/ / Language: Русский / Genre:prose_contemporary,

Клиника одной взятки

Мария Воронова

Новый роман Марии Вороновой. Он посвящен теме, актуальнее которой, наверное, нет. Героиня «Клиники одной взятки» – лучший в городе хирург-флеболог. Деньги за операции, которые она получает от больных в конвертах, – главный источник доходов молодой женщины. Кто-то из коллег осуждает ее, кто-то ей завидует. Но никто не знает, какой крутой поворот совершит однажды судьба героини. Проклятия корыстолюбивым медикам давно уже звучат с экранов телевизоров, сыплются со страниц СМИ. Когда же, наконец, российская медицина повернется лицом к больному? Читателям наверняка будет интересно узнать, как относится к этой проблеме Мария Воронова – оперирующий хирург, кандидат медицинских наук.

2011 ru ddd hhh FictionBook Editor Release 2.5 15 June 2011 http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=650815D3B35796-271C-4A7E-A5A4-E4D11E3B8F4C 1.01 Клиника одной взятки / Мария Воронова АСТ, Астрель Москва 2011 978-5-17-071686-9, 978-5-271-35371-0

Мария Воронова

Клиника одной взятки

Все события, описанные в романе, являются вымыслом автора. Автор не несет ответственности за их совпадения с реальностью.

Глава первая

Закрыв гараж, Вика на секунду остановилась и с удовольствием окинула взглядом свои владения. Маленький, но уютный сад, в нем каждый розовый куст растет там, где она ему назначила расти, а цветы на клумбах распускаются дисциплинированно и пышно, в полном соответствии с требованиями хозяйки. Еще более радовал глаз дом, пусть небольшой, всего два этажа, но такой милый, будто он перенесся сюда прямиком из сказок братьев Гримм. Так оно, строго говоря, и было. В детстве Вика обожала разглядывать картинки в старинной, дореволюционного издания, книжке сказок и мечтала пожить в таком вот сказочном домике. Она рассказала об этом архитектору, и тот понял. Так детские мечты стали реальностью.

И это все мое! Радость собственницы еще не успела ей приесться. Особенно грела душу мысль, что все это: и домик-пряник, и гараж, и блестящий, словно пасхальное яичко, «ниссан микра» – все, до последней гайки в моторе любимой машинки, заработано собственным трудом. И даже муж, любимый и любящий красавец Андрей, тоже в каком-то смысле… заработан.

В прихожей Вика небрежно бросила куртку на комод. Андрей приедет только в пятницу, а сама она легкий беспорядок как-нибудь перетерпит.

Приняв душ, Вика закуталась в махровый халат и устроилась в гостиной перед телевизором. «Господи, как я люблю свой домик, – с нежностью подумала она. – Обожаю каждую розочку на обоях, каждую табуретку, а от ванной в японском стиле просто балдею! Сколько сил потрачено на строительство и отделку, сколько мозолей натерто в утомительной ходьбе по строительным магазинам, но зато я получила все, что хотела!»

И это с полным основанием можно было отнести ко всей ее жизни. В двадцать девять лет она имела прекрасную семью, интересную работу, дом, достаток… И прошлое. Трудное прошлое, с мозолями, потом и слезами. Но это было достойное прошлое, благодаря которому Вика ценила то, что имела теперь.

Она зашла на кухню – взять какой-нибудь еды. Готовить она терпеть не могла, и, слава богу, эту женскую повинность приходилось исполнять только с вечера пятницы по утро понедельника. Андрей работал в городе, и оба решили, что ежедневно наматывать по восемьдесят километров в один конец слишком утомительно, так что на неделе муж ночевал в городской квартире. Зато они не надоедали друг другу, в семейной жизни сохранялась нотка праздника, едва уловимый аромат первого свидания, радость встречи и легкая грусть от недолгой разлуки.

Вика окончила институт с красным дипломом, легко могла устроиться в Петербурге, но поставила на область и не проиграла. Кем бы она была в городе? Обычным врачом. Пусть даже в престижной клинике, но в двадцать девять лет она оставалась бы девочкой на побегушках. И чем солиднее учреждение, тем дольше бы ее держали в этой роли. А здесь, в этом небольшом городке, она единственный флеболог[1]. У нее имя и безупречная репутация, она может работать где хочет и сколько захочет. Она ведущий специалист клиники «Гиппократ» (не важно, что вся клиника состоит из нее, главного врача, терапевта и трех медсестер), имеет полставки консультанта в городской больнице и еще полставки в поликлинике. У нее минимум одна операция в день, а консультаций и процедур – без счета.

Этот городок Вика выбрала не только потому, что он расположен близко от Петербурга, и не потому, что в нем находится предприятие общероссийского значения, а значит, народ живет в целом состоятельный. В окрестностях городка у мужа был земельный участок, доставшийся ему по наследству, а Вика всегда мечтала о загородном доме. Никакая квартира, пусть даже с видом на Эрмитаж, пусть десятикомнатная с пятиметровыми потолками, не заставила бы ее похоронить мечту о собственном особнячке.

Она сразу стала хорошо зарабатывать, муж тоже получал вполне прилично. Вика истово откладывала каждую копейку, выгадывала на всем, даже на еде. Андрей, посмеиваясь, называл ее Кум Тыква, но, так или иначе, через год у Вики скопилась достаточная сумма, чтобы начать строительство. Было трудно. Денег потребовалось почти в два раза больше, чем она планировала, дом, как черная дыра, засасывал все, что ей удавалось заработать. Жили на деньги Андрея, точнее, на их половину – вторая половина уходила в ненасытное нутро его стоматологической клиники. Муж все время расширял бизнес, надеясь со временем создать крупную сеть с брендом. Финансовых вливаний со стороны ждать не приходилось. Викины родители, в юности избрав карьеру научных работников, всю жизнь балансировали на грани нищеты. Отец Андрея был, напротив, состоятельным человеком, но он не субсидировал молодую семью из идейных соображений. Для него, крупного чиновника мэрии, почти небожителя, брак сына с девушкой «из народа» был ударом. Он прочил Андрею совсем другую партию. Вика потом познакомилась с этой «партией» на одном из семейно-корпоративно-дружеских сборищ. Ира, яркая девица, многократно приумножившая природную красоту с помощью фитнеса и дорогого косметолога, оказалась очень приятной и неглупой. Вика даже специально спустилась в туалетную комнату – посмотреться в большое зеркало: что же в ней самой такого удивительного, что побудило Андрея, человека мягкого и даже застенчивого, твердо противостоять воле отца и предпочесть ее такой достойной невесте? Ответ подсказал полный нежности взгляд мужа – он очень сильно любит ее, и ему не нужна никакая женщина, если это не Вика…

Николаю Петровичу пришлось смириться с таким неприятным прибавлением семейства. Поначалу он относился к Вике холодно, но видя, как она учится и работает, стал выказывать невестке что-то вроде уважения и обещал «сделать из нее человека». Викино желание трудиться практическим врачом было ему непонятно, но, предложив ей однажды завидное место чиновника в комитете по здравоохранению и получив отказ, Николай Петрович больше не навязывал своих услуг строптивой невестке.

В отношении молодой семьи он занимал мудрую и вполне справедливую позицию: мне хочется для вас такого-то будущего, и если вы согласны с моими планами, я буду вам помогать. Если же вы, непослушные, строите планы, не соответствующие моим, будьте любезны реализовывать эти планы самостоятельно. И скажите спасибо, что я вам не мешаю.

Вика была рада заявленному нейтралитету. Ей нравилось всего добиваться самой, нравилось, что они с Андреем не зависят от воли его всесильного отца. Но в то же время сознание, кто такой ее свекор, приятно грело душу. Так человек с удовольствием вспоминает о кругленьком счете в банке, даже если не пользуется им и не снимает процентов.

…Возвращаясь в гостиную с бутылочкой йогурта, Вика не отказала себе в удовольствии подняться на второй этаж, где еще ждали своего часа две спальни и гардеробная – денег на их отделку пока не было. Нужно взять кредит, подумала она, проведя ладонью по голой кирпичной стене. Пять лет возни – пора бы и закончить.

Все время поджиматься надоело, к тому же финансовая политика Вики последнее время становилась причиной… нет, не скандалов, конечно, но мелких стычек между супругами. Не то чтобы они не могли поделить деньги, просто сказывалась разница темпераментов. Вика – натура целеустремленная, волевая, готовая ради исполнения главного своего желания стиснуть зубы и подавить желания неглавные. Андрей поспокойнее, любит жить сегодняшним днем и не понимает иногда, почему нужно отказаться от новых ботинок.

Отделав и обставив первый этаж, супруги позволили себе годичную передышку. Они досрочно выплатили кредит, Вика получила права и купила машину. Да и вообще они немного расслабились, позволяя себе милые маленькие удовольствия, и Вика с болью понимала, что все больше и больше денег утекает между пальцами. Нужно собрать волю в кулак, решила она. Доделать дом, поставить точку и перейти к следующему этапу семейной жизни – ребенку.

Вика хотела детей, радовалась, что ей предстоит иметь их от Андрея, но считала, что это слишком ответственное дело, чтобы пускать его на волю случая. Матерью она собиралась стать такой же ответственной, как женой и доктором. Значит, сидеть с ребенком придется как минимум три года, да и потом она не сможет отдаваться работе так, как сейчас. Конечно, Андрей хорошо зарабатывает, но лучше, чтобы у них к моменту рождения ребенка была устойчивая материальная база.

Она растянулась на диване и закрыла глаза. Бормотание телевизора всегда хорошо ее усыпляло. Шли новости, диктор бубнил что-то о борьбе с коррупцией.

Коррупция, коррупция, вяло подумалось Вике, смешно слушать. Власть против коррупции, а пчелы против меда. Недаром говорят, хочешь изменить мир – начни с себя. Вот если все эти борцы чистосердечно покаются и добровольно сядут в тюрьму, может, что-нибудь изменится. И то вряд ли. Всех все устраивает. Ты платишь, твою проблему решают быстро и качественно, что в этом плохого? Прибыли без вложений не бывает. Придумали народу забаву. Пусть борется с негодяями взяточниками, не отвлекаясь на то, как власть имущие набивают свои карманы. Им взяток вымогать не надо, они все получают и так.

Да и кто воспринимает всерьез эти призывы? Викин непосредственный начальник, Леха Балахонов, просмотрев какую-то оголтелую передачу, где главными коррупционерами страны назывались врачи, отреагировал однозначно: притащил из дома трехлитровую банку, написал на ней черным маркером «Взяткоемкость» и водрузил на свой письменный стол. Коллеги иногда бросали туда по рублику, а потом банку приспособили под вазу для цветов.

Тут Викины ленивые мысли были прерваны напористым телефонным звонком. Наверняка Леха. Его вызовы всегда звучали как-то особенно бесцеремонно и нахально.

– Виктория, ты что делаешь?

– Привет, Леша. Как говорится, легок на поминках.

– А?

– Я только что о тебе подумала, ты и звонишь.

– Тогда нужно говорить: вспомнишь дурака, он и появится, – блеснул Балахонов знанием фольклора.

Вика вздохнула:

– Короче, что надо?

– Как обычно, Родина требует от тебя подвига. Тромб из ноги дернешь?

– Ты с родственниками говорил?

– Говорил.

Голос Балахонова звучал слишком уверенно.

– Точно говорил?

– Да точно, точно, подгребай давай.

Вздохнув, Вика потянулась за джинсами. Неугомонный Балахонов постоянно находил для нее работу, вызывал на случаи, связанные с сосудистой патологией, в любое время дня и ночи. Сколько Вика ни пыталась объяснить ему, что хорошо бы ограничиться рамками ее рабочего времени, все было бесполезно. Леха был ей как бы другом, как бы любил ее и уважал, но не чурался шантажа. «Зачем мне нужен консультант, который не консультирует?» – патетически вопрошал он, намекая, что, как заведующий отделением больницы, может и уволить. А работа в больнице была Вике очень нужна, именно там ее карман наполнялся живыми деньгами.

* * *

Пока она ехала, больного уже доставили в операционную. Родственники ей не встретились. Оставалось надеяться, что Балахонов все же провел с ними беседу и она приехала не зря.

Операционная сестра захлопотала вокруг нее – Вика пользовалась не просто любовью, а обожанием сестер, ибо всегда делилась гонораром за операцию. Балахонов и второй хирург отделения тоже не жадничали, но гонораров у них было на порядок меньше, чем у Вики. Не умели работать с больными.

Она немного волновалась, все же операции на артериях не ее специальность. По правилам больного полагалось отправлять в сосудистый центр, но прооперировать самим было гораздо проще и быстрее, чем висеть на телефоне, бесконечно согласовывая операцию то с заведующим центром, то со страховой компанией. Сотрудники центра капризничали, не хотели брать больных, требовали гарантий оплаты, потом нужно было еще найти транспорт, и в этих дрязгах время могло быть безнадежно упущено.

У нее все получилось. Вика сразу вышла на бедренную артерию, зонд не подвел, не порвался в самый ответственный момент, и через двадцать минут кровоток в ноге был восстановлен. Через полчаса Вика наложила последний шов на рану.

– Всем спасибо. – Она красивым жестом швырнула перчатки в таз и, выслушав дежурную порцию комплиментов своей манере оперировать, отправилась в ординаторскую.

Распечатав протокол операции, Вика вышла в Интернет проверить почту. Она не особенно любила блуждать во Всемирной паутине, считая это уделом людей одиноких и несостоявшихся. Следуя моде, зарегистрировалась в «Одноклассниках», но ее не покидало ощущение какой-то натужной парадности, фальшивого лоска, с которым ее бывшие приятели и приятельницы пытались убедить всех, а в первую очередь, наверное, самих себя, что жизнь удалась. В «Одноклассниках» были представлены глянцевые, рекламные версии их жизней, и Вике это быстро надоело.

Через «Одноклассников» ее нашел Сергей Дайнега, бывший однокурсник, первая любовь и ошибка молодости. Расстались они трудно, со скандалом, и Вика была уверена, что Сергей ненавидит ее, но время, судя по всему, залечило его раны. Вот уже год, как они состояли в дружеской, ни к чему не обязывающей переписке. Поначалу Вика изучала письма бывшего возлюбленного, пытаясь найти в них тайные доказательства того, что он все еще ее любит, но потом поняла – что было, то прошло. И любовь, наверное, прошла быстрее, чем обида. Сергей – человек прямой, как шпала, он никогда не умел скрывать своих чувств.

Она ввела пароль своего ящика. Ага, одно новое сообщение. Будем надеяться, от Дайнеги, а не какая-нибудь дурацкая реклама.

«Дорогая Вика! Рад, что у тебя все хорошо. Пришли свое фото на фоне новой машинки. У меня тоже все в порядке, подал документы на майора. Восемнадцатого ухожу в моря, отвечать на твои письма не смогу, но ты мне пиши, когда будет настроение. Вернусь через шесть недель, отвечу на все. Удачи».

Дайнега почему-то никогда не подписывался. Скупое сообщение, но для немногословного Сереги и этого много.

Вика быстро отстучала такой же нейтральный ответ – особенных новостей нет, жизнь идет по плану, семь футов под килем.

Странно… Он давно ее разлюбил, она никогда его и не любила, но почему-то ждет его писем.

В дверь деликатно постучали.

Мужчина средних лет с вдохновенно-встревоженным лицом отрекомендовался сыном ее сегодняшнего пациента.

– Как прошла операция, доктор?

Состроив сочувственно-озабоченную мину, Вика принялась рассказывать. Как водится, немножко приукрасила: доктор не просто работал, а боролся и победил.

– Огромное спасибо. – Мужчина протянул ей пакет.

– Что это? – Обычно огромное спасибо выглядело несколько иначе. Как в докторской поговорке: «Большое спасибо в маленьком конвертике».

Она бесцеремонно заглянула в пакет с логотипом дешевого супермаркета. В нем был вафельный тортик. Ай да Балахонов, ай да поговорил с родственниками! А теперь поздно. Как говорится, услуга, которая уже оказана, ничего не стоит.

– Заберите, я такую дрянь не ем.

Балахонова она нашла в приемном отделении. Он пил чай в компании сестер.

– Алексей Михайлович, можно вас на минутку? – грозно спросила она. – Леша, ты же сказал, что говорил с родственниками!

– Ну… – Балахонов пожал плечами и в тоске покосился на дверь, которую Вика забаррикадировала собственным телом.

– И что же ты им сказал?

– Что-что… Что обычно. Тяжелый случай, обычно приводит к ампутации, но можно попытаться ногу сохранить. Специально вызвали из дома сосудистого хирурга, он сделает операцию.

– У тебя совесть есть вообще? А где фраза, что это очень дорогостоящая операция, нужны специальные инструменты и нитки, а страховая компания ничего этого не оплачивает? Ты что, первый раз замужем?

– Прости, язык не повернулся.

– Лешенька, я срываюсь с дивана по первому твоему звонку, в свое личное время на своей личной машине приезжаю, оперирую – и что получаю взамен? Сраный тортик за сорок рублей! И то только потому, что дешевле просто не было! Объясни, на кой черт мне это нужно?

Балахонов тяжело вздохнул:

– Что получаешь? Ногу вот человеку спасла…

– А меня его нога не волнует! Я благотворительностью не увлекаюсь. Жизнь меня к ней как-то не приучила. Никто мне на личном примере не показал, как это здорово. За все, что у меня есть, я платила сполна.

Балахонов поморщился:

– Викуля, перестань базарить. Ты же врач, в конце концов.

– Началось в колхозе утро… Святая профессия, особые люди, клятва Гиппократа… Да какого черта, Леша! Он хочет ногу сохранить, а я хочу, к примеру, стиральную машину подключить. Я его желание кидаюсь выполнять, а он мое – фигушки! Пока денег не будет, он даже пальцем не шевельнет. И я могу хоть на пену изойти, хоть до второго пришествия доказывать ему, как мне нужна стиральная машина, без денег он в мою сторону даже не посмотрит. Я не могу сказать ему: «Дорогой, ты же особый человек святой профессии! Рыцарь разводного ключа и вантуза! Ты давал клятву Мойдодыра, так что вперед! А я тебя отблагодарю – тортиком».

– Ты сравнила, Вика. Все же разные вещи. Где нога, а где стиральная машина.

– Разница только одна. Если нога важнее стиральной машины, это значит, что я за спасение ноги должна получить больше, чем сантехник за подключение машины. Вот и все.

– Вика, а ты не забыла, что получаешь зарплату? Когда ты устраивалась на работу, тебя ознакомили и с ее размером, и с твоими должностными обязанностями. Ты согласилась добровольно, какие теперь претензии? В журнал я тебя записал, сверхурочные тебе оплатят. Что тебе еще надо?

Леха улыбнулся. Человек обманчиво мягкий, он безропотно сносил ее скандалы, но сбить его с курса было невозможно. Вика прекрасно знала, что ее пафосные речи – пустое сотрясение воздуха, но остановиться не могла.

– Послушай, Леша! Я с четырнадцати лет работала санитаркой, копила на взятку в институт. Никому ведь было не интересно, что я хочу учиться на врача, я должна была заплатить за свое желание. Уроки я делала ночами, зарабатывала себе золотую медаль. Потом в институте я в отличие от некоторых училась как проклятая и с первого курса занималась на кафедре флебологии. Знаешь, сколько статей я написала для тамошних доцентов? Не сосчитаешь. К третьему курсу я уже могла самостоятельно оперировать, к окончанию института знала о венах все. Ты думаешь, меня оставили в аспирантуре?

Леха хмыкнул и достал из кармана мятую пачку дешевых сигарет.

– А зачем тебя оставлять в аспирантуре, коли ты и так все знаешь? Ученого учить – только портить.

– Леша, меня выкинули как щенка, плюнули на то, что я шесть лет служила им верой и правдой, и тупо взяли одного обормота, чьи родители не поскупились. Слава богу, я тогда была уже замужем, и свекор меня пристроил в ординатуру в МАПО[2].

– Да, плохо с тобой поступили. А ты поступай с людьми хорошо – и сделаешь мир лучше.

– Знаешь что? Я десять лет училась! Почему я должна получать, как кассирша из супермаркета?

Балахонов наконец закурил, и маленькая подсобка, где они ругались, сразу наполнилась вонючим дымом. Вика демонстративно закашлялась.

– Потому, что ты ведешь себя как кассирша из супермаркета, – буркнул Алексей.

– Ничего похожего! – взвилась Вика. – Просто я ценю свой труд. Чего и тебе желаю. Вместо того чтобы делать мир лучше, ты бы о собственных детях позаботился. Уверяю тебя, благодаря твоим усилиям мир не станет настолько лучше, чтобы твоих девочек приняли в институт без взятки. Придется им ломиться в закрытую дверь, как я ломилась. Может быть, они, как я, дверь эту прошибут, но я никому такой судьбы не пожелаю.

Она хотела уйти на этой высокой ноте, но Балахонов удержал ее:

– Вика, я хочу спросить… Ты ненавидишь своих родителей за то, что они тебе не помогали?

Она рассмеялась, глядя, как вытянулась физиономия отца двух малолетних дочерей. Кажется, Алексей впервые задумался о зловещих перспективах, которые сулит детям честного человека наш суровый мир.

– Нет, что ты. Я папу с мамой люблю. Они, может, обеспечивали меня плохо, но воспитывали хорошо. Я должна им сказать спасибо за то, что я самостоятельный человек без всяких комплексов и неврозов.

– Да уж! Хоть ты и нахалка редкостная, но психика у тебя здоровая до изумления.

– Вот именно. А большинство наших ровесников мучаются от неврозов с депрессиями, нажитых в результате родительского воспитания. Хочешь знать почему?

– И почему?

– Не смейся, я действительно думала об этом, я же будущая мать. Все дело в том, что воспитание детей – это труд. Такая же работа, как любая другая. А большинство родителей перекладывают обязанности воспитателя на самого ребенка и обращаются с этим воспитателем как взбалмошные и суровые работодатели.

– Да ну?

– Не «да ну»! Надо тебе, пожалуй, сходить на мастер-класс к моему папе. Он всегда говорил – нужно воспитывать ребенка не как тебе удобно, а как богу угодно. Ты, зная о моем нелегком пути в профессию, можешь подумать, что родители предоставили меня самой себе. Это не так. Они дали мне все, что могли, просто могли очень мало. И ты для своих детей ничего не сможешь сделать. Если у тебя нет денег, ты – никто. Никому не интересно, сколько ты спас человеческих жизней. Председатель приемной комиссии не вспомнит, что ты, допустим, вылечил от аппендицита его бабушку, пока ты не подкрепишь свое желание устроить дочек в институт пачечкой хрустящих бумажек. Это жизнь, Леша, а то, что ты говоришь, – прекрасные иллюзии.

Балахонов задумчиво затянулся.

– Ты права, Вика. Но и я тоже прав. Время покажет, кто из нас правее.

Вика засмеялась. Она играет по правилам, и бояться ей нечего.

Глава вторая

Лариса закончила уборку, и по традиции Вика усадила ее пить чай. Окинув довольным взором стерильно чистые полы, сверкающую сантехнику и совершенно прозрачные стекла окон, Вика заглянула в холодильник, заставленный кастрюльками, и с ужасом представила, сколько времени и сил пришлось бы потратить ей самой, чтобы достичь – нет, не такого же, а гораздо более скромного результата. Какое счастье, что ее доходы позволяют держать помощницу по хозяйству! Андрею знать про Ларису не полагалось: Вика позиционировалась как безупречная жена, умеющая и порядок навести, и вкусно накормить супруга.

Увы, это не соответствовало действительности.

Поглощенная идеей добиться успеха в профессии, она никогда не уделяла внимания хозяйству, а мама, видя, как трудится дочь, и не заставляла ее работать по дому. Сама она была настоящей мастерицей, неутомимой труженицей, и Вика, наблюдая, как весело, словно мимоходом, она ведет дом, укрепилась в мысли, что домашнее хозяйство – дело несложное. Ничего не стоит освоить эту «премудрость» после замужества, думала Вика.

Но вышло иначе. Родители Андрея смирились с невесткой лишь потому, что считали ее неизбалованной и хозяйственной. Значит, нельзя было признаться мужу в своем несовершенстве.

Попытки быстро научиться всему у мамы оказались бесполезными. Вика показала полнейшую кулинарную бездарность. Она готовила самые простые блюда, но если была хоть малейшая возможность испортить продукты, неизменно ею пользовалась. Годы, прожитые в квартире родителей Андрея, были наполнены ухищрениями, которым позавидовал бы ас международного шпионажа. Вика усердно изображала искушенную в хозяйстве, но тактичную молодую женщину, которая понимает, что двум хозяйкам на одной кухне не ужиться, а потому предоставляет пальму первенства свекрови. Подразумевалось, что только хорошее воспитание не дает невестке засучить рукава и порадовать семью изысканными блюдами. Никому и в голову не могло прийти, что произнося: «Ах, мне никогда не сварить такого борща, ах, у меня никогда так не поднимется тесто», – Вика говорит чистейшую правду. Делать уборку она научилась, но в душе ненавидела это занятие.

Свекровь и не перегружала ее домашними хлопотами. Сама она вела хозяйство уверенно и крепко, при этом не позволяя себе опускаться до «нецарских» дел. Ездила по магазинам, составляла меню, готовила праздничный стол, варила варенье, смахивала пыль с коллекции безделушек, рукодельничала. Для всего остального существовала домработница.

Иногда Вика ловила на себе лукавый взгляд Николая Петровича, и ей казалось – свекор ее раскусил. От этого она только больше уважала его. «Вот какой бы мне нужен муж! – весело думала она. – Хитрый, умный, наглый, сильный и рисковый! О, каких бы дел мы с ним наворотили!» Но хитрые и умные мужики никогда не берут жен под стать себе. Их спутницы жизни – мягкие и кроткие девочки из педагогических институтов, которые с течением времени превращаются в холеных домохозяек с мозгом таким же расплывшимся, как их телеса. И как бы ни хотелось умной энергичной женщине заполучить такого же мужа, как бы ни притворялась она домашней курицей – все бесполезно!

Вика очень любила Андрея, иногда даже восхищалась им, но было ясно, что в его характере начисто отсутствует главная черта его отца – азарт. Андрей грамотно вел свой бизнес, но Вика точно знала – родись он в простой семье, никогда бы не поднялся выше обычного врача.

– Привет, любимая! – Выйдя из машины, Андрей порывисто обнял ее. – Как же я соскучился!

Он жадно прильнул к ее губам долгим поцелуем. Вика обхватила его плечи, она любила обниматься так крепко, по-детски. Какой же он стройный, подумала она, отгоняя обидное слово «щуплый», вдруг пришедшее на ум. Она, довольно маленькая женщина, может прижать его к себе одной рукой. Невольно вспомнился Дайнега, чей крепкий кубовидный торс едва помещался в ее объятиях. Вот к чему ведет эта переписка! Все, больше она не станет ему отвечать. Просто вспоминать увлечение юности – еще куда ни шло, но сравнивать мужа и бывшего любовника – увольте! Она не занималась этим даже в ту пору, когда выбирала, за кого из них выйти замуж. И уж конечно, не станет делать этого теперь. Женская судьба состоялась, выбор оказался разумным и потому правильным. Она никогда не была влюблена ни в кого из них – Вика вообще не знала, что это за зверь такой, любовь. Она просто предпочла умного, трудолюбивого и интеллигентного молодого человека разгильдяю и бездельнику.

– У меня для тебя сюрприз, – шепнул муж.

Он никогда не приезжал без маленького подарка. Это могла быть безделушка для гостиной, или пачка дорогого кофе, или флакон духов – все, что угодно, но вот странное дело: всякий раз, принимая подарок, Вика понимала, что именно эта вещь ей абсолютно необходима!

Она открыла бархатную коробочку. В ней лежал золотой браслет. Вика оценила оригинальное плетение, строгий блеск металла высокой пробы… И не обрадовалась.

Слишком дорого. Обои для одной комнаты, минимум. Но разве можно упрекать мужа в расточительстве, если ему нравится тратить деньги на жену?!

Она изобразила благодарность. Тут же, на улице, надела браслет. И сразу почувствовала: эта вещь – не ее. Золото давило на запястье, тяжелило кисть.

Душ с непременным «потереть спинку», легкий ужин и постель.

О, эта прекрасная супружеская постель, тайный уголок мужа и жены, несокрушимое убежище и штаб, где принимаются важнейшие решения и планируются все атаки против враждебного мира!

Андрей откинулся на подушки и привлек ее к себе:

– Тебе хорошо?

Вместо ответа Вика уткнулась лицом ему под мышку. Почувствовала, как он самодовольно улыбается, и, черт возьми, он имел право на эту улыбку! Он всегда был так нежен с ней, так заботился о ее телесной радости!

Приподнявшись на локте, она взглянула ему в лицо. Андрей уже надел очки и включил телевизор – он любил смотреть новости рядом с ней.

Интеллигентное лицо, тонкость которого подчеркнута тяжелыми очками, мягкий взгляд, застенчивая улыбка – разве такой человек может понимать толк в сексе? Кто подумает, что этот не мужчина даже, а юноша заставляет собственную жену после пяти лет брака то краснеть от смущения, то жмуриться от восторга?

А сама она… Типичная ледышка. Считая ее девочкой из простой семьи, родители Андрея, мягко говоря, ошибались. Вика и по материнской и по отцовской линии происходила из знатных петербургских родов, правда, обедневших задолго до революции, что и позволило Викиным предкам избежать репрессий. Последние фамильные драгоценности были утрачены в блокаду, так что в наследство Вике достались только идеальные для прошлого века пропорции фигуры, ножка тридцать пятого размера и классически правильные черты лица. Родители запрещали дочери кичиться своей родословной. Особенно в те годы, когда стало модно быть потомком князя или, на худой конец, статского советника. «Никогда нельзя хвалить или осуждать человека за то, в чем он не волен», – говорил отец.

Словом, глядя на Вику с Андреем, сторонний наблюдатель никак не мог предположить, какие чудеса они вытворяют за закрытой дверью спальни. Это была их общая тайна, их радостный секрет.

– Любимая, я давно хотел поговорить с тобой…

– Да? – встревожилась Вика.

– Может быть, хватит уже этой земской медицины? Я так скучаю без тебя.

– Всего три дня, милый.

– Четыре, – поправил Андрей. – Даже четыре с половиной.

– Я тоже страшно скучаю, – соврала Вика. Она никогда ни по кому не скучала и любила одиночество. Она даже не представляла себе, сколько должна продлиться разлука с мужем, чтобы она затосковала. – Но ведь эти дни мы оба на работе, мы бы все равно мало виделись.

– Хоть спали бы вместе. Переезжай домой, любимая. Работу мы тебе в три секунды найдем.

Ее неприятно резануло это «домой». Дом у него вообще-то здесь. Но Вика тут же одернула себя – естественно, что человек называет домом место, где родился и вырос.

– Милый, сейчас самое неподходящее время. Дом почти готов, только отделать две комнаты наверху. Если я перееду, сразу потеряю в деньгах.

– Этот дом столько из меня высосал! Иногда мне кажется, я женился на нем, а не на тебе.

– Тем более, не бросать же на полдороге. Я вот что думаю – возьмем кредитик, быстро доделаем, а там будем действовать по обстоятельствам.

– Мама давно интересуется, когда у нее появится внук.

– Самое раннее – через девять месяцев, – засмеялась Вика. – Отбомбимся с домом, и я готова. Вот, кстати, лишний довод не менять пока работу. Здесь я получу хорошие декретные, а кроме того, работник, который, не успев устроиться, тут же отбывает в отпуск по уходу за ребенком, производит плохое впечатление.

– Да, в этом ты права, – вздохнул бизнесмен и работодатель. – Ты у нас всегда права, моя лапочка. Прости, что затеял этот разговор, просто мне очень плохо без тебя.

– А уж мне-то как плохо! Но мы потерпим, да, милый?

Вике, как порядочной и любящей жене, хотелось бы на самом деле тосковать по мужу. Она даже себе не признавалась в том, что нынешнее положение вещей ее замечательно устраивает.

«Я не начинаю вечером в воскресенье ждать понедельника, когда можно валяться на диване в махровом халате и шерстяных носках. Это не мои мысли. Я люблю Андрея, и мне хорошо с ним рядом». Именно так она заставляла себя думать.

Иногда она жалела, что не может ответить на страстную любовь и искреннюю привязанность мужа такими же глубокими чувствами. Но что поделаешь, если у нее такая холодная и спокойная натура? Она безупречно выполняет обязанности жены, и этого достаточно.

Они познакомились на четвертом курсе института, когда Вику выбрали в совет студенческого научного общества. Она заметила, какие жаркие взгляды бросает на нее председатель, но только снисходительно посмеялась над ним с подружками: «Неужели мои чары смогли заставить этого законченного „ботаника“ вынырнуть из глубин познания?»

В ту пору Вика переживала серьезный роман с Дайнегой, чаще, чем дома, ночевала в его съемной комнатке размером с пенал для карандашей, и то, что в ближайшее время они поженятся, казалось всем делом решенным. Сергей едва ли не каждый день предлагал ей отправиться в загс, но Вика, дав принципиальное согласие, откладывала официальное оформление отношений, втайне рассчитывая, что, может быть, сделает лучшую партию. Она не любила Сергея и отвечала на его чувство лишь благодарной привязанностью. Кроме того, брак с ним не сулил никаких материальных выгод.

Андрей в глазах институтского бомонда был затурканным девственником, вынужденным грызть гранит науки только потому, что ни одна достойная девушка не одарит его своим вниманием. Ведь в нем так мало внешних проявлений мужского начала! Мальчик, дитя в начале запоздалого полового созревания.

Но его пьяные от восхищения глаза льстили Вике, и она присмотрелась к Андрею внимательнее. Страстно желая достичь в жизни успеха, она остро подмечала атрибуты этого успеха у других. Одежда Андрея, несуразная, ему не идущая, была тем не менее очень дорогой. Пожалуй, одни джинсы стоили столько же, сколько весь Викин гардероб от зимних сапог до трусиков. Обедать Андрей ходил не в столовку, как все, а в дорогое кафе напротив.

Общаясь с ним на совете СНО, Вика обратила внимание на его острый ум, великолепное знание предмета и превосходную общую образованность.

«Да он в тридцать лет станет доктором наук, – думала она. – Хорошо быть профессором, но и профессорской супругой тоже неплохо!»

Она разрешила ему провожать себя после заседаний, а узнав, кто его отец, твердо решила: «Он будет моим мужем!»

О Сергее она при этом не думала. На фоне Андрея ей стали видны те недостатки Дайнеги, на которые она прежде закрывала глаза. Сергей вырос на Украине и за годы учебы в Питере так и не отвык от украинского языка. Временами это очень раздражало! Да и говорить-то с ним было особенно не о чем. Все разговоры сводились к тому, как он любит Вику, какая она хорошая да красивая. Но за два года эта тема Вике поднадоела.

Мир для Сергея был прост, как правда, а жизненный путь прям, как Невский проспект. Работать, где прикажут, любить Вику, растить детей, ловить рыбу и собирать грибы – вот все, что нужно было Дайнеге для счастья. Таким вещам, как карьера, бизнес, богатство, просто не было места в его космосе. А предположить, что Сергей когда-нибудь подарит человечеству научное открытие, мог бы только человек с очень богатым воображением.

Поначалу Вика пыталась воспитать его, приохотить к учебе. Она готова была часами растолковывать ему трудные места, но почему-то страницы учебников вызывали в нем только сильнейшее сексуальное желание.

Совместное будущее виделось Вике совершенно ясно. Не нужно быть Нострадамусом, чтобы предсказать: жена пашет на трех работах, делает карьеру, а муж, страшно довольный собой, преспокойно удит рыбку на ближайшем пруду. Он принес всю зарплату домой – что еще нужно? Ну а то, что жена зарабатывает в пять раз больше и давно ведущий специалист, когда он простой участковый врач в поликлинике – это такие мелочи, ведь они любят друг друга!

Такой жизни Вика не хотела. Ей нужен был спутник жизни, соратник, а не домашний любимец. И она потянулась к Андрею.

Слава богу, что она не была влюблена ни в одного из них, это позволяло сохранять ясность рассудка и уверенно управлять сложной комбинацией. Очаровать Андрея, но в то же время не упустить раньше времени Сергея, которому отводилась роль запасного аэродрома. Действующий и потенциальный женихи не должны были знать друг о друге. Помощников в этой игре у нее не было. Подругам она не доверяла, а мама упала бы в обморок, узнав, что дочь крутит роман с двумя парнями одновременно, да еще и изменяет ее любимому Сереженьке. Дайнега раз и навсегда покорил мамино сердце тем, что не только отлично готовил, но и великодушно прощал Викин саботаж домашнего хозяйства. Приходя к ней домой после занятий, он уверенно следовал на кухню, где проворачивал фарш в ручной мясорубке и чистил картошку. Вика фыркала – парень в фартуке, что здесь хорошего?

Андрея она вела к венцу, как рыбак тянет щуку, – общаясь с Серегой, пришлось ознакомиться с основными приемами рыбной ловли. Не дернуть, но и не ослабить. Вика чувствовала, что «ботаник» – невольная маска, под которой скрывается здоровая натура. Позже, познакомившись с матерью Андрея, она поняла, в чем дело. Та просто законсервировала сына в детстве своей неуемной любовью, как ягодку в варенье.

Но Вика не хотела, чтобы маска оказалась снята прямо сейчас – сразу набежали бы конкурентки. Она тревожилась, глядя, как расцветает Андрей от любви, как распрямляются его плечи, а дурацкие джинсы сменяются строгими брюками и элегантными джемперами. Ей надо было спешить.

А потом был вечер, который она с радостью вычеркнула бы из своей жизни… Сергей пришел встречать ее после СНО и увидел, как они идут в обнимку с Андреем. Разыгралась безобразная сцена. Пришлось срочно принимать решение, и Вика без колебаний сдала Сергея, представив его наглым и навязчивым поклонником, который добивается ее без всяких шансов на взаимность. Она кричала на Дайнегу, даже обзывала его, он отвечал такой же грубостью. И лишь будущий муж вел себя в высшей степени достойно. Он сказал Сергею: «Я не позволю вам в моем присутствии оскорблять женщину», – и, кажется, даже собирался драться. К счастью, до этого не дошло. Дайнега плюнул и ушел.

Вика без зазрения совести наплела Андрею небылиц, он поверил и в тот же вечер сделал ей предложение.

Дайнега потом приходил к ней… Без всяких объяснений с ее стороны он готов был признать в Андрее случайного попутчика. Вика безжалостно его прогнала – так, словно и не была близка с ним почти два года. Ведь тогда все ее мысли были сосредоточены на предстоящей свадьбе!..

«Зачем же я с ним переписываюсь? – спросила себя сегодняшняя Вика. – Только по одной причине: мне до сих пор стыдно, как я тогда повела себя с ним… Да, это было необходимо для меня, но как недостойно! И мне приятно с каждым его письмом получать подтверждение, что он не держит на меня зла».

Да и так ли уж она виновата? В нашем суровом мире не оправданы ли любые способы борьбы за личное счастье? Да и в судьбе Сергея наверняка промелькнула хоть одна девушка, которую он бросил так же безжалостно, как Вика его самого!

Она не знает, как сложилась его жизнь. Знает только, что из института он ушел, перевелся в военно-медицинскую академию, а после выпуска распределился врачом на подводную лодку, где и служит до сих пор. О семье Сергей не писал, оставалось только гадать, есть ли у него жена и дети.

«Есть, – усмехнулась Вика. – Какая-нибудь медсестра из Нижнезадрипанска, для которой мужик в погонах – верх совершенства». Воображение нарисовало дородную тетку во фланелевом халате, стоящую у плиты.

При мысли, что сама едва избежала сей участи, Вика с нежностью взглянула на Андрея.

– Как я счастлива с тобой, милый, – с чувством сказала она.

Андрей снял очки, потянулся к ней, провел ладонью по животу…

Воспоминания отступили, Дайнега растворился в тумане прошлого.

Ошибка исправлена и забыта.

Глава третья

После операции Вика заглянула к Балахонову – выпить кофе, поболтать и просто отдохнуть перед вечерним приемом в поликлинике.

Леха сидел в кабинете, который красноречиво свидетельствовал о бедственном положении его хозяина. Стены с облупившейся масляной краской, истертый линолеум, бедная офисная мебель, собранная с бору по сосенке. Несколько лет назад Балахонов напрягся и за собственные деньги купил жалюзи, чтобы придать своей обители хоть немного шика, но полоски уже поотрывались, перестали скрывать старые рамы и только усиливали атмосферу беспросветного уныния.

Что делать, если в их больнице администрация полностью захватила власть… Как в колониях, ей-богу. Есть красные зоны, а есть черные. У них красная. Главврач с бухгалтерией и многочисленными замами по чему угодно – кадрам, строительству, только не по медицине! – самозабвенно крутит всякие аферы, пилит бюджетные деньги со страховыми компаниями и строительными фирмами, а врачей содержит по остаточному принципу, как ширму для своих сомнительных делишек. При этом от врачей требуется лишь одно – отсутствие жалоб от пациентов. Ведь за жалобами могут последовать визиты разных комиссий, и вдруг те случайно копнут где не надо.

Как все доктора, Вика презирала администрацию, но в то же время, глядя на ее грязные делишки, исполнялась чувством собственного достоинства. По сравнению, например, с главврачом или главбухом она могла считать себя кристально честным человеком. Она никого не обирает, не обманывает и берет гонорар только за собственный труд.

– Что такой грустный, Леша? – Вика устроилась на краешке его стола.

– Да ну… Жена позвонила, говорит, опять на ремонт садика нужно сдавать. По три тысячи с ребенка, с нас, значит, шесть. А я им уже столько денег на ремонт переносил! Такое впечатление, что не детский садик, а кафедральный собор.

– Не сдавай. Заставить они тебя не могут.

– Зато могут дочек выставить. Тут же возьмут более перспективных детей, сама знаешь, с местами дефицит.

– Слушай, а я же заведующей твоего сада вены делала… Ну да, ты еще просил, чтобы я с нее по минимуму взяла.

– А ты?

– А я из уважения к тебе вообще бесплатно сделала. Ты же мои принципы знаешь – если мы друг другу не будем помогать, то никто нам не поможет. Реально, Леша, давай я ей позвоню. Если уж она сама не может догадаться, что заведующий хирургией города – это та фигура, которой нужно всячески угождать. Номер есть?

Встрепенувшись, Балахонов полез за своим блокнотом.

Через три минуты Вика озадаченно и растерянно взглянула на начальника и друга:

– Вот сучка!

Елейным тоном бывшая пациентка сообщила, что всегда рада помочь Виктории Александровне, но именно сейчас ничего поделать не может. Смета утверждена, расходы распределены. В голосе заведующей сквозило глубокое убеждение, что Балахонов – человек не бедный и незачем за него хлопотать.

– Ну ладно, придешь ты ко мне вторую ногу делать! – зловеще пообещала Вика в пространство. – Будешь, Леша, дальше ругать меня за то, что я деньги беру?

– Не буду. Сам буду брать, как иначе выжить? Казалось бы, шесть тысяч не так уж много, но я ведь на свою зарплату пять человек кормлю.

Вика кивнула сочувственно. Кроме детей, на Лехином иждивении находились еще жена, инвалид-опорник, и мама, глубокая пенсионерка.

– Лешенька, давно пора. Святая профессия и бесценная человеческая жизнь – это, конечно, хорошо, если бы врач был в буквальном смысле упырем в белом халате, как нас иногда обзывают. После рабочего дня накрылся крышкой гроба, а к утренней планерке восстал из небытия. Но мы такие же люди, как и все, живем в обществе, и члены этого общества, которых мы лечим, на каждом шагу требуют у нас денег. А если что-то они обязаны делать для нас бесплатно по долгу службы, то делается это так трудно, так долго и с такой ненавистью, что понимаешь – лучше все-таки дать денег. Мы же с тобой делаем людям добро и смело можем принимать их благодарность.

Балахонов усмехнулся. Взял лежавший на столе конверт, надписал: «Здесь могла бы быть ваша благодарность». Показал Вике:

– Так, что ли?

– Примерно. Существуют два метода работы с больным. Это честный разговор и многозначительное молчание. Если ты видишь перед собой нормального человека, то без обиняков говоришь – так, мол, и так. Любой каприз за ваши деньги. А если перед тобой сомнительная личность, то лучше выражаться намеками в неопределенной форме: в принципе можно сделать… И замолчать. Если человек не поддерживает диалог и явно хочет проскочить на халяву, надо побойкотировать его немножко. Пока не сообразит, что к чему. Вообще удивительно – в средствах массовой информации проведена такая рекламная кампания врачей-взяточников, а народ еще надеется, что его будут лечить хорошо, быстро, вежливо и бесплатно. Какой-то один параметр нужно обязательно вычеркнуть. Особенным презрением пользуется категория больных, которые платят за отдельную палату, но не считают нужным простимулировать доктора. Таким следует объявлять бойкот.

– Не понял, – вскинул брови честный Балахонов.

– Заговор молчания. Чисто по полису отоваривать. Один обход в день и – до свидания! Никаких внеурочных бесед с родственниками, никаких вкусных лекарств. И пусть сидят себе в отдельных палатах до посинения.

– Ну знаешь, это как-то не по-людски…

– Если человек готов платить за комфорт, значит, деньги у него есть, – отрезала Вика. – Свои обязанности по трудовому договору я выполняю, а с какой радости я должна расстараться? Я его вижу первый раз в жизни и ничем ему не обязана.

– Ты иногда меня пугаешь, Вика. Такой цинизм…

– Цинизм? Но чей, спрашивается? С одной стороны, власть запрещает нам брать взятки, а с другой – приравнивает нас к обслуживающему персоналу. К официантам. Хорошо, я официантка, где мои чаевые?

– Помнишь, мы с тобой оперировали бизнесмена? Он потом умер от острой сердечной недостаточности.

– Допустим…

– Помнишь, что ты сказала? Мол, столько лет в бизнесе крутился, а так и не понял, что за все надо платить. Отблагодарил бы нормально за операцию, жил бы сто лет. Помнишь?

– Помню.

– С тех пор я тебя бояться начал. Жестоко это было, Викуля.

Она засмеялась и без спросу вытащила сигарету из Лешиной пачки. Вика никогда не была курильщицей, но время от времени позволяла себе расслабиться.

– У этого бизнесмена на лице было написано стремление динамить лоха. Я думаю, на этом принципе строился весь его бизнес. А поскольку он увидел в тебе классический пример лоха, рефлекс сработал безотказно. Между тем, если доктора можно обвести вокруг пальца, бога не обманешь никогда. Еще Фрейд говорил: если за лечение не платить, оно не поможет. А я давно заметила – у благодарных больных и раны лучше заживают, и осложнений меньше. Не веришь – можем статистику поднять.

Балахонов машинально дал ей прикурить.

– Вика, я тебя очень уважаю, ты знаешь. Как хирург ты на голову выше меня, а сколько ты работаешь – никакому мужику не под силу. Но твоя страсть к стяжательству меня просто убивает.

Услышав похвалу, Вика приосанилась, закинула ногу на ногу и картинно затянулась.

