для меня было самой большой радостью заботиться о вас и за вас заступаться.

Счастливо оставаться!

Я уверен в том, что вы, так же как и до сих пор, будете храбро сражаться и победите, несмотря на трудности зимы и превосходство противника. Я мысленно буду с вами на вашем трудном пути.

Вы идете по этому пути за Германию!

Хайль Гитлер! Гудериан» .[30]

В отличие от Эдуарда Володарского сам-то Гудериан прекрасно знал, что в 1942 году его танки не имели Сталинград главным направлением. У них вообще не было никакого направления. И танков у него тоже не было. Поскольку убыл он с Восточного фронта в резерв. С бывшими своими солдатами он был уже мысленно вместе.

Но, может быть, затем, в 1942 году, получил Гудериан новое назначение и его танки все-таки помчались на Сталинград?

«Я остался в Берлине без дела, в то время как мои солдаты продолжали свой тяжелый путь. Я знал, что за каждым моим шагом и за каждым высказыванием будут следить. Поэтому я держал себя в течение первых месяцев очень осторожно и почти не выходил из дому. Я принимал только очень немногих посетителей. Одним из первых ко мне явился командир полка лейб-штандарт СС Зепп Дитрих, который предварительно позвонил мне из рейхсканцелярии. Свой визит ко мне он объяснил тем, что хотел дать понять «лицам, находящимся наверху», что со мной обошлись несправедливо и что он лично не причастен к этому. Дитрих не скрывал своего мнения и от Гитлера.

Изменения в руководстве армии не прекратились с отстранением фельдмаршала фон Рундштедта и меня от занимаемых нами должностей. Были также отстранены многие другие генералы, пользовавшиеся до того времени доверием, в том числе генералы Гейер, Ферстер и Гепнер. Фельдмаршал фон Лееб и генерал Кюблер подали в отставку по собственному желанию. Генерал-полковник Штраус объявил себя больным.

Эта «чистка» не обошлась без резких протестов. Особенно серьезные последствия имел случай с генерал-полковником Гепнером, которого Гитлер лишил при отставке права на ношение мундира и орденов, а также права на пенсию и на служебную квартиру. Гепнер отказался признать этот противозаконный приказ, а у юристов из главного командования сухопутных войск и верховного командования вооруженных сил хватило мужества доложить Гитлеру, что он не имеет права выносить подобные решения. Такие меры по отношению к Гепнеру могут быть применены лишь в том случае, если против него будет возбуждено дисциплинарное дело, но оно, по мнению юристов, несомненно, должно закончиться в пользу Гепнера.

Разговаривая по телефону со своим непосредственным начальником фельдмаршалом фон Клюге, Гепнер с негодованием отозвался о «дилетантском военном руководстве». Фон Клюге сообщил об этом разговоре Гитлеру, который пришел в ярость. В результате этих событий рейхстаг утвердил 26 апреля 1942 г. закон, окончательно ликвидировавший последние ограничения Гитлера в области законодательной и исполнительной власти, а также правосудия. Этот закон явился завершением злополучного закона от 23 марта 1933 г. о предоставлении Гитлеру чрезвычайных полномочий и узаконивал любого вида произвол со стороны диктатора Германии. Тем самым Германия перестала быть современной страной, где существуют общепринятые права и законы. К составлению этих двух законов военные специалисты не привлекались; им лишь пришлось испытать на себе их гибельные последствия.

Переживания последних месяцев усилили начавшуюся у меня болезнь сердца. По совету врача я решил отправиться с женой в конце марта 1942 г. на четыре недели на курорт. После всех моих переживаний в России мирный и прелестный весенний ландшафт, а также принятые мною на курорте ванны весьма благотворно подействовали на состояние моего сердца и на общее душевное состояние. Однако по возвращении в Берлин мне пришлось много пережить из-за болезни моей любимой жены, которая получила заражение крови и в течение нескольких месяцев не вставала с постели. Помимо всего этого, из-за многочисленных посетителей и их назойливых расспросов дальнейшее мое пребывание в Берлине стало настолько безрадостным, что мы решили продать свое небольшое наследство и вместо него купить небольшой домик на Боденском озере или в Зальцкамергуте с тем, чтобы удалиться от атмосферы, господствовавшей в столице. В конце сентября я обратился к командующему армией резерва генералу Фромму с просьбой о предоставлении мне отпуска. Фромм попросил меня зайти к нему. За несколько дней до этого я получил из Африки телеграмму от Роммеля, в которой он сообщал, что заболел и вынужден возвратиться в Германию и что он предложил Гитлеру назначить вместо него меня. Однако Гитлер отклонил это предложение. Фромм задал мне только один вопрос, не предполагаю ли я снова возвратиться на службу в армию. Я ответил отрицательно.

На следующий день после моего возвращения из Зальцкамергута Фромм снова мне позвонил и попросил зайти к нему. Он передал мне, что днем раньше он беседовал со Шмундтом, который сообщил ему, что о моем возвращении на службу в армию не может быть и речи. Фюрер, однако, слышал, что я хочу приобрести дом на юге Германии. Он знает, что я происхожу из области Варта или из Западной Пруссии, и хочет поэтому, чтобы я поселился там, а не на юге Германии. Он намерен всем тем, кто получил дубовые листья к рыцарскому железному кресту, предоставить государственную дотацию и прежде всего имение. Мне следует подыскать себе что-нибудь подходящее на своей родине.

После такого сообщения мне, во всяком случае, можно было убрать свой военный мундир подальше и полностью перейти на положение гражданского человека. Однако дело до этого не дошло.

Осенью 1942 г. у меня обострилась болезнь сердца. В конце ноября последовал сердечный приступ, в результате которого я в течение нескольких дней оставался без сознания и ничего не ел. Я поправлялся очень медленно и то лишь благодаря стараниям опытного профессора фон Домаруса, одного из лучших берлинских специалистов. К рождеству я уже в состоянии был подняться на несколько часов с постели, а в январе начал понемногу ходить и даже намеревался в конце февраля отправиться в область Варта, чтобы выбрать себе имение и стать помещиком. Однако и на сей раз дело не дошло до этого.

В 1942 г. немецкие войска на Восточном фронте еще раз предприняли наступление, продолжавшееся с 28 июня по конец августа, в результате которого южный фланг немецкой армии (Клейста) достиг Кавказского хребта, а действовавшая севернее 6-я армия (Паулюса) дошла до Сталинграда… Овладение нефтяными месторождениями, расположенными в районе Каспийского моря, нарушение судоходства по Волге и парализация сталинградской промышленности — вот те цели, которые послужили основанием для принятия этих, не понятных с военной точки зрения, решений в выборе операционных направлений.

Я имел возможность следить за всеми этими событиями только по материалам печати и радиопередачам, а также по случайным сообщениям своих друзей»32.[31]

Вот ведь как. Поправлял отстраненный от командования Гейнц Гудериан подорванное в России здоровье, домик присматривал, потихоньку интриговал и роптал на нарушения Гитлером национал-социалистической законности, а Володарский ему бог знает что приписывает. Какие-то танки и Сталинград.

Но не надо думать, что Эдуард Володарский только немецким полководцам приписывает то, чего они вовсе не делали.

От него и советским маршалам досталось, и Дуайту Эйзенхауэру. Даже Льва Толстого Володарский для своего оправдания попытался использовать, конечно же, все перепутав.

Произошло это, когда Эдуард Володарский «ответил» на критику, дав газете «МК» интервью под названием «Прорыв «Штрафбата». Солдаты называли Жукова «мясником». Данное интервью было опубликовано 26 ноября 2004 года.

Этот «Прорыв «Штрафбата» — не менее потрясающее произведение, чем сериал и роман «Штрафбат». Его следует использовать для проверки знаний по истории и литературе. Учащийся должен определить, что именно перепутал автор.

Как сказано во вводке корреспондента «МК» к интервью: «Реакция на «Штрафбат» неоднозначна: от восторгов до откровенно хамской ругани. Ею всегда отличались и отличаются всевозможные маргиналы. Несмотря на некоторые внешние различия, нынче эти товарищи объединились в своей ненависти к фильму…»

О том, что за «люмпены» и «маргиналы» критиковали фильм, смотри выше — Варенников, Карпов, Гольбрайх.

Не страдающий от ложной скромности сценарист Володарский, чтобы опровергнуть оппонентов, сослался… на Льва Толстого: «Все это мне напоминает историю «Войны и мира». Когда роман вышел, еще были живы участники Бородинского сражения. Кое-кто из них (а к ним присоединились и некоторые критики) обвинял Толстого в неправде. Дескать, как это так: Пьер Безухов в цилиндре и белом сюртуке ходит посреди сражения, а вокруг него бомбы рвутся. Не могло такого быть! И батарея Тушина не могла продержаться столько времени, и вообще — не было в том месте, которое описывает Толстой, никакой батареи…»

Если бы Эдуард Володарский удосужился прочесть «Войну и мир», он бы знал, что ветераны Бородинской битвы ну никак не могли предъявлять претензии Толстому из-за батареи Тушина. Нет в толстовском описании Бородино ни строчки относительно батареи Тушина. У Толстого батарея капитана Тушина в 1805 году в Австрии сражается.

И за цилиндр и белый сюртук Безухова ветераны Бородино Толстого упрекнуть никак не могли. «Раненые, обвязанные тряпками, бледные, с поджатыми губами и нахмуренными бровями, держась за грядки, прыгали и толкались в телегах. Все почти с наивным детским любопытством смотрели на белую шляпу и зеленый фрак Пьера», — написано у Льва Николаевича.

Володарский перепутал роман «Война и мир» с фильмом «Война и мир». В фильме Пьер Безухов действительно носит цилиндр. Но предъявлять претензии за это следует не Льву Толстому, а кинорежиссеру Сергею Федоровичу Бондарчуку. Вряд ли ветераны Бородинской битвы дожили до такой возможности.

«Ссылается» Володарский и на американского генерала Дуайта Эйзенхауэра:

«Генерал Эйзенхауэр в своих воспоминаниях пишет, как он увидел под Потсдамом огромное поле, устланное трупами русских солдат. Выполняя приказ Жукова, они штурмовали город в лоб — под кинжальным огнем немцев. Вид этого поля поразил Эйзенхауэра. Ему стало не по себе, и он спросил Жукова (не дословно, но за смысл я ручаюсь (выделено мной. — Авт.):

«На черта вам сдался этот Потсдам? Зачем вы за него столько людей положили?

«В ответ Жуков улыбнулся и сказал (эти слова, воспроизведенные Эйзенхауэром, я запомнил точно): «Ничего, русские бабы еще нарожают. Маршал Жуков обладал той жестокостью, которая издавна была характерной чертой русского генералитета. Лишь единицы берегли солдат. Суворов, Брусилов, Корнилов… Вот, пожалуй, и все. Прочие солдат не жалели. И советские генералы были ничуть не лучше».

Утверждение Эдуарда Володарского чрезвычайно легко проверить по мемуарам Эйзенхауэра «Крестовый поход в Европу».[32]

Попробуйте найти там хоть строчку про увиденное «огромное поле, устланное трупами русских солдат» под Потсдамом или где-либо в другом месте. Нет там ни слова и про «кинжальный огонь немцев», под которым якобы полегли эти солдаты (но уж очень красивое выражение — кинжальный огонь).

За какой смысл «ручается» Эдуард Володарский? Все эти якобы эйзенхауэровские потсдамские воспоминания в книге Дуайта Эйзенхауэра отсутствуют. Если Толстому и Эйзенхауэру можно приписать невесть что, то почему нельзя Жукову?

«Жуков, вспоминая об операции «Багратион», пишет: чтобы не снижать темп наступления, потребовались свежие силы. Из резерва была выделена 10-я армия. Но ее все нет и нет. Стали выяснять, в чем дело. Оказывается, от голода армия легла — солдаты не могли идти. Они четверо суток не получали паек.

Уж если такое происходило с резервной (по определению — сытой, готовой к бою) армией, можете догадаться, как кормили штрафников.

Я понимаю: нехватка продовольствия, воровство интендантов… А у генштабовских генералов на ремнях дырок не хватало — животы были такие, что ремень нельзя застегнуть», — утверждает Володарский.

Берем «Воспоминания и размышления», открываем главу девятнадцатую под названием «Освобождение Белоруссии и Украины», в которой маршал излагает ход операции «Багратион» и… вновь не найдем здесь ничего похожего. Нет в жуковском описании операции «Багратион» вообще ни слова о 10-й армии, которая якобы оголодала, четверо суток не получая паек.

А вот что там на самом деле сказано об организации снабжения в операции «Багратион»: «Титаническую работу вел тыл фронта, обеспечивая быструю и скрытную перевозку и подачу войскам боевой техники, боеприпасов, горючего и продовольствия. Несмотря на большие трудности и сложнейшие условия местности, все было сделано в срок. Войска обоих фронтов были своевременно обеспечены всем необходимым для ведения боевых действий».[33]

Чтобы убедится в фантастической способности Володарского перепутать все, о чем он говорит и пишет, можно проанализировать следующие строки все из того же интервью:

«В армии Гудериана служил генерал Фёрч. В своих воспоминаниях он пишет о том, что его обвиняли в жестокости: дескать, он плохо обращался с пленными. А я, пишет Фёрч, с ними никак не обращался, я всегда уважал русских солдат и никогда не был по отношению к ним жестоким. Но никто в вермахте, оправдывается Фёрч, не мог даже предположить, что русских пленных будет так много».

При желании читатель может проверить — служил ли в армии Гудериана генерал Фёрч? В эпоху интернета сделать это совсем несложно. О полученных результатах следует сообщить Эдуарду Володарскому.

Но вернемся к неподражаемому роману «Штрафбат». В довоенных воспоминаниях одного из героев постоянно встречается слово «офицерский»: «В офицерской столовой за длинным праздничным столом…»,[34]«А потом в зале офицерского клуба танцевали вальс».[35] Офицерская столовая и офицерский клуб в довоенной РККА? Какие офицеры до начала Великой Отечественной? Это он средних командиров этим контрреволюционным словом называет, не подозревая о том, что лишь в 1943 году оно вернулось в армию?

А как штрафники в атаку ходят? Да шеренгами, несчастные:

«Первая шеренга атакующих была уже далеко впереди. Ее нагоняла вторая шеренга, следом катилась третья, четвертая…

— Ур-ра-а-а!! — гремело по полю.

И тут взорвалась первая мина. Она провизжала над головами бегущих и взорвалась в середине шеренги. С воющим свистом мины летели в воздухе совсем низко и рвались одна за другой, и с каждой минутой взрывов становилось все больше и больше. И неподвижно лежащих тел становилось все больше. И смолкло громогласное «ура!». В коротких перерывах между взрывами слышались только хрипы и стоны, тяжелое шарканье сотен бегущих ног, приглушенная матерщина».[36]

Если вспомнить о том, что шеренга — ряд солдат в прямой линии, плечом плечу, просто чудная картинка получается. Строем 19 века под минометным огнем.

Немецкие танки тоже не мелочатся, в шеренгах воюют: «…И вдруг произошло чудо. Передняя шеренга танков стала замедлять ход и остановилась.

И немецкие автоматчики стали останавливаться. И прекратилась стрельба.

Белый в серых яблоках конь галопом летел по полю, и длинный хвост развевался, словно бунчук.

И штрафники прекратили стрелять, подняли головы, изумленно смотрели на лошадь, несущуюся по полю между немцами и русскими.

— Гля-ка… красавец какой… откуда взялся-то?

— Не стреляйте, братцы, животину погубите!

— Ты смотри, какое чудо, а? Эх, лошадка, лошадка, куда ж тебя занесло?

И немцы, мокрые от пота, черные от пороховой гари и дыма, тяжело дыша, смотрели на белого в яблоках коня, и слабые улыбки трогали их лица:

— Окуда он взялся в этом аду?

— Черт возьми, какой красавец! Не стреляйте, не стреляйте! Дайте ему проскочить!

— Русские подстрелят!

— Слышите, русские тоже молчат! Вы посмотрите, какой красавец!..

— Да беги же ты, черт дурной! Порешат ведь сейчас!

— А тишина какая, братцы! Слышь, ржет мой хороший, слышь?

Твердохлебов сидел на земле, смотрел на белую лошадь, и слезы закипали у него в глазах и стекали на грязные щеки…

Конь постоял и вдруг прыгнул вперед и понесся галопом в сторону от немецких танков и русских позиций. Он летел к лесу, длинно выбрасывая передние ноги, вытянув лебединую шею.

И как только белый конь скрылся на горизонте, как по команде громыхнули пушки танков, ахнула залпом батарея русских, застучали пулеметы, немецкие танки пришли в движение».[37]

Атакующие шеренгами немецкие танки, под огнем советской артиллерии останавливаются, дабы лошадку не задавить — это сильно. Столь же сильно выглядит допрос немецкого офицера советским генералом. «Наш батальон обеспечивал связь прибывших соединений со штабом дивизий и штабом фронта, господин генерал». Советский генерал должен был бы спросить: «А откуда это у вас, у немцев, штаб фронта взялся? До сих пор у вас армии и группы армий были».[38] А как неповторимо обращается штрафник к своему командиру: «Разрешите обратиться, гражданин бывший подполковник».[39] Командир штрафного батальона обращается к генералу: «Гражданин комдив, по вашему приказанию…»[40]

«А за батальоном штрафников на расстоянии нескольких километров ехала рота особистов» — пишет Володарский.[41]«Рота особистов» своей нелепостью напоминает сотворенные буйным фантазером Виктором Резуном (он себя без ложной скромности Суворовым именует) штрафные армии… Вот ни больше ни меньше — штрафные армии. Размаху Резуна писатель-фантаст позавидует:

«Хорошо известно, что во время войны Сталин почистил ГУЛАГ, отправив на фронт способных носить оружие. Иногда за недостатком времени и обмундирования зека отправляли на фронт в его одежде. В принципе разница невелика: те же кирзовые сапоги, что и у солдата, зимой — та же шапка на рыбьем меху, в любой сезон — бушлат, который от солдатского только и отличается что цветом.

Но живет в нас неизвестно откуда пришедшее мнение, что вот, мол, Гитлер напал, Сталин и послал зэков «искупать вину».

А между тем германские войска встретились с «черными» дивизиями и корпусами в начале июля 1941 года. А начали эти дивизии и корпуса выдвижение к западным границам 13 июня 1941 года. А армии Второго стратегического эшелона, в состав которых входили все эти «черные» дивизии и корпуса, начали формироваться еще в июне 1940 года, когда Гитлер повернулся к Сталину спиной, убрав с советских границ почти все свои дивизии.

Каждая армия Второго стратегического эшелона создавалась специально в расчете на внезапное появление на западных границах. Каждая армия — на крупнейшей железнодорожной магистрали. Каждая — в районе концлагерей: мужики там к порядку приучены, в быту неприхотливы и забрать их из лагерей легче, чем из деревень: все уже вместе собраны, в бригады организованы, а главное, если мужиков из деревень забирать, без слухов о мобилизации и войне не обойтись. А Сталину все надо тихо, без слухов. Для того он и Сообщение ТАСС написал. Для того и мужиков предварительно в лагеря забрали, тут к дисциплине приучили, а теперь — на фронт без шума».[42]

Вот так — еще в 1940 году Сталин, точнее Резун, «черные», то есть штрафные дивизии, корпуса и армии понасоздавал. А мужиков предварительно в лагеря посажали, дабы неприхотливыми стали, и к дисциплине приучили. В родных колхозах они очень уж избалованными были. А в лагерях, отболев свое дизентерией и дистрофией, стали суперсолдатами. Потом их без шума вооружили и на фронт оправили. О том, как это немцы не заметили, что воюют со штрафными армиями и куда ветераны этих армий подевались, Резун умалчивает.

Можно себе представить, что творилось бы в стране, если бы нашелся идиот со властными полномочиями, который бы и в самом деле создал армии заключенных, дав им стрелковое и артиллерийское вооружение, бронетехнику. Тут бы такое могло начаться, что никакого гитлеровского вторжения не надо. Впрочем, «штрафной» миф работы Резуна далеко не самое смешное его творение.

Надо отметить, что стремление снять или написать немыслимую ахинею о штрафбатах в наше время характерно не только для Досталя, Володарского и Резуна. Сколько у них еще менее заметных подражателей.

Вот, например, статья Екатерины Дергачевой в журнале «Звезда» под характерным названием «Всю правду о войне лучше не знать».[43] Подход к теме, увы, типичен для нашего времени. «Вспомним и солдат штрафных батальонов, 8 мая бравших Берлин… Действительно, «поклонимся великим тем годам, тем славным командирам и полкам». История не знала такого океана страданий и моря лжи», — совершенно серьезно пишет автор.

Неужели в целой редакции «Звезды» не нашлось человека, знавшего о том, что 8 мая как-то поздновато было штурмовать Берлин? Не надо увеличивать «море лжи». Вопрос для коллектива журнала «Звезда» — когда капитулировали остатки гарнизона Берлина и что именно 8 мая в немецкой столице штурмовали штрафные батальоны имени Дергачевой? Можно проявить самое элементарное уважение к солдатскому подвигу и не писать о нем заведомую ахинею? Можно узнать о том, как не 8, а 2 мая берлинский гарнизон капитулировал? Но ведь одним штурмом Берлина штрафниками после того, как им на самом деле давным-давно овладели советские войска, автор не ограничилась. Она заодно уж и по трагедии пленных свое сокровенное выдала: «Тема плена была запретной, на протяжении сорока лет поддерживался миф об отщепенцах, предателях. Только во времена перестройки, наконец, начали появляться первые публикации».

Она ведь это совершенно серьезно написала. Как и Досталь с Володарским, она не лжет. Она просто не слышала «последних новостей» о смерти Сталина, XX съезде, критике «культа личности» и резком изменении со второй половины пятидесятых годов отношения к бывшим пленным.

Екатерина Дергачева действительно верит в то, что до явления М.С. Горбачева в роли генсека и перестройки тема пленных была запретной. Просто она не читала «Брестскую крепость» и «Альпийскую балладу», не смотрела замечательные советские фильмы «Судьба человека», «Единственная дорога», «Чистое небо», тот же «Вечный зов».

Это там «поддерживался миф об отщепенцах, предателях»? Да сколько еще о трагедии пленных фильмов было снято и книг написано. Та же история, что и со штрафниками. «Тема пленных была запретной» до перестройки? До перестройки все вообще было запретным, а в закрытых партийных столовых номенклатура лакомилась ребрышками копченых диссидентов.

Собственное незнание хрестоматийных произведений советской литературы и кинематографа выдается за мифические запреты.

