/ Language: Русский / Genre:love_history, / Series: Очарование

Звездочет

Мишель Яффе

Легкомысленный аристократ Йен Фоскари и юная, целомудренная Бьянка Сальва даже не подозревали о существовании друг друга… До той самой минуты, когда поняли, что лишь вместе могут расследовать загадочное преступление. До того мгновения, когда осознали, что созданы для неистовой, жаркой страсти и счастья подлинной любви…

Звездочет ACT Москва 2002 5-17-015639-1 Michele Jaffe The Stargazer

Мишель Яффе

Звездочет

Глава 1

— Господи, никак не ожидала увидеть вас здесь! — Бьянка посмотрела на стройного мужчину, чья фигура занимала весь дверной проем, и чихнула.

Йен Фоскари, граф д'Аосто, был поражен увиденным, хотя вообще-то его редко удавалось удивить чем-то.

— Да уж, — наконец пробормотал он, устремив взгляд на окровавленный кинжал, которым девушка указывала на него.

Граф немало повидал на своем веку, но сейчас даже он не мог понять, что тут произошло. Комната была богато убрана: высокие окна наполовину скрыты шелковыми шторами персикового цвета с вышитыми на них золотыми цветами, на полу роскошные турецкие ковры. Посреди комнаты стояла огромная кровать, накрытая покрывалом того же цвета, что и шторы. На кровати лежала полуодетая куртизанка, Изабелла Беллоккьо. Казалось, что Изабелла мирно спит, если бы только на груди у нее не расползалось большое красное пятно. Над ней склонилась женщина с кинжалом в руке и в перепачканном кровью платье — та самая, которая только что обращалась к графу.

Наступила продолжительная тишина, граф и Бьянка внимательно изучали друг друга. Она первой нарушила тишину, громко чихнув.

— Что вы здесь делаете? — спросила она, отводя взор от его лица. «Убийцы, — заключила про себя девушка, — должны выглядеть более свирепо».

— Я мог бы то же самое спросить у вас, — отозвался Йен.

— Я бы ответила, что это и так очевидно. — Бьянка опять чихнула и, скривив, как она надеялась, неприветливую гримасу, подняла на графа глаза.

Йен, в свою очередь, тоже недовольно поморщился, дивясь про себя ее прямолинейности.

— Да уж, думаю, так и есть, — пробормотал он. — Но почему вы убили ее?

Только сейчас Бьянка поняла, на кого она похожа: в правой руке — окровавленный кинжал, который недавно вытащила из сердца Изабеллы, платье сплошь запятнано кровью — она испачкалась, пытаясь спасти девушку. Ситуация была почти комичной, подумала Бьянка, вытирая нос рукавом, но тут ей вспомнился знак, который она увидела на рукоятке кинжала. Смело посмотрев в сторону Йена, она указала ему глазами на оружие:

— Разве я не могла бы задать вам тот же вопрос, милорд?

На рукоятке кинжала, несомненно, поблескивал его собственный герб, инкрустированный рубинами и изумрудами. Граф пожал плечами.

— Разумеется, это не мой кинжал, — ответил наконец он. — Это действительно герб моей семьи, но я бы никогда в жизни не заказал такой безвкусицы.

— Боюсь, милорд… — Бьянка чихнула, — что хороший вкус не является оправданием, когда речь идет об убийстве. — Она попыталась пристально посмотреть в глаза графу и при этом чихнула пять раз подряд. — Вот если бы вы сказали мне, что делаете здесь…

— Вообще-то это не вашего ума дело, синьорина, но я все же отвечу, что получил срочную записку от Изабеллы.

Не обратив внимания на холодный тон Йена, Бьянка, забыв о собственном страхе, спросила:

— Что же в ней было написано?

Йен разозлился на самого себя. Ему казалось, что это не он, а кто-то другой вынимает записку из кармана, разворачивает ее…

— Вот, взгляните.

Письмо было написано изящным почерком на надушенной бумаге. Изабелла просила графа д'Аосто немедленно прийти к ней. Поднеся послание к свету, Бьянка внимательно изучила его и вернула красавцу блондину.

— Письмо отдали вам в руки?

Граф кивнул. Бьянка поморщилась и чихнула.

— Тогда вы точно невиновны. Но создается впечатление, что кто-то хочет подставить вас. Вот только кто? Или они хотят подставить меня? Мы могли бы…

Граф д'Аосто перебил ее, заговорив ледяным тоном, коря себя за недавнюю мягкотелость:

— Не могу передать вам, какое облегчение я испытал, узнав, что все-таки невиновен. Однако мне любопытно, и, честно говоря, я даже немного встревожен тем, с какой легкостью вы прибегли к местоимению «мы». Не думаю, что смогу быть хоть чем-то полезен юной синьорине. Так что поверьте, мы с вами вместе ничего делать не будем.

Его язвительность достигла цели. Бьянка съежилась, и не потому, что его голос был холоднее северного ветра, а потому, что он таким покровительственным тоном называл ее синьориной, словно подталкивал к тому, чтобы она выказала неповиновение его внушительной особе. Господи, да он же попросту высокомерен!

Но она вынуждена была признать, что желание сохранить независимость давало этому высокородному и всесильному графу д'Аосто право говорить с ней этим возмутительно снисходительным тоном и каждым словом намекать на ее молодость и неопытность.

— Да, разумеется, вы правы! Я предпочитаю работать одна. — Рассвирепев, девушка положила нож и принялась мыть руки в фарфоровом тазу. Собственное возмущение графом раздражало ее еще больше, чем его высокомерие. Почему она так легко поверила в его невиновность? И что еще хуже, испытала при этом невероятное облегчение? Какая ей-то разница, виновен или нет в смерти Изабеллы этот напыщенный холодный вельможа с такими сильными длинными пальцами, богат он или красив…

— Вы так и не сказали мне, — оторвал ее от размышлений его голос, — что именно убедило вас в моей невиновности. Впрочем, ответ более чем очевиден: вы совершили это преступление.

— Милорд, вы, должно быть, шутите? Я? Убийца?

Уголки ее губ чуть дрогнули в улыбке, или это ему показалось?

— Я никогда не шучу, — процедил сквозь зубы граф. Он не преувеличивал, и это было понятно не только по его ледяному тону. Бьянке было известно, что этот Йен Фоскари, граф д'Аосто — один из самых богатых и красивых аристократов Венеции. И еще он холостяк, на которого с надеждой поглядывают все незамужние женщины. Граф был известен как человек каменный, холодный, отрешенный от всего и лишенный каких бы то ни было эмоций. Лишь самые близкие его друзья, например Арборетти, знали его совсем другим, впрочем, в последние годы он и перед ними редко демонстрировал свою истинную, живую натуру.

Да, в последние два года Йен стал совсем другим. Правда, внешне он оставался таким же умным и блестящим собеседником, каким был прежде, но совсем перестал смеяться и улыбаться. Даже его брат Криспин не мог растопить той ледяной глыбы, в которой укрывался Йен, а ведь дня после несчастного случая не проходило, чтобы он не пытался сделать этого. Похоже, Йен твердо вознамерился держаться от всех на расстоянии, чем приводил в ужас мамаш юных синьорин, мечтавших выдать за него замуж своих дочерей.

Зато Бьянка не испугалась графа, когда этот каменный истукан ни с того ни с сего обвинил ее в убийстве. Расправив плечи и призвав на помощь всю решимость своих двадцати четырех лет, Бьянка смело посмотрела ему в глаза:

— Милорд, как и многие женщины, которых почему-то считают неспособными к образованию, Изабелла была неграмотной. Она не могла написать вам записку — так же, как я не способна лишить человека жизни, как вы не способны испытать хоть какое-то чувство из-за вашей высокомерности и толстокожести. — Она чихнула три раза кряду. — Святая Лючия, скажи мне, чем вызвано это бесконечное чихание?

Утерев рукавом нос, Бьянка попыталась обуздать закипавший в ней гнев. Она нашла в комнате труп вместо живой подруги, встретила этого надутого истукана, который не нашел ничего лучше, чем обвинить ее в убийстве, а тут еще собственный организм предал ее, подцепив эту мерзкую простуду, которая не дает ей покоя! Девушка чувствовала, что еще немного — и она сорвется.

Йен украдкой наблюдал за ее отражением в оконном стекле, видел, как его собеседница пытается справиться с чиханием, и… не чувствовал ничего похожего на превосходство. Уже так давно никто не производил на графа какого-то впечатления, что он и забыл, как можно себя при этом чувствовать. Однако похоже, девушка пришлась ему по нраву, и скрепя сердце Йен вынужден был признаться себе, что восхищен ею. Ее уверенность в собственной невиновности была так проста, естественна и очевидна! Только сейчас Йен Фоскари понял, что не знает имени этой необыкновенно умной и красивой женщины, хотя она, несомненно, знала, кто он такой. Даже думая о том, что она может оказать неоценимую помощь в расследовании убийства Изабеллы, граф не мог не замечать изящных изгибов ее стройной фигуры, ее блестящих локонов, выбившихся из прически и пляшущих на ее шее, и…

Он что, лишился рассудка?! Возможно, эта женщина — убийца. Ум женщины настолько изворотлив, что она может сделать все, что угодно, лишь бы казаться невинной и сбросить со своих хрупких плеч груз вины. Йен уже давно усвоил этот урок и не позволит одурачить себя еще раз, какими бы интересными ни были плечи этой особы, что стоит сейчас перед ним.

— Что ж, теперь моя очередь задавать вопросы, — промолвил граф. — Это будут совсем простые вопросы, на которые даже вы сможете ответить без труда. Итак, кто вы?