– Жизнь, Леша, намертво вбила в меня основополагающий принцип – за все надо платить. И я платила. За все. Поэтому люди, пытающиеся этот принцип обойти, вызывают у меня только презрение. Спроси у кого хочешь, что милее – моя жадность или твоя честность. Вот у операционных сестер спроси, которые с каждой моей операции имеют по две тысячи рублей, а с твоей – фигу. Может быть, они тебя очень уважают, но… Случись что, встанут на мою сторону. Прости, Леша, если сделаю тебе больно, но все же не удержусь… У жены своей поинтересуйся, как она смотрит на то, что ты спас жизнь стольким посторонним людям, а ей на эндопротез[3] так и не заработал.

– Из-за таких, как ты, – буркнул Алексей и отвернулся.

– Вот именно. Ты такой же человек, как все мы, так и живи, как все. А ты устроил тут остров коммунизма, население расслабилось и обнаглело до невозможности. Ты должен знать психологию нашего гражданина – если человек делает тебе доброе дело, то не потому, что такой хороший, а потому, что идиот и размазня. Значит, за его спиной нет силы, которая позволит вместо доброго дела сделать злое. А раз силы нет, то и церемониться нечего. Можно и права покачать, и под плохое настроение жалобу написать. В Питере как делают, знаешь? «У вас аппендицит, нужна срочная операция, она будет стоить пять тысяч рублей». – «У меня нет столько». – «Хорошо, у вас есть два дня до разлитого перитонита, чтобы найти деньги». Самое интересное, не было еще случая, чтобы деньги не нашлись. Платят как миленькие и не жужжат.

Алексей скривился:

– Ну, милая моя, это просто рэкет какой-то.

– Я тоже считаю – грубовато. Вот тебе еще три правила в работе с больным. Первое – всегда лучше иметь дело с родственниками. Одно дело, когда человек на себя не хочет потратиться, и совсем другое – если он жалеет на близкого человека. Такой сразу выставляет себя в невыгодном свете, а никто этого не хочет. Второе – нужно убедить клиента, что за свои деньги он получит все, включая луну с неба. И третье, самое главное, – никогда нельзя загонять человека в угол. Если хочешь конструктивных отношений, ты обязан предоставить ему возможность выбора. Нельзя сказать – плати или пошел к черту. Надо говорить – пожалуйста, можно пролечить по полису. Но последствия непредсказуемы.

– У… – протянул Балахонов. – Ты, кажется, проводишь со мной мастер-класс взяточника? Денег хоть за науку не возьмешь?

Вика засмеялась, но, встретив холодный взгляд Алексея, осеклась.

* * *

Разговор с Балахоновым оставил в ее душе неприятный осадок, хотя ничего нового они друг другу не сказали. Впервые Вика задумалась: а как он на самом деле относится к ней? Сама она была человеком искренним, если кто-то ей не нравился, она сразу дистанцировалась от него, скрывая неприязнь под холодной вежливостью, если уж общения нельзя было избежать. Впрочем, таких людей было немного. Она легко прощала людям их маленькие слабости и бывала расположена к любому, пока он не насолил лично ей. Но ведь может быть иначе, можно изображать дружбу, ненавидя и презирая. Наверное, Леша завидует ее популярности и тому «сухому остатку», что она из этой популярности извлекает. Наверное, он сам хотел бы жить, как она, просто силенок не хватает. Боится? Или знает заранее, что у него не получится? Для того чтобы требовать, нужна железобетонная, непрошибаемая, абсолютная уверенность в том, что ты имеешь на это право. Если не уверен, лучше не проси – ничего не получишь. Почему, например, некоторые девушки никак не могут уговорить парня жениться? Только лишь потому, что они заранее согласны с его отказом, заранее оправдывают его решение «пожить так», хотя этого им хочется меньше всего на свете. Так и Балахонов. С его физиономией, на которой написано: «Я обязан лечить вас бесплатно», – он засыплется на первых же пятистах рублях. И он это знает.

Возможно, он просто терпит ее, потому что нет другого флеболога. Тогда он опасен. И вдвойне опасен потому, что не берет у нее денег. В начале карьеры Вика собиралась платить заведующему отделением откат с каждой операции, как это принято везде, но Балахонов отказался.

«Не жал, не сеял, а деньги получил? – усмехнулся он. – Я так не привык».

А теперь, не задействованный в круговой поруке, он сдаст ее при первом удобном случае!

Нужно что-то делать. Или нет? Ведь формально она работает безупречно, а доказать он ничего не сможет. Пожалуй, она будет приглашать его ассистентом на сложные вены, хоть и привыкла работать вдвоем с сестрой. Не принять вознаграждение за участие в операции он не сможет, это нарушение корпоративной этики. И будет «в деле», следовательно, безопасен. Во всяком случае, тогда уж ей больше не придется слушать его проповеди.

Найдя выход, Вика повеселела. И тут как раз приехала мама – проведать дочку и подышать свежим воздухом.

Поначалу Вика обрадовалась, но мама вдруг принялась отчитывать ее за то, что полнедели они с мужем живут врозь. Вика пыталась ее отвлечь, но мама равнодушно прошла мимо розовых кустов, мимо новой альпийской горки с редкими суккулентами, а на клумбу с изысканно подобранным цветочным ассорти даже не взглянула. Хуже всего было то, что мама вдруг, впервые после Викиной свадьбы, вспомнила Дайнегу.

– Как это вы живете? – кипятилась она. – Убей меня, не понимаю! Разлука мужа и жены допустима, только если он по делам службы отправляется в такое место, где пребывание женщины невозможно или слишком опасно!

– Какие формулировки! – улыбнулась Вика, ставя на садовый столик высокий кофейник, похожий на восклицательный знак. – Прямо хоть сейчас в учебник или в Семейный кодекс.

– Не надо хихикать! Вот если бы ты была замужем за Сергеем и он ушел в автономное плавание, я бы слова не сказала. А у вас-то…

Вика налила кофе в изящные чашечки тонкого фарфора, и в воздухе разлился упоительный аромат настоящей арабики. Стоял чудный летний вечер, солнце неспешно закатывалось за речку, напоследок окрасив ее воды молочно-розовым цветом, кусты сирени словно вздыхали, готовясь ко сну, цветы закрывались на ночь. Скоро потянет приятной прохладой, небо окрасится тенью темноты, но настоящая ночь так и не придет.

– Принести тебе шаль?

Мама только отмахнулась от ее заботы.

– Вика, я сто раз знаю, что ты мне скажешь! Мол, вы не надоедаете друг другу, и прочую чушь! Стараетесь, чтобы любовная лодка не разбилась о быт… Ну-ну! Только, знаешь ли, Маяковский сильно ошибся. Быт – это не рифы, а то море, по которому плывет любовная лодка. Если море мелкое, лодка садится на мель.

– У нас тоже есть быт, – буркнула Вика.

«Только на более высоком уровне, чем у вас, – чуть не добавила она, но вовремя осеклась. – У вас быт – приготовить обед, а у нас – построить дом».

– Ваша жизнь какая-то ненастоящая. Напоминает слащавый американский сериал, пропагандирующий семейные ценности.

– Мама! – Вика засмеялась. – Если бы ты не была моей мамой, я бы решила, что ты мне завидуешь. Людям всегда чужое счастье кажется ненатуральным и слащавым. Вот вы же с папой дружно живете, а твои истеричные подружки тоже, наверное, считают, что это все у вас напоказ.

– Я не говорю, что надо каждый день скандалить! Просто муж и жена должны жить вместе.

– Но я не хочу бросать прекрасную работу и опять переезжать к Эльвире Семеновне! Вот уж кто слащавый!

– Вроде бы она хорошо к тебе относится.

– Да, относится. Как к любимой игрушке обожаемого сынули. Если игрушку выбросить или сломать, сынуля расстроится, а мы же не хотим, чтобы сынуля плакал.

– Я и не предлагаю тебе переезжать. Но Андрей прекрасно может ездить на работу отсюда.

Вика фыркнула. Это смотря что понимать под работой. Если восьмичасовое ничегонеделание в специально отведенном для этого месте, то да. Но Андрей так выкладывается, что для него три часа каждый день проводить за рулем – почти непосильная нагрузка.

Такая уж непосильная? – вдруг пришла в голову ехидная мысль. Ведь некоторые ее пациенты работают в Питере. Даже женщины. Даже те, у кого нет своей машины, а значит, дорога занимает не три часа, а все шесть.

Чтобы скрыть замешательство, Вика сделала большой глоток кофе. Они планируют ребенка. В банке приняли положительное решение о кредите, в ближайшее время деньги перечислят на ее карточку, можно заниматься вторым этажом. Процесс займет явно меньше девяти месяцев, за которые она успеет досрочно выплатить кредит, поэтому супруги решили больше не предохраняться.

«Допустим, я рожу и уйду в декрет. Что дальше? Перееду с ребенком в родовое гнездо, где получу на свою голову диктатора, фонтанирующего строгими директивами по уходу за любимым внуком?» В том, что Эльвира Семеновна отведет ей скромную роль исполнителя ценных указаний, Вика не сомневалась. Не говоря уже о том, что ребенку лучше расти на свежем воздухе, чем в загазованном центре Питера. Андрей по-прежнему будет приезжать только на выходные?

Вика в задумчивости взяла вишенку с пирожного. Ладно, лично ей так даже неплохо, а ребенку? Устроит ли его воскресный папа?

– Я уверена, что Сергей никогда бы не допустил подобного положения вещей, – строго сказала мама. – Он не то что на машине, на пузе бы приполз, лишь бы быть с тобой.

Вика мрачно кивнула:

– Угу, приполз. Сжимая в кулаке три рубля зарплаты. Мама, ты его идеализируешь. Я очень рада, что не вышла за него. Это разгильдяй, каких свет не видывал. Сама подумай, уже шесть лет служит на подводной лодке, когда все нормальные люди давно уже ушли из армии! А он все сидит. Это даже хуже участкового врача, тот хоть с больными имеет дело, а Дайнега – с ненормально здоровыми людьми. Таблетку взял, разломил пополам, дал – минимум две болезни вылечил.

– Сережа служит не на баркасе, а на подводном стратегическом военном крейсере, – с достоинством произнесла мама. – У него там кроме таблеток много сложных обязанностей.

– ?!

Мама смутилась.

– Ну да, я переписываюсь с ним по Интернету. Что такого? Сергей – сирота, он тянется к старшим, которые его привечали. Мы же с отцом были уверены, что ты за него выйдешь!

Заметив, как насупилась Вика, мама поспешила с оправданиями:

– Я вижу, Андрей – порядочный человек и очень тебя любит, но все же… Сережа был нам родной по духу, а тут… Другая среда, другие принципы. Все время приходится соответствовать. Я сроду не думала, что придется бывать в таком роскошном доме, как у вас…

Лицо Вики приняло самое безмятежное выражение. Родители считали, что дом построен на доходы Андрея с помощью Николая Петровича, а Вика вносит в семейную кассу скромную докторскую зарплату. Узнай они, что дочь берет гонорары…

– Я вижу, ты довольна мужем, устроена и обеспечена. Но чувствуешь ли ты себя свободно? Не упрекай меня, что вмешиваюсь в твою жизнь, все же мы твои родители и волнуемся за тебя.

«“Волнуемся”! – Вика горько усмехнулась. – Если вы так волнуетесь, почему не пахали по пятнадцать часов в сутки? Почему не заработали столько денег, чтобы дочь могла спокойно учиться и выходить замуж, за кого хочет? Выйди я за Сергея, не заручись поддержкой тестя, где бы я сейчас была? На участке, а то и вовсе безработной. Почему ваше волнение не заставило вас ходить в школу, носить в клювике учителям? А если уж совсем не было денег, войти в родительский комитет, чтобы выбивать деньги из других пап и мам? Ваше участие в моем образовании ограничивалось тем, что вы объясняли мне сложные места программы. Объясняли терпеливо и доходчиво, только совсем не это было нужно! Учителя на мои знания чихать хотели. Я до сих пор вспоминаю последний год в школе как кошмар, как непрерывный бой, который я одна давала целой армии учителей, непременно желавших поставить мне четверку хоть по одному предмету, чтобы золотые медали ушли тем, кто их проплатил. А я ведь еще и работала… Что вам за меня волноваться, когда я всего всегда добивалась сама? И вам ли осуждать меня за то, что я ухватилась за возможность подниматься к вершине не по отвесному склону с непрерывными камнепадами, а по хорошей дороге? Вы прекрасные родители, вы не кормили меня рыбой, а дали мне удочку. Только для хорошего клева нужна соответствующая наживка и место должно быть прикормленным… Черт, неужели Дайнега со своими рыболовными страстями так крепко сидит в моей подкорке?

Вот Николай Петрович, создавший для сына прибыльный бизнес, он – да, волнуется о своем ребенке. А ваше волнение…

Между прочим, свекор начинал с тех же позиций, что и вы. Такой же научный сотрудник. Только он работал, а вы скорбели об упадке фундаментальной науки. Хотя для таких, как вы, фундаментальная наука была прежде всего возможностью спокойно попивать чаек под академическими сводами. А крутиться, пахать, принимать решения – это так… нефундаментально.

Зарабатывали бы деньги, как все нормальные люди, глядишь, и не было бы времени тусоваться в Интернете с бывшими поклонниками дочери».

Ничего этого Вика, разумеется, не высказала вслух. Она сообщила о решении завести ребенка, и мама сразу переключилась на эту волнующую тему.

Глава четвертая

Ей нужно было побеседовать с Балахоновым, но тот никак не находился. Вика заглянула в кабинет, прочесала отделение – пусто. В операционной его тоже не было. Наконец Леша обнаружился в приемном покое. Лариса поила его чаем, сама же пила какую-то жуткую смесь противоестественно зеленого цвета.

«Ах, она же на диете!» – вспомнила Вика. Несколько месяцев назад к ним по недосмотру проник торговый агент с чудо-системой для снижения веса. И поветрие питаться адскими коктейлями овладело умами большинства медсестер. По системе разрешалось есть овощи один раз в день, а в промежутках утолять голод, разводя порошок из баночки. Стоило удовольствие три с половиной тысячи на две недели. Вика была убеждена, что, если питаться овощами, и так похудеешь, а коктейли несут чисто психологическую нагрузку. Три с половиной тысячи, вырванные из скудного медсестринского бюджета, – железный довод не нарушать диету. Рука сама отдернется от пирожного, как только вспомнишь о потраченных деньгах. Но сестры так истово поверили в систему, что только очень жестокий человек разоблачил бы это мошенничество.

– Как же ты похудела! – восхитилась Вика.

Лариса расцвела:

– Правда?

– Точно! – подтвердил Балахонов, увлеченно жуя пирог с мясом. – Ты давай поосторожнее. А то скоро достигнешь отрицательной массы тела и начнешь сворачивать вокруг себя пространство.

Довольно хихикнув, Лариса приготовила Вике чай, и они с Алексеем вернулись к обсуждению коварного плана – удалить Ларисиному мужу липому и во время операции тайно вшить таблетку от пьянства. Самым главным препятствием к осуществлению этого плана было то, что муж о нем догадался и расставаться с липомой, а заодно и с вредной привычкой отказывался наотрез. В общем, Ларисе просто хотелось излить душу и получить порцию сочувствия.

«А ведь ее муж считается еще не самым плохим, – рассеянно подумала Вика сквозь злость, что не может прервать задушевную беседу и вытащить Лешу для разговора тет-а-тет. – Он по крайней мере работает и приносит Лариске хотя бы те остатки, которые не пропивает. Иногда даже что-то делает по дому. Не играет и не бегает по бабам. И не бьет ее, наоборот, ему самому случается получить от Лариски. Их браку почти двадцать лет, двое детей… Почти образцовая семья, но какая же на самом деле беспросветная и убогая жизнь!»

Вика задумалась о том, что на свете существуют совсем другие формы семейных отношений, нежели те, к которым она привыкла. Сколько жен имеют рядом с собой отвратительный, ненужный балласт! Даже не балласт, а паразитов, высасывающих из них жизненные соки! Но терпят ради брендов «замужняя женщина» и «полная семья». А за вывеской «полная семья» скрывается не единство душ, не общий, в конце концов, бизнес с ответственными партнерами, а лишь тупое сожительство.

Что имеют эти женщины? Тело, валяющееся либо на диване, либо на полу, в зависимости от количества принятого алкоголя. Ни уверенности в завтрашнем дне, которую дает материальный достаток, ни мелких радостей от всяких пустячков, которые хороший муж должен дарить жене, ни душевного подъема, когда рядом с тобой близкий духовно и заботливый человек. Да и радостей плоти они, наверное, тоже не испытывают, ибо человек, не заботящийся о благополучии жены, вряд ли станет беспокоиться об ее сексуальном удовлетворении.

В этом мрачном, унылом существовании остается одна отдушина: работа. Только там женщина может почувствовать себя человеком, обрести самоуважение.

О, чертова эмансипация! В идее равноправия, изначально порочной, мужчины уловили только один момент – женщины могут сами о себе позаботиться. И развили тему: «А раз они такие умные, пусть заботятся и о нас. С них не убудет».

Что дало это равноправие человечеству? Софью Ковалевскую, Марию Кюри, Маргарет Тэтчер. Ну, может быть, Валентину Терешкову еще. Хотя кто из женщин гордится своими выдающимися… Тут мысли Вики застопорились в поисках нужного слова. «Коллегами» не годится… «Однополчанками», что ли?

Любую спроси, что Ковалевская сделала в математике, – не знает. А вот то, что, увлекшись наукой, не смогла устроить личную жизнь, – знают и презирают ее за это. И про Марию Кюри бытует такое же мнение: мол, неудачный брак, хотя она была вполне счастлива с мужем, пока трагически не овдовела. Скажи сейчас той же Лариске, что Мария Кюри до сих пор является единственным в мире дважды лауреатом Нобелевской премии, она только фыркнет: «Зато твоя Кюри не умела готовить».

Может, это и есть правильный взгляд на проблему? Пусть равноправие подарило миру несколько талантов, зато отобрало у женщин больше хороших мужчин, чем Вторая мировая война.

Вздохнув, Вика подмигнула Лариске. Та улыбнулась, как заговорщица: мол, все по плану, в пятницу приду. Она ни разу еще не подводила Вику, хоть больная, хоть после тяжелой смены заступала на трудовую вахту в Викином доме. Вика только удивлялась, как человек может быть так весело неутомим и находить радость в отвратительнейших занятиях типа мытья полов. Бедняга, обремененная одним-единственным моральным принципом «Мои дети должны быть сыты», она столько лет тащит на своих плечах мужа-алкаша и двоих детей.

При этом успевает следить за собой, даже те дешевые тряпочки, которые ей по карману, подбирает со вкусом.

Всегда веселая, энергичная. Жуткая вымогательница – если человек придет без полиса, оберет его до нитки, но странным образом оставит по себе приятное впечатление.

«Я, наверное, была бы такой же. Если бы стала мадам Дайнега. Молотила бы как бешеная, пока Серега рыбам в задницу заглядывал. Правда, я и сейчас работаю на пределе… Но разница есть! Сейчас у меня нет комплекса „единственного добытчика“, я уверена: если что, Андрей меня прокормит».

Описывая похождения своего муженька, Лариса уже перешла на фрагменты древних заклинаний, которыми, если верить филологам, славяне вызывали злых духов. Коснулась дальнейших жизненных перспектив супруга – где ему следует находиться и чем там заняться.

«Скоро конец», – с облегчением поняла Вика.

Балахонов сочувственно кивал.

«В сущности, с кем еще она может поделиться, как не с нами? Молодые девчонки ее просто не поймут, они не верят в эволюционный вектор: прекрасный принц – алкоголик. Одинокие бабы хотели бы сами иметь ее проблемы, а такие же несчастные тетки, как она, только позлорадствуют, что Лариска живет ничем не лучше их. Остаемся только мы – Леша, мужик добрый и понимающий, да я. Лариска инстинктивно понимает, что я совершенно другое дело и брак у меня заоблачного для нее уровня. Она о таком даже не мечтала, поэтому ей и не зазорно жаловаться мне на судьбу».

Наконец, облегчив душу, Лариса вышла.

– Ты что хотела? – недовольно спросил Алексей.

– Тут больная поступила с венами… – Вика назвала фамилию. – Кто такая, не знаешь?

Он энергично помотал головой:

– Первый раз слышу.

– Точно не твоя знакомая? И никто тебя за нее не просил?

– Не-а. – Алексей задумался. – Точно нет. Железяка.

– И со мной она не договаривалась. Откуда же она взялась, интересно?

– А направление кто дал?

– Светка дала. Я ей уже позвонила. Тетка – директор школы, сказала, что обо всем со мной договорилась, Светка проверять не стала. Сам знаешь, у нее по пятьдесят человек каждый день на приеме. Я думала, может, она из твоих протеже, а раз нет… мы имеем дело с беспрецедентным случаем наглости. Что ж, накажем.

– Может, все-таки сделаешь? От тебя не убудет, а тетку эту я на обходе видел. Лучше не связываться.

– Вредная?

– Ужас!

Вика не сомневалась в Лешиной оценке. Профессия врача, помимо всего прочего, учит разбираться в людях. Опытный доктор может на основании первого впечатления не только предположить правильный диагноз, но и определить, хороший перед ним человек или не очень. Нередки случаи, когда дежурный врач, отчитываясь на утренней конференции о поступивших больных, добавляет к паспортным данным и диагнозу: хороший человек. И это именно то и значит. Не то, что пациент занимает какую-то высокую должность или заплатил доктору за операцию, а просто произвел хорошее, приятное впечатление. Медработники, привыкшие видеть не самые привлекательные стороны человеческой натуры, таких больных ценят.

– Я к ней даже не подойду.

– Вика, тут проще дать, чем отказать.

– С одной стороны, да, но нужно смотреть на проблему в целом. Сейчас все в нашем городе знают: чтобы сделать вены, нужно договориться со мной. Это так же естественно и неизбежно, как восход солнца. Город у нас маленький, информация распространяется быстро… Через неделю все будут убеждены – достаточно взять направление в поликлинике и добрая Виктория Александровна сделает операцию. Поэтому то, что ты предлагаешь, просто невозможно. Моя торговая марка будет уничтожена.

– Но ты вроде как должна…

– Самый лучший ответ на эту фразу я услышала на днях в гастрономе, когда попросила отрезать мне двести грамм колбасы. Продавщица не хотела резать батон, а когда я сказала ей – вы вроде как должны, она отрезала: «Я должна папе с мамой за то, что меня родили, а вам я ничего не должна». Так-то, Леша.

– Это точно! – вдруг разгорячился Балахонов. – Каждый из нас знает, как «Отче наш», чего он не должен делать! Вот любую медсестру, любого доктора разбуди ночью, он тут же без запинки скажет, чего он делать не обязан. Выучил назубок, ничего не упустил. Никаких с этим проблем! А вот когда дело доходит до того, что он все-таки должен делать… тут начинаются сложности. В нашей стране большинство служащих твердо убеждены, что за свою зарплату они должны только прийти на работу и занять рабочее место. Все остальное – гигантское личное одолжение.

– Леша, но я действительно не должна… Я консультант у тебя в штатном расписании, а не «оперант». Хочешь – делай сам, никто не запрещает.

– Ты прекрасно знаешь, я вены не делаю.

Вика опустила глаза. Балахонов был неплохим хирургом, но ему недоставало того артистизма, шика, который необходим для подобных операций. Сделал бы все по книжке и оставил бы грубые рубцы.

– Да, я тебя заставить не могу, это верно. Даже не знаю, как еще тебя убедить… Ну, вспомни хотя бы нашу Конституцию, в которой закреплено право граждан на здоровье.

– Леша, если я реализую исполнение Конституции, у меня должен быть статус госслужащего. С соответствующей зарплатой, льготами и пенсией. А пока этого статуса у меня нет, я к Конституции даже прикасаться не собираюсь.

– Хорошо. Если тебя так беспокоит имидж, скажи ей, что операция платная, и отправь в кассу. И репутацию сохранишь, и придраться не к чему.

– В кассу! Еще чего! Да я лучше уж бесплатно сделаю, чем дам администрации нажиться на моем труде. Сколько мы на руки получим?

– Двадцать один процент на всю бригаду, – без запинки ответил Балахонов.

– Вот именно.

– Ты, Вика, строго говоря, нарушаешь закон. Не говоря уже о вымогательстве, за которое тебя можно привлечь к ответственности, ты еще не платишь налоги со своих гонораров. К тому же ты оперируешь в больничной операционной, пользуешься больничными препаратами и инструментами…

– Ты за государство и нашу администрацию не волнуйся! Они с нас с тобой имеют доход, так как платят нам процентов тридцать от того, что мы реально должны получать. А с той нищенской ставки, что они мне установили, я честно плачу подоходный налог. Леша, если бы наша шобла, которую по недоразумению называют администрацией, честно платила бы тебе по системе ОМС, ты жил бы припеваючи. Я знаю, ты постоянно с ними борешься и скандалишь, а я не скандальный человек. Если вы не хотите оплачивать мой труд, я решаю проблему сама.

– Ладно, хватит философий. Лучше скажи, что мне с этой бабой делать?

– Ты как маленький, ей-богу! Мало ли гуманных способов… Скажи, что ЭКГ плохая, покажи терапевту, придерись к анализам… Сам знаешь, плановая операция делается только на фоне полного здоровья или хотя бы санации патологических очагов. Сделай скорбное лицо, скажи, что при данном фоне оперативное вмешательство представляет страшный риск, нужно подлечиться, попить таблетки, а через месяц… После повторного обследования – милости просим.

– Да она здоровая как лошадь!

– Это кажущееся впечатление! И ты, опытный врач, не должен идти на поводу у обманчивого благополучия. А если уж все так серьезно… Дай-ка ты ей направление в Питер! А что? Сложные вены, если хирург не уверен в себе, врачебный долг требует, чтобы он передал больную более опытному товарищу. И пусть она едет! Там ее поставят в очередь на две тысячи неизвестно какой год, а чтобы побыстрее, запросят такую сумму, что вернется она тихая-тихая, смирная-смирная. И главное, на все согласная.

– А если там работают порядочные люди?

– Ее счастье.

– Хорошо. Заставить тебя оперировать я не могу. Но ты хоть проконсультируй.

– Это без проблем.

Леша грустно взглянул на пустую тарелку. Пирог кончился.

– Я, Вика, устал уже тебя воспитывать. Только одно еще хочу тебе сказать: человек, ставящий деньги во главу угла, изначально не может победить. Он всегда побежденный.

– Это почему, интересно? – оскорбилась Вика, числившая на своем счету множество побед.

– Да потому, что он дает своим врагам понять, какое оружие против него самое эффективное.

Вика фыркнула. Деньги – это абсолютное оружие. И побеждает тот, у кого их больше.

– Не смейся. Почему, ты думаешь, наша верхушка так оголтело, так бесстыдно, можно сказать, гомерически ворует? Казалось бы, миллион, ну два, сколько еще нужно? Провернул выгодную сделку – и живи спокойно.

– Аппетит приходит во время еды. И ты меня с ними не сравнивай. Я не ворую.

– Я сейчас о другом. Дело не в аппетите. Просто, продав совесть и честь, человек получает за это деньги и думает: и это все? Этого же мало! Нужно гораздо больше, чтобы заткнуть черную дыру, которая образовалась в душе. Но ее ничем не заткнешь – ни замками, ни яхтами, ни футбольными клубами.

Позвонил Андрей. Смущенно предупредил, что на выходные не приедет.

– Почему? – удивилась Вика.

– Любимая, в пятницу у меня конференция стоматологов.

Вика фыркнула:

– И что вы будете делать? Мазать яйца зубной пастой и опускать в серную кислоту?

– Зачем такой сарказм, любимая? Можно подумать, ты никогда не ходила на конференции флебологов.

– Ходила. Мне там впаривали рекламные проспекты всяких дорогущих препаратов и компрессионных чулок. Надеялись, что за отвратительный кофе с засохшими бутербродами я, в свою очередь, стану впаривать эту дрянь своим пациентам.

Она услышала в трубке его смех. Вике всегда очень нравилось, как Андрей смеется. Негромко, но от души. Не то что басовитый гогот Дайнеги. Да сколько можно вспоминать! Сергей, наверное, уже давно перестал ржать как конь…

– Любимая, фармацевтические фирмы всего лишь продвигают на рынок новые лекарства. Что в этом плохого?

– А то, что этим должны заниматься совсем другие учреждения, не заинтересованные в прибыли. Иначе народ будет получать не тот препарат, что полезнее, а тот, у изготовителя которого бутерброды лучше. Но мы отклонились от темы. Что тебе мешает приехать после конференции?

– Ты как маленькая, Вика. Мне придется зажигать там допоздна, и, прости уж, я буду просто обязан выпить. Хочу заключить пару выгодных контрактов.

– Выспись и приезжай в субботу.

– А в субботу я иду на вечеринку в Дом кино. Точно не знаю, что там намечается, но будет много журналистов. Хочу договориться насчет рекламы, ты знаешь, она у меня сейчас совершенно завалена.

– Ну давай тогда я приеду, вместе пойдем.

– Любимая, это не совсем удобно.

– ?!

– Дело в том, что я иду с Ирой. Собственно, это она меня ведет. – Оправдываясь, Андрей заговорил быстрее: – Пойми, пиар для меня сейчас – ключевая задача!

Видимо, для Иры тоже, желчно подумала Вика, если приходится тащить на суаре чужого мужа.

– Значит, идти с родной женой неудобно, а с посторонней бабой – пожалуйста? – холодно уточнила она.

– Не сердись, любимая! Ты же знаешь, как я тебя обожаю. Ревновать меня к Ире – просто смешно!

– Я смеюсь, – заметила Вика угрюмо.

– Мы же с ней дружим с пеленок и никогда ни о чем таком не думали. Да, наши родители хотели нас поженить, но давным-давно отказались от этой затеи. Ты прекрасно знаешь это семейное предание.

– Наслышана.

Вика вышла на балкон. Звонок Андрея застал ее на втором этаже, по которому она бродила, прикидывая будущую отделку комнат. Она, разумеется, не сердилась на Андрея всерьез и не ревновала к Ире, но мужа нужно держать в тонусе! Иначе в один прекрасный день он безмятежно заявит, что идет в ресторан с какой-нибудь Олей или Люсей.

Ира Крымова была дочерью давнего друга Николая Петровича. Оба трудились инженерами, но с началом перестройки пути их разошлись. Николай Петрович ударился в политику, а Ирин отец – в коммерцию. Что не мешало, впрочем, свекру при случае проворачивать выгодные сделки, а Ириному отцу публично высказываться о судьбах Родины. Обоим сопутствовал успех, и мужчины никогда не теряли друг друга из виду, ведя, по сути, общий бизнес. Кажется, это называется протекционизм? Вика точно знала, что стоматологическая клиника Андрея – откат Ириного отца за выигранный тендер на поставки рентгеновской пленки. Брак детей был бы достойным способом легализации этого тайного союза. Какое счастье, что Ира не пожелала стать женой Андрея! Иначе…

Вика задумалась.

– Что же ты молчишь? Обиделась? Я даже не подумал, что тебе это может быть неприятно… Ну хочешь, я не пойду?

– Хочу, – буркнула Вика.

До этой минуты она относилась к Ире вполне доброжелательно. Та, кажется, платила Вике той же монетой. Внешне Ира была гораздо эффектнее, одевалась на порядок лучше Вики. Но она никогда не была влюблена в Андрея. Он сам рассказывал Вике, что, повинуясь указаниям отца, пытался когда-то за ней ухаживать и был решительно отвергнут. Журналистка по образованию, Ира была умна и могла бы сделать блестящую карьеру, но Вике казалось, что она сознательно избегает любой работы. Ее отец проплатил дочкину карьеру и на телевидении, и в нескольких солидных журналах, с таким стартом она могла бы быстро «дотянуться до звезд», но не прилагала к этому ни малейших усилий. Колумнистка, обозревательница – все эти слова, по мнению Вики, представляли собой корректные варианты слова «бездельница». У Иры было несколько романов с известными людьми, которые завершились пшиком, но расставания прошли без скандалов, поэтому она пользовалась репутацией порядочной женщины и завидной невесты.

Наверное, на данный момент у нее нет поклонника, и она бестрепетно приглашает чужого мужа!

– Любимая, если ты категорически против, я, конечно, не пойду. Но подумай: с одной стороны, прекрасные рекламные возможности, а с другой – ревность, не имеющая под собой никаких оснований. Да и как я буду выглядеть перед Ирой? Она же меня пригласила из любезности, чтобы дать мне нужные контакты. Уверен, ей было с кем пойти. Я согласился, а теперь вдруг откажусь!

– Вы с Ирой позиционируете себя как представители бомонда, – отчеканила Вика. – А в хорошем обществе не принято, чтобы женщина появлялась в публичном месте с чужим мужем.

– Да какое публичное место, побойся бога! Сборище борзописцев!

– Которые тут же настрочат в глянцевые журналы, что известная журналистка и телеведущая Ирина Крымова появилась на пафосной вечеринке в компании не менее известного владельца супермегастоматологической клиники Андрея Воротникова. На вопрос, что их связывает, пара смущенно потупилась и сообщила, что они просто друзья. Однако весь вечер молодые люди держались за руки и обменивались нежными знаками внимания. Не значит ли это, что вскоре нам предстоит побывать на свадьбе телеведущей? Особо продвинутые добавят, что платье звезды было свободного покроя. Уж не для того ли, чтобы скрыть беременность?

– Да ну тебя, любимая! Кому я интересен? Да и Ира… Чтобы попасть на страницы журналов, ей нужно выкинуть что-нибудь более эпатажное, чем появиться на людях с мужиком. Любимая, ну отпусти меня… Это же наш с тобой общий бизнес, от того, как он пойдет, будет зависеть наше благополучие. А к тебе я приеду в понедельник, хорошо?

Забыв, что Андрей ее не видит, Вика кивнула.

– Любимая, ау!

– Да хорошо, хорошо. Андрей, я тут подумала… Не переехать ли тебе ко мне насовсем? Руководить бизнесом можно и дистанционно.

– Дистанционно руководить – это утопия! – засмеялся ее муж. – Ты же сама все прекрасно понимаешь. Хотя… в другом ты права, пора нам жить, как все нормальные люди. Сокращу свой прием, это я могу себе позволить. Да, любимая, это определенно прекрасная идея.

– Ты серьезно? – Вика удивилась столь быстрому согласию.

– Абсолютно. В понедельник соберу вещички и – к тебе на ПМЖ. Не прогонишь?

Тут Вика спохватилась: у нее же по плану отделка второго этажа! Понравится ли Андрею находиться в эпицентре хаоса? Жизнь не подготовила его к таким испытаниям…

В результате договорились, что Вика посвятит выходные покупке отделочных материалов, за неделю бригада все сделает, а в пятницу состоится торжественный въезд Андрея в готовые апартаменты.

С покупками она управилась быстро. Мастер, желающий угодить авторитетному хирургу, объездил с ней строительные магазины, и Вика в один прием купила все необходимое. Таким образом, воскресенье оказалось свободным. Она не помнила, когда последний раз проводила целый день в одиночестве, и решила пригласить Балахонова с семьей.

Вика привезла Тосю с дочками на своей машине – из-за хромоты Лешиной жене было трудно добираться до Викиного дома. Глядя, как Тося неловко ковыляет по лужайке, Вика в который раз подивилась стойкости духа этой маленькой женщины. А заодно и порядочности Леши, ведь он взял ее замуж уже такой. Тося попала под машину и сломала бедро, когда Балахонов только начал ухаживать за ней. Неудачная операция привела к разрушению тазобедренного сустава, Леша знал, что получает в спутницы жизни инвалида. Новобрачные не унывали, ведь сейчас протезирование тазобедренного сустава – рутинная операция. Но пока выжидали положенный срок, Тося забеременела и операцию отложили на «после родов». Увы, после родов новая беременность не заставила себя ждать. В результате дети съели все невеликие заначки. Кроме того, в семействе произошло еще одно незапланированное прибавление – под предлогом ухода за детьми из Петербурга прикатила мама Балахонова, которая вскоре обернулась немощной старушкой, требующей непрерывной заботы. Причем не только немощной, но и неимущей. Однажды Леша намекнул маме, что она получает пенсию, а в ответ услышал – такую маленькую, что об этом не стоит даже говорить. «Очевидно, – предположил Леша, – существует специальный указ президента, чтобы моей маме не повышать пенсию никогда». Ни при каких обстоятельствах сдавать питерскую квартиру старушка не желала: «Как это, в моем родовом гнезде будут жить чужие люди?» А еще время от времени начинала вздыхать и жаловаться, что ее сын женился на инвалидке и как теперь все из-за этого мучаются.

Между тем на ее сберкнижке наверняка скопилось достаточно пенсий, чтобы оплатить Тосе операцию и дать сыну то, о чем она так для него мечтала, – здоровую жену.

«Бедняга Тося, – подумала Вика, со всей возможной деликатностью устраивая молодую женщину в шезлонге. – Еле ходит, а обслуживает семью из пяти человек, да еще на работу рвется. Правда, безуспешно – никому не нужен инвалид с двумя маленькими детьми и незаконченным высшим».

Вот и сейчас Тося первым делом заговорила о работе:

– Вика, вам в клинику администратор не нужен?

– К сожалению, нет.

– А ты не можешь поспрашивать?

– Хорошо, Тосенька, обязательно.

«Ну и сволочь Леша! Ладно, жена была бы неизлечимо больна, так нет! От полноценной жизни ее отделяет всего лишь некоторая сумма денег, которую Балахонов вполне способен заработать. А он прекраснодушничает. Нечего было жениться с такими моральными устоями! Да, в общем, и занимать место заведующего тоже ни к чему». Бескомпромиссный Алексей не участвовал ни в каких аферах больничной администрации, и это отражалось на распределении премий: хирургическому отделению не доставалось даже крошек от пирога. И пусть любая санитарка была уверена, что Балахонов горой за нее стоит, что толку? В финансовом выражении его забота о подчиненных равнялась нулю. Будь он более гибким, отделение получало бы хоть что-то, а так… Леша своей непробиваемой честностью срывал выгодные сделки – начальство мстило экономической блокадой.

«Господи, как же все у нас устроено! „Нужно думать о подчиненных, – понимает самый честный молодой руководитель. – Я обязан заботиться о вверенных мне людях“. Одна уступка начальству, другая… Он пока еще ничего не взял себе, пока честный, но уже вовлечен в порочный круг, „замазан“. А потом ему говорят: „Возьми, это твое. Заработал“. Он берет и окончательно становится „своим“. Теперь можно двигать его по карьерной лестнице. И пряник ему пришелся по вкусу, и кнут на него есть – лежит в уголочке на всякий случай.

Может быть, Балахонов и прав… Он свободен, никому ничем не обязан и может принимать те решения, которые считает нужными».

Как хорошо, что сама Вика отказалась от карьеры чиновника, стала отличным специалистом и теперь честно зарабатывает свой хлеб!

Тося вывела ее из раздумий:

– Меня любая зарплата устроит.

– Зачем тебе любая? – Вика оглянулась, думая, чем бы занять детей. В ее хозяйстве не было ничего для них интересного – ни собаки, ни кошки, ни игрушек. Заскучав, девочки начнут теребить мать, а Вике хотелось, чтобы Тося отдохнула.

– Сейчас, подожди минуту! – Она убежала в дом и вернулась с коробкой бижутерии.

В юности Вика любила украсить себя всякой ерундой, потом перешла на золото. Если девочки и заиграют какой-нибудь браслет, не жалко.

– Так зачем тебе любая зарплата, Тося? Извини, что касаюсь этой темы, но тебе вредно напрягаться. Из-за хромоты у тебя страдает весь скелет, могут начаться проблемы с позвоночником. Дождись уж операции, а потом спокойно устраивайся на нормальную работу.

– Я не надеюсь, – улыбнулась Тося. – В нашей семье деньги тают, как айсберги в Гольфстриме. Леша пашет на две ставки, я его дома почти не вижу, а поди ж ты… Только отожмешь тысячу, обрадуешься, сразу извольте – поборы в садике. Или мамаша сходила к врачу, а он прописал ей дорогое лекарство. Да еще и убедил, что без этого препарата она буквально не дотянет до утра. А стоит Леше заикнуться, что лекарство – дрянь, сразу шоу с помирашками.

Вика сочувственно кивнула.

– Достает она тебя?

– Не то слово! Формально у нас мир, но это такой мир, как у Америки с каким-нибудь, я не знаю… Гондурасом, что ли. Мы уважаем вашу свободу и независимость, но если вы не будете делать, как мы хотим, сразу вас ядерными ракетами закидаем.

– До боли знакомо, – фыркнула Вика. – Увы, свекровь всегда Америка, а невестка – Гондурас. Неужели мы такими же станем в старости?

Она вдруг подумала об Андрее. Вряд ли его решение переехать нашло сочувствие в сердце Эльвиры. Та ведь привыкла, что сын при ней, а противная невестка не путается под ногами.

Вика вдруг разволновалась. Почему она сразу не подумала о реакции свекрови? А вдруг она так надавит на Андрея, что тот даст задний ход? «Ведь это будет значить… это будет значить, – сообразила Вика, – что я ему вроде как и не жена!»

Она быстро набрала номер Андрея:

– Не разбудила?

Ответом ей был сладкий зевок. Вика приободрилась. Так безмятежно зевать может только человек с чистой совестью.

– Оттянулся вчера?

– Не то слово!

– Серьезно?

– Да ну, ты что! Тупо выгулял Ирку.

– А как с рекламой?

– А так, что пока всей шайке зубы не вылечу, скидок не дождусь. Потерянный день, любимая.

– Милый, а ты сказал родителям о нашем решении?

– Сказал.

– И?

– Что – и? Разрешили ли они мне жить с собственной женой? Я их об этом не спрашивал. Просто сообщил.

– И мама не возражала?

– Ты маму не знаешь? Конечно, возражала!

– Корвалол?

– Стаканами!

– Валидол?

– Горстями!

– А ты?

– Я сказал, если она так плохо себя чувствует, ей нужен не сын, а доктор. Я же не бросаю ее одну, с ней отец, домработница. А если ей требуется именно мое постоянное присутствие, хорошо, я останусь и приведу в дом жену, причем на правах хозяйки. Ведь тяжелобольному человеку не под силу управлять домом.

Вика присвистнула. Вот что делает с человеком собственный бизнес! Интеллигентный мальчик преображается в решительного и самостоятельного мужчину. Кажется, Гондурас заручился поддержкой другой ядерной сверхдержавы, и дела его пошли на лад.

– Не слишком ли жестоко ты говорил с мамой? – спросила она, как снисходительная победительница.

– Может быть… Только сил нет больше! Сколько себя помню, вечно у нее больное сердце! «Ах, сыночек, как же ты пойдешь в клуб, мама будет волноваться, а ей нельзя, у нее больное сердце! Не дружи с Мишей, он плохой мальчик, мама так переживает, что он тебя втянет в дурную компанию, а у нее…» – и далее по тексту. Конечно, ей нельзя волноваться. Если взволнуется, мало не покажется никому. Я бы уже сегодня перебрался, только это будет похоже на бегство. А я хочу, чтобы мы разъехались мирно.

– Бедный ты мой!

– Не переживай, любимая. Родители рано или поздно смирятся с нашим решением.

Отсоединившись, Вика довольно ухмыльнулась. Андрей вполне может проводить мастер-класс «Как ставить на место зарвавшихся родителей». Балахонову есть чему у него поучиться. А вот, кстати, и он. Долговязая фигура от калитки помахала Вике рукой и устремилась к жене. Леша устроился прямо на траве возле Тосиного шезлонга. Он очень любил жену, но сейчас его нежный взгляд, обращенный к Тосе, вызвал у Вики не обычное умиление, а раздражение. «Тебя бы не любил бы я так сильно, когда превыше не любил бы честь!» – знаем, знаем. Пафосная отмазка. Если любишь – укради, убей, но не позволяй жене мучиться!

– Как дежурство? Оперировал что-нибудь?

– Не-а. Одни битые рожи. С винцом в груди и жаждой мести. – Леша со вкусом потянулся. – Я бы даже поспал, но в третьем часу заявилась Лариска. Такой фонарь под глаз муж ей навесил, это что-то! Не фонарь, а прожектор перестройки.

– Да ты что? – Вика искренне расстроилась.

– Ужас. Она, конечно, в шоке. Собирается разводиться. Причем, как я понял, не из-за фонаря, а потому, что муж разнес ее любимый комод. Пришлось до утра ее утешать, но чем тут утешишь? Вся жизнь потрачена на идиота, а теперь ему еще половину имущества отдай. Оно же юридически совместно нажитое, хотя всем известно, что добытчиком в семье была только Лариска. Но попробуй, докажи это суду.

Сочувственно поцокав языком, Вика принялась накрывать на стол. Балахонов намекал на шашлыки, но мангала у Вики не было, а устраивать кострище на своем прекрасном участке она не собиралась. Готовая пицца и салаты на свежем воздухе пойдут ничем не хуже. Из кухни она позвонила Ларисе, пригласила приехать, развеяться и залить горе. Та отказалась, наверное, стеснялась своего вида. Вика уговаривать не стала – наоборот, вздохнула с облегчением. Тратить день на утешения не очень-то хотелось. Она, конечно, переживала за Ларису, сочувствовала Тосе, но их неурядицы лишь подчеркивали личное Викино счастье. Так человек особенно ценит уют и тепло дома, когда за окном бушует вьюга или льет проливной дождь.

– Это надо же! – вдруг воскликнул Алексей, когда Вика передавала Тосе, вскочившей помочь, блюдо с креветками.

Женщины, от неожиданности едва не выронившие блюдо в траву, обернулись одновременно, и Балахонов расхохотался:

– Как это я раньше не замечал? Вы же на одно лицо, просто как сестры родные! Вика, вот, оказывается, почему я тебе симпатизирую! Ты же копия Тошика!

Стараясь скрыть недовольную гримасу, Вика внимательно посмотрела на Тосю. Действительно… Классическая, если не сказать, стандартная красота. Аккуратные носики, большие светлые глаза, небольшие, но пухлогубые рты… К тому же обе они маленькие, хрупкие. Волосы тоже одной масти – русые, только Вика чуть светлее. Почему раньше Вика не замечала Тосиного сходства с собой и не считала ее красивой?

Они даже одеты похоже, но это лишь на первый взгляд. Викины любимые ботинки фирмы «Катерпиллер», нарочито грубые, на тяжелой подошве, напоминают Тосину ортопедическую обувь. Обе в цветастых ситцевых платьицах, только у Вики оно, как говорится, обманчиво простое, а у Тоси действительно простое, без обмана.

Немного поахав над забавным совпадением, Тося сказала, что и раньше не ревновала мужа к Вике, а теперь уж точно не будет. Зачем ему стараться, если дома ждет точно такой же экземпляр? Но ей повезло, она познакомилась с Лешей раньше, иначе тот бы женился на Вике, ведь мужчинам нравится один тип женщин.

«Вот уж не дай бог!» – подумала Вика, которую эти разговоры уязвляли.

Она растянулась в шезлонге, подставляя лицо солнечным лучам. Какая погода, господи! Кто посмел клеветать на питерское лето?

Да лучше него нет ничего на свете! Родители сетуют, что она никуда не ездит отдыхать… Нет, не нужен нам берег турецкий! Там все ярко, назойливо, как на плохой открытке, а вид из ее окна похож на картину гениального художника. Только идиот мог назвать нашу природу унылой. Разве прекрасные цветы в ее саду, ее розы – унылы? А за живой изгородью из ароматных спирей, ощетинившихся смешными пушистыми свечками, радует глаз прекрасная лужайка, на которой полевые цветы, сами того не зная, образуют удивительную гамму.