Самое ужасное заключается в том, что агрессивное невежество обладает удивительной способностью к воспроизводству. Несчастное поколение, выросшее на «Штрафбатах» и «Сволочах», скоро само начнет снимать фильмы о войне. Скажем, сериал «Саперы». Аннотация к смелому фильму, повествующему о никому ранее неизвестной, доселе неразрезанной странице истории будет выглядеть примерно таю «Раньше тема саперов была глубоко засекреченной. До перестройки было запрещено писать и снимать фильмы о том, как четыре кровавых особиста с пулеметом ДШК стояли за спиной каждого советского сапера, заставляя его бегать босиком по немецким минам под угрозой расстрела пулями дум-дум. Таков был страшный сталинский метод разминирования, секрет которого до сих пор хранится в самых пыльных и истлевших партийных архивах, о существовании которых вообще никто ничего не знает. Тех, кто хоть что-нибудь слышал об их существовании, расстреляли еще в тридцать седьмом году.

Но сценаристу X, любимому ученику самого Эдуарда Володарского, об этом лично рассказал Старый Сапер, который 70 лет отсидел на Колыме лишь за то, что отказался выполнять страшный приказ. По какому-то капризу судьбы Старого Сапера не расстреляли, а отправили в Северный Штрафбат, который в глубочайшей тайне готовили для захвата Антарктиды. Дело в том, что Усатый Диктатор страстно хотел заполучить селезенку винтохвостового пингвина, который водится лишь во льдах Южного полюса. По рецептам древней тибетской медицины, селезенка такого пингвина, съеденная сырой, продляет жизнь тиранов как минимум вдвое. Сталин хотел разводить винтохвостых пингвинов на секретной базе под Сухумом и жить вечно. Но Старый Сапер бежал, был пойман на монгольской границе и отправлен на урановые рудники Магадана…»

Глава третья

«Если завтра война..(Резун и Шпанов — близнецы-братья)

Самый, пожалуй, укоренившийся в сознании миллионов людей миф о начале Великой Отечественной войны сочинил Виктор Богданович Резун (Суворов). Согласно ошеломляющему «открытию» Резуна ударом 22 июня 1941 года вермахт всего лишь упредил удар Красной армии, назначенный на 6 июля. Резун создал впечатляющее описание того, как развивались бы события 6 июля…

«Давайте представим себе, что Гитлер еще раз перенес срок начала «Барбароссы» на 3–4 недели… Давайте попытаемся представить себе, что случилось бы в этом случае. Нам не надо напрягать воображение — достаточно посмотреть на группировку советских войск, на неслыханную концентрацию войск, на аэродромы у самой границы, на десантные корпуса и автострадные танки, на скопления подводных лодок в приграничных портах и десантных планеров на передовых аэродрома. Нам достаточно открыть предвоенные советские уставы, учебники советских военных академий и военных училищ, газеты «Красная звезда» и «Правда».

Итак, германские войска ведут интенсивную подготовку к вторжению, которое назначено на… 22 июля 1941 года. Идет сосредоточение войск, на станциях и полустанках разгружаются эшелоны, приграничные леса забиты войсками, ночами группы самолетов с дальних аэродромов перелетают на полевые аэродромы у самых границ, идет интенсивное строительство новых дорог и мостов. Одним словом, все, как в Красной армии… Красная армия на той стороне, кажется, никак не реагирует на германские приготовления.

6 июля 1941 года в 3 часа 30 минут по московскому времени десятки тысяч советских орудий разорвали в клочья тишину, возвестив миру о начале великого освободительного похода Красной армии. Артиллерия Красной армии по количеству и качеству превосходила артиллерию всего остального мира. У советских границ были сосредоточены титанические резервы боеприпасов. Темп стрельбы советской артиллерии стремительно нарастает, превращаясь в адский грохот на тысячекилометровом фронте от Черного моря до Балтики. Первый артиллерийский залп минута в минуту совпал с моментом, когда тысячи советских самолетов пересекли государственную границу. Германские аэродромы расположены крайне неудачно — у самой границы, у германских летчиков нет времени поднять свои самолеты в воздух. На германских аэродромах собрано огромное количество самолетов. Они стоят крылом к крылу, и пожар на одном распространяется на соседние, как огонь в спичечной коробке.

Над аэродромами черными столбами дым. Эти черные столбы — ориентир для советских самолетов, которые идут волна за волной. С германских аэродромов успели подняться в воздух лишь немногие самолеты. Германским летчикам категорически запрещалось открывать огонь по советским самолетам, но некоторые летчики, вопреки запрету командования, вступают в бой, уничтожают советские самолеты, а расстреляв все патроны, идут в последнюю самоубийственную атаку лобовым тараном. Потери советских самолетов огромны, но внезапность остается внезапностью. Любая армия, включая советскую, германскую, японскую, под внезапным ударом чувствует себя не лучшим образом.

Артиллерийская подготовка набирает мощь. Усамой границы поднятые по тревоге советские батальоны и полки получают водку. В приграничных лесах гремит громовое «ура»: войскам читают боевой приказ Верховного главнокомандующего товарища Сталина: «Час расплаты наступил! Советская разведка вскрыла коварство Гитлера, и настало время с ним рассчитаться за все злодеяния и преступления! Чудо-богатыри, мир смотрит на вас и ждет освобождения!» В нарушение всех установленных норм и запретов солдатам объявляют количество советских войск, танков, артиллерии, самолетов, подводных лодок, которые примут участие в освободительном походе. Над лесными полянами и просеками вновь гремит «ура!». По лесным и полевым дорогам бесконечные танковые колонны, затмевая горизонт облаками пыли, выдвигаются к границам. «Не жалей огоньку, глухари», — скалят зубы чумазые танкисты оглохшим артиллеристам. Грохот артиллерийской стрельбы нарастает и, достигнув критического уровня, вдруг обрывается. Звенящая тишина давит уши, и тут же поля заполняют массы танков и пехоты. Лязг брони и яростный хриплый рев советской пехоты. Пороховой дым и ядовитый дым танковых дизелей смешан с тонким ароматом полевых цветов. А над головой волна за волной идут на запад сотни и тысячи советских самолетов. Артиллерия, замолкнув на минуту, снова, как бы неохотно, начинает свой могучий разговор. Артиллерия переходит от артиллерийской подготовки к артиллерийскому сопровождению. Заговорили батареи, сосредоточивая огонь на дальних целях. Медленно, но неумолимо темп стрельбы снова нарастает. В бой вступают все новые и новые артиллерийские полки, включаясь в многоголосый хор.

Советские войска, не ввязываясь в затяжные бои с разрозненными группами противника, устремляются вперед. Пограничные мосты в Бресте захвачены диверсантами полковника Старинова. Советские диверсанты удивлены: германские мосты были даже не заминированы. Чем объяснить такую вопиющую степень неготовности к войне?

Внезапность нападения действует ошеломляюще.

Внезапность всегда ведет за собой целую цепь катастроф, каждая из которых тянет за собой другие: уничтожение авиации на аэродромах делает войска уязвимыми с воздуха, и они (не имея траншей и окопов в приграничных районах) вынуждены отходить. Отход означает, что у границ брошены тысячи тонн боеприпасов и топлива, отход означает, что брошены аэродромы, на которых противник немедленно уничтожает оставшиеся самолеты. Отход без боеприпасов и топлива означает неминуемую гибель. Отход означает потерю контроля со стороны командования. Командование не знает, что происходит в войсках, и потому не может принять целесообразных решений, а войска не получают приказов вообще или получают приказы, которые никак не соответствуют сложившейся обстановке. Повсеместно на линиях связи орудуют советские диверсанты, которые перешли границу заблаговременно. Они либо режут линии связи, либо подключаются к ним, передавая ложные сигналы и приказы войскам противника. Действия противника превращаются в отдельные разрозненные бои. Германские командиры запрашивают Берлин: «Что делать?» Вопрос серьезный. К обороне Вермахт не готовился. К ведению обороны войска подготовлены значительно хуже, чем к ведению наступления. Оборона на учениях не отрабатывалась, планов оборонительной войны нет. Что же делать? Наступать? Действовать по предвоенному плану «Барбаросса»? Без авиации? Без господства в воздухе?

3-я советская армия наносит внезапный удар на Сувалки. Ей навстречу идет 8-я армия из Прибалтики. С первых минут тут развернулись кровопролитные сражения с огромными потерями советских войск. Но у них преимущество: советские войска имеют новейший танк KB, броню которого не пробивают германские противотанковые пушки. В воздухе свирепствует советская авиация. Позади германской группировки высажен 5-й воздушно-десантный корпус, 8-я, 11-я и 3-я советские армии увязли в затяжных кровопролитных боях со сверхмощной германской группировкой в Восточной Пруссии, но позади этого гигантского сражения советская 10-я армия, прорвав почти не существующую оборону, устремилась к Балтийскому морю, отрезая три германские армии, две танковые группы и командный пункт Гитлера от остальных германских войск.

Из района Львова самый мощный советский фронт наносит удар на Краков и вспомогательный — на Люблин. Правый фланг советской группировки прикрыт горами. На левом фланге разгорается грандиозное сражение, в котором Красная армия теряет тысячи танков, самолетов и пушек, сотни тысяч солдат. Под прикрытием этого сражения две советские горные армии, 12-я и 18-я, наносят удары вдоль горных хребтов, отрезая Германию от источников нефти. В горах высажены советские десантные корпуса, которые, захватив перевалы, удерживают их, не позволяя перебрасывать резервы в Румынию. Главные события войны происходят не в Польше и не в Германии. В первый час войны 4-й советский авиационный корпус во взаимодействии с авиацией 9-й армии и Черноморским флотом нанес удар по нефтяным промыслам Плоешти, превратив их в море огня. Бомбовые удары по Плоешти продолжаются каждый день и каждую ночь. Зарева нефтяных пожаров ночью видны на десятки километров, а днем столбы черного дыма застилают горизонт. В горах, севернее Плоешти, высажен 3-й воздушно-десантный корпус, который, действуя небольшими неуловимыми группами, уничтожает все, что связано с добычей, транспортировкой и переработкой нефти.

В порту Констанца и южнее высажен 9-й особый стрелковый корпус генерал-лейтенанта Батова. Его цель — та же: нефтепроводы, нефтехранилища, очистительные заводы. На просторы Румынии ворвалась самая мощная из советских армий — 9-я.

10-я советская армия не сумела выйти к Балтийскому морю. Она понесла чудовищные потери, 3-я и 8-я советские армии полностью уничтожены, а их тяжелые танки KB истреблены германскими зенитными пушками. 5-я, 6-я и 26-я советские армии потеряли сотни тысяч солдат и остановлены на подступах к Кракову и Люблину. В этот момент советское командование вводит в сражение Второй стратегический эшелон. Разница заключалась в том, что германская армия имела только один эшелон и незначительный резерв, Красная армия имела два стратегических эшелона и три армии НКВД позади них. Кроме того, к моменту начала войны в Советском Союзе объявлена мобилизация, которая дает советскому командованию пять миллионов резервистов в первую неделю войны на восполнение потерь и более трехсот новых дивизий в течение ближайших месяцев для продолжения войны.

Пять советских воздушно-десантных корпусов полностью истреблены, но на советской территории остались их штабы и тыловые подразделения; они принимают десятки тысяч резервистов для восполнения потерь, кроме того, завершается формирование пяти новых воздушно-десантных корпусов. Советские танковые войска и авиация в первых сражениях понесли потери, но советская военная промышленность не разрушена авиацией противника и не захвачена им. Крупнейшие в мире танковые заводы в Харькове, Сталинграде, Ленинграде не прекратили производство танков, а резко его усилили. Но даже не это главное.

В германской армии еще есть танки, но нет топлива для них. Еще остались бронетранспортеры в пехоте и тягачи в артиллерии, но нет топлива для них. Еще остались самолеты, но нет топлива для них. У Германии мощный флот, но он не в Балтийском море. Если он тут и появится, то не будет топлива для активных операций. В германской армии тысячи раненых, и их надо вывозить в тыл. Есть санитарные машины, но нет топлива для них. Германская армия имеет огромное количество автомобилей и мотоциклов для маневра войск, для их снабжения, для разведки, но нет топлива для автомобилей и мотоциклов…

Топливо было в Румынии, которую защитить обычной обороной было невозможно. Это понимал Сталин. Это понимал Жуков.

Гитлер, правда, это тоже понимал слишком хорошо.

В августе 1941 года Второй стратегический эшелон завершил Висла-Одерскую операцию, захватив мосты и плацдармы на Одере. Оттуда начата новая операция на огромную глубину.

Войска идут за Одер непрерывным потоком: артиллерия, танки, пехота. На обочинах дорог груды гусеничных лент, уже покрытых легким налетом ржавчины; целые дивизии и корпуса, вооруженные быстроходными танками, вступая на германские дороги, сбросили гусеницы перед стремительным рывком вперед.

Навстречу войскам бесконечные колонны пленных. Пыль за горизонт. Вот они, угнетатели народа: лавочники, буржуазные врачи и буржуазные архитекторы, фермеры, служащие банков. Тяжела работа чекистов. На каждом привале — беглый опрос пленных. Потом НКВД разберется с каждым подробно и определит меру вины перед трудовым народом, но уже сейчас среди миллионов пленных надо выявить особо опасных: бывших социал-демократов, пацифистов, социалистов и национал-социалистов, бывших офицеров, полицейских, служителей религиозных культов.

Миллионы пленных нужно отправить далеко на восток и север, предоставив им возможность честным трудом искупить вину перед народом. Но железные дороги не принимают пленных. Железные дороги работают на победу. По железным дорогам гонят тысячи эшелонов с боеприпасами, топливом, подкреплениями.

Где пленников располагать? Вот в районе Освенцима 4-й механизированный корпус захватил концлагерь. Доложили наверх. Ждали разрешения использовать по прямому назначению. Нельзя. Приказали в Освенциме музей оборудовать. Приходится рядом новые концлагеря строить.

А на запад идут и идут колонны войск. От проходящих колонн комиссары берут по нескольку человек, везут в Освенцим, показывают: сами смотрите да товарищам расскажите!

На машинах политотдела догоняют солдаты свои батальоны, рассказывают.

— Ну, как там, браток, в Освенциме?

— Да ничего интересного, — жмет плечами бывалый солдат в черном бушлате. — Все как у нас. Только климат у них получше.

Пьет батальон горькую водку перед вступлением в бой. Хорошие новости: разрешили брать трофеи, грабить разрешили. Кричит комиссар. Охрип. Илью Эренбурга цитирует: сломим гордость надменного германского народа!

Смеются черные бушлаты: это каким же образом гордость ломать будем, поголовным изнасилованием?

Всего этого не было? Нет, это не фантастика!»[44]

Ну, тезис о поголовном изнасиловании немок в последние десятилетия стал чрезвычайно популярным. Счет жертв идет на миллионы. Совершенно серьезно подсчитывают проценты изнасилованных (например, 97 % от всего женского населения советской зоны оккупации). Господь ведает, какими методами подсчета пользовались авторы и почему именно 97, а не 98 или 95, 5 %.

Вообще возникает один вопрос — как у красноармейцев 1945 года, которые по описанию западных и, увы, ряда отечественных авторов только изнасилованиями и занимались, оставалось время на то, чтобы воевать, окапываться, ремонтировать технику, подвозить горючее, боеприпасы и продовольствие? При такой сверхнапряженной половой жизни, требующей времени и значительного расхода энергии, многомиллионное сборище сексуальных маньяков было бы обречено на разгром не то что остатками опытных фронтовых дивизий вермахта или СС, но даже стариками-фольксштурмистами и мальчишками из Гитлерюгенда.

Но как же главная идея Резуна — возможность внезапного победоносного советского наступления 6 июля 1941 года? К сожалению, эта «не фантастика» стала чрезвычайно популярной.

Так называемые танковые дивизии

Попробуем разобраться в том, насколько реален резуновский сценарий советского наступления 6 июля 1941 года. Прежде всего, задумаемся над тем, какие соединения должны были наносить главный удар в наземных боях. Танковых армий и танковых корпусов, как известно, в то время в Красной армии не было. Имелись лишь механизированные корпуса, в состав которых входили танковые дивизии. Именно мехкорпуса и должны были сыграть решающую роль в этом стремительном, ошеломляющем наступлении.

В каком же состоянии находилась главная ударная сила Красной армии — механизированные корпуса? Что по этому поводу сказано в воспоминаниях тех, кто этими корпусами командовал?

В мемуарах К.К. Рокоссовского читаем:

«К началу войны наш корпус был укомплектован людским составом почти полностью, но не обеспечен основной материальной частью: танками и мототранспортом. Обеспеченность этой техникой не превышала 30 процентов положенного по штату количества. Техника была изношена и для длительных действий непригодна. Проще говоря, корпус как механизированное соединение для боевых действий при таком состоянии был небоеспособным. Об этом не могли не знать как штаб КОВО, так и Генеральный штаб…

Совершив в первый день 50-километровый переход, основная часть корпуса, представлявшая собой пехоту, выбилась совершенно из сил и потеряла всякую боеспособность. Нами не было учтено то обстоятельство, что пехота, лишенная какого бы то ни было транспорта, вынуждена на себе нести помимо личного снаряжения ручные и станковые пулеметы, диски и ленты к ним, 50-мм и 82-мм минометы и боеприпасы. Это обстоятельство вынудило сократить переходы для пехоты до 30–35 км, что повлекло за собой замедление и выдвижение вперед 35-й и 20-й так называемых танковых дивизий.

Мотострелковая дивизия, имевшая возможность принять свою пехоту, хотя и с большой перегрузкой, на автотранспорт и танки, следовала нормально к месту назначения, к исходу дня, оторвавшись на 50 км вперед, достигла района Ровно».[45]

Итак, механизированный корпус имеет в строю лишь 30 процентов танков от положенного, причем старых и изношенных. Очень удачно Рокоссовский выразился относительно «так называемых танковых дивизий». Лучше не скажешь. Корпус-то механизированный, одна беда — машин для так называемых мотострелков нет. И этот корпус по идее Резуна 6 июля 1941 года должен был ринуться в победоносное наступление? Ну-ну…

Очень похожую картину мы видим в воспоминаниях ДД. Лелюшенко — к началу войны командира 21 механизированного корпуса:

«В феврале 1941 г. меня назначили командиром 21 — го механизированного корпуса, который предстояло еще сформировать. В его состав должны были войти 2 танковые и моторизованная дивизии. Работать приходилось много. Весной из Москвы соединения корпуса выехали в лагеря в район Идрицы и Опочки, где боевая подготовка пошла полным ходом, хотя формирование еще не было закончено. Не раз видели мы высоко в небе белый инверсионный след: нет-нет да и появлялись над советской территорией воздушные разведчики фашистской Германии. Это тревожило, тем более что ощущалась острая нехватка боевой техники и вооружения. По штату корпусу полагалось иметь 1031 танк разных марок, а мы имели 98 устаревших БТ-7 и Т-26. Мощные KB и Т-34, равных которым не было тогда ни в одной армии капиталистических государств, только начали поступать в войска. Стрелкового и артиллерийского оружия тоже недоставало в связи с тем, что Красная армия находилась в стадии перевооружения.

Отрадным было, что командный состав корпуса был подобран на редкость удачно, 42-й танковой дивизией командовал полковник Н.И. Воейков, 46-й — полковник В.А. Копцов, 185-ю моторизованную дивизию возглавлял генерал-майор ПЛ. Рудчук. Николай Иванович Воейков — командир, отличавшийся большой теоретической подготовкой и богатым практическим опытом. Самый молодой из комдивов — Василий Алексеевич Копцов — выделялся выдержкой, храбростью. Уже в то время его грудь украшала «Золотая Звезда» Героя Советского Союза за выдающиеся боевые подвиги на Халхин-Голе. Незаурядным человеком был и Петр Лукич Рудчук. Во время гражданской войны мне довелось служить у комбрига Рудчука в 1-й Конной армии старшиной эскадрона. У нас сложились самые хорошие отношения, в основе которых лежали взаимное уважение и боевая дружба.

Стремясь быстрее закончить формирование корпуса, мы просили командование: «Скорее шлите технику и оружие», но получили ответ: «Не торопитесь, не только у вас такое положение». Запомнился один разговор. Примерно за месяц до начала войны, будучи в Главном автобронетанковом управлении Красной армии, я спросил начальника: «Когда прибудут к нам танки? Ведь чувствуем, гитлеровцы готовятся…» — «Не волнуйтесь, — сказал генерал-лейтенант Яков Николаевич Федоренко. — По плану ваш корпус должен быть укомплектован полностью в 1942 году».[46]

Почти все то же самое. Некоторое количество старых танков, никак не соответствующее штатной численности корпуса, да еще вдобавок нехватка артиллерийского и даже стрелкового вооружения. И вообще по-настоящему боеспособным корпус должен был стать лишь в 1942 году. 6 июля 1941 года этот корпус пойдет в победоносную атаку?

Правда, были мехкорпуса со значительно большим количеством новых образцов бронетанковой техники — KB и Т-34. Например, 8-й механизированный корпус. Вот отрывок из воспоминаний его командира Д.И. Рябышева:

«До начала лета 1940 года я командовал 4-м кавалерийским корпусом, дислоцировавшимся в Киевском Особом военном округе, а затем с 4 июня был назначен командиром 8-го механизированного корпуса и руководил его формированием, поскольку ранее такого корпуса и его дивизий не существовало. Как известно, в 1939 году механизированные корпуса были упразднены. Высшей организационной единицей советских бронетанковых войск была принята танковая бригада. Вскоре стала ясна ошибочность этого решения. Опыт боевых действий в начавшейся Второй мировой войне свидетельствовал о возросшей роли танков. С лета 1940 года в Красной армии стали вновь формироваться механизированные корпуса, танковые и моторизованные дивизии. Формирование нового объединения осуществлялось из частей 4-го кавалерийского корпуса, 7-й стрелковой дивизии, 14-й тяжелой и 23-й легкой танковых бригад. К июню 1941 года корпус имел около 30 тысяч человек личного состава, 932 танка (по штату полагалось 1031). Однако тяжелых и средних танков KB и Т-34 поступило только 169. Остальные 763 машины были устаревших конструкций, межремонтный пробег их ходовой части не превышал 500 километров, на большинстве истекали моторесурсы. 197 танков из-за технических неисправностей подлежали заводскому ремонту. Артиллерии имелось также недостаточно. Из 141 орудия 53 были калибра 37 и 45 миллиметров. Средства противовоздушной обороны представляли четыре 37-мм орудия и 24 зенитных пулемета. Вся артиллерия транспортировалась тихоходными тракторами.

Хотя рядовой и сержантский состав, а также часть звена средних командиров новым специальностям были обучены еще недостаточно, тем не менее к началу войны корпус наряду с 4-м считался наиболее подготовленным в боевом отношении по сравнению с другими механизированными корпусами нашей армии. Конечно, за год можно было подготовить корпус и лучше. Но в целях экономии моторесурса Автобронетанковое управление Красной армии нам не разрешало вести боевую учебу экипажей на новых танках».[47]

Итак, в одном из «наиболее подготовленных» мехкорпусов большинство танков все равно устаревшие, с изношенным моторесурсом. А новые танки почти недоступны для личного состава — «в целях экономии моторесурса». Все предпосылки для «успешного» наступления налицо.