Девушка даже не повернулась от окна.

— Мое имя — Бьянка Сальва, я дочь…

Она снова чихнула, и Йен воспользовался моментом, чтобы перебить ее:

— Не продолжайте, я слышал о вашей семье. — Если он и был поражен тем, что девушка из знатной семьи стоит в залитом кровью платье в доме убитой куртизанки, то не подал виду, подтвердив тем самым репутацию о невозмутимого, сдержанного человека. — Не были бы вы так добры, синьорина Сальва, сказать мне, что делаете здесь?

Бьянка не лгала никогда в жизни, даже ребенком. Как и во всех других случаях, когда она признавалась в своих проступках, добрый и понимающий отец прощал ее. Но он уже умер, а этот твердокаменный граф д'Аосто, вероятно, не более чувствителен, чем мраморная колонна.

— Я предпочла бы не отвечать на этот вопрос, милорд. Не вижу, какое отношение это имеет к смерти несчастной Изабеллы.

— Почему я должен вам верить?

Бьянка решила ответить вопросом на вопрос:

— А какой у меня должен быть мотив убийства?

— «Женщинам не нужны мотивы, им хватает и средств», — процитировал Йен старинную венецианскую пословицу. — Вам бы лучше отвечать на вопросы, чем задавать их. И что, по-вашему, я должен был делать, когда увидел вас с окровавленным кинжалом в руках у мертвого тела? Вы же первая подозреваемая. — Он пожал плечами. — Что бы вы подумали на моем месте? Как бы повели себя?

— По-моему, стоит попытаться разыскать настоящее орудие убийства, а не эту аляповатую игрушку. Найти человека, который пошел на такие траты, чтобы заказать кинжал и выдать вас за убийцу.

Йен решил не попадаться на ее наживку и не спрашивать, почему буйное воображение внушило ей столь нелепые мысли. А если даже она сама и не совершила преступления, то, без сомнения, приведет его к настоящему преступнику. Граф со своей обычной проницательностью оценил ситуацию и пришел к выводу, что Бьянка может быть ему очень полезна.

Вот именно — полезна. В мгновение ока Йен понял, что убийство лишь отчасти волнует его. Глядя на стоявшую перед ним красавицу, граф придумал, как урезонить Франческо и Роберто, донимавших его разговорами о браке. На самом деле утром он попросту сбежал из дома, якобы подчиняясь просьбе Изабеллы (это могла быть и Бьянка, и вообще кто угодно) срочно прийти к ней. И вот судьба дарует ему шанс навсегда отвязаться от дядюшек. План, пришедший ему в голову в считанные секунды, был прост и безупречен. Если он обручится с этой на вид опасной представительницей семейства Сальва и привезет ее в свой дом, то через три-четыре дня Франческо и Роберто, равно как и все остальные Арборетти, будут умолять его разорвать помолвку и вернуться к холостяцкой жизни. Заговорив, Йен уже наслаждался чувством победы:

— Видите ли, синьорина, у меня есть план. Бьянка ждала, когда он продолжит, но, не выдержав затянувшегося молчания, заговорила:

— Ох, милорд, я вижу, что вы решили дождаться, пока тело разложится, так что проблема исчезнет сама собой.

Йен предпочел не замечать ее насмешек.

— Я хочу задержать вас до тех пор, пока вы не скажете мне, что делаете здесь, и не поведаете всего, что вам известно об Изабелле.

Бьянка побледнела. Теперь, когда ее брат уехал в очередное неожиданное путешествие, некому будет защитить ее от гнева тети и дяди, если только они узнают, что она побывала в доме Изабеллы. Это, пожалуй, разгневает их больше, чем обвинение их племянницы в убийстве.

Йен с удивлением заметил, что его слова немало смутили ее. Не исключено, размышлял он про себя, что она и в самом деле невинна.

Заметив, что его последние слова произвели на Бьянку впечатление, граф решился продолжить:

— Есть, конечно, другой вариант, но, боюсь, он понравится вам еще меньше. Я хочу получить от вас исчерпывающую информацию, и если вы согласитесь переехать в мой дом, то я смогу расспрашивать вас в свободное время — где и когда я захочу. У меня в доме вышколенная прислуга.

В его последних словах прозвучала явная угроза, однако это не пугало Бьянку — как не пугали и слухи о графе, которые время от времени доходили до нее. Жилье в доме графа явно будет более комфортным, нежели камера в одной из венецианских тюрем. Разумеется, неприлично одинокой женщине оставаться под одной крышей со знатным холостяком, однако это куда лучше, чем попасть в тюрьму.

— Видите ли, милорд, — заговорила она, — несмотря на то что вы явно пытаетесь напугать меня, мне кажется, что ваше последнее предложение наиболее предпочтительно. В общем, я принимаю его, но с одним условием.

Йен слегка приподнял одну бровь.

— Вы даже представить себе не можете, как удивили меня, — промолвил он.

Бьянка не обратила внимания на саркастический тон его замечания.

— Так вот, я хочу забрать с собой тело Изабеллы, чтобы спокойно выяснить, как она была убита и кем.

Йен на мгновение задумался и наконец кивнул:

— Признаюсь, это неплохая мысль. Если мне удастся скрыть, что это я забрал тело, то можно распустить слух о том, что Изабелла пропала. Тогда мне будет проще наводить справки и мое расследование случившегося станет более продуктивным. Решено. Я пошлю за вами своего слугу. Оставайтесь здесь до его прибытия.

Он вынул из кармана очаровательную золотую коробочку, открыл крышку и посмотрел на циферблат. Бьянка успела заметить, что под крышкой — точная копия часов, которые она видела на площади Сан-Марко. Девушка так загляделась на тонкий, изящный механизм, что не заметила, как подрагивает уголок рта ее собеседника.

— Конечно, с точки зрения приличий вам будет неловко поселиться в моем доме, — заговорил Йен, стараясь придать своему тону легкомысленный оттенок, словно эта мысль только что пришла ему в голову.

— Моя репутация меня не волнует, — быстро проговорила девушка. К разочарованию графа, его слова ничуть не смутили ее.

— В этом я ничуть не сомневаюсь, синьорина, но зато моя репутация меня волнует. Нет, мне все-таки не стоит приглашать вас в мой дом. Однако я вижу, у нас нет иного выхода, — подумав, заявил он. — Поэтому сегодня на заседании в сенате мне придется объявить о нашей помолвке. — И, не говоря больше ни слова, граф д'Аосто вышел из комнаты и захлопнул за собой дверь.

Бьянка лишь изумленно посмотрела на то место, где только что стоял великолепный вельможа. А потом — она была готова поклясться в этом — до нее донесся смех.

Глава 2

Молодой человек следовал за слугой-мавром по огромной бальной зале, отделанной мрамором. В этот промозглый дождливый день даже богатые гобелены, висевшие на стенах, не спасали от холода, и гость плотнее закутался в соболий плащ. Мавр остановился перед массивной дверью из красного дерева и вырезанным на ней фамильным крестом и подождал, пока их позовут. Вскоре дверь распахнулась, слуга почтительно наклонил голову в тюрбане и отошел в сторону, оставив молодого человека в дверях.

Комната была обставлена роскошной мебелью, на мраморном полу лежали великолепные восточные ковры. Впрочем, посетитель не обращал внимания на обстановку: его взор был устремлен на большое ложе посреди комнаты. Там, одетые в темно-бордовые бархатные халаты, сидели два самых удивительных человека, каких ему доводилось встречать в жизни. Всякий раз, видя брата и сестру вместе, он поражался их красоте.

Едва он вошел, они закивали ему. Женщина отбросила с лица черный локон, подставила щеку для поцелуя, провела ладонью по бархатному рукаву его платья и посмотрела на молодого человека из-под полуопущенных век.

— Как хорошо выглядит мой ангел, — с легкой улыбкой на губах промолвила она. — Думаю, он принес мне добрые новости.

Закрыв глаза, она приоткрыла пунцовые губы, словно уже получала удовольствие от рассказа гостя. Внезапно она буквально пригвоздила его к полу ледяным взглядом.

— Вы пришли, чтобы сообщить нам о смерти шлюхи, не так ли?

— Ну да, именно для этого, — кивнул юноша. — Точнее, чтобы рассказать вам об этом. — Смотреть в глаза этой женщине было выше его сил.

— Черт возьми, я посылал за тобой не для того, чтобы ты упражнялся тут в грамматике! — прорычал брат. С самого детства его единственной заботой и желанием было порадовать собственную сестру. И то, что план — подарок из подарков для нее — мог не сработать, приводило его в ярость. — Так она мертва или нет?! — в бешенстве выкрикнул он.

Молодой человек заерзал на месте и уставился на свои руки.

— Видите ли, ваша светлость, она была мертва, только сейчас… Ох, не знаю, как и сказать… Может ли труп ходить?

— Господи, кончится ли эта бессмысленная болтовня?! Что ты хочешь сказать этими намеками?

Соскользнув со своего места, женщина положила руку на плечо брата и снова взглянула на посланца, который зачарованно смотрел на ее губы.

— Нет-нет, ничего подобного, — поспешил заверить он свою любовницу. — Она была мертва, я же видел кинжал у нее в груди! Поверьте мне, мадонна, это был гениальный удар. — Женщина грациозно склонила головку набок, слушая его, но ее брат заскрежетал от нетерпения зубами. — Но когда мы вернулись туда, там никого не было. Даже тела!