Скоро приедет Андрей, и они вместе будут радоваться всякому погожему дню и вместе греться у камина, когда дождь загонит их в дом, а потом будут шлепать по лужам в резиновых сапогах!

Вика улыбнулась Балахонову и приняла у него бокал вина. Она пьет вино первый раз в этом году, можно загадать желание. Но что ей загадывать? У нее все есть. Самый лучший муж на свете, самый прекрасный домик на земле.

Пригубив вино, Вика погрузилась в ощущение счастья.

Глава пятая

С океана ползло плотное облако тумана, затягивая противоположный берег бухты и надежно укрывая боевые корабли. Лишь кое-где из этого облака, как из дырявого мешка, на секунду появлялась мачта или очертания корпуса, чтобы тут же исчезнуть в белом мареве. От этого корабли казались призрачными и безжизненными, как «летучие голландцы». Зябко поежившись, Вика плотнее запахнула куртку, подняла воротник. В ноги ей лениво бились тяжелые стальные волны. Она прошлась по каменистому берегу, ничем не напоминавшему солнечные песчаные пляжи под Петербургом. Что она делает здесь, в этом чужом холодном и ветреном городе?

Она обернулась. На берег густой цепью надвигались сопки, за их зеленой чередой виднелись хрустальные вершины вулканов. Город как-то неуверенно расположился у подножия гор, примостился, как проситель на краешке стула в кабинете грозного начальника. Странный город, унылый и серый, весь из бетонных пятиэтажек, облупившихся от ветров и морской соли.

Впереди – океан, кругом горы. Бежать некуда, как в страшном сне. Только она вот уже второй месяц не может проснуться…

Прямо над берегом нависает скала, будто кто-то тупым ножом обрезал гору. Вика подошла ближе и разглядела в уступах маленькие островки цветов. «Как моя альпийская горка», – повеселела она и подошла еще ближе.

– Не стой там! – крикнул человек с удочкой. – Камень на голову упадет и фамилию не спросит.

– Спасибо. – Вика удивилась, что рыбак заметил ее перемещения.

Фамилию не спросит… А если спросит, ей нечего будет ответить. Она в бегах, и этот город – ее последнее убежище.

Она заглянула в сетку рыбака. Пусто.

– Не клюет пока, – улыбнулся тот, заметив ее интерес. – Видишь, балабас ползет.

– Кто ползет?

– Ну туман. Скоро так затянет, что я кончика своей удочки не увижу.

Вика сочувственно покачала головой: «Мне бы твои заботы». Пиная гальку носками ботинок, она поплелась к автобусной остановке. Взглянула на здание местного театра, похожее на греческий храм в изображении пятилетнего ребенка. Очаг культуры – хмыкнула Вика с высокомерием уроженки Петербурга, с молоком матери впитавшей его очарование. Когда она сможет снова пройти по Невскому проспекту, насладиться особенным духом Васильевского острова? Придется ли ей увидеть развод мостов?

Все, чего она добилась в жизни, было уничтожено. Как в компьютерной игре – game over. Нужно начинать заново, только не с нуля, а с минус десятого уровня. Ее судьба, которую она считала вполне состоявшейся, ее надежная, прочная жизнь – все развеялось от первого же злого дыхания, как соломенный домик трех поросят. А она-то считала, что построила неприступный замок…

…Как обычно, общебольничная конференция благодаря Балахонову превратилась в митинг. По утрам вторника нужно запирать его в подсобке, злилась Вика. Орет, как Троцкий на базаре, хотя сам понимает, что все бесполезно. Только время у людей отнимает своей демагогией!

– Я давал клятву советского врача! – горячился Балахонов на трибуне.

Главный врач с привычной тоской смотрел мимо строптивого подчиненного, прикидывая, видимо, подходящий силовой прием, чтобы удалить заведующего хирургическим отделением с ораторского места. На беду администрации, Леша обладал зычным басом, перекричать его было невозможно, а добровольно покидать трибуну, пока не выскажется, он не собирался.

– Так Советского Союза давно нет, – добродушно заметил начмед, как бы освобождая Лешу от всех его гуманных обязательств.

– Не важно! Меня в институте учили оказывать людям помощь! Ту, которая им нужна, а не ту, которую страховка позволяет!

Неужели он такой дряхлый? Вика всегда обращалась с Балахоновым как с ровесником, а теперь оказывается, что он окончил институт еще до распада Союза и не обучался принципам страховой медицины. Вот почему он такой неиспорченный… Старая закалка.

– Оказывать учили, а отказывать – извините, нет! Если я вижу, что человеку для сохранения здоровья нужна госпитализация, операция, все, что угодно, – я это делаю. И меня не волнует, где он живет и кем работает! Про оплату я даже задумываться не желаю, об этом у меня голова болеть не должна.

– Алексей Михайлович, вас никто и не просит отказывать в неотложной помощи! – Из-за того, что нужно было вклиниться в речь, пока Балахонов переводит дыхание, главврач произнес свою реплику не так царственно, как бы ему хотелось.

– Не просит? А какого черта я должен заполнять всякую лабуду? Миграционный лист придумали какой-то, обоснование госпитализации без полиса. Не бред ли? Бред! И я свое время тратить на это не собираюсь, у меня других дел полно.

– Послушайте, но это же стандартная форма. Что вам, трудно?

– Трудно. Невозможно по нравственным убеждениям. С какой стати я, врач, должен кому-то объяснять, что помогаю человеку? Почему я оправдываюсь, если сделал аппендэктомию жителю Таджикистана?

Скорее бы уж он облегчил душу, поморщилась Вика. У нее слишком много дел, чтобы выслушивать рефлексию начальника. Хотя… Какое-то рациональное зерно в его словах есть. Коррупция и повальное мздоимство началось в медицине именно тогда, когда врач понял – он имеет право отказать в помощи. Можно сколько угодно кивать на нищенскую зарплату, на дефицит нормальных медицинских центров и специалистов. Разумеется, и до введения страховой медицины попасть к светилу можно было только по знакомству, и «пузырный занос», то есть бутылка хорошего спиртного и коробка конфет, был обязателен, но… Когда Вика училась в институте, она активно посещала хирургическое общество. Там было принято устраивать вечера памяти профессоров. На эти вечера часто приходили бывшие больные, рассказывали, как доктор такой-то вернул их к жизни. Вику такие рассказы очень трогали, это казалось символичным – врач давно умер, а спасенный им человек живет и прекрасно себя чувствует. И эти люди не были ни важными чиновниками, ни просто богатыми людьми. Токари, уборщицы, водители, воспитательницы детского сада… Взять с них явно было нечего, и попали они в руки светила просто потому, что тяжело болели. Если больной хотел лечить у светила что-то рутинное, с чем справился бы и обычный врач, тут приходилось подключать административный ресурс, но если его жизни угрожала реальная опасность и заболевание было слишком сложным для простого доктора, он попадал к светилу без особых усилий.

Никому и в голову не приходило, что можно просто захлопнуть перед больным дверь, потому что у него полис не того цвета.

А сейчас можно. Государство допустило общение больных со здравоохранением по формуле «не оплатят, пошел вон», так что же странного, если эта модель работает и в частных отношениях врач – больной?

Все устроено так, чтобы легко было наказать человека за активное действие, а еще легче – чтобы оправдать его бездействие.

– Меня вообще не должна волновать оплата, коль скоро у нас развелось аж два отдела по работе со страховыми компаниями! Один по ОМС, второй – ДМС и платные! Причем там сидит не одна полумертвая старушка на оба подразделения, а куча вполне цветущих женщин! По логике они и должны заботиться, чтобы оплата наших услуг шла полноценно и своевременно. Пусть берут истории поступивших. Сколько у нас ежедневно новых пациентов? Максимум пятьдесят, этот объем им вполне по силам. Коль скоро мы, врачи, их содержим…

– Как это вы их содержите, интересно? – быстро перебил главврач.

– А так, что производителями услуг являемся мы, врачи и медсестры. Платят нам по факту оказанных услуг, то есть реально зарабатываем мы, а все остальные – обслуживающий персонал, который мы содержим для собственного по идее удобства. И девочка из отдела по работе с ОМС должна следить за нормальной оплатой нашей работы – только этим она может оправдать свое существование. Это по логике! А на самом деле что получается? Я лечу кого-нибудь, тружусь, а потом девочка мне звонит и радостно сообщает – а знаете, вам этот случай не оплатят! Дальше следует объяснение, либо надуманное, а чаще, ибо девочки наши не очень умеют думать, просто идиотское.

– Алексей Михайлович, не опускайтесь до оскорблений! И…

Но сбить Лешу с курса было невозможно.

– Я никого не оскорбляю, а строго придерживаюсь фактов! Вы постоянно требуете от меня исполнения моих обязанностей! Вот и я требую от них, причем с большим правом, чем вы! Ибо вы платите мне малую часть тех денег, что я заработал, а ваши девочки получают деньги из моего кармана! Пусть работают, а не пилят бабки со страховыми компаниями!

От такой наглости главврач даже привстал на стуле:

– Что за голословные обвинения? У вас есть доказательства? Опомнитесь, Алексей Михайлович!

– За руку я их, конечно, не ловил, но нам же каждый месяц страховые по полмиллиона недоплачивают! Причем пациенты довольны, поправляются, а компании недовольны. То объем помощи не тот, то не по профилю отделения, то еще какой-нибудь маразм! А вы смотрите на это и не шевелитесь. В суд хоть раз подавали? Договор грозились расторгнуть?

Да уж… «Когда выходишь на эстраду, стремиться надо к одному, всем рассказать немедля надо, кто ты, зачем и почему…» Можно сколько угодно возмущаться нищенской зарплатой и огромным объемом работы, но посягать на отлаженный бизнес… Сидеть им опять без премий!

– Вы нас совсем закабалили! – орал Балахонов. – Крутите свои делишки, а до нас вам и дела нет. Ни до больных, ни до врачей! Пациенты не умирают от болезней, врачи с голоду – вот и ладненько. Мы для вас – декорация, ширма для ваших афер, и, если бы вам эта ширма не была нужна, вы бы от нас сразу же избавились!

– Алексей Михайлович! – Главврач подошел к кафедре.

Аудитория отвечала Леше одобрительным ропотом, но Вика прекрасно знала цену этому ропоту. Случись что, никто не поддержит правдоруба. Балахонов не Спартак, а врачи – не гладиаторы, чтобы поднять народное восстание.

Вика представила, как они всей толпой вскакивают с мест, накидываются на главврача и начмеда… Потом толпа несется в административный корпус, с наслаждением крушит там евроремонт и сноровисто благодаря знанию анатомии разрывает на куски главного бухгалтера. Администрация сидит в приемной, связанная по рукам и ногам, с медицинскими шапочками вместо кляпов во рту, а Балахонов, по-ленински заложив руки в проймы хирургической робы, расхаживает по кабинету и диктует насмерть перепуганной секретарше воззвание: «Товарищи! Революция, о которой так долго говорили мы, честные врачи, свершилась! Коррупционная власть пала!»

– Товарищи! – донеслось с трибуны, и Вика вздрогнула. Неужели именно это она сейчас и услышит? – Вы посмотрите, во что нас превратили! Настоящий феодализм, мы работаем как крепостные! Давайте уже бороться за свои права. Начнем хотя бы с того, что откажемся заполнять эти бумажки! И не надо думать: «Ах, какая ерунда, что, мне трудно одну справку заполнить?» Иначе нам совсем на голову сядут!

Наконец Лешу удалось стащить с трибуны. Он сел в первом ряду и понурился. Надеялся, что народ его поддержит, а все будто воды в рот набрали. Сидят, слушают доклад про новые антибиотики.

Но ведь и его, несмотря на сенсационные разоблачения, никто не уволит. Собака, которая лает, не кусает. Подать в суд, написать в прокуратуру значило, по мнению Балахонова, стать доносчиком. Хотя основания для таких действий у Леши были. А другие сами не очень дружили с законом, и лишний раз обращать на себя его внимание им не было резона. Вот и она, Вика, молчит, хотя полностью разделяет Лешину позицию. Но какой толк в том, что она выступит? Ничего она не изменит, зато администрацию разозлит, и та не будет больше смотреть сквозь пальцы на то, что Вика делает вены мимо кассы.

Она зашла к Алексею поделиться впечатлениями от его пламенной речи.

– Ты выглядишь как Жириновский в Думе, – начала она, и напрасно.

Леша обрушил на нее все неизрасходованные эмоции. В масштабах маленького кабинета это оказалось настоящим торнадо.

– Ладно-ладно… – Вика бочком выскользнула в коридор и оказалась лицом к лицу с той наглой теткой, которая хотела прооперировать вены без предварительной договоренности.

«Оперативно ее турнули из Питера!» – ухмыльнулась Вика.

– Доктор, я хотела бы с вами поговорить.

– Да, слушаю.

– Не хотелось бы в коридоре…

Пожав плечами, Вика пригласила ее в ординаторскую.

– Слушаю вас, – повторила она.

– Я хотела бы прооперировать у вас вены.

– Но вас же направили в областную больницу.

Вике стоило огромных усилий удерживать на лице сочувствующую мину. Душа ее переполнялась торжеством – халява не прошла! Она покосилась на холеное высокомерное лицо женщины, оценила массивные украшения, дорогой, хотя и безвкусный костюм, ухоженное суфле химической завивки. Типичный до гротеска образ директора школы. «Сидишь решаешь, кому дать медаль, а кому – нет, – с ненавистью подумала Вика. – Детей много, медаль одна, зачем же тратить ее попусту, если можно получить с родителей хороший „откатик“? Кто докажет, что медаль оказалась у ленивого тупицы, а блестящий ученик едва вытянул аттестат без троек? Родители пресмыкаются перед тобой, вот ты и решила, что королева жизни. Увы, вынуждена тебя разочаровать!»

Вика вертела в руках карандаш и многозначительно молчала. В памяти всплывали ее собственные мытарства в школе, и она вдруг почувствовала такую острую ненависть к этой женщине, что поняла – оперировать не сможет.

– Но в областной меня не устроило…

– Чем же вам не угодил тамошний сосудистый центр?

– Врач не вызвал у меня доверия. И потом, там большая очередь.

– Вы записались в нее?

– Да, но хотелось бы у вас.

– Я же сказала во время консультации, что у вас достаточно сложный случай, – процедила Вика. – Для вас же будет лучше, если вами займутся более опытные специалисты. Мне не трудно, но…

– Стойте-стойте! – Женщина царственно махнула рукой. – Я вас поняла. Мы не сумели договориться при первой встрече, но теперь я знаю, в чем дело.

– Простите?

– Доктор, я согласна на ваши условия.

Вика изумилась:

– Я вам никаких условий не ставила.

– Ах, Виктория Александровна, – фальшиво рассмеялась женщина, – не будем играть в прятки.

С неожиданной прытью она подскочила к Вике и сунула в карман ее халата конверт, Вика даже не успела перехватить руку.

– Заберите, не нужно!

– Нет-нет, возьмите, – ворковала женщина. – Здесь все, как вы говорили.

– Я ни о чем с вами не говорила. Немедленно заберите!

Вика хотела достать конверт, но он почему-то не поддавался, а женщина вдруг с неожиданной силой схватила ее запястье и удержала руку в кармане.

– Да что ж это такое! – возмутилась Вика.

Поведение тетки выглядело очень странно, но уже через секунду все объяснилось.

В кабинет дружно вошли строгие молодые люди, махнули перед глазами Вики корочками, скороговоркой представились и попросили показать содержимое ее карманов. В дверях угрюмо маячили Балахонов с Ларисой. Понятые.

О черт! Сердце колотилось как бешеное, к горлу подкатила тошнота, а руки, заметила Вика, доставая конверт из кармана, трясутся, словно у алкоголика.

«Держаться, держаться! Ситуация ужасная, невообразимая, нужно сохранять полную ясность мысли!»

Она бессильно опустилась на стул. «Нужно замечать каждую мелочь», – сказала она себе, но происходящее доходило до нее словно сквозь вату.

– Уважаемые понятые, – звучал в ушах холодный голос, а Вика не могла понять, кто это говорит. Почему говорит, и, господи, неужели это на самом деле происходит с ней?! – Сейчас на ваших глазах из кармана Виктории Александровны Воротниковой был извлечен конверт, содержащий две пятитысячные купюры. Вы видите, купюры маркированы надписью «Взятка». Имеется диктофонная запись разговора Виктории Александровны Воротниковой и Нины Николаевны Гинзбург, вы можете с ней ознакомиться.

Услышав свой голос, Вика приободрилась. Она два раза сказала: «Нет, не надо!» А подсунуть в карман можно все, что хочешь, он у нее не на замке. Жалко, нет видеозаписи, как она пытается увернуться, но и так нормально. Ах, спасибо директрисе ее школы, поселившей в Викиной душе стойкую ненависть к педагогам! Иначе Вика вступила бы в переговоры, и беседа текла бы совсем в другом русле.

Балахонов тут же начал борьбу за правду: «Вы же слышите, она отказывалась!» – но ему сказали, что оценку Викиной вины дадут соответствующие органы, от него требуется только подтвердить факты.

Леша принялся внимательно изучать конверт, словно сомневался в его реальности.

– А это что такое? – Он ткнул пальцем в угол белого прямоугольника.

– Что вас смущает? – Оперативник был сама любезность.

Вика вышла из оцепенения: в самом деле, какой подвох может быть в обычном конверте?

– Вот здесь! Что это такое?

– Ничего…

– Как это – ничего? На мой непросвещенный взгляд, так это жвачка. А может, и клей какой.

Ах ты черт! Вот почему она не могла вытащить злополучный конверт из кармана! Ай да директор! Все продумала!

Оперативник пожал плечами и подвинул Леше бланк с ручкой.

– Допустим, жвачка, и что дальше? Мало ли что носит в кармане Виктория Александровна.

– Она не пятилетняя девочка, чтобы жвачку в кармане таскать! – отрезал Леша. – Я требую указать это в протоколе, иначе подписывать не буду.

– Алексей Михайлович, ну какое это имеет значение?

– Не знаю. Вы сами сказали, чтобы я не оценивал доказательства, а подтверждал факты. Жвачка – это факт, и я хочу его подтвердить.

– Ну хорошо, – поморщился оперативник и стал вписывать в протокол про жвачку.

Потом ее повели к машине.

Можно было спуститься по служебной лестнице, но, как нарочно, оперативники конвоировали ее к центральному входу, словно хотели, чтобы как можно больше сотрудников узнали о ее позоре. У Вики не хватило сил идти с гордо поднятой головой, она угрюмо смотрела под ноги. Балахонов шел рядом и, когда ее усадили в машину, ободряюще помахал рукой.

Вика думала, что ее отправят в камеру, и по дороге готовилась к этому испытанию. Но ее сразу повели в кабинет следователя.

Она села на предложенный стул. Следователь оказался усталым мужчиной лет сорока, с потухшим взглядом и весь какой-то пыльный. Никак не соответствовал своему светлому кабинету с модной офисной мебелью.

– Виктория Александровна, вы готовы к разговору? – спросил он мягко.

– Да, разумеется, – ответила она в таком же тоне и приободрилась.

Это была не обманчивая иезуитская мягкость, нет, Вика почувствовала, что за дружелюбием следователя не скрывается ничего, кроме равнодушия. Если его не злить, он не будет к ней суров.

– Вы хорошо себя чувствуете?

– Вряд ли на этом стуле кто-то чувствует себя хорошо, – улыбнулась Вика. – Но я здорова и могу отвечать на ваши вопросы.

– Не возражаете против диктофонной записи?

– Нисколько.

– Хотите, чтобы при нашей беседе присутствовал адвокат?

Вика задумалась.

– Пожалуй, нет. Я готова честно отвечать на все ваши вопросы, зачем мне адвокат?

– Хорошо.

Покончив с формальностями, следователь сообщил, что ее обвиняют в вымогательстве взятки.

– Я ничего не вымогала. Эта женщина…

– Гражданка Гинзбург.

– Пусть так. Она без всякой предварительной договоренности явилась ко мне и сунула в карман деньги. С таким же успехом в конверте могли оказаться наркотики или чертежи новой баллистической ракеты. Вы бы меня тогда обвинили в наркоторговле и шпионаже?

– Виктория Александровна, давайте не будем строить пустых предположений.

– На диктофонной записи ясно слышно, как я отказываюсь. Единственное, в чем меня можно обвинить, так это в плохой реакции. Она так быстро и неожиданно сунула этот конверт в мой карман, что я просто не успела ничего сделать.

– А разве у хирурга может быть плохая реакция?

– Сколько угодно. В нашем деле главное – интеллект, а не рефлексы.

– Итак, гражданка Гинзбург, по вашему мнению, просто-напросто встала не с той ноги и подумала: «А не обвинить ли мне кого-нибудь в вымогательстве? Виктория Александровна как раз подойдет». Это же нелепо!

Вика усмехнулась:

– Я готова принять вашу версию.

– Вы хотите сказать, что раньше не встречались с Гинзбург, она не обращалась к вам за медицинской помощью и вы не требовали у нее денег за операцию?

– С Гинзбург я встречалась. Она была госпитализирована по направлению хирурга поликлиники, но я не была ее лечащим врачом.

– А кто был?

Вика замялась. Подводить Балахонова под монастырь не хотелось.

– Не знаю. Я всего лишь консультант, в мои обязанности не входит вести больных. Но консультацию я действительно провела, о чем есть запись в истории болезни. Причем совершенно бесплатно.

– И что вы порекомендовали больной?

– Не помню. У меня таких консультаций больше десятка в день. Можно поднять историю болезни.

– Обязательно. А пока у нас есть выписка из нее, которую нам предоставила Гинзбург. Там написан диагноз: варикозная болезнь нижних конечностей, и рекомендация – оперативное лечение в специализированном стационаре.

Вика состроила гримаску, мол, все верно.

– Скажите, Виктория Александровна, варикозная болезнь – это по вашей специальности?

– Да, я флеболог.

– Вы делаете подобные операции?

Отпираться не имело смысла, и Вика кивнула.

– Почему же вы не прооперировали гражданку Гинзбург?

На это у Вики был ответ:

– Сложные вены, я побоялась не справиться. Кроме того, у нас нет современного оборудования для малоинвазивного[4] вмешательства, которое является методом выбора для данной больной. Я действовала только в ее интересах.

Следователь поморщился:

– То есть вы отказали человеку в помощи для его же пользы? Странная логика.

– Очень простая. Если у вас не болит зуб, там крохотная дырочка, вы предпочтете, чтобы врач поставил вам плохую и ненадежную пломбу прямо сейчас или отправил в прекрасно оборудованный стоматологический кабинет через неделю?

– И часто вы так поступаете?

– Как – так?

– Отправляете больных в областную?

– Ну… – Это был первый случай в Викиной практике, оставалось надеяться, что у следователя не хватит трудолюбия перерыть все ее истории болезни. – Нечасто, но бывает.

– Последний раз когда?

– Не помню. Давно.

– Много оперируете?

– Прилично. Четыре-пять раз в неделю.

– Осложнения бывают? Как часто?

Вика по праву гордилась результатами своей работы, о чем и доложила.

– Жалобы на вас были?

– Нет.

– У вас есть сертификат, дающий право на подобные операции?

– Да, есть.

– Зачем же вы на себя наговариваете? По всем показателям, вы прекрасный специалист. Что вас напугало?

– Там действительно сложные вены.

– А если мы попросим независимого хирурга дать заключение, могли бы вы справиться с ними или нет?

Вика вздохнула. Первое впечатление оказалось обманчивым. Ни дружелюбием, ни даже равнодушием здесь не пахнет. Кажется, зря она отказалась от адвоката.

– Пожалуйста. Но это будет чистая вкусовщина. Естественно, я сделала бы эти вены. Женщина пережила бы операцию, и наверняка обошлось бы без ранних осложнений. Но я не дала бы гарантию на эту свою работу. Имеется в виду рецидив или неудовлетворительный косметический результат. Чтобы уменьшить риск, я и посоветовала ехать в областную.

– Ладно, допустим. Почему же тогда Гинзбург утверждает, что вы требовали у нее десять тысяч рублей за операцию, а когда она отказалась платить, просто выписали из больницы?

«Моя такса – пятнадцать!» – чуть не брякнула Вика.

– Я не вела с ней никаких разговоров о деньгах. Ни в какой форме. И мы не просто выписали ее, а направили в областную больницу.

– Но она не получила от вас никакого направления.

– Правильно. Мы пишем рекомендацию в эпикризе, потом с этим эпикризом пациент идет в поликлинику, где ему дают направление на основании нашей рекомендации. Подписав это направление у начмеда, он едет в областную, там его смотрит врач и назначает дату госпитализации. Он возвращается в поликлинику, сдает необходимые анализы и получает новое, окончательное направление.

– Вы издеваетесь? – вскричал следователь.

– Нет. Правила такие. Их не я придумала. В отличие от всего остального мирового зла, – не удержалась от сарказма Вика.

– Это надо придумать такие правила! Будто специально, чтобы было за что взятки брать! А почему вы сами не можете выписать официальную бумажку? Вы же такие же врачи, как в поликлинике, даже лучше.

– Мы не имеем права. Простите, мы будем обсуждать несовершенства организации медицины или вернемся к моему делу?

Поворчав немного, что нужно иметь гранитное здоровье и железные нервы, чтобы лечиться по страховому полису, следователь продолжил допрос, исподволь убеждая Вику признать вину.

Но она стояла насмерть. Диктофон ее оправдывает. Непонятно, на что рассчитывала эта дура, включая запись. Странная, абсурдная ситуация… Балахонов говорил, тетка была счастлива, получив рекомендацию в областную, радовалась, что будет лечиться в элитной клинике. И вдруг такое… Главное, была бы хоть нищая, так нет. Золота столько, что, если продать, на десять операций хватит.

– Что ж, Виктория Александровна, – вздохнул следователь, – вы отрицаете свою вину, тем не менее я вынужден возбудить уголовное дело. Давайте подумаем о мере пресечения.

Сердце тоскливо заныло. Неужели ее посадят в камеру?

– Вы имеете постоянную работу, это я понял. А прописаны в Петербурге, верно?

– Да, я прописана у родителей. Но давно живу здесь, у нас с мужем здесь дача, – скромно призналась Вика.

Слова «загородный дом» вряд ли пойдут ей сейчас впрок.

– И вы круглый год живете на даче?

– Да, а что делать? Лучше, чем снимать жилье, согласитесь.

– Возможно. Ладно, не буду вас томить. Подписка о невыезде. Я вижу, вы человек разумный и понимаете, что бегать от следствия бессмысленно. По какому адресу будем оформлять?

– Если можно, здесь.

– Можно. Итак, вы должны быть постоянно доступны для следствия, вы не можете выезжать за пределы города более чем на сутки. Кстати, не вздумайте уволиться с работы. Работодателя мы обязываем немедленно сообщать, если поступает заявление об уходе. Можем расценить это как попытку к бегству, тогда мера будет изменена.

Следователь с пулеметной скоростью настрочил протокол, она подписала. Выключив диктофон, следователь неожиданно тепло улыбнулся:

– Не волнуйтесь, Виктория Александровна. Я вижу в вашем деле хорошую перспективу для вас, диктофонная запись однозначно свидетельствует в вашу пользу. Главное – не делайте глупостей, сотрудничайте со следствием и спокойно дожидайтесь суда. И ради бога, не попадайтесь больше на взятках.

Пламенно заверив следователя, что она взяток сроду не брала, Вика отправилась домой. Сколько ждать суда, интересно? Будет висеть над головой как дамоклов меч…

Но все же после прощальных слов следователя она повеселела. Вполне возможно, ее оправдают. А даже если нет, дадут условный срок, за решетку врачей, слава богу, сажают редко. Главное – чтобы родители не узнали, что она под следствием, для них это будет страшным ударом. Дочь-взяточница в их понимании то же, что дочь-проститутка.

Да, самый худший вариант – условный срок. У нее первая судимость, прекрасная репутация, за что отправлять ее на зону? А самый реальный вариант: тесть позвонит куда надо, и дело прекратят. Пусть он ее недолюбливает, но сор из избы выносить не захочет. Чтобы у такого человека была невестка-уголовница… Невозможно!

Она бодрилась, пытаясь заглушить растущую тревогу и тоску. Шок от внезапного задержания прошел, Вика почувствовала в себе силы мыслить объективно. На спокойную голову ситуация показалась еще более абсурдной.

Вика в самом деле ни разу не просила у гражданки Гинзбург денег! Она посмотрела ее и сразу предложила Питер. Вот и все их общение. Допустим, тетка туда поехала, ей заломили цену. Что делает нормальный человек? Начинает понимать, где бывает бесплатный сыр, и идет к Вике. Говорит: «Мне там не потянуть, может, доктор, мы с вами здесь договоримся?» Зачем бежать в прокуратуру? Хорошо, Вику они накажут, но вены-то гражданке Гинзбург никто не прооперирует. В Питере дорого, Вика – единственный флеболог в городе, а надо быть очень смелым человеком, чтобы лечь под нож к хирургу, которого ты хочешь упечь на нары.

Как говорит Викин папа, главное – выбор цели. Так вот, по всему выходит, что основной целью данной гражданки была не операция и даже не бесплатная операция, а месть Вике. Но за что? Чем она так разозлила эту женщину, если две недели назад даже не знала о ее существовании?

Вика заварила чай. Несмотря на теплую погоду, ее колотило как в ознобе.

«Балахонов надоумил! – вдруг поняла она. – Он мне давно завидовал, а тут побывал в гостях, увидел дом, и жаба его задавила: работаем одинаково, но у Вики хоромы, а у меня трешка-хрущевка на пять человек! Разве справедливо?»

Черная зависть требует выхода. И тут, как по заказу, возвращается из Питера гражданка Гинзбург! Поскольку Балахонов ее выписывал, она к нему и рванула делиться впечатлениями. А он воспользовался случаем, сказал: «Виктория Александровна берет не меньше питерских. Я бы и рад заставить ее сделать вам операцию бесплатно, да не могу. Жалуйтесь!»

Да, Вика поступила с ним в этой ситуации не слишком красиво. Отказав Гинзбург, она оставила ее на попечение Балахонова, именно ему пришлось выдержать шквал ее негодования и угроз. В какой-то момент ему надоело слушать, и он сдал Вику! Вот и все.

Он даже не отступил от своего кодекса чести. Ни разу не соврал. Просто проинформировал тетку, что Вика не возьмет ее бесплатно ни при каких обстоятельствах. А если она, как человек с активной гражданской позицией, хочет искать правду, прокуратура ей в этом поможет.

«Ах, Леша, Леша…» Может быть, она и создавала ему некоторые неудобства своим бизнесом, но пользы-то было гораздо больше! Операционные сестры не сидели голодные, отделение всегда выполняло план! Все сотрудники, их родственники и хорошие знакомые оперировались бесплатно и без очереди – Вика свято блюла корпоративную солидарность. А экстренные случаи? Она никогда не отказывалась помочь, хоть днем, хоть ночью.

Зачем же Балахонов так жестоко отомстил ей? Спасал репутацию кристально честного врача?

Но чего стоит твоя репутация, если ради нее ты готов утопить человека?

…Вика мрачно смотрела в окно автобуса. Слева, уступами, город, справа – непроглядное молоко тумана. Безнадега. Она скользнула взглядом по приземистой стекляшке. Ого, салон для новобрачных. Называется «Венец». Что ж, креативненько. А учитывая, во что превращается большинство браков, смело можно назвать «Полный венец». Во всяком случае, ее собственная жизнь этим венцом и накрылась…

Глава шестая

Вика старалась взять себя в руки. Не время раскисать! И слать проклятия на голову Балахонова тоже не время. Вот выкарабкается из капкана, в который так глупо угодила, тогда можно будет и поужасаться опасностям, которых избежала, и придумать месть Лешке.

Она позвонила Андрею и рассказала ему все.

– Господи, Вика, как же так? – В голосе мужа звучала полная растерянность. Пожалуй, даже с нотками ужаса.

– Милый, поверь, я ничего у нее не требовала! Ты меня знаешь, я всегда очень осторожна. И никогда не беру денег до операции, только при выписке. Больным говорю, что платить заранее – плохая примета, а ведь если услуга уже оказана, о вымогательстве речь идти не может.

– Любимая, сама подумай: разве человек пойдет в прокуратуру просто так, из вредности? Что-то ты с ней недоглядела…

«Мне сейчас не нужны разборы полетов! – чуть не рявкнула Вика в трубку. – Если ты такой заботливый, нужно было тормозить меня раньше. Ты хоть раз сказал: „Не бери денег, это риск, ты можешь попасться, мы и на мои деньги проживем?“ Нет, тебя все вполне устраивало!»

– Милый, давай лучше подумаем, что теперь делать. Мораль ты мне еще успеешь прочитать.

– Ты права. Я поговорю с отцом.

Он сказал именно то, что Вика хотела услышать. Но ее душа почему-то наполнилась тоской. Безусловно, разговор с Николаем Петровичем – самый быстрый и эффективный способ решить проблему, но Вика надеялась, что Андрей предпримет какие-то пусть менее разумные, но более импульсивные действия.

Примчится к ней утешать… Снимет со своего счета все деньги и понесет следователю за прекращение дела… Или отправится к гражданке Гинзбург уговаривать ее забрать заявление… Словом, сделает что-нибудь сам!

«Да зря я на него злюсь, – решила Вика, положив трубку. – Смысл ведь не в том, чтобы произвести на меня впечатление решительного мачо. Главное – избавить меня от уголовного преследования. В любом деле нужно обращаться к специалисту. А чтобы разрулить проблему с законом – специалиста лучше тестя днем с огнем не найдешь».

Возможно, даже без взятки обойдется. На одних его знакомствах и авторитете. Вот бы замечательно! Ведь свободных денег у Вики не было, все четыреста тысяч кредита разошлись на отделочные материалы и оплату работ.

Поддержка мужа, конечно же, ободрила ее, но не настолько, чтобы Вика смогла заниматься обычными делами. Она нервно металась по дому, ожидая звонка Андрея. Господи, сделай так, чтобы он позвонил прямо сейчас и сказал: «Не волнуйся, любимая, твое дело закрыто!»

Но телефон молчал, и от этой гнетущей тишины Вика не могла усидеть на месте, а сердце колотилось как бешеное, молотило, словно своим стуком хотело заглушить тишину. Наконец мобильник ожил, Вика рванулась к нему, но, взглянув на дисплей, чуть не завыла от разочарования – всего лишь Алексей. Ну его к черту!

Она отбила звонок и вспомнила о вине, не допитом с Балахоновыми. Налила полную чайную кружку и вышла на крыльцо. Разворачивалась классическая истерика, в доме ей стало не хватать воздуха.

Возле калитки прыгал и ругался Леша.

– Привет. – Стараясь держаться спокойно, она пустила его на участок. – Вина хочешь?

– Давай. Я уж испугался: телефон не берешь, меня не слышишь. Я чуть не охрип, пока орал.

Сели на крылечке.

– Пришел полюбоваться на мое падение? До завтра не терпелось?

– Не понял…

– Да это же ты меня вломил!

– Н-да… – Леша похлопал ее по коленке. – Я врач, потому не сержусь, понимаю, что ты в шоке. Но соберись и подумай – похож я на полного идиота?

– Похож.

– Ладно. Подумай еще раз. На моем месте тебя сдавать – все равно, что самому на себя жалобу писать. Главврач уже орал, что я развел в отделении гнездо взяточников. Выговор обещал вкатать, оно мне надо? Я же, как заведующий, за тебя отвечаю.

Вика устыдилась. За своим горем она упустила из виду, что взрывной волной заденет и ее любимого начальника. Тяжело вздохнув, она закрыла лицо руками.

– Да ладно, не переживай! Подумаешь, выговор! Напугали Дон Жуана алиментами…

– Леша, ты извини, пожалуйста…

– Я уже сказал, что не сержусь, – перебил ее Балахонов. – Но удивлен. Неужели ты подумала, что я способен подвести под монастырь человека, которому должен шесть тысяч за детсад?

– Так ты деньги принес? Не хочешь иметь со мной ничего общего?

– Наоборот. Пока не буду тебе отдавать. Пусть у меня полежат, на самый черный день.

– Хорошо. Сухарей мне в тюрьму купишь.

Помолчали. Вика цедила вино из кружки, а Леша допивал остатки из бутылки. После долгой паузы он вытащил мятую пачку сигарет, и оба закурили. То ли вино подействовало, то ли непробиваемый оптимизм Алексея, но Вике стало легче.

– Я по делу зашел вообще-то. Слушай внимательно: с сегодняшнего дня ты в отпуске, я за тебя заявление написал, подписал и обежал все подразделения. Целый месяц будешь отдыхать.

– Зачем, Леша?

– Во-первых, ты сегодня, разговаривая с этой сучкой, уже была в отпуске по документам. Сечешь?

– Не секу.

– То есть ты была не при исполнении. Ты говорила с ней как частное лицо, а разве частное лицо взятку может брать? Я, конечно, не юрист, точно не знаю, но вдруг… Дальше. Главный уже потребовал тебя уволить, очень орал. Но пока ты в отпуске, он может хоть обораться.

– Ой, спасибо, Леша! Я об этих тонкостях даже не подумала!

– Потом он на меня наехал, чтобы плохую характеристику тебе дать. Я говорю: «Побойтесь бога, зачем же себя выставлять дураком? Если вы знали, что Виктория Александровна такой херовый работник, почему довели ситуацию до крайности? Нужно было раньше с ней разобраться, пока она не засыпалась. А вот если она умело притворялась прекрасным сотрудником, тут к вам претензий меньше». И тут я вспомнил, что у меня в столе на тебя характеристика подписанная валяется, помнишь, ты на курсы собиралась и не поехала? Я ее нашел, после работы сбегал к следаку, отдал, тот приобщил. Так что если начальство не подсуетится, ты у нас хорошая.

– А как ты попал к следователю?

– Вика, да я их всех знаю! Кого-то лечил, а вообще они же у нас постоянно пасутся, битых-резаных опрашивают. И не захочешь – познакомишься. Что еще? Завтра пойду говорить с твоей Гинзбург, пусть забирает, на фиг, свой поклеп.

– Леша, я тебя умоляю! Ты к ней сунешься, она ваш разговор запишет и на тебя тоже в суд подаст. А ты один кормилец в семье. Ни в коем случае не ходи!

– Но…

– Без «но»! – отрезала Вика. – И сам пострадаешь, и мне никакой пользы не принесешь, только вред. Она донесет о твоем визите следователю, и это станет лишним доказательством моей вины. Ну и вообще, Леша, зачем ты так хлопочешь обо мне? Спасибо, конечно, но ты же лучше других знаешь, что я беру деньги за операции…

Не ответив на вопрос, Алексей допил вино и затолкал пустую бутылку под крыльцо. А потом сказал, что собирает подписи в Викину защиту. Пятьдесят человек уже подписались, завтра он обойдет другую смену, после чего отнесет воззвание следователю.

Буйная и самоотверженная деятельность Балахонова никак не могла повлиять на исход дела, единственным полезным шагом было оформление отпуска. Но Вике стало так приятно, что ее не бросили в беде, так стыдно за свои мерзкие подозрения…

На душе потеплело, и, проводив Алексея, она неожиданно для себя крепко заснула на диване.

Очнулась уже поздним утром. В окно било солнце, и первая мысль была: опоздала на работу!

Вика вскочила с дивана, но тут же вспомнила вчерашний день. Ей никуда не нужно торопиться…

Черт, она же проспала звонок Андрея! Она схватила телефон в радостном предвкушении: на табло десять неотвеченных вызовов, сейчас она наберет мужа, и его спокойный голос скажет: «Не волнуйся, любимая, все позади!»

Но нет, ей никто не звонил… Вика проверила сеть, деньги на счете. Все в порядке. Может быть, Андрей сам ждет ее звонка?

Она последовательно прозвонила все его мобильные номера, ответ был один: абонент вне зоны действия сети. В квартире Воротниковых никто не снимал трубку.

Да что же происходит? Может быть, именно в этот момент решается ее судьба и поэтому Андрей отключил все телефоны? Но если так, почему он не позвонил ей раньше?

Что делать? Поехать в город самой? Но вдруг ее сейчас вызовет следователь?

Заваривая кофе, Вика пыталась объяснить себе молчание мужа. С ним случилось несчастье? Но ей бы первой сообщили…

Раздался звонок в дверь. Андрей! Она побежала открывать.

Но на пороге – о ужас! – стояли ее родители.

– Вика, что происходит? – На маму было жалко смотреть.

– А что происходит? – с вызовом спросила она.

– Тебя взяли на взятке! Господи, какой позор.

– Откуда вы знаете?

– Вика, вся страна знает. Вчера вечером в новостях показали.

– Как?! – Она с размаху опустилась на диван.

– Мы надеялись, ты нам позвонишь, расскажешь… – Папа заговорил, стараясь не глядеть на нее.

– Сами мы тебя теребить не стали, – перебила его мама. – Позвонили Алексею Михайловичу. Но надеялись, ты все же соберешься с духом поговорить с нами.

– Я вообще не хотела, чтобы вы узнали, – буркнула Вика.

Балахонову они позвонили! Только почему, интересно, он вчера об этом и словом не обмолвился?

Вику всегда забавлял парадокс: вроде бы родители никогда не вмешивались в ее личную жизнь, вроде бы предоставляли ей полную свободу в поступках, но непостижимым образом оказывались чуть ли не в дружбе со всем Викиным окружением.

Она включила телевизор, круглосуточный канал новостей. Там любое событие мусолят по десять раз, а уж сенсацию о враче, попавшемся на грошовой взятке, обязательно повторят.

Пока рассказывали о международных событиях.

Папа, поджав губы, сел на край дивана. Он не одобрял роскоши, в которой живет его дочь.

– Алексей Михайлович убежден, что ты ни в чем не виновата, – сказала мама, обнимая Вику. – Он заверил нас, что ты никогда не брала денег с больных, и не понимает, откуда взялось это нелепое обвинение.

– Я тоже ничего не понимаю! – взвилась Вика. – Ни с того ни с сего заруливает эта тетка в ординаторскую, сует мне деньги в карман, и тут же появляются люди в черном!

– Вот, смотри. – Папа показал на экран.

Короткий сюжет, минуты на полторы. Показали, как растерянная Вика выходит из больницы в сопровождении оперативников и садится с ними в машину. Ее фамилии не назвали, просто сказали, что врач такой-то больницы изобличена в попытке получения взятки. Особую пикантность, добавил голос за кадром, ситуации придает то обстоятельство, что эта девушка является родственницей видного чиновника из Санкт-Петербурга.

Как же она была шокирована вчера, что не заметила журналистов! Хотя бы постаралась спрятать лицо.

Папа зло щелкнул пультом.

– Изобличена! Нельзя так говорить, пока вина не доказана.

– Она и не будет доказана! – с фальшивой убежденностью воскликнула Вика. Каким бы она ни видела свое будущее, родителей надо убедить, что все хорошо. – Эта тетка, слава богу, включила диктофон, и там прекрасно записалось, как я отказываюсь от денег.

– Доченька, скажи правду, ты точно не виновата? Сейчас ведь многие врачи берут, мы подумали, вдруг ты тоже не устояла? Раз это теперь в порядке вещей? Скажи нам все как есть. Мы же твои родители и никогда тебя не оставим.

– Я ни в чем не виновата, – глухо повторила Вика.

– Это самое главное. Мы тебе верим. Даже если тебя осудят, для нас это не будет иметь никакого значения. – Папа, обычно скупой на ласку, погладил ее по голове.

Вика порывисто обняла его, спрятала лицо у него на груди. По крайней мере два человека на свете всегда на ее стороне, значит, нечего впадать в отчаяние.

Вдруг вспомнился давний разговор с отцом.

«Ты уже взрослая, – говорил он. – Мы с мамой уже не можем контролировать все твои поступки. Может быть, тебе захочется сделать что-то втайне от нас. Что-то скрыть или обмануть нас. Ты девочка умная, и мы не сможем вывести тебя на чистую воду, тут я сразу признаю наше поражение. Но прежде чем решаться на такие поступки, подумай, почему ты хочешь утаить их от нас. Боишься, что накажем, или будем ругать, или просто подумаем о тебе плохо? Я не хочу повторять коронной фразы многих родителей: „Мы лучше знаем, что тебе нужно“. Наоборот, мы убеждены, что ты сама должна научиться принимать решения. Дело в другом. Ты же веришь, что мы с мамой хотим тебе только добра? Ты понимаешь, что главная цель нашей жизни – чтобы ты была счастлива? Поэтому пойми, что мы будем огорчены только теми твоими поступками, которые будут угрожать твоему счастью. Так что если ты чувствуешь, что хочешь скрыть от нас какое-нибудь дело, подумай – а стоит ли его делать? Не обернется ли оно во вред тебе?»

Вика тогда засмеялась: «Папа, а если мне для счастья надо будет убить или украсть, ты на меня не рассердишься, так, что ли?»

Отец удивленно посмотрел на нее: «Я думал, ты понимаешь, что счастливым может быть только человек с чистой совестью. Если она у него есть, конечно. У тебя она есть, и я твердо убежден, что ты не станешь ни убивать, ни грабить, ни лгать, ни предавать. Иначе ты не будешь счастливой. Какой угодно будешь – богатой, успешной, но счастливой не станешь никогда».

* * *

Мама вызвалась пожить у нее, но отец справедливо заметил, что Вика – мужняя жена и Андрей должен делить с ней горе, а мама только помешает супругам.

– Мы будем приезжать к тебе чаще, чем обычно, – сказал он. – Хочешь, завтра?

– Хочу.

– Сегодня не будем ничего обсуждать, а завтра немного отойдем, и нужно попробовать разобраться в этом деле. Оно очень странное, Вика.

– Ты думаешь, я что-то недоговариваю?

– Мы уже решили, что ты сказала правду, – отрезал отец. – Для того чтобы сомневаться в собственной дочери, мне нужны основания посерьезнее, чем сфабрикованное уголовное дело. То, что оно сфабриковано, видно невооруженным глазом, и я хочу понять, почему оно возникло. Здесь явно есть какие-то подводные течения, какие-то обстоятельства, которых ты, Вика, не знаешь.

– Папа! Я никогда этой тетке не переходила дорогу, мстить мне у нее нет оснований! Я думаю, все гораздо проще: я побоялась не справиться с ее венами, перестраховалась, послала ее в Питер. Там заломили цену, тетка возмутилась, пошла, может быть, в питерскую прокуратуру, ее там слушать не стали. Но отомстить врачам хочется. Она решила – все они одно племя, уроды в белых халатах, какая разница, этот или другой. Главное – не держать в себе обиду, а если под раздачу попадет совершенно невиновный человек, ничего страшного.

Мама вздохнула:

– Лишний раз подтверждается поговорка: «Не хочешь себе зла, не делай другому добра». Вырезала бы ей вены, как умеешь, ничего не было бы.

Родители провели у нее все утро, мама приготовила обед, а отец поработал в саду. «Ничего не меняется, – вздохнула Вика, проводив их на станцию. – Искреннее сочувствие, советы, ненавязчивые нравоучения. Все, что угодно, кроме реальной помощи. Хоть бы для приличия спросили: “Может, дать следователю взятку?”» Вика подозревала – даже если ее поведут на расстрел, родители и тут не отступят от своих моральных принципов.

Позвонил владелец «Гиппократа», сказал, чтобы Вика не трудилась выходить на прием. Объясняться с ним она сочла для себя унизительным.