Своему командиру в воспоминаниях вторит и военком корпуса Н.К. Попель: «В субботу 21 июня сорок первого года в гарнизонном Доме Красной армии, как и обычно, состоялся вечер. Приехал из округа красноармейский ансамбль песни и пляски. Я едва успел забежать домой, переодеться. Когда входил в зал, концерт уже начался. Со сцены неслась походная танкистская:

Броня крепка, и танки наши быстры,
И наши люди мужества полны…

Я слушал песню, оглядывая зал, где сидели «наши люди», вспоминая встречи последних дней.

Эти дни мне пришлось провести в одной из дивизий корпуса. Лишь неделю назад ее танковый парк, состоявший из устаревших машин Т-26, БТ, Т-28, Т-35, пополнился новыми — шестью KB и десятью Т-34. Со дня на день должно было произойти полное обновление материальной части.

Дивизия переформировывалась. Вместе с заместителем комдива, черноволосым и черноглазым полковым комиссаром Немцовым, человеком немногословным и не склонным к скоропалительным решениям, мы сидели в маленькой комнате, а на столе, рядом с чернильницей в виде танковой башни, лежала стопка «личных дел».[48]

Танковая дивизия в стадии формирования, только прибывает новая техника, и когда-то ее еще успеет освоить личный состав… Тем более что командирами и политруками дивизия пока что комплектуется. Не зря на столе у комиссара лежат личные дела. Сколько месяцев или даже лет должно пройти, чтобы такая дивизия стала настоящим боевым коллективом, умеющим полноценно использовать новую технику?

Но, может быть, командование мехкорпусов просто преувеличивало стоящие перед ними накануне войны трудности? Вот как описывал предвоенный первомайский парад маршал Иван Баграмян, в тот период полковник, служивший в штабе Киевского военного округа:

«Последний предвоенный Первомай в Киеве был не по-весеннему хмур. С утра небо затянуло свинцовыми облаками. Но капризы погоды не могли омрачить праздничного настроения киевлян. Казалось, весь город вышел на улицы и площади. В 10 часов утра начался парад войск. Открывали его курсанты военных училищ. Впереди колонн — молодые лейтенанты — выпускники 1941 года. Перед самым праздником мне довелось присутствовать на выпуске в Киевском пехотном училище. Начальник училища перед строем курсантов зачитал приказ наркома о присвоении выпускникам офицерского звания и соответствующей военной квалификации. Глядя на энергичные юные лица новых командиров, я радовался — войска получат хорошие кадры. Им еще некоторую практическую подготовку — будут отличные командиры. К сожалению, молодым лейтенантам не удалось вовремя получить практический опыт. После училища они поехали в отпуск, а там разразилась война, и лейтенанты знакомились со своими первыми подчиненными фактически уже в боях.

Народ, заполнивший тротуары Крещатика, восторженно встречал каждую колонну войск.

Блестят стекла очков на кожаных шлемах: идут парашютисты, за ними — краснофлотцы в белых бескозырках. Могучие кони выносят на площадь пушки. За ними на грузовиках моторизованная пехота — будущее нашей армии. К сожалению, ее было еще мало: не хватало машин. Внушительно выглядели технические части. Зрители с любопытством посматривали на звукоулавливатели, прожекторы, зенитные орудия и счетверенные пулеметные установки, призванные отражать нападение с воздуха.

Искреннее восхищение вызвали тупоносые гусеничные тягачи, которые легко тянули за собой грозные орудия. Великолепная мощная и мобильная артиллерия! Стоявший рядом со мной инспектор артиллерии округа полковник Н.Н. Семенов проговорил:

— Жаль, что пока маловато этой техники у нас. Вот посмотрите, что будет через годик-два!

Гул артиллерийских тягачей потонул в рокоте стальных бронированных машин. Движение танковых колонн даже у нас, военных, всегда вызывало душевный трепет. Их вид невольно рождал мысль: вот оно — главное средство удара и оперативного маневра в будущей войне! Какой военачальник не мечтал иметь их под рукой!

А танки идут и идут, и, кажется, нет им конца. Сначала легкие машины — по три в ряд, за ними более мощные по две в ряд, а затем и по одной. Лишь опытный взгляд замечал обилие устаревших танков. Мало кто среди зрителей понимал, что внушительные на вид многобашенные машины — это старушки, фактически уже снятые с производства. Новейших, прославившихся впоследствии тридцатьчетверок и KB на параде участвовало сравнительно немного. И не потому, что их мало было в округе. Для участия в параде вполне хватило бы, но, к сожалению, эти машины только что поступили в войска, и танкисты не приобрели еще достаточных навыков в их вождении.

Не успели проследовать через площадь последние танки, как воздух сотрясся от рева низко летевших истребителей И-16, юрких, маневренных, но не обладавших высокими скоростями. За ними, словно под прикрытием, шли еще более тихоходные штурмовики. Лишь небольшая группа современных скоростных самолетов, только что появившихся в войсках знаменитых «чаек» и МиГ-3, не уступавших лучшим образцам боевых самолетов того времени, порадовала взор даже самого искушенного в военном деле зрителя. Этих самолетов в округе к тому времени было уже более сотни, но летчики еще не успели их полностью освоить».[49]

Штабной командир оценивает ситуацию точно так же, как и танкисты. Тягачи-то для перевозки артиллерийских орудий есть, но их мало. Вот через год, через два — другое дело. Бронетехника грозно выглядит на параде, но профессионал понимает, что значительная часть ее безнадежно устарела. А новые машины — все те же KB и Т-34 — не освоены личным составом до такой степени, что их даже на парад страшновато выпускать. Стоит ли говорить о том, что смогут сделать в бою на самых современных по тому времени машинах экипажи, которые еще и к параду толком не пригодны. Чтобы стать грозной силой, мехкорпусам необходимо было прежде всего время. Они, спешно формируемые в то время, больше всего напоминали разрушенные муравейники, где идет бешеная суета по восстановлению утраченной цепочки взаимодействия. Мехкорпусам надо осваивать новую технику, командирам требуется узнать друг друга и подчиненных, научиться понимать друг друга с полуслова — но времени для этого у них уже не оставалось…

Точно так же состояние советских механизированных войск к лету 1941 года оценивали и менее высокопоставленные командиры — такие, как А.В. Егоров, командир танкового полка:

«Такова военная служба: еще несколько дней назад я жил делами и заботами командира отдельного танкового разведывательного батальона, а сегодня вступаю в новую должность — начальника штаба 6 3-го танкового полка 32-й танковой дивизии. Чтобы представиться командованию, утром прибыл в штаб, разместившийся на окраине Львова в помещении бывшего кадетского корпуса… Комдив продолжил беседу со мной. Медленно прохаживаясь по комнате, говорил о самом важном в жизни 32-й танковой дивизии, входившей в состав 4-го мехкорпуса 6-й армии.

— Дивизия в основном заканчивает формирование. Командование Киевского особого военного округа посылает в корпус и в нашу дивизию все новые танки, которые получает от промышленности. Отличные машины, — сказал Пушкин. — Пойдешь по парку полка, посмотришь на них и, думаю, не раз скажешь спасибо рабочему классу. Так что наша дивизия необычная. Она одна из немногих в Красной армии, имеющих на вооружении KB и Т-34.

Из рассказа комдива я узнал, что в каждом полку дивизии уже имеется по два батальона новейших танков и по одному батальону легких. Последние в недалеком будущем тоже будут заменены новыми. На подходе один дивизион 122-миллиметровых гаубиц, личный состав мотострелкового полка. Плохо с транспортом: дивизия укомплектована им лишь на 60 процентов. Обещают пополнить, но трудно сказать когда. Командный состав 63-го полка в основном кадровый, подавляющее большинство — коммунисты и комсомольцы. Есть участники боев на Халхин-Голе и в Финляндии. Их немного, но опыт людей обстрелянных надо ценить и изучать. В общем, личный состав крепкий, надежный, хотя для действий в составе роты, батальона, полка еще не слажен. Новые машины получены полтора-два месяца назад, и механики-водители только начинают осваивать их. Для начальника штаба тут очень ответственный участок работы. Нужно сделать все, чтобы форсировать боевую учебу, использовать каждую возможность для отработки вождения и стрельбы».[50]

Только начавший перед войной командирскую службу Иван Макарович Голушко вообще оказался в числе «бестанковых» танкистов:

«…В 49-й тяжелый танковый полк я прибыл из Киевского танкотехнического училища всего неделю назад. Полк только формировался, новая материальная часть — тяжелые танки KB — еще не поступала. А несколько танков Т-28 использовались для подготовки экипажей, прибывших в полк раньше меня. Нас — «бестанковых» лейтенантов и воентехников — включали то в одну, то в другую комиссию. Мы страшно огорчались и завидовали тем счастливцам, которые были при технике.

Всплыл в памяти вчерашний разговор с воентехником 2 ранга И.К. Лаптевым.

— Ну как противохимическая защита? — с усмешкой спросил он, зная, что я в комиссии по проверке противогазов.

— Так же, как и с твоим ремонтом лагерной бани, — парировал я. Думал, что задену его, но Лаптев рассмеялся:

— Через недельку приглашаю в парную. По собственному проекту сооружаю.

— Ты, кажется, доволен? — взорвался я. — Хочу танк водить! Понимаешь это?! Хочу стрелять, заниматься тем, чему учили меня!

— Да ты не петушись, — спокойно ответил Лаптев. — Все это будет, дай срок. А сейчас учись… Тому, чему тебя не учили. Пригодится в жизни. — Он помолчал и уже совсем другим тоном сказал: — Мне тоже хочется поскорее сесть в танк. Но ведь их пока нет в полку».[51]

Механикам-водителям необходимо освоить новую технику, «бестанковым» лейтенантам хотя бы начать ее осваивать.

А ведь точно такая же картина была и в авиации, которая согласно резуновскому варианту войны должна была сжечь немецкую авиацию прямо на аэродроме.

Западная группировка войск Красной армии имела в своем составе 7133 самолета фронтовой авиации (свыше 4200 истребителей) и 1445 морской (763 истребителя). Около 80 % всей авиации составляли изношенные машины устаревших образцов, и только 1540 самолетов соответствовали требованиям времени.

В середине 30-х годов воздушный флот СССР по праву считался сильнейшим в мире. Но к началу 40-х годов в качественном развитии мировой авиации был сделан значительный шаг вперед. Это стало заметным уже к концу гражданской войны в Испании, когда советские истребители стали проигрывать воздушные схватки не только с более совершенными «Мессершмиттами-109». К середине 1941 года, ценой больших усилий, были разработаны и запущены в серийное производство все необходимые типы современных советских самолетов, но гитлеровское нападение сорвало план полного перевооружения Красной армии. Количество новых машин в частях оставалось на крайне низком уровне, и многие пилоты просто не успели освоить новую технику.

Примеров того, насколько незнакома была новая техника большинству советских летчиков к 22 июня, множество. Вот лишь один из них: «Помню, после полудня на единственном бывшем в полку МиГ-1 вылетел кто-то из командиров эскадрилий, успевших его освоить. А тут как раз идет немецкий самолет-разведчик, он к нему пристроился и не стреляет. Я думаю: «Что же ты делаешь?!» Он отвалил, еще раз зашел — опять не стреляет. Когда он приземлился, мы подошли выяснить, в чем дело. Говорит: «Гашетки не работают». А они были просто прикрыты предохранительными рамками! Их просто надо было откинуть!»[52]

И такие описания использования новой авиационной техники 22 июня можно приводить до бесконечности. Согласно Резуну, ВВС Красной армии, только начинавшие освоение новых машин, должны были 6 июля превратить немецкие аэродромы в сплошные пожарища, закрытые «черными столбами дыма».

Противник контролировал каждое наше движение

Впрочем, ведь главным козырем советского нападения должна была быть совершенная внезапность. «Обеспечил» ее Резун полностью, застиг немцев врасплох.

Попробуем представить себе эту «внезапность» в реальности. Нет, наверное, ни одной работы о предвоенном периоде и начале Великой Отечественной, в которой не упоминалась бы активная воздушная разведка немцев, их бесконечные «случайные» перелеты на советскую территорию и «вынужденные» посадки на наши аэродромы.

Бесценный для Германии вклад в решение этой задачи принесли разведывательные полеты над территорией СССР немецких самолетов из «команды» подполковника Ровеля. Воздушная разведка со стороны Люфтваффе, начатая в 1937 году, значительно активизировалась с осени 1940 года. Отряд Теодора Ровеля, действуя с баз в Румынии, Венгрии, Польше и Финляндии, практически безнаказанно вел фоторазведку западных районов Советского Союза от Прибалтики до Черного моря и обнаружил много приграничных аэродромов. С октября 1939 года и до июня 1941 года немецкие самолеты более 500 раз нарушали воздушные границы СССР.

Ну и как втайне от немецкой авиаразведки Красная армия могла бы подготовиться к внезапному масштабному нападению? Неужели по просьбе автора «Ледокола».

Но мало того что подготовку гипотетического советского наступления 6 июля в упор не замечает немецкая авиаразведка, проморгала ее и разведка агентурная. А ведь известно, какими возможностями она обладала в приграничной полосе. В Прибалтике и на Западной Украине 22 июня диверсанты резали связь, уничтожали командиров, наводили немецкую авиацию. Трудно найти мемуары переживших первый день войны на западной границе, в которых нет описания чего-то подобного.

Пожалуй, самый яркий пример возможностей немецкой агентуры приведен в воспоминаниях Попеля:

«Мы стояли тогда в недавно лишь освобожденной Западной Украине. До Сана, по левому берегу которого вышагивали германские пограничники, было рукой подать. В этом заключалось некоторое своеобразие.

Помню, еще в августе сорокового года я вместе с бригадным комиссаром Сергеевым ехал однажды в Станислав. По пути, в небольшом районном городишке Калуше, увидели на лотке арбузы. Мы вышли из машины и встали в очередь.

Вдруг появляется хорошенькая девушка с длинными, как тогда было модно в этих краях, локонами.

Шепнула что-то продавцу, сама отобрала три кавуна, поднося каждый к уху, проверила — хрустит ли — и дала нам. Сергеев, подхватив арбузы, пошел к машине, я стал расплачиваться.

— Неужели товарищ комиссар не узнает меня? — кокетливо улыбнулась девушка.

Я пожал плечами. Она назвалась машинисткой райкома партии и сказала, что не однажды видела меня у секретаря…

Когда уже показался Станислав, Сергеев неожиданно спросил:

— Хороша?

Хотя прошло уже около часа после покупки арбузов, я понял, о ком речь, и ответил утвердительно:

— Хороша.

А месяца через три узнал, что «красотка» стала женой офицера гаубичного полка, стоявшего в Калуше. Теперь я видел ее не только в райкоме, но и в Доме Красной армии. Она умела одеваться и слыла среди командирских жен, усвоивших лексикон западных областей, «элегантской». На вечерах держалась скромно, но непринужденно! Много танцевала, шутила. Вокруг нее всегда толпились командиры. Молодой муж сиял, вызывая зависть холостяков.

Безоблачная жизнь молодоженов прервалась неожиданно. В июне 1941 года к нам поступило сообщение, что на северной окраине Калуша, в сараях со старым сеном, должны встретиться местные вожаки бандеровцев. Под утро банда была накрыта. Двое погибли при перестрелке. Трое попали в плен. В том числе калушская «красотка». Она представляла на нелегальном сборище бандеровское руководство. Подобная история выглядела бы очень эффектной в детективном романе или на киноэкране. Но в жизни мы ощутили ее, как удар в спину. Связи бандеровцев с германской разведкой в ту пору уже не были секретом. Значит, досье с надписью «8-й механизированный корпус», хранившиеся в штабных сейфах по ту сторону Сана, пополнились новыми данными.

Хорошо запомнились и другие характерные детали того времени. Что ни день, военные самолеты Германии «по ошибке» пролетали над нами. Еще ранней весной к нам в Дрогобыч явились одетые в гражданское платье немцы с мандатами организации по розыску останков и могил германских военнослужащих. И не надо было обладать особой проницательностью, чтобы разглядеть военную выправку этих «штатских гробокопателей» и понять действительные цели их предприятия…»[53]

Досье на 8-й механизированный корпус немцы с помощью галицийской агентуры составили действительно солидное. Но одним досье бандеровцы свою помощь немцам не ограничивали:

«В восемь утра 24 июня 1941 года, когда мотоциклетный полк вступил на обычно людные улицы Львова, нас встретила недобрая тишина. Только по центральной магистрали непрерывным потоком ехали и шли беженцы. Изредка раздавались одиночные выстрелы.

По мере того как машины втягивались в город, выстрелы звучали все чаще. Мотоциклетному полку пришлось выполнять не свойственную ему задачу — вести бои на чердаках. Именно там были оборудованы наблюдательные и командные пункты вражеских диверсионных групп, их огневые точки и склады боеприпасов.

Мы с самого начала оказывались в невыгодном положении. Противник контролировал каждое наше движение, мы же его не видели, и добраться до него было нелегко.

Схватки носили ожесточенный характер и протекали часто в самых необычных условиях. Вот несколько человек, перестреливаясь, выскочили на крышу пятиэтажного дома. Понять, где наши, где враги, никак нельзя — форма на всех одинаковая — красноармейская. Здание стояло особняком, побежденным отступать некуда. Раненый покатился по наклонной кровле, попытался зацепиться за водосточный желоб, не смог и с диким криком полетел вниз. Мы подбежали. Изуродованное, окровавленное тело конвульсивно вздрагивало. Кто-то расстегнул гимнастерку. На груди синел вытатуированный трезубец — эмблема бандеровцев».[54]

Спрашивается, если 24 июня 8-й механизированный корпус ведет настоящие бои с вездесущими и бандеровцами, как бы он сумел незаметно для них и немецкой разведки подготовиться к внезапному наступлению 6 июля?

«Петренко привел ко мне пленного офицера.

— Судя по документам и картам, — у Петренко в руках солидный портфель с большими никелированными застежками, — штабник и, вероятно, из крупных. Схватили ночью у Птычи. Разговаривать, сучий сын, не желает.

Пленный невысокого роста, ладный, с розовым холеным личиком, смотрит независимо и, как мне показалось, насмешливо.

— Не хочет говорить, ну и шут с ним! Документы переведите, а самого отправьте куда следует.

— Не надо меня отправлять «куда следует». — Вот тебе номер! Германский офицер изъясняется на чистейшем русском языке.

— Вы русский?

— Не совсем. Мы давно готовились к войне с вами, изучали язык Мне это было несложно, так как мои папа и мама выходцы из России. Отправлять меня «куда следует» неразумно. Я не считал нужным разговаривать с этим господином (небрежный кивок в сторону Петренко), ибо не был уверен, что он уполномочен решать мою судьбу, а вам, господин комиссар, я отвечу на все вопросы при условии, что вы сохраните мне жизнь. Великая Германия не пострадает от моей откровенности. Ваша осведомленность о германских дивизиях вряд ли отразится на судьбах войны. В худшем случае наша победа придет на тридцать минут позже и еще дюжина немцев ляжет в сырую землю. Полагаю, моя жизнь того стоит…

Он не спеша произносил каждую фразу, кокетничая своим чистым произношением и своим цинизмом.

— Как вам угодно воспользоваться моей компетентностью? Имейте в виду: я — начальник оперативного отдела» корпуса и мне многое известно. К памяти претензий не имею. Можете в этом убедиться: вы — Николай Попель, бригадный комиссар, рождения 1901 года. Участвовали в монгольских операциях и финской кампании. Женаты и имеете двух дочерей. Забыл лишь название улицы в Дрогобыче, на которой вы жили со своей фамилией. Постараюсь вспомнить…».[55]

Свою осведомленность немцы использовали и для попыток управлять подвижной группой по радио:

«От деревьев, под которыми укрылись немногие сохранившиеся штабные машины, прямо ко мне бежал лейтенант. Придерживая на боку кобуру, перепрыгивал через окопы, брустверы, рытвины. Оставалось шагов десять, а он уже кричал:

— Товарищ бригадный комиссар, вас по рации комкор вызывает.

Теперь я помчался резвее лейтенанта. В машину набилось полно народу. Не переводя дыхание, скомандовал:

— Выйти всем, кроме начальника рации.

Когда надевал наушники, у меня слегка тряслись руки.

Голос чуть слышен. Мгновениями утихает вовсе.

— Говорит… Рябышев… Как меня слышите? Кто у аппарата?..

— Я — Попель. Слышу слабо…

Снова треск, писк, потом довольно отчетливо:

— Благодарю за успешные действия… за доблесть и геройство…

Что за чепуха! Разговор едва налаживается, а тут — благодарность. Да высокопарно — «доблесть и геройство». Не совсем по-рябышевски.

Радостное возбуждение уступило место тревожной настороженности.

А в наушниках все тот же с трудом различимый голос:

— Где ты находишься?.. Каковы планы?..

Удивительно, что Рябышев задает такие вопросы. Не ответив на них, я сам начинаю спрашивать:

— Назови мне командиров, которые стоят возле тебя. Если это Дмитрий Иванович, он не обидится на такие вопросы, поймет меня. Разговор принимает совсем нелепый характер. Голос в наушниках повторяет:

— Где ты находишься?.. Каковы планы?..

Я добиваюсь своего:

— Кто стоит возле тебя? Назови три фамилии…

Голос моего собеседника слабеет. Он произносит какие-то фамилии. Я слышу окончания «ов», но — убей бог — не могу разобрать ни одной.

— Повтори еще раз…

В нагретой июньским солнцем машине душно. Наушники прилипают к ушам. Расстегиваю ворот гимнастерки. Лейтенант, начальник рации, стоит рядом, не дышит. И Оксен тут же. Не заметил, когда он вошел. Оксен слышит мои вопросы и молча кивает головой.

Как еще проверить — Рябышев говорит или нет? Я раздельно, по складам прошу:

— Назови марку моего охотничьего ружья…

Дело в том, что недели три назад мы с Дмитрием Ивановичем поменялись ружьями. Он дал мне свой «Зауэр три кольца». Пусть только скажет «Зауэр», и я откажусь от подозрений.

Но вместо ответа я слышу лишь треск и попискивание. Голос исчезает совсем.

Снимаю наушники, кладу их перед собой. Неужели это был Рябышев и я упустил возможность связаться с ним!

— Вряд ли, — вставляет Оксен.

— Утешаете?

— Нет, сомневаюсь. Сегодняшний полковник знает имена и фамилии почти всех наших командиров полков. Почему ваш собеседник замолчал, когда речь зашла о ружье? Почему нельзя было разобрать фамилии штабных командиров, которые — мне это доподлинно известно — отсутствуют в немецком справочнике?