Это уж слишком, подумала женщина. Почему судьба так немилосердна к ней? Она была уверена в том, что заслуживает лучшего. Ей нужен человек, рядом с которым она не будет так страдать от несправедливости. Впрочем, не стоит огорчать юношу, он еще может пригодиться. К тому же она слишком много времени потратила, чтобы вылепить из него то, что ей нужно.

Женщина тяжело вздохнула и повернулась к брату. В ее глазах блестели слезы гнева.

— Ты сказал, что сделаешь для меня все, что угодно, ты обещал наказать его за то, что он сделал со мной! — Она всхлипнула. — Но теперь мне все понятно: ты точно такой же, как все. Тебе нельзя доверять! — Она сделала паузу, чтобы присутствующие могли полюбоваться ею в горе и увидеть, как красиво дрожат ее губы, а потом договорила: — Я одна во всем мире, никто не заботится обо мне. Я никому не могу доверять, ни на кого не могу положиться, меня никто не любит.

— Да нет же, конечно, мы любим тебя, — поспешил заверить ее брат. — К тому же, дорогая, дела обстоят не так уж плохо. Девушка мертва, нам с тобой больше ничто не угрожает. Подумай только о деньгах, которые мы получим, подумай о красивой одежде, которую я тебе куплю.

— Мне не нужны деньги, я хочу только мести. — Она оглядела мужчин непроницаемым взглядом. — Ты думаешь о моем счастье не больше, чем он, — капризным тоном обратилась она к брату.

Встав с дивана, она подошла к молодому человеку. Погладив щеку, провела рукой вдоль его тела и прошептала:

— Ты мой маленький ангел, ты моя единственная надежда. Ты ведь поможешь мне уничтожить этого надутого графа, не так ли? Найдешь для меня тело?

Ее взор был полон обещания, которому он не мог противиться. Он ощутил приятное тепло, голос отказывался повиноваться ему. С блаженной улыбкой на лице он все же заговорил:

— Кажется, я уже нашел его.

— Пойдем, ты поможешь мне принять ванну, — промолвила она, взяв его за руку и направляясь к двери.

Глава 3

— О Мадонна, ну почему перо все время тупится? — Бьянка перевела взор на незаконченный рисунок, лежащий перед ней. Она только что провела сорок восемь часов, занимаясь телом Изабеллы, и сейчас чувствовала себя совершенно измученной, однако твердо намеревалась закончить работу, пока свет дня не сменился серыми сумерками. Несмотря на физическую усталость, Бьянка по-прежнему была под впечатлением от того богатого материала, который ей удалось собрать. Правда, она не узнала ничего нового о преступлении, зато у нее появилась возможность хорошенько изучить анатомию молодого женского тела. До этого она работала над женским телом лишь один раз, но это был труп бедной старухи из Падуи, которая умерла, не оставив денег на похороны. Так что труп молодой и сильной Изабеллы был очень интересен, с научной точки зрения, разумеется.

Теперь она в долгу перед Изабеллой. Еще несколько рисунков — и ее книгу, в которой будет впервые изображено женское тело, можно будет отдавать в печать. Девушка ликовала: наконец-то она покажет этим упрямым жителям Падуи, что анатомия женщин отличается от мужской, а не является лишь ее испорченной копией. Бьянка вспомнила, какие споры на эту тему отец вел с Андреа Весалиусом. Тогда он еще только начинал свою блестящую карьеру. Бьянка улыбнулась, представив свою книгу, стоящую на полке рядом с трудами ее отца. Какое будущее ее ждет! Она будет вести курсы женской анатомии, она скрупулезно изучит женское тело и его жизненные циклы, она будет устраивать публичные лекции… Идиллия, да и только! М-да, все хорошо, если бы только не эта дурацкая помолвка.

Бьянке было известно: когда о помолвке объявлено в сенате, она становится законной, и разорвать ее будет можно, если только этого захотят сами помолвленные или если выяснится, что один из них по каким-то причинам не может вступить в брак. Если бы она поняла, что именно Йен предлагал ей всего несколько часов назад… Этот граф д'Аосто всегда так странно действовал на нее. С тех пор как она впервые увидела его на светском вечере в Венеции девять месяцев назад, граф стал единственным мужчиной, которого она вообще замечала, точнее, чье присутствие она замечала. А ведь до того, как они встретились в доме Изабеллы, он даже не знал, кто она такая, напомнила себе Бьянка. И вот теперь они помолвлены… Бред, да и только!

Бьянка в раздумье затачивала кончик пера. После смерти отца она, кажется, вообще все время одна. Но ведь ей это нравится, не так ли?..

Сломанное перо, растерянность, усталость… ей больше не выдержать! Вздохнув, Бьянка встала и сняла с себя забрызганный кровью фартук. Сонно жмуря глаза, девушка подошла к двери, толкнула ее, но та не подавалась. Бьянка попробовала еще раз, изо всех сил налегла на холодную ручку — тщетно. Ее заперли. Запаниковав, она отошла в дальний конец комнаты и, разбежавшись, всем телом толкнула дверь.

Йен в своей лаборатории слышал, как она бьется в комнате. К чему же так шуметь? Отбросив в сторону кусок горной породы, который он рассматривал через увеличительное стекло, Йен направился в лабораторию, выделенную гостье. К счастью, когда он приблизился, шум затих. Граф нажал на ручку.

Йен смутно помнил, как что-то налетело на него, когда он открыл дверь, но как это что-то оказалось Бьянкой Сальва, осталось для него загадкой. Несколько секунд они стояли обнявшись, а потом она постепенно стала отодвигаться от него.

— Как вы посмели запереть меня здесь наедине с трупом? Я не собираюсь становиться вашей узницей!

— Нет, вы ошибаетесь, дорогуша, — возразил Йен. — Вы именно моя узница — не забывайте, что мы с вами обручились, а это дает мне неограниченную власть над вами.

Бьянка едва сдержала желание дать ему пощечину.

— Мы оба знаем, что эта помолвка — чистейший фарс и больше ничего! Я не понимаю, для чего вы предложили обручиться, ведь вы бы не сделали этого, если бы верили в мою виновность.

— Напротив. Женщина-убийца мне вполне подходит. Я могу некоторое время поиграть с нею, испортить ей репутацию, а потом, когда она надоест мне, отвернуться от нее. Тогда вы вспомните, что обвинение в убийстве — один из честных и законных способов расторгнуть помолвку.

— Будь я на вашем месте, — возмущенно промолвила она, — я попыталась бы прибегнуть к доброте, а не к жестокости во время ваших допросов. Доброта помогла бы вам быстрее выудить из меня необходимые сведения. Вы, конечно, можете мне сказать, что спать в одной комнате с трупом мне не придется… — Она устало махнула рукой в сторону лаборатории.

Йен был в замешательстве. Не в силах сдвинуться с места, граф молча смотрел на нее, а Бьянка, в свою очередь, не сводила с него взгляда. Через мгновение в другой части палаццо раздался бой часов. Глядя на Йена, прислушивающегося к мелодичному звону, Бьянка была поражена его неземной красотой. Она невольно улыбнулась ему, и вдруг — о чудо! — граф улыбнулся ей в ответ.

— Как красиво! — зачарованно прошептала она.

— Очень, — эхом отозвался Йен, довольно вздыхая. — Часы делает мой кузен Майлз. Он лучший часовой мастер в Италии, я готов утверждать это, но Майлз изготавливает часы только для меня.

Бьянка на мгновение задумалась, спрашивая себя, стоит ли сказать графу, что ее сердце забилось с бешеной скоростью от его улыбки, а вовсе не от звона часов.

— Вам повезло, — наконец заметила она. — Я бы хотела с ним познакомиться.

Йен резко отодвинулся от нее, словно только сейчас заметил, что они находились в компрометирующей близости.

— Это не исключено, но лишь после того, как мы с вами потолкуем о подробностях убийства. — Его голос обрел обычное, металлическое звучание.

Граф вдруг подумал, что жить с этой женщиной под одной крышей гораздо сложнее, чем ему казалось раньше. Он должен постоянно следить за собой. Быть сдержанным и холодным. Не давать ей манипулировать им.

— До тех пор пока вы не скажете мне то, что я хочу знать, — заявил он, — вы ни с кем не будете видеться. Разумеется, кроме ваших компаньонов. Можете разговаривать с ними столько, сколько вам заблагорассудится, но имейте в виду, что они будут передавать мне содержание всех ваших разговоров, — предупредил Йен.

— Жду не дождусь, когда вы познакомите меня с этими ведьмами. А спать я, надо полагать, буду в тюрьме? — Смущенная резким изменением в поведении Йена, Бьянка попыталась говорить в тон его холодной сдержанности.

— Разумеется, — кивнул он. — Где же еще спать убийце?

Бьянке показалось, что уголок рта графа чуть дрогнул, но она решила оставаться сдержанной. Они спустились вниз еще на один лестничный пролет. А потом молча прошли по двум бальным залам, прежде чем граф остановил ее у темно-синей двери.

— Франческо и Роберто велели мне поселить вас здесь, — сообщил он девушке. — Это не самые дорогие комнаты, но они выбрали именно их.

— Франческо и Роберто? — Бьянка вопросительно посмотрела на него.

— Те самые старые ведьмы, — пояснил Йен. — Мои дядюшки. А их покои — вон там.

Бьянка усмехнулась:

— Вместо того чтобы защищать меня от вас, им бы стоило защитить вас от меня.

— Да уж, ведь именно от вас исходит опасность, — кивнув, тихо проговорил Йен, а в голове его мелькнула мысль о том, что Бьянка даже не представляет, что попала в самую точку со своим замечанием.