– Можешь не рассчитывать, что я вернусь к тебе, когда дело прекратят! – Она повесила трубку.

В сущности, она почти ничего не потеряет, владелец клиники платил ей очень мало, эта работа нужна была Вике главным образом для того, чтобы находить клиентов на операцию.

От Андрея по-прежнему не было известий, и это становилось по-настоящему тревожным. Вика, активная натура, никогда не выносила бездеятельного ожидания, а уж в нынешней ситуации…

Минуту поколебавшись, она села за руль. Мало ли почему не откликаются телефоны мужа? Забыл зарядить, или машина сломалась, и он весь день провел в метро, а там плохая связь… Нужно поехать и все выяснить. Кроме того, вождение всегда ее успокаивало.

До города она добралась за полтора часа.

Дорога была накатанной, знакомой. Вика успела выучить не только сложные участки, но и излюбленные засады гаишников. Не слишком утомительно, многие тратят на путь от дома до работы гораздо больше времени. Андрею давно надо было переехать к ней…

Вика направлялась к мужу на работу. С пяти до семи вечера его всегда можно было застать в основной клинике. Эти два часа он посвящал приему больных, а остальное время вел дела фирмы.

Она протолкалась через виадук на проспекте Стачек. Поток машин шел плотно, но равномерно, пробкой это было назвать нельзя. Если и дальше она поедет хотя бы с той же скоростью, как раз успеет к концу рабочего дня. На сердце лежала тяжесть, какая-то унылая тоска… Вика вдруг поняла, что выбрала самую длинную и опасную с точки зрения пробок дорогу, хотя знала и более короткий путь. Почему она не свернула со Стачек на улицу Зенитчиков? Просто задумалась или подсознательно хочет избежать встречи с мужем? Неужели она боится его видеть? Еще вчера Вика искренне расхохоталась бы в лицо тому, кто сказал бы ей, что такое возможно.

Но дорога против ожиданий оказалась свободна. Даже на Обводный канал Вика повернула с первого же зеленого светофора, чего раньше никогда не бывало.

Чтобы протянуть время, она оставила машину на стоянке возле «Ленты» и пошла к клинике Андрея пешком. Ей почти хотелось опоздать, услышать от пожилой администраторши: «Ах, как жаль, Виктория Александровна, но Андрей Николаевич уже уехал, вы разминулись буквально на несколько минут».

«Откуда у меня это тревожное чувство? – удивлялась Вика. – Я всегда была уверена в муже…»

Но сейчас ей, обычно быстрой на ногу, каждый шаг давался с трудом, словно она брела по колено в воде.

Вчера Андрей не приехал ее утешать, а сегодня даже не позвонил. Наверное, этому есть разумное объяснение. Через пять минут Андрей скажет, что ее проблема решена, и они вместе посмеются над жалкой попыткой прокуратуры побороться с коррупцией в Викином лице.

Но все же его молчание заставило Вику допустить возможность предательства. Возможность эта была призрачной, эфемерной, но сейчас она очень боялась воплощения своих страхов в реальность.

Поэтому так медленно, принуждая себя к каждому шагу, и приближалась к красивому большому зданию с колоннами, расположенному за небольшим сквером.

Клиника Андрея занимала в этом здании три комнаты на втором этаже, между офисом каких-то сетевиков и фирмочкой по ремонту компьютеров. Дорогая аренда не позволяла ему расположиться более просторно, но муж держал это помещение из-за пафосного адреса.

В спальных районах у него были филиалы и больше и чище, а этот стоматологический кабинет, хоть был обставлен и оборудован по последнему слову техники, из-за длинного обшарпанного общего коридора почему-то наводил Вику на мысли о подпольном абортарии.

Она заглянула в приемную. Администраторша приветливо улыбнулась ей и предложила подождать, пока Андрей Николаевич закончит с пациентом.

Устроившись на диване, Вика взяла один из старых журналов, валявшихся на столике. Полюбовалась картинками. Журналы были такими древними, что предлагаемые ими модные тенденции уже канули в прошлое. «А я так ничего себе и не купила, – вздохнула Вика. – Все в дом, все в дом. Отжимала каждую копейку, а мне ведь очень нравились эти высокие талии, эти бантики и кружевца… Я хотела одеться в стиле беби-долл, но пока решалась, мода устарела. Черт возьми, я состоятельная женщина, замужем за богатым человеком, у меня шкаф должен ломиться от тряпок!»

– Вика? – Андрей вышел в холл проводить пациентку. – Как ты здесь оказалась?

Она уловила в его голосе нотку раздражения. Или у нее слишком чуткое ухо?

– Целый день не могу тебе дозвониться. – Поднявшись с дивана, Вика по-хозяйски обняла мужа. – Стала уже беспокоиться, не случилось ли чего.

Погладив ее по плечу, Андрей освободился от объятий и подошел с пациенткой к стойке администратора.

– Нам потребуются еще два визита. Запишите Марину на удобное для нее время. – После этих слов он повернулся к жене: – Любимая, ты же знаешь, какой я разгильдяй, вечно забываю поставить телефоны на зарядку.

Они вошли в кабинет. Вика устроилась в кресле для пациентов, а Андрей – на своем вертящемся табурете.

– Любимая, зачем ты приехала? Вечером я обязательно позвонил бы тебе.

– Хотела тебя видеть, – буркнула она. – Я переживаю, Андрей. Все же первый раз под следствием.

– Не о чем волноваться. Досадный эпизод, но я думаю, папа быстро все уладит. Только не надо дразнить гусей. Ты же дала подписку о невыезде, а Питер формально – другой город. Не нужно лишний раз злить следователей.

– Я сейчас уеду. Поедем вместе? Мне так тяжело одной…

Он поморщился, или ей только показалось?

– Я понимаю твои чувства, любимая. Но сейчас для всех будет лучше, если я останусь здесь. Там я ничем не смогу помочь тебе, а здесь папа у меня под контролем.

Любимая, любимая… А сам даже не обнял ее!

– Прошу тебя, поедем! Не знаю, как для всех, а мне лучше, чтобы муж был рядом в трудную минуту! – выпалила она.

Андрей улыбнулся, как умудренный опытом человек улыбается ребенку, ляпнувшему очевидную, но милую глупость:

– Это недальновидно, любимая. Ты самостоятельная и сильная женщина, я никогда не поверю, что ты можешь впасть в истерику. Что толку, если я буду сидеть с тобой и вытирать тебе слезы, но при этом брошу все на самотек? Это будет медвежья услуга, выручить тебя я могу только здесь, рядом с отцом.

– Милый, твой папа сам любящий муж. Разве он не поймет, что ты должен быть вместе с женой, когда она в беде? Наоборот, я думаю, он удивляется, отчего ты ко мне не едешь.

– Видишь ли, в чем дело… – Андрей замялся. – Эта история произошла в очень неудачный момент. Когда я объявил, что буду жить с тобой за городом, родители, как бы помягче сказать… расстроились. Они меня к тебе приревновали, так что теперь мне нужно доказать, что я не только твой муж, но и их сын. Понимаешь?

– Не очень.

– Ну, мне нужно доказать, что они мне важны. Говоря иначе, что они на первом месте в системе моих приоритетов. Папа поможет тебе, только если будет полностью убежден, что ты не хочешь отлучить меня от родителей.

Вика вспыхнула. Вскочив с удобного кресла, она возмущенно заходила по кабинету:

– Бред! Полнейший бред! Все шесть лет я вела себя тише воды, ниже травы! Неужели у твоих родителей не было времени убедиться, какая я почтительная невестка? В конце концов, мы все одна семья, неужели они не понимают, что если ты оставляешь в беде одного ее члена, придет время, когда оставишь и другого!

– Любимая, кто сказал, что я тебя оставляю?

Ах, как он спокоен! Пусть он абсолютно уверен в благополучном исходе дела, но почему его абсолютно не трогают ее переживания?

– Я очень тебя прошу! Мне плевать, что будет завтра, только поедем сейчас домой! Пожалуйста! Ты давным-давно доказал родителям, что ты любящий сын. Пусть теперь Николай Петрович докажет, что он любящий отец, который уважает твой выбор.

– Папа никогда ничего никому не доказывает. Он информирует. Вика, не сходи с ума. В чем трагедия? Ничего плохого с тобой пока не случилось. И не случится, если мы будем вести себя как взрослые люди. Согласен, папа иногда давит на меня, но, любимая, сейчас мы с тобой зависим от него. Нам нужно, чтобы он помог тебе в ущерб собственным интересам, и мне кажется, будет справедливо, если мы немножко поживем так, как он хочет.

В кабинет постучали – администраторша спросила, нужна ли она еще сегодня, Андрей ее отпустил.

За дверью кабинета наступила тишина, супруги тоже молчали…

– Любимая, мне кажется, тебе пора ехать. Мама ждет, я обещал не опаздывать к ужину.

Ах так? Не говоря ни слова, Вика вскочила и не оглядываясь пошла к двери. Слезы хлынули помимо ее воли, остановить их она не могла.

Андрей догнал ее в подъезде. Но и теперь не обнял – осторожно взял под локоток, открыл перед ней дверь и повел к своей машине.

В полном молчании он довез ее до стоянки, где Вика оставила «ниссан». Вышел из машины, распахнул пассажирскую дверцу.

– До свидания, любимая. Прошу тебя, не приезжай пока. Ты только все испортишь.

– Как скажешь, – хмуро ответила она.

– Ты умница, ты же все понимаешь…

От этих слов Вика похолодела. Когда-то давно она прочитала в журнале, что мужское «Ты же все понимаешь» в переводе на женский язык значит: «Ты проглотишь и оправдаешь любую гадость, которую я тебе сделаю». Ну зачем она тогда запомнила эти слова?

Стоя перед светофором, Вика пыталась привести мысли в порядок.

Допустим, ради ее спасения Андрей должен сейчас жить с родителями и всячески ублажать отца. Допустим. Хотя самой Вике казалось, что Николаю Петровичу приятнее было бы иметь дело с самостоятельным и независимым сыном, а не с… жалким подхалимом. Да-да, с жалким подхалимом! Хотя… Что она, бездетная, понимает в родительских чувствах, этой гремучей смеси эгоизма и самообмана?

Глава седьмая

Весь следующий день Вика провела как на иголках. Она ждала известий от следователя и смотрела телевизор, подсчитывая, сколько раз покажут сюжет с ее участием. Слава богу, звездой эфира ей пришлось стать всего два раза – на третий день новость потеряла актуальность, растворилась среди более свежих. Молчание следователя обнадеживало – наверное, сейчас он занят тем, что закрывает ее дело под давлением всемогущего свекра. Но почему Андрей опять молчит?

Вика вновь прозвонила все его телефоны. Безрезультатно. Мучиться неизвестностью она больше не могла и набрала номер Николая Петровича.

– Да! – Голос звучал раздраженно – наверное, она оторвала свекра от важных государственных дел.

– Это Вика.

– Слушаю тебя.

– Николай Петрович, вы не знаете, почему Андрей не отвечает на звонки? Я волнуюсь.

– Андрей уехал в Испанию на стажировку.

– Как?! – Она ждала любого ответа, только не этого. Какой-то кошмарный сон, театр абсурда…

– Так.

– Но почему он меня не предупредил?

– Не знаю. Не успел.

– Но…

– Ты хочешь знать, сообщил ли он мне о твоей проблеме? Сообщил. Я все решу.

– Ой, спасибо, Николай Петрович…

– Вика, мне некогда. Когда будет нужно, я сам тебе позвоню.

Мир рухнул. Уголовное дело, подписка о невыезде – все это мелкие неприятности по сравнению с тем, что любимый муж, самый близкий человек на свете, оставил тебя наедине с бедой. Жизнь есть жизнь, она всегда готова нанести тебе страшный, сокрушительный удар, но если рядом любимый, то кровь в твоих жилах горяча и ты можешь бороться. Только предательство того, кого ты считала частью себя, способно заморозить твою кровь и погрузить твою душу в ледяные воды отчаяния.

Вика чувствовала, как превращается в ледяную статую, готовую от малейшего толчка разбиться вдребезги.

Господи, все, что угодно, только не это! Пусть шьют дело, пусть признают виновной и, черт с ним, даже посадят, лишь бы только не знать, что Андрей – предатель! Лишь бы только он был рядом, утешал ее, а потом носил сухари!

Даже обещание Николая Петровича уладить конфликт не радовало.

Судорожно вздохнув, Вика поплелась в ванную, вдруг в аптечке найдется хоть валерьянка.

С другой стороны, не катастрофа. Понятно, что Андрей рванул в Испанию не ради новых стоматологических навыков. Отец отправил его подальше от эпицентра конфликта. Раз по телевизору проскользнула информация, что взяточница Вика – родственница известного чиновника, найдутся журналисты, желающие развить эту тему. Докопаются до Андрея, он может сгоряча ляпнуть что-то не то, а если СМИ коснутся его бизнеса, это будет мощный черный пиар. Обыватель не станет раздумывать, влияет ли наличие жены-взяточницы на качество стоматологических услуг в клинике мужа. Торговая марка засветилась в негативном ключе, вот и все… «Что-то с этой фирмой неладно», – отложится на уровне подкорки.

Реально Андрей ничем ей помочь не может, это ясно. Во время военных действий эвакуируется все самое ценное и небоеспособное. Тоже логично. Он вернется, когда все закончится, и объяснит свое бегство этими самыми словами. Скажет, что спасал их общий бизнес, стратегический резерв семьи.

Все правильно, только Вика никогда больше не сможет ему верить.

Он должен, должен был позвонить ей и сказать все это сам!

Целую неделю Вика не выходила из дома. Следователь не вызывал, и она не знала, хорошо это или плохо. Николай Петрович обещал все решить, и теперь Вика почти не волновалась за исход дела.

Но пережить предательство мужа оказалось невозможно. Она просыпалась с этой мыслью и с ней же засыпала. Все валилось из рук, она не могла заставить себя не только на чем-нибудь сосредоточиться, но даже нормально поесть.

– Так, хватит! – заорал Балахонов, которому наскучило смотреть, как она давится бутербродом.

Он навещал ее почти каждый день после работы. Иногда с ним приходила Лариса. Синяк у нее под глазом почти прошел, а вместе с ним и желание разводиться. Жизнь ее налаживалась – протрезвев, муж так испугался дела рук своих, что помчался кодироваться.

Лариса варила ей куриный суп, словно больной, и ругательски ругала Андрея. Справлялась она с этим гораздо лучше Вики, чей словарный запас был менее для этого приспособлен.

Вику тяготили визиты коллег, но признаться в этом она не могла. Родители – другое дело, им она честно сказала, что хочет побыть одна, их сочувствие будет для нее мучительно. Об Андрее она ничего им не говорила, но родители проявили деликатность и обходили тему мужа глухим молчанием.

– Прекрати! – Леша неожиданно стукнул кулаком по столу, Вика чуть чай не расплескала. – Я понимаю, что с тобой творится. Ты до сих пор не можешь поверить, что Андрей тебя предал. Это правильно, Вика, предательство любимого человека – это вообще последнее, во что стоит верить. И ты терзаешься – вдруг как-нибудь еще можно сделать, чтобы этого предательства не было. Нельзя, Вика. Нужно принять реальность и взять себя в руки. Он больно тебя ранил, но ты не умерла. Живи дальше, терпи боль, и рана затянется. Ты же хирург, сама сколько раз говорила больным – чтобы рана быстрее зажила, надо расхаживаться, даже через боль. А если лежать пластом, шов нагноится, это же азы нашей науки.

– Тебе легко говорить…

– Какая разница, легко мне или трудно? Речь о тебе. Ты подсознательно ищешь оправдания поступку Андрея и сходишь с ума, потому что не можешь его найти. Пойми наконец, такого оправдания нет! Его в принципе не существует. Так что поставь на этом слизняке крест и привыкай жить без него.

– Леша, я же не вчера вышла за него замуж. Мы шесть лет жили душа в душу!

– Шесть лет жили, а больше не будете! – зло сказал Балахонов.

Вика понимала, что злость и сарказм в нем наигранные, он искренне переживает за нее, просто не знает, как докричаться до нее сквозь плотную пелену отчаяния.

– Вот прямо сейчас возьми собери его вещи и отвези его родителям, – продолжал Алексей. – А завтра с утра подай на развод. И пообедаешь ты уже нормально, это я тебе, как врач, гарантирую.

– Подавайте на развод, Виктория Александровна, даже не думайте! – подпела Лариса.

Вика исподлобья взглянула на нее. «Кто мне это говорит, господи! Женщина, которая двадцать лет мучается с алкоголиком! Фонари под глазом, разломанная мебель, пропитая зарплата… Мрачное, беспросветное существование, иная реальность… Низший предел. Дно».

Но Викин брак оказался ниже этого нижнего предела.

– Да, наверное, вы правы, – пробормотала она. – Только весь фокус в том, что у Андрея здесь нет вещей.

Она истерически засмеялась, из глаз вдруг неудержимо полились слезы. Балахонов раскрыл объятия, но она отстранилась:

– Сейчас я успокоюсь…

– Виктория Александровна, телефон!

Она выхватила у Ларисы трубку. Андрей? Пусть он сейчас скажет что-то такое, что полностью оправдает его!

– Вика, ты слушаешь?

Николай Петрович! Сейчас он скажет, что дело закрыто! Андрей вернется из своей добровольной ссылки, и она, черт возьми, простит его. Он не оставил ее в опасности, а передал под покровительство своего отца, более надежное, чем его собственное…

– Да, Николай Петрович, слушаю.

– Ты согласна на развод?

– Что?

– Я говорю, если ты согласна на развод, подъезжай завтра в наш районный загс к двенадцати часам. Там тебя встретит наш юрист с доверенностью от Андрея, и вы все оформите за один день.

Вика онемела. Душа ее умирала и стыла, от сердца по всему телу полз могильный холод. Исчезала последняя тень надежды.

– Сразу предупреждаю, в свидетельстве будет не завтрашняя дата, а более ранняя. Не удивляйся и не устраивай по этому поводу скандала.

– Я правильно поняла, вы не будете хлопотать о том, чтобы закрыть мое дело? – Губы еле слушались ее.

Свекор помолчал, потом вздохнул сочувственно:

– Я мог бы тебе соврать, но я порядочный человек, поэтому скажу прямо: нет, не буду. Сейчас обстановка напряженная, в стране идет борьба с коррупцией, и у меня нет никакого желания из-за тебя подставляться. Разбирайся сама. Я надеюсь, ты помнишь все хорошее, что мы для тебя сделали, и избавишь нас от своих проблем. Мы не советовали тебе брать взяток и не пользовались этими деньгами, почему мы должны отвечать за твои грехи?

И тут Вика поняла значение слова «хладнокровие». Это ярость отчаявшегося человека.

– Николай Петрович! При всем моем уважении к вам я замужем не за вами, а за вашим сыном. Все вопросы, касающиеся нашего брака, я буду решать только с ним.

– Он уже все решил.

– Пока я не услышу это от него, никуда не поеду. Вопрос закрыт.

– Ты условия мне ставить надумала? Я тебя вышвырну из семьи, как нагадившую кошку, можешь не сомневаться! Ты кем вообще себя возомнила? Тебе, твари этакой, нечеловечески повезло, тебя в такую семью взяли! – заорал свекор. – Признали тебя женой, так веди себя как жена. Рожай детей, ухаживай за мужем и сиди тихо. Нет, ты полезла в дела, о которых не имеешь ни малейшего понятия! Самостоятельности захотелось! Вот, пожалуйста, доигралась! «Мы сами знаем, как нам жить, вас не спросим, Николай Петрович!» А как обосралась, так сразу: «Николай Петрович, пожалуйста, уберите за мной говно!»

– Простите, что доставила вам неприятности, – ледяным тоном сказала Вика.

Свекор сбавил обороты:

– Я тебе по-человечески советую, сходи завтра в загс и оформи развод. Ты видишь, я с тобой честно поступаю, говорю все как есть. Не даю ложных обещаний, мол, ты разведись, я тогда дело улажу. И ты будь с нами честной, не создавай проблем, которых мы не заслужили.

Вика приободрилась. Не все потеряно! Андрей, возможно, не такая сволочь, как она думает. Николай Петрович мог заставить его уехать. «Если хочешь, чтобы я вытащил Вику, исчезни из страны. Не путайся под ногами. Так надо». Он сейчас сидит в Испании и понятия не имеет, что его разводят с собственной женой. Да, наверное, так и есть. Иначе никакого смысла в его отъезде. Значит они в своей прекрасной семейке дружно решили бросить Вику на произвол судьбы и откреститься от ее взятки с помощью свидетельства о разводе… «Какого числа она попалась? Семнадцатого? А мой сын развелся с ней десятого! Так что извините… Я не я и невестка не моя!» Но в таком случае логичнее всего было бы прислать Андрея к ней. Он бы пообещал, что развод будет фиктивным (да он и так будет фиктивным с фальшивой датой!), убедил бы ее пойти на этот шаг, чтобы не портить папину карьеру… Да господи, муж жену на что угодно может уговорить!

Наверное, свекор предвидел, что Андрей откажется с ней разводиться, вот и услал его. А теперь бесчинствует.

– Хорошо. Только пусть мне все это скажет Андрей, причем не по телефону, а лично.

– Он в Испании.

– Насколько я помню, с этой страной у нас налажено регулярное авиасообщение.

– Вика, мне стоило огромного труда договориться в загсе. Если ты завтра не придешь, возможность оформить развод задним числом будет утрачена. Зачем ты упрямишься? Что тебе нужно? Деньги?

– Спасибо, но нет. Все разговоры только лично с Андреем.

Она бросила трубку.

– Если хочешь знать мое мнение, поезжай завтра и разведись, – рубанул Леша. – Муж твой все равно отработанный материал, а его родители вообще-то ни при чем. Пусть спят спокойно.

Вика рассказала ему о своих подозрениях.

Балахонов присвистнул:

– Ну ты и дурочка! Как же он не знает, если у юриста на руках доверенность?

– Может быть, это старый документ, он его выдал еще до этой истории.

– Угу. И написал там: «Я, Андрей Воротников, доверяю товарищу Пупкину делать с моей жизнью все, что ему заблагорассудится». Нет, дорогая моя, доверенность выдается под конкретное дело. Не говоря уже о том, что заявление о расторжении брака должно быть написано его рукой.

– Тогда я вообще ничего не понимаю. Зачем городить с доверенностью, самому бежать в Испанию, если можно быстро развестись и забыть обо мне?

– Да ему просто стыдно тебе в глаза смотреть! Остатки совести, Вика. Проклятие всех интеллигентных негодяев. Человек вовсе бессовестный совершит подлость и отвалит. Как ножом взмахнул. А интеллигента его неполноценная совесть не только не удержит от глобальной гадости, но парадоксальным образом станет толкать еще и на мелкие пакости. Разведись – и перестань мучиться.

Проводив друзей, Вика остановилась у калитки. Вдруг сейчас из-за поворота покажется машина Андрея? «Господи, сделай так, чтобы он приехал и все оказалось недоразумением! То, что происходит со мной сейчас, слишком кошмарно для реальности».

Напрасная надежда. Можно сколько угодно убеждать себя в том, что Николаю Петровичу ничего не стоило подделать доверенность и заявление. Что свекор смог найти очень убедительные резоны, по которым мужу обязательно уехать из страны, чтобы спасти жену. И что Андрей ни разу не позвонил ей из Испании, потому что злой отец отобрал у него все телефоны и карманные деньги. Нет, не стоит все же делать из Николая Петровича демона.

Он позвонил ей еще раз, поздно вечером.

– Идешь завтра?

– Нет.

– Хорошо подумала?

– Повторяю, с Андреем я разведусь. Но с вашим юристом – нет.

– Да какая тебе разница? Андрей к тебе не вернется. Зачем ты хочешь навредить нам больше, чем уже навредила? В чем мы-то с матерью перед тобой виноваты?

– Вы виноваты в том, что воспитали труса, – отчеканила Вика. – За это тоже надо платить.

Теперь трубку бросил свекор.

Она легла в постель. Вытянулась под одеялом, сложила руки на груди и вспомнила, что Андрей всегда ругал ее, застав в этой позе. «Как покойница!» – пугался он и чуть ли не насильно поворачивал ее на бок.

Теперь этого не будет. Теперь много чего не будет. Надо научиться жить без Андрея. Она так привыкла, что они вместе, так крепко сплела ткань их общего будущего… Теперь надо все это раздирать, отрывать. Выстраивать новый сценарий своей судьбы. «Правда, – усмехнулась Вика, – правоохранительные органы могут избавить меня от этих хлопот года на два».

Да, она не любила Андрея. Но черт возьми, лучше разочароваться в любимом, чем понять, что человек, которого ты выбрала хладнокровно и сознательно, – трус и предатель. Она, такая умная, такая расчетливая, искала себе надежную каменную стену, а нашла картонную перегородку.

«Не так все страшно, – вдруг сказал тонкий ехидный голосок внутри ее, – ты же спокойно предала Дайнегу, когда тебе это понадобилось. И тебе это не казалось особым грехом. Так что ты не ошиблась, взяла мужа под стать себе».

– Дайнега – это другое! – выкрикнула Вика вслух. – Я просто не захотела с ним жить. Я его не оставила в опасности. Нечего меня наказывать за него!

Глава восьмая

Она не поехала в загс. Никакой реакции свекра не последовало. Молчал и следователь. Лишь один раз ее навестил участковый милиционер, убедился, что Вика дома, выпил стакан чаю и ушел.

Ее по-прежнему воротило от любой еды, она слабела. Но появившиеся вместе со слабостью апатия и равнодушие были ей приятны. Душевная боль ощущалась не так остро.

Вика по-прежнему почти не выходила на улицу. Понимая, что стремительно опускается, она заставляла себя работать в саду, монотонная возня в клумбах и грядках немного успокаивала.

Общение с людьми становилось все мучительнее, и как ни ужасно было сознание, что все знакомые, кроме Леши с Тосей и Ларисы, отвернулись от нее, в глубине души Вика радовалась, что не нужно тратить душевные силы на разговоры.

В один далеко не прекрасный день, повинуясь странному для себя порыву, она продала все драгоценности, подаренные Андреем, и вырученную сумму отдала Балахонову на операцию для жены. Деньги эти не покрывали всех расходов, украшения оказались менее ценными, чем она думала, но оставшуюся сумму Леша набрать мог.

«Пусть на счету Андрея будет хоть один хороший поступок», – усмехнулась она, отмахиваясь от возражений Балахонова.

Новый удар свекор нанес из телевизора.

Ей позвонила мама и прерывающимся от волнения голосом спросила: правда ли то, что Андрей с ней развелся?

– Откуда ты знаешь? – удивилась Вика.

Мама посмотрела какое-то ток-шоу с участием Николая Петровича, где он озвучил эту новость.

Нет, от родителей положительно ничего нельзя скрывать, болезненно подумала Вика. Они все равно всегда узнают о художествах чада, но удар усугубляется тем, что узнают от посторонних.

Она сказала, что Андрей действительно исчез и не появляется. У нее не было возможности выяснить с ним отношения, она не может ничего сказать определенно, поэтому и не обсуждала свою семейную жизнь с родителями.

Мама заявила, что ей все предельно ясно, Андрея надо немедленно вычеркнуть из жизни. И даже лучше, что на Вику свалились испытания, позволившие выявить гнилое нутро ее мужа сейчас, пока Вика еще молода и сможет сделать лучший выбор.

– Самая приятная новость за последние две недели, – заключила мама.

Как-то к слову всплыло имя Сергея Дайнеги, но Вика резко и даже грубо наложила вето на разговоры о нем:

– Это прошлое, мама! Он живет своей жизнью, в которой мне давно нет места. Он же человек, а не платье, которое можно убрать в сундук за ненадобностью, а потом через много лет достать как ни в чем не бывало. И то получится: или платье усохло, или ты потолстела, во всяком случае, оно тебе категорически не подходит.

– Но…

– И не смей ему обо мне писать!

– Не собиралась даже, – слишком поспешно сказала мама.

Понятно. Письмо уже готово, дай бог, если еще не отослано. Родная мать дает бывшему ухажеру дочери повод злорадствовать и презирать свою первую любовь! А заодно радоваться, что в свое время не сделал глупости и не женился на ней.

– Если он узнает мою историю от тебя, я серьезно обижусь!

– Хотя бы о том, что ты разошлась с Андреем, можно?

– Ни в коем случае. Он давно меня не любит, наверняка счастливо женат, пусть думает, что и у меня все хорошо.

Выяснив у мамы название ток-шоу, Вика скачала его в Интернете. Очередная нудятина о борьбе с коррупцией. Несколько раскормленных, сытых мужчин средних лет и старше, в их числе Николай Петрович, с лицами, на которых явно читалась ответственность за судьбу Родины, обсуждали, как победить это позорное явление. Словно врачи у постели тяжелобольного, фыркнула Вика. Только каждый из этих «врачей» получит по завещанию солидный кус, и радостное ожидание этого куска тоже можно было прочесть на их лицах. Скороговоркой обсудив ужесточение наказаний за взятки, перешли к тому, что в первую очередь необходимо повысить зарплаты государственным служащим – тогда у них будет меньше соблазна тянуть деньги из граждан. Ну вот, добрались до сути. Вся борьба затеяна ради того, чтобы народ безропотно кормил паразитов-чиновников. Это как же надо им набить карманы, чтобы их стало воротить с жалких трудовых рублей?

Ведущая, холеная тетка с резким макияжем, пыталась отрывистыми интонациями и быстрой речью создать о себе впечатление умной и активной женщины с независимыми суждениями. На взгляд Вики, безуспешно.

– Николай Петрович, – как бы строго обратилась она к Викиному свекру, – считаете ли вы себя вправе рассуждать о том, как избавить от коррупции страну, если вы не смогли ее искоренить в собственной семье? Ведь на вашу невестку заведено уголовное дело о вымогательстве взятки.

Свекор тут же принял вид благообразного патриарха:

– Вы задаете мне этот вопрос только из-за своей неосведомленности. И мне приходится отвечать исключительно благодаря недобросовестности ваших коллег, давших ложную информацию в эфир, – добродушно пожурил он. – Но поскольку мне нечего стыдиться, дам исчерпывающее объяснение. Начну издалека. Я прожил почти сорок лет в счастливом браке. (Это была чистая правда: Николай Петрович очень любил жену. Вика умилялась, глядя, как он по утрам подает ей кофе в постель и оказывает другие знаки внимания, больше подходящие влюбленному, чем мужу с многолетним стажем.) И могу с уверенностью сказать, что главное для семейной жизни – это родство душ. Другими словами, супруги должны одинаково смотреть на десять заповедей, завещанных нам богом. («Ого, как его растащило!» – цинично ухмыльнулась Вика.) Но это позиция умудренного жизнью человека, а юностью правят инстинкты. Молодежь не умеет разбираться в людях. Не набив себе шишек, ребята склонны видеть в других только хорошее, они часто тянутся к неподходящим партнерам. Мой сын, будучи очень молодым, полюбил девушку. Поначалу она произвела на нас с супругой положительное впечатление. (От круглых книжных фраз свекра Вику начало подташнивать.) Мы приняли ее в семью, но довольно скоро обнаружилось, что за приятной внешностью и хорошими манерами скрывается абсолютно аморальная личность. Когда прошла эйфория влюбленности, это стало ясно и сыну. Четыре года назад они расстались по обоюдному согласию. (Когда???) Мировоззрение Виктории оказалось нам чуждо, она могла думать только о деньгах, только о наживе, а в нашей семье интересы несколько другие. Но мы ее жалели, понимая, что жадность и ограниченность – следствие условий, в которых она росла. (Вот сволочь!) Мы принимали в ней некоторое участие даже после ее развода с нашим сыном. Разрешили ей жить на бабушкиной даче. Дом все равно стоял пустой, мы не сторонники загородной жизни, а ей не пришлось снимать жилье. Но личные и семейные отношения были окончательно разорваны. Возможно, Виктория вводила свое окружение в заблуждение, будто еще является членом нашей семьи, надеясь, что это принесет ей какие-то преимущества. Поэтому журналисты и получили ложную информацию.

Вика поняла, что вся передача затевалась именно ради этого монолога. Николай Петрович убивал сразу несколько зайцев – открещивался от паршивой овцы, обелял себя и, как бонус, лишний раз напоминал аудитории, какой он преданный муж, заботливый отец и просто добрый и мудрый человек.

Она хотела отключиться, но неожиданный вопрос заставил ее продолжить просмотр. Подал голос самый мордатый гость студии, показавшийся Вике наиболее противным во всей этой компании.

– И что это за дача, которую вы так щедро выделили бывшей невестке? – спросил он неожиданно красивым голосом, при этом по-хулигански растягивая слова.

Николай Петрович пожал плечами:

– Обычная дача в садоводстве.

– Вот как? И все эти годы ваша невестка там жила?

– Да, мы не считали возможным ее выгонять.

– То есть она жила у вас из милости, на птичьих правах, в суровых условиях садового домика? Почему?

– Понятия не имею. – Николай Петрович начал раздражаться. Видно, вопрос застал его врасплох. Он ожидал, что все только умилятся его великодушию. – Мы не поддерживали с ней связи.

– Хорошо. Зачем она вообще переселилась за город?

– Устроилась работать в тамошней больнице, вот и все. – Николай Петрович нетерпеливо дернул щекой: какая, мол, разница?

– То есть все это время она трудилась в больнице? Что ж, следует признать, если ее и обуревала страсть к наживе, она не сумела ее удовлетворить. Даже на съемную квартиру не заработала. Может быть, зря мы клевещем на бедную девушку?

Вика напряглась. Сейчас Николай Петрович расскажет, во что она превратила садовый домик! Сейчас озвучит сумму, вложенную в строительство, информация дойдет до следователя, и ей дадут максимальный срок! Но свекор, к изумлению Вики, промолчал.

– Может быть, ее толкнула на вымогательство низкая зарплата? – гремел непрошеный Викин защитник. – Может быть, она держалась все эти годы, а теперь наконец устала от бытового неустройства? Вообще, я глубоко убежден, что к учителям и врачам нельзя применять уголовное преследование за вымогательство. Общественное порицание, увольнение – все, что угодно, только не уголовное преследование. Мы сами толкаем их на вымогательство своей неблагодарностью.

– Простите, – заметила ведущая с сарказмом, – но понятие благодарности как раз и есть ключевой аспект, порождающий коррупцию.

– Понятие благодарности – прекраснейшее понятие на свете. Это как раз то, что отличает человека от животного. Все дело в том, что государство благодарит чиновника за заботу о народе достойной зарплатой и всевозможными льготами. А врача за спасенную жизнь своего гражданина или учителя за хорошо воспитанную личность оно благодарит черствым куском хлеба. И я считаю, нет ничего дурного в том, что, зная подобное отношение государства, человек сам отблагодарит врача за возвращенное здоровье, а учителя – за умного ребенка. Нашему народу не привыкать брать на себя обязанности властей. Все ужасаются коррупции в среде врачей, с придыханием произносят, что это особая профессия. Но увы, эта особость понимается односторонне. Врач становится особым для человека, только когда тот болен. Если же он здоров, доктор в его понимании – обычный хмырь. Пусть, как все, бегает по инстанциям, стоит в очередях, слушает нелепые отказы, сидит с тазиком под прохудившейся батареей… Вы считаете, благодарность порождает коррупцию. Это абсурд. Ее порождает как раз неблагодарность. Когда доктор спас пациенту жизнь, сделал сложнейшую операцию, неделю не отходил от больного, а потом этот больной, выздоровев, ничтоже сумняшеся отказал, допустим, в причитающейся этому доктору квартире, уцепившись за отсутствие какой-нибудь справки. Будет этот доктор дальше стараться, зная, что ничего хорошего в ответ не получит? Да, неблагодарность. И еще присущая нашему народу лень и душевная черствость. А каркасом, скелетом коррупции является гигантское количество льгот.

Ведущая быстро произнесла, что это очень интересное мнение, достойное отдельного разговора, но, к сожалению, передача подходит к концу. Благодарим за внимание.

– И тебе спасибо, – буркнула Вика.

Косвенная поддержка незнакомца была ей приятна, хоть и понятно, что он высказался в ее защиту только в пику Николаю Петровичу, которого, очевидно, недолюбливал. Она была благодарна и тестю, что тот не раскрыл в эфире истинного масштаба ее заработков.

Наконец ее вызвали к следователю. Вика отправилась почти с радостью, неизвестность ужасно тяготила ее.

Сегодня человек, ведущий ее дело, выглядел не таким пыльным и уставшим, и она поняла, что где-то видела его раньше. В юности у нее была цепкая память на лица, но на работе перед ней мелькало слишком много новых людей, чтобы можно было всех запомнить, и память притупилась, иногда давая сбои. Вика напрочь забывала пациентов, а иногда не узнавала знакомых или сотрудников.

Осторожно присев на край стула, она сразу сообщила, что не может ничего добавить к тому, что сказала на первом допросе.

– Напрасно, – вздохнул следователь. – Со своей стороны советую вам сознаться. Искреннее раскаяние и сотрудничество со следствием будут учтены в суде.

– Да как же это! – воскликнула Вика сердито. – Как же я сознаюсь, когда на диктофоне ясно записано, что я отказываюсь от взятки.

Следователь на секунду задумался.

– Видите ли, Виктория Александровна, диктофонная запись, на которую вы так рассчитываете, не будет принята судом в качестве доказательства.

– Не поняла! – Если бы он сейчас выдернул из-под нее стул, Вика удивилась бы меньше. – Если есть сомнения в ее подлинности, давайте сделаем экспертизу.

– Да нет, тут дело в другом. Вас же не предупредили, что разговор будет записан? В диктофонной записи нет на это указаний, значит, она недействительна.

– Но она однозначно говорит в мою пользу!

– Суд руководствуется не вашей пользой, а процессуальными нормами. И вам, Виктория Александровна, не стоит возмущаться и изображать оскорбленную невинность. Я опросил ваших пациентов, все они дали показания, что платили вам за операцию.

– Прямо-таки все?

– До единого.

«Вот скоты! – подумала Вика в сердцах. – Ничего, бог не Тимошка, видит немножко. Узнают еще, как топить доктора!»

Неожиданно вспомнился прискорбный эпизод из жизни Балахонова. На его дежурстве обратилась дама средних лет с переломом предплечья в сопровождении толпы обеспокоенных родственников. Дело было в воскресенье, часа в четыре вечера, ранней весной, при жутком гололеде. Всю пятницу и субботу приемное отделение гипсовало, и к появлению этой пациентки все бинты закончились. Не осталось их и в травматологическом отделении. Леша, стремясь оказать даме помощь как можно быстрее, отправил ее родственника купить два гипсовых бинта в аптечный киоск больницы, находящийся в том же здании и даже на том же этаже. Через десять минут на руке дамы красовалась наложенная по всем правилам лонгета. С дежурным «спасибо, доктор» дама откланялась, и Леша моментально о ней забыл.

Через несколько дней его вызвали к главврачу. Оказывается, дама написала жалобу о том, что ей, счастливой обладательнице страхового полиса, дающего право на бесплатное медицинское обслуживание, пришлось раскошелиться аж на пятьдесят рублей. Копии жалобы она отправила в местную газету и мэрию. Почти месяц Лешу чехвостили на всех уровнях. Они с Ларисой, работавшей в тот день на посту, получили по выговору, а долгожданной премии, наоборот, не получили.

По правилам Леша должен был доложить об отсутствии бинтов начмеду, тот вызвал бы из дома старшую сестру приемного, чтобы она выдала бинты из закромов. Если же закрома оказались бы пусты, то старшая сестра должна была найти заведующую складом и получить бинты у нее.

Прошло три недели. И та же самая дама снова обратилась в приемное, на этот раз с серьезным инсультом. И представители самой гуманной профессии, вместо того чтобы пожалеть несчастную, ходили с сияющими физиономиями и говорили друг другу: есть все-таки правда на земле!

Вика невольно улыбнулась:

– Если в суде не проходит подлинная диктофонная запись, пустые наговоры тем более не могут быть доказательством моей вины. Говорить можно все, что угодно.

– Вы напрасно заняли такую позицию, Виктория Александровна, – заметил следователь. – Если целая группа людей утверждает одно и то же, даже называет одну и ту же сумму, это уже доказательство. Да и ваши траты свидетельствуют против вас. Вы аккуратно выплатили два больших кредита, взяли третий. Купили автомобиль.

– Мой муж хорошо зарабатывал.

– Зарабатывал? А что с ним произошло? – Потянувшись за какой-то бумагой, следователь повернулся к ней в профиль, и Вика наконец его вспомнила.

– Ничего. Я просто говорю, что было на тот момент. – Какое-то внутреннее чувство запретило ей говорить следователю о разводе.

– То есть все ваши приобретения сделаны на деньги мужа?

– Да.

– Это тоже можно проверить.

– Ради бога. А еще можно проверить других моих пациентов, с которых я не брала ни копейки. Да хоть бы и вашего отца, которому предстояла ампутация, если бы я его своевременно не прооперировала.

Следователь остро на нее взглянул:

– Виктория Александровна, я не хотел вспоминать об этом. Следователь должен быть беспристрастен. Но если вы настаиваете, то извольте: у меня сложилось впечатление, что вы рассчитывали на денежное вознаграждение. Во всяком случае, ваша выходка: «Заберите, я такую дрянь не ем», – была просто оскорбительной.

– Да что вы? Это я протестовала против попытки вручить мне взятку. Видите, я не беру даже самых крошечных подношений. И если что, в суде вам придется подтвердить именно этот факт, а не ваше впечатление. Опросите больных, которых я оперировала в срочном порядке, все они скажут, что операция была бесплатной.

Вика вздохнула. Этот козырь у нее был только благодаря Балахонову, который чуть ли не насильно загонял ее в операционную. Если бы не он, Вика бы имела множество разъяренных свидетелей ее мздоимства. Одно дело – предлагать свои услуги для устранения, по сути, косметического дефекта, а другое – наживаться на чужой беде. Она злилась на Лешу, когда он всеми правдами и неправдами препятствовал ее беседам с экстренными больными, а сейчас поняла, как он был прав. Человек растерян, подавлен свалившимся на него несчастьем, боится, а тут она: хочешь поправиться, гони бабки!

Внезапно она обрадовалась. Нет, не тому, что есть свидетели в ее пользу, а тому, что хотя бы этого груза нет на ее совести. «Спасибо, Леша!»

Следователь буркнул, что уже достаточно поработал с ее бывшими пациентами.

– Насколько я понимаю, ваша задача – не доказать мою вину любой ценой, а представить суду объективную картину. То, что я в любое время суток оперирую, спасаю людей – тоже объективная картина.

– Виктория Александровна, не занимайтесь демагогией.

Следователь еще раз напомнил ей про подписку о невыезде и отпустил.

По всему выходило, что он ее топит.

За тортик мстит, что ли? А взяла бы, он усмотрел бы в этом готовность к получению взятки. У законников любое лыко в строку!

Балахонов обещал поднять журнал поступлений и заставить экстренных пациентов написать в прокуратуру письмо от возмущенной общественности: мол, как можно судить такого прекрасного и, главное, бескорыстного врача. Два дня он бился над этим проектом, но ничего не вышло. Бывшие пациенты реагировали вяло, считая, что утруждаться совершенно незачем. Пусть следствие разбирается, оно за это деньги получает. Письмо написала лишь одна старушка, правда, она была ветераном войны, и ее свидетельство могло оказаться весомым. Зато она нарисовала такой идеальный образ Вики, что той стало стыдно. Кстати, эта бабушка была единственной пациенткой на Викиной памяти, которая без всяких намеков и принуждений сунула ей при выписке тысячу рублей. Вика тогда отказалась – к ветеранам войны она относилась с большим уважением.

Пришла повестка в суд. Вика испугалась, что следствие уже закончено, но, взяв себя в руки, поняла, что это связано с разводом. Суд был не местным, а питерским.

Подавив соблазн послать все к черту, она поехала на заседание. Андрея не было, его представлял адвокат, худой жилистый мужчина с выпирающим кадыком и неприятно густыми жесткими волосами.

Судьей оказалась дама средних лет с агрессивным макияжем и взбитой стрижкой фасона «Я служу своей стране». Она неодобрительно посмотрела на Вику, когда та категорически отказалась разводиться без присутствия мужа.

Вика сама не знала, что заставляет ее с ослиным упрямством повторять «нет». Ну, увидит она Андрея, ну, посмотрит ему в глаза, что дальше? Только лишняя душевная боль.

Их все равно разведут. Но пусть Андрей знает, что жизнь – это не сплошной праздник, иногда приходится отвечать за себя самому.

– Только затягиваете дело, – буркнула судья.

Но в результате дала время на размышление и назначила следующее заседание через неделю.

– Зачем тебе это надо? – горячился Балахонов.

Сегодня он приехал вместе с Тосей. Супруги распекали Вику за упрямство, одновременно пытаясь накормить. Увы, безуспешно, один йогурт в день был пределом ее возможностей.

Тосино лицо светилось оживлением. Операцию назначили через месяц, сейчас она готовилась – лечила зубы, пила препараты кальция и витамины.

– Хочешь пирожок? Тебе всегда нравились мои пирожки, – уговаривала она.

Вика покачала головой. Представив, в какую неаппетитную массу превратится румяный пирожок в ее желудке, она почувствовала позыв к рвоте.

– Развелась бы сегодня, и все. Что за детский сад, Викуля? Что и кому ты хочешь доказать?

– Свекру хочу доказать, что я человек, а не тряпка, о которую можно вытереть ноги.

– Ну, как знаешь. А вообще я думаю, тебе надо взять адвоката. Ты надеешься на логику и здравый смысл, которыми обладаешь в полной мере, но наша правоохранительная система, как я понял, это последнее место, где они требуются. С этой диктофонной записью – чудовищный казус вообще! Коню понятно, если тебе скажут, что записывают разговор, ты откажешься от взятки. Тут же – чистый эксперимент, объективные данные! Так что возьми адвоката, у них мозги на это заточены.

Совет хорош, только у нее нет денег на адвоката. Все, что было: и кредит, и заначка, – ушло на отделку дома, сейчас Вика располагала только отпускными. Работа в частной клинике накрылась, а поскольку она числилась там по договору, выходного пособия не полагалось. С основной работой тоже пока неясно, главврач хочет ее уволить. Пока он не может этого сделать, ведь вымогательство еще не доказано. До решения суда никто не вправе назвать ее взяточницей. Если сейчас ее уволят, а суд признает невиновной, она легко восстановится на работе и вытребует еще моральную компенсацию. Но в любом случае, пока идет следствие, о гонорарах придется забыть.

Из такого урезанного бюджета не выкроить денег на хорошего адвоката, а плохой – зачем он нужен? Вика хотела сказать об этом Балахонову, но вовремя спохватилась. Если он поймет, что Вика нуждается, тут же вернет ей деньги на Тосину операцию. А этого допустить ни в коем случае нельзя!

«Продам машину», – решила она.

– Викуля, ты не думай, Леша советует тебе адвоката не потому, что не хочет больше помогать тебе. – Тося неправильно истолковала ее молчание. – Он все время ищет выход. Всех знакомых обзвонил.

«Да какие там у него знакомые», – мрачно подумала Вика.

– Всех на ноги поднял, – буркнул Леша. – У меня же всякие пациенты были, я даже прокурора города оперировал, помнишь?

– Не помню.

– Аппендицит. Причем такой, что мама не горюй.