— Может быть, вы и правы. Но если это был корпус, оправданья нам нет и вся наша мудрая осторожность…

— Мудрая осторожность для нас теперь дороже снарядов и бензина. А если это был Рябышев, он снова войдет в связь».[56]

Потом выяснилось, что командир корпуса на связь не выходил…

Итак, немецкая разведка имела возможность через западноукраинских националистов выдать замуж шпионку за советского командира, причем разоблачили ее совершенно случайно, после многих месяцев работы. Немцы прекрасно изучили командный состав корпуса, знали, в каких военных конфликтах участвовал комиссар и даже сколько у него дочерей. По радио они могли выяснять обстановку от имени командира корпуса. Лишь незнание марки охотничьего ружья комиссара срывает им радиоигру. И при таком высочайшем уровне осведомленности можно допустить мысль о том, что немцы прозевали бы сосредоточение корпуса у границы? Бесчисленные бандеровские доброхоты не сообщили бы хозяевам о том, что москали что-то затевают, «титанические резервы боеприпасов» подвозят? Сотни танков, орудий и автомашин незаметно выдвигаются на исходные позиции для наступления?

Интересно было бы узнать, всерьез ли автор «Ледокола» верил в принципиальную возможность победоносного июльского наступления Красной армии или просто своими словами пересказывал очень популярное до войны, но впоследствии напрочь забытое творение Николая Шпанова «Первый удар. Повесть о будущей войне»? Уж очень по духу резуновское и шпановское творения напоминают друг друга:

«Летный состав вражеских частей, подвергшихся атаке, проявил упорство.

Офицеры бросались к машинам, невзирая на разрывы бомб и пулеметный огонь штурмовиков. Они вытаскивали самолеты из горящих ангаров. Истребители совершали разбег по изрытому воронками полю навстречу непроглядной стене дымовой завесы и непрерывным блескам разрывов. Многие тут же опрокидывались в воронках, другие подлетали, вскинутые разрывом бомб, и падали грудой горящих обломков. Сквозь муть дымовой завесы там и сям были видны пылающие истребители, пораженные зажигательными пулями. И все-таки некоторым офицерам удалось взлететь. С мужеством слепого отчаяния и злобы, не соблюдая уже никакого плана, вне строя, они вступали в одиночный бой с советскими самолетами… Настоятельная необходимость экономии горючего диктовалась катастрофическим, с военной точки зрения, положением Германии в отношении нефти. Германии нужно было во время войны иметь 18 миллионов тонн жидкого горючего в год… Доклад начальника воздушных сил был немногословен. Вкратце он сводился к тому, что советская авиация, оберегая Красную армию от ударов германской авиации, содействовала продвижению Красной армии через границу и ее атакам против пограничных укреплений противника. В районе севернее Ленинграда разыгрался ряд крупных воздушных боев с авиацией противника, безуспешно пытавшегося бомбардировать город Ленина. В тот момент, когда начальник ВВС перешел к докладу о трех глубоких рейдах, порученных авиации главным командованием, в кабинет вошел дежурный штаба и передал шифровку:

«Вторая конная армия командарма первого ранга Голутвенко не смогла выполнить приказ о захвате прорвавшейся к Койдонову и Негорелое 3-й германской моторизованной дивизии. Дивизия оказала жестокое сопротивление, пытаясь пробиться на соединение со своими войсками. Принуждение дивизии к сдаче замедлило бы наступление 2-й конармии. Командарм вынужден был уничтожить почти всю живую силу моторизованной дивизии».

— И хорошо сделал, — сказал маршал…

К этому времени обстановка на земле складывалась следующим образом: группа прорыва командарма второго ранга Михальчука, о которой ночью говорил Главком, атаковала фронт Шверера, в свою очередь готовившегося к прорыву. Шверер не успел осуществить свой план из-за того, что его танковый корпус и мотоциклетные пулеметчики были заперты красной авиацией в дефиле, служившем им накануне укрытием. Они не могли вырваться в поле и развернуться для боя. Шверер остался с одной моторизованной пехотой и с легкой «артиллерией прорыва». Теперь, когда Михальчук бросился на группу Шверера, сминая ее своими бронетанковыми фалангами, генералу оказалось нечем защищаться. Красная авиация продолжала держать его мехчасти взаперти.

В штаб Шверера пришли тревожные вести. Передовые части группы смяты ударом Михальчука. Лишенная помощи бронесил, пехота начала отход. Пока еще он носит спокойный, планомерный характер, но если пехоте не будет немедленно оказана решительная поддержка… Лишенные оперативного руководства и поддержки бронесил, части ударной группы Шверера отходили. У них на хребте, не давая времени опомниться, двигались танки Михальчука. Скоро отступление немцев на этом участке превратилось в бегство. В прорыв устремились красная конница и моторизованная пехота…

Вода еще журчала на улицах Нюрнберга, пламя бушевало в кварталах военных заводов, когда подпольные организации Народного фронта взяли на себя руководство восстанием. В бараках лагерей сколачивались отряды восстания. Коммунисты, католики, социал-демократы, члены Народного фронта, все, кому дорога была свобода Германии, превратились в солдат почти двухсоттысячной армии восставших.

Первым оружием этой армии была ненависть. Каждым нервом своим, каждой клеткой мозга ее солдаты ненавидели фашизм. Их не нужно было уговаривать идти в бой. Каждый из них отлично знал: поражение не сулит ничего, кроме морального издевательства, телесных пыток и топора палача.

Недостатка в дисциплинированности не было. Тюремный режим создал железную спайку, священное братство угнетенных и обездоленных. Коммунистические вожаки получили отличный боевой материал. Двенадцать тысяч членов коммунистического подполья нюрнбергских заводов-тюрем, воспитанные в боевых традициях партии Эрнста Тельмана, составили стальной костяк рабочих когорт. Раздался уверенный, не скрываемый больше призыв:

— Вооружайтесь!

Руки, привыкшие к труду, обращали в оружие каждый обломок железа, каждый гвоздь, каждый кирпич. Это нужно было для того, чтобы войти в город, с боя взять заготовленные теми же руками запасы винтовок, пулеметов, патронов.

Все это в изобилии имелось на складах заводов, где работали заключенные. Этим арсеналом нужно было овладеть.

Люди были готовы к тому, чтобы голыми руками драться с вооруженной до зубов сворой штурмовиков и охранников, чтобы разоружать отряды полиции, с камнями и молотками выступить против пулеметов и броневиков…

Руководители рабочих формировали отряды. Среди массы заключенных были десятки тысяч старых солдат, были тысячи ветеранов прошлой войны. Они знали, каким концом, стреляют пушки, они не спасовали бы и перед необходимостью управлять броневиками…

Косых примостился в одной из комнат штаба, чтобы просмотреть сводки о действиях Красной армии за вчерашний день и истекшую ночь. Он видел, что результаты их собственного рейда уже отмечены сводкой. Тут же он с волнением прочел лаконическое, но четкое описание другого рейда, совершенного одним из бомбардировочных соединений советской авиации. Это был налет на окрестности Магдебурга, где немцы сосредоточили грандиозные запасы горючего, накопленные в течение нескольких лет подготовки к войне. Бронированные подземные хранилища не спасли драгоценные запасы. Пожар, охвативший эту топливную базу германской армии, был так велик, что жители поспешно покидали местность только потому, что не было возможности дышать от гнетущего жара…»[57]

Не правда ли, временами очень трудно отличить описание победоносного наступления Красной армии одного военного фантаста от другого?

Разница, пожалуй, заключается лишь в двух деталях: Шпанов описывает наступление августа 1939 года, а Резун июля 1941 года, Шпанов описывает восстание германского пролетариата, а Резун обходится без оного. В остальном — сходство просто поразительное…

Глава четвертая

«Малая земля» — история большого подвига

Для нынешнего молодого поколения словосочетание «Малая земля» почти ничего не говорит. А в семидесятые-восьмидесятые годы прошедшего столетия не было в Советском Союзе человека, не слыхавшего о Малой земле. Школьники писали сочинения, газеты, журналы и телевидение сообщали все новые и новые подробности боев, происходивших в 1943 году в Новороссийске. Именем Цезаря Куникова, командира отряда морских десантников, захватившего плацдарм под Новороссийском, называли кинотеатры и школы, корабли и пионерские отряды. Одновременно, как это часто бывало в советской истории, сверхусилия пропагандистского аппарата по популяризации этого эпизода войны дали результат, прямо противоположный задуманному. Как говорится, заставь дурака Богу молиться…

«А Леню вы там не встречали?»

В общественном сознании словосочетание «Малая земля» быстро приобрело анекдотическое наполнение. Появился и фирменные «малоземельские» анекдоты:

«Сталин звонит Жукову и спрашивает: где вы с Рокоссовским собираетесь наступать? Жуков отвечает — вот дозвонимся на Малую землю полковнику Брежневу, посоветуемся с ним, тогда и решим».

«Пока я защищал Малую землю, ты отсиживался в Сталинграде». «Что такое Великая Отечественная война? — Локальный эпизод сражения на Малой Земле».

«Карпов дисквалифицирован в матче с Корчным. У него обнаружили допинг: в правом кармане — «Малая земля», в левом — «Возрождение».

Уже в 1982 году, в разгар конфликта Англии и Аргентины, родился новый анекдот:

«Маргарет Тэтчер позвонила Рональду Рейгану: «Подскажи, что мне делать с Фолклендами? — А ты позвони Брежневу. Он специалист по Малым землям».

Дело доходило до того, что ветераны сражения за Новороссийск иногда стеснялись сказать, где именно они воевали. Очень уж не хотелось нарваться на издевательский вопрос типа: «А Леню вы там не встречали»? Бои на Малой земле в народе стали восприниматься как совершенно незначительные, едва ли не выдуманные.

Повышенное внимание советской пропаганды к этому эпизоду войны объяснить было нетрудно — Генеральный секретарь ЦК КПСС, в 1943 году полковник, Леонид Ильич Брежнев действительно был начальником политуправления 18-й армии, части которой вслед за морскими пехотинцами высадились на действительно маленький участок побережья — меньше тридцати квадратных километров.

И эта высадка морских пехотинцев была одной из наиболее грамотных, профессионально подготовленных операций советских вооруженных сил в годы войны, проведенных с самыми минимальными потерями.

Разгром основного десанта

Вообще-то главный удар наносился в районе Южной Озерейки, на расстоянии приблизительно тридцати километров от будущей Малой земли:

«2 февраля 1943 года Ставка Верховного Главнокомандования приказала войскам Черноморской группы во взаимодействии с кораблями Черноморского флота нанести удар по новороссийской группировке противника, освободить Новороссийск и затем овладеть Таманским полуостровом. Исходя из указаний Ставки, командование Закавказского фронта разработало план совместного удара Черноморской группы войск и Черноморского флота по новороссийской группировке немецко-фашистских захватчиков.

Под ударами Северо-Кавказского фронта и Черноморской группы войск Закавказского фронта противник отходил на Таманский полуостров, удержание которого в своих руках приобретало для немецко-фашистского командования в данной обстановке особенно большое значение. Находясь на полуострове, соединения врага могли угрожать тылам наших войск и обеспечивать оборону Крыма. Поэтому в январе и феврале гитлеровцы начали спешно создавать на Таманском полуострове и особенно под Новороссийском новые мощные оборонительные рубежи и совершенствовать старые. Опасаясь высадки десанта, они усиленно укрепляли район Новороссийска, долину реки Озерейка и Мысхако. В районе Озерейки и Мысхако ими были установлены береговые артиллерийские батареи из орудий калибром от 105 до 152 мм, минометные батареи, пулеметные точки и большое число прожекторов. Артиллерийские и минометные батареи, расположенные на обратных окатах возвышенностей, имели заранее пристрелянные рубежи по урезу воды. Глубина обороны противника в районе Новороссийска достигала 5–6 км. Здесь находилось до трех пехотных, одна горнострелковая и одна кавалерийская дивизии и подразделения саперов; три пехотные дивизии составляли резерв. Гитлеровское командование значительно активизировало морские перевозки на коммуникациях Керченский полуостров — Таманский полуостров. Действиями авиации, подводных лодок и торпедных катеров оно стремилось нарушить сообщения нашего флота вдоль Кавказского побережья.

Таким образом, обстановка на суше, море и в воздухе (в Крыму и на Кавказе противник теперь имел не более 300 самолетов всех типов) благоприятствовала проведению успешной операции по разгрому новороссийской группировки врага. Замысел операции предусматривал наступление Черноморской группы войск в направлении перевал Маркотх — перевал Неберджаевский. С выходом наших частей на этот рубеж Черноморский флот должен был высадить десант в районе Южная Озерейка. Последующим встречным ударом десанта и соединений Черноморской группы предстояло окружить и разгромить противника и овладеть Новороссийском.

Чтобы дезориентировать гитлеровцев в отношении направления главного удара и создать видимость высадки десанта на широком фронте, замысел операции предусматривал высадку основных сил десанта в районе Южная Озерейка, вспомогательного десанта — в районе Станичка и демонстрацию высадки в районах Анапы, Благовещенска, мыса Железный Рог. Кроме того, в районе Васильевка — Глебовка должен был высадиться воздушный десант с задачей уничтожения штабов, линий связи и мостов.

Основные силы десанта при поддержке авиации и корабельной артиллерии должны были наступать из района Южной Озерейки на Новороссийск, вспомогательному десанту при поддержке авиации и артиллерии Новороссийской военно-морской базы надлежало оттянуть на себя и сковать резервы противника в районе Станички. В случае если основные силы десанта не удастся высадить в районе Южной Озерейки, их следовало высадить в районе Станички.

В десант в основном были выделены части морской пехоты (255-я и 83-я бригады и Отдельный батальон морской пехоты Новороссийской военно-морской базы) и сухопутные части из состава Черноморской группы войск (165-я стрелковая бригада, Отдельный авиадесантный полк, отдельный пулеметный батальон, 563-й танковый батальон, 29-й истребительный противотанковый артиллерийский полк). Для высадки десанта штаб Черноморского флота выделил более 70 кораблей, которые входили в состав названных ниже отрядов. В отряд прикрытия, выполнявший фактически роль отряда кораблей артиллерийской поддержки, входили крейсера «Красный Кавказ» и «Красный Крым», лидер «Харьков», эскадренные миноносцы «Беспощадный» и «Сообразительный». Задачей отряда являлось обеспечение высадки главных сил десанта предварительной артиллерийской подготовкой участка высадки. Командовал отрядом вице-адмирал Л.А. Владимирский. Кроме кораблей, к артиллерийской поддержке десанта была привлечена также артиллерия Новороссийской военно-морской базы.

Отряд кораблей артиллерийской поддержки (канонерские лодки «Красная Грузия», «Красный Аджаристан» и «Красная Абхазия», эскадренные миноносцы «Незаможник» и «Железняков», четыре сторожевых катера) должен был доставить к месту высадки и высадить на берег первый эшелон, а затем поддерживать его действия артиллерийским огнем.

Отряд транспортов и высадочных средств (5 тральщиков, транспорт, 12 сторожевых катеров, 3 несамоходных болиндера, 3 буксира и 14 различных катеров, ботов и барказов) имел задачу доставить и высадить последующие эшелоны десанта. Для высадки вспомогательного десанта был создан специальный отряд высадочных средств из семи сторожевых катеров и двух торпедных катеров.

Кроме того, были созданы две отдельные группы кораблей (первая — эскадренный миноносец «Бойкий» и четыре сторожевых катера, вторая — четыре торпедных катера) для обстрела объектов противника в районе Анапа — Благовещенская и демонстрации высадки десанта в районе Варваровка — долина реки Сукко (первая группа) и для демонстрации высадки десанта в районе мыса Железный Рог (вторая группа).

Высадкой десантов руководил командующий Черноморским флотом вице-адмирал Ф.С. Октябрьский, которому подчинялись командир отряда прикрытия вице-адмирал Л.А. Владимирский, командир высадки контр-адмирал С.Е. Басистый, командир Новороссийской военно-морской базы контр-адмирал Г.Н. Холостяков, командующий военно-воздушными силами генерал-майор В.В. Ермаченков и командир десанта полковник Д. Гордеев. Командир демонстративного десанта майор ЦЛ. Куников был подчинен командиру Новороссийской военно-морской базы.

Для авиационной поддержки было выделено около 170 самолетов, в том числе 137 самолетов морской авиации.

Высадка основного и вспомогательного десантов, а также действия демонстративных групп должны были начаться одновременно в 1 час 00 минут 4 февраля 1943 года.

В процессе подготовки к операции части Черноморской группы войск произвели перегруппировку сил, с тем чтобы в конце января 1943 года начать наступление на Новороссийск. Силы и средства, выделенные в десант, готовились в основном в Геленджике и Туапсе. Десантники тренировались в посадке на корабли и высадке с них на берег, изучали систему обороны противника в районах высадки.

Высадка в районе Южной Озерейки наших разведывательных групп (таких групп было высажено одиннадцать, а еще одиннадцать групп высадиться из-за сильного противодействия противника не смогли), наблюдение за участком высадки с подводной лодки и с воздуха, а также средствами артиллерийской инструментальной разведки насторожили гитлеровцев, и они стали усиленно укреплять эти участки, сосредоточивать здесь свои войска и боевую технику.

В период подготовки к высадке десанта Военный совет Черноморского флота выпустил обращение к личному составу флота с призывом с честью выполнить поставленные перед ним боевые задачи. Это обращение было доведено до каждого участника операции. На кораблях и в десантных частях прошли митинги и собрания. На них черноморцы клялись Родине выполнить свой долг до конца. Вот что заявил личный состав сторожевого катера «СКА-0141»:

«Клянемся тебе, любимая Родина, что будем беспощадно, не жалея сил и жизни, громить гитлеровскую мразь. Мы горды высоким доверием, которое оказала нам Родина, — участвовать в освобождении наших Черноморских портов. Мы приложим все силы для победы, не жалея ни крови, ни молодой жизни. Ураганом огня сметем коричневую чуму с родной земли, и солнце свободы вновь взойдет над освобожденной священной русской землей».

«Волю свою, силы свои и кровь свою каплю за каплей мы отдадим за жизнь и счастье нашего народа, за тебя, горячо любимая Родина, за тебя, наша родная Коммунистическая партия. Нашим законом есть и будет движение только вперед», — поклялись перед выходом в море бойцы десанта.

1 февраля 1943 года войска левого фланга Черноморской группы начали наступление на Новороссийск. Однако прорвать вражескую оборону они не смогли и на указанные в плане операции рубежи не вышли. Чтобы обеспечить прорыв обороны противника в районе Новороссийска, командующий Закавказским фронтом приказал командующему Черноморским флотом высадить не позднее 2 часов 4 февраля морской десант в районах Южная Озерейка и Станичка, не ожидая выхода сухопутных частей на перевал Маркотх.

Приняв к 19 часам 40 минутам 3 февраля на борт десантников, корабли вышли из Геленджика и направились к Южной Озерейке. В море корабли с десантом охраняли миноносцы и сторожевые катера. Из-за сильного ветра и волнения основной десант не прибыл в назначенное время к району высадки, тогда как вспомогательный десант и группы демонстрации высадки заняли исходное положение своевременно (по плану).

В 0 часов 45 минут 4 февраля, в соответствии с планом, авиация начала наносить бомбовые удары по Южной Озерейке, Глебовке, Васильевке, Станичке и Анапе. Одновременно было сброшено 57 парашютистов в районе Глебовка — Васильевка для взрыва мостов, разрушения связи и нарушения движения на дорогах. В последующем авиация в течение дня произвела 246 самолето-вылетов для поддержки десанта.

В 1 час 00 минут началась демонстрация высадки десанта в районе Анапы, Благовещенской и мыса Железный Рог. Прибывшие сюда корабли обстреливали берег, ставили дымовые завесы, сбрасывали сигнальные патроны, выпускали ракеты, а потом отходили в назначенный им район. У Анапы действовал эскадренный миноносец «Бойкий». Во время обстрела им берега во втором котельном отделении лопнули в котле трубы. Чтобы не сорвать выполнения задачи, командир отделения коммунист Мак и комсомольцы Потапов и Дятлов решили на ходу устранить повреждение. Надев на себя асбестовые костюмы и дыша через шланги, которые котельные машинисты все время обливали водой, смельчаки в течение двух с лишним часов проработали в котле при температуре 150° и на ходу исправили котел.

Отряд прикрытия, прибывший в район высадки из Батуми, в 2 часа 31 минуту открыл огонь по берегу, выпустив более 2 тысяч снарядов. Но, ввиду того что стрельба велась по площади без корректировки, эффективность ее была низкой и оборона противника подавлена не была. Поэтому, когда в 3 часа 35 минут началась высадка, гитлеровцы открыли по десантникам сильный огонь из пулеметов, минометов и орудий, расположенных на обратных окатах холмов и в складках местности.

Ряд катеров, с которых высаживался передовой отряд, получил попадания мин и снарядов. Однако катерники сумели прорваться к берегу и высадить 200 десантников.

Отличился при этом личный состав сторожевого катера «СКА-0141». Этот катер был встречен у берега ураганным огнем. Вражеская мина разбила рубку, убила командира катера, его помощника, радиста и несколько бойцов. Тогда командование катером принял боцман коммунист Яковлев. Вскоре от взрыва мины загорелись ящики с реактивными снарядами. Пожар грозил гибелью катера и всего личного состава. К полыхавшим ящикам бросились старший краснофлотец Морозов и секретарь комсомольской организации старшина 1-й статьи Завадский и быстро потушили огонь. Десантники были высажены на берег, и катер возвратился в базу.

Около 4 часов подошли к Южной Озерейке буксиры с несамоходными болиндерами и другие высадочные средства с десантом. От прямых попаданий нескольких вражеских мин и снарядов загорелись болиндер № 2 и его буксир «Геленджик», а через некоторое время болиндер № 4 и буксир «Алупка». Такая же участь постигла и подошедшие в 5 часов 50 минут болиндер № 6 и его буксир «СП-19». Командир отряда высадки, маневрировавший на эскадренном миноносце «Незаможник» у самого берега и обстреливавший огневые точки противника, пытался отвлечь их огонь на себя. Но гитлеровцы вели огонь только по кораблям десанта. Командиры канонерских лодок, на которые были погружены подразделения десанта и техника, после неоднократных безрезультатных попыток подойти к берегу вынуждены были из-за сильного огня противника отказаться от высадки десанта в районе Южная Озерейка. Командир дивизиона канонерских лодок капитан 1 ранга Бутаков решил высадить десант в районе горы Абрау. Две канонерские лодки подошли к берегу и без потерь произвели высадку, однако командиру отряда высадки об этом доложено не было. Видя, что сопротивление противника не ослабло и каждая попытка подойти к берегу встречает сильное противодействие врага, что начинается рассвет и что высаженные части, с которыми он с первых минут боя потерял связь, оказались не в состоянии обеспечить высадку основных сил десанта, командир высадки в 6 часов 20 минут начал отход в Геленджик. В районе высадки были потеряны сторожевой катер, три болиндера, два сейнера, буксир и три барказа.