Скорчив раздраженную гримасу, Йен отворил дверь в темницу Бьянки. Оказавшись вовсе не в тюрьме, а в самых очаровательных покоях, в каких ей только доводилось бывать, девушка не смогла сдержать восхищенного восклицания. Стены первой комнаты были расписаны фресками с изображениями женщин в национальных костюмах. Это были женщины-воины в металлических доспехах, римлянки в длинных платьях, обнаженные женщины, прелести которых художник целомудренно прикрыл то листочками, то цветами. Йен едва смог увести Бьянку из гостиной в главную комнату отведенных ей покоев. Здесь большая кровать, накрытая синим бархатным покрывалом, красовалась в окружении изображенных на фресках богинь. Бьянка была так поражена красотой картин, мебели и стоявшего подле нее мужчины, что даже не подумала о том, что негоже им находиться наедине в спальне. Нежно прикоснувшись к руке Йена, она прошептала:

— Это одна из самых удивительных комнат, какие я когда-либо видела. — Отведя взор от великолепных картин, Бьянка повиновалась мгновенному порыву и чмокнула Йена в щеку.

Граф был ошеломлен. Женщина в его доме! Поцелуй! Эта комната!.. Его глаза потемнели и стали цвета холодного антрацита.

— Непристойный жест, синьорина Сальва, — заметил он. — Прошу вас никогда больше так не делать. — Резко повернувшись, он направился к двери.

— Дурная привычка, знаете ли, — спокойно проговорила Бьянка.

Замерев у двери, граф вопросительно посмотрел на нее.

— Что вы сказали?

— Я имею в виду вашу манеру вот так уходить, — пояснила она. — Вы делаете какое-то грандиозное замечание, а потом удаляетесь, даже не удосужившись выслушать мой ответ. Такое поведение граничит с трусостью.

Бьянка почти физически ощутила, как комната наполнилась яростью. Йен прожигал ее взглядом, каждая черточка его лица была полна гнева. Когда он заговорил снова, его голос был опасно низок и холоден:

— Будь я на вашем месте, синьорина, я бы подумал о том, как вести себя завтра. Вам понадобится все ваше красноречие, чтобы убедить меня в том, что вы не убийца.

Глава 4

Прочитав расшифрованное письмо, Йен передал его Себастьяну, сидевшему по его правую руку.

— Утром его принес один рыбак. Представить себе не могу, как наш Л.Н. раскрывает подобные вещи, однако он еще ни разу не ошибся.

Остальные четверо мужчин, сидевших за столом, согласно закивали. Ни один из них не был знаком лично с их английским кузеном Люсьеном Нортом Говардом, графом Дэнфордом, и вовсе не из-за того, что никто из них не пытался познакомиться с ним. Майлз и Криспин, проводившие, по меньшей мере, по полгода в своих английских поместьях, уже привыкли получать вежливые отказы на свои приглашения, в которых непременно сообщалось, что «к несчастью, их кузен не может встретиться с ними», причем записки обычно были написаны сдержанным дворецким графа, в тоне которого тем не менее слышалась некоторая угроза.

Единственным свидетельством существования кузена была часто приходящая от него корреспонденция, отправленная из разных уголков мира самыми экзотическими способами. Письмо могло быть доставлено на одном из судов Арборетти, а могло быть получено из рук посыльного-иностранца, который мгновенно бесследно исчезал. В письмах обычно приводились какие-то дорожные анекдоты вперемежку с путевыми впечатлениями; бывали там обычно и деловые советы. Кстати, без этих советов корабельная империя Арборетти не стала бы наиболее преуспевающей и богатейшей в стране. Это по рекомендациям Л.Н. они расширили свою торговлю и вместе с древесиной стали отправлять по всему миру всевозможные товары. Суда Арборетти везли в своих трюмах ткани, вина, специи, растения, животных, военное снаряжение, золото, серебро, драгоценные камни — словом, все, что можно было купить в одном месте и выгодно продать в другом. Всего за восемь лет шесть судов, оставленных в наследство дедушкой, превратились в целый флот, с которым соперничали большинство городов-государств полуострова.

Будучи членом британского правительства в Венеции, их дедушка Бентон Уолсингем влюбился в Лауру Фоскари-Долфин, единственную дочь древнего венецианского рода, и решил поселиться в Венеции. Там он сразу понял, что Европа — великолепный рынок сбыта английской древесины, необходимой для строительства всего, начиная с домов и заканчивая корабельными верфями, и взялся за создание собственной компании. Он назвал компанию «Арборетти», что в переводе означало «маленькие деревца» и напоминало о ее основном товаре. После смерти Бентона Уолсингема «Арборетти» перешла шестерым его сыновьям.

Через семьдесят лет после основания название компании можно было рассматривать, скорее, как пародийное, учитывая необыкновенно высокий рост шестерых мужчин, которые расширили предприятие. Торговцы всего света с уважением говорили об «Арборетти», а возраст шестерых высоких юношей, как правило, увеличивали раза в два. Однако наибольшую известность братья получили у женщин. Красивые и богатые, они произвели настоящий фурор у этой половины населения Европы, оставляя после себя дорогие подарки и разбитые сердца.

Л.Н. в этом отношении был первым. Во всех графствах христианского мира непременно была прекрасная женщина, которая вспоминала своего «любимого Люсьена». Как у него хватало времени ухлестывать за красотками и заниматься одновременно делами, оставалось для братьев тайной, однако они привыкли к подобному положению дел и лишних вопросов кузену не задавали. Точнее, они вынуждены были сдерживать свое любопытство, потому что в завещании их покойного деда оговаривалось, что последнее слово во всех делах должно было оставаться за графом Дэнфордом, которого Уолсингем сам вырастил после смерти его младшей дочери.

Так что когда Л.Н. приказал своим кузенам прекратить поставку в Британию пороха и ядер, а вместе этого загрузить трюмы испорченным зерном, им оставалось лишь качать головами и выполнять его требование.

— Я пообещал этот порох лорду еще два месяца назад. Он нужен ему для сражений в горных районах, — пояснил Майлз. — Не думаю, что он будет в восторге, получив вместо пороха гнилое зерно и крыс.

— Что ж, он сможет попробовать накормить им северных повстанцев, — усмехнулся Тристан, сидевший на другом конце стола. — Возможно, гнилое зерно убьет их быстрее пороха, так что королевский канцлер будет доволен.

Разговор прервал долгий крик, раздавшийся из противоположной части палаццо. Наступило молчание, глаза присутствующих устремились на Йена.

— Похоже, это моя очаровательная невеста, — пробормотал он, торопливо поднимаясь из-за стола. — Прошу извинить меня, я всего лишь на минутку…

— За ним! — вскричал Криспин, едва Йен вышел из комнаты. — В этом доме уже много лет не происходило ничего интересного, и я буду не я, если пропущу хоть что-нибудь.

— А-а-а-а! — истерично вопила Бьянка. Она всю ночь ворочалась в огромной постели и не могла отделаться от чувства, что за ней наблюдают. Открыв глаза, она увидела ужасное чудовище с огромными клыками, которое разглядывало ее. — Убирайся! Помоги-ите! На помощь!

Рука страшного существа прикрыла ее рот.

— Ш-ш-ш! Тихо, детка. — Бьянка услыхала успокаивающий мужской голос. — Йен нам головы оторвет, если ты будешь так громко кричать.

Повернув голову на голос, Бьянка наконец разглядела, что это вовсе не какое-то чудище, а обычный пожилой человек с круглым лицом и добрыми улыбающимися глазами. Рядом стоял второй — тоже старик, на чьем лице застыло озабоченное выражение. Первый, более веселый, держал в руках карнавальную маску, изображающую разъяренного кабана. Протянув маску Бьянке, чтобы та смогла разглядеть ее получше, старик убрал руку с ее рта.

— Йен сказал нам, что ты ждала увидеть каких-то чудищ, которые будут твоими компаньонами, вот мы и решили не обманывать твоих ожиданий, — пояснил он. — К тому же нам показалось, что тебе не помешает разогнать кровь, потому что в последние часы она у тебя, кажется, немного подзастыла.

— Похоже, ты был прав, Франческо, по-моему, глоточек доброго бренди, что Йен держит у себя в погребе, был бы не менее полезен и не так перепугал бы ее. Ты только посмотри на нее, она же нипочем теперь не успокоится. Боюсь, ты вновь переборщил.

Бьянка переводила взгляд с одного мужчины на другого, пытаясь понять, что происходит. Должно быть, это были те самые Роберто и Франческо, которых Йен оставил в качестве ее компаньонов. Но вместо чудовищ, как выяснялось, он привел к ней докторов, и не простых, а весьма известных. Ее отец часто говорил с восхищением о Франческо ди Римини и Роберто Коллона, к тому же Бьянка узнала их лица — портреты обоих были изображены в медицинском справочнике, по которому она сама изучала травы. Но не успела Бьянка вымолвить и слова, как до нее донесся голос Йена. Вдруг что-то отбросило ее назад на кровать, а на лицо ей упало одеяло.

— Она уже проснулась? — донесся до нее голос Йена. — Кажется, я слышал ее голос. Это нормально так долго спать? — Его вопросы сыпались один за другим.

— У нее был ночной кошмар, дорогой племянник, — заверил его Франческо, незаметно пряча карнавальную маску. — Тебе не о чем тревожиться. Сон ободрит ее, не стоит торопить природу — пусть все идет своим чередом. Ты согласен со мной, Роберто? Ведь лучше не будить ее?

— Совершенно верно. Как только она проснется, мы тут же позовем тебя, Йен, — пообещал Роберто.