– Как это он к нам попал? – удивилась Вика. – По статусу должен бы в элитной клинике лечиться.

– Да ходил неделю, перемогался, пока не скрутило среди ночи. Тут уж не до жиру. Пивоваров тогда дежурил, у него на государственное тело рука не поднялась, меня вызвал. Я в живот зашел и офигел – ну, думаю, все, кранты. Кишечный свищ, перитонит, интоксикация. Прокурора на кладбище, доктора Балахонова в тюрягу. Никому же потом не объяснишь, что этот идиот дома неделю гасился. Так что ты думаешь – зажило на нем, как после катарального[5]. Он даже не понял, что на волосок от смерти был.

– Не помню такого случая.

– Наверное, ты в отпуске была или на учебе… Не важно. Короче, я к нему поперся на прием. Так, мол, и так, это я, ваш покорный слуга и спаситель вашей жизни. Прошу, разберитесь с делом Воротниковой. Чуть ли не на коленях ползал, чтоб он дело прекратил. Он мне так милостиво покивал, не волнуйтесь, говорит, товарищ, судить будем беспристрастно и объективно. Вот сука! – неожиданно зло закончил Леша.

– Зачем ты унижался?

– При чем тут унижение? Я ему помог! Спас его от смерти! А он меня на хрен послал. И не только он один, я и мэрию пробивал, и к фээсбэшникам подбирался. Тупо брал журнал поступлений за последние три года и смотрел, кого я лечил. Всем звонил – и по нулям. Кто рекламирует наше распрекрасное правосудие, а кто прямо говорит: мол, нет административного ресурса. Подонки. Знаешь, Вика, доктора обидеть, который тебе жизнь подарил, – это все равно что родную мать обидеть.

Она усмехнулась.

– Да хоть следака своего возьми, – продолжал Алексей. – Ты его отцу ногу сохранила, по первому моему звонку прилетела, хоть имела полное право повернуться на другой бок и спать дальше. Он молиться на тебя должен, а вместо этого…

– Под монастырь меня подводит, – засмеялась Вика. – Это чтобы я сама за себя помолилась.

– Вот пусть он попробует только ко мне обратиться! – бушевал Леша. – Пусть тоже за себя молится, вымаливает себе богатырское здоровье, потому что если он ко мне попадет…

– И что ты сделаешь? По экстренной обратится, и прооперируешь его как миленький.

– А вот до революции врачей вообще не судили, – вздохнул Леха. – Они не подлежали уголовному преследованию, как люди, занимающиеся самой гуманной деятельностью на свете. И врач ничего никому не был должен. Хотел – лечил бедных бесплатно, не хотел – не лечил. В зависимости от этого в обществе его считали либо святым, либо дельцом от медицины, и каждый сам решал, кем он хочет быть.

Чтобы скрыть смущение, Вика поднялась сварить гостям кофе. На данный момент в ее кухне представлены оба вида докторов. Классический святой и не менее классический делец от медицины.

– Но государство решило не рассчитывать на такую хлипкую опору, как докторская совесть, – продолжал Балахонов.

Кажется, в его сознании намечаются определенные сдвиги, подумала Вика. Но почему-то ей, давно мечтавшей обратить его в свою веру, ужасно не хотелось, чтобы Балахонов оскоромился…

– Власть гарантирует гражданину медицинскую помощь как бы независимо от его доходов. Это справедливо. Человек может взять машину или мобильный телефон соответственно своему уровню жизни, выбрать же себе болезнь эконом-класса он пока не властен. Поэтому оплачивать услуги врачей из кармана государства – это нормально. Представь, Вика, мы бы получали за консультацию тысячу, за операцию – пять… Без всяких унизительных бесед с пациентами. Да у нас больной не успевал бы до отделения дойти, ему все было бы сделано. Мы бы его обожали просто! Мы бы говорили: «Приходите еще!» В поликлинике, прикинь, никаких талонов, никаких «рабочий день закончен»! Ибо в коридоре сидит не жалкая кучка гадов, а десять тысяч рублей.

– Да ну тебя, – улыбнулась Тося. – Тут же бы началось: что-то этим докторам слишком много денег из закромов Родины сыплется! Нужно проверить, достойны ли они таких зарплат. Сразу создадут комитет контроля из расчета два надсмотрщика на одного врача, потом комитет контроля над комитетом контроля, чтобы, не дай бог, не было преступного сговора.

– Думаешь, сейчас не так? Контролеров по пять человек на одну боевую единицу. Если бы тарифы подняли, до нас бы, наверное, хоть что-то доходило. Но зачем это, если можно взять в руки палку? Когда раб покажет лучшие результаты при одинаковом материальном поощрении? Если над ним стоит один надсмотрщик с тонким прутиком, или если десять бугаев с кнутами? Вот то-то и оно. Мы сейчас находимся в рабском положении. Работаем не за совесть, а за страх. С одной стороны, прямые угрозы в виде административных наказаний или уголовного преследования, прости, Вика, что упомянул. А с другой – страх за льготы. У меня гарантированная зарплата восемь тысяч, все остальное – надбавки, премии, доплаты, которых меня могут лишить за любую провинность. Мне, как негру на плантации, говорят: «Будешь плохо работать, мы тебе всего один черпак похлебки нальем вместо положенных двух, а будешь работать очень плохо – выпорем кнутами». А надсмотрщикам хозяин говорит вот что: «Пока вы мне приносите доход, все остальное меня не волнует». Мое мнение такое, – резюмировал Балахонов, – при нынешней полной безответственности чиновников и полном бесправии работников первичного звена борьба с коррупцией обречена.

Вика поставила на стол свой любимый кофейный сервиз. Ей так нравились раньше и высокий узкий кофейник, и квадратная форма блюдечек, и строгая черно-белая гамма. Но сервиз – подарок Андрея, и теперь ей было больно смотреть на него.

– Вообще любопытно, – Лехе было никак не уняться, – как только мы начинаем за что-то бороться, получаем строго обратный результат. Бились за трезвый образ жизни – нация спилась. Ратовали за интернационализм – разгул межнациональных конфликтов. Боролись с наркотиками – сами знаете, что получилось. Теперь вот борьба с коррупцией!

Тося хихикнула и смущенно посмотрела на Вику. Мол, сама знаю, какой горлопан, а что поделаешь? Всю жизнь терплю!

– А еще меня дрожь берет, когда я слышу про всякие центры Сколково. Значит, скоро страну будут населять безграмотные олигофрены!

Вика улыбнулась. Забавно слушать рассуждения о судьбах мира, когда в ее собственной судьбе нет никакой ясности. Спасибо Лехе, что развлекает ее разговорами, но от этих разговоров уголовное дело не прекратится.

Черт, а ведь он между делом сообщил очень важную информацию! Вика только сейчас сообразила…

– Леша, а как ты думаешь, почему никто не захотел выполнить твою просьбу? Ведь в масштабе города это довольно мелкое дело.

Балахонов скривился:

– Не унижай себя. Скажешь тоже, мелкое. Знаковое дело. У нас все, как у больших, и свои взяточники, и свои борцы с ними.

– Ну хорошо, проявили бдительность, проверили сигнал, но справедливым следствием установили, что я не виновата. Всем спасибо, все свободны. Ой, блин! – Выдержка изменила Вике, она схватилась за голову. – Нет, это же надо! Всю жизнь брать взятки – и нормально, а стоило первый раз отказаться, как попалась! Поймали бы реально за руку, сейчас бы не так обидно было!

– Зато сейчас есть надежда, что оправдают.

– Да не верится что-то… Но я о другом: ты говоришь, что ходил к высокопоставленным чиновникам и никто не захотел связываться. Неужели все они такие неблагодарные? И следователь тоже странно вел себя: сначала сказал, что у меня хорошие перспективы и волноваться нечего, а потом вдруг началось – и диктофонная запись ему не годится, и у всех-то больных я деньги брала. Зачем ему так напрягаться? Мне кажется, его заинтересовали.

– Это было бы забавно. Может, ему взятку дали? И теперь дело о взятке расследуется благодаря другой взятке. Не хочу тебя пугать, Вика, но ты, может быть, права. Была пара человечков, которые обещали помочь, а потом в отказ пошли. Если бы сразу отказали, другое дело. Только кому это надо тебя под статью подводить?

– Да хоть свекру, будь он неладен. Решил поплясать на моих костях за то, что я не согласилась задним числом разводиться.

– Не так все просто, – задумчиво протянул Балахонов. – Такое впечатление, что эта Гинзбург специально тебя подставила. Все это от начала до конца напоминает хорошо срежиссированное действо. Я ведь говорил со Светой…

Света, хирург поликлиники, была человеком такой же сумасшедшей честности, как Балахонов, только ее честность шла от религиозных убеждений. Имея высшее медицинское образование, Света верила, как дремучая крестьянка, с достоинством снося насмешки коллег, которые называли ее «хирург от бога». Она знала о Викином бизнесе, поддерживала его, направляя к ней больных и готовя их к операции на амбулаторном этапе, но, несмотря на постоянные предложения, ни разу не взяла у Вики ни копейки.

– Короче, представь себе, что ты обычная женщина с варикозом…

– Да не дай бог! – поспешно перебила Вика.

– Теоретически. Ты идешь в поликлинику, говоришь, что хочешь вылечиться. Света тебе отвечает: «Хорошо, нужно сначала договориться с Викторией Александровной, она назначит день операции, вы за две недели придете, я дам направления на анализы». Твоя реакция?

– Я спрашиваю, кто такая Виктория Александровна, – заметила Тося, наливая себе кофе, – хорошо ли она делает вены и как попасть к ней на прием.

– Вот! – Леша по-учительски поднял указательный палец. – Именно! Если ты пришла с улицы, ты поступишь именно так. И не будешь врать, что уже договорилась с доктором, как наша Гинзбург.

– Пожалуй…

– И тут рождается мысль, что она изначально хотела тебя подставить.

– Или просто хотела проскочить на халяву.

– Вика, если бы она просто пожалела деньги, она пришла бы к тебе на консультацию, а услышав про твой гонорар, вытащила бы из сумки полис и принялась трясти им перед твоей физиономией. Она записала бы разговор на диктофон и сказала бы: «Не прооперируете меня бесплатно, отнесу запись в прокуратуру». Разве нет?

– Не знаю… – сказала Тося. – Мне бы, например, было страшно ложиться на операцию, если бы я заставила врача делать ее угрозами и шантажом. Бр-р! – Она передернула плечами.

– Но запись-то осталась бы у тебя! – возразил Балахонов. – Ведь случись что… Вика, я уверен, ты бы все в лучшем виде сделала!

– Я всегда старалась делать операции в лучшем виде, даже без всяких записей, – буркнула Вика.

– Вот и получается, что умышленная провокация – единственное разумное объяснение поведению гражданки Гинзбург, – торжественно объявил Балахонов. – Но причины этой провокации пока не просматриваются. Итак, Вика, думай, кому ты могла насолить.

– Понятия не имею… Ну, родители Андрея действительно меня недолюбливали, но не до такой же степени… И свекор прекрасно понимает, что невестка-уголовница не прибавляет ему шарма. Он мог подключиться к делу, после того как я его разозлила, отказавшись разводиться. Но и это сомнительно. Ох, да какая разница! Может, Гинзбург решила мне отомстить за то, что я в детском садике отобрала у ее дочери совочек. Следователю это безразлично. Как и всем остальным. Ты-то, Леша, почему так обо мне заботишься?

– А как же? – вскинулся Балахонов. – Я твой начальник и отвечаю за тебя. Я знал, что брать деньги с больных незаконно, и не пресек этого. Я мог бы убедить тебя, наказать, даже уволить, но ничего этого не сделал. Во-первых, хорошо к тебе относился, во-вторых, успокаивал себя тем, что все берут. А теперь ты расплачиваешься за мое малодушие.

– Спасибо, – пробормотала Вика. – И прости меня, пожалуйста.

Глава девятая

Второе заседание суда было содержательнее первого. Судья предложила поделить спорное имущество.

– Все равно придется это делать, – сказала она равнодушно. – Давайте решим вопрос сейчас, чтобы потом не тратить времени.

Вика растерялась. Она почему-то не думала про имущество и не допускала мысли, что им с Андреем что-то придется делить в суде. Она опять пришла без адвоката, которого так и не наняла, и посоветоваться было не с кем. Она стояла, совершенно беззащитная, перед адвокатом Воротниковых и перед хмурой теткой в черной мантии, которая, хоть и должна была сохранять беспристрастность, смотрела на Вику с явным неодобрением.

– А какое имущество? – тихо спросила Вика.

Казенная атмосфера суда, наполненная особым духом злобы и отчаяния, давила на нее. Перед судейским возвышением Вика чувствовала себя очень слабой, ее мучила мысль, что тетка в мантии имеет право решать ее судьбу. «Вообще-то хорошо, что суд, – невнятно подумалось ей. – Это репетиция другого суда, я хоть пообвыкнусь в этой жуткой атмосфере. Интересно, меня посадят в клетку или позволят сидеть на скамейке?»

– Извольте! – Адвокат тут же открыл папку и веером разметал по столу какие-то бумаги. – Автомобиль «ниссан-микро» приобретен в браке, таким образом, является совместно нажитым имуществом. Далее, многочисленные золотые украшения…

– Но это подарки мужа! – обомлела Вика.

– Предметы роскоши тоже делятся пополам, – злорадно заметила судья.

В ее ушах покачивались жуткие фальшивые рубины в лапках, похожих на мушиные. Мамино наследство, ни один мужчина в здравом уме такое не купит. И Вика окатила судью презрительным взглядом женщины, которой все же дарили бриллианты.

– Вот чеки. – Адвокат передал судье тонкую связку бумаг.

О господи! Неужели Андрей хранил чеки на подарки жене?

– Теперь вы, Виктория Александровна. На какое имущество мужа вы претендуете?

Тут у нее был готов ответ:

– Я бы хотела оставить себе дачу. Это главное.

– Простите, я не совсем понимаю, о какой даче вы говорите? Об этой? – Адвокат назвал адрес.

– Да, о ней.

– На это имущество вы никоим образом не можете претендовать. Дача досталась Андрею Николаевичу в наследство, причем задолго до вашего брака, и в спорное имущество не входит.

– Земля – да. Но дом построила я, на свои заработанные деньги. Андрей Николаевич туда и рубля не вложил. Участок стоит гораздо меньше, чем потрачено на строительство дома. Я согласна, что земля принадлежит Андрею, и готова отдать за нее машину, и кредит, конечно, выплачу сама. Но дом мой, по справедливости.

– Мы с вами находимся в суде, – тонко улыбнулся адвокат. – Здесь действуют не по справедливости, а по закону.

– Вы разделяете эти понятия?

Судья постучала карандашом по столу:

– Виктория Александровна, не будем подниматься к высям абстрактной философии. – Несмотря на строгий тон, было видно, что Викина наивность ее позабавила. – Вы можете предъявить документы, доказывающие, во-первых, что за время брака на участке вашего мужа появился новый дом, а во-вторых, что он был построен именно на ваши деньги?

Вика задумалась. Дом они нигде не регистрировали, хотя и должны были. Андрей отмахивался, говорил: потом оформим задним числом, сейчас нет времени бегать по инстанциям. По документам на участке до сих пор красовалась развалюха.

– Нет, но… Есть свидетели, соседи… Прораб может подтвердить, что имел дело только со мной и получал деньги от меня.

– Это ничего не значит, деньги вам мог передавать муж. Участок с домом, согласно имеющимся документам, принадлежали Андрею Николаевичу Воротникову до вступления в брак и в категорию совместно нажитого имущества не попадают. Что еще?

– Машина. Муж купил ее два года назад. Мы уже были женаты.

Судья вопросительно взглянула на адвоката, и тот, как хороший карточный игрок, тут же отбил подачу:

– Машина «мазда 6» куплена на имя Эльвиры Семеновны Воротниковой, Андрей Николаевич пользуется ею по доверенности.

– Хорошо. Тогда бизнес. Я бы о нем не заговорила, но раз вы так со мной… Я имею право на долю в сети стоматологических клиник Андрея.

– Неужели? – улыбнулся адвокат. – Раньше вы считали иначе. Женщинам, конечно, свойственно менять свое мнение, но юридическую силу имеет лишь то, что закреплено документально. Вот нотариально заверенный документ, где вы признаете, что в случае развода не будете претендовать на бизнес мужа. Угодно полюбопытствовать?

– Угодно. – Вика узнала гербовую бумагу, которую действительно подписала несколько лет назад, особенно не вникая в смысл.

«Пустая формальность, – сказал тогда Андрей, – для открытия собственного дела мужу требуется разрешение жены».

«Такое впечатление, что он все эти годы специально готовился к разводу! – горько подумала Вика. – А я, сентиментальная дура, почему-то возомнившая себя расчетливой и практичной, даже в мыслях не держала, что наши пути могут разойтись…»

– Вы хотите отобрать у меня все, – тихо сказала она. – Все, что я заработала собственным горбом.

Судья засмеялась:

– Вы хотите сказать, что, работая врачом в районной больнице, на свои деньги построили загородный дом? Это какой же горб надо иметь! Как у Квазимодо, не меньше.

– Меня радует ваша начитанность, – огрызнулась Вика.

– Не грубите суду. Насколько мне известно, вы находитесь под следствием по делу о вымогательстве. Не в ваших интересах сейчас громко заявлять о своих доходах.

Как в кошмарном сне. Ее грабят, нагло отбирают все, что она заработала, причем в роли грабителя выступает закон. Закон, которому важна не суть дела, а какие-то дурацкие справки. Да такой закон не просто карманник, залезающий в ее сумочку, а настоящий грабитель, приставляющий нож к горлу – отдай, а то хуже будет.

– Тогда хотя бы кредит, – почти прошептала она. – Незадолго до развода я взяла кредит на отделку второго этажа и использовала деньги именно на это. Раз дом принадлежит Андрею, будет справедливо, если он сам выплатит кредит.

– У вас при себе кредитный договор?

– Нет…

– Ничего страшного, у Андрея Николаевича есть второй экземпляр, – заторопился адвокат. – Извольте. Обычный потребительский кредит, нигде не указано, что он идет на строительство. Андрей Николаевич даже не является поручителем. Думаю, здесь уместна обычная практика – долги мужа и жены при разводе делятся пополам. Мы не отказываемся уплатить свою часть кредита.

Судья кивнула. Попросив адвоката представить все документы на спорное имущество, она обратилась к Вике. Ей было предложено подкрепить свои голословные требования документами. На сбор документов судья отвела неделю.

На следующий день Вика с самого утра поехала в администрацию городка, потыкалась, как слепой щенок, в разные кабинеты, но никто не хотел ее слушать. Голова кружилась от очередей, ладонь почернела от номеров – так принято было отмечать свое место в очереди. Единственное дельное предложение от чиновников было вот каким – если Вика не хочет платить штраф за самовольную застройку, лучше ей убраться подобру-поздорову. Наконец удалось поймать сотрудницу мэрии, которая в свое время побывала в Викиных руках. Та доброжелательно объяснила, что никто не возьмет на себя ответственность утверждать, что дом перестроен в период Викиного брака с Андреем. Под конец аудиенции чиновница посмотрела на нее специальным взглядом, в котором читались тайные возможности. Но Вика не могла достойно ответить – денег на взятку у нее не было.

А третье и последнее заседание суда по ее бракоразводному процессу было разгромным. Дом присудили Андрею. Его машина и бизнес остались при нем. Правда, он принял на себя половину кредита, но Вика должна была разделить с ним «ниссан» и вернуть половину драгоценностей.

Она честно призналась, что продала золото. «Ничего страшного, вернете половину стоимости», – успокоила судья. Обобрав ее до нитки, адвокат Воротниковых проявил милость к побежденному. Он согласился принять «ниссан», а за это простить долг за золото и еще восемьдесят тысяч кредита. Причем основного долга. «Мы выплатим кредит прямо сейчас, – сказал он, – не будем вешать на вас лишние проценты».

– Свяжите меня с Николаем Петровичем, – попросила Вика.

Она была совершенно подавлена. Итогом удачного брака по расчету стал долг в сто двадцать тысяч рублей!

– Николай Петрович, – начала она, стараясь, чтобы в голосе не прозвучала ни мольба, ни ненависть, – я согласна с решением суда и не буду подавать апелляцию.

– Рад за тебя.

– Можно, я еще немного поживу в доме? Ведь мне придется выплатить еще сто двадцать тысяч за его отделку.

– Немного – это сколько?

– Не знаю. Но я дала подписку о невыезде по этому адресу.

– Хорошо, поживи, пока не уладишь вопрос со следователем. Найди себе жилье и дай новую подписку. Вдруг следствие продлится еще год? Ты что же, год будешь в нашем доме жить?

– Зачем вы так со мной? Что плохого я вам сделала?

– Вика, ты тут декламировала, что замужем за Андреем, а не за мной. Ты лукавила, моя дорогая. Выходила ты не за мальчика Андрея, а как раз за его богатого и влиятельного папу. А знаешь, почему я стал таким? Потому что всегда брал все, что мог взять. Ты думала, ради тебя я изменюсь?

После суда Вика, чувствуя себя совершенно разбитой, поехала к родителям. Мама еще не вернулась с работы, но Вика была этому рада: она непременно стала бы потчевать дочь обедом, а Вика по-прежнему не могла есть. Она очень похудела, брюки, раньше аппетитно обтягивающие бедра, теперь висели мешком.

Она легла на диван и закуталась пледом, надеясь, что так родители не заметят ее худобы.

Здравствуй, родовое гнездо! Пока папа заваривал чай, Вика, словно впервые, разглядывала побеленный в незапамятные времена потолок, старые обои и мебель, знакомую с детства. Сколько раз она предлагала родителям сделать ремонт, но те неизменно отказывались. И правильно, что отказывались, горько подумала она, сейчас бы Николай Петрович сдирал со стен обои. Суд бы его уполномочил. Как мало нажили родители! И в то же время – как много, ведь они никогда не будут ничего делить.

– Подонок! – бушевал отец, одновременно пытаясь напоить Вику чаем. – Хотя по закону он прав и по сути – тоже. Ты же зарабатывала ровно столько, чтобы себя прокормить.

Вика кивнула. Она честно рассказала отцу о результатах суда, умолчав только о долге. Родители кинутся его выплачивать и лишатся всех накоплений.

– Но если уходишь от женщины, ты обязан оставить ей все! Это закон чести! И совершенно не важно, кто больше зарабатывал. Не расстраивайся, Вика. Даже хорошо, что у тебя ничего от этого поганца не осталось.

Вика поморщилась. Умеет папа утешить.

– Я рад, что все закончилось. Очень рад. Он тебя никогда не любил, Вика.

– Папа, нет. Андрей любил меня. Может, и сейчас любит. Видишь, он же побоялся прийти в суд.

– С каких это пор трусость стала доказательством любви? Не обольщайся, дочка. Ты считаешь, что его заставил развестись Николай Петрович? Что Андрей тебя любит, но зависимость от отца оказалась сильнее? Нет, Вика. Если бы это было так, он пришел бы в суд и лично следил бы за тем, чтобы ты не осталась обобранной до нитки. Он бы сказал отцу: «Хорошо, ради спасения твоей репутации я жертвую своей любимой женой, но пусть она будет обеспечена». А он этого не сделал. Потому что ему наплевать на твою дальнейшую судьбу. Он хотел тебя, как дети хотят игрушку, это да. Получить тебя можно было только через брак, и он пошел на этот шаг, не думая о последствиях. Заодно хотел показать родителям, что он уже взрослый. Знаешь, дети, живущие под гнетом родителей, часто совершают неожиданные поступки. А когда игрушка надоела, он просто ее выбросил.

– Папа, ну зачем ты так говоришь? Не сыпь мне соль на раны.

– Соль на раны – очень полезно, ты как хирург должна знать. Кроме того, мне тебя не жалко.

Она приподнялась с дивана и в изумлении уставилась на отца.

– Да, нисколько не жалко, – подтвердил он. – Ведь ты поступила точно так же с Сергеем.

– Ничего похожего! – взвилась Вика. Меньше всего она хотела сейчас думать о Дайнеге. Ей только удалось убедить себя, что она ни в чем перед ним не виновата, и вдруг – здрасте! – собственный отец обернулся строгим прокурором. – Мы расстались по обоюдному согласию, и я ничего у него не отобрала.

Папа ухмыльнулся:

– А что ты могла отобрать? Учебник по пропедевтике? У него же ничего не было за душой. Ты бросила его ради более перспективного жениха, вот и все. Два года морочила парню голову. А раньше не могла разобраться в своих чувствах? Андрей повел себя с тобой безобразно, но ты это заслужила. Не плачь, – он обнял растерянную дочь, – я же тебя не ругаю и не виню. Просто хочу, чтобы ты не билась в истерике – ах, за что мне это? Вот, я говорю, за что. Если ты будешь знать, что наказание справедливо, пережить его будет легче. Нормально все будет, дочка.

За переживаниями Вика не заметила, как отпуск подошел к концу. Оставалось четыре дня. Впервые в жизни она чувствовала, что пойдет на работу как на Голгофу. Что ее ждет, как поведут себя коллеги? Будут проявлять внешнюю любезность и шептаться у нее за спиной? Или шарахаться как от зачумленной? Пойдут ли к ней больные? Ну, это уж наверняка. Валом повалят, зная, что ей сейчас невозможно брать с них деньги.

Но тут позвонил главврач и разом освободил ее от всех забот. Сказал, чтобы в понедельник она сразу шла в отдел кадров и писала заявление по собственному желанию.

– Но я не хочу увольняться!

– Это никого не волнует.

– Послушайте, мне просто нельзя увольняться. Я на подписке о невыезде, вы же знаете.

– Это твои проблемы. Я иду тебе навстречу, даю шанс не портить трудовую книжку.

«Навстречу, как бы не так! Хочешь себя обезопасить, чтобы я не могла подать в суд за незаконное увольнение».

– Не будет заявления, уволю по статье.

– По какой?

– Найду, не волнуйся. Составим акт, что ты пьяная на рабочем месте.

Составят, Вика не сомневалась. Конечно, потом она сможет пройти независимую экспертизу и доказать, что была абсолютно трезвой, но следователь отреагирует раньше.

Не успела она освоиться с этой угрозой, как позвонил свекор и поинтересовался, когда она думает освобождать дом. На ее просьбы еще немного подождать, он заявил: «Если к понедельнику не съедешь, тебя выселят судебные исполнители».

Вырисовывалась веселенькая перспектива! В понедельник она лишится разом и жилья и работы. Что скажет на это следователь? Ясно что! «Не волнуйтесь, Виктория Александровна, государство предоставит вам крышу над головой и бесплатное питание».

Вряд ли ее оставят на свободе, если у нее не будет ни дома, ни службы… Ведь ее ничто больше не держит в этом городе. Логика простая – если она сбежит, следователь получит выговор. Проморгал ее увольнение, не принял меры. Поэтому он ее посадит. А если он ее посадит, с мечтой об оправдательном приговоре можно проститься. Решение об аресте выносит суд, тот же суд, который будет потом рассматривать ее дело. Неужели он признает, что засадил в тюрьму невинного человека? Да никогда!

В четверг у Вики была назначена очная ставка с Гинзбург. Она шла к следователю с тяжелым сердцем. Честность – лучшая политика, и лучше всего самой признаться следователю, что ее выселяют из дома и выгоняют с работы. Ведь в понедельник он это все равно узнает, и Викино молчание будет лишним подтверждением ее недобросовестности. Вика решила поговорить с ним после очной ставки.

Гинзбург уже ждала ее, сидела за столом с вызывающим видом. На Викино вежливое приветствие она не соизволила ответить, лишь еще выше вздернула подбородок. Видно, хотела показать, как мучительно ей дышать одним воздухом с гнусной взяточницей.

Вику удивило, что нет ни диктофона, ни видеокамеры – только бумага и авторучка.

– Этого вполне достаточно, – сказал следователь.

Вика пожала плечами. Достаточно, так достаточно.

– Нина Николаевна, – стараясь говорить как можно вежливее, начала она, – вы положили мне в карман конверт с деньгами. Скажите, пожалуйста, почему вы решили, что я требую у вас деньги за операцию?

– Как я могла решить иначе, когда вы прямым текстом говорили?

– Когда?

– Что – когда?

– Когда я вам это говорила?

Замешательство. Пауза.

– Вспомните, Нина Николаевна: когда впервые Виктория Александровна завела с вами речь о деньгах? – пришел на помощь следователь.

– Как только я легла в больницу.

– Вы это точно помните?

После небольшой заминки:

– Да, точно.

– Но я впервые увидела вас на вторые сутки после вашей госпитализации. Посмотрите историю болезни, там стоит дата консультации.

– А я не знаю, когда и что вы там пишете в своих бумажках! – огрызнулась Гинзбург.

– Хорошо. Допустим, я сразу осмотрела вас и потребовала денег. Где это было?

Опять пауза. На этот раз очень короткая.

– В больнице, где же еще! Не в ресторан же вы меня приглашали.

Видимо, Нина Николаевна считает, что борьба с коррупцией в нашей стране означает лишь одно: следствие о взяточниках ведется спустя рукава, им не дают возможности оправдаться, так что не стоит утруждать себя изобретением правдоподобной и детальной легенды. Попался с мечеными деньгами в кармане – виноват.

– Где именно в больнице? – наседала Вика.

– В палате.

– Неужели? Вы лежали в общей палате, на тот момент там находились лежачие больные, которые палату покинуть не могли. Это легко доказать, подняв истории болезней. Кроме того, с одной из больных неотлучно сидела дочь. Хотите сказать, я у вас требовала деньги при свидетелях? Может быть, в деле есть их показания на этот счет?

– Вы тихо говорили. Намеками! – Гинзбург кинула на следователя раздраженный взгляд. Похоже, она искренне не понимала, почему, сделав доброе дело, изобличив взяточницу, должна сидеть в этом неуютном кабинете, отвечая на неудобные вопросы. – А потом пригласили меня в ординаторскую, где прямо сказали, что операция стоит денег.

– Вы согласились заплатить?

– Нет. Я сказала, что считаю ниже своего достоинства давать взятки. После этого вы меня выписали.

– Мы направили вас в областную больницу.

– Никуда вы меня не направляли.

– Неужели? В отличие от мифического разговора насчет денег беседа о том, что я считаю ваши вены слишком сложными для себя и хочу вас отправить к более компетентным специалистам, происходила действительно в палате, при других больных. Говорила я четко и ясно.

– Если бы вы меня перевели в областную, тогда у меня бы не было к вам претензий. Но вы меня выкинули на улицу, и я должна была сама пробивать себе госпитализацию на основании вашей филькиной грамоты. А у меня здоровья нет по поликлиникам бегать.

«Зато по прокуратурам – хоть отбавляй», – ухмыльнулась про себя Вика.

– Хорошо, Нина Николаевна, – сказала она подчеркнуто мягко, – я прошу прощения, что не взялась за ваши вены. Может быть, я себя недооценила, испугалась за свои показатели и тем самым доставила вам беспокойство. Но о деньгах я с вами никогда не говорила, и то, что вы утверждаете, будто я вымогала взятку, – это ложь.

– Нет, милочка, это не ложь!

– Ладно. Тут ваше слово против моего, ни я, ни вы ничего не докажем. Скажите мне вот что: вы пришли ко мне с конвертом, сказали, что готовы заплатить за операцию. Почему, трижды услышав от меня отказ взять деньги, вы насильно сунули конверт в мой карман?

Гинзбург победно улыбнулась:

– А вы не отказывались.

– Как это? – оторопела Вика. – На диктофоне ясно слышно мое «нет». Или вы считаете, как в песне: если женщина сказала «нет», это значит «да»?

– То, что вы говорили, называется отнекиваться, а не отказываться, – фыркнула Гинзбург. – Говорили «нет», а сами жестами и всем своим видом давали мне понять, чтобы я вам заплатила.

– Интересно, что это за красноречивые жесты, которые говорят больше слов? Покажите.

– Чего ради я должна тут цирк устраивать?

Вика покосилась на следователя. Безмятежно улыбаясь, тот строчил протокол очной ставки. Услышав про цирк, он оторвался от бумаги и взглянул на Гинзбург с неподдельным интересом.

Вика приободрилась:

– Покажите, пожалуйста. Расширьте мое образование, знание этих специальных жестов поможет мне общаться с официальными лицами. А то, если мне говорят «нет», я понимаю это как «нет», не обращая внимания на то, что мне при этом показывает собеседник. Видимо, я бессознательно использовала во время беседы с вами некие жесты, не зная, что они значат. В результате – чудовищное непонимание.

– Да, поясните, – кивнул следователь.

Гинзбург явно растерялась, но Вика со следователем требовали показать жесты. В результате долгого творческого поиска выяснилось, что Вика кивала головой и похлопывала по своему карману.

Она уже подумала, что выиграла этот раунд, но, прочитав протокол, снова пала духом. Следователь не отразил в нем выгодных для нее моментов. Ни колебания Гинзбург, ни ее неуверенности в месте и времени. Гладкое изложение очной ставки больше походило на запись беседы двух подруг. Почему она не настояла на видеозаписи беседы? А правильнее всего было бы приберечь свои вопросы до суда.

Конечно, все это были незначительные детали. Гинзбург в любом случае могла объяснить свою неуверенность во времени и месте действия плохой памятью. Скажет на суде: «Я так была потрясена, что российский врач берет взятки, что все обстоятельства вылетели у меня из головы». Но Вика получила лишнее доказательство тому, что следователь настроен против нее. Был бы он если не расположен к ней, хотя бы беспристрастен, вцепился бы в несостыковки. Он лучше владеет техникой перекрестного допроса, чем Вика, понаторевшая только в сборе анамнеза. Ему ничего не стоит вывести лжеца на чистую воду…

И Вика испугалась, не сказала следователю ни о выселении, ни об увольнении.

Глава десятая

Вернувшись домой, она поняла, что все кончено. Отчаяние и безнадежность сковали сердце, почти не позволяя дышать. Вика прошлась по дому, который больше ей не принадлежал.

Что-то в ее душе не давало смириться, заставляло двигаться, бессмысленно переставлять вещи с места на место, твердило: «Борись, не сдавайся…» Но разум не подсказывал выхода. Некуда бежать, негде спрятаться, некого просить о помощи. Все. Конец. В понедельник, самое позднее во вторник утром она окажется в следственном изоляторе. Ей трудно, почти невозможно было представить себя среди уголовниц. Но другого пути у нее не было.

Увольнение с работы и выселение – железное основание для постановления об аресте. Следователь, разумеется, им воспользуется. Не потому, что сильно ненавидит Вику, просто так положено. У них, как и у врачей, есть стандарты, которые надо соблюдать. Если ты сомневаешься в диагнозе аппендицита, если ты даже в глубине души убежден, что ничего там нет, но лейкоцитоз высокий, ты идешь и оперируешь. Пусть напрасно, но за эту операцию не накажут: ты действовал по стандарту.

И еще: как следователь ни пыжится, стопроцентных доказательств у него нет. Вика будет настаивать, чтобы диктофонную запись предъявили суду. Выступят в ее пользу и Балахонов с Ларисой. Пока нет ее признания, сохраняется риск, что суд оправдает ее или вернет дело на доследование, а такие возвраты портят следователю статистику.

«Ох уж эта статистика! – вздохнула Вика, наливая себе чаю. – Не знаю, как там у них в юриспруденции, а у нас в медицине чем лучше статистика, тем хуже дело обстоит для отдельного больного. Ведь он воспринимается не как больной, а как возможная лишняя палочка в неприятной графе. Например, летальность. Как бороться за ее снижение? Можно хорошо лечить, а можно отбиваться от тяжелых пациентов.

Или послеоперационные осложнения. Этот показатель будет низким не только если хорошо оперировать, но и если не браться за сложные случаи. Допустим, рак. Врач входит в брюшную полость и думает: «Ага, в принципе можно сделать, но осложнения точно разовьются, а то больной еще и помрет. Ну его к черту, три часа буду потеть у операционного стола, а потом получу нагоняй за перерасход лекарств, и премию не дадут из-за высокого процента осложнений». Врач зашивает живот, пациент через неделю благополучно выписывается, а через месяц умирает от прогрессирующей опухоли. Но уже дома, никому не портя статистики.

Есть еще один прием, его применяют в областной больнице. Ранняя выписка. Осложнения, как правило, развиваются на седьмой – десятый день, а больного выписывают на шестой. В результате в областной идеальная статистика, а Балахонов в своем отделении исправляет огрехи коллег».

* * *

Вика задумчиво размешала в кружке четыре ложки сахара. Она никогда не любила сладкий чай, но, поскольку организм почти месяц не принимает никакой еды, нужно хоть так снабжать себя калориями.

Итак, он ее посадит. Следователю это выгодно со всех сторон. Пока она на свободе, ее не слишком напрягает приходить к нему раз в неделю и повторять, что она ни в чем не виновата. Другое дело, в тюрьме. Он подержит ее дней десять в камере, а потом скажет: «Ах, Виктория Александровна, зачем вы упорствуете? Со своей позицией вы можете и год до суда просидеть. Признавайтесь лучше, быстро отсудитесь, получите условный срок и пойдете домой».

«И я сломаюсь, – с тоской поняла Вика. – Три дня без собственной ванной, и я признаюсь хоть в убийстве Кеннеди. Только где гарантия, что мне дадут условный срок?»

Она вышла в сад. Посмотрела в темнеющее небо, на желтую ноздреватую луну. Листья живой изгороди, серебристые в лунном свете, мелко дрожали. Ночь казалась такой уютной, такой радостной, что Вика на секунду поверила – она будет спасена.

Но нет, ей нельзя поддаваться на ласку нежного ночного ветерка и прислушиваться к шепоту любимых цветов.

У нее есть три дня. И что бы она в эти три дня ни делала, результат будет один. Единственное, что она может, – как-то решить проблему с долгом в сто двадцать тысяч. Выплатить его сейчас нереально, нужно только позаботиться, чтобы он не повис на ее родителях. Объявить себя банкротом? Вика понятия не имела, как это делается. Завтра с утра она пойдет в банк и все выяснит.

Еще соберет вещи. Отложит гардероб для тюрьмы, остальное отдаст Ларисе.

Вот, пожалуй, и все. Осталось решить, как быть с родителями, ехать к ним прощаться или не стоит. Лучше всего просто навестить, побыть с ними, не предупреждая о скорой разлуке.

Можно еще походить по юридическим консультациям, нанять наконец адвоката. Но зачем? Балахонов уверен, что ее дело заказное, и, наверное, он прав. Вика понятия не имела, кто ненавидит ее до такой степени, чтобы сгноить в тюрьме, но этому неизвестному недоброжелателю не составит труда перекупить ее адвоката. Лучше уж пусть перекупает бесплатного, которого ей даст государство. Не так обидно.

Она открыла шкаф. Господи, как же у нее мало вещей! Поглощенная строительством дома, Вика редко баловала себя обновками. Она одевалась в дорогих магазинах, поэтому вещи служили долго. К тому же, поглощенная работой, она почти нигде не бывала. Доехать до больницы, там переодеться в форму, потом домой – так вещи не сносишь. Две пары брюк, джинсы, юбка, пара летних платьев, пяток блузок, свитер – вот и весь ее гардероб. У нее даже шубы нет, только три куртки из «Спорт-мастера», и те купленные со скидкой!

Андрей никогда не давал ей денег. Считалось, что они живут на его зарплату, но выражалось это в том, что он покупал продукты, когда приезжал к ней на уик-энд. Да, подарки дарил, но именно из-за них у нее теперь сто двадцать тысяч долга.

Продолжая доставать вещи из шкафа, Вика наткнулась на аккуратно сложенную стопку белья. Вот агрессивное черно-красное боди с ленточками, а вот кружевной лифчик и трусики-балахоны в стиле девятнадцатого века. У нее даже была одна комбинация с легким привкусом садо-мазо. Андрей любил, когда она щеголяла перед ним в сексуальном белье, и ей тоже очень нравилось чувствовать кожей его страстные взгляды. Почему теперь ей противно даже касаться этого белья?

Она брезгливо запихала всю стопку в пакет и потащила на дальнюю помойку. Была уже глубокая ночь, пусть и белая, но Вика не боялась грабителей. По сравнению с тем, что она уже потеряла, масштабы уличных воров не впечатляли.

Вот и все. Теперь остается только сидеть и ждать, когда за ней придут. А ведь раньше она каждую секунду своей жизни боролась за место под солнцем! И всегда держала свою судьбу в руках – так ей по крайней мере казалось. Теперь управление потеряно.

Ее зазнобило, ноги ослабли. Вика вытянулась на диване и накрылась с головой теплым пледом.

«Надежды нет, – стучало в висках метрономом. – Надежды нет».

Сквозь плед она еле расслышала звонок мобильного. Кому она понадобилась во втором часу ночи? А впрочем, пошли все к черту!

Но телефон не умолкал – прервавшись на несколько секунд, звонок раздался вновь. Балахонову не терпится выразить свои соболезнования? Как будто это может что-то изменить!

На дисплее телефона высвечивался незнакомый номер. Сердце екнуло – такие ночные звонки не предвещают ничего хорошего. И хоть Вика считала, что самое страшное с ней уже случилось, опыт несчастного человека научил ее: никогда не бывает так плохо, чтобы не могло стать еще хуже.

Она нажала зеленую кнопку и резко сказала:

– Да!

– Виктория Александровна?

Незнакомый мужской голос был как бы и знакомым… Вике пришлось стиснуть зубы, чтобы не верить. Не верить! Ни в коем случае не верить, потому что она наверняка ошибается, и это будет так больно, что она просто умрет.

– Да, это я, – процедила Вика, изо всех сил убеждая себя, что звонят от следователя. Главврач наябедничал, что увольняет ее, и в прокуратуре решили не дожидаться понедельника.

В трубке помолчали.

– Вы меня не узнаете, Виктория Александровна?

– Нет.

– Витька, да ты что?

– Сергей?!

– Так точно.

– Ты… – Вика хотела уже спросить: «Ты зачем мне звонишь?» – но вовремя остановилась.

– Я. Вить, мы можем встретиться?

– Да, конечно.

– Где тебе удобно? Можно, я к тебе приеду?

– Ты не успеешь. Самолеты с Камчатки прилетают по понедельникам, а в понедельник я уже не смогу увидеться с тобой.

Она сама удивилась, что случайно услышанная пару лет назад информация о расписании самолетов с Камчатки намертво засела в ее памяти.

– Я здесь.

– Где?

– В твоем городишке. Где точнее, не скажу. С электрички прошел пару кварталов.

Вика назвала адрес. На такси Сергей должен подъехать через десять минут, и она заметалась. В доме порядок, но она сама… Тощая, как вобла, косметики – ноль. На автопилоте Вика вылетела из халата и буквально впрыгнула в любимое платье с английским рисунком. Потолстеть за десять минут она не успеет, накраситься, впрочем, тоже, и это даже хорошо. Любой, даже самый искусный грим только подчеркивает болезненное состояние человека. Еще полторы минуты ушли на то, чтобы собрать волосы в гладкий хвост. Сердце колотилось как бешеное, руки дрожали. И как Вика ни уговаривала себя, что это абсолютно лишние вегетативные реакции, Сергей просто решил порадовать старую любовь баночкой свежей икры и тушкой копченой рыбы, успокоиться она не могла.

«Черт, что же я так психую, ведь все давно похоронено?

Сейчас он попьет со мной чаю, удостоверится, что любовь умерла, и вежливо откланяется».

– Ничего не будет. Все уже было, – шептала она, а пальцы стискивали прутья калитки, возле которой она поджидала Дайнегу.

Наконец в глубине аллеи показались фары машины. Боясь, что водитель не найдет ее дом, Вика побежала навстречу.

– Здравствуй, Вика! – Сергей провел ладонью по ее плечу, но тут же отдернул руку, будто обжегся.

– Здравствуй.

Они так и стояли на дороге, растерянные и смущенные. В тусклом свете фонаря им было трудно разглядеть друг друга, увидеть те перемены, которые совершились в них за годы разлуки. Была секунда, когда они словно нырнули в прошлое, оказались снова влюбленными студентами, потянулись друг к другу, но законы природы неумолимо вытолкнули их на поверхность времени.

– Как ты меня нашел?

– Вернулся с моря, смотрю – ни одного письма от тебя. Пишу, а ты не отвечаешь. Я забеспокоился, спросил у твоей мамы…

– Она тебе все рассказала?

– Она написала, что у тебя большие неприятности. Я взял отпуск и приехал. – Он дотронулся до ее руки. – Что случилось? Расскажи, я здесь, чтобы помочь тебе. И пойдем, пожалуйста, в дом.

…Он молча выслушал ее повесть. Вика стеснялась говорить правду, но переборола себя. Человеку, прилетевшему с другого конца страны, чтобы помочь, врать было бы подло.

Но как стыдно, что жизнь, ради которой она бросила Сергея, оказалась такой дурной!

– Да, – вздохнул он, – попадос. Ничего, придумаем что-нибудь. Твой кредит я завтра же выплачу, одной проблемой меньше. Потом пойду к твоей доносчице, может, уговорю забрать заявление.

– Сейчас, наверное, уже поздно.

– Почему поздно? Напишет, что неправильно тебя поняла, а теперь на холодную голову проанализировала ситуацию.

– Так она и даст задний ход!

– Может, и даст. Денег предложу.

Вика невольно фыркнула. Какие там у него деньги! Дайнега улыбнулся в ответ, и ей вдруг стало очень приятно смотреть на него. Не потому, что он обещает ее выручить, а просто хорошо, что он сидит рядом с ней на диване и улыбается.

– Не смейся, у меня полно грошей. Получка сто десять тысяч по четырехсотому приказу, а я почти ничего не трачу. На карточке миллион с лишним скопился, я чаю, непогано.

«Я чаю, непогано». Вика невольно улыбнулась. Она так давно не разговаривала с Дайнегой, а в переписке с ней он своих украинских словечек не употреблял – помнил, наверное, что ей это не нравилось.

«Господи, о чем я сейчас думаю? У меня других забот нет? Он же спасать меня приехал!»

– Думаю, на этой сумме мы сторгуемся, – деловито сказал Сергей.

– Но я не могу допустить, чтобы ты потратил на меня все сбережения!

– Почему не можешь? Мне твоя свобода дороже.

Вика почувствовала, как ее переполняет благодарность. Душа ее, до этой секунды скованная льдом отчаяния, стремительно оттаивала. Руки сами поднялись, чтобы обнять Сергея, но она тут же опустила их. Он, кажется, этого не заметил.

Прежний, влюбленный, Дайнега сначала зацеловал бы ее до обморока и только потом поинтересовался: «Витька, что нужно делать?»

Уже не любит… От боли и благодарности ужасно хотелось заплакать, но она удержала слезы.

Он очень хороший и надежный человек, и, наверное, это самое мучительное наказание для нее.

– А что скажет твоя жена, если все семейные накопления уйдут на меня?

– Я не женат. Если бы это было не так, я бы тебе написал. Не переживай, Витька! Я делаю то, что хочу. Знаешь, – он потупился, – когда ты от меня ушла, я все мечтал: вот зароблю кучу денег, приеду к тебе и покажу, какой я стал крутой. Но я никогда не гадал, что придется показывать это в таких обстоятельствах.

Вика поджала губы:

– Газпром. Мечты сбываются.

– Не сердись.

Она покачала головой:

– Лишь бы ты на меня не сердился.

– За что?