Всего в Южную Озерейку было высажено 1450 человек и 10 танков. Не выдержав натиска этого отряда, гитлеровцы начали отходить. Преследуя их, десантники ворвались в Южную Озерейку и продолжили наступление на Глебовку, к южной окраине которой им удалось пробиться 5 февраля. Продвинуться дальше вследствие усилившегося сопротивления противника, больших потерь и недостатка боеприпасов отряд не смог, и ему пришлось перейти к обороне. В течение 5–7 февраля, находясь в окружении и не имея связи с командованием, десантники вели бой с превосходящими силами противника, а затем, когда подошли к концу боеприпасы, они группами прорвались из окружения и вышли частично в район Станички и частично в район озера Абрау. Группа в 25 человек, пробившаяся в район Абрау, была вместе с парашютным десантом снята нашими кораблями.

Основными причинами неудачи высадки десанта в районе Южная Озерейка явились:

— отсутствие на Черноморском флоте быстроходных специальных десантных средств, способных обеспечить высадку десантных войск с техникой; командование операцией по существу делало ставку на три несамоходных болиндера, которые после выгрузки с них около тысячи десантников и 20 танков должны были использоваться в качестве причалов для высадки остальных частей десанта;

— преждевременное раскрытие замысла операции врагу путем высадки большого числа разведгрупп в одном и том же районе;

— неоднократность начала и растянутость по времени действий обеспечивающих сил и самой высадки, в результате чего не удалось добиться внезапности высадки, распыления сил обороны противника, дезориентации его в отношении направления главного удара и создания видимости высадки большого десанта на широком фронте;

— слабая артиллерийская подготовка района высадки, осуществляемая кораблями, из-за чего оборона противника оказалась не подавленной;

— плохая организация управления силами в операции, о чем свидетельствуют: потеря связи с высаженным десантом, отсутствие донесения командира дивизиона канонерских лодок об успешной высадке десанта в районе горы Абрау, задержка с высадкой основного десанта в районе Станички и другие факты;

— неуспех наступления войск левого фланга Черноморской группы, малочисленность демонстративного десанта (800 человек), что позволило противнику сосредоточить все свои силы для борьбы с десантом в районе Южной Озерейки».[58]

Главный — Южноозерейковский — десант закончился кровавой неудачей.

Отвлекающий удар становится главным

А вот вспомогательный десант в Новороссийске удался полностью. Позже Леонид Брежнев так опишет происшедшее: «В географическом смысле Малая земля не существует. Чтобы понять дальнейшее, надо ясно представить себе этот каменистый клочок суши, прижатый к воде. Протяженность его по фронту была шесть километров, глубина — всего четыре с половиной километра, и эту землю во что бы то ни стало мы должны были удержать.

Как появился плацдарм? Новороссийск расположен на берегах Цемесской бухты, которая глубоко врезается в горы. Там два цементных завода — «Пролетарий» и «Октябрь». С одной стороны были мы, а с другой — немцы. К началу 1943 года левый берег весь был у противника, с высот он контролировал движение нашего флота, и надо было этого преимущества его лишить. Вот и родилась мысль: давайте попробуем высадить десант и захватить предместье Новороссийска. Это не только надежнее прикрывало бы бухту от проникновения врага в ее воды, но и облегчило бы нам все последующие бои».[59]

Чем же можно объяснить успех новороссийского десанта? Традиционным бесстрашием морской пехоты? Но одного этого было мало. При всем мужестве пехотинцев в тельняшках не один советский морской десант утонул в крови. Трагедия южноозерейковского десанта отнюдь не была исключением.

Вот как профессор Рудольф Иванов описал то, что происходило в 1941 году с морскими десантниками Балтийского флота: «Высадка десантов на Ленинградском фронте была активизирована. Морской пехоты для обеспечения многочисленных вылазок в расположение противника было явно недостаточно, и новоиспеченными десантниками стали моряки с кораблей разных специальностей, словом, все те, кто обеспечивал жизнедеятельность сложнейших корабельных механизмов. Справедливости ради заметим, что специалисты кораблей, обученные в учебных отрядах, конечно, имели какое-то, порой смутное, представление об устройстве пистолетов и автоматов, пулеметов и даже гранат, но они никак не могли быть профессиональными десантниками. Десантники не только обязаны блестяще владеть многими видами оружия и быть физически здоровыми, но и уметь противостоять противнику в рукопашной схватке. Зачем, скажем, стрелять из автомата корабельному артиллеристу, когда он в бронированной башне обеспечивает стрельбу главного калибра линкора, где диаметр снаряда — до 406 мм. У корабельного радиста, чтобы передать за минуту полторы сотни знаков «морзянки», пальцы должны быть не хуже, чем у профессионального пианиста, а вот пользоваться саперной лопатой он не обучен. Итак, в трагические дни защиты Ленинграда, опоясанные пулеметными лентами, с автоматами в руках, согретые полосатыми тельняшками, в бой на суше лихо ринулись моряки с кораблей. Они были беспредельно преданы Отчизне, и храбрости им было не занимать, но, что там греха таить, такие непрофессионалы быстро погибали с криками «За Родину! За Сталина!».[60]

Но на Малую землю высаживались десантники, подготовленные всерьез. Позже Брежнев напишет: «Думается, что десант на Малую землю и бои на ней могут служить образцом военного искусства. Мы тщательно подбирали людей, специально готовили их. На Тонком мысу в Геленджике тренировали штурмовые группы, учили их прыгать в воду с пулеметами, взбираться по скалам, бросать гранаты из неудобных положений. Бойцы освоили все виды трофейного оружия, научились метать ножи и бить прикладами, перевязывать раны и останавливать кровь. Запоминали условные сигналы, наловчились с завязанными глазами заряжать диски автоматов, по звуку выстрелов определять, откуда ведется огонь. Без этой выучки дерзкий десант и особенно самая первая ночная схватка были немыслимы — все предстояло делать в темноте, на ощупь.

В первую группу, названную отрядом особого назначения, брали только добровольцев. И только таких, кто уже проявил героизм. Командиром десанта назначили майора ЦЛ. Куникова. На этого умного и сильного человека я обратил внимание еще в предыдущих сражениях, когда он командовал батальоном морской пехоты. Заместителем по политчасти шел старший лейтенант Н.В. Старшинов, а начальником штаба — майор Ф.Е. Котанов, тоже хорошо показавшие себя в боевых делах. Все трое получили впоследствии звание Героя Советского Союза. Куников — посмертно (он был смертельно ранен 12 февраля 1943 года), а Старшинов и Котанов — в боях, которые были уже после Малой земли.

При формировании отряда им предоставили право отбирать людей из любых частей Новороссийской военно-морской базы. Право, конечно, исключительное, но продиктованное необходимостью. Мы понимали, что в таком десанте слишком велика роль буквально каждого бойца. Так собрано было пять штурмовых групп, объединенных в отряд численностью в 250 человек. В тяжелейшем испытании им предстояло быть впереди, и они выполнили свой долг.

В 1974 году в Новороссийском музее я обратил внимание на примечательный документ. Это был рапорт старшего лейтенанта В.А. Ботылева, высадившегося на плацдарме в ту же ночь, что и Куников. Он писал: «Доношу, что в первой штурмовой группе убитых — 1 человек, раненых — 7 человек. Из них кандидатов ВКП (б) убитых — 1 человек, кандидатов ВКП (б) раненых — 4 человека, комсомольцев раненых — 2 человека, беспартийных раненых — 1 человек. Первая боевая задача, поставленная командованием, выполнена. Политико-моральное состояние группы высокое».[61]

Ну о том, какое отношение начальник политотдела 18-й армии полковник Брежнев имел к подготовке первого десанта и как понимать фразу «мы тщательно подбирали людей, специально готовили их», — разговор особый. Кто это «мы»? Политотдел 18-й армии?

Дело было в том, что командование Черноморского флота, готовясь к высадке, наконец-то учло трагические уроки 1941–1942 годов. Командиру десантников майору Цезарю Куникову действительно дали право отбора лучших бойцов и двадцать пять суток на их подготовку. Основу отряда составили морские пехотинцы с таким послужным списком, который говорил сам за себя. Здесь были защитники Одессы и Севастополя, участники феодосийского и керченского десантов, боев на Тамани и в Новороссийске. И двадцать пять «тренировочных» суток были потрачены не зря. Петр Межерицкий, автор книги о Цезаре Куникове, позже напишет: «Весь личный состав отряда, включая и самого командира, готовился к высадке по программе, в которую попросту нечего было добавить. Дни и ночи были заполнены напряженными тренировками. Ночью, в самый глухой ее час, можно было услышать грозное матросское «ура» — в тот миг, когда во главе с Куликовым его люди, подойдя на катерах к мелководью, в полной амуниции бросались в студеную январскую воду — по пояс, по шею, иногда с головой. Для учебных высадок Куников выбирал такие места, где берег был круче, а дно усеяно камнями и обломками скал: дескать, на песочке будет легче… Все без исключения участники десанта тренировались в стрельбе по звуку, в скалолазании, в метании гранат из любого положения. Учились быстро окапываться, ходить по гальке с завязанными глазами, не глядя разбирать и собирать любое оружие, в том числе трофейное, метанию ножей. Каждый должен был владеть пулеметами и минометами всех систем, трофейными орудиями. Учились бинтовать, останавливать кровотечение, накладывать шины при переломах. Учились распознавать минные поля, минировать и разминировать местность, по голосу и шепоту узнавать товарищей…

Возле группы бойцов, которые, бывало, в минуту отдыха мирно покуривали в отведенном месте, вдруг падала учебная граната. Вмиг они должны были упасть наземь, головой от гранаты, а ближайший к ней, кому при взрыве не было бы спасения, должен был молниеносно подхватить ее и выбросить подальше, притом в ту сторону, откуда она прилетела».[62]

Если бы всегда наших бойцов так готовили в годы Великой Отечественной. Если бы такая тренировка была у солдат и офицеров 131-й Майкопской бригады, в новогоднюю ночь 1995 года умиравших в Грозном.

«Ночь с 3 на 4 февраля 1943 года была очень темная. Тихо вышли катера с десантниками из Геленджика к Цемесской бухте. Оттуда, из пункта развертывания, они по сигнальным ракетам устремились к берегу. Одновременно по береговой полосе, заранее пристрелянной, ударила наша артиллерия. В грохот взрывов ворвались огненные залпы «катюши» (впервые в практике войны на тральщике «Скумбрия» была смонтирована реактивная установка). Два торпедных катера на большой скорости пересекли путь десантным судам, оставляя дымовую завесу, чтобы скрыть их от огня с берега. Сторожевой катер ударил по району рыбозавода, подавляя огневые точки противника, оставшиеся после артналета. В момент, когда куниковцы бросились на берег, наши батареи перенесли огонь в глубину».[63] Так началась 225-дневная история боев за Малую землю…

«К 24 часам 3 февраля отряд высадки демонстративного десанта прибыл в район развертывания в Цемесской бухте и лег в дрейф с потушенными огнями. Было темно кругом, нигде ни огонька. И тихо. Только волны плескались о борт.

В 0.51 капитан-лейтенант Сипягин дал зеленую и красную ракеты. Над угрюмыми темными водами два огонька взвились и тихо погасли. Катера развернутым строем двинулись к берегу.

В 1.00 небо позади них разверзлось — и сразу закипел разрывами недалекий низкий берег: по засеченным и пристрелянным огневым точкам открыла огонь особая группа; артиллерийских батарей НВМБ под командованием капитана Е.Н. Шкирмана. Снаряды рвались густо, и катера наращивали ход, не боясь теперь выдать себя звуком моторов.

В 1.03 торпедные катера ТКА-012 и ТКА-025 стремительно пересекли курс отряда и поставили между ним и берегом дымовую завесу.

Совсем недалеко от берега темноту распороли ослепительные полосы, в грохот батарей вплелся устрашающий скрежет: это заработали реактивные установки со «Скумбрии».

В 1.10 вспышки разрывов отодвинулись в глубь вражеской обороны.

В 1.11 катера врезались в гальку пляжа на расстоянии примерно 200 метров друг от друга. Первым спрыгнул на гальку командир десанта майор Куликов.

В 1.13 высадка была окончена. Командиры кораблей за спиной ушедшего в бой десанта выгрузили боезапас. Потери при высадке: 1 убитый, 3 раненых. Ошеломленные гитлеровцы, не видя цели, палили наугад.

Рассыпавшись по берегу, отряд в кромешной тьме вел беспощадный и яростный, до мелочей отработанный, жуткий для врага ночной бой.

Через десять минут на всем протяжении высадки первая линия обороны противника была прорвана. Бой был перенесен в глубину.

Тогда-то Куников и передал открытым текстом свою знаменитую радиограмму. (Как выяснилось впоследствии, противник отреагировал на нее желаемым образом.) А кодированная радиограмма гласила: «Начальнику штаба базы. Закрепился на берегу, высылайте второй эшелон».

А.В. Свердлов немедленно отдал приказ второму и третьему эшелонам форсировать Цемесскую бухту. Отправкой эшелонов руководил капитан 3-го ранга Н.Я. Сидельников. Около 4 часов утра боевые группы второго и третьего эшелонов под командованием старших лейтенантов И.В. Жернового, В.А. Ботылева, Н.М. Ежеля, П.И. Дмитряка и И.Е. Лукашова высадились на берегу и перешли в наступление.

В 4 часа командир 1-й боевой группы старший лейтенант Дмитряк сообщил, что штабная группа высадилась справа от Рыбзавода. В 7 часов донес Ботылев: «Нахожусь на рубеже море — шоссейная дорога, напротив 22-й школы. Имею 20 процентов потерь».

Получив эти первые донесения об успешном продвижении десантников, Свердлов в 10 часов утра радировал Куникову: «Командир благодарит за успех».

В эти первые часы основная задача Куникова и Котанова заключалась в том, чтобы объединить высадившиеся группы общим командованием. В кратчайший срок в сложной обстановке единое командование и эффективное управление всеми высадившимися подразделениями были установлены, сигналы и принципы действия доведены до всех.

В течение ночи на плацдарм было высажено более 800 человек. Было захвачено 9 орудий противника, занято несколько кварталов в южной части Станички и береговая полоса вдоль железнодорожного полотна. Существование плацдарма стало реальностью. Тем не менее обстановка сложилась тяжелая. Сказывалось многократное превосходство противника, отсутствие артиллерии и острая нехватка боеприпасов. Сколько бы ни стремились десантники захватить с собой боеприпасов даже в ущерб пище и воде, надолго их хватить не могло. Жесточайший бой по выкуриванию противника из его укреплений, а затем — оборона от многократных массированных вражеских атак. Штурмовики Ефимова на бреющем полете сбросили патроны — неточно. Десантникам удалось подобрать лишь часть сброшенных боеприпасов.

В этот первый день существования Малой земли планы гитлеровского командования были отмечены наивным стремлением побыстрее прикончить эту внезапно выползшую козявку и восстановить тишину на окраине Новороссийска. План предусматривал ударами с флангов отрезать отряд от моря, а затем уничтожить. Еще один удар предполагалось нанести в центр, чтобы расчленить десант на части. Наступление обеспечивалось поддержкой артиллерии, авиации и танков.

В 16 часов 40 минут командир десанта радировал: «Противник наступает с кладбища и домов Станички. Прошу огонь в этот район. Также атакует с лагеря к Рыбзаводу. Сброшенная посылка не реализована». (Имелись в виду сброшенные штурмовиками боеприпасы.)

В 17 часов 25 минут, окаймляя десант, на врага обрушилась едва ли не всей мощью артиллерия базы под командованием подполковника М.С. Малахова — дивизионы майоров М.В. Матушенко, Ю.И. Неймарка и капитана ИЯ. Солуянова. В 18 часов 20 минут Куников сообщил: «Свердлову Сильный нажим противник оказывает из района кладбища на занятые нами районы Станички. Со стороны Мысхако нажим прекращается, замечается групповой отход с Мысхако в Новороссийск».

Так завершался день. Куниковцы ждали ночи, ждали передышки и подкрепления. Но к ночи шторм набрал силу. Стало ясно, что значительной помощи не будет.

Глубокой ночью Куников и Старшинов сидели в штабной землянке у железнодорожного полотна. Большая часть землянки отведена была раненым. Хриплые вздохи и бормотание нарушали тишину. Снаружи доносились редкие разрывы снарядов: активных боевых действий противник ночью не вел. Старшинов затянулся трофейной сигаретой. Он слушал.

— Продовольствия мало, но это полбеды, — размышлял Куников. — Воды нет. Патронов практически тоже нет. Десант у Южной Озерейки, судя по всему, потерпел неудачу, следовательно, завтра все освободившиеся силы навалятся на нас. С другой стороны, неудача основного десанта делает наш десант основным. Штормить долго не может, ну, еще день, не больше. Через сутки непременно придет подкрепление, придут большие силы. Но эти сутки… тяжелые будут сутки…

— Люди устали, Цезарь Львович, теряют осторожность. Вот что меня тревожит, — сказал Старшинов.

Куников глянул сбоку, склонив голову. Старшинов уже знал этот жест: попало в цель. «Эх, товарищ майор, — подумал он, — что ты за человек за такой, все хватаешь с полуслова. С такими людьми, как ты, жить бы и жить. Но коротка фронтовая дружба. Убьют завтра меня или тебя — и амба. Только память останется на всю жизнь, вечная память и вечная боль».

Вот он сидит, курит. Ватник распахнут, на груди на треугольной ленточке (таких теперь и не увидишь) единственная награда — мирная медаль «За трудовое отличие». Чепуха какая с этим наградами. Правда, ему бы сейчас в награду пару часов сна с гарантией, что ничего не произойдет. Контр-адмирал Холостяков такое практикует: наградить не в его власти — так отправляет отличившегося денька на три в дом отдыха отоспаться и насладиться тишиной…

Мысли их текли согласно. О том же примерно думал и Цезарь: о людях, о своем замполите. Как повезло, что такой славный парень, отважный, умница, тактичный, надо бы ему отдохнуть, да где там!

Теперь, пока темно, предстоит обойти всю линию обороны, все осмотреть лично, проследить за эвакуацией раненых, хотя бы подальше от огня, если уж нет возможности отправить в тыл. И, конечно, вскроются бреши в обороне, а чем же их затыкать?..

Вот поднял голову, лысую, лобастую, добрые темно-карие глаза, добрый рот с загнутыми кверху уголками, твердый подбородок с ямочкой, большой добрый нос, большие уши… «Редко встретишь лицо, на котором столько твердой доброты», — думал Старшинов. Трет ладонью щеку, где-то в сознании, должно быть, мелькает: надо бы побриться… Встал. Пора. Надевает ушанку, застегивает ватник, ремень с ножом, с пистолетом…

К утру 5 февраля германское командование, сознавая опасность существования неконтролируемой линии побережья в непосредственной близости от Новороссийска, подтянуло к Малой земле две свежие дивизии, в том числе одну горнострелковую. Всю ночь линия побережья подвергалась интенсивному обстрелу. С утра огонь батарей сосредоточился вдоль передней линии обороны плацдарма. В воздухе закружились вражеские самолеты. Плацдарм сотрясался от взрывов.

Десантники тоже получили ночью подкрепление — 200 человек. Но кончались боеприпасы. На каждого бойца оставалось по диску на автомат, по две-три гранаты. Не было воды. Утром прошел дождь. Скупую, пропахшую гарью влагу собирали по каплям.

В результате ночного обхода принято было решение придерживаться той же гибкой оборонительной тактики, которая была применена в дневном бою 4 февраля. Особое внимание обратить на самоконтроль, так как вследствие усталости и ожесточения возможна неверная оценка обстановки, неоправданный риск, лихачество — недопустимые, ставящие под удар общее дело. Беречь патроны, стрельбу из автоматов вести по ясно видимым целям с расстояния не более 50–100 метров и только одиночными выстрелами. Гранаты бросать в исключительных случаях, по большим группам противника, с расстояния, гарантирующего попадание. Максимально использовать трофейное вооружение и боеприпасы, собрать весь боезапас с убитых; беречь продукты питания, и особенно воду, суточную норму сократить втрое. Создать две группы особого назначения и использовать их в качестве подвижного резерва для оказания помощи на наиболее критических участках обороны.

Группы особого назначения в отряде особого назначения… Ими командовали коммунисты Николай Кириллов и Кондрат Крайник.

Как описывать день 5 февраля? Пусть все, что вы знаете о Великой Отечественной войне, встанет перед вами, читатель: пограничные заставы и Брестская крепость, дни Ленинграда и Сталинграда, сквозные раны и смерть, вырывающая землю из-под ног.

Во второй половине дня, потеряв голову от бесплодных потуг, фашистское командование прибегло к глупейшему психологическому маневру. Вдоль переднего края были установлены громкоговорители. Голос на ломаном русском языке вещал:

— У вас нет ни патронов, ни пищи, ни воды. Дальнейшее сопротивление бесполезно. Германское командование гарантирует вам жизнь, а вашим раненым лечение. Если вы проявите ненужное упрямство, германское командование распорядится одним ударом сбросить вас в море. Тогда не ждите пощады.

Зловещее затишье воцарилось на плацдарме. Плыли по небу растрепанные тучи, не обещавшие более дождя. Усталые бойцы осматривали оружие, пересчитывали патроны. Немцы ждали. И вдруг из балочки, где лежали раненые, слабо зазвучала на мотив «Раскинулось море широко» знакомая каждому десантнику песня о Севастополе:

И если, товарищ, нам здесь умирать,
Умрем же в бою, как герои.
Ни шагу назад нам нельзя отступать,
Пусть нас в эту землю зароют.

Песня ширилась. Пересохшими и растрескавшимися губами ее подхватили вдоль всей оборонительной линии. Суровый мужской хор гремел над плацдармом. Под эту песню закрывались глаза умирающих, вложивших в нее последнее дыхание…

Во второй половине дня танки противника и цепи автоматчиков проникли в расположение штаба десанта. Горстка людей, мозг десанта, они и не подумали отступить. К счастью, подоспел Николай Кириллов со своими ребятами и ружьями ПТР. Один танк был подбит, остальные, пятясь, скрылись из виду.

На протяжении 5 февраля на различных участках обороны было отражено от 12 до 17 атак противника. Нигде десантники не отошли с позиций ни на шаг. Там, где немцам удавалось прорваться по трупам героев, положение восстанавливалось неистовыми ударами групп специального назначения Кириллова и Крайника.