— Да-да, к тому же тебе будет лучше расспросить ее, когда она еще не совсем придет в себя после сна, — добавил Франческо, не сводя глаз с племянника. — Кстати, позволь просто полюбопытствовать: ты собирался использовать для своего дела кинжал? Может, тиски, гвозди, кнут? Вспомни-ка, как они помогли тебе в последний раз…

— Да какого дьявола ты?.. — Йен не смог договорить, потому что Роберто наклонился над кроватью и принялся успокаивать вновь закричавшую Бьянку.

С помощью дядюшки Йен уже почти вышел из комнаты, как тут Роберто не удержал извивающуюся в сбившемся одеяле фигуру.

— Кнуты? — завопила Бьянка, пытаясь вырваться из-под одеяла. — Ты собираешься допрашивать меня с помощью кнута?!

Трое мужчин оторопело уставились на нее. Ее глаза потемнели от ярости, губы дрожали.

— Давайте же, продолжайте! Пытайте! Можете бросить меня в тюрьму, где меня сожрут крысы, но я не скажу вам, что мне известно. — И, скрестив на груди руки, она свысока посмотрела на Йена.

— Очаровательная девушка, вот вы и решили загадку! — раздался из-за спины Йена мужской голос. Подняв глаза, Бьянка увидела группу высоких мужчин, которые, как она догадалась, были остальными Арборетти. Один из них с улыбкой обращался к ней. — Вот как мой брат проводит время… В тюрьму с крысами… Каким же глупцом я был, что не замечал этого прежде! — Криспин насмешливо покачал головой, а его компаньоны едва сдерживали смех.

Наступила очередь Йена удивляться. Оглянувшись на незваных пришельцев, он приказал им немедленно уйти.

— Это комната дамы, — заявил Йен. — И мою нареченную оскорбляет ваш неожиданный визит и ваши слова…

— А я совсем не против, — заявила Бьянка, обращаясь к четверым мужчинам, застывшим у двери. — Для меня большая честь познакомиться со знаменитыми Арборетти. Я знаю немало женщин, которые были бы в восторге, увидев в своей спальне любого из вас, не говоря уже обо всех пятерых сразу.

Не в силах больше сдерживать смех, Арборетти расхохотались. Бьянка непринужденно присоединилась к ним, не упустив, впрочем, возможности рассмотреть каждого из нежданных гостей.

Ей было известно, что блондин, обратившийся к ней, был Криспином, братом Йена. Несмотря на репутацию щеголеватого прожигателя жизни, Криспин был известен своей невероятной добротой и добрым нравом.

Рядом с ним, с упавшей на лоб прядью, стоял, как догадалась Бьянка, Майлз, тот самый часовщик, о котором говорил Йен, и известный поэт. Его поэтический дар всегда связывали с той легкостью, с какой он влюблялся. Всем женщинам Майлз посвящал стихи, и однажды он сочинил за день целых десять стихотворений, однако несчастным дамам не на что было надеяться, потому что он был помолвлен еще в возрасте пяти лет.

Подле любвеобильного поэта высился Себастьян, темноволосый полиглот. И волосы, и страсть к изучению языков он унаследовал от матери-турчанки, а синие глаза и завораживающую улыбку — от отца-венецианца. До Бьянки доходили слухи о том, что он может соблазнить женщину в людной зале. Ей всегда это казалось невероятным, но теперь, увидев его, она подумала, что в сплетнях, пожалуй, была доля правды.

Рядом с Себастьяном стоял Тристан, бывший предводитель венецианских воров. Благодаря былому занятию он смотрел на жизнь с неким изумлением, а на его губах то и дело играла лукавая усмешка, которая, как ни странно, придавала правдоподобие всему, что он говорил. Бьянка слышала, что его коллекция современного искусства, которую он держал во дворце, где жил вместе с Себастьяном, была одной из лучших в Европе, а потому решила спросить о ней. — Да, Тристан известен тем, что собирает произведения искусства, — ответил Майлз, не давая кузену и рта открыть. — Но Йен обошел его, приведя в дом вас.

Комплимент Майлза был таким искренним, что Бьянка, смеясь, поблагодарила его. То, с какой легкостью они нашли общий язык, вовсе не устраивало Йена. Атмосфера была легкой и приятной, а ведь он рассчитывал на напряженное молчание. Словно почувствовав его отчуждение, Бьянка обратила на него свое внимание, с теплотой во взоре взглянув на Йена. Это было так приятно, что Йен уже был готов сдать свои позиции… Черт возьми, промелькнуло у него в голове, она опять вертит им как хочет, словно он какой-нибудь мальчишка-малолетка!

Но вместо того чтобы хоть немного расслабиться, Йен заговорил суровым тоном:

— Довольно. Уходите отсюда все! Мне надо поговорить с моей нареченной наедине.

Краем глаза он видел, что Бьянка открыла было рот, но, задумавшись на мгновение, промолчала. Хорошо. Она должна помнить, кто тут главный.

Уходя, Арборетти приветливо кивали или подмигивали девушке. Оставшись наедине с Бьянкой, Йен ощутил на себе ее вопросительный взгляд и вдруг почувствовал себя смущенным, словно забыв, что делает в этой роскошной комнате рядом с красивой женщиной, которая сидит в разобранной постели. Направившись к ней, он поймал себя на мысли: так ли нежна кожа у нее на плечах, как на щеках? Интересно, ее соски, проступающие сквозь тонкую ткань ночной сорочки, розового или персикового цвета? Каковы на вкус ее губы? Что бы он почувствовал, прижавшись своим телом к ее телу?

И вдруг Йен, к собственному ужасу, ощутил возбуждение. Однако он уже давно приказал себе не путать эмоции с сексом, и, похоже, это правило сослужит ему хорошую службу именно сейчас, когда в постели перед ним сидит полуобнаженная красавица. Пожалуй, на то время, пока Бьянка живет у него в доме, он будет ходить к куртизанкам днем. Может, даже два раза в день, добавил он про себя, заметив, что ее голая ступня высунулась из-под одеяла.

Сердце Бьянки заколотилось как бешеное. Йен был так близко, что мог прикоснуться к ней и она могла дотронуться до него. Ей так хотелось взять его за руку, ощутить прикосновение его пальцев к своему телу, которое жаждало ласк! Но тут Бьянка вспомнила, как груб. был Йен с ней прошлой ночью, а потому решила не торопить события, чтобы он не ушел. Ощущая на себе его взгляд, Бьянка почувствовала, как внутри у нее разливается незнакомое, но очень приятное томление. Она подняла на него глаза, и ей до отчаяния захотелось, чтобы он накрыл ее губы своими. Бьянка нервно облизнула рот.

— Я подожду в прихожей, пока вы одеваетесь. Нам надо поскорее избавиться от тела Изабеллы, так что с расспросами мне необходимо покончить сегодня же. Утром вам принесут одежду из дома вашей тетушки — найдете ее в шкафу. Пожалуйста, поторопитесь.

— Разумеется, милорд, — отозвалась девушка. — Я понимаю, что разложение трупа — это проблема.

Я быстро, не тревожьтесь.

Бьянка старалась скрыть обиду и смущение. На одно мгновение ей показалось, что он не испытывает к ней ненависти. Увы, она ошиблась. Их объятия прошлой ночью были случайностью. Он не чувствует к ней ничего, кроме презрения. Впрочем, сказала себе Бьянка, есть ведь и другие мужчины — гондольеры, дворецкие, слуги, в конце концов, остальные Арборетти! Такой огромный дом — да в нем наверняка полно мужчин. Доказать свою невинность, сказала она себе, куда важнее, чем потерять ее, даже в объятиях графа д'Аосто. Во всяком случае, так должно быть. Повторяя эти слова про себя, как молитву, Бьянка быстро оделась и направилась на встречу с графом.

Глава 5

Бьянка и Йен поднялись наверх, к лабораториям, так же, как накануне спускались оттуда, то есть в полном молчании. Йен, державший в руках несколько восковых свечей, позволил Бьянке первой войти в холодную комнату. Запах разлагающегося тела так и ударил ему в нос, но Бьянка, как ни странно, даже не обратила на него внимания. Граф спросил себя, все ли убийцы так хладнокровны. Они вместе зажгли свечи и расставили их по настенным подсвечникам.

— Ночью я приказал Джордже принести еще льда. — Йен указал на несколько больших кусков льда, которыми было обложено тело. — Я подумал, что это замедлит разложение.

— Да, очень хорошо, — пробормотала Бьянка, рассматривая сделанные накануне рисунки. Она должна была собраться с мыслями, чтобы начать свой рассказ. Подняв глаза, она увидела, что Йен рассматривает лежащее на столе тело.

Только теперь она поняла, какой дурочкой была! Конечно, он был влюблен в Изабеллу и горько переживает ее смерть. Неудивительно, что он возненавидел ее, считая, что она убила его возлюбленную. Девушка вспомнила про медальон Изабеллы, в котором обнаружила прядь светлых волос, без сомнения, срезанных с головы ее спутника. Итак, они были любовниками. Внезапно Бьянка почувствовала ревность к женщине, чьи останки лежали перед ней на столе. Черт возьми! Что ему сейчас нужно, подумалось ей, так это не бесстрастное описание тела Изабеллы, а сочувствие.

Бьянка откашлялась.

— Как давно, милорд, вы ее… м-м-м… знали?

Йен поднял на Бьянку глаза. Он был удивлен и немного смущен.

— Знал ее? — переспросил он.