– За то… прошлое. И за нынешнее. Ты меня, наверное, презираешь?

– С какой стати? Я же помню, ты всегда любила деньги. Ты никогда не была жадной, – заторопился Сергей, увидев ее вытянувшееся лицо, – и ни за что в жизни не взяла бы чужого, но ты всегда боялась бедности. Тебе казалось, что только деньги могут тебя обезопасить, ни во что другое ты не верила.

– Ты считаешь, это не так? Но я ни разу в жизни не видела, чтобы человека спасло что-то другое. Ты осуждаешь меня?

– Нет. И мне все равно, брала ты взятки или не брала. Ты – это ты, даже если бы ты убила, я все равно прилетел бы к тебе на помощь.

– Но ты меня не уважаешь?

Он засмеялся:

– Вроде мы с тобой не пили, с чего бы такие вопросы? Если хочешь, я скажу, что думаю. Ты честный человек, в этом я не сомневаюсь. Помнишь, мы были на практике, и ты на совершенно пустой лестнице нашла целую пачку денег? Ты сразу отнесла их охраннику, даже не пересчитав, потому что не могла взять чужое. А когда ты брала взятки, ты думала, что берешь свое. Ведь все так делают. Так принято. Не берут только те, кому не дают, неудачники. А на закон наплевать. Ведь если закон запрещает то, что делают все, он, как говорится, не працюе. Значит, его нужно отменить. Нужно разрешить людям делать то, что они хотят, пока они сами не поймут, как это хреново.

Разлюбил, сомнений больше нет! Раньше в ее присутствии Сергей никогда не отвлекался на философские рассуждения. Тем более не анализировал ее поступки. Анализ начинался и заканчивался фразой: «Ты самая лучшая девушка на свете!»

Больше она от него таких слов не услышит, можно не сомневаться.

Чтобы скрыть разочарование, Вика поднялась, подошла к холодильнику.

– Ты, наверное, голодный… – Мрачным взглядом она окинула пустые полки, лишь на дверце холодильника обнаружилась упаковка йогуртов, привезенная Балахоновым.

Сергей улыбнулся:

– Я это предвидел. – И достал из спортивной сумки хлеб и кусок сыра.

Вика приготовила бутерброды, заварила чай. Сама она даже не пыталась есть, честно признавшись Дайнеге в своем неврозе. Сергей, для которого хорошее питание было чуть ли не краеугольным камнем мироздания, встревожился.

– Ты так жестко говоришь со мной, – пожаловалась Вика. – Но я действительно не считала, что поступаю плохо. Почему я не могу получать гонорар за хорошую работу? Все так делают. Возьми хоть адвокатов. Они за каждое судебное заседание берут не меньше четырех тысяч, причем в их руках только свобода и имущество, а в моих – здоровье.

– Вика, не оправдывайся.

– Я не оправдываюсь. Просто думаю: вдруг я была не права? Почти все врачи берут, и я всю жизнь считала это нормальным, а теперь чувствую себя опозоренной. Мне стыдно.

Сергей невесело усмехнулся. Вика крутила в руках чайную ложку и искоса поглядывала на него. Они не виделись шесть с лишним лет, но он почти не изменился: такой же крепыш, огромные серые глаза смотрят на мир так же открыто и прямо, как раньше. Он никогда не был красавцем, его лицо с крупными неправильными чертами напоминало карандашный набросок, но сделанный, безусловно, рукой мастера. За несоразмерно большой лоб Вика дразнила Дайнегу гуманоидом, а за горбатый нос и круглые глаза – изумленным филином, но сейчас об этом нельзя даже вспоминать. Они мирно сидят за столом, словно не было ее позорного ухода к Андрею. Но и самозабвенной любви Сергея будто тоже никогда не было. Добрые друзья…

– Витька, не ври. Тебе стыдно только за то, что ты попалась, а другие – нет. Ты всегда не могла терпеть, когда у тебя что-то получается хуже, чем у других.

Он прав, конечно.

– Но именно у этой тетки я никаких денег не просила!

– Ты сделала ей операцию?

– Нет.

– В таком случае не обманывай себя.

Она внезапно разозлилась. Это была привычная, уютная злость из прошлого. Именно так она бесилась раньше, когда Дайнега пытался ей возражать. Но сейчас нельзя давать волю чувствам.

Она прошлась по комнате, убрала со стола. Наконец собралась с духом:

– Сергей, зачем ты здесь?

– Зарадити горю.

– Зачем? С какой стати ты прилетел из другого полушария?

Наступила долгая пауза.

Вот сейчас он встанет и уйдет, и тогда она упадет в такой омут отчаяния, из которого уже не выберется никогда.

Наконец он поднял на нее глаза:

– С такой стати, что в тюрьме нет Интернета. А я хочу получать от тебя письма.

– Я смогу тебе обычные писать.

– Вика… – Сергей тяжело вздохнул. – Наша молодость прошла, а два года с тобой – лучшее воспоминание моей жизни. Если я тебе сейчас не помогу, это лучшее воспоминание превратится в воспоминание о моей подлости. Ради памяти о наших отношениях не отвергай мою помощь.

– Хорошо, не буду.

Он ни словом, ни жестом не дал ей повода думать, что хочет разделить с ней постель.

Вика постелила ему на диване в гостиной.

Сама легла, выключила свет, но уснуть боялась.

«Вдруг утром окажется, что мне просто приснилось его появление? Оно слишком чудесно, чтобы быть правдой».

В дверь тихонько постучали:

– Витька, не спишь? Можно к тебе?

– Заходи.

Он скромно устроился в ногах ее постели.

– Хочешь, посижу с тобой, пока ты не уснешь?

– Нет-нет, не надо. Ты устал после перелета, отдыхай. Я уже притерпелась к своей беде и сплю нормально.

– Я в самолете выспался. Мене сон не бере. Разница во времени, и за окном совсем светло.

– Белые ночи.

Сергей засмеялся:

– У всех белые ночи, а у нас с тобой – черные дни. Огорим, Вика, не треба хвилювати. Я не дам тебе сесть в тюрьму, обещаю.

– И что, интересно, ты сделаешь? – В собственном голосе Вика неожиданно услышала прежние требовательные интонации. Так она всегда обрывала Сергея, когда он обещал ей безоблачное совместное будущее.

– Думаю, твоя Гинзбург не откажется от миллиона рублей. Такие деньги на улице не валяются. Завтра к вечеру твои мытарства закончатся, я почти уверен в этом.

– Ну-ну. Не беги впереди паровоза, – проворчала Вика и осеклась. Она больше не имеет права вести себя с Сергеем как капризная принцесса! – Но вообще-то она произвела на меня впечатление жадной тетки. Наверное, не откажется, ты прав. Коррупция бьет коррупцию, и справедливость торжествует, забавно, правда?

– Это как?

– Смотри. Мой свекор надавил на суд, и судебная коррупция побила мою врачебную коррупцию, в результате я лишилась всех неправедно заработанных денег. Теперь ты хочешь дать взятку Гинзбург. Если твоя коррупция победит коррупцию следователя, меня отпустят. Получается, в мире все равно сохраняется равновесие добра и зла.

Она улыбнулась. Все будет хорошо, внезапно возликовало ее изголодавшееся по надежде сердце. Завтра она станет свободной…

…И Сергей улетит. Эта мысль пришла, когда Вика уже засыпала.

Ну что ж! Они снова будут переписываться. Она будет знать, что у нее есть верный друг. А это немало.

Глава одиннадцатая

Встали рано. Как только позволили приличия, Вика позвонила Балахонову, попросила найти историю Гинзбург и сообщить ее координаты. Через полчаса данные были у нее, и Дайнега, подкрепившись собственноручно сваренной на воде овсянкой (ничем другим Вика не располагала), отправился подкупать истицу.

Вика сходила в магазин и занялась обедом. Дело ненавистное, но не сидеть же сложа руки, пока решается ее судьба!

Непривычные манипуляции требовали полной сосредоточенности. Кроме того, она так волновалась, что запретила себе смотреть на часы.

Только попробовав готовый куриный суп, Вика сообразила, что Дайнега отсутствует уже очень долго.

Он ушел в девять, сейчас три… Почти целый рабочий день прошел. Городок маленький, на все перемещения – максимум полтора часа. Час на уговоры. Еще полтора часа – написать заявление у следователя. Час на передачу денег, если Гинзбург не устроит схема, которую придумал Дайнега. Он хотел передать ей свою банковскую карточку, а после того как она напишет заявление, сообщить пин-код и все остальные реквизиты.

Вика подумала, что на месте Гинзбург сама бы она согласилась только на наличные. Может быть, он задерживается из-за того, что в банке трудно сразу получить такую сумму? Интересно, миллион наличными занимает много места? Она никогда не видела столько денег сразу.

Но где же он все-таки?

И вдруг Вика сообразила, что отправила его на уголовно наказуемое дело! Подкуп свидетеля – кажется, это так называется? А что, если эта зараза Гинзбург помчится к следователю, но не для того чтобы забрать заявление, а, наоборот, настрочить очередной донос, теперь уже на Дайнегу! Господи, что же она наделала!

Может быть, пока она варила суп, он уже давал показания!

Вика кинулась к телефону. Одновременно с гудками из-под диванной подушки зазвучало: «Не бродяги, не пропойцы», – от волнения Дайнега забыл мобильник. Вика разозлилась, но в то же время было приятно, что на ее вызов Сергей поставил песню со словами: «Вы пропойте, вы пропойте славу женщине моей!»

Это ничего не значит! Теперь Вика злилась уже на себя. Зачем в таких невинных вещах искать приметы его прежней любви?

«Тебе хочется страдать? Успокойся и вспомни, что ты никогда не любила его. Ты никогда никого не любила, а если сейчас вдруг захотелось попробовать, выбери человека, который тобой еще не переболел и не приобрел к твоим чарам стойкого иммунитета».

Время тянулось словно резиновое. Вдруг за окном зашумело, занавеска на кухне вздулась пузырем, хлопнула створка окна.

Вика выглянула на улицу – небо плотно затянуло тучами, и пошел дождь, такой сильный, словно ктото там наверху выплеснул таз.

Она вспомнила, что Сергей ушел в одной рубашке, схватила зонтик, полиэтиленовую накидку и побежала его встречать.

Струи дождя ударяли в землю с такой силой, что пыльная садовая дорожка будто кипела, мгновенно разливались большие лужи, Вика по ним шлепала.

Он бежал к калитке, совершенно промокший.

– Наконец-то!

Прижавшись друг к другу под зонтом, они припустили к дому.

Как в первый раз…

Тогда Викины родители уехали погостить к друзьям на дачу, и она вела Сергея к себе домой. Оба знали, зачем идут, и скованно брели рядом, страшась решительного момента. То Вика застрянет возле витрины, то Сергей начнет завязывать шнурок на кроссовке.

Она нервничала, ее волнение передалось ему. Они ни о чем не договаривались, шли просто «пить чай», но оба понимали, что сегодня все непременно случится. От этой молчаливой договоренности было очень нехорошо; не заявив о намерениях, они не могли поделиться и страхами. По дороге Сергей купил ей скромный букетик, и Вика обрадовалась, что есть повод разругаться с ним: почему не розы? Она остановилась возле урны, собираясь отправить туда его подношение, и уже открыла рот для язвительной фразы, как вдруг с неба хлынула стена воды! Они побежали, и сразу, как по волшебству, исчезли все тягостные мысли, кроме одной – быстрее бы добраться до дома.

Ворвавшись в квартиру, они поскорее захлопнули дверь, будто дождь за ними гнался…

– Скорее переоденься. – Сергей мягко подтолкнул ее к двери ванной.

Вика включила воду и грустно присела на бортик. Они бежали сейчас точно так же, как тогда… Он прижимал ее к себе, она чувствовала, как колотится его сердце. Но в прихожей он отпустил ее с такой поспешностью, словно Вика превратилась в раскаленную чугунную болванку.

«Если б он хотел снова быть со мной, лучшего момента не придумать. – Вика зябко закуталась в махровый халат. – Но я больше не нужна ему, вот и все. Мы теперь просто друзья».

Сергей энергично вытирал голову кухонным полотенцем.

– Тебе тоже надо переодеться.

– Так обсохну.

– Нет-нет, ты простудишься. Иди в ванную, я дам тебе халат.

– Меньше всего я хочу надевать тряпки твоего мужа. Обсохну, я сказал.

Швырнув полотенце в угол, он энергично пригладил волосы пятерней и опустился на стул.

– Вика, у меня ничего не вышло.

– Да? – отозвалась она безмятежно. Разочарование от того, что Сергей больше не хочет ее, было таким горьким, что Вика почти забыла, куда он ходил и насколько это для нее важно.

– Ни черта! Эта тварина издевалась надо мной целый день, а потом послала куда подальше.

– Слава богу, ты хоть вернулся! – вздохнула Вика. – Я чуть с ума не сошла, когда до меня дошло, что она может заложить тебя следователю.

– Ты прости меня… Я вчера наобещал…

– Что ты! Я все равно запретила себе верить в успех.

– Нет, ну какая сука! Два часа торговалась, потом обсуждали, как она получит деньги, чтобы я ее, не дай бог, не обманул. А потом вдруг помрачнела и говорит: «Молодой человек, я должна посоветоваться со своей совестью, стоит ли мне играть с вами в эти игры. Идите погуляйте». Я погулял, возвращаюсь – она уже в отказе.

– Не с совестью она советовалась, а с вдохновителем моей травли! – усмехнулась Вика. – Кто же, интересно, рулит моим делом, если она устояла против таких денег!

Заметив, как округлились и без того круглые глаза Сергея, Вика поведала ему о балахоновской теории заговора.

– Но мне уже все равно, интриги это или действительно правосудие, – заключила она. – Нужно понять, что арест неизбежен, спокойно собрать теплые вещи и сухарей на три дня.

Сергей взглянул на нее исподлобья:

– Хочешь в тюрьму?

– Туда никто не хочет. Но выбора у меня нет.

– Вика, да что с тобой? Я тебя не узнаю! Ты всегда была бойцом! А сейчас что?

– Что?

– Муж тебя бросил и обобрал, ты покорно все ему отдала, в знак протеста только обзавелась анорексией. Какие-то хмыри хотят сгноить тебя в тюряге, и ты спокойно туда отправишься?

Вика скорчила гримаску.

– Ты что у нас, Лев Толстой? – наседал Сергей. – Непротивление злу насилием?

– Знаешь что? Давай уже закроем эту тему! Мне самой противно, что меня, по сути, не накажет закон, а победят какие-то уроды – потому что у них больше денег и возможностей. Но что ты предлагаешь? Бежать за границу, как Березовский?

– Да, бежать. Только не за границу, а ко мне.

Она в изумлении уставилась на него.

– Ну да. – Дайнега безмятежно, со вкусом потянулся, будто предлагал ей выпить кофе, а не совершить очередное нарушение закона. – Ты не можешь принять бой, значит, нужно лечь на грунт. Очень просто.

– Бред! – Вика вскочила и забегала по кухне. – Полный бред! Меня поймают.

– Ну, поймают, дальше что? Заменят подписку на арест, только и всего. Но меру пресечения тебе наверняка и так заменят. А я тебя добре сховаю. Доверься мне. Скрытность – главное оружие подводника.

– Да это дикость! Я законопослушная гражданка…

– Конечно. Поэтому имеешь право всеми способами сопротивляться беззаконию, которое с тобой творят. Со мной на Камчатке ты будешь в безопасности.

– Ты вообще понимаешь, что говоришь? Сколько я там буду торчать? На что жить? Я же не смогу устроиться на работу.

– Как-нибудь прокормимся, – улыбнулся Дайнега.

– Ты собираешься содержать меня вечно? А когда ты женишься, что скажет твоя жена? Она немедленно вышвырнет меня вон, и куда я пойду? Бомжевать всю оставшуюся жизнь я не желаю, это хуже, чем пару лет отсидеть.

– Вика, хочешь рассмешить бога – расскажи ему о своих планах. Зачем ты заглядываешь так далеко? Сейчас главное – устранить непосредственную угрозу тюрьмы. А дальше будем спокойно думать, как восстановить твое доброе имя. Я найму частного детектива, пусть разберется в этом деле. Кто знает, вдруг удастся доказать злой умысел этой Гинзбург? Хотя лично для меня ее физиономия уже бесспорное доказательство.

– Детектива можно и так нанять, – буркнула Вика. – Да, Камчатка далеко, но в наше время расстояний не существует. Сейчас не восемнадцатый век, когда преступнику надо было год бежать дотуда. И власти считали – ладно, раз уж он одолел такой тяжелейший путь, бог с ним, пусть там и живет. А сейчас? Да меня моментально вычислят, хотя бы по авиабилету!

Сергей задумался:

– Действительно… И на поезд сейчас билеты именные…

– Вот видишь!

– Я могу купить машину. Недели за две доберемся, в крайнем случае за месяц. В моем авто документов у тебя никто не спросит. И вот еще что… – Сергей замялся. – Ты можешь быть уверена, я никогда не попрошу у тебя того, чем женщина всегда может отблагодарить мужчину.

Вика опустила глаза. Не такие слова она хотела от него услышать.

– Ты ведь думаешь: хороший план, но придется расплачиваться с товарищем Дайнегой, – продолжал Сергей. – Ничего в жизни бесплатно не бывает – это, я знаю, твое кредо. Выкинь такие мысли из головы. Я хочу увезти тебя потому, что это необходимо, вот и все. Никакой благодарности я от тебя не жду. Знать, что ты в безопасности, что ты осталась храбрым солдатом, бесстрашной авантюристкой, которой я тебя помню, а не превратилась в покорную овцу, – вот все, что мне нужно.

Она взглянула на него с тоской.

Она не думала, что это хороший план. Наоборот, самая дурацкая идея, какая только может прийти в голову нормальному человеку. Но в то же время она чувствовала: отказаться – значит оскорбить Дайнегу, оскорбить, может быть, еще тяжелее, чем она оскорбила его в юности.

А потом… потом вдруг в ее душе зашевелился какой-то озорной червячок. Наверное, его разбудили слова «покорная овца».

Вика представила себе физиономии своих недоброжелателей, когда они узнают, что птичка упорхнула. Они, уверенные в своем праве карать и глумиться, считают ее безвольной жертвой. Как же они будут разочарованы, если она выскользнет у них из-под носа!

Она улыбнулась:

– Знаешь, я почти согласна! Но давай расскажем обо всем моим родителям и сделаем так, как решат они.

Серега просиял:

– Добре!

– Тогда едем прямо сейчас. Время дорого.

Беседу с родителями он взял на себя – закрылся с ними в гостиной, оставив Вику маяться на кухне. Разговор затянулся, Вика злилась.

– Домострой, средневековье, – ворчала она, нервно нарезая овощи для салата.

Через час переговорщики вышли – вид у всех троих был торжественный. Пришлось и Вике сделать строгое лицо.

– Что ж, – тоном короля в изгнании заявил папа, – Сергей убедил меня в честности ваших намерений. Мы благословляем тебя, Вика.

– Правда? – Она испугалась. – Но я думала, ты посоветуешь мне остаться и принять наказание. Вы хорошо подумали? Бежать – это же трусость, ты сам сколько раз мне говорил.

– Я не о том тебе говорил. Трусость – бежать от справедливого возмездия, а не от чьих-то гнусных интриг. А если совсем честно… Я бы позволил тебе бежать с Сергеем, даже если бы ты на самом деле брала взятки.

– Папа!

Вика не знала, что и думать.

Давным-давно, еще в школе, она готовилась к олимпиаде по химии. Времени на подготовку не хватало, и она взяла в больнице, где уже работала санитаркой, липовое освобождение от физкультуры. Папа, как Шерлок Холмс, тут же вывел ее на чистую воду: «Почему ты не берешь спортивную форму? Как это – отменили? Я могу позвонить в школу и проверить? – А потом с ожесточением порвал драгоценную бумажку: – Никогда ничего не получай обманом! Подойди к физруку и попроси, чтобы он позволил тебе заниматься химией».

А теперь он сам благословляет ее на вопиющее нарушение закона! Не иначе земля перевернулась!

– Вы правда решили? – осторожно спросила она и покосилась на мать.

Та стояла за спиной мужа и улыбалась.

«Ну, понятно, сбылась мечта, – желчно подумалось Вике. – Дочь соединилась с обожаемым Сереженькой, на этом фоне все остальное не важно. Подумаешь, побег из-под следствия, всероссийский розыск – какая ерунда, если они снова вместе.

Да не вместе мы, мама!»

– Поезжай, Викуля, и ни о чем не беспокойся.

– Но вас будут дергать, допрашивать…

– Скажи еще, засаду здесь оставят, – рассмеялась мама. – Ничего страшного. Новые знакомства нас только развлекут.

– У меня просто в голове не укладывается! – честно призналась Вика. – Я была уверена, что вы будете против.

Отец достал сигареты и пепельницу. Курил он только в состоянии крайнего волнения. Последний раз Вика видела его с сигаретой, когда объявила, что выходит замуж за Андрея.

В гробовой тишине он сделал затяжку.

– Ты имеешь полное право спасать себя. И для этого ты не обязана спрашивать разрешения у нас. Короче, поезжай и ни о чем не думай.

Вике показалось, что он хотел еще что-то добавить, но отец только махнул рукой и яростно погасил сигарету в пепельнице.

* * *

После того как решение было принято, Вика повеселела. Неизвестно, как она будет жить на нелегальном положении, но все же это лучше, чем сидеть в тюрьме.

Старт назначили на утро воскресенья. Оставалось нанять частного детектива – Вика не верила в эту затею, но Сергей на ней очень настаивал – и купить машину.

Кроме того, Вика решила открыться Балахонову. Этого требовала простая порядочность: ведь когда выяснится, что она сбежала, его начнут терзать правоохранительные органы. К тому же с его помощью она надеялась получить незапятнанной трудовую книжку.

Стоило ступить на путь криминальной аферы, как ее мозг усердно заработал, выдавая остроумные комбинации. Ясно было, что Сергею нельзя засветиться в связи с ней. Как только узнают, что он нанял детектива, его тут же проверят и ее найдут. Пусть лучше от ее имени выступит Балахонов.

Она пригласила его зайти в субботу утром, сразу после дежурства.

В том, что Алексей не сдаст ее, она была уверена. Он – хороший человек. И он не будет знать, куда именно она уехала.

– Гниды поганые, – сказал хороший человек вместо «здравствуйте». – Уроды! Так вам и надо!

– Прости? – оторопела Вика.

– Ох, это ты прости! – встрепенулся Леша. – Я просто в шоке, вот ругаюсь, остановиться не могу…

– Да что случилось?

– Представь себе, Тошик собралась на дачу к детям, ее сестра их на неделю приютила, утром зашла ко мне в приемное, говорит: «Дай денег на гостинцы…»

Он вошел в кухню, энергично жестикулируя. Вика на всякий случай переставила подальше тарелку, в которую Сергей складывал готовые сырники. Когда Вика проснулась, он уже колдовал у плиты, повязав ее фартук.

Алексей протянул ему руку для знакомства и продолжал:

– Ну, я ей свой кошелек отдал. Говорю еще как дурак: «Возьми такси до автостанции». Доехали, она хочет расплатиться с таксистом, достает кошелек, а там пусто! Представляешь? Пока я разгружал кишечную непроходимость, какая-то сволочь разгрузила мой кошелек! Причем это явно кто-то из больных.

– Много денег было?

– Три тысячи! – простонал Алексей. – Для нашего бюджета много. Нет, это же надо! У врача украсть! Да в жизни никогда никто у врачей не воровал, это считалось позорнее мародерства. Ладно бы еще на улице ограбили, а то прямо на работе! Эта гнида прекрасно знала, у кого берет, но это ее не остановило.

– Леша, ну что ты как маленький. Врач же святая профессия. В том смысле, что над нами можно измываться как угодно, мы все простим.

– А не в том, что у святых неудобно кошельки подрезать, – улыбнулся Дайнега от плиты. – Вика, дай лопатку сырники перегортувати.

– Что сделать?

– Перевернуть.

Вика отвела глаза. Она никогда не пользовалась лопаточкой и понятия не имела, где Лариса ее держит.

Без особой надежды Вика заглянула в ящик со столовыми приборами.

– Ножом переверни, – с вызовом сказала она.

Да, никудышная хозяйка, ну и что? Они просто друзья, а друг не обязан быть прекрасным кулинаром.

– Ты дальше слушай, – не успокаивался Балахонов. – Тошик в шоке, плачет. Других денег у нее ни копейки, заплатить таксисту нечем. Говорит: «Вы уж простите, такая ситуация неожиданная». Мне звонит, слезы в три ручья. Я тоже обалдел, как услышал. Ладно, денег жаль, конечно, но суть не в этом. Жена на другом конце города одна, даже мелочи на автобус нет, идти пешком ей тяжело. Я у Лариски тысячу занял, бегом на «скорую» – выручайте, мужики! Они меня до автостанции подбросили, я на ходу Тошику деньги передал, даже из машины не стал выходить, торопился – смена еще не кончилась. Она идет в кассу, покупает билет, и вдруг путь ей преграждает таксист: «А, у тебя деньги появились! Ну-ка отдавай за проезд!» Она мне позвонила, рассказала, и мне так противно стало… Еще хуже, чем от того что меня ограбили. Да, он в своем праве, но не по-человечески это.

– Да уж. Народ у нас добрый, – ухмыльнулась Вика.

– Тошик, бедолага, едет в автобусе и плачет. Ей стыдно, вдруг таксист подумал, что она специально все разыграла, лишь бы ему не платить.

Сергей поставил перед страдальцем блюдо с аппетитными сырниками, но Балахонов, всегда отличавшийся превосходным аппетитом, даже на них не взглянул.

– Все у нас власть виновата! Этот таксист небось впереди меня правительство хает. А оно что, специально для него указ издало, что нельзя помогать человеку в беде?

Дайнега сочувственно покивал.

– Ну-ну. – Он дополнил натюрморт сметаной и банкой джема. («Где только откопал?» – удивилась Вика.) – Ешьте, а то остынет. Просимо до столу!

– Спасибо, не хочу.

– Покушай, покушай.

И Балахонов покорно заработал вилкой.

Ого! Вике никогда не удавалось так быстро заткнуть рот начальнику, когда он принимался бичевать социальные язвы. Правда, она никогда не использовала для этого сырники.

Сергей положил сырников и ей. Вика размяла их и размазала по тарелке – пусть он подумает, что она съела хоть кусочек.

Но обмануть его было непросто.

– Вика, ешь. Ты посмотри, до чего дошла… Худа, як скипка…

Покачав головой, она отложила вилку.

– Пока мы видим в ближнем только объект наживы, мы обречены, – пробубнил Леша с набитым ртом, но уже добродушно.

Вика даже покраснела.

– Это ты про меня? – тихо спросила она.

– Нет, ты что! – От избытка чувств Балахонов потряс кулаком. – Я тебя всегда уважал, но когда ты Тошику деньги на операцию дала…

Вика изо всех сил лягнула под столом не в меру откровенного начальника. Сергей вчера выплатил ее кредит, и неизвестно, как он отнесется к тому, что Вика занималась благотворительностью, имея огромный долг.

Но Балахонов даже не поморщился, взял и выложил всю историю.

– Я, Вика, для тебя все сделаю, что попросишь! – закончил он свою речь.

– Твоя помощь мне на самом деле требуется. Но если не хочешь связываться, скажи прямо. Я пойму и не обижусь. В общем, Леша, я решилась бежать!

Она ожидала какой угодно реакции – возмущения, изумления, чего угодно, но только не того, что Балахонов преспокойно положит в рот очередной кусок сырника и скажет:

– Давно пора. Если что, билет можешь по паспорту Тошика взять.

Вика с Сергеем остолбенели.

– Ну да. – Балахонов безмятежно расправлялся с сырниками. – Вы же с ней на одно лицо. Куда едете, не спрашиваю. На всякий случай, чтобы, если тебя поймают, вы на меня не думали. Так поездом или самолетом?

– Самолетом, – буркнул Сергей.

– Прекрасно. Как приземлитесь, сразу вышлете нам паспорт экспресс-почтой. Делов-то!

– А если самолет разобьется?

– Мы тогда сразу заявим, что Вика украла паспорт. Тебе ведь будет все равно, правда?

Вика ошарашенно кивнула. Криминальный талант начальника потряс ее до глубины души.

Балахонов между тем фонтанировал идеями:

– Делаем так. Ты пишешь заявление: «Прошу дать мне отпуск за свой счет в связи с семейными обстоятельствами». Я визирую и несу главврачу, предварительно сняв для себя копию. Главный, естественно, рвет его в клочки и увольняет тебя за прогул.

– Ну да. Поэтому ты ему лучше передай мое заявление по собственному желанию.

– Нет! Нужно смотреть в перспективу. Рано или поздно эта бодяга с уголовным делом закончится, и ты подашь заявление в суд за незаконное увольнение. Предоставишь копию заявления, суд пошлет запрос к нам в ОДО[6], а я ведь твое заявление на отпуск зарегистрирую, прежде чем дам главврачу порвать его на мелкие кусочки… И тебя восстановят на работе, причем никого не будет волновать, есть у нас вакансии или нет. Даже зарплату выплатят за все время твоего отсутствия. А вот если ты уволишься по собственному желанию, в суд уже не подашь.

– Нет уж. Я в суд лишний раз ходить не желаю и на этой работе восстанавливаться не буду. Пусть у меня будет чистая трудовая. Можно, я доверенность выпишу на тебя, чтобы ты ее из отдела кадров забрал?

– Не вопрос.

– Почекайте, почекайте. – Дайнега нахмурился. – Леша дело говорит. Мы не просто убежим, еще обставимся чудово!

Что ж, план казался остроумным и давал Вике маленькую, но страховку. Он был тем более хорош, что почти не расходился с правдой. Итак, Вика смирно сидит на подписке о невыезде и мечтает только о том, чтобы эту подписку соблюсти. Но тут бывший свекор выселяет ее с судебными исполнителями, а главный врач насильно увольняет с работы. Поскольку благодаря их злой воле Вика остается без крыши над головой и без средств к существованию, она вынуждена нарушить свою подписку и искать помощи у друзей. Ибо родители прокляли ее и не пускают уголовницу на порог собственного дома.

– Так и напиши в заявлении, – азартно вскричал Балахонов, – мол, ты пока не знаешь, кто тебя примет, а как только устроишься, сразу сообщишь любимому следователю. На всякий случай позвони и свекру, и главврачу, приложим к заявлению записи разговоров. Записи оставишь мне. Как только вы доберетесь до места, я сразу их отправлю в прокуратуру.

Вика заметила, что придется свекра очень сильно разозлить, чтобы он не поленился заявить на нее судебным исполнителям. Но она постарается.

Глава двенадцатая

С родителями все прошло гладко. Дайнега позвонил им со своего мобильного, объяснил ситуацию, после чего папа перезвонил на Викин телефон и с большим чувством наговорил монолог, достойный короля Лира. Иногда срывался на смешок, но общего впечатления это не портило.

Главный врач тоже был на высоте. Вика предупредила, что будет записывать разговор, но он все равно не стеснялся в выражениях, самым приличным из которых было: «Вышвырну тебя, как сраную кошку».

Воротникову-старшему решили звонить в последний момент: вдруг Вика разозлит его настолько, что он пришлет ОМОН?

Балахонов съездил за паспортом жены. Он решил не сообщать ей про аферу с паспортом: если мероприятие провалится, пусть ее удивление будет искренним.

Вика написала заявление следователю, осталось вложить туда только запись разговора со свекром. С частным детективом Балахонов обещал договориться неофициально, у него были знакомые среди бывших милиционеров.

Вот и все. До назначенного старта остались почти сутки, но больше ее ничто не держало в «сказочном домике». Она прошлась по комнатам, с удивлением замечая, что совсем не грустит. Ей почему-то не жаль оставлять навсегда плод своих многолетних трудов. Она провела рукой по полированному дереву перил, погладила мягкий вельвет диванной обивки. Ладонь привычно ощутила приятный лоск дорогих вещей, но сердце Вики не наполнилось радостью, как раньше. Лживая декорация, в которой они с Андреем играли лживую бездарную пьесу.

– Надо прибрать дом перед уходом, – заметила она.

– Зачем это? – Балахонов даже подпрыгнул от возмущения.

– Как говорят у меня на родине – якого хрина? – поддержал его Сергей.

– Я бы, наоборот, все краны открыл и утюги повключал, – посоветовал Балахонов мечтательно.

– Неудобно как-то. Люди придут, а тут бардак. Эльвира Семеновна скажет: «Ах, Андрюша, как хорошо, что ты развелся с этой неряхой».

– Ну вот, порадуешь старушку, – засмеялся Дайнега.

– Я так не могу… – Вика вдруг заплакала.

– Витька! Ну-ка прекращай!

Она зарыдала в голос:

– Я не хочу, чтобы они смеялись надо мной! Проигрывать надо достойно!

– Все-все. – Сергей обнял ее, прижал к себе, ласково положил руку на ее макушку. – Я понял. Есть одна мысль. Уйдешь достойно.

Оказавшись в его объятиях, Вика вдруг успокоилась. Слезы высохли. Ей было так хорошо, так уютно и надежно…

Она поспешила освободиться. Хватит заниматься самообманом, пожила уже в воздушном замке!

Дайнега усадил ее на диван.

– Сейчас мы наведем порядок в лучшем виде. – Звучало это почему-то зловеще. – Я вот что подумал: ты же не рассказала мне, как вы с бывшим мужем поделили обстановку?

Вика растерялась. Дом для нее был живым организмом, она воспринимала его как единое целое. Наверное, поэтому в суде она даже не подумала о том, что мебель – совместно нажитое имущество, которое может рассматриваться отдельно от дома. Адвокат Воротниковых, разумеется, не указал на этот промах. Но что толку после драки кулаками махать? Пусть семья Андрея подавится ее мебелью, все равно Вике некуда ее девать.

Сергей вдруг подмигнул Балахонову, и они уединились в коридоре. Оттуда доносился быстрый шепот и смешки, словно они состояли в команде КВН и сейчас придумывали ответ на шутку.

Мужчины вернулись с преувеличенно серьезными лицами.

– Звони свекру. Скажи, что хочешь забрать половину всей обстановки. Только этими самыми словами: половину всей обстановки.

Алексей прыснул, как мальчишка, за ним засмеялся и Сергей. Это веселье не сулило семье Воротниковых ничего хорошего. Но Вике было уже все равно.

Она набрала номер.

– Николай Петрович, это Вика.

– Что тебе нужно? – сухо поинтересовался он.

– Предупреждаю, что я записываю наш разговор. – Она старалась говорить с ним в одном тоне. – А нужно мне вот что: я претендую на половину обстановки дома. Это совместно нажитое имущество, и я имею на него право.

– Спохватилась! Но развод состоялся, никто его не отменит из-за твоего скарба, не надейся.

– Развод с вашим сыном меня устраивает. Я говорю про обстановку.

– И что ты собираешься делать? В суд подашь?

– Николай Петрович, неужели мы без суда не договоримся? Все получить я не надеюсь, но половину мне присудит любой суд. Тем более у меня есть чеки.

– Как ты мне надоела!

– Если бы вы не спрятали от меня Андрея, я разговаривала бы сейчас с ним, а не с вами. Так что мы решим?

– Да подавись!

– Николай Петрович, напоминаю, что записываю наш разговор. Поясните вашу последнюю фразу.

– Ладно. Половина на половину.

– Ваше поведение последнего времени дает мне основания не доверять вам. Поэтому я прошу вас четко и ясно повторить, что вы разрешаете мне забрать ровно половину всей обстановки дома. Иначе придется решать этот вопрос в суде.

Сергей показал ей большой палец и энергично кивнул: мол, молодец, продолжай в том же духе.

– Хорошо. Я разрешаю Виктории Александровне Воротниковой, моей бывшей невестке, забрать половину всей обстановки дома моего сына, Андрея Николаевича Воротникова. Только как определить эту половину? – Свекор задумался. – Ладно, черт с тобой. Я доверяю Виктории Александровне самой провести раздел. Все?

– Да. Спасибо, Николай Петрович.

Сергей с Балахоновым продолжали веселиться. Нахохотавшись, они отправили Вику погулять. Мол, пусть она простится с городом, а они пока разберутся с мебелью и приведут дом в порядок. Особо подчеркнули, что раньше шести вечера ей возвращаться не стоит.

Она пошла в парк. Молодые мамы везли младенцев в колясках, бабушки выгуливали деток постарше, молодежная компания пила пиво, рассевшись на спинках сдвинутых скамеек. Жизнь текла своим чередом, и все эти люди были свободны делать то, что им заблагорассудится. И она, Вика, тоже вдруг ощутила себя свободной…

Жадно, всей грудью вдыхая сыроватый после дождя воздух, она даже забыла об угрозе, нависшей над ее жизнью.

А вспомнив, попыталась представить себе, каково это – сидеть взаперти, полностью зависеть от чужой воли… Сердце моментально наполнилось липким ужасом.

Чтобы успокоиться, она зашла в кафе, взяла чай и села за самый дальний столик. Но все равно ей казалось, что люди перешептываются у нее за спиной, хотя она и понимала, что никому нет до нее никакого дела.

Не об этом ей надо сейчас думать! Впереди у нее опасное приключение, кто знает, чем оно закончится? Она поежилась. Может быть, отказаться, пока не поздно?

Родители считают ее невинной жертвой судейского произвола, но она-то знает, что виновата. Она виновата, и жалкие оправдания вроде «Все берут, посмотрите на наших чиновников!» не проходят. И вот вопрос – кого больше возненавидит обычный человек: чиновника, ворующего из достаточно абстрактной государственной казны, или врача, вытягивающего деньги из личного кармана этого человека?

Убегая от возмездия, она совершит еще как минимум одно преступление. Воспользуется чужими документами. А если поймают, признаваться придется еще и в краже паспорта, чтобы не подвести Тосю.

Удивительно, что любящий муж Балахонов пошел на такую аферу. Наверное, он просто не верит, что милиция способна на активные действия, если не махать у нее перед носом стодолларовой бумажкой.

Впрочем, риск минимальный, они с Тосей действительно похожи. Засыпаться можно только в одном случае – случайная встреча со знакомым. Воображение услужливо нарисовало сцену: девушка за стойкой держит в руках Тосин паспорт, Вика стоит рядом с безмятежным видом, а тут подбегает, допустим, бывший пациент и, лучась радостью, орет на весь аэропорт: «Виктория Александровна, мое почтение!»

Случайность разрушала великие заговоры, что говорить об их жалкой афере…

Детективные романы рекомендуют человеку, готовящемуся к побегу и к жизни под чужой личиной, изменить внешность. Решив не пренебрегать столь важным опытом, Вика отправилась в салон красоты.

Там ей сделали короткую стрижку и покрасили волосы. Она специально выбрала экстремальные оттенки, пусть все думают, что это дань кризису среднего возраста, а не попытка замаскироваться. Заодно сделала французский маникюр. Раз уж не придется в ближайшее время стоять у операционного стола, почему бы не пощеголять с ухоженными руками?

Раньше она поддерживала безупречный внешний вид самостоятельно, и цены в индустрии красоты изумили ее.

«Вот прекрасное противоядие от угрызений совести, – мрачно размышляла она, наблюдая в зеркало, как ее строгая аккуратная головка превращается в триумф гламура. – Есть разница – прооперировать вены или волосы постричь? Но если не брать деньги с пациентов, мне нужно сделать три флебэктомии, чтобы позволить себе прическу. Разве это справедливо?

«Нужно ввести обязательное парикмахерское страхование, – улыбнулась она. – У вас сложная форма головы, направим в областную парикмахерскую! По полису только стрижем и красим, химическую завивку страховая не оплачивает! Куда вы без полиса? У меня экстренный случай, челка в глаза лезет, вы обязаны обслужить!»

Выпроваживая Вику из дома, Сергей дал ей свою банковскую карточку и приказал не стесняться в расходах, поэтому она соблазнилась еще услугами стилиста. Ей подобрали макияж к новому цвету волос, и, взглянув в зеркало после окончания работ, Вика признала – сама Мата Хари не могла бы замаскироваться лучше.

Впрочем, можно было не разбазаривать в салоне чужие деньги – и без новой прически никто не опознает ее в костлявой тетке с ввалившимися глазами.

Как условились, перед возвращением она позвонила Дайнеге.

– Горизонт чист, – доложил он.

Мужчины встречали ее у калитки, сияя, как именинники.

– Только не пугайся, – предупредил Балахонов, и Вика тут же испугалась. – Мы все сделали как надо. Тебе понравится.

Она открыла дверь. И остолбенела.

– Хи-хи, – пробормотала она, когда удалось восстановить дыхание. – Хи-хи.

– Мы решили, так будет справедливо…

– А то свекор твой дюже богато про себе думае.

Вика вздохнула и поискала глазами, куда бы сесть. Ничего подходящего не обнаружилось.

Мужчины разделили обстановку с арифметической точностью. Каждый предмет мебели был распилен ровно пополам, причем все вторые половины бесследно исчезли.

Ужасной участи не избежали даже межкомнатные двери, отчего Викина гостиная стала напоминать ковбойский салун.

Хотя… Вряд ли в ковбойском салуне ровно с половины стен сорваны обои и снят напольный ламинат.

Она заглянула в ванную. Половина ее бесценного кафеля в японском стиле исчезла, а вместо унитаза на полу лежала куча белых осколков с запиской: «Здесь ровно половина».

Чугунную ванну мужики распилить не смогли, но не поленились вытравить половину эмали.

На второй этаж Вика не рискнула подняться: голова у нее кружилась, а перила лестницы были отпилены до середины.

Балахонов с Дайнегой выглядели такими довольными, что Вика не смогла заорать: «Что вы натворили, придурки?»

– Как же вы успели? – сухо спросила она.

– Делов-то… Ломать не строить, – засмеялся Алексей, явно гордясь собой. – Я таджикам из «Росы» свистнул, за полтора часа управились. Сама знаешь, они для меня хоть весь город с землей сровняют. Я же их лечу, закрывая глаза, что у них один полис на сто человек. Наблюдаю уникальный случай: товарищ Мирзосаидов с десятью ногами, сотней пальцев, и аппендиксы у него отрастают, как головы у Лернейской гидры. Собираюсь статью в научный журнал написать об этом уникальном феномене.

Вика села на ступеньку и тяжело вздохнула. Бежать бессмысленно. Теперь бывший свекор ее из-под земли достанет. Она представила, как вытянется его физиономия, когда он войдет в дом. Но он ведь сам разрешил ей забрать ровно половину обстановки!

Она засмеялась. Дурацкий жест. Последний выпад умирающего гладиатора, но… Андрей приведет новую бабу на разоренное пепелище, а не в гнездышко, которое она вила для себя с трудом и любовью!

– А у нас никакой еды после вашего погрома не осталось? – вдруг спросила она.

Ком в горле исчез, и ей безумно захотелось есть.

Глава тринадцатая

Вике было очень страшно, но на пути к Петропавловску-Камчатскому никаких препятствий им не встретилось. Перестраховываясь, Дайнега взял билеты до Владивостока, оттуда они ехали уже на машине. Он купил подержанную «тойоту» с правым рулем и автоматической коробкой передач.

Вика смотрела в окно на незнакомый край с бледным небом, на ломаные линии горных цепей и думала, как ее угораздило попасть сюда.

Казалось бы, тот же разломанный асфальт дорог, те же чахлые луга с немногочисленными коровами, но стоит поднять взгляд, и видишь голубые вершины вулканов. И Тихий океан бьет волной в подножия гор совсем не так, как прирученный Финский залив.

Приживется ли она в этом суровом и свободном краю?

Оказалось, Сергей живет не в самом Петропавловске, а в поселке Рыбачий, в служебной квартире. А в Петропавловске у него со времен интернатуры оставалась комната в офицерском общежитии. Дайнега против правил удерживал ее за собой, но не для наживы, а по просьбе соседа. Тому, человеку уже немолодому, не хотелось делить с кем-то двухкомнатный блок.

Теперь комната пригодилась Вике. Не имело смысла гадать, почему Сергей поселил ее отдельно: боялся снова влюбиться или просто тяготился ее обществом. В Рыбачий Вику все равно бы не пустили, там был строгий пропускной режим.

Устроив Вику, Дайнега сразу отозвался из отпуска. Он служил в Рыбачьем, но проведывал ее почти каждый день, правда, ни разу не остался на ночь. Такое отношение к невесте – а Сергей представлял ее всем именно так – вызвало восхищение соседа, человека старой закалки.

Владимир Валентинович Нейман, пожилой подтянутый здоровяк, несмотря на богатырскую стать, стремительный в движениях и речи, жил в общежитии третий год. Он двадцать пять лет отслужил на флоте, окончив службу командиром подводного крейсера. С началом армейской реформы его сократили, забрали служебную квартиру, но уволить в запас не могли, так как ему полагалось жилье. Свободных апартаментов для Неймана все не находилось, и он пребывал в состоянии, которое называлось странным словом «распоряжение».

Владимир Валентинович в компании таких же бедолаг, как он сам, безуспешно пытался выбить у командования полагающиеся ему метры, и временами маленький блок напоминал штаб-квартиру общественной организации.

По отношению к Вике моряки проявляли удивительную деликатность, старались особенно не шуметь, и вопреки расхожему мнению она ни разу не видела, чтобы кто-то из них бывал пьян.

Они строго соблюдали дистанцию с ней, как с чужой невестой, но в то же время подчеркивали, что раз она девушка подводника, то среди них своя. Сергей зачем-то сказал, что она учительница русского языка, и теперь Вике приходилось проверять рапорты и исковые заявления на предмет ошибок. За эту маленькую услугу Нейман позволял ей пользоваться своим ноутбуком с Интернетом.

Скайп – вот самый удобный вид связи для беглецов! По нему невозможно вычислить местонахождение человека, и она свободно разговаривала с родителями и Балахоновым, который зарегистрировался в скайпе специально, чтобы сообщать Вике о ходе ее дела. В конспиративном порыве Алексей взял себе имя Перископ.

Вика была в бегах уже две недели, но пока ни Алексей, ни Викины родители не почувствовали на себе внимания правоохранительных органов. Администрация больницы уволила Вику за прогул, однако никто ее не разыскивал. Наверное, у следователя появились дела поважнее. Вика даже ощутила легкую досаду от того, что живет в стране, в которой так легко сбежать от правосудия.

Единственным человеком, кого интересовало, где она находится, был свекор. Он звонил Викиным родителям и с угрозами требовал выдать дочь. Родители, конечно, ее не выдали, но за учиненный в доме погром осудили. Отец считал, что Вике следует извиниться перед Николаем Петровичем.

Теперь она сидела перед ноутбуком и набиралась духу перед неприятным разговором. Просить прощения она не собиралась, но родителей надо было вывести из-под удара.

– Давай я сам с ним побеседую, – предложил Сергей.

– Ни в коем случае! Он сразу распустит слухи, что я, не успев развестись, уже нового мужика себе нашла.

Да и чего ей бояться, спрашивается? Свекор в десяти тысячах километрах от нее, и она может послать его еще подальше! Что он ей сделает?

Вика решительно набрала в скайпе номер его мобильного.

– Это Вика.

Она ждала криков, отборной ругани, но их не последовало.

– Ну что, довольна? Посмеялась? – ледяным тоном поинтересовался бывший свекор.

– Да, мне кажется, неплохо получилось.