— И шо это они с нами кантуются? — вытирая лоб, удивлялся неунывающий одессит Владимир Сморжевский. — И сказали ж ясно, шо одним ударом сбросят в море. Громко, по радио. Ну, так надо же сбрасывать, в чем же дело? Пардон… И кто же следующий?

«Следующий» не заставлял себя ждать. И снова приходилось говорить «пардон»: Сморжевский не привык напрасно тратить патроны.

Из письма Куникова командиру НВМБ Г.Н. Холостякову:

«Старший краснофлотец товарищ Сморжевский истребил лично за два дня боев 27 фашистов, из них 4 офицеров. Уничтожил пулеметный расчет. Он просит передать Вам трофейный пистолет, взятый им сегодня в бою».

(Участвуя в штурме Новороссийска в сентябре 1943 года в составе куниковского 393-го Отдельного батальона морской пехоты, В. Сморжевский водрузил знамя над вокзалом. 23 января 1944 года, в первый день длительных и кровопролитных боев за Керчь, младший лейтенант Владимир Сморжевский пал смертью героя со знаменем в руках.)

Тяжелораненый Алексей Тарановский продолжал руководить обороной своего участка. У него осталось десять бойцов. На них шли танки и автоматчики. Десантники стояли насмерть, но не пропустили врага. Когда подоспел Кириллов со своими людьми, в живых оставалось четверо. Все были изранены. Пространство перед позицией было сплошь усеяно трупами в серо-зеленых шинелях.

Дважды раненный, Сергей Белов поднимал свое отделение в рукопашные схватки. После третьего ранения он потерял сознание.

Краснофлотец Ювеналий Серов с тремя ранеными товарищами оказался в окружении. Близким разрывом гранаты был разбит пулемет, из которого он отстреливался, а Серову перебило осколком правую руку. Краснофлотец подполз к ящику с трофейными гранатами, с трудом оторвал крышку и стал метать гранаты левой рукой. Взрывные шнуры вырывал зубами.

Семнадцать атак отбил на правом фланге отряда пулеметчик Павел Потеря со своим музейным «максимом». Когда патроны кончились, он зарыл пулемет в землю и взялся за трофейное оружие. После очередного налета вражеской авиации Потерю в бессознательном состоянии извлекли из-под земли.

По-прежнему мощно поддерживала десант артиллерия базы.

Несмотря на плохую погоду, самоотверженно помогали десантникам штурмовики-«илы» полка Мирона Ефимова. Несколько раз они пытались сбросить боеприпасы, продовольствие, медикаменты. Сильный зенитный огонь не позволял снизиться. Все-таки часть патронов куниковцы подобрали, и это пришлось как нельзя кстати.

Весь день командир десанта обходил позиции, появляясь там, где было всего жарче, хладнокровно определял по звуку степень опасности очередного «гостинца», не спеша ложился, если было необходимо, поднимался, отряхивался и шел дальше. Фляга его была полна, но он не прикасался к ней. Это была вода для раненых. Здоровым он говорил только два слова: «Надо, дорогой». Раненых устраивал поудобнее, поил водой, подбадривал, уверял, что, как только стемнеет, придет подкрепление, будет вода, много воды, и всех эвакуируют на Большую землю. Времени успокаивать не было, но он не считал, что его можно потратить более рационально. Ничто на свете не было для него важнее этого — утешить и подбодрить боевых друзей, родных духом и плотью, совместным подвигом, совместно пролитой кровью. Прощаясь, он крепко целовал каждого, и они отвечали ему слабыми обескровленными губами. Его посещение внушало уверенность, что жизнь не кончена и враг не доберется до них, обессиленных и беспомощных, пока есть на плацдарме хоть один защитник.

К исходу 5 февраля немецкое командование подсчитало потери. Они были огромны. Ни одна из задач дня не была выполнена. Не только разрезать, но даже вклиниться в оборону десантников и потеснить их не удалось нигде.

На плацдарме итоги дня оценивали скупыми словами: линия обороны удержана на всем протяжении, люди дрались умело и хладнокровно; не раненых почти нет, но оставаться в строю с легкими ранениями — уже норма. Если удастся раздобыть боеприпасов и воды, то на протяжении 6 февраля десантники удержат плацдарм, даже если подкрепление не прибудет и в эту ночь.

Надо ли говорить, что стояло за этим суховатым выводом?

Все-таки, пожалуй, надо. Нынешнее поколение выросло в мире, и для многих самым сильным физическим страданием был обыкновенный вирусный грипп.

Что ж, оттолкнемся от этого гриппа, как от состояния, знакомого всем. Стоит лишь припомнить: температура, озноб, сонливость, слабость, апатия и безразличие, ничего не хочется, лечь, не двигаться, и не дай Бог, чтобы кто-то потревожил. Болеть особенно ничего не болит, разве только голова или немного живот… А если заставить нас встать, работать? Допустим, рыть землю. А если драться?

А если пуля в желудке? Если разорвано легкое? Если в перебитом бедре нагноение и красная гангренозная полоса ползет к животу? Если нет воды и температура 41°, а над головой холодное февральское небо и комья земли от разрывов сыплются на лицо? Если от боли синеет под ногтями и мутится разум? Если с перебитыми ногами надо не уйти от пулемета и час, и два, и три? Или совсем не уйти…

Это было. И совершали это обыкновенные люди, не силачи какие-нибудь, нет, обыкновенные в полном смысле слова — в самом высоком смысле.

5 февраля в 22 часа 30 минут канонерская лодка «Красный Аджаристан» подошла к плацдарму южнее пристани рыбозавода. Спустя 40 минут севернее этой пристани подошла к берегу «Красная Грузия». Несмотря на сильный шторм, сопровождавшийся снежными зарядами, в эту ночь на плацдарме были высажены 255-я бригада морской пехоты полковника А.С. Потапова, часть 165-й стрелковой бригады и часть отдельного парашютно-десантного полка.

Борьба в одиночку кончилась».[64]

У немцев полная неразбериха

А как выглядели эти события с точки зрения немцев? Исследователь Пауль Карель в своей книге «Восточный фронт. Выжженная земля» так описал советский десант: «Там себя в операции проявил русский офицер. События в поселке Станичка — особая глава в истории войны в России.

В ту ночь, когда в Озерейке осуществлялась главная десантная операция, диверсионно-десантный отряд в несколько сотен человек высадился у Станички, предместья Новороссийска, в качестве отвлекающего маневра. Командовал майор ЦЛ. Куников, офицер морской пехоты, по профессии инженер.

Куников набирал себе людей в самых разных частях Черноморского флота. Все они были отчаянные смельчаки и получили специальную подготовку для ближнего боя и диверсий.

4 февраля за два часа до рассвета бойцы Куликова погрузились в Геленджике на суда 4-й флотилии под командованием лейтенанта Н.Я. Зипядона. Когда корабли подошли к мысу Мысхако и им оставалось еще пятнадцать — двадцать минут хода, советская артиллерия, находившаяся на восточной стороне бухты, открыла огонь по немецким сооружениям береговой обороны и береговым батареям.

Под прикрытием этого заградительного огня небольшая флотилия Зипядона понеслась к берегу у Станички. Когда глубина была примерно по грудь, десантники Куникова выпрыгнули за борт и пошлее к берегу по воде.

Через четверть часа первые двести пятьдесят моряков оказались на берегу. Они были у самых ворот в Новороссийск и уже захватили несколько домов на окраине поселка Станичка.

В морской крепости Новороссийск сравнительно хорошо закрепилась 73-я пехотная дивизия. В городе находились пехотные, инженерные части и части истребителей танков, а также штаб 186-го гренадерского полка, там же располагались и два главных управления — 16-е и 18-е управления базой флота.

Западный мол занимала батарея 105-мм гаубиц. Ядро обороны бухты и порта составляло зенитное боевое подразделение 164-го резервного зенитного дивизиона с двумя 88-мм орудиями, собственно береговая оборона внизу на берегу находилась в руках частей 10-й румынской дивизии.

И под носом этих сил майор Куников высадился у Станички! При первых лучах восходящего солнца его небольшая флотилия вошла в Цемесскую бухту. Мимо корабельных орудий. Мимо грозных 88-мм пушек, установленных на голом холме в трехстах метрах над входом в бухту. С немецкой стороны не последовало ни единого выстрела.

«Я хорошо видел корабли. Но тревоги не было, и я не мог знать, свои это или нет», — впоследствии говорил трибуналу лейтенант, командовавший зенитным подразделением с двумя 88-мм орудиями.

В итоге, когда заговорила русская артиллерия и лейтенант понял, что происходит, действовать было уже поздно: береговой плацдарм Куникова находился в мертвом пространстве, вне досягаемости немецких орудий.

У второго 88-мм орудия, согласно свидетельству унтер-офицера Эберса, вообще не видели десантных судов, а телефонная связь с батареей прервалась, как только был открыт заградительный огонь. Более того, орудие очень скоро получило несколько серьезных ударов и потеряло боеспособность.

Прикрывающие берег отряды 10-й румынской пехотной дивизии были полностью деморализованы мощным артиллерийским огнем русских, и, как только перед их разрушенными оборонительными сооружениями появился первый советский солдат, румыны побежали, не выпустив ни единой пули.

Через полчаса один из штурмовых отрядов Куникова достиг позиции еще боеспособной 88-мм пушки. Поскольку это была не самоходная пушка и без тягача, немецкий лейтенант приказал взорвать орудие и отступил вместе с расчетом. Впоследствии его отдали под трибунал, но оправдали.

Второе орудие, поврежденное, расчет взорвал, когда все попытки восстановить связь с ротой не дали результата.

При такого рода обороне неудивительно, что первая волна майора Куникова не только не понесла никаких потерь, но и быстро продвинулась вперед, смогла закрепиться и создать плацдарм для остальных сил. Шестьсот русских десантников, пришедших со второй волной, нашли, таким образом, хорошо подготовленные позиции.

У немцев, напротив, все шло не так. Никто не знал, что произошло. Владевшие необходимой информацией румынские части отступили в горы. Бойцы Куникова окопались поодиночке или маленькими группами и так бешено отовсюду стреляли, что у непосвященных складывалось впечатление, будто высадилась целая дивизия. Абсолютное незнание ситуации лишило немецкое командование твердости.

…Утром 4 февраля и немецкое, и советское командование оказалось перед совершенно неожиданной ситуацией. Советский командующий Черноморской группой генерал Петров, до последнего момента угнетенный провалом главного десанта в заливе Озерейка, понял, что, вопреки всем ожиданиям, горстка его солдат захватила береговой плацдарм непосредственно у Новороссийска и, более того, захватила стратегически ключевую позицию на Новороссийском фронте. То, что планировалось как ложный маневр, обернулось главным успехом.

Генерал фон Блинау, командир 73-й пехотной дивизии в Новороссийске, и генерал Вецель, командир 5-го корпуса, с удивлением признали успешность операции русских. Однако они тоже обратили внимание на то, что высадились лишь небольшие силы русских. Обе стороны, следовательно, имели перед собой одни и те же факты, но выводы, которые они из них сделали, были прямо противоположны. Вот откуда пришла настоящая беда.

Любой знакомый с советскими методами ведения боев и русскими солдатами должен был бы понимать, что, когда они совершают прорыв, меры нужно принимать немедленно. Если русским позволить окопаться и организовать оборону, выбить их с позиций чрезвычайно сложно.

Необходимо было тут же предпринять контратаку всеми доступными силами. Привлечь военно-морской штаб, личный состав, руководителей управлений порта, а также все имеющиеся в распоряжении части, такие как 73-я пехотная дивизия, румыны и 10-й штрафной батальон. Всех нужно было бросить в бой туда и тогда. Включая поваров и писарей, сапожников и пекарей и бесчисленных чиновников. Всех. И сразу.

Однако дивизия и корпус хотели действовать наверняка, начали подготовку. Роты и батальоны подтягивались из самых разных участков фронта корпуса, и контратаку назначили на 7 февраля.

Но 7 февраля — три раза по двадцать четыре часа. Генерал Петров, напротив, ждал только двенадцать часов. И начал действовать.

В ночь с 4 на 5 февраля под прикрытием поразительно точных советских береговых орудий, расположенных лишь в полутора километрах на восточном берегу Цемесской бухты, он двинул на плацдарм целый воздушно-десантный полк на катерах и небольших десантных судах. У берега русские солдаты прыгали за борт и плыли в ледяной воде.

В последующие две ночи Петров решительно перебросил на береговой плацдарм все те формирования, которые первоначально предназначались для главного десанта в заливе Озерейка — три бригады морской пехоты и войска специального назначения, в целом более восьми тысяч человек. Среди них такие отборные формирования, как 225-я и 83-я Краснознаменные бригады морской пехоты, 165-я стрелковая бригада, располагающая бронебойным оружием. Таким образом, береговой плацдарм в четыре километра шириной и три километра глубиной до отказа был набит войсками и оружием. Этими силами плацдарм увеличили до двадцати квадратных километров — т. е. пять километров на четыре…

7 февраля немецкая контратака, призванная ликвидировать береговой плацдарм, началась «в соответствии с планом». То, что было возможно три дня назад, теперь для немецких сил оказалось неразрешимой задачей.

Русские окопались превосходно. По флангам и в подлеске горы Мысхако они расположились в глубоких окопах на одного человека, и ничто не могло заставить их сдвинуться с места. Каждую из этих местных крепостей нужно было брать в ближнем бою. Импровизированные противотанковые заграждения и очень хорошо замаскированные «бах-бух» орудия тоже являлись серьезными препятствиями. Но страшнее всего были советские береговые батареи, стрелявшие по наступающим с холмов на восточной стороне. Их огонь направляли с высоты за Станичкой наблюдатели, от чьих глаз не мог укрыться никто.

Связной Хайнц Штейнбауэр рассказал, с чем, например, столкнулся в Станичке 213-й пехотный полк. В переброшенном из Анапы 1-м батальоне 1-й взвод 2-й роты потерял все 2-е отделение еще на подходе к улице Анапской, последующие двадцать четыре часа шли яростные бои за каждый дом, и улицу Анапскую просто невозможно было пересечь.

Завоевание двух кварталов площадью двести квадратных метров стоило двадцати одного убитого и семидесяти раненых. Командир 73-й пехотной дивизии испытал шок: его батальоны только что были пополнены.

Доставленные вскоре после высадки советского десанта донесения 198-й пехотной дивизии, которая направила в Станичку свой 305-й гренадерский полк, тоже дают представление о жестокости происходивших боев. 305-й гренадерский полк также в первые часы боевых действий испытал на себе эффективность работы русской артиллерии. Целые подразделения были уничтожены прямыми попаданиями еще до того, как полк приблизился к рубежу обороны.

Когда после ожесточенных уличных боев батальоны попытались прорваться за пределы поселка, путь им преградила непреодолимая стена артиллерийского огня. Русские, сами скрывавшиеся на поросших лесом холмах, как на ладони видели каждое движение наступающих частей.

Кроме того, немецкие батальоны имели недостаточно тяжелого вооружения, приданные им несколько штурмовых орудий 191-го дивизиона не смогли преодолеть линии русских противотанковых орудий. К вечеру 8 февраля полк, понеся тяжелые потери, отошел на исходную позицию.

На следующий день то же самое. Опять им не хватило артиллерии. Боевой состав стремительно сокращался. 2-й и 3-й батальоны потеряли своих командиров.

9 февраля Гитлер в «Вольфшанце» лишился терпения и отдал категорический приказ, что «русские должны быть сброшены в море». В тот же вечер 125-ю пехотную дивизию сняли с позиций в районе Краснодара, она прошла через пылающий город, за который все еще шли бои, и атаковала русских на «Малой земле». Однако и швабские пехотинцы тоже ничего не добились. Из роковой ошибки первых нескольких дней еще не извлекли урока, снова их оказалось слишком мало, и пришли они слишком поздно.

В конце концов подтянули полки шести самых отборных и закаленных в боях немецких дивизий, и те яростно бросились на «Малую землю». Баварцы, швабы и австрийцы 4-й горной дивизии завязли в исключительно кровавом сражении на горе Мысхако. 125, 73 и 198-я пехотные дивизии и несколько румынских полков понесли на «Малой земле» страшные потери».[65]

Вообще-то такое описание действий советской стороны не характерно для книги Кареля. Гораздо чаще в ней говорится о неподготовленных атаках, о массовой гибели красноармейцев. Увы, зачастую это вполне соответствовало действительности. На Малой земле все было по-другому — неразбериха происходит у немцев, советские войска демонстрируют высокий профессионализм. Отлично действуют десантники, прекрасно работает береговая артиллерия. Немецкий историк даже написал о том, что первая группа десантников в начальной стадии высадки вообще не понесла никаких потерь. Здесь он ошибся — потери были, но для такой операции минимальные.

Маршал полковнику не указ

Но как же все-таки сумели советские пропагандисты Малую землю, пример и мужества, и воинского профессионализма, сделать в семидесятые годы общесоюзным посмешищем? Такую операцию, в которой противник несет «страшные потери»? А ведь анекдоты про Малую землю пользовались не меньшей популярностью, чем про Штирлица, Чапаева и Рабиновича.

Собственно, первый анекдот из этой серии опубликовал сам Леонид Ильич, или те, кто за него писал «Малую землю»: «18 апреля в штаб Северо-Кавказского фронта, которым командовал генерал-полковник И.Е. Петров, вылетела группа представителей Ставки во главе с маршалом Г.К. Жуковым. В тот же день вместе с наркомом Военно-Морского Флота Н.Г. Кузнецовым и командующим ВВС А.А. Новиковым они приехали в штаб 18-й десантной. Об этом мне сообщил один из штабных полковников, прибывших на Малую землю, и добавил:

— Маршал хотел вас видеть.

— Это что, приказ? — спросил я.

— Приказа такого от него я не получал, — ответил полковник. — Но он сказал, что хотел бы с вами поговорить.

Откровенно сказать, и мне хотелось поговорить: всех нас очень беспокоило превосходство противника в воздухе. Свою точку зрения на этот счет я еще в первый день немецких атак высказал нашему командующему Константину Николаевичу Леселидзе. Настойчиво просил поддержки авиации. Говорил об этом и с членом Военного совета Семеном Ефимовичем Колониным, к которому относился всегда с уважением. Оба были смелыми, принципиальными, опытными людьми, оба согласились со мной, и я посчитал, что Жукову о положении с авиацией они, конечно, доложат. Мне же лучше в тяжелый момент не покидать плацдарм. Так я и поступил: остался с бойцами на Малой земле.

Как писал потом в своих мемуарах Г.К. Жуков: «Всех нас тогда беспокоил один вопрос, выдержат ли советские воины испытания, выпавшие на их долю в неравной борьбе с врагом, который день и ночь наносил воздушные удары и вел артиллерийский обстрел по защитникам плацдарма». Далее маршал писал, что именно об этом он хотел знать мою точку зрения. Выдержат ли наши воины такой ад хотя бы еще день-два, потому что Ставка уже приняла серьезные меры, чтобы помочь нам».[66]

Итак, маршал, первый заместитель Верховного жаждет встретиться с полковником и узнать его «точку зрения». А тот счел, что командующий армией и член Военного совета как-нибудь и без него, страшно занятого, сумеют объяснить Жукову ситуацию на Малой земле.

Можно себе представить, что говорили фронтовики по этому поводу. Полковник имеет наглость думать о том, стоит ли ему встречаться с Жуковым. Да если бы маршалу пришло это в голову, то начальник политотдела вплавь бы к нему отправился.

Вместе с потерей остатков уважения к Генеральному секретарю терялось и уважение к массовому подвигу тех, кто сражался и умирал на Малой земле, кто побеждал в блестяще задуманной и проведенной десантной операции. А заодно утрачивалось и уважение к самому понятию «патриотизм».

Глава пятая

Британский ас «Героя» бы не получил

Несколько лет тому назад настоящим потрясением для любителей военной истории стало появление информации о количестве самолетов, сбитых немецкими асами в годы Великой Отечественной войны. Один Эрих Хартман с 352 официальными воздушными победами чего стоит. Как же так — у многих немецких асов количество воздушных побед измеряется сотнями, а у советских — десятками? Самый результативный советский летчик-истребитель — трижды Герой Советского Союза Иван Кожедуб — сбил 62 самолета противника, а трижды Герой Советского Союза Александр Покрышкин — всего 59.

После некоторого замешательства в отечественной исторической литературе и публицистике начались поиски объяснения этому Основные тезисы заключались в следующем:

— количество сбитых немцами самолетов завышено более чем в 6 раз из-за того, что у них была система баллов за количество моторов на самолете и факт сбития подтверждался лишь фотографиями того, что стрельба в самолет была;

— победы лучших немецких асов сознательно раздуты немецкой пропагандой, что в результате привело к краху Люфтваффе;

— немецкие асы не принимали воздушные бои с нашими асами и занимались в основном добиванием «подранков»;

— победы советских летчиков занижены в несколько раз в силу сложности подтверждения фактов сбития самолетов, установленных в Красной армии.

Как считать сбитые самолеты

Вот как А. Пекарш во вступительной статье к сборнику интервью с ветеранами-летчиками (составленному А. Драбкиным) «Я дрался на истребителе» сформулировал сложности подсчета сбитых самолетов: «Следует понять, что установление числа побед, реально одержанных летчиком-истребителем, является достаточно трудной задачей.

Для начала необходимо четко представлять разницу между термином «подтвержденная победа» и реально сбитым самолетом — боевой потерей противника, что во многих случаях (если не в большинстве) далеко не одно и то же. Во все времена и во всех ВВС мира под термином «воздушная победа» понимается засчитанный по тем или иным правилам и утвержденный командованием факт уничтожения вражеского самолета. Как правило, для подтверждения было достаточно заявки летчика и доклада непосредственных участников боя, иногда подкрепленных свидетельством наземных наблюдателей. Естественно, что на объективность донесений летчиков не в лучшую сторону влияли сами условия динамичного группового воздушного боя, проходившего, как правило, с резкими изменениями скоростей и высот — в такой обстановке следить за судьбой поверженного противника было практически невозможно, а зачастую и небезопасно, так как шансы самому тут же превратиться из победителя в побежденного были очень высоки. Доклады же наземных наблюдателей зачастую вообще были лишены практической ценности, так как, даже если бой и происходил непосредственно над наблюдателем, определить, кем конкретно сбит самолет, какого типа, и даже установить его принадлежность было достаточно проблематично. Что уж говорить о крупных воздушных битвах, которые неоднократно разыгрывались в небе над Сталинградом, Кубанью или Курской дугой, когда десятки и сотни самолетов вели затяжные бои весь световой день от рассвета и до заката! Вполне понятно, что множество засчитанных по всем правилам на счета летчиков «сбитых» вражеских самолетов благополучно возвращались на свои аэродромы. В среднем соотношение записанных на счета летчиков и реально уничтоженных самолетов для всех ВВС воюющих сторон колебалось в пределах 1:3–1:5, доходя в периоды грандиозных воздушных сражений до 1:10 и более.