— Вы можете не отвечать, если это причиняет вам боль, — в свою очередь смутившись, остановила его Бьянка.

— Боль? — Йен явно был ошарашен. Впрочем, через несколько мгновений смысл ее слов, похоже, дошел до него, потому что он деловито заговорил: — Кажется, вы кое-чего не поняли, синьорина Сальва. Я не знал Изабеллу Беллоккьо. Впервые я увидел ее мертвой. К тому же она была не моего круга.

Бьянка недоумевала: почему он ей лжет?

— Но… медальон! — не сдержавшись, выпалила она. — В нем была прядь ваших волос. Так что вы, без сомнения, были любовниками.

— Думаю, вам лучше не соваться в мои любовные дела, и я не знаю ни о каком медальоне. К тому же почти у половины населения Венеции волосы того же цвета, что у меня. Может, вы раньше были подругами, а потом поссорились из-за какого-нибудь ее клиента и убили ее из ревности?

— Изабелла была убита не в порыве страсти и не в ссоре, — покачав головой, заметила Бьянка. — Тот, кто сделал это, за много месяцев замыслил убийство.

— Откуда вам знать, если только это не ваших рук дело? — Граф был уверен, что загнал ее в угол.

Бьянка удивленно посмотрела на него:

— Хорошо, тогда как вы объясните кинжал и записку, которая была адресована вам? Непохоже, чтобы такие вещи кто-то придумал в последнее мгновение. Зато они доказывают мою невиновность. И зачем я, с вашей точки зрения, оставалась на месте убийства до вашего прихода?

Это звучало убедительно, однако Йен заметил огрех в ее рассуждениях.

— Как это по-женски — заявлять, что ваша явная виновность является доказательством невиновности! Кстати, мне казалось, что вопросы буду задавать я. Нет ли у вас каких-нибудь других, более убедительных доказательств того, что убийца — это не вы?

— Я учила Изабеллу писать, а потому приходила к ней каждый понедельник. У нас была назначена встреча. — Она посмотрела графу прямо в глаза, ожидая, что он возразит ей.

— Звучит вполне невинно, — заметил он. — Почему вы согласились обучать Изабеллу? Что заставило вас, дочь почтенного семейства, связаться с куртизанкой? У вас большое состояние, оставленное отцом, так что в деньгах вы недостатка не испытывали… Так какой же был мотив?

— Как вы сами говорили, женщинам не нужны мотивы, а только средства, — парировала Бьянка. От ярости она едва говорила. Он отвратителен, решила она, и ко всему прочему полный дурак. И как только ей могло прийти в голову, что этот человек привлекателен? — В отличие от умных, достойных и возвышенных мужчин вашего круга, — саркастически произнесла она, — женщинам, которые хотят получить образование, еще надо найти человека, который поможет им. Многие женщины вроде Изабеллы стесняются признаться мужчинам, что они неграмотны. А ведь без этих умений женщина становится зависимой от кого-то. Впрочем, я подозреваю, что вам, мужчинам, это даже выгодно. Вы не согласны со мной, милорд?

— Интересная теория, синьорина. Но, как и все ваши доводы, она лишена самого главного — доказательности. Как, к примеру, вы смогли договориться с Изабеллой? Может, она проходила мимо вас по площади как раз в тот момент, когда вы какому-нибудь бедняге шептали на ухо ваши научные теории?..

Бьянка прервала этот поток сарказма:

— На самом деле я познакомилась с ней, когда работала над своей книгой. Для моего исследования было необходимо видеться и говорить со всеми… типами женщин. Кстати, хотела бы обратить ваше внимание на то, что я могла дать неплохой медицинский совет любой женщине, независимо от того, в состоянии была она мне заплатить или нет. Изабелла являлась одной из моих пациенток. — Все это было правдой, хотя и не всей правдой. Так почему же она так нервничала, переживая, что Йен не примет и ее?

Бьянка не могла дольше терпеть его молчание.

— Видите, милорд, я же говорила, что невинна. А теперь, может, вы сообщите мне, что дали ваши расследования?

— Нет. — Граф покачал головой, но в этом жесте не было и намека на извинение. Теперь он не сомневался, что Бьянка сказала ему правду о своем знакомстве с Изабеллой и даже об их отношениях, но что-то еще она определенно утаивала от него. Вероятнее всего, она защищает кого-то, кто ей дорог. Стало быть, ему необходимо узнать, кого именно.

— Не могу сказать, что я не извлек из них совсем никакой пользы, — наконец заявил он. — Вот только неужели вы меня полным простофилей считаете, синьорина? Неужели полагаете, что я возьму да и выложу вам все, что мне удалось узнать о единственном подозреваемом? Может, я и не так умен, как вы… — тут его губы сложились в язвительную усмешку, — но я с младых ногтей отличался неплохой сообразительностью.

Бьянка была удивлена. Ее рот два раза приоткрылся, прежде чем она смогла заговорить.

— Но это же абсурдно! Я сообщила вам, что делала в доме Изабеллы. Я вообще все вам рассказала. Я невиновна!

— Так докажите это, — прищурив глаза, промолвил граф. — Если не вы убили ее, тогда скажите, кто сделал это.

— Да вы самый тупоголовый тип, каких мне только доводилось встречать! Вы по-прежнему настаиваете на том, что я лгунья и преступница?! — Она шагнула к Йену и для убедительности ткнула указательным пальцем ему в грудь. — Вы что же, считаете, что я получаю удовольствие от этой позорной помолвки? — Она ткнула пальцем сильнее. — Да вы раз за разом унижаете меня! — Тычки становились все ощутимее. — Моей репутации конец, моя честность под вопросом! — Когда она замахнулась в очередной раз, Йен схватил ее за палец и привлек к себе.

От его близости у Бьянки голова пошла кругом. Она ненавидела его и в то же время сознавала, что он чересчур красив. Да, чересчур, никуда от этого не деться.

— Вот что, я дам вам одну неделю, синьорина. Семь дней, начиная с сегодняшнего дня, на то, чтобы доказать вашу невинность. — Он сверился со своими замечательными карманными часами. — Сто шестьдесят восемь часов.

Оттолкнув графа, она направилась к двери, а потом снова повернулась к нему.

— Очень хорошо, милорд, раз уж у вас самого ничего не получается, то я найду для вас убийцу, — заявила она. — Только не сомневайтесь в том, что вы дорого заплатите за нашу семейную жизнь. И в течение каждого часа, всей этой недели, в течение целого года вы будете проклинать себя. — Выпалив эту угрозу, она стремительно вышла из комнаты и с треском захлопнула за собой дверь.

Йен смотрел ей вслед. Опять у него появилось ощущение того, что она говорила правду, но все-таки что-то скрывала от него.

Только сейчас граф понял, что никогда серьезно не считал ее виновной в преступлении и не думал о том, почему она не отказалась от помолвки с ним. Не то чтобы это что-то меняло. Ему все равно пришлось бы когда-нибудь жениться, и Бьянка далеко не самый худший кандидат на роль его супруги. Ее семья была почти такой же знатной, как и его, хоть ее отец и был немного чудаковат, и она, похоже, была вполне здоровой, чтобы продолжить род. А поскольку им не придется проводить вместе слишком много времени, все будет хорошо — этакий типичный брак патриция.

Было время, когда ему хотелось жениться и иметь семью. Он представлял, что у него с женой будут не такие холодные отношения, как у его родителей, что они будут доверять друг другу, понимать друг друга, у них будут общие интересы, и их даже свяжет любовь. Не то чтобы Йен полагал, будто такие отношения вообще невозможны, ведь именно так жили Франческо и Роберто, но ему стало казаться, что для него такие вещи недоступны. Он не стоил любви — Мора убедила его в этом. И ее нельзя даже винить в этом. Лишь он сам виноват в том, что в ее глазах загорелся огонь ненависти. Она была права — он мог разочаровать любого человека, который слишком близко приблизился к нему. Женитьба непременно вызовет ненависть к нему у его жены.

Йен отогнал от себя эти мысли — как делал прежде уже много раз. Ему надо заниматься делами, он слишком надолго забыл об Арборетти. В этой комнате необходимо навести порядок, а тело, точнее, то, что от него осталось, унести отсюда и с почестями предать земле. Слава Господу, у него всегда много неотложных дел.

Бьянка шла из лаборатории, щеки ее заливал румянец. Вспоминая обрывки разговора, она сердилась, но временами чувствовала себя смущенной. Так, погрузившись в свои мысли, она и не заметила, как налетела прямо на Криспина.

— Вы всегда бросаетесь мужчине в объятия? Бьянка оторопело подняла на него глаза.

— Ох, милорд, простите! Я задумалась и… — сбивчиво лепетала она. — Все дело в вашем брате. Простите меня… — Побагровев, Бьянка отступила назад.

— Да уж, мой братец мог так подействовать на вас, синьорина. Боюсь, ему нравится огорчать людей. Но это не беда — как только вам захочется тепла и сочувствия, я к вашим услугам. Чисто по-братски, — поспешил добавить он, заметив ее тревогу. — Впрочем, у нас нет времени на болтовню. Я послал за вами, чтобы сообщить, что тетушка и кузены пришли с визитом вежливости. Вы готовы увидеться с ними немедленно, или вам надо переодеться?

Оглядев свое желтое платье, в котором всегда работала, и убедившись, что на нем нет никаких подозрительных пятен, девушка покачала головой:

— Нет, они привыкли видеть меня в домашнем и, думаю, были бы весьма удивлены, если бы после помолвки я вдруг резко изменила своим привычкам. Кстати, вам совсем не обязательно провожать меня. Если вы укажете мне направление, я, без сомнения, сама найду дорогу.