– Молодец. Теперь я посмеюсь. Я даже в суд на тебя подавать не стану. Я просто приеду в дом, вызову милицию, и на тебя заведут второе уголовное дело. За хулиганство.

– Да мне уже все равно. Одним больше, одним меньше. Но разве забрать половину собственного имущества, причем с вашего личного разрешения, – это хулиганство?

Сергей одобрительно кивнул. Он сидел рядом и слышал весь разговор, включая реплики Викиного собеседника.

– Собственное имущество? Не смеши меня! Ты, как пиявка, присосалась к нашей семье, пила нашу кровь, а напоследок устроила погром в нашем доме! Теперь будешь в тюрьме сидеть, даже не мечтай условным сроком отделаться! Таких тварей, как ты, надо учить. Сколько с нас денег вытянула на свои прихоти, мерзавка! А сама жила как хотела! Я не удивлюсь, если узнаю, что ты держала любовников!

Сергей дернулся было к микрофону, но Вика приложила палец к губам. Не стоит давать Николаю Петровичу быстрое и убедительное подтверждение его последней догадки.

– Я не одобрял ваш брак, но терпел, – продолжал он. – Однако есть границы любому терпению. Ты в своей неуемной жадности наплевала на мою репутацию, на честь семьи! Ни ума, ни фантазии, а туда же! Взятки решила брать! Неужели мало было того, что мы тебе давали?

– Вы, Николай Петрович, мне ничего не давали! – решительно возразила Вика. – Дом от фундамента до крыши построен на мои собственные средства.

– Мне-то зачем врешь, мерзавка? Неужели я не знаю, на что ушли мои деньги?

– Видимо, не знаете. – Вика растерялась. По тону свекра она чувствовала, что тот говорит искренне. Но и она, черт возьми, помнит, откуда взялась каждая копейка, потраченная на дом! – Повторяю: дом я построила на свои деньги. Как вы могли этого не знать? Вы знали и то, откуда эти деньги у меня берутся. И вас все устраивало, пока я не попалась. По справедливости вы должны были оставить дом мне. Да, земля под ним ваша, но я ведь предлагала вам за нее машину, купленную, кстати, тоже на мои средства. И кредит я была готова выплатить.

Свекор молчал, и Вика решилась, раз уж пошел такой откровенный разговор, задать свой главный вопрос:

– Я вот думаю, может, вы сами инспирировали мое дело? Ведь все началось, как только Андрей сообщил вам, что переезжает ко мне. Неужели вы не нашли менее кровожадного способа удержать сына возле мамочкиной юбки?

– О каком переезде ты говоришь? – спросил Николай Петрович неожиданно человеческим тоном.

– Вы прекрасно знаете о каком. Мы с Андреем решили, что он будет жить не с вами, а со мной. Он вам об этом сказал. А вы с Эльвирой Семеновной хотели, чтобы сынок остался с вами, вот и приняли меры.

– Андрей никогда не говорил, что собирается куда-то переезжать, – сказал Николай Петрович.

И Вика сразу ему поверила.

Ну конечно! Андрей и не собирался к ней переезжать. Просто говорил ей то, что она хотела услышать…

Господи, а ведь свекор искренне верил, что дом строился на его средства! Поэтому он и замолчал, не стал продолжать эту тему… Получается, Андрей постоянно тянул из него деньги.

Какая тоска узнать, что твой муж – мошенник, обманывающий собственного отца! У Вики даже голова закружилась. Да, все сходится. Ведь Андрей настаивал, чтобы она никогда не заводила с Николаем Петровичем разговоров о деньгах. Он объяснял это тем, что в их семье не принято, чтобы денежные вопросы решали женщины. А на самом деле просто боялся, что вскроется его обман. Вика никогда не сомневалась, что родители мужа знают об ее вкладе в семейный бюджет. Но если они не знали, сколько денег ей приносит работа и что именно из-за этой работы она живет за городом… тогда, конечно, они могли строить самые дикие предположения по поводу ее проживания отдельно от мужа.

Но на что же Андрей тратил деньги, которые давал ему отец? Ведь это большие суммы, если свекор считает, что на них она построила дом. Вкладывал в свой бизнес? Да, наверное. Скорее всего его дела шли далеко не так успешно, как он рассказывал. Вика вспомнила унылый коридор его клиники. Но Андрею было стыдно признаться отцу в том, что он плохой бизнесмен. В том, что не унаследовал деловых качеств Николая Петровича. Хотя что в этом постыдного? Врачом-то Андрей был хорошим…

Пауза затягивалась. Пытаясь осмыслить то, что она только что услышала, Вика чуть не забыла, что разговаривает со свекром. Но тут он напомнил о себе:

– Ты хочешь сказать, что сама заработала столько, что смогла построить двухэтажный дом?

– Именно это я и говорю. Я работала по десять-двенадцать часов в сутки, но мне нравилось. Да и больные были мной довольны. Так что я свои гонорары честно отрабатывала…

Николай Петрович молчал. И вдруг Вике стало его жалко. Узнать такое о собственном сыне!

Она принужденно засмеялась:

– Поверили, Николай Петрович? Зря. На свои заработки я бы только собачью будку построила. Это я уж так… куражусь. Простите женщину, которую бросил муж. В моем положении чего только не сделаешь – и дом разломаешь, и соврешь.

Сергей молча положил руку поверх Викиной и пожал.

– Вот что я скажу тебе, Вика, – после очередной долгой паузы она снова услышала голос свекра, – бегать – это не выход. Закрыть дело я не могу, но об оправдательном приговоре похлопочу.

Дальше пошли короткие гудки.

– Добре, – сказал Дайнега. – О бывшем муже либо хорошо, либо ничего. Но ты же не послушаешь этого старого крокодила и не вернешься?

Вика покачала головой. Она не собиралась верить обещаниям свекра. Он никогда ее не любил, а после сегодняшнего разговора должен был просто возненавидеть. Ведь хуже всего люди относятся к свидетелям своей слабости и позора.

А еще Вике было очень стыдно перед Сергеем…

– Как я могла выйти за него замуж, – буркнула она.

Сергей многозначительно шевельнул бровью. Мол, он сделал все, что мог, чтобы этого не случилось.

– Бог с ним… Я буду за него молиться. Если он раскается, бог его простит, а если нет – жестоко накажет.

Дайнега улыбнулся:

– Вика, да бог его уже наказал!

– Как это, интересно?

– Он же без тебя остался. Такую женщину потерять!

Вика открыла хилую фанерную дверь и остановилась на пороге. Прихожая блока была завалена мешками и свертками.

Нейман обернулся, держа в каждой руке по кульку – один большой, другой маленький:

– Вика, подожди немного! Я паек получил, сейчас все разгребу и освобожу тебе пространство для готовки.

– Да-да, спасибо, – процедила она.

Может быть, Нейман и расходился с Серегой в политических или каких-нибудь иных взглядах, но в одном они были единодушны. Мы говорим – женщина, подразумеваем – кухня. И наоборот. Каждый день, освободив кухонный плацдарм, Нейман стучался в ее комнату: «Я закончил, можешь идти готовить». После таких слов неудобно было лежать на диване, и Вика, проклиная мужской шовинизм, занималась обедом, хотя прекрасно обошлась бы йогуртом и бутербродом. Кухня у них была «диффузного типа», как выражался Нейман, то есть помещение кухни как таковое отсутствовало, а функции пищеблока были справедливо поделены между комнатами, ванной и прихожей, где стояла электрическая двухконфорочная плитка.

– Не спешите, Владимир Валентинович, – буркнула она.

– Посмотри, может, что для себя возьмешь? Гречки или мяса? А то консерву какую-нибудь?

Она покачала головой.

– Посмотри, посмотри хозяйским взглядом. Бакалею мне просто девать некуда… Ого! – Владимир Валентинович выудил из груды мешков маленький пакетик. – Поневоле возникает вопрос: зачем людям, у которых в хозяйстве нет духовки, выдают столько сахару и дрожжей?

Вика засмеялась. Она по-прежнему стояла в дверном проеме, ожидая, пока Нейман расчистит ей путь.

– Как прошло ваше собрание очередников? – вежливо поинтересовалась она.

Нейман досадливо махнул рукой:

– Не спрашивай! Собрали, пересчитали, с тоской убедились, что мы никуда не исчезли, и распустили по домам. Сказали заново все справки делать – вдруг найдется какой-нибудь предлог выкинуть из очереди.

– А что слышно в кулуарах?

– Глухо. За последний год никто из наших квартиру не получал. Правда, суды мы пока выигрываем, но толку-то… Одно моральное удовлетворение. Командование смотрит круглыми глазами: «Ах, действительно, вам положена квартира. Ладно, сидите и ждите».

– Сколько вы уже ждете? Три года?

Нейман засмеялся:

– Просто надо горячо любить свою Родину. – Ногой он сдвинул мешки поближе к своей двери. – Проходи, дорогая.

Было ясно, что сосед не знает, как быть со свалившимся на него продуктовым богатством. Она вызвалась помочь, все-таки здесь нужна женская рука, даже такая неумелая, как у нее. Вместе они быстро распихали мясо по морозилкам и засыпали крупы в пятилитровые бутыли из-под воды, которые Нейман, к счастью, ленился выбрасывать.

О личной жизни соседа Вика ничего не знала. Сугубо холостяцкая обстановка комнаты говорила о том, что у него нет не только жены, но и постоянной дамы сердца. Вечера он всегда проводил дома, один или в компании друзей. Лишь из случайных оговорок Вика заключила, что Нейман разведен, имеет взрослого сына, но сам Владимир Валентинович, обычно человек открытый, эту тему обходил глухим молчанием. Знакомясь с его гостями и друзьями Сергея, она обратила внимание, что многие из них одиноки. Биографии как под копирку: ранняя женитьба и скорый развод. Расспрашивая Сергея о судьбах его знакомых, она узнала о том, о чем раньше никогда не задумывалась, – о женских изменах. Для себя Вика считала абсолютно невозможным изменить мужу. Но здесь ситуация «прихожу я с моря, смотрю в окошко, а моя жена…» не была чем-то исключительным.

«Что заставляет жен изменять? – думала она. – Прекрасные же мужики, у нас в Питере таких днем с огнем не найдешь. Неужели зов плоти может завести так далеко? Неужели бывает, что терпеть невозможно?»

Она прислушалась к себе. Два с лишним месяца у нее никого нет, и это после шести лет супружеской жизни. А она ничего не чувствует, почти забыла о том, что у жизни есть интимная сторона. Это потому, что рядом Сергей, и если думать о сексе, то думать и о том, как она была близка с ним. А это нельзя. Это – табу.

Ну хорошо, Сергей – табу, но вот она живет бок о бок с немолодым, но полным сил мужчиной, чья мужественность не только в суровом профиле и широких плечах, но и в том, что он двадцать пять лет занимался самым мужским трудом. И занимался достойно. Однажды Вика попросила его похвастаться наградами, Нейман достал из шкафа мундир с орденами и медалями, но при этом отшутился старой флотской поговоркой: «Служи, дурачок, получишь значок». Но ни этот мундир, ни богатырская стать его хозяина не вызывали у нее даже крохотной искры женского интереса. И другие Серегины друзья… Разумеется, она не может ни с кем кокетничать, раз считается невестой Дайнеги, но ведь ей и не хочется. Какой симпатичный парень, замечает она отстраненно, будто семидесятилетняя старушка с внучками на выданье! Неужели предательство мужа и развод убили в ней женщину?

– Спасибо, Вика, ты настоящий друг, – прочувствованно сказал Нейман. – Слушай, а давай я блины зае… то есть натворю? Хочешь?

Она пожала плечами.

– Давай! Серега сегодня приедет?

– Не знаю. Он никогда не предупреждает.

– На запах подтянется. Сейчас я тесто наведу, а ты пока сочини начинку какую-нибудь. Я хорошо умею блины делать, набил руку, когда нам по полгода получку не давали. – Нейман погрустнел. – Вот время было. Ходил в море на перловке с тушенкой, а дома сидела голодная семья.

– А сейчас где ваша семья? – не утерпела Вика.

– Известно где. В Москве. Очень тяжко было здесь. Мы, офицеры, как в море идти, мясо с маслом оставляли семьям, но на одном пайке не выжить, а денег нет. Я и отправил жену с сыном к родителям – уходя в автономку, как-то спокойнее знать, что они под защитой родных, а не одни. А там… – Владимир Валентинович вздохнул. – Ладно, что говорить. Как сложилось, так сложилось.

Он быстро развел тесто и поставил подниматься. Вика приготовила несколько заправок для блинов – сыр с чесноком, селедку с луком и ветчину с помидорами.

– Сейчас-то мужики живут нормально. – Нейман сообразил, что делает плохую рекламу Дайнеге как Викиному будущему мужу. – Получают по сто тысяч, и вовремя. А мы… Эх! Двадцать пять лет я честно служил, а теперь Родина делает из меня попрошайку. Будто я эту квартиру не честно заработал, а вымаливаю из милости. Клянусь тебе, если бы не сын, которому это жилье после моей смерти достанется, я бы плюнул и ушел. А так сижу, словно нищий убогий.

– Да, трудно вам приходится.

– Ничего. Как говорил адмирал Нахимов, у русского моряка нет легкого или трудного пути. Есть только один путь – славный. Так-то, дорогая.

– Наверное, вам скоро дадут жилье. – Вике захотелось приободрить соседа. – Президент обещал решить вопрос, и вообще он о военных заботится. Вот зарплаты поднял, пенсии обещал повысить…

Нейман ожесточенно натер раскаленную сковородку маслом:

– Конечно, поднял! Так жутко армию сократить, грех не поднять!

Вика промямлила, что армия теперь станет более профессиональной и мобильной.

– Да? – Нейман уставился на нее, поигрывая сковородкой. Вика поежилась. – Может, скажешь еще, что народ должен держать такую армию, которую он может себе позволить?

Она опустила глаза.

– Так вот! Заруби себе на носу, – двумя точными движениями он распределил тесто по сковородке, – народ должен держать не ту армию, которую может себе позволить, а ту, которая способна его защитить! Зачем тебе пистолет, который не стреляет? Только карман тянет, и разумнее всего выбросить его вообще.

Владимир Валентинович сделал неуловимое движение рукой, блин перевернулся в воздухе и упал на сковородку. Вика вздохнула. Да, в этом деле он изрядно навострился.

– Они и начали платить военнослужащим не потому, что в результате сокращения появились свободные деньги. С гораздо большим удовольствием они положили бы их в собственный карман. Но приходится, чтобы люди не задавали лишних вопросов. Чтобы не понимали – армия разрушена. Ладно, мы бы с кем-то воевали и потерпели поражение, тут все ясно. Проиграли войну, ничего не поделаешь. Контрибуции, внешний долг… Но чтобы так, в мирное время, свои же руководители с нами так поступили…

Вика не впервые слышала эти речи. Моряки, бывавшие в доме, только и делали, что ругали реформу армии, но она приписывала им личное неудовольствие, раздражение от того, что из-за сокращения они вынуждены резко изменить планы на будущее.

– Говорили, не будет сокращений, ребята вздохнули свободно, а сейчас вдруг раз – четыреста человек под нож! – продолжал Нейман. – Скоро останется одна бомба и при ней три солдата обслуги. Вот и вся ядерная держава. Денег у них, видишь ли, нету. Распродали военные городки в Московской области – куда бабки дели, непонятно. Все производство разрушили, теперь будем вертолетоносцы во Франции покупать. Правильно, там откаты поинтереснее.

«А меня хотят судить за взятку, – усмехнулась Вика своим мыслям. – Правильно сказал Балахонов – если ты пятьсот рублей попросил, то ты негодяй и взяточник, а если три миллиона – умный человек, можешь баллотироваться в депутаты. Я по крайней мере не нанесла ущерба обороноспособности страны, и нечего терзаться угрызениями совести». И нечего упрекать себя, что сбежала из-под следствия, любой суд над ней несправедлив хотя бы потому, что столько настоящих негодяев находится не только на свободе, но и при высоких должностях. По сравнению с ними она чиста, как горный снег.

– Хорошо, армию сократили, где молодые люди служить будут? – строго спросил Нейман. – Да и сейчас-то, боже мой! Чему армия может их за год научить? В первую очередь они должны освоить технику, а техника ржавеет. Приходят к нам после учебки, болтаются по кораблю, а мы в море не идем.

– А по-моему, было бы лучше, если бы ребят перестали в армию забирать, – храбро заявила Вика. – Какой смысл терять целый год жизни на глупую муштру?

Нейман взглянул на нее так, словно Вика была змеей, которую он внезапно обнаружил на собственной подушке.

– Да что ты говоришь!

Положение спас Дайнега, появившийся как нельзя более кстати. Войдя, он ласково обнял Вику. Обычный ритуал, работа на публику. Ничего личного.

– Валентиныч, ты что кричишь, на вахте слышно? Як з ланцюга зирвався.

– Невеста твоя меня расстроила.

– Чем же?

– Говорит, нечего мужикам в армию ходить. Да когда я призывался, ни у кого даже мысли такой возникнуть не могло! У нас позором считалось, если тебя в армию не берут. Не служил, так тебя всю жизнь за человека не считали, кем бы ты ни был.

Сергей улыбнулся. Его рука продолжала лежать на Викиной талии. Наверное, по рассеянности.

– Ты, Валентиныч, когда призывался, еще динозавры на земле водились.

– Что это за неуставняк? Дерзить старшему по званию! – грозно сдвинул брови Нейман. – Мой руки и садись за стол, будем ужинать. А даме сердца твоей я сейчас мозги вправлю. Тоже еще, гуманистка выискалась! Наслушалась солдатских матерей. «Ах, как же мой мальчик пойдет в эту ужасную армию!» Жалко ей своего мальчика. А мальчик давно уже спит с девочкой. А раз так, он обязан уметь эту девочку защитить! Мамам мальчиков своих деточек в армию на год отдавать жалко, а мамам девочек? Им не жалко свою девочку на всю жизнь отдавать придурку, который убежден, что это его все защищать должны? Армия – бесценный, важнейший инструмент в воспитании молодежи. Это школа жизни, и если она не пройдена, то следующей ступенькой частенько оказывается тюрьма.

– Ну все, ховайся в бульбу! Валентиныч разбушевался.

Нейман проворчал, что Вике просто попался в жизни хороший мужик, а вот если бы она вышла за жалкого гражданского, еще, не дай бог, интеллигента, необходимость поголовного призыва на военную службу стала бы ей очевидной.

Этими неосторожными словами Нейман причинил ей боль.

Сергей почувствовал это и крепче прижал ее к себе.

– Забудь, – шепнул на ухо.

Она мягко сняла его руку со своей талии. Он искренне хочет ей помочь, не понимая, что его дружеская поддержка только уязвляет ее. Лучше бы он вообще не прикасался к ней, чем вот так – с нежностью и заботой. Тогда была бы надежда, что он ее любит. Ладно, не любит, но, может быть, способен полюбить вновь?

После ужина деликатный Нейман ушел к себе, оставив молодым людям ноутбук. Глядя, как Вика устраивается за столом и надевает наушники, Дайнега расхохотался и сказал, что она похожа на радистку Кэт, выходящую на связь с Центром.

– Ты специально меня увез, чтобы забавляться моим нелегальным положением? – огрызнулась она.

Он молча покачал головой.

– Конечно! Это ты подбил меня бежать, сама бы я ни за что не додумалась. А теперь веселишься, зная, что если меня поймают, тебе ничего не грозит. Вы с Балахоновым поиграете в шпионов, а я сяду в результате.

– Слухай мене, тюрьма не мине, – засмеялся Дайнега. – Так, что ли?

– Именно. Логика простая – раз сбежала, значит, виновата.

– Так ты и виновата.

– Между прочим, если по закону, я никаких взяток никогда не брала. Мне всегда платили после операции, это называется благодарность и уголовному наказанию не подлежит.

– Ты хочешь сказать, каждый раз конверт с деньгами являлся для тебя приятной неожиданностью?

– Нет, ну и что? Пусть я обговаривала условия операции заранее, но пациенты были в более выгодном положении, чем я. Они ведь могли не платить, и я ничего бы им не сделала. Я ни разу не взяла деньги до операции, эта сука Гинзбург подло меня подставила.

– Но и ты с ней жестоко обошлась.

– Знаешь, она могла ко мне нормально подойти. Могла сказать: «Виктория Александровна, если вы откажетесь делать мои вены по полису, я обращусь в прокуратуру». Могла?

– Вика, она поступила правильно. Она знает правило оружия: если достаешь пистолет, стреляй на поражение. А если не уверен, что выстрелишь – держи оружие в кармане. Она достала. И выстрелила. Вы с Балахоновым можете хоть до старости видеть тут зловещую тень заговора, но она поступила как цивилизованный человек, чьи права на медицинское обслуживание незаконно ущемлены.

– Да? А мои права никого не волнуют? Я тоже имею право на нормальную жизнь!

– Ну, поехало, – вздохнул Сергей. – Ту саме тетерю и на вечерю! Низкие зарплаты, коррупция власти! Тоже хочешь быть коррупционером?

– Да нет, не особенно…

– А як не коваль, то и рук не погань!

– Вся страна ворует, а ты для меня пятнадцать тысяч честно заработанных денег пожалел!

Он криво усмехнулся:

– Солнышко, воровство всей страны – это личное дело всей страны.

Солнышко! И он еще смеет так ее называть! Это слово, которое значило для них так много в былые времена, должно быть под запретом! Неужели он все забыл?

Ладно, она напомнит. Вика взяла со стола любимую кружку Дайнеги и с расчетливой злостью швырнула ее на пол. Кружка не разбилась, глухо ударилась о линолеум без ущерба для себя.

– Охо-хо. – Старчески вздыхая, Сергей ее поднял. – Вижу, есть еще порох в пороховницах, а ягоды в я… В общем, круто. Наконец-то ты становишься прежней Витькой. Я же помню, какая ты была. Огонь! Я только успевал уворачиваться от тяжелых предметов, летевших мне в голову.

Вика хихикнула. Запустить в Сергея учебником, когда он не желал заниматься или упорно не понимал тему, было ее обычной практикой. Так же как порвать билеты в кино или сломать розу, купленную им за три дня до стипендии на последние деньги.

Однажды он преподнес ей пластмассовые бусики. Дешевая вещь выглядела тем не менее элегантно, Вика обратила бы на нее внимание, увидев в магазине, и, может быть, даже купила. Но в качестве подарка любимого человека бусики показались ей оскорбительны. «Я тебе не папуаска, радоваться такой фигне», – процедила она и вышвырнула их в форточку. Сергей обиделся, сказал: «Звиняйте, мамо, бриллиантов нема», – и ушел, хлопнув дверью. Около часа Вика распаляла в себе праведное негодование. В голове крутились обычные женские лозунги «подумаешь, какой гордый», «сначала заработай денег, потом выпендривайся» и тому подобная чушь. Но злость быстро испарялась, уступая место сначала удивлению – ведь Дайнега первый раз ответил на ее выходку, а потом чувству стыда. Только женщина может одновременно стыдиться своего поступка и оставаться в полной уверенности, что была совершенно права. В итоге она, твердо зная, что Сергей наказан справедливо, разревелась и побежала во двор – искать злосчастное украшение. Дело было снежной зимой, Вика проваливалась в сугробы, понимая, что ничего не найдет в тусклом свете фонаря над дверью подъезда, и рыдала в голос, страшно жалея себя. «Ты не это ищешь?» – Дайнега протянул ей бусы. Она схватила их, молча сунула в карман и уставилась на него исподлобья. Ей хотелось уничтожить его взглядом, но великолепная пауза неожиданно прервалась детским горестным всхлипом. Он молча притянул ее к себе. Холодная щека прильнула к ее мокрому от слез лицу. Мягкие осторожные губы бережно убрали слезы с ее глаз…

Она хлопнула ладонью по столу. «Я сойду с ума, если вспомню, что было дальше!»

– Не называй меня больше солнышком. Пожалуйста.

– Добре.

Сергей вернулся на диван, а Вика запустила скайп. Пока компьютер размышлял, она тоже задумалась.

Почему она никогда не позволяла себе подобных выходок с Андреем? С ним она всегда была мила и корректна. Она думала, что такая разница в ее поведении была связана с тем, что Сергей бесил ее своей бедностью, простотой, украинскими прибаутками, что он ей просто не подходил. Но вот она нашла парня, в котором ее все устраивало, и для жестоких выходок просто не стало повода. Так ли это? Наверное, на самом деле это была всего лишь ширма, чтобы не видеть истину: Дайнеге она была мила любая, а Андрею – только в роли ласковой и послушной жены. Разве ей, будучи замужем, не хотелось капризничать, настаивать на своем? Хотелось. Но инстинктивно она понимала, что Андрей терпеть этого не будет, и быстро убеждала себя, что хочет того же, что и он.

В результате с Сергеем она могла позволить себе роскошь быть самой собой, а с мужем лишь вела партию жены. Она не знала Андрея, но и он не знал ее, живя не с Викой, а с собственным представлением о хорошей супруге.

Дайнега разломал дом по своей инициативе. Но на самом деле это сделала она. Настоящая Вика, не одурманенная иллюзией спокойной жизни в достатке. Если бы не шесть лет притворства, она бы именно так и поступила. Причем сразу и без помощи таджиков. Сергей придумал и осуществил этот план, потому что он знает ее лучше, чем она знает себя сама.

Так, скайп заработал. Родители в Сети, они всегда в это время ждут ее звонка. Балахонова нет. Тосе сделали операцию, ему сейчас не до Вики.

Она поговорила с мамой. Ничего нового, из милиции к родителям так и не приходили. Мама внимательно изучает газеты и смотрит телевизор – о Викином деле нигде ни слова. Будто и не было ничего. Зато Николай Петрович звонил не далее как вчера. Говорил, что Вике следует вернуться.

– Зачем?

– Понятия не имею. Обещал устроить тебе оправдательный приговор. В крайнем случае условный срок. Может быть, подумаешь над его предложением?

– Я у врагов одалживаться не собираюсь.

– Оно так, дочка, но вечно скрываться невозможно. Сколько ты еще продержишься? Вы даже не можете с Сергеем расписаться, пока ты бегаешь от правосудия. И знаешь, у меня создалось впечатление, что Николай Петрович заинтересован, чтобы с тобой все было в порядке. Мне кажется, ты могла бы ему довериться.

– Я не хочу иметь с ним дела.

– Папа говорит то же самое. Когда Николай Петрович звонит, он бросает трубку.

– Правильно делает.

– Но я-то с ним поговорила. Из его намеков я поняла, что твое дело получило огласку среди его знакомых и общественное мнение не в его пользу. Он должен вытащить тебя, чтобы реабилитироваться, так я это поняла.

– Но я не собираюсь строить свои планы, исходя из удобства Николая Петровича. У него был шанс помочь мне, он им не воспользовался.

– Викуля, подумай еще. Позвони ему сама. Я уверена, он организует суд в твою пользу, только это невозможно, пока ты в бегах.

Они еще немного поговорили и распрощались. В Петербурге восемь утра, маме пора на работу.

Оказывается, у ее бывшего свекра есть совесть! Он поверил, что Вика заработала на дом и машину сама, и ужаснулся несправедливости развода.

Но все же что-то удерживало Вику от того, чтобы вернуться и принять его помощь. Она не боялась обмана с его стороны. За шесть лет брака с Андреем она убедилась, что слово свекра крепкое.

Но она живет не в лесу. Не в Средневековье. Ее судьба должна быть в руках закона, а не зависеть от прихоти власть имущих. Она не доверяет закону, поэтому в бегах. Но будь она проклята, если сдастся на милость людей, не имеющих права ее судить.

Без надежды на справедливый суд ей пришлось судить себя самой. Она себя оправдала. Но больше она никому не позволит этого делать.

Глава четырнадцатая

Шел уже второй час ночи, и Сергей собрался уходить. Как обычно, они прощались в прихожей – шепотом, в темноте, чтобы не разбудить Неймана. Сергей уже взялся за ручку двери, но вдруг замер.

– Вить, а давай поцелуемся?

– Зачем это?

– Не знаю… Так… по старой памяти.

– Может, по старой памяти и в постель ляжем?

В темноте прихожей ничего нельзя было разглядеть, но Вика почувствовала, как он улыбается.

– Не так хотел сказать. В память о том, что было. Давай?

– Глупости! Прошлое не вернешь, хоть обцелуйся.

– Да. Не вернешь. Но и не отберешь. Давай на секунду в него заглянем… Оно ведь наше с тобой, ничье больше.

Она промолчала. В прихожей вдруг стало необыкновенно тихо. Время вздохнуло и остановилось, когда она осторожно положила руку на плечо Сергея. Он снял фуражку, помешкал и смущенно пристроил ее на электроплитку. Неловко, медленно протянул к ней руки и обнял. Сначала осторожно, а потом крепко прижал к себе. Губы его коснулись ее губ и замерли в нерешительности. Вика храбро поцеловала его сама. Не нужно бояться своего прошлого. Она почувствовала, как рука, державшая ее за талию, налилась теплой тяжестью. Он жадно припал к ее губам. Ноги едва держали ее.

Таял лед времени. Исчезали годы, прожитые врозь. Она тянулась к нему и проникала в него, возвращаясь туда, где только и могло биться ее сердце.

Сергей бережно поцеловал ее последний раз и отпрянул.

Вика поспешно опустила руки. Шаг назад.

– Прости, – шепнул он. – Я немножко потерял голову… Прости…

– Не извиняйся.

– Ты не сердишься?

– Все в порядке. – Она невесело усмехнулась. – Иногда приятно тряхнуть стариной. Но это ничего не меняет, правда?

– Да, ничего.

– Что было, то прошло, Сережа. – Господи, раньше она никогда так его не называла! – Иди домой.

Закрыв за ним дверь, Вика бессильно упала на диван.

Вот и все. Зачем он затеял этот поцелуй? Хотел убедиться, что больше не влюблен, что самая близкая близость не будоражит его. Поставил эксперимент, не думая о ее чувствах. Да и почему он должен о них думать? Она столько раз повторяла, что не любит его!

«И не люблю, – решительно сказала себе Вика. – Просто меня тянет к нему, как скитальца тянет к надежному убежищу.

Дело не в том, что он не хочет меня как женщину. Он хочет».

Но нашел в себе силы отказаться от нее, понимая, что делить постель без любви будет оскорбительно для них обоих. И от этого ей так больно…

Наконец на связь вышел Балахонов. Он, неофит компьютерных технологий, требовал общения в видеорежиме, и Вика, хоть приходилось платить за трафик, не могла отказать себе в удовольствии наблюдать его физиономию.

– Вика, это шандец! – завопил он, едва появившись на экране.

– Леша, стоп! Спокойно расскажи все по порядку. Во-первых, как Тося?

– Тьфу-тьфу. Прооперировали нормально, теперь ждем, когда протез приживется. Она тебе привет передает.

– Она еще в больнице?

– Пока да, но обещали скоро выпустить. Спасибо вам, кстати, за икру.

– Не за что. Как же ты, бедный, справляешься?

– Мама помогает. Я, честно говоря, не ждал от нее такой прыти. С детьми сидит, будто подменили человека. Но об этом потом. Вика, у меня убойные новости! Ты сейчас упадешь!

– Сгораю от нетерпения услышать.

Балахонов выдержал эффектную паузу.

– Есть правда на земле! – наконец с пафосом произнес он.

– Это не новость. Давай по существу.

– По существу. Знаешь, кого я вчера пользовал на дежурстве? Ни за что не догадаешься!

Вика прикинула варианты:

– Или Гинзбург, или следователя.

Алексей надулся.

– С тобой неинтересно. Второе.

– Да ну!

– Короче, спускаюсь я в приемник, смотрю – сидит! С пробитой башкой! По идее его должен был травматолог смотреть, но я нашего голубчика у него вымолил. Он не сильно сопротивлялся, у него и так огромная очередь была. Я следака взял, повел в смотровую. Говорю: «Ох, а вы знаете, лечить-то вас некому. Врачей нет. Все за взятки сидят». И он, чувствую, прибздел. Хорошо быть вершителем судеб в уютном кабинете, а тут – ночь на дворе, и ты, раненный в голову, один на один с неадекватным доктором. Потом, конечно, через суд врача накажешь, но здоровье-то не вернешь. Тем более у него ситуация нехорошая – пьяное ДТП.

– Да ты что! – Следователь произвел на Вику впечатление сугубо положительного человека.

– На самом-то деле ничего страшного. У него на даче кончилась вода, решил до колонки доехать и завалился в кювет. И тут среди ночи набежали неизвестные доброжелатели, вызвали ГАИ, его на «скорой» в больницу притащили. Он думал, с двух бутылок пива ничего не будет, а вот поди ж ты…

– Не повезло, – злорадно заметила Вика, прикидывая последствия ДТП для своего недруга: лишение прав, отказ в выплате страховки… – Да, действительно есть правда на земле. Надеюсь, ты ему влупил по полной? Освидетельствование психиатра, кровь на алкоголь? И голову зашил криво, самыми толстыми нитками?

Балахонов засмеялся:

– Еще и плюнул в рану, чтобы нагноилась. Нет, Вика, прости, не смог. Зато я из него все вытряс. Момент истины.

– Ну-ну, – фыркнула она. В откровенность работников системы правосудия она не верила.

– Сначала он держался. И пусть со мной умрет моя святая тайна, мой вересковый мед. Я вас привлеку за неоказание помощи! Но когда я ему сказал, что анализ может и не показать алкоголя, тут же поплыл. В общем, он принял твое дело без предубеждения и сначала даже хотел его закрыть за отсутствием состава, но на следующий день его вызвало руководство и приказало все сделать в лучшем виде. Мол, резонансное дело, общественность возмущена постоянными поборами врачей, и нужно показательно осудить доктора Воротникову, чтобы другим неповадно было. Вот он и расстарался. Но в принципе он тебя жалеет и помнит, что ты его папашу прооперировала бесплатно. Сейчас страсти вокруг тебя поугасли, он сам не знает почему. В первые дни его постоянно дергали по твоему делу, но уже месяц о тебе не вспоминают. Поэтому он решил пока тебя в розыск не объявлять. Ему самому невыгодно признаваться, что ты у него из-под подписки сбежала.

– Очень интересно! Буквально сенсационные разоблачения! – фыркнула Вика. – Разве он тебе чтото новое сказал? Не надо было с ним вступать ни в какие переговоры. Влупил бы ему по полной, да и все! Пусть бы пешком ходил и за собственные деньги тачку ремонтировал. И на работу надо было сообщить, чтоб он своему начальству объяснял, почему в пьяном виде за руль садится!

– Ух, какая кровожадная! Но я тебе еще не все сказал. Он мне обещал подрихтовать дело в твою пользу и до суда тебя не сажать.

– Я тоже могу тебе обещать луну с неба. А потом сказать: «Ой, извини, не получилось». Леша, неужели ты не знаешь основной принцип нашего общества: услуга, которая уже оказана, ничего не стоит. Я вернусь, он тут же упрячет меня в камеру. И что ты сделаешь? Придешь к нему и скажешь: «Что вы творите, я же вам устроил трезвый анализ крови, а вы…» Он посмотрит на тебя как на идиота и ответит: «Что вы говорите? Неужели вы, российский врач, занимаетесь подтасовкой анализов? Какой ужас! Сейчас мы это дело выясним и мафию вашу прикроем». Леша, ты слишком честный, чтобы играть в такие игры. Я очень тебе благодарна за помощь, но запомни: кому-кому, а тебе нельзя ни на шаг отступать от буквы закона.

Балахонов тяжело вздохнул.

– Я знаю, что я не ангел, – уже спокойно продолжала Вика. – Но я не хочу отдавать себя в руки такому правосудию, где качество доказательств зависит от бутылки пива, выпитой следователем, а приговор – от благорасположения чиновников, никакого отношения к правосудию не имеющих. Если бы у меня была хоть тень надежды на справедливый суд, где будут судить именно меня, а не бывшую невестку Воротникова, не представительницу заклятого сословия врачей-взяточников, я бы вернулась. Но такой надежды у меня нет.

– Что же делать?

– Не знаю… Я живу, не думая о будущем. Помнишь, я тебе рассказывала, что работаю с четырнадцати лет? Больше половины жизни. Наверное, силы мои иссякли. Сейчас я просто наслаждаюсь бездельем. И мне все равно, что будет завтра. Может быть, Гинзбург заберет свою бумагу или следователь закроет дело за отсутствием состава преступления, может быть, меня найдут и посадят – мне уже все равно. Честно.

– Я тебя не узнаю. – Балахонов на экране покачал головой. – Ты никогда не была подвержена депрессии.

– Все когда-то начинается.

– Как известно, депрессия – это злость без энтузиазма. А у тебя энтузиазма всегда хватало на десятерых. Встряхнись! И не ругай меня, я все же добыл полезную информацию – твое дело кто-то проплатил. Ясно ведь, что общественные настроения – это разводка для лохов, таких как я или твой следак. Нужно выяснить, кто именно проплатил.

– И как ты собираешься это выяснять? Ждать, когда к тебе с пробитой головой заявится прокурор города?

Алексей засмеялся:

– Что ж, это возможно. Но маловероятно. Я вот что думаю – нужно прокачать Гинзбург. Ее контакты и окружение. Наверняка там найдется человек, затаивший на тебя злобу.

Вика фыркнула и подлила себе кофейку. На экране ноутбука Балахонов сделал то же самое. Благодаря скайпу создается полное впечатление, что Леша у нее в гостях, а не на другой стороне земного шара.

– Балахонов, – строго произнесла она, – я вижу, лавры Эркюля Пуаро не дают тебе покоя.

– Но мы уже установили, что эта Нина Николаевна действовала не спонтанно, а провела хорошо спланированную операцию по уличению тебя в вымогательстве. И если ты уверена, что лично у нее нет причин тебя ненавидеть, значит, такого человека надо искать в ее ближайшем окружении. Ради постороннего она бы напрягаться не стала.

– А может быть, ей за это денег предложили?

– Вика, подумай головой. К ней подошел незнакомец и предложил деньги, чтобы она все это устроила? Даже не смешно. Кроме того, этому человеку нужно как минимум знать, что у Гинзбург варикозная болезнь.

– Ну, это как раз не составляет тайны, – злорадно усмехнулась Вика. – Ноги у нее страшные, но при этом она не стесняется носить юбки. Думает, специальные чулки могут что-то скрыть.

Она в сотый раз повторила Балахонову, как видит всю историю сама. Гинзбург возмутилась тем, что не получила быстрой и эффективной помощи по страховому полису, на что, по уверениям государственной власти, имела право, и решила примерно наказать Вику. А дальше колесо завертелось, и неизвестный Викин недоброжелатель его немного подтолкнул. Причем бывший свекор, что бы он там ни говорил, по-прежнему остается самой вероятной кандидатурой на роль этого недоброжелателя.

Балахонов энергично почесал в затылке:

– Допустим. Но как ты объяснишь, что следователь получил указание закопать тебя уже на следующий день? Если все – результат непримиримой борьбы Нины Николаевны за правду? Как твой враг так быстро узнал, что на тебя завели дело?

– По телевизору. В новостях в тот же день показали. Мои родители, например, сразу узнали.

– Хорошо, пусть он фанат телевизора. Но нужно еще найти подход к прокурору.

– Для свекра это дело пяти минут.

– Но в его интересах было как раз все замять, если уж он такой могущественный.

– Как раз нет. Меня показали по телику. У людей давно сложился стереотип, что все врачи берут деньги.

– Не без участия врачей, – встрял объективный Балахонов.

– Да, но это сейчас не важно. Суть в том, что никто не поверил бы в мою невиновность. И Николай Петрович понимал, что, помогая мне, предстанет в облике матерого коррупционера, отмазывающего невестку от справедливого возмездия. Кстати, очень может быть, он попросил прокурора наказать меня со всей строгостью, чтобы показать, какой он принципиальный. Леша, в моем деле нет никаких тайн. Поэтому я прошу тебя, не нанимай никакого детектива. Сенсационных разоблачений не будет, только деньги утекут из Сережиного кармана. А он и так меня полностью содержит, зачем еще напрасные траты?

Балахонов сказал, что его знакомый, бывший милиционер, которого он в свое время удачно прооперировал, готов работать бесплатно. Вика цинично заметила, что бесплатно еще никто ничего хорошего не сделал за всю историю человечества. Не стоит и начинать.

Глава пятнадцатая

Прошла неделя, Дайнега все не появлялся.

По телефону он объяснял это начавшимися учениями и невозможностью покинуть расположение части, но Вика ему не верила.

Наверное, он не хочет ее видеть после того поцелуя…

В дверь деликатно постучался Владимир Валентинович и пригласил Вику посмотреть телевизор.

Телевизор у него был замечательный, с большим плоским экраном, диковато выглядевший в скудной холостяцкой обстановке. Наверное, Нейман считал, что не в праве в одиночку наслаждаться такой роскошью, и почти каждый вечер звал Вику к нему присоединиться. Она принимала приглашение – в ее комнате стоял допотопный «Горизонт», который к тому же показывал всего две программы. По странному капризу рельефа местности, телевизионные волны – или как это называется в науке? – доходили лишь до половины здания общежития, и граница пролегала как раз между комнатами Вики и Неймана.

Человек обстоятельный во всем, Нейман и к просмотру телевизора подходил серьезно. Каждую субботу он покупал программу, изучал ее и ручкой обводил названия передач, вызвавших его интерес. Телик никогда не работал у него просто так, в фоновом режиме. Приглашая Вику, Нейман тоном конферансье объявлял программу телевизионного вечера, а после просмотра сразу выключал телевизор и приступал к обсуждению. Сначала это казалось Вике занудством, но потихоньку она втянулась и стала находить удовольствие в этих пенсионерских посиделках.

Сегодня они смотрели программу о Высоцком и пили чай с приготовленным Викой деликатесом под названием «Военные пирожные». В пайке Нейману выдали девять килограммов обычного квадратного печенья, популярного в детском саду. В детский сад он и отнес целый ящик, но оставалось все равно еще много, и он научил Вику, что если провернуть печенье в мясорубке, потом смешать со сгущенкой из того же пайка, а потом скрепить этой смесью две печенины, получится неземное кушанье. В порыве вдохновения Вика добавила в смесь сливочное масло и какао-порошок. Печенье делали специально для военных, на каждом квадратике красовалась пятиконечная звезда и надпись «Армия России», что придавало блюду дополнительный колорит. Нейман ел и нахваливал, и Вика решила, что приобщилась к высокой кухне.

Выключив телевизор, оба поняли, что обсуждать нечего, настолько глупой и мелочной оказалась передача. Для всех ее участников Высоцкий был лишь поводом попасть на экран, напомнить о себе. Из-за огромного количества желающих засветиться в связи с поэтом хроники показали очень мало.

Вика с Нейманом разочарованно переглянулись.

– Да… – протянула Вика, чтобы начать дискуссию. Уходить к себе ей пока не хотелось. – Марина Влади оказалась его недостойна.

Нейман усмехнулся:

– Ну, Высоцкий давно ее простил, а нам с тобой на нее сердиться не за что.

– Я имею в виду ее скандальное поведение после его смерти.

– Я тоже. Он простил ее там, где он теперь, я в этом уверен. Он же любил ее.

– Не всякая любовь выдерживает оскорбления, – ответила Вика скорее своим мыслям, чем Нейману.

Тот вздохнул и потянулся к кнопке электрочайника. Чайник уютно зашумел, и Вика почувствовала, как хорошо ей с Нейманом. Почти как с отцом.

– Вика, настоящая мужская любовь прощает все. Если мужчина любит, ему нужно от женщины только одно – чтобы она была, – сказал Нейман с неожиданным чувством.

– В смысле была рядом?

– Нет. Просто, чтобы жила на свете. Мужская любовь всегда бескорыстна. Если это любовь, конечно.

– А женская? – обиделась Вика.

– А женская всегда корыстна, – улыбнулся Нейман. – И не смотри на меня, как феминистка на Казанову. Это нормально. Так должно быть.

Вика, хоть и выходила замуж по расчету, поджала губы.

– Видишь ли, это еще с первобытного строя сидит в нашей подкорке. Говорят, древнейшая профессия – проститутка, но я бы подошел к вопросу шире. Я считаю древнейшей профессией вообще принадлежность к женскому полу, нисколько не намекая на то, что все бабы – бл…, пардон, падшие создания. Женщина всегда занималась семьей, это было ее профессией, а для каждого специалиста естественно искать работу получше. Что бы там ни плели о равноправии, женщины чисто физически слабее мужчин, и мир более жесток к ним, чем к нам, грешным. С древних времен женщина понимала, что не сможет завалить мамонта и дать отпор вражеским племенам и естественным образом стремилась под крыло мужика посильнее. А мужик, наоборот, знал, что в случае чего ему придется действовать самостоятельно, и мог позволить себе роскошь любить кого угодно.

– Мамонты давно вымерли, – заметила Вика.

– А принцип остался.

– И что же, женщина не может полюбить так же, как мужчина, бескорыстно, невзирая на обстоятельства?

– Может. Но тогда она выглядит жалко, – отрезал Нейман. – Мужская любовь – это жертва, а женская – снисхождение. Если наоборот, это только мучение для всех. Но тебе нечего беспокоиться. Серега тебя любит именно так, как надо.

Вика дернула бровью:

– Откуда вы знаете?

– Да уж знаю. Или я с ним в море не ходил? Серега не трус.

– При чем тут это?

– Трус не может любить. Любовь ведь всегда больше жизни…

Вика пожала плечами. Раньше они с Нейманом никогда не обсуждали Сергея, и ей почему-то было приятно услышать из его уст, что Дайнега ее любит, хоть она и знала, что Нейман ошибается.

– Нет, я не спорю, что Сергей способен любить по-настоящему, – осторожно сказала она. – Но почему вы думаете, что он любит именно меня?

Владимир Валентинович расхохотался:

– Ну а на ком он хочет жениться? Не на мне же!

– Мужчины не всегда женятся на тех, кого любят.

– Я бы сказал, не на тех, кого хотят, – улыбнулся Нейман. – Ты не переживай, Вика. Это, конечно, не мое дело, да и вообще не годится лезть в души влюбленным, но я вижу, какая-то кошка между вами пробежала. Серега давно не появляется… Ты сомневаешься в нем, что ли?

Вика потупилась. Рассказать Владимиру Валентиновичу правду было невозможно. И она ограничилась нейтральным – не уверена, что они подходят друг другу.

– Отставить разговоры! Ты посмотри сама, какой мужик! Загляденье просто! Как говорится, в плечах плечист, в душе душист… И тебя обожает, это видно. Ну да, он цветочки не нюхает и в стихах не разбирается, но это и неплохо. Поверь, Серега занят настоящим мужским делом, ему есть где показать свою крутость помимо семейного очага. Я вижу, у тебя характер задорный, командирский, так я обещаю, что в семье командиром будешь ты. Военный человек настолько привыкает иметь над собой начальника, что инстинктивно его ищет постоянно и везде. И чем выше его ранг, чем меньше над ним командиров по службе, тем большими командирскими полномочиями он наделяет свою супругу. А чем больше она его дома дрючит, тем ярче и активнее он распоряжается на службе и, соответственно, продвигается по карьерной лестнице.

Нейман заварил свежего чаю. Заварка была так себе, тоже пайковая, но Вике так нравились посиделки со старым капитаном, что она не заметила, как выпила две чашки. Слушать похвалы Сергею было горько, но приятно. Мучительная досада от того, что упустила свое счастье, занозой сидела в сердце, но ведь было время, черт возьми, когда Дайнега полностью принадлежал ей!