Хотелось бы отметить, что нередки были случаи, когда воздушная победа заносилась на счет не ее автора, а другого летчика. Мотивы при этом могли быть совершенно различные — поощрение ведомого, обеспечившего ведущему успешные результаты боя, пополнение счета товарища, которому не хватало одного-двух сбитых до получения награды (которые, как известно, у летчиков-истребителей достаточно жестко были привязаны к количеству одержанных побед), и даже, если так можно выразиться, «право сильного», когда командиру засчитывали на боевой счет достижения подчиненных (было и такое).

Еще одним фактором, вносящим путаницу в определение окончательного счета конкретного летчика, являются нюансы, присущие классификации воздушных побед, принятой в советских ВВС. Как известно, на протяжении всей войны здесь существовало разделение воздушных побед на две категории — личные и групповые. Однако предпочтения, к какой категории отнести заявку на сбитый самолет, с ходом войны существенно менялись. В начальный период войны, когда удачно проведенных воздушных боев было гораздо меньше, чем поражений, а неумение взаимодействовать в воздушном бою было одной из главных проблем, всячески поощрялся коллективизм. Вследствие этого, а также для поднятия боевого духа все заявленные сбитыми в воздушном бою самолеты противника нередко заносились как групповые победы на счет всех участников боя, вне зависимости от их количества. Кроме того, такая традиция действовала в ВВС РККА со времен боев в Испании, на Халхин-Голе и в Финляндии. Позже, с накоплением опыта и появлением успехов, а также с появлением четко привязанной к количеству побед на счету летчика системы награждений и денежных поощрений, предпочтение стало отдаваться личным победам. Однако к тому времени в советских ВВС было уже достаточно большое количество летчиков-истребителей, имевших на счету по десятку и более групповых побед при двух-трех лично сбитых самолетах противника. Решение было простым и парадоксальным одновременно: в некоторых полках был произведен пересчет части групповых побед в личные, чаще всего из соотношения 1:2, т. е. летчик с 5 личными победами и 25 групповыми превращался в аса с 15 личными и 5 групповыми, что во второй половине войны автоматически делало его кандидатом на присвоение звания Героя Советского Союза. В ряде случаев в штабах частей и соединений, не утруждая себя пересчетами, поступали еще проще: победы, необходимые летчику для получения той или иной награды, «добирались» из числа групповых, одержанных в предыдущие периоды боевой работы, при этом разделение сбитых на «лично» и «в группе» в наградных документах попросту опускалось».[67]

О том, что количество официально признанных и реально сбитых летчиком самолетов противника совсем не одно и то же, постоянно вспоминают ветераны. Вот, например, отрывок из интервью с Николаем Герасимовичем Голодниковым:

«Что касается его личного счета, то, я думаю, он (знаменитый ас Борис Сафонов, погибший в 1942 году) сбил больше, чем 22 немецких самолета. Сафонов великолепно стрелял и, бывало, в одном бою сбивал по два, по три немецких самолета. Но у Сафонова было правило — «больше одного сбитого за бой себе не писать». Всех остальных он «раздаривал» ведомым. Хорошо помню один бой, он сбил три немецких самолета, и тут же приказ, что один ему, один — Семененко (Петр Семененко летал ведомым у Сафонова) и один еще кому-то. Петя встает и говорит: «Товарищ командир, да я и не стрелял. У меня даже перкаль не прострелен». А Сафонов ему и говорит: «Ты не стрелял, зато я стрелял, а ты мне стрельбу обеспечил!» И такие случаи у Сафонова были не единожды».[68]

Он же:

«У немцев довольно легко победы подтверждались, часто было достаточно только подтверждения ведомого или фотоконтроля. Собственно, падение самолета их не интересовало, особенно к концу войны. А у нас тяжело. Причем с каждым годом войны тяжелее и тяжелее. Со второй половины 1943 года сбитый стал засчитываться только при подтверждении падения постами ВНОС, фотоконтролем, агентурными и другими источниками. Лучше всего — все это вместе взятое. Свидетельства ведомых и других летчиков у нас в расчет не принимались, сколько бы их ни было. У нас случай был, когда наш летчик Гредюшко Женя одним снарядом немца сбил. Они шли четверкой и сошлись с четверкой немцев. Поскольку Гредюшко шел первым, то «пальнул» он разок из пушки, так сказать, «для завязки боя». Был у нас такой «гвардейский шик» — если мы видели, что внезапной атаки не получается, то обычно ведущий группы стрелял одиночным из пушки в сторону противника. Такой «огненный мячик» вызова — «Дерись или смывайся!». Вот таким одиночным и пальнул Женя издалека, а ведущий «мессер» возьми да и взорвись. Попадание одним снарядом. Остальные «мессера», конечно, врассыпную. В общем, уклонились от боя. Поскольку летали над тундрой, в немецком тылу, подтвердить победу никто не мог. Ни постов ВНОС, ни точного места падения немца (ориентиров никаких). Да и как искать, упали одни обломки. Фотоконтроль тоже ничего не отметил, издалека стрелял. Расход боекомплекта — один 37-мм снаряд на четыре самолета. Так эту победу ему и не зачли, хотя три других летчика прекрасно видели, как он немца разнес.

Вот так. «Постороннего» подтверждения нет — сбитого нет. Только потом, неожиданно, пришло подтверждение сбитого от пехотинцев. Оказывается, этот бой видела их разведгруппа в немецком тылу (возвращались к своим, тащили «языка»). По возвращении они этот воздушный бой и сбитого немца отметили в рапорте. Бывало и так.

И у меня есть неподтвержденные. Сколько? Ну их. Это как после драки кулаками махать».[69]

Еще один летчик-ветеран, Александр Ефимович Шварев, тоже подтверждает чрезвычайную придирчивость командования в подсчетах сбитых самолетов:

«— Как засчитывались победы? — Это очень сложный вопрос. Я вам говорил, что, сколько я ни сбивал, практически никогда не было возможности до конца досмотреть, упал враг или нет. Надо было смотреть за теми, кто в воздухе остался, чтобы тебя не сбили, или за теми, кого ты прикрываешь. Я просто докладывал, что я стрелял. А сбил или нет — это уже ведомые говорят, им было виднее. С их слов говоришь, куда именно враг упал. Туда посылают человека. И если кто-то там из пехотинцев дает подтверждение, то самолет тебе засчитывают.

Конечно, самолет, упавший на немецкой территории, засчитывать таким способом не было возможности. Здесь уже верили словам летчиков. И то у нас был командир Головня, так его прозвали Фомой Неверующим. Базанов сбил три самолета в одном бою. Головня говорит: «Не верю». Мол, раз сбил над территорией противника, то как угодно можно сказать. Но Базанов не сдается: «Полетели, я вам покажу, где упали». И вот они полетели. Головня увидел, тогда только засчитали.

— Как вы полагаете, приписки были?

— Черт его знает. В нашем полку не было. Почему? Потому что у нас была дружеская спайка. Если кто задумал щегольнуть или прихвастнуть, сразу сажали его на место».[70]

А Борис Николаевич Еремин вспоминает о необычайной сложности подсчетов сбитий вражеских самолетов, не говоря уже о всевозможных комбинациях с ними, или, наоборот, «подарках» товарищам от широты души:

«…У меня к Сталинграду считалось только 9 сбитых, хотя фактически было 15–16 самолетов. Я их раздавал тем, кто со мной летит. У немцев подход был другой. Попал в кинофотопулемет — пишет себе сбитие. А у нас, чтобы подтвердить, что ты сбил, — напарники должны подтвердить, наземные службы подтвердить; если стоит кинофотопулемет, то и его данные нужны. И все это оформляется. Достаточно было верить кинофотопулемету. А то пока соберут запросы, подтверждения, падал ли такой-то самолет такого-то числа?.. А иногда ведь и не падал. Его подобьешь, а он жить хочет, тянет к себе. У меня был такой случай: под Луганском мы с летчиком Глазовым (Глазов Николай Елизарович, старший лейтенант. Воевал в составе 11 НАМ и 31 ГИАП. Всего за время участия в боевых действиях выполнил 537 боевых вылетов, в 80 воздушных боях сбил 17 самолетов лично и 7 в группе. Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина (дважды), Отечественной войны 1-й ст., медалями. Погиб при таране самолета противника 30.07.43 г. Прим. М. Быкова), возвращаясь с разведки, увидели немецкого корректировщика FW-189. Машина для немцев хорошая, для нас — плохая; сбить трудно. Я скомандовал: «Прикрой, атакую!» Отчетливо помню — попал по балкам; он тем не менее продолжает делать крутые развороты, а я все время выскакиваю, никак не могу замкнуться на него. Говорю: «Глазов, выходи, бей». Он очередь дал, и самолет ушел. Сбит или не сбит? Уже после войны я выступал перед летчиками в Луганске; после выступления подходит ко мне полковник: «Товарищ генерал! Вы сказали, что встречались с ФВ-189?..» — «Да». Он рассказал, что, когда мальчишкой был, видел: этот самолет сел в балку, на фюзеляж вышел один летчик, а второй не выходил. Потом его вытащили… Вот как, только после войны узнал, что мы сбили самолет! Конечно, это сбитие нам не засчитали.

С моей точки зрения, и ребята со мной согласны, дело с учетом сбитых у нас было поставлено плохо. Первые дни мы не особенно и считали. Никто не думал, что за эти самолеты будут давать ордена и звезды. Только к концу Сталинградской битвы этот вопрос немного стал упорядочиваться. Во всяком случае, нам стало известно, что за десять сбитых самолетов присваивают звание Героя, за 3 сбитых самолета над Сталинградом дают орден. Я получил орден Красного Знамени (вручал Еременко, тогда еще не маршал) за сбитые самолеты под Сталинградом.

Часто, чтобы поддержать молодых, мы отдавали им участие в сбитии. Самолеты себе не брали, а писали на группу. А ведь и Покрышкин, и Кожедуб сразу стали писать на себя, поскольку начали воевать позднее. А мы, те, кто был на фронте с первых дней, отдавали на группу».[71]

Сравним результаты наших асов с английскими

Как видим, вопрос о действительном соотношении результативности советских и немецких летчиков-истребителей чрезвычайно сложен и запутан. Но при этом почему-то никому не приходит в голову сравнить результативность советских и британских летчиков. (Сравнение с американцами осложняется тем, что значительная часть их летчиков воевала против японцев, с иными, чем у немцев, техническими возможностями машин и уровнем подготовки пилотов. Здесь также не рассматриваются достижения тех английских летчиков, которые воевали против японцев.)

Вот как Майк Спик, автор книги «Асы союзников» описал достижения лучших английских летчиков (включая американца, служившего в канадских ВВС) заключительного периода войны (июнь 1944 — май 1945 гг) в боях с немцами. Здесь приводятся данные не только по летчикам метрополии, но включены и пилоты из британских доминионов.

Канадец Дон Лаубман сбил 14 самолетов противника — все они были «сто девятыми» или «сто девяностыми», — и, может быть, ему удалось бы одержать еще несколько побед, но в апреле 1945 года его сбили зенитчики и он попал в плен. Следом за ним в ряду асов идет его земляк, Билл Клерси, с 13 победами (14-ю он одержал в группе). Кроме вышеупомянутых канадцев, только пять летчиков стран коалиции вдвое превысили рубеж пяти побед. Американец «Фуб» Фейрбенкс сбил 11 вражеских самолетов на «Темпесте» и один на «Спитфайре V». «Джонни» Джонсон к своим 24 победам добавил еще 10. По 10 самолетов противника уничтожили также канадцы Дик Одет и Джон Мак-Кей (последний сбил затем МиГ-15 в Корее). Лучший из тех пилотов, которые летали на «Спитфайре XIV», Гарри Уолмслей, одержал 9 побед, в том числе 8 за период с 13 марта по 25 апреля 1945 года. Новозеландец Уоррен Шредер оказался более удачливым, воюя на «Темпесте», — за 22 дня с 10 апреля по 1 мая 1945 года он сбил девять вражеских истребителей Bf.109 и FW.190. Затем ему удалось полетать и на реактивном «Метеоре». 3 мая он уничтожил на земле еще три самолета противника.

ДЖЕЙМС ЭДГАР «ДЖОННИ» ДЖОНСОН. «Джонни» Джонсон приступил к полетам еще до войны, в составе Добровольческого резерва Королевских ВВС. Он получил назначение в 616-ю эскадрилью, размещенную в сентябре 1940 года в Колтишолле, но его участие в боевых действиях пришлось отложить на год по причине хирургической операции из-за старой спортивной травмы. Весной 1941 года эскадрилью перебазировали на юг, в Тангмер. Там будущий ас получил возможность оттачивать свое летное мастерство в звене легендарного Дугласа Бэйдера. Позднее Джонсон вспоминал:

«Для меня это время было периодом тяжких разочарований. В качестве ведомого в «четырех пальцах» Бэйдера я должен был защищать от атак с флангов и сзади тех, кто шел впереди в нашем звене. То же самое должен был делать Смит, державшийся с другой стороны от меня. Чтобы видеть происходящее сзади, мне приходилось крутить головой на все 360 градусов. Мы со Смитом почти не ориентировались в том, что происходит впереди, и только из разговоров по радио узнавали свои действия, когда Бэйдер начинал атаку группы «сто девятых». После этого мы сразу оказывались в гуще схватки».

Но мастерство росло, и Джонсон вскоре стал ведущим пары, а 26 июня сбил свой первый Мессершмитт Bf.l09E. После этого его личный счет начал быстро расти и 21 сентября достиг уже 6 побед (все — «сто девятые»). Затем наступил небольшой перерыв, в течение которого Джонсон в составе 616-й эскадрильи служил в Средней Англии, а в июле 1942 года принял командование над 610-й эскадрильей. За этот период он сбил только один FW. 190 в августе того же года над Дьеппом. В январе 1943 года его эскадрилья возвратилась на юг и сразу же оказалась в эпицентре сражений. Уже в марте Джонсон стал командиром авиакрыла Кинли, которое позднее было переименовано в 127-е авиакрыло Вторых тактических ВВС и получило на вооружение более мощные «Спитфайры IX».

Эти самолеты оказались очень серьезным противником для грозных Фокке-Вульфов FW.190A За пять последующих месяцев пушки командира авиакрыла отправили к земле 14 немецких истребителей, а еще шесть Джонсон сбил вместе со своими товарищами. Он стал настоящим снайпером, а его успехи послужили основой для продвижения вверх по служебной лестнице.

После отпуска, полученного в сентябре, Джонсон в марте 1944 года возглавил 144-е крыло. До начала операции «Оверлорд» одержал очередные три победы, а затем сбил, как уже упоминалось, еще 10 самолетов противника, а другие 10 повредил. Всего за время боевых действий Джонсон записал на свой счет 34 победы. После войны он продолжил службу в RAF и вышел в отставку в 1966 году в звании вице-маршала Королевских ВВС.

ДЭВИД ЧАРЛЬЗ «ФУБ» ФЕЙРБЕНКС. Фейрбенкс начал службу в Канадских ВВС в 1941 году, но об этом периоде его жизни нет подробных сведений. В июне 1944 года он был назначен командиром группы 501-й эскадрильи и первую победу одержал на «Спитфайре V» 8 июня в небе над Дьювиллем. Он отправил к земле один Bf.109 и еще один повредил. В августе Фейрбенкса перевели в 274-ю эскадрилью, на вооружении которой находились истребители «Темпест V». Первые боевые операции эта часть провела против немецких самолетов-снарядов «Фау-1», один из которых 29 августа сумел сбить и Фейрбенкс.

В конце сентября 274-ю эскадрилью перебросили на европейский континент. Во время боевого вылета 19 ноября осколок зенитного снаряда пробил топливный бак истребителя Фейрбенкса, а затем вражеским огнем повредило хвостовое оперение самолета, но, к счастью, пилоту удалось сбить пламя.

17 декабря 1944 года Фейрбенкс во главе восьми «Темпестов» вступил в бой с превосходящими силами Bf.109 из состава III/JG3, в районе Мюнстера. После ожесточенной схватки в воздухе три вражеских самолета были сбиты и один поврежден. Фейрбенкс записал на свой счет один сбитый и один поврежденный Bf.109.4 января 1945 года он отправил к земле один FW.190, а 14 января — еще два немецких истребителя и стал в итоге лучшим асом среди пилотов «Темпестов».

Фейрбенкса иногда называли «Ужасом Рейна». Он считался одним из самых удачливых охотников за реактивными истребителями Люфтваффе. Но точно известно только то, что он при малейшей возможности старался патрулировать воздушное пространство вокруг Рейна в поисках возможной добычи поблизости от аэродромов немецкой реактивной авиации. Фейрбенкс на самом деле сбил 11 февраля реактивный Арадо Аг.234 (по ошибке принятый им за Ме.2б2), а через три дня повредил Ме.2б2. В последние дни месяца он добавил к своему списку еще четыре победы, но это было и все. 28 февраля, к северу от Оснабрюка, шесть «Темпестов» под командованием Фейрбенкса неожиданно встретились в воздухе с группой из 40 Фокке-Вульфов FW.190. На свой аэродром вернулись лишь четверо британцев. Последний раз они слышали, как их командир говорил по радио, что у него на хвосте «сидят» пять FW.190. Тем не менее Фейрбенкс сумел выжить в этом бою, покинув самолет с парашютом, но остаток войны провел в качестве военнопленного.

РИЧАРД (ДИК) ДЖОЗЕФ ОДЕТ. Дик Одет, канадец из Альберты, вступил в Канадские ВВС в октябре 1942 года. Вначале его направили в 421-ю эскадрилью, размещенную в Англии, однако затем, по неизвестной причине, в течение 20 следующих месяцев он летал в составе учебных подразделений, не принимавших участия в воздушных боях. И только в сентябре 1944 года Одет оказался в истребительной части, преобразованной позднее в 411-ю эскадрилью под названием «Медведи гризли». Эскадрилья базировалась на континенте и была оснащена «Спитфайрами 1ХЕ», в кабине которых был установлен гироскопический прицел.

Учитывая, что к этому времени Одет уже налетал изрядное количество часов, его можно было назвать опытным летчиком. Но, как мы уже знаем, для наращивания боевого счета требовались благоприятные условия и в первую очередь везение. 29 декабря он выполнял свой 53 боевой вылет и до тех пор не встретил в воздухе ни одного врага. Наконец он заметил внизу четыре Bf.109 и восемь FW.190, летевших в несколько необычном строю — один за другим. Одет сразу повел свое звено в атаку на замыкающий истребитель Bf.109 и, выпустив короткую очередь из всех стволов, поджег вражеский самолет.

То ли от неожиданности происходящего, то ли по причине вынужденного ожидания все эти годы, но Одет ввязался в бой в лучших традициях уличной драки — безоглядно и с упоением. После окончания схватки он сбил не менее пяти самолетов противника — такого результата не добивался ни один летчик «Спитфайра», причем все его победы были подтверждены кадрами кинопулеметов.

За следующие 25 дней Одет отправил к земле еще пять вражеских машин, включая один реактивный Ме.2б2. Но потом удача от него отвернулась, и больше ему не удалось встретиться с противником в небе. 3 марта 1945 года его самолет был сбит огнем зенитной артиллерии, и Одет погиб».[72]

А вот как выглядят достижения британских и советских летчиков в таблицах:

Советские летчики-истребители, одержавшие в воздушных боях 15 и более побед:[73]

Данные в колонках таблицы расположены следующим образом (слева направо):

Фамилия, имя, отчество;

Число побед (личные + групповые);

Последнее воинское звание.

Обозначение у порядкового номера в таблице:

* Герой Советского Союза

** Дважды Герой Советского Союза

*** Трижды Герой Советского Союза

* РФ Герой Российской федерации

X лишенные звания Героя.