Вскоре они оказались в просторной комнате с большими окнами. В середине стояли две кушетки, на которых уютно расположились ее тетушка Анатра, кузен Анджело и кузина Аналинда. Когда-то тетушка была первой венецианской красавицей (во всяком случае, так Бьянке говорили), однако теперь единственными напоминаниями о былой красоте стали ее дети. Анджело, с вьющимися светлыми волосами и большими невинными глазами, был настоящим кавалером. Черты его младшей сестры были такими же, но они смягчались ее женственностью и девичьей привлекательностью. Ее недавнее вступление в венецианское общество было весьма многообещающим, особенно если учесть, как много признаний в любви, написанных стихами, она получила. («Их больше дюжины, — призналась Аналинда Бьянке на прошлой неделе. — Столько не получала даже Катарина Нонте!») И теперь, когда Бьянка была помолвлена с Йеном, перед Аналиндой открывались широчайшие перспективы, ведь у богатого и знатного графа было много кузенов. Впрочем, похоже, эта мысль пришла в голову лишь одной из дам.

Воздух в комнате, казалось, подрагивал от напряжения, несмотря на отчаянные попытки Франческо и Роберто развлечь Анатру. Бьянка тепло улыбнулась кузену и кузине и присела в реверансе перед тетушкой.

— Добрый день, тетя. Какой приятный сюрприз!

— Во всяком случае, он не так неожидан, как твоя помолвка, — сухо заметила тетушка Анатра. — Любишь ты доставлять неприятности.

— Именно это вы мне всегда говорили, — таким же сухим тоном ответила Бьянка. Тетя Анатра никогда не скрывала своей неприязни к отцу Бьянки, и она не без удовольствия перенесла свою нелюбовь к этому человеку на его эксцентричную дочь. Когда она поняла, что бережливый брат не только не растратил свое состояние, но даже приумножил его, то стала думать о нем немного лучше. Точнее, не о нем, а о его наследниках. Более того, ей пришло в голову, что Бьянке неплохо бы выйти замуж за ее единственного сына, за ее дорогого Анджело. Однако испорченная девица снова и снова отказывалась это сделать. И вот теперь она помолвлена с графом. И все ее денежки уплывут из семьи! При мысли об этом Анатра задыхалась от ярости.

— Странно, что ты прежде никогда не говорила о своей привязанности к д'Аосто, — кислым тоном проговорила тетушка Бьянки. — Но еще более странно, что он согласился взять тебя без приданого.

Бьянка не могла понять, к чему тетя произнесла эти слова, однако почувствовала, что сделала она это далеко не из добрых побуждений.

— Вообще-то у меня большое собственное состояние, не забывайте об этом, — холодно напомнила она родственнице. — А поскольку граф богат, как сам Мидас, то его такие вещи не особенно волнуют.

Тетя Анатра стала хватать ртом воздух — в точности как рыба, вытащенная из воды. Взяв мать за руку, чтобы хоть немного успокоить ее, Анджело заговорщически подмигнул кузине. Он услыхал о помолвке Бьянки и о том, что она уехала из дома, только сегодня утром, когда вернулся после трехдневного загула. Анджело ввалился в семейный дворец, все еще ощущая тяжелый аромат, исходивший от его любовницы, и чувствуя, пожалуй, даже некоторое онемение в одном органе, которому явно пришлось в эти дни перетрудиться. Впрочем, он тут же стал искать кузину, чтобы проверить, возбудится ли он даже в таком взвинченном состоянии при виде ее, что с ним обычно случалось. Анджело решил про себя, что это будет своеобразный эксперимент. Несколько лет назад он проделал пару дырочек в стене ее комнаты напротив зеркала и подолгу наблюдал за тем, как она моется и одевается. Он знал каждую родинку на ее теле, каждую безупречную линию ее стройной фигурки, каждую милую ямочку.

Узнав о том, что Бьянки нет дома, Анджело впал в ярость, но когда ему стало известно имя ее нареченного, то ярость его перешла в любопытство. Бьянка и граф д'Аосто… Было что-то подозрительное в такой поспешной помолвке и особенно в том, какое время они выбрали для нее. Изнывая от желания разузнать об этом деле побольше, он стал донимать Анатру и свою сестру просьбами поскорее нанести новоявленной невесте визит. Впрочем, похоже, его план провалился. Кажется, никого из членов семьи графа не удивила поспешная помолвка, а Бьянка была так же спокойна и привлекательна, как всегда. Что бы там ни происходило, какова бы ни была причина столь неожиданного брака, его упрямой кузине удавалось удачно скрывать это. А потому Анджело решил, что даром тратит время на светский визит.

Он в нетерпении поднялся с места и поклонился Бьянке.

— Жаль, что тебя не будет с нами у Грифалькони, — вежливым тоном произнес он, но голос его прозвучал фальшиво. — И хоть я зеленею от зависти при воспоминании о твоей помолвке, я все же уверен, что ты станешь отличной женой графу д'Аосто.

Анджело взял ее за руку и уже хотел было поцеловать ее, но тут заметил, что пальцы девушки перемазаны чернилами.

— Господи, неужели ты работала в первые же дни в доме своего жениха? Резала дохлых кошек и прочую дрянь, а потом записывала результаты своих изысканий в тетрадку? — Он говорил с нескрываемым отвращением.

Сердце Бьянки тревожно забилось.

— Кто-то же должен заниматься делами, — промолвила она, надеясь, что ее голос не слишком сильно дрожит.

— Но вы должны признать, дорогая синьорина, что, попав сюда, проводили немало времени в лаборатории наверху, — вмешался в разговор Франческо. — Так почему…

Бьянка бросила на него такой взгляд, который мог бы убить и человека покрупнее.

— В лаборатории? Вот как? — Наконец-то любопытство Анджело было удовлетворено. — Я бы хотел посмотреть на нее, мне интересно, где работает наша докторша. Вы можете показать мне лабораторию, кузина? — С этими словами Анджело крепче сжал руку Бьянки и повел ее к дверям.

— Боюсь, у синьорины Сальвы нет сейчас времени на подобную экскурсию, — раздался от камина мягкий голос Роберто. — Нам надо готовиться к вечеру, так что у нее нет ни минуты.

Постаравшись придать своему взгляду беспечное выражение, чтобы скрыть вспыхнувший в нем вопрос, Бьянка повернулась к Роберто:

— Ах да, спасибо, что напомнили мне о вечере, доктор Коллона. Я так занята. Так что, может быть, в следующий раз, кузен. — Улыбнувшись Анджело, она вырвала у него свою руку. И тут, словно из пустоты, откуда-то появился юный слуга, готовый выпроводить Грифалькони. Бьянка присела, когда тетя Анатра проплывала мимо нее, затем поцеловала в обе щеки кузину Аналинду. Анджело вышел из комнаты последним.

Переглянувшись, Франческо, Роберто и Бьянка расхохотались.

— Нет, ну каков визит! — наконец воскликнул Франческо, слегка задыхаясь. — Кстати, о каком это вечере ты говорил? Почему я обо всем узнаю последним?

— Мысль о вечере пришла мне в голову совсем недавно, но жаль, что мы не подумали о нем раньше.

— Да, в самом деле, конечно… К тому же у нас в доме не было вечеров с тех пор, как Мор… — Франческо осекся, поймав на себе выразительный взгляд Роберто.

Впрочем, Роберто мог не беспокоиться: Бьянка была слишком занята своими мыслями, чтобы слушать, о чем они говорят.

Повернувшись к своим компаньонам, она прервала их разговор:

— Если мне понадобится бумага, чернила, три тысячи золотых дукатов, две гондолы, мужской костюм и расторопный мальчик, то где, скажите, пожалуйста, мне начать поиски всего этого в вашем огромном доме?

Глава 6

Большая столовая была освещена лишь несколькими свечами, свет от которых отбрасывал таинственные тени на увешанные гобеленами стены. В камине, расположенном всего в нескольких шагах от стола, пылал огонь, разгоняющий холод этого дождливого зимнего вечера. Перед камином кошка доедала остатки куропатки, а рядом с нею на полу, под меховым одеялом сплелись тела любовников.

— Еще раз расскажи мне об этой девушке, — попросила женщина, отталкивая голову мужчины от своей груди. — Как она выглядит? Как она тебе показалась? Сделает ли она его счастливым?

Вздохнув, мужчина откатился на бок.

— Я уже все рассказал тебе. — Он почувствовал, как ее рука скользнула к его плоти, все еще влажной после очередного соития. — Она… простая… — Его естество шевельнулось от ее умелых ласк. — И скучная… — Она продолжала поглаживать его, доводя до экстаза. — Наверняка она надоест ему до смерти. — Она сползла вниз, к его животу, и ее губы обхватили его твердый жезл. Он повторял эту ложь уже множество раз и был готов делать это снова и снова за такую награду.

Его плоть все глубже тонула у нее во рту, как вдруг дверь в столовую отворилась. Она резко отпрянула от него, ее любовник застонал.

— Где ты, дорогая? Мне нужно поговорить о… — Это был голос ее брата.

— Я здесь, внизу, с нашим маленьким помощником. — Откинув мех, она перевернулась на живот. — Он поведал мне весьма интересную историю. Граф объявил о своей помолвке. А значит, он женится. На какой-то дурочке. Я должна познакомиться с ней.