– Не волнуйтесь, у нас все образуется. Лучше расскажите, как ваши дела? Хоть какое-то движение с квартирой намечается?

Нейман только рукой махнул:

– О чем ты говоришь! Глухо как в танке. Хотя нет, вру. Работа кипит, только не в нашу пользу. На днях встретил товарища, ему дали квартиру в Ленобласти.

– Здорово.

– Погоди радоваться. Он счастлив, подписал все бумаги, взял отпуск, поехал смотреть квартиру, чуть ли уже вещи туда не перевез, возвращается, а ему: извините, но вы не числитесь в списках части на увольнение в этом году. Так что разлепляем пельмени обратно. Никакой квартиры вам не будет. А наверх уже отрапортовали, что обеспечили его жильем. Представляешь, какие подонки! И это не Путин с Медведевым, а наши боевые товарищи! Тут пришла бумага из Министерства обороны: мол, почему плохо обеспечиваете офицеров жильем? Читай между строк – какого черта они у вас до сих пор числятся на балансе, вы что, не можете их без квартиры из армии выпереть? И дано несколько рецептов, как это сделать, в частности, директива каждый раз брать официальный отказ.

– Как это?

– Смотри. По закону военнослужащий должен быть обеспечен жильем по избранному месту жительства. Допустим, я написал: Ленобласть. А мне предложили какой-нибудь Сыктывкар. Там мне делать нечего, и понятно, я туда не поеду. Поскольку я у Родины Сыктывкар не просил, то она мне его и предлагать не должна, а значит, мне нечего отказываться. Теперь политика такая – бери, что есть, а не хочешь – распишись. Три официальных отказа, и Родина получает право выгнать меня из рядов своих защитников без жилья. Вот Вася с четвертого этажа, ты его знаешь, рыжий такой, сломался. Просил Московскую область, ему предложили Иваново. Он испугался, ведь с каждым новым отказом у тебя все меньше пространства для маневров, на третий раз любую дрянь возьмешь, чтобы вовсе с пустыми руками не остаться. Вася говорит: «Ладно, давайте Иваново. Все же город невест». Настроился уже, говорит: «Хоть личную жизнь налажу». А ему – фигу. Квартира эта давно кому-то ушла, ему предлагали только затем, чтобы отказ получить. Так что сиди, Вася! Ни жилья тебе, ни невесты! Или мой друг, тоже командир лодки. Вроде бы все хорошо, дали ему квартиру. Но у нас жесткие нормативы, двенадцать метров на человека, плюс ему двадцать пять метров командирских полагается. А в квартире один лишний метр. И он так переживал, дадут ли ему квартиру с этим лишним метром, что заработал инфаркт.

Вика сочувственно покачала головой.

– Самое противное, что все эти махинации проворачивают не посторонние люди, а такие же служаки, как мы. Они не понимают, что пройдет время и они сами окажутся на нашем месте. А может быть, наоборот, слишком хорошо понимают и стараются извлечь как можно больше выгоды, пока в силе. Сейчас все головы ломают – как победить коррупцию? Да ничего нет проще! Допустим, вы задумали реформу армии…

Вика вздохнула. Армейская реформа была любимой темой Неймана, и вряд ли теперь ей удастся переключить его на что-нибудь более интересное.

– Вы рассчитываете – ага, столько-то военнослужащих окажется на улице, столько-то процентов из них придется обеспечить жильем. Собираются государственные люди, напрягают свои умные головы и разрабатывают эффективную схему, как сделать так, чтобы каждый вояка при увольнении получал ключи от квартиры. Вот и все! И почва для коррупции исчезает. Человек быстро и беспрепятственно получает то, что ему положено по закону, – взяточнику просто негде развернуться. А когда у председателя жилищной комиссии на десять желающих одна квартира, в его мозгу возникает вопрос: «А что я с этого буду иметь? Дам жилье Петрову, но у меня останется девять обделенных. Чем Петров заслужил такое счастье? Если он мне даст денег, это будет справедливо не только по отношению ко мне, но и к остальным обиженным». Если же у него на десять жаждущих десять квартир, ему остается только расписать их в соответствии с жилищными нормативами.

– Владимир Валентинович, – не выдержала Вика, – я очень надеюсь, что скоро ваши мытарства закончатся и вы получите жилье.

– Подземное, – мрачно уточнил Нейман. – Массовые расстрелы – единственный способ сократить очередь обнаглевших военнослужащих. Поставят меня перед строем, пустят пулю в лоб, а потом спросят: «Господа офицеры и прапорщики! Кто еще хочет квартиру в Ленобласти?» Ну и ладно, я хоть погибну, как герой. Система работает на воспроизводство коррупционеров. С одной стороны, дает квартир в десять раз меньше, чем необходимо, а с другой – говорит чиновникам: «Вы уж нас порадуйте, отрапортуйте, что все выполнили и всех обеспечили». Но чиновник не Иисус Христос, не может накормить тысячи людей пятью хлебами, ему приходится творить чудеса иначе. А научившись творить чудеса, разве остановишься? Ты думаешь, вот старый зануда! Но поверь, если бы мне сказали: «Товарищ Нейман! Родина построила новейшие подводные лодки, поэтому сейчас у нее нет денег вам на жилье», – я бы, конечно, расстроился, но сидел бы себе в общаге и не жужжал, понимая, что так нужно для дела. А то превратили армию в потешные войска. Вот, полюбуйся!

Нейман подал ей газету с телевизионной программой. На последней странице красовалась реклама стоматологической клиники. Название фирмы, шеренга солдат на параде и слоган: «Ровный строй ваших зубов». Вика аккуратно положила газету на стол. Дурацкая, безвкусная реклама, вряд ли способная кого-нибудь привлечь.

Но это была реклама клиники Андрея.

Поблагодарив Владимира Валентиновича за прекрасный вечер, Вика ушла к себе. Нейман приписал ее испортившееся настроение оскорбленному гражданскому чувству и посмотрел на Вику с уважением. Но сейчас ее не интересовали реакции соседа.

Вот оно как… Стоило Андрею развестись, как его дела пошли в гору. Раньше он мог позволить себе только маленькие рекламные модули в местной прессе. О креативной рекламе, на целую страницу, да еще в общероссийской газете, не было и речи. Андрей часто жаловался, что продвигать фирму на рынке стоматологических услуг слишком дорого. Иногда, под настроение, они вместе пытались придумать рекламную концепцию. Вика вспомнила, как в шутку предложила слоган «Золотые зубы за медные деньги», и Андрей долго над ним хохотал…

Она открыла ноутбук и вышла в Интернет. Она сама не знала, зачем ей сейчас вникать в дела Андрея. У нее нет сомнений, что бывший муж – лгун и жадный трус, что еще она хочет о нем выяснить?

– Ого! – Вика даже присвистнула от удивления. Довольно быстро она вышла на официальный сайт клиники «Тис». Название ей не нравилось, но Андрей посчитал его оригинальным. Все производные от латинских и греческих названий зубов были давно заняты, Андрею пришлось довольствоваться английским вариантом teeth, написанным русскими буквами.

Целый сайт! Не роскошь, конечно, но и не самое дешевое удовольствие – в левом нижнем углу экрана Вика увидела копирайт известной дизайнстудии. Через поисковик она попала не на главную страницу, а сразу на форум. Сообщений было немного, и, судя по восторженному тону, почти все они – заказные.

Так, что еще здесь есть? «Ваш консультант онлайн». Вика открыла страничку: хорошая идея для привлечения клиентов, к тому же не требующая дополнительных затрат – достаточно заставить каждого сотрудника сидеть в Интернете по определенным дням. Большинство из них – молодые люди, они и так все свободное время проводят во Всемирной паутине.

Отдельная рубрика была посвящена вопросам имплантации, но Вика смотреть ее не стала. Она уже хотела закрыть вкладку, но напоследок открыла главную страницу. И едва не задохнулась от возмущения.

С фотографии на нее смотрела Ира Крымова.

Вот это да! Под фотографией размещалось Ирино интервью, в котором она советовала всем и каждому посетить клинику «Тис», практически филиал рая на земле.

– И не стыдно позориться! – злорадно фыркнула Вика. – Если ты тут все рекомендуешь по личному опыту, получается, у тебя во рту нет ни одного здорового зуба.

На полях странички – столбик фотографий поменьше, клинику рекламировали другие такие же третьесортные «медийные лица», как Ира. Наверное, она их привела в обмен на бесплатную стоматологическую помощь.

Вика не разделяла мнение большинства обывателей о сказочном богатстве телеведущих. Вряд ли в заштатных шоу платят большие гонорары. Наверное, Ира уже выходит в тираж, вон как резво кинулась на Андрея, едва он успел развестись.

Тут ее взгляд упал на дату Ириного интервью, и обычно сдержанная на язык Вика выругалась. Ира расхваливала клинику, когда Андрей не только не успел развестись, но даже не имел таких планов.

С другой стороны, они же друзья детства. Что плохого в том, чтобы помочь хорошему знакомому? Создай Балахонов частную клинику, разве Вика отказалась бы повисеть на его сайте в качестве рекламного лица? Но они обязательно рассказали бы об этой пиаракции Тосе…

Таинственность всегда наводит на нехорошие мысли.

Ира – какой-никакой, но публичный человек, и в интернетовских новостях ее жизнь отслеживается. Сейчас Вика во всем разберется. Или она не продвинутый пользователь? Немножко некстати ей вспомнилась одна забавная история, приключившаяся с приятелем отца еще в советское время. Тот, в глазах окружающих примерный муж, завел любовницу. Непременным условием доступа к телу этой дамы был поход в ресторан. Папин приятель был человеком состоятельным и вращался тоже в кругу состоятельных людей, поэтому риск встретить в ресторане знакомого был велик. И вот он прочел в газете, что на окраине города открылся новый ресторан. Справедливо рассудив, что его знакомые еще не освоили этот очаг культуры, он повез туда свою пассию. Они неплохо провели время, но на выходе были застигнуты съемочной группой, приехавшей снять сюжет об открытии ресторана. На следующий день все, включая жену отцовского приятеля, увидели сладкую парочку в выпуске новостей. Все тайное становится явным…

Вика ввела в строку поиска «Крымова Воротников», но ничего интересного не обнаружилось. Пришлось изучать все материалы, где упоминалась Ирина Крымова.

Через час Вика получила много впечатляющей информации. За последний год Ира появлялась на тусовках почти всегда в компании Андрея. Он не обязательно упоминался в текстах, например, в репортаже об очередном фестивале поп-музыки в списке знаменитостей упомянули только Ирину Крымову, но на фотографии рядом с ней Вика разглядела Андрея. А вот благотворительный вечер. Крымова упомянута в самом конце гостей, вместе «со своим постоянным спутником, известным челюстно-лицевым хирургом». Корреспондент не соврал, у Андрея действительно был сертификат по челюстно-лицевой хирургии, а звучало это гораздо интереснее, нежели просто «стоматолог».

Она энергично потерла лоб, словно пытаясь пригладить в голове полученную информацию. Постучаться, что ли, к Нейману, попросить стакан водки? Как противно осознавать себя не только брошенной, но и обманутой женой!

Пусть даже эти светские львы встречались только чтобы потусоваться, это ничего не меняет. Открыто идти на вечеринку с чужим мужем еще хуже, чем украдкой лечь с ним в постель!

Вика с мазохистским упорством продолжала щелкать по страницам. Надо признать, Ира с Андреем неплохо проводили время, только и делали, что порхали с вечеринки на вечеринку. Когда же, интересно, они успевали заниматься журналистикой и лечением зубов?

Пройдя по нескольким ссылкам, Вика нашла репортажик об открытии выставки модного художника. Было приведено несколько репродукций его работ. Вика поморщилась. Она не была знатоком живописи, а сейчас ей и вовсе требовалось другое. Она зашла на сайт художника. Тот оказался человеком тщеславным и аккуратным, разместил фотографии с вернисажа. Вика дотошно их изучила, Ира с Андреем были на двух.

Еще одно маленькое, но горькое разоблачение – в день вернисажа Андрей якобы находился в Испании. А на самом деле он никуда не уезжал… Он знал, что она в беде, ждет его помощи, сходит с ума от того, что телефон молчит…

Последняя, но какая горькая капля его предательства!

Почти физически чувствуя, как эта капля прожигает ей душу, Вика зашла в скайп и набрала Балахонова. Ей было необходимо с кем-то поделиться.

Алексей отозвался, и она тут же пожалела о своем звонке. Одно дело, когда она связывается с ним ради информации, а изливать душу – это совсем другое. Вдруг Тосе не нравится, что она навязалась ее мужу в подружки?

В отношениях Вики с коллегами мужского пола никогда не было и намека на эротику. Она общалась с ними свободно, по-деловому, где бы ей ни приходилось работать. Секс на ночных дежурствах она считала мифом, ведь за всю жизнь Вика видела только один служебный роман доцента кафедры с перевязочной медсестрой. Оба давно справили полувековой юбилей, состояли в прочных браках, а роман их длился лет пятнадцать. Такая вот семья без отрыва от производства. Исключение, лишь подтверждающее правило.

Вика рано осознала свою женскую привлекательность, и у нее было достаточно поклонников. Выйдя замуж, она вздохнула с облегчением – ведь флирт и кокетство всегда были для нее утомительной обязанностью.

Холодная натура, она не чувствовала огня чужих сердец.

И не почувствовала, когда сердце ее мужа загорелось любовью к Ире…

Отозвавшись, Балахонов первым делом включил видеорежим. Заспанный, всклокоченный, он сладко зевнул и тут же попросил ее отвернуться.

– Я в трусах, – бесхитростно пояснил он.

«И они еще смеются над женской логикой, – вздохнула Вика. – Кто заставлял его включать камеру?»

– Я тебя разбудила?

У нее одиннадцать, стало быть, у него семь утра. Обычно в это время он уже на ногах.

Балахонов сдержанно сообщил, что сегодня суббота, единственный день, когда ему удается выспаться. Если бы он знал, что Вика может ему позвонить, ни за что не забыл бы выключить с вечера компьютер.

– Извини. Как Тошик? Ее еще не выписали?

– Послезавтра выписывают. Боюсь сглазить, но пока все идет по плану. Как у тебя-то дела?

Вика, волнуясь, рассказала о своих открытиях. В конце повествования ей стало так себя жалко, что она едва не расплакалась.

Балахонов же остался равнодушным.

– Когда твой муж оставил тебя наедине с бедой, он перешел рубеж, отделяющий порядочного человека от негодяя. И тебя не должно интересовать, как далеко он продвинулся за этот рубеж. Все, Вика! Он уже перестал для тебя существовать.

– Ты не понимаешь! Я-то считала, что он предает любимую женщину, а не опостылевшую жену…

– Любимую? – Алексей криво усмехнулся. – Да он никогда тебя не любил! И не потому что ты плохая, а потому что он просто не умеет любить. Подлецам это не дано. Не вини себя ни в чем. Если мужчина бросает жену, значит, у него гнилая душа.

Балахонов на экране закурил и блаженно улыбнулся, наслаждаясь первой утренней затяжкой. Потом, откашлявшись, предался дедукции:

– Теперь мы точно знаем, кому надо было подвести тебя под статью. Все сходится. Крымова наверняка мечтала тебя устранить. Вот и придумала план.

– Но Андрей же мог просто, без затей развестись со мной!

– Может, он не хотел. Ситуация его вполне устраивала: есть жена, есть любовница. Зачем что-то менять? Мало ли как родители посмотрят на это дело.

– Да его родители умерли бы от счастья получить Иру в невестки!

– Не скажи… Насколько я понял, старший Воротников – человек старой закалки. Возможно, он в принципе против разводов.

– Совсем недавно он был очень даже «за».

– Это потому, что ты вела себя слишком независимо, не слушалась его и поставила под удар всю семью. А пока сидела тихо, могла рассчитывать на его поддержку. Ведь о браке сына с этой Ирой они мечтали сто лет назад. Тогда она была юная девушка, а сейчас? Товар не первой свежести, бывший в употреблении. Женщина, не гнушающаяся крутить роман с женатым мужиком. Всех достоинств – богатый папа. Любые родители в здравом уме сделают выбор в твою пользу. А ты молодец! Что значит умная голова и умение работать с информацией! – польстил ей Балахонов. – А вот мы почти не продвинулись. Узнали только девичью фамилию Гинзбург. Представляешь, до замужества она была Кобленц-Мишке. Смешно, правда?

– Да, забавно, – машинально кивнула Вика. И вдруг вскочила, едва не опрокинув стул: – Что? Как ты сказал?

– Кобленц-Мишке.

А вот теперь действительно все сходится!

Раньше они строили догадки, а теперь появился факт. Ничтожный факт, который объясняет почти все. Кобленц-Мишке была девичьей фамилией матери Ирины Крымовой. Фамилия слишком редкая, чтобы посчитать это совпадением.

Ирина мать умерла несколько лет назад, и Вика узнала ее добрачную фамилию совершенно случайно. Ирин отец однажды рассказал за столом, как, ухаживая за будущей женой, послал ей телеграмму в Архангельск, где она проходила практику. На почте не любили фамильярности, и телеграмма пришла Кобленцу Михаилу.

…Когда-то Ира Крымова не захотела связать жизнь с Андреем. Но прошли годы, и вот уже наступила в ее жизни та пора, когда ее можно было бы назвать молодой женой и молодой матерью, а вот «молодая девушка» о ней уже не скажешь.

Время августа – еще лето, еще светит солнце, но по ночам уже чувствуется холодное дыхание осени, и белый яблоневый цвет давно сменился тяжелыми плодами.

Прекрасное время жизни, если ты не одинока.

Вика не знала, почему Ира так и не вышла замуж. Она всегда казалась ей не только красивой женщиной, но и хорошим человеком. С ней было интересно поговорить и поспорить, она умела слушать собеседника…

Господи, да какая теперь разница! Мало ли она встречала достойных женщин, не сумевших устроить свою судьбу?

Наверное, оставшись в какой-то момент своей жизни без поклонников, Ира вспомнила про Андрея. Да она никогда о нем и не забывала – Воротниковы и Крымовы дружили семьями, и на Ириных глазах он из «ботаника» времен их общего детства превратился в преуспевающего, уверенного в себе мужчину. Она знала про него почти все, его жизнь была у нее как на ладони, и от него можно было не ждать никаких неприятных сюрпризов.

А что Андрей? Подошел однажды к зеркалу, посмотрелся и сказал себе: «Черт возьми, да я же красавец и бизнесмен! Но я женат… Какая неприятность…»

«Хватит гадать! – строго сказала себе Вика. – Абсолютно не важно, как и почему они стали любовниками».

Но… Вика понимала Иру лучше, чем любая другая женщина. Смотреть на мужчину, общаться с ним и думать – вот она, твоя половинка, твоя судьба, твой единственный шанс на настоящее счастье, который ты по глупости упустила, – как остро она сама теперь переживала это с Сергеем!

И как должна была мучиться Ира, думая: «Если бы я тогда послушалась родителей, сейчас бы уже давно была замужем за Андреем, у нас бы уже были дети!» Как должна она была ненавидеть Вику, завладевшую ее судьбой! Память любящего человека, особенно влюбленной женщины, необъективна. Возможно, теперь Ира считала, что в юности Вика увела от нее Андрея.

Сидя за городом, Вика не создавала любовникам проблем. Она работала, вила семейное гнездо и приезжала в город только на парадные обеды. По сути, у Андрея оказалось две жены: одна городская, другая загородная. Но Ира была слишком гордой, чтобы довольствоваться ролью любовницы женатого человека. Этот статус унижал ее, и в своем унижении она, как всякая женщина, винила не себя, обольстившую чужого мужа, не этого чужого мужа, поддавшегося соблазну, а ни в чем не повинную жену – за сам факт ее существования.

Скорее всего Андрей не хотел разводиться. Балахонов прав, его родители не одобрили бы развод, а Андрей очень зависел от мнения родителей. И Ира попала в неприятную ситуацию. Казалось бы, счастье так близко, но какая-то Вика стала вдруг непреодолимым препятствием.

По счастливой случайности родственница Иры живет в том же городке, что и Вика. Интересно, кем Гинзбург приходится Крымовой? Тетка? Двоюродная сестра? Наверное, Ире не пришлось долго ее уговаривать.

Теперь понятно, откуда в их заштатном городке взялись корреспонденты федерального канала. Кто, кроме Иры, мог обеспечить их присутствие? И только ей нужно было, чтобы происшествие с Викой получило широкую огласку.

Ира не могла быть уверена, что Андрей с отцом отреагируют так быстро и решительно. Был серьезный риск, что они бросятся вытаскивать Вику из неприятной ситуации, поэтому Ира подстраховалась: заинтересовала следствие, а потом заставила Гинзбург отказаться от денег, которые ей предлагал Дайнега. Как она вышла на прокурора? Через всемогущего папу, ногой открывающего двери в любые кабинеты.

Ах, папа Крымов, папа Крымов… Стоило ему немножко подпить за столом, как он начинал приударять за Викой со старомодной галантностью, но и с поистине юношеским напором. Целовал ручки, бросал томные взгляды, расточал довольно рискованные комплименты. Впрочем, волочился он слишком театрально, чтобы кто-то мог принять это всерьез. «Неужели ты, старый озорник, отдал меня на растерзание закону ради прихоти любимой доченьки?»

Но Ира могла и не сказать ему, зачем ей выход на прокуратуру.

Ей было важно, чтобы Вику осудили. В приличной семье невозможно иметь невестку-уголовницу.

Ай да Ира! Какой великолепный план! И главное, с блеском осуществленный. Кто теперь осмелится сказать, что блондинки тупые? Сам Макиавелли до такого бы не додумался! Впрочем, у него не было острой необходимости устроить личную жизнь…

Вика прошлась по комнате. Странно, но она не испытывала к Крымовой ненависти и злости. Всетаки Ира оставляла Вике шанс на победу. Она ведь могла просто прооперировать вены ее родственнице, и ничего бы не было.

Вика не собиралась мстить, но по иронии судьбы получилось, что она наказала Иру очень жестоко. Ведь Ира получила от нее Андрея – что может быть хуже этого?

Глава шестнадцатая

– А где доктор? – крикнул капитан катера, бородатый улыбчивый толстяк.

– Еще в шесть утра начал движение, скоро будет, – проорал в ответ Нейман и подал Вике руку.

Она с опаской ступила на качающуюся палубу. На морскую прогулку Вика отправлялась впервые в жизни.

Маленький облезлый катер был затерт у пирса большими кораблями, Вика не представляла себе, как он будет между ними выруливать. Потом вспомнила свои приключения на парковках у супермаркета и успокоилась – а, как-нибудь.

На палубе располагались свернутые спасательные плотики и резиновая лодка, на корме стояли обычные стулья, а внутри катер напоминал «хрущевку», только поставленную вертикально: в рубке находилась кухонька, из которой по очень крутой лестнице можно попасть вниз, в каюту.

Нейман позвал ее спуститься, но Вика не рискнула.

Владимиру Валентиновичу поручили проверить лодку перед выходом в море. Не долго думая он прикомандировал к себе Дайнегу, чтобы тот разобрался по медицинской части. Решили, что они быстро все сделают, а потом пойдут рыбачить. Вика сначала не хотела ехать, боялась, что будет стеснять Сергея, а потом подумала: почему бы и нет? Они просто друзья, а друзья часто вместе ходят на рыбалку.

Но сердце предательски заколотилось, когда она увидела «тойоту», лихо подъехавшую к пирсу.

– Привет! – Дежурный поцелуй в щечку, будто они расстались вчера.

– Серега, где ты бродишь? – накинулся на него капитан. – Уже десять минут, как должны выйти.

– Не рассчитал немного…

– Ладно, на флоте на докторов не обижаются.

Сергей повернулся к ней:

– Ты тепло оделась? С морем не шутят. На берегу солнышко греет, а в океан выходишь, так зуб з зубом не зведе.

– Не волнуйся, я экипировал твою невесту. – Нейман протянул Вике чашку кофе. – Или ты не видишь на ней штатную куртку для работы на ветру? Специально на складе взял.

– Спасибо, Валентиныч.

– Как ты говоришь, нема за що. Родина мне офицерское сукно на мундир уже три года не выдает. Вот я и взял Вике куртку в зачет него.

Куртка была страшненькая, но не лишенная в своем милитаристском уродстве некоего шика. Когда Вика примеряла ее, ей показалось, что она непременно умрет от теплового удара. Но сейчас стало ясно, что подарок пришелся кстати. И шерстяные носки, которые Владимир Валентинович заставил ее надеть с упорством заботливой бабушки, трясущейся над хилым внуком, тоже оказались к месту.

Они вышли в море.

Огромная Авачинская бухта, в которой могут поместиться все корабли мира, была со всех сторон обрамлена горными цепями. Лишь вдали виднелся узкий выход в открытый океан. Когда подошли поближе, Вика смогла разглядеть три узких высоких утеса, они назывались «Три брата». С другой стороны в воде лежала большая замшелая скала квадратной формы, густо облепленная птицами, «Бабушкин камень».

«Какая красота!» – вздохнула Вика. Накануне Нейман переживал за погоду, но денек выдался чудесный. Теплый, ясный. Лучи солнца весело плясали на мелкой волне. Мимо катера, покрикивая, проносились чайки, и легкий ветерок весело пел под их крыльями. Впервые за эти ужасные месяцы Вика почувствовала себя счастливой и свободной.

Они с Сергеем стояли на корме, он рассказывал ей о кораблях и наклонялся к самому ее уху, чтобы она лучше слышала. Иногда его губы касались ее щеки. От качки. Да, наверное, только от качки. Но все равно ей было очень хорошо.

Подошел Нейман:

– Вот и наша резиновая лодочка.

Вика удивилась, но потом подумала, что Владимир Валентинович просто шутит. Обычно подводники называли свои корабли «бочка» или «бидон», так что это еще вполне уважительное прозвище.

Она засмеялась – оказалось, зря. И теперь уже мужчины добродушно посмеялись над ее техническим невежеством.

Назло им Вика решила не выходить из образа блондинки.

– Ой, какая маленькая, – протянула она, глядя на приближающуюся лодку.

Удивление ее было искренним, Вика действительно представляла себе «убийцу авианосцев» как-то посолиднее.

– Это дизелюшка, – пояснил Владимир Валентинович. – А Серега на атомоходе служит, вот тот действительно серьезная машина. В случае чего может стереть с лица земли половину американского континента.

Когда они подошли к лодке, на ее палубе появились несколько молодых людей, одетых, как показалось Вике, в серо-синие фланелевые пижамы и оранжевые спасательные жилеты.

Катер встал с лодкой борт о борт, с лодки кинули шторм-трап. Под этим грозным названием скрывалось подобие садовой лесенки. Вика поежилась. Невозможно представить, чтобы по нему смог взобраться человек, не получивший циркового образования.

Офицеры громко обменивались приветствиями.

– Сергей Романович! А вас-то кой черт занес на эти галеры? – гортанно крикнул с лодки смуглый горбоносый парень.

Вика вопросительно взглянула на Неймана.

– Да, он чечен, – сказал тот. – И лучший молодой командир. Лодка – оружие коллективное. Или все побеждают, или гибнут. Если что, всем лежать в одной могиле, хоть чечену с русским, хоть папуасу с чукчей. Поняла?

Она кивнула.

Вика сразу заняла выгодную стратегическую позицию за рубкой, надеясь остаться незамеченной. Но разве можно скрыться от хорошо организованной группы полных сил мужчин? Ребята на палубе тянули шеи, даже подпрыгивали, рискуя свалиться в воду, чтобы ее разглядеть. После громогласного вопроса командира «А что это за красавицу вы там прячете?» пришлось выйти на всеобщее обозрение.

– Моя невеста, Виктория, – церемонно представил ее Дайнега.

С палубы тут же закричали, чтобы Вика поднималась к ним. Ей покажут, как устроена лодка, и накормят такими консервами, каких Вика больше нигде и никогда не попробует.

Благодарно улыбнувшись, она покосилась на шторм-трап. Его немножко укрепили – протянули веревочку между катером и лодкой. Веревочка изображала перила и называлась «леер».

Вике не показалось, что конструкция от этого стала надежнее.

Первым поднимался Нейман. Сначала бросил командиру лодки папку с документами, потом, почти в шпагате, шагнул на трап, а там его приняли офицеры. Сергей преодолел подъем тем же манером, теперь настала Викина очередь.

Подтянувшись на леере, она сразу попала в руки Сергея и горбоносого командира. В лодку вела совсем обычная, какая-то невоенная дверь. Заглянув в нее, Вика категорически отказалась спускаться внутрь.

Она легко могла бы преодолеть свой страх, но, окруженная молодыми офицерами, которые, якобы страхуя ее от падения, норовили прикоснуться к ней, Вика решила остаться на палубе и своего ужаса перед замкнутым пространством лодки не скрывать.

Она чувствовала, что этим ребятам приятен ее страх, им нравится, что они живут и служат там, куда обычная женщина боится даже заглянуть.

Так что, пока Сергей с Нейманом делали свою работу, Вика на палубе предавалась откровенному флирту.

Она охала, округляла глаза, признавалась в клаустрофобии, загадочно улыбалась и с аппетитом ела бутерброды с немыслимо вкусной ветчиной. Специально для нее вскрыли одну банку из НЗ.

Не оставались в долгу и офицеры. Они ругательски ругали Дайнегу, скрывавшего Вику от общественности, и обещали вспоминать ее визит весь поход.

Рыбачить остановились в тихом месте, между двумя скалами, выдающимися далеко в море. Одна скала причудливым рельефом напоминала доисторическое животное, Вика совершенно ясно видела в трещинах и складках горной породы выпученные глаза и свирепый оскал. В утесе напротив была сквозная брешь наподобие арки. Какие причудливые творения создает природа…

Ловить следовало доселе неизвестным Вике способом. Забрасывать леску с большим крючком и грузилом, разматывая катушку, пока груз не опустится на дно. Поплавка не было, впрочем, Вика и не смогла бы его разглядеть в бликующей воде. Действовать предстояло по ощущениям.

Она взяла удочку. Вика никогда не любила рыбалку, а будучи Серегиной девушкой, даже ненавидела, как соперницу, но почему бы не попробовать? Делать-то все равно нечего.

Однако когда Нейман, стоя рядом с ней, вытянул подряд двух крупных камбалешек, Вика почувствовала нешуточный азарт. Минут через пять ее удилище дрогнуло, и она стала быстро сматывать катушку – та шла все тяжелее и тяжелее. Жадно вглядываясь в воду, Вика заметила, как из глубины поднимается что-то белое. Есть! Через минуту весь экипаж катера уже поздравлял ее с первой пойманной рыбой.

Она закинула снова. Оглянулась. Дайнега возился со своей удочкой – что-то у него там было не в порядке.

– Хочешь, возьми мою, – предложила она.

Он отрицательно покачал головой.

Это был геройский, самоотверженный поступок, ведь обычно он становился на рыбалке невменяемым. Вика помнила, как однажды отправилась с ним осенним вечером на пруд, промерзла до костей, а он даже не смотрел в ее сторону. Не замечая, что она уже посинела от холода и громко лязгает зубами, он просил еще пять минуточек и еще пять минуточек. Потом они попали под жуткий ливень, дома Вика не чувствовала собственного тела и потом две недели смиренно ждала, когда же у нее начнется крупозная пневмония.

– Что ты там копаешься? – крикнул Нейман. – Клев сказочный, а он сидит!

– Катушка сбоит.

– Поступи согласно основному военному принципу – сложное упрости, а непонятное устрани, – посоветовал Владимир Валентинович, доставая очередную камбалу. Это был великолепный экземпляр! Вике до дрожи в коленках захотелось поймать такую же.

– Да сейчас налажу…

Сергей закинул, но Вика видела, что его удочка – инвалид. Катушка не работала, приходилось стравливать леску руками. Искушенный рыбак, Дайнега знал, что ничего не выловит, он просто изображал процесс, чтобы Вика с Нейманом не отвлекались от ловли.

Из рубки вышел капитан, неся перед собой огромную тарелку жареной рыбы.

– Как говорится, с полу с жару.

Вика почувствовала легкий укол совести. Наверное, это она должна была торчать у плиты?

Владимир Валентинович поставил удочку «на автопилот» и сбегал в каюту за водкой. Разлили по кружкам, но для Вики где-то нашли изящную рюмочку.

– Серега, иди сюда. Ешь рыбу, что тебе невеста наловила, – засмеялся капитан.

Куски камбалы брали руками, за неимением салфеток облизывали пальцы… Непьющая Вика думала, что рюмка водки окажется для нее серьезным испытанием, но противный напиток пошел удивительно легко. Не чинясь, она поддержала и второй тост, ну а уж третий, за тех, кто в море, сам бог велел.

Давно ей не приходилось участвовать в такой приятной трапезе. Вика зажмурилась, отдаваясь ощущению счастья, но вдруг словно острый коготь царапнул по душе.

Откуда эта внезапная горечь? Почему она не может насладиться прекрасным днем в одном из красивейших мест на земле и обществом хороших людей? Почему в сердце вновь закипает отчаяние?

Она прислушалась к себе. Нет, это не было привычное ощущение вины перед Сергеем и досады от того, что он больше никогда не будет ее любить. С этим она смирилась. Ну, почти смирилась. Нет, что-то другое, пока непонятное ей, вдруг погасило яркие краски дня…

Сойдя с катера, Дайнега запоздало сообразил, что он за рулем. Выпили они немного, а морской воздух и вовсе свел опьянение на нет, но все же вести машину было небезопасно. Дорога сложная, горная, с ней справится не всякий трезвый.

– Придется ночевать у меня. – Вика постаралась, чтобы в ее голосе не звучало ни радости, ни страха.

– Добре.

В комнате был всего один диван, и никаких подручных средств, чтобы устроить Сергею отдельную постель.

Он растерянно огляделся.

– Я могу спать на полу.

– Ни в коем случае. Я же не лисичка из сказки. Ляжем вместе, если хочешь, валетом.

– У меня где-то здесь был кортик. Можем назначить его мечом целомудрия.

– Если честно, я после целого дня на воздухе безумно хочу спать. Думаю, ты тоже.

– Угу. – Он сладко зевнул. – Мы как только ляжем, сразу отрубимся и даже не поймем, что спали вместе.

Но заснуть никак не удавалось. Она каждым нервом чувствовала близость Сергея. Автоматически вернулась старая привычка – подлаживаться под его дыхание, и тело само стремилось уткнуться носом в его шею и закинуть ногу ему на бедро.

Но это совсем другая ночь, из другой жизни. Те ночи канули в прошлое и не вернутся.

Вика сама построила эту стену. Стена – как мембрана. Для дружбы проницаема, для любви – нет.

Дайнега повернулся к ней:

– Ты почему не спишь?

– Не знаю…

– Спи. Ты же знаешь, я не могу заснуть раньше тебя. Историческая память.

– Хорошо, я постараюсь.

– О чем ты думаешь?

– Не скажу. А ты?

– Тоже не скажу. Но мне кажется, мы с тобой думаем об одном и том же.

Она вздохнула:

– Наверное… Скажи честно – ты все еще сердишься на меня?

– Нет. Честно, нет.

– Ты меня простил?

– Давно. Спи.

Он легко провел ладонью по ее волосам.

– Сначала я бесился, ясное дело. А потом понял. Ты просто очень сильно устала тогда. Силы тебя покинули.

– При чем тут это?

– При том. Ты всего добивалась сама, без помощи и поддержки. Продиралась сквозь джунгли, и никто не прорубал перед тобой дорогу. И наступил момент, когда ты поняла, что больше не можешь идти вперед одна.

– Сергей, но…

– Вика, я сам виноват. Если бы я пахал столько же, сколько ты… Или хотя бы заметил твою усталость. Это я упустил тебя, и ты имеешь право меня упрекать, что из-за меня попала в руки такого подонка, как твой муж.

– Я тоже тебя прощаю, – буркнула она и повернулась к стене.

Как легко прощать, когда кончилась любовь…

Когда Вика проснулась, в комнате его уже не было. На столе ее ждали заряженная кофеварка и свежий йогурт. В пластиковой бутылке из-под воды красовалась мясистая белая роза. Вика страшно разозлилась. Дайнега встал, собрался, сбегал в магазин, а она ничего не слышала! Теперь она даже не знает, когда увидит его в следующий раз… Может быть, через два месяца. Или через год…

Она будет сидеть в его комнате, как преданная собачка, и ждать хозяина. Впрочем, она и юридически находится на положении собачки. Ни заработка, ни документов.

Она бежала от тюрьмы, но свободу не приобрела. Она потеряла возможность принимать те решения, которые считает нужными и правильными.

И это произошло гораздо раньше, не тогда, когда следователь назначил ей подписку о невыезде.

Это произошло, когда она впервые взяла взятку.

Уже тогда ей пришлось научиться хитрить, изворачиваться и бояться. Врать родителям. Молчать на собраниях и соглашаться с любыми решениями администрации, чтобы ее не лишили побочного дохода.

За каждый принесенный в конверте рубль она расплачивалась частицей своей свободы.

Что бы сказали моряки с лодки, узнав, что она не добропорядочная учительница русского языка, а беглая взяточница-докторша? Захотели бы флиртовать с ней или не пустили бы на борт? Стал бы Нейман пить с ней водку?

Наверное, они сказали бы ей: «Мы защищаем тебя, рискуя жизнью, а ты обираешь наших матерей! Не хотим тебя знать».

А вот если бы она нашла силы сказать себе: «Да, Родина платит мне очень мало денег. Но я состою у нее на службе и обязана лечить больных. Это мой долг, и я его выполню». Какой свободной была бы она теперь!

Да, она не потеряла свободы тела, но утратила кое-что более важное – свободу духа.

Теперь она не может ни любить Сергея, ни ненавидеть, ни отказаться от его дружбы, как бы тягостна она ни была. Ей придется терпеть любое его отношение к ней – просто из страха сесть в тюрьму. Терпеть, жить сегодняшним днем, не строя никаких планов, потому что ее существование целиком зависит от него.

В один прекрасный день он придет к ней и скажет: «Познакомься, вот моя жена». Ей и это придется стерпеть, улыбаясь. Она даже обидеться на него не сможет, они ведь друзья.

Не лучше ли отсидеть пару лет? Впервые в жизни Вика подумала, что наказание преступника – это благо не только для добропорядочных граждан, но и для самого преступника. Оно избавляет от мук совести и дает человеку право смело смотреть в глаза ближним.

Она говорила Балахонову, что не пойдет в суд, потому что не верит в его справедливость. Да, справедливости не будет, Ира Крымова об этом позаботилась. Но разве Вика не заслужила, чтобы ее судили продажные судьи? Если она брала взятки, почему этого не могут следователь с судьей? Вор, укравший кошелек, даже убийца имеют право на справедливый суд… А она – нет.

Если она хочет сохранить себя, нужно ехать домой и сдаваться следователю. А там как бог рассудит. Каяться она не станет, прежних показаний не изменит. Если ее посадят – что ж, она постарается это вытерпеть, говорят, доктора неплохо живут на зоне.

Представив во всех подробностях, что ее ждет, Вика утратила решимость… Но, допив кофе, поднялась и стала собирать сумку.

Вот Балахонов удивится, когда она приедет! Забавно, что он первый будет отговаривать ее от визита к следователю.

Она долго сомневалась, прощаться ли с Сергеем или уехать по-английски. Потом сообразила, что второй вариант невозможен – у нее нет денег на билет.

Пришлось звонить ему с просьбой срочно приехать. Через полтора часа он уже звонил в дверь блока.

Неймана не было дома, и Дайнега пренебрег ритуальным поцелуем.

– Что случилось?

Морская форма очень ему шла – Вика поневоле залюбовалась.

Надо на него наглядеться – может быть, она видит его последний раз. Он вздохнет с облегчением, когда она уедет. Они будут вести переписку, передавать приветы общим знакомым, но жизнь больше не сведет их вместе. Ей очень хотелось зарыдать у него на плече, но она себе это запретила.

– Я уезжаю. – Она показала на собранную сумку, стоящую посреди комнаты. – Пожалуйста, отвези меня в аэропорт.

Он молчал.

– Ты слышишь меня?

– Да, Витя, слышу. Я думаю, как тебе улететь. В это время года билет достать непросто.

– Меня устроит любой рейс, даже непрямой.

– Ты решила лететь именно сейчас? Через три дня мы идем в поход, меня никто сейчас с тобой не отпустит. Подожди, я вернусь, и полетим вместе.

– Долго ждать?

– Примерно месяц.

Она покачала головой:

– Это очень долго. Мне нужно вернуться сейчас, пока меня не объявили в розыск.

Подумав, он кивнул:

– Добре. Я понимаю, уговаривать тебя остаться бессмысленно?

– Да.

– Даже если я скажу, что больше всего на свете хочу, чтобы ты осталась?

– Даже если скажешь.

– Подумай. Здесь ты в безопасности.

– Но я не хочу жить здесь в качестве твоей комнатной собачки! – выкрикнула Вика. – Я снова хочу стать свободным человеком.

Дайнега пожал плечами:

– Странные у тебя представления о свободе. Тебя же реально могут посадить!

– Ну и что?

– Вика, мне кажется, я ничем тебя не обидел. И содержать тебя, поверь, мне совсем не в тягость. Я счастлив, что ты рядом, что я могу приходить к тебе. Останься, если ты мне веришь. Если ты помнишь, как я тебя любил.

– Я помню, – буркнула она. – Именно поэтому и уезжаю. Не притворяйся, ты прекрасно меня понимаешь.

Он помолчал. Долго искал по карманам сигареты, потом распахнул окно и закурил, глядя на улицу.

– Я понимаю тебя, Витя. Но у меня сердце разрывается, когда я представляю тебя в тюрьме.

– Надеюсь, до этого не дойдет, – сказала она ему в спину. – И если ты сейчас уговоришь меня остаться, ты меня не спасешь. Ты меня погубишь.

Оба помолчали.

– Пусть будет так. – Дайнега выбросил сигарету в окно и повернулся к Вике: – Ты уедешь в ближайшие два дня. Я прилечу к тебе, как только вернусь с моря.

– Зачем? Ты не сможешь повлиять на ход процесса. Разве только если дашь мне денег на адвоката.

– Это даже не вопрос. И тут есть еще один момент… Твой бывший свекор может привлечь тебя к ответственности за порчу имущества. Так вот, вали все на меня. Прилечу – разберусь.

– Знаешь, вот в этом преступлении я признаюсь с огромным удовольствием!

– Чтобы выглядеть в глазах закона рецидивисткой? Ни в коем случае. Расскажи им все, как было. Или иди в отказ. «Ничего не знаю, налетели какие-то вандалы, а раз дом не мой, то и заявлять в милицию я не стала». Главное – до моего приезда продержись!

– Не надо приезжать, я обо всем тебе напишу. Поехали за билетом?

– Почему не приезжать-то?

– А ты не понимаешь, что мне будет больно тебя видеть? – с трудом проговорила Вика и попыталась пройти мимо Сергея в прихожую.

Но он вдруг грубо дернул ее за руку. Секунда – и он сжимал ее в объятиях, так крепко, что Вика едва могла дышать.

Слова были не нужны. Они чувствовали друг друга каждой клеточкой тела, каждым уголком души. Не стало тайн. Кроме одной – как им удалось долгих шесть лет продержаться вдали друг от друга. Она приникала к Сергею, одержимая только одной мыслью – проникнуть в него, напитать его собой, и чувствовала, что душа Сергея навеки поселяется в ней. Любовь это или нет, Вика не знала. Знала лишь одно – они никогда больше не расстанутся.

– Ты со мной распишешься? – спросил он, устраивая ее голову у себя на груди. Была у него там такая удобная впадинка, отличница Вика квалифицировала ее как последствия рахита, а он уверял, что это его так специально создала природа, чтобы Вике было приятно с ним лежать.

Она тихонько засмеялась:

– Помнишь, как я тебя донимала этим рахитом? А ты сказал: «Да, зато по форме идеально подходит рахитным же шишкам на твоем черепе»?

– Я все помню, Вить. Каждую секунду, проведенную с тобой. Так мы распишемся?

– Зачем тебе жена-уголовница?

– Мне ты нужна. В любом виде.

Вика кокетливо потупилась:

– Я не знаю… Ты даже не сказал, любишь ли меня…

– Я всегда тебя любил. Все эти годы. Я ни на что не надеялся, даже на случайную встречу. Пытался тебя забыть. И не смог.

– Но мы целых шесть лет не виделись…

– Разве это важно? Я мог бы всю жизнь тебя ждать. Если бы я знал, что всегда буду один и только свой последний день проведу с тобой, я пришел бы к тебе, прожил с тобой этот день и умер бы счастливым. Я и так умру счастливым, потому что ты у меня была.

– Ты все же поживи… А почему ты сразу не сказал, что любишь?

– Боялся. Я не мог напрашиваться к тебе в мужья, пока у тебя не было свободы выбора. Ты или отказалась бы от моей помощи или… или я до старости бы думал, что ты вышла за меня замуж только из благодарности. Вить, может, не поедешь, а? – Он приподнялся и заглянул ей в лицо.

– Но в таком случае мы не сможем расписаться. Я очень боюсь тюрьмы, но жить беглой взяточницей не хочу. Даже под твоим крылом.

– Я понял.

Глава семнадцатая

Она улетела через сутки. Прекраснейшие сутки в ее жизни. Сидя в самолете, Вика все время улыбалась. Глядя на нее, никто бы не подумал, что она едет сдаваться и, возможно, вскоре отправится в тюрьму.

Сергей прилетит через месяц. Как раз успеет на суд.

Он перевел на ее карточку почти все свои деньги, она возьмет хорошего адвоката и поборется! Теперь у нее есть, за что бороться. В том, что приговор будет обвинительным, Вика не сомневалась, но очень надеялась, что ее не лишат свободы. Все же она делала людям много хорошего.

Из аэропорта она поехала к родителям. Те заахали, а потом всю ночь уговаривали ее отказаться от принятого решения. Но она твердо сказала, что обратной дороги нет.

Она не стала рассказывать родителям о том, кому обязана всем своим кошмаром. Если отец узнает, что его дочь садится в тюрьму из-за того, что какой-то женщине потребовалось получить ее мужа в личную собственность, последствия могут быть непредсказуемыми.

Звонить Ире Крымовой и просить о пощаде Вика и не думала. Бессмысленное унижение, ни одна женщина не ведает жалости к сопернице.

Следователя не было на месте. Вика больше часа просидела под дверью его кабинета. Сотрудники озабоченно сновали по коридору, скользя по ней равнодушными взглядами. Лишь один молодой прокурор остановился возле нее. Она похолодела, но ему всего лишь хотелось с ней поболтать и, возможно, познакомиться. Он же показал, где находятся кофейные автоматы.

Вика опустила монетку и получила стакан омерзительного пойла. Надо привыкать, в тюрьме вряд ли будет лучше. Она не могла поверить, что тюрьма станет для нее реальностью, но старательно готовила себя к худшему.

И вот в конце коридора появился следователь… Викино сердце сразу застучало как сумасшедшее. Она поднялась со стула.

Узнав ее, следователь удивленно поднял бровь:

– Виктория Александровна? Какими судьбами?

«Сейчас начнет глумиться», – зло подумала она.

– Я вернулась. – Вика изо всех сил старалась, чтобы голос не дрожал.

– Зачем? Ваше дело прекращено.

– Как???