Ф.И.О. Кол-во сбитых самолетов Последнее воинское звание
1* Абдрашитов Шамиль Манусыпович 16 лейтенант, погиб в бою 4.5.44
2* Абрамов Владимир Федорович 21+7 генерал-майор
3* Абрамчук Николай Иванович 16 полковник
4* Авдеев Михаил Васильевич 17 генерал-майор
5* Авеков Иван Авдеевич 15+6 капитан, погиб в бою 17.4.43
6* Адонкин Василий Семенович 16+6 капитан, погиб в бою 17.3.44
7* Азаров Евгений Александрович 15 майор
8* Александрюк Виктор Ильич 15+4 капитан
9* Алексеев Константин Степанович 19 полковник
10* Алексеев Николай Михайлович 15+6 полковник
11** Алелюхин Алексей Васильевич 40+17 генерал-майор
12* Амелин Алексей Степанович 17 полковник
13** Амет-хан Султан 30+19 подполковник
14 Андреев Степан Филиппович >17 подполковник
15* Андрианов Илья Филиппович 23 полковник
16* Анкудинов Егор Ефремович 15 полковник
17* Артамонов Николай Семенович 23 капитан, погиб в бою 26.3.45
18 Артюхин Борис Николаевич 17+10 майор
19* Архипенко Федор Федорович 30+14 полковник
20* Архипов Николай Арсентьевич 19+8 полковник
21* Афанасьев Владимир Ильич 16+3 подполковник
22 Ащаулов Дмитрий Николаевич 24 капитан, погиб в бою 6.3.45
23* Бабайлов Павел Константинович 28+4 капитан, погиб в бою 14.10.44
24* Бабак Иван Ильич 33+4 капитан
25* Бабков Василий Петрович 23+11 генерал-полковник
26* Баевский Георгий Артурович 19 генерал-майор
27* Базанов Петр Васильевич 22+6 генерал-лейтенант
28* Байков Георгий Иванович 15 полковник
29* Баклан Андрей Яковлевич 22+23 полковник
30* Балалуев Алексей Андреевич 17+5+1 майор аэр.
31* Баландин Владимир Александрович 18+1 ст. лейт., погиб в бою 30.12.44
32* Балашов Георгий Сергеевич 15 капитан
33* Балюк Иван Федорович 25+5 полковник
34* Балясников Алексей Иванович 16+5+8 капитан аэр.
35 Барабанов Михаил Сергеевич 22+2 полковник
36* Баранов Михаил Дмитриевич 24 капитан, погиб 15.1.43
37* Баранов Михаил Семенович 26+9 майор
38* Барсуков Василий Николаевич 22+7 полковник
39* Барченков Даниил Гаврилович 21 подполковник
40* Басков Владимир Семенович 15 майор
41 Бастриков Александр Михайлович 24 капитан, погиб 24.11.43
42* Батаров Михаил Федорович 18+1 генерал-майор
43* Батурин Александр Герасимович 18+12 майор
44* Батяев Василий Сергеевич 19+7 полковник
45* Башкиров Виктор Андреевич 19 полковник
46* Башкиров Вячеслав Филиппович 18 полковник
47* Безверхий Алексей Игнатьевич 15+1 полковник
48* Бекашонок Михаил Васильевич 18+4 майор
49* Беликов Олег Степанович 15+14 капитан
50* Белкин Александр Никитович 17 полковник
51* Белоусов Николай Петрович 23 капитан
52* Беляев Ириней Федорович 17+4 капитан, погиб в июле 1943
53* Березуцкий Иван Михайлович 18 полковник
54* Билюкин Александр Дмитриевич 23+1 полковник
55* Беркутов Александр Максимович 16 подполковник
56* Бицаев Сергей Владимирович 16 майор
57* Блинов Алексей Павлович 17 майор
58* Блохин Иван Иванович 15+10 подполковник
59* Бобров Владимир Иванович 43+24 полковник
60* Богомазов Григорий Иванович >15+4 полковник
61* РФ Бойков Павел Михайлович 18+9 подполковник
62* Бондаренко Василий Ефимович 24 подполковник
63* Бондарь Александр Алексеевич 15 полковник
64* Борисенко Иван Иванович 26+2+1 полковник аэр.
65* Борисов Леонид Иванович >15 капитан, погиб в бою 19.7.43
66** Боровых Андрей Егорович 32+14 генерал-полковник
67* Бородачев Виктор Иванович 26+5 генерал-майор
68* Бородин Николай Васильевич 20 капитан
69* Бринько Петр Антонович 15 капитан, погиб 14.9.41
70* Бритиков Алексей Петрович 18+5 полковник
71* Брызгалов Павел Александрович 19+2 подполковник
72* Бузинов Вадим Николаевич 15+1 подполковник
73* Булаев Александр Дмитриевич 24+8 (9 в сов. — фин.) майор, погиб 17.5.43
74* Булгаков Андрей Пантелеевич 18+1 подполковник
75* Бурназян Сергей Авдеевич 22+2 ст. лейтенант, погиб 15.4.43
76* Буряк Николай Васильевич 16+1 подполковник
77* Быкасов Николай Владимирович 20+1 капитан
78* Быковец Леонид Александрович 19+4 полковник
79* Варчук Николай Изотович 21+9 майор, погиб 21.9.43
80* Василевский Егор Васильевич 24+3 полковник
81* Васько Александр Федорович >18 (>3 в Корее) полковник
82* Вахлаев Александр Алексеевич 24 майор
83* Веденеев Валентин Иванович 24 подполковник
84* Вильямсон Александр Александрович 18+6 полковник
85* Витковский Иван Петрович 22 полковник
86* Вишневецкий Константин Григорьевич 20+15 майор, погиб 30.7.44
87* Вишняков Иван Алексеевич 20+3 генерал-майор
88* Волков Виктор Федорович 16+8 полковник
89* Володин Анатолий Иванович 22 генерал-майор
90* Волошин Александр Иович 16 полковник
91** Ворожейкин Арсений Васильевич 52+16 (6 на Х.-Голе) инспектор генерал-майор
92* Воронько Александр Григорьевич 20 полковник
93* Вострухин Петр Михайлович 16+3 мл. лейтенант, погиб 19.6.43
94* Выборное Александр Иванович 20 генерал-лейтенант
95* Выдриган Николай Захарович 16+2 капитан
96* Гаврилин Павел Федорович 19 подполковник
97* Гальченко Леонид Акимович 24+12 полковник
98* Гарам Михаил Александрович 19+3 ст. лейтенант, погиб 28.6.44
99* Гаркуша Кузьма Дмитриевич 15+5 майор
100* Герасимов Николай Семенович >16+10 (>2 в Исп.) полковник
101* Герман Григорий Иванович 16 полковник
102* Гесь Григорий Иванович 15 (10 в Корее) майор
103* Гирич Андрей Иванович 15+7 генерал-майор
104* Глазов Николай Елизарович 17+7 лейтенант, погиб 30.7.43
105* Глинка Борис Борисович 31 полковник
106** Глинка Дмитрий Борисович 50 полковник
107* Глинкин Сергей Григорьевич 30 полковник
108 Глотов Георгий Федорович 16 капитан, погиб в возд. бою 30.9.42
109* Глотов Николай Иванович 16 полковник
110* Глухих Иван Михайлович 16 полковник
111 Глушков Петр Герасимович 15 (2в фин.) капитан, пропал без вести в апреле 1942
112* Гнездилов Иван Федорович 24+1 полковник
113* Гнидо Петр Андреевич 34+6 генерал-майор
114 Головатюк Иван Константинович >15 майор, пропал без вести 10.10.44
115** Головачев Павел Яковлевич 31+1 генерал-майор
116* Голубев Василий Федорович 16+23 генерал-лейтенант
117* Голубев Георгий Гордеевич 15 полковник
118* Гончар Иван Алексеевич 16 ст. лейтенант, погиб 20.4.45
119* Горбачевский Александр Иванович 16+7 полковник
120* Горбунов Иван Михайлович 20 (2-в Корее) подполковник, погиб в бою 29.6.43
121* Горбунов Николай Иванович 15 капитан, погиб в бою 19.5.44
122* Горегляд Леонид Иванович 15 генерал-майор
123* Горелов Сергей Дмитриевич 27+6 генерал-полковник
124* Горобец Иван Яковлевич 15 полковник
125* Городничев Николай Павлович 15 майор, погиб 1.3.43
126* Горохов Юрий Иванович 24+10 капитан, погиб 1.1.44
127* Грачев Анатолий Александрович 23+6 полковник
128* Грачев Иван Петрович 18+8 майор, погиб в бою 14.9.44
129 Графин Иосиф Игнатьевич 19 ст. лейт., погиб в бою 28.2.45
130* Гребенев Аркадий Дмитриевич 20 майор
131* Гриб Михаил Иванович 17 полковник
132* Григорьев Герасим Афанасьевич 15+2 полковник
133 Гринько Николай Иванович 17 старшина, погиб в бою 22.4.43
134** Грицевец Сергей Иванович 15 (6в Исп.) майор, погиб 16.9.39
135* Грищенко Петр Лукьянович 27+1 подполковник
136* Громаковский Владимир Александрович 16 полковник
137 Груздев Константин Афанасьевич 17 к февр. 1942 подполковник, погиб при испытаниях 2.2.43
138* Губанов Алексей Алексеевич 28+9 полковник
139* Гугнин Николай Павлович 15 полковник
140* Гудков Дмитрий Васильевич 20 полковник
141** Гулаев Николай Дмитриевич 57+3 генерал-полковник
142* Гультяев Григорий Капитонович 30+6 полковник
143* Гусаров Николай Михайлович 15+14 к нояб. 1943 подполковник
144* Гуськов Гаврил Гаврилович 17 лейтенант, погиб в бою 17.7.43
145* Гуцало Александр Семенович 18+3 капитан
146* Гучек Петр Иосифович 18+3 ст. лейтенант, погиб в бою 18.4.45
147* Давидков Виктор Иосифович 21+2 генерал-полковник
148* Даниленко Николай Никитович 16+2 подполковник
149 Деев Борис Григорьевич 15 капитан, не вернулся с боевого задания 17.4.45
150* Делегей Николай Куприянович 15+3 подполковник
151* Дема Леонид Васильевич 19+3 подполковник
152* Деменков Сергей Васильевич 15 генерал-майор
153* Денисенко Владимир Гурьевич 30 ст. лейт., погиб в возд. бою 24.4.45
154* Денчик Николай Федорович 19+3 капитан
155* Дергач Алексей Николаевич 15 полковник
156* Дехтяренко Андрей Николаевич 15 капитан, погиб 11.7.42
157* Джабидзе Давид Васильевич 22+2 майор
158* Дзюба Петр Петрович 22+16 капитан
159* Диденко Гавриил Власович 25+37 майор
160* Дмитриев Николай Павлович 15 майор
161* Дмитрюк Григорий Федосеевич 18 генерал-майор
162 Добровольский Василий Митрофанович 16+3 ст. лейтенант, погиб в огненном таране 21.3.43
163* Догадайло Алексей Дмитриевич 16 полковник
164* Докашенко Николай Григорьевич 15 (11 — в Корее) полковник
165* Долгарев Павел Михайлович 21+7 генерал-майор
166* Долгушин Сергей Федорович 17+11 генерал-лейтенант
167* Дольников Григорий Устинович 15+1 генерал-полковник
168* Дранищев Евгений Петрович 21+7 ст. лейтенант, погиб 20.8.43
169* Дранко Петр Александрович 15+2 полковник
170* Дугин Николай Дмитриевич 15 капитан, погиб 2.5.45
171* Дудниченко Виктор Маркович 22 подполковник
172* Дунаев Николай Пантелеевич 30+7 полковник
173* Дьячков Александр Алексеевич 27+1 ст. лейт., погиб в возд. бою 31.3.45
174** Евстигнеев Кирилл Алексеевич 53+3 генерал-майор
175* Егоров Алексей Александрович 24+7 подполковник
176* Егоров Василий Васильевич 15+1 + 2 аэр. полковник
177* Егоров Николай Сергеевич 15+1 подполковник
178* Егорович Владимир Алексеевич 22 майор
179* Едкий Виктор Дмитриевич 15+3 полковник
180* Елдышев Анатолий Алексеевич 15+7 лейтенант, погиб в декабре 1943
181* Елизаров Сергей Михайлович 17+8 майор
182*РФ Елисеев Владимир Степанович 15 полковник
183* Еремин Алексей Устинович 18 полковник
184 Еремин Павел Кузьмич 22 полковник
185* Ермаков Дмитрий Васильевич 25 подполковник
186 Ерохин Владимир Дмитриевич 15 ст. лейтенант, погиб 24.4.44
187* Ефремов Василий Васильевич 19 (7 — в фин.) полковник
188* Жигуленков Борис Васильевич 20 капитан, погиб в бою 7.2.45
189* Жидов Георгий Никанорович 16+13 полковник
190* Забегайло Иван Игнатьевич 16+6 майор
191* Забырин Николай Владимирович 15 полковник
192 Закалюк Алексей Семенович 19+14 подполковник
193* Зайцев Александр Андреевич 15 подполковник
194** Зайцев Василий Александрович 34+19 полковник
195* Зайцев Василий Владимирович 16 полковник
196* Залевский Владимир Николаевич 17+23 капитан, погиб в возд. бою 5.7.43
197* Захаров Константин Федорович 15+1 капитан, погиб в огнен, таране 13.11.44.
198* Зеленкин Михаил Михайлович 28+4 майор
199* Зеленое Николай Андрианович 24+10 капитан, погиб в возд. бою 25.6.
200* Зиборов Василий Михайлович 20 полковник
201* Зимин Георгий Васильевич 18+4 маршал
202* Зотов Виктор Алексеевич 17+11 полковник
203* Зотов Матвей Иванович 17 генерал-майор
204* Зудилов Иван Сергеевич 24+6 полковник
205* Зюзин Дмитрий Васильевич 15 полковник
206* Зюзин Петр Дмитриевич 16 полковник
207* Иванов Виктор Павлович 20+4 полковник
208* Иванов Николай Павлович 15 подполковник
209* Иванов Петр Михеевич 17 подполковник
210х Иванов Сергей Сергеевич 21 капитан
211* Игнатьев Михаил Трофимович 17+7 майор
212* Игнатьев Николай Петрович 22+15 полковник
213 Избинский Иван Иванович 16+7 капитан, погиб 14.3.43
214 Ильченко Михаил Васильевич >15 ст. лейтенант в 1943
215* Исаев Василий Васильевич 17+5 капитан
216* Истрашкин Владимир Иванович 18+6 полковник
217* Кабиской Александр Сергеевич 16 майор
218* Калабушкин Иван Николаевич 15 генерал-майор
219 Калашников Виктор Васильевич 19 полковник
220* Калугин Федор Захарович 21+6 полковник
221 Кальсин Петр Терентьевич 16 лейт., погиб 20.12.43
222* Калюжный Павел Павлович 19+9 генерал-майор
223* Каменщиков Владимир Григорьевич 20+17 майор, погиб 22.5.43
224** Камозин Павел Михайлович 35+13 майор
225 Карабанов Михаил Николаевич 15+13 капитан, погиб 11.2.43
226* Каравай Павел Петрович 16+7 полковник
227* Караев Александр Акимович 18 капитан
228* Карасев Александр Никитович 37+11 (7 — в Корее) генерал-майор
229* Карданов Кубати Локманович 17+12 генерал-майор
230* Карлов Валентин Андреевич 18+4 полковник
231 Кармин Александр Леонтьевич 19+14 полковник
232* Карнач Степан Андреевич 16+4 генерал-майор
233** Карпов Александр Терентьевич 30+17 майор, погиб 20.10.1944
234* Кибкалов Михаил Моисеевич 7+6 полковник
235* Кирилюк Виктор Васильевич 2+9 подполковник
236* Кирия Шалва Нестерович 30+1 генерал-майор
237* Кирьянов Константин Андрианович 16 ст. лейтенант, погиб 28.8.43
238* Киселев Сергей Иванович 16 капитан, погиб в возд. бою 4.2.45
239 Кисельков Виктор Владимирович 17 полковник
240* Китаев Николай Трофимович 34+8 подполковник
241* Киянченко Николай Степанович 17+4 полковник
242* Клещев Иван Иванович 17+18 майор, погиб 31.12.42
243* Климанов Иван Кириллович 17+5 капитан
244* Климов Василий Владимирович 22+2 подполковник
245** Клубов Александр Федорович 31+19 капитан, погиб 1.11.44
246* Коблов Сергей Константинович 22 подполковник
247* Кобылецкий Иван Иванович 17+9 подполковник
248* Ковалев Константин Федотович 20+14 капитан
249* Ковачевич Аркадий Федорович 26+6 генерал-лейтенант
250* Кожевников Анатолий Леонидович 25 генерал-лейтенант
251*** Кожедуб Иван Никитович 62 маршал
252* Козаченко Петр Константинович 27+2 подполковник, погиб в огненном таране 18.3.45
253* Козич Иван Семенович 16+4 майор
254* Козлов Николай Александрович 17+5 генерал-майор
255** Колдунов Александр Иванович 46+1 маршал
256* Колесниченко Степан Калинович 21+4 лейтенант, погиб в воздушном бою 30.8.43
257* Коломин Петр Иванович 16+7 полковник
258* Коломоец Василий Николаевич 16+1 полковник
259 Колчков Виктор Гаврилович 16 капитан, погиб 22.7.44
260* Колядин Виктор Иванович 21 генерал-майор
261* Комардинкин Константин Петрович 19 капитан, погиб 17.4.44
262 Комаров Иван Евдокимович >16 полковник
263* Комельков Михаил Сергеевич 32+2 полковник
264* Комоса Анатолий Савельевич 19+4 майор
265* Кондрашев Александр Петрович 20+3 майор
266* Конев Георгий Николаевич 17+18 подполковник, погиб 30.12.42
267* Конобаев Василий Сергеевич 17+2 мл. лейт., погиб в бою 18.9.43
268* Коновалов Сергей Иванович 18+4 полковник
269* Кононенко Никита Никифорович 15+9 полковник
270* Константинов Анатолий Устинович 23 маршал
271* Конукоев Назир Титуевич 15 подполковник
272* Конышев Николай Сергеевич 18 подполковник
273* Коняев Аркадий Николаевич 17 подполковник
274* Коняев Петр Михайлович 16+1 майор
275* Коняхин Василий Дмитриевич 17+2 капитан
276* Корниенко Иван Михеевич 18 подполковник
277* Королев Виталий Иванович 21+10 полковник
278* Королев Иван Георгиевич 18+11 полковник
279*РФ Корольков Сергей Иванович 19+18 капитан
280* Коршунов Константин Ионович 15+3 капитан
281* Косолапое Филипп Макарович 18+6 полковник
282* Косса Михаил Ильич 15 майор
283* Костиков Федор Михайлович 15+11 полковник
284* Костылев Георгий Дмитриевич 20+34 майор
285 Котлов Николай Степанович 17+3 ст. лейтенант, погиб 2.6.43
286* Колов Александр Григорьевич 16 капитан
287* Кочетов Александр Васильевич 34+8 полковник
288* Кравцов Иван Савельевич 29+4 майор
289* Красавин Константин Алексеевич 21+4 подполковник
290* Краснов Николай Федорович >44 майор, погиб 29.1.45
291* Кратинов Семен Устинович 18+3 полковник
292 Крутоверцев Владимир Иванович 15 капитан
293* Крюков Павел Павлович 22 генерал-майор
294* Кубарев Василий Николаевич 16 генерал-полковник
295 Кудрявцев Дмитрий Иванович 15 лейтенант, погиб в возд. бою 15.9.43
296** Кузнецов Михаил Васильевич 22+16 генерал-майор
297* Кузнецов Николай Александрович 15+22 майор
298* Кузнецов Николай Федорович 25+12 генерал-майор
299* Кузнецов Сергей Алексеевич 19+8 подполковник
300* Кузьмин Георгий Павлович 22+7 майор, погиб 18.8.43
301* Кузьмичев Иван Федорович 15+2 подполковник
302* Кулагин Андрей Михайлович 32+7 полковник
303* Кулешов Владимир Кузьмич 16+6 капитан, погиб 3.11.43
304* Кулиев Адиль Гусейнович 18 полковник
305* Куманичкин Александр Сергеевич 236+1 (> 6 в Корее) генерал майор
306* Кустов Игорь Ефремович 20+12 ст. лейтенант, погиб 24.12.43
307 Кухаренко Алексей Никитович 15 полковник
308* Лабутин Константин Алексеевич 15+2 генерал-майор
309* Лавейкин Иван Павлович 24+15 генерал-майор
310* Лавицкий Николай Ефимович 22+2 капитан, погиб при аварии 10.3.44
311* Лавренов Александр Филиппович 26+3 капитан, погиб в возд. бою 26.3.44
312*» Лавриненков Владимир Дмитриевич 35+11 генерал-полковник
313* Лавроненко Иван Васильевич 15 ст. лейтенант, погиб 6.6.44
314* Лагутенко Иван Никитович 17+3 майор
315* Лазарев Сергей Иванович 22+3 ст. лейтенант, погиб в бою 1.3.45
316* Лакеев Иван Алексеевич 16+20 генерал-майор
317* Ландик Иван Иванович 16+2 капитан, погиб 18.4.45
318* Латышев Владимир Александрович 17 майор
319* Лаухин Александр Кириллович 17+3 подполковник
320* Лебедев Семен Андрианович 22+2 полковник
321* Лебедев Федор Михайлович 17+2 полковник
322* Левитан Владимир Самойлович 20+4 полковник
323* Леонов Николай Иванович 19+4 полковник
324* Леонович Иван Семенович 28 капитан
325* Лещенко Вячеслав Сергеевич 16+10 генерал-майор
326 Лимаренко Василий Алексеевич >15 капитан
327* Литаврин Сергей Гаврилович 19+2 полковник
328* Литвиненко Трофим Афанасьевич 20 майор
329* Лихобабин Иван Дмитриевич 30+9 полковник
330* Лиховид Михаил Степанович 16+11 ст. лейтенант, погиб 12.8.44
331* Лихолетов Петр Яковлевич 25+5 капитан
332* Лобанов Александр Васильевич 26+14 подполковник
333* Лобас Петр Калиникович 19+3 полковник
334* Лобов Георгий Агеевич 23+8 (4 в Корее) генерал-майор
335 Ловчиков Павел Михайлович 15 (4 в Фин.) лейтенант, погиб в бою в окт. 1942
336 Логвиненко Владимир Иванович 18 подполковник
337* Логвиненко Николай Павлович 16+2 майор
338* Лозовский Виктор Артемьевич 19 полковник
339 Лошак Николай Иванович 16 майор
340** Луганский Сергей Данилович 37+7 генерал-майор
341* Лукин Василий Петрович 16+2 полковник
342* Лукьянов Сергей Иванович 15+19 полковник
343* Лусто Михаил Васильевич 18+1 полковник
344* Луцкий Владимир Александрович 20 генерал-лейтенант
345* Люсин Владимир Николаевич 20 майор
346* Мазан Михаил Семенович 19+2 капитан, погиб в возд. бою 12.2.44
347* Мазурин Федор Макарович 19+2 полковник
348* Майоров Александр Иванович 19+8 полковник
349* Макаров Аркадий Сергеевич 22 полковник
350* Макаров Валентин Николаевич 30+9 генерал-майор
351* Маковский Спартак Иосифович 23+1 подполковник
352* Максименко Василий Иванович 17+8 полковник
353* Максимов Александр Ефимович 22 генерал-майор
354* Мальцев Константин Савельевич 15 майор
355* Манкевич Виктор Михайлович 17+6 полковник
356* Маношин Константин Васильевич 16+5 полковник
357* Манукян Акои Балабекович 22 майор
358* Мариинский Евгений Пахомович 20 подполковник
359* Маркин Николай Васильевич 16 ст. лейтенант, погиб в возд. бою 28.9.43
360* Марков Алексей Иванович 23 подполковник
361* Марков Василий Васильевич 31 майор
362* Мартынов Александр Васильевич 18+16 подполковник
363* Маслов Иван Васильевич 22+19 полковник
364* Маснев Алексей Никанорович 15 майор
365* Мастерков Александр Борисович 18 ст. лейтенант, погиб при штурмовке 20.3.45
366* Матиенко Петр Андреевич 17+1 майор, погиб в аварии 15.10.44
367* Мациевич Василий Антонович 16+6 полковник
368* Машковский Степан Филиппович 18+17 полковник
369 Мельников Евгений Петрович 16+5 полковник
370* Меренков Виктор Алексеевич 22 166/39 подполковник
373* Меркулов Владимир Иванович 21+4 генерал-майор
372* Меркушев Василий Афанасьевич 17 подполковник
373* Микрюков Виталий Васильевич 17 капитан, умер после ранения в бою 4.4.45
374* Милованов Алексей Михайлович 17+5 капитан, погиб в аварии 6.3.44
375* Миоков Николай Дмитриевич 22 полковник
376* Миронов Виктор Петрович 15 капитан, погиб в аварии 6.3.44
377* Миронов Сергей Иванович 18 (2 в фин.) генерал-полковник
378* Мирошниченко Дмитрий Григорьевич 18 полковник
379* Митрофанов Федор Васильевич >15+3 майор, погиб в бою 4.2.45
380* Митрохин Василий Борисович 19 полковник
381* Михайлик Яков Данилович 17+6 полковник
382* Михалев Василий Павлович 22+2 полковник
383* Мишустин Василий Иванович 17+8 полковник
384* Молодчинин Алексей Егорович 15+12 полковник
385* Моргунов Сергей Николаевич 43 капитан
386 Мордухович Павел Яковлевич 19 капитан, погиб в 1944
387* Морозов Фотий Яковлевич 16+5