— Ты убедишься, что она именно такая, какой ее тебе описали, — искренним тоном проговорил брат. Ему, как большинству мужчин, все женщины казались простушками и дурочками по сравнению с его сестрой. — Но сначала нам надо обсудить одну проблему. Я только что получил донесение, в котором говорится, что эти неблагодарные в последнюю минуту заменили порох гнилым зерном. — Его голос дрожал от негодования.

— М-да, это неудобно. А откуда ты это узнал? — Его сестра казалась беспечной.

Он отмахнулся от ее вопроса.

— Без этого пороха мы пропадем. Все пойдет прахом! Мы должны потолковать об этом. Немедленно!

Она вздохнула, осознав, что брат настроен весьма решительно. Повернувшись к любовнику, она поцеловала его в ухо и оттолкнула от себя.

— Настало время продолжить твое расследование, мой ангел. Возвращайся, когда у тебя появится что-нибудь интересное для меня, и я достойно тебя вознагражу. Уж я-то знаю, как ты любишь получать мои награды, — улыбнувшись, промолвила она.

— Сначала поблагодари меня, а потом я уйду, — прошептал молодой человек, проводя возбужденной плотью по ее бедру.

Покачав головой, она жестом приказала ему уйти. Он бывает чрезмерно настойчив, так что немного строгости не помешает. Да, она готова удовлетворять его желания, но она не принадлежит ему. Тяжело вздохнув, он встал и направился в угол, где кучей лежала одежда. Осознав, что перегнула палку и что его надо чем-то ободрить, чтобы он не отказался исполнять ее задания, она громко, с деланным восхищением проговорила, обращаясь к брату:

— Разве он не чудесно сложен?!

— К чему ты говоришь мне это, дорогая? Это ведь я нашел его для тебя, ты не забыла? И я учил его. Но я рад, что ты довольна.

Предмет их разговора довольно улыбнулся: все его сомнения вмиг исчезли. Он был обязан и брату, и сестре долгими часами наслаждения, не говоря уже о большом количестве золотых дукатов, которые оставлял в игорных домах.

Одевшись, он подошел к ним.

— Не забывай, мой ангел, чем больше ты мне сообщишь, тем большей будет моя благодарность, — проговорила женщина, откидывая голову назад и приоткрывая губы, чтобы принять его поцелуй.

— Я скоро вернусь за наградой, — хрипло прошептал он. Потом, поклонившись патрону, он натянул на лицо черную маску и исчез в тени.

Глава 7

Йен бежал быстро, его сердце колотилось как бешеное. Он находился в большом зале, освещенном лишь огнем, разожженном в его дальнем конце. На золотистой шкуре перед камином лежала обнаженная женщина, манившая его к себе. Приблизившись, он сумел разглядеть ее овальное лицо, вьющиеся светло-русые волосы, карие, отливавшие золотом глаза, затуманенные страстью. Он разглядел и ее пухлые губы, и ее хрупкое тело, и две нежные груди, напоминавшие маленькие твердые персики, что росли у Криспина в парнике. Она потянулась к нему, и он побежал быстрее, чтобы приблизиться к ней, но она ускользала от него. Его плоть изнывала от желания, он пытался схватить ее, но услыхал лишь ужасный, знакомый смех.

— Трус. — Смех обратился в голос. — Ты никогда ее не получишь. Никогда. Даже во сне.

Йен сел в постели. По его телу стекали ручейки пота, сердце громко билось в груди. И его плоть действительно восстала от желания.

— Будь проклята эта женщина! — громко промолвил он в темноте. Ну почему она так действует на него? Слова Моры, часто всплывавшие в его сознании, нередко вызывали у него ночные кошмары, но этот сон не был обычным. Все дело в Бьянке. Видеть во сне потенциальную убийцу обнаженной — это признак нервного расстройства, сказал себе граф. Мало того, он не просто видел ее, он возбудился. Очень сильно возбудился. Этому надо положить конец.

Граф вышел нагим из своей спальни и отправился побродить по дому. В прохладном коридоре ему стало чуть легче, возбуждение спало. Подойдя к окну, Йен стал смотреть на Большой канал. Впервые за последнюю неделю дождь перестал, и в темных водах отражалась полная луна. Сколько раз он стоял тут обнаженный, прижавшись лбом к холодному стеклу, и ждал, пока ночная мгла растает, уступая место предрассветным сумеркам! Однажды днем он даже подошел сюда, чтобы посмотреть, не стерся ли пол, нет ли каких-то иных свидетельств его частых ночных бдений в этом месте. Нет, камни ничего не говорили о них.

Вдруг граф увидел гондолу, которая тихо скользила по водной глади. В окнах палаццо, расположенного на противоположном берегу канала, все еще горел свет, и Йен видел, как французский посол весьма фривольно заигрывает с горничной. Граф прищурился, чтобы разглядеть, та ли это женщина, которую он видел у посла в прошлом месяце, и, убедившись, что та самая, потерял к происходящему всякий интерес. Французский посол как-то сказал ему, что ведет так себя по заданию собственной страны, а вовсе не потому, что он жертва животной похоти. Он был уверен, что горничных к нему подсылают враги и что все они — шпионки. Йену оставалось только восхищаться тем, с каким рвением посол выполняет свой патриотический долг. И тут ему пришло в голову, что его представление в сенат тоже было какой-то игрой. Может, связь с убийцей?..

От тревожных размышлений его оторвал какой-то шум. Довольный тем, что не взял с собой свечу, он осторожно прокрался к лестнице, расположенной в конце комнаты, и стал ждать. Вновь послышался шорох — похоже, кто-то наверху задел деревом по железу. Схватив первое, что ему попалось под руку — серебряную подставку для судков со специями, граф пошел наверх. Сверху кто-то со свечой шел навстречу. Граф решил напасть первым.

Быстро взбежав по разделявшим их ступеням, он обрушил серебряную подставку на голову незнакомца. Преступник всхлипнул, а потом без сознания опустился на пол. Свеча выпала из его рук, но Йен успел подхватить ее на лету. При слабом свете он развязал шнурки на маске незнакомца и тут же пожалел об этом: у его ног без сознания лежала… Бьянка. Пока граф изумленно смотрел на девушку, ее ресницы затрепетали. Бьянка застонала от боли, когда Йен попытался приподнять ее и усадить спиной к стене. Наконец она открыла глаза…

И тут же распахнула их еще шире. Потому что забыла даже о резкой головной боли, когда увидела перед собой хозяина палаццо. Его обнаженный торс заворожил ее. Он был куда более соблазнительным, чем все те картины, что рисовало ее сознание при чтении медицинских книг с описанием мужских тел. У него были мускулистые бедра, мощные грудь и плечи; на груди курчавилась золотистая поросль, которая, сужаясь, убегала вниз, к пушистому треугольнику, темневшему внизу. Бьянка была настолько поглощена этим зрелищем, что едва услышала голос графа, который обращался к ней:

— Синьорина Сальва! Бьянка, вы слышите меня?

Она медленно кивнула, поднимая глаза.

— Что, черт возьми, вы тут делали? Я же мог причинить вам боль!

— Вы это и так сделали, — прошептала Бьянка. Притронувшись к макушке, она поморщилась — там уже образовалась большая шишка.

— Вы еще большего заслуживаете, — пробормотал граф. — Ну кому могло прийти в голову, что вы будете ночью бродить по дому в мужском одеянии?

— Нет-нет, милорд, — поспешила заверить его девушка. — Не тревожьтесь, я не бродила по дому. Дело в том, что я только что вернулась домой.

Гнев Йена постепенно сменялся недоверчивостью.

— Вы выходили из палаццо? В таком платье? — засыпал он невесту вопросами. — Но зачем?

— Если бы жить вам осталось всего семь дней, то вы бы наверняка постарались потратить их наиболее плодотворно, — промолвила Бьянка.

— А вот если бы вы были невиновны, как утверждаете, то у вас оставалось бы куда больше семи дней, — отозвался граф на ее замечание. — Так что следует ли мне принимать ваши слова как признание?

— Нет. Скорее, как оценку моей жизни в качестве вашей супруги. — Этими словами она надеялась немного охладить ликование, слышавшееся в его голосе.

Ее уловка удалась. Бьянка готова была поклясться, что до ее слуха донеслось низкое ворчание Йена. Но потом она поняла, что этот звук исходит не от обнаженного мужчины, склонившегося к ней, а откуда-то сверху, из другой части палаццо. Граф повернул голову на неожиданный шум, оба напряженно вслушивались в зловещую тишину. Сделав Бьянке знак молчать, Йен стал быстро подниматься по лестнице, перешагивая сразу через две ступеньки. Бьянка следовала за ним, стараясь не замечать резкой боли, которая пронзала ее тело всякий раз, когда она пыталась повернуть голову. Она была довольна, что на ней узкие лосины, а не пышные юбки, которые мешали бы ей передвигаться.

Достигнув лестничной площадки, оба остановились. Йен поставил свечу на полку и кивком головы велел Бьянке оставаться на месте. Ее голова раскалывалась от боли, и, решив, что уже задала в эту ночь графу немало загадок, она послушно выполнила его приказ. Похоже, шум раздавался из ее лаборатории, которая находилась дальше по коридору. Видимо, убийца, кем бы он ни был, явился сюда в поисках трупа Изабеллы. Какую же глупость она совершила! Надо было подождать негодяя там и встретить его во всеоружии. Забыв о боли, девушка направилась вслед за графом. Она догнала его, когда он медленно поворачивал ручку двери лаборатории.

Дверь приотворилась без единого звука. Окно, расположенное на противоположной от двери стене, видимо, было разбито вором. Инструменты Бьянки были вытащены из ящиков и разбросаны по полу. Человек в плаще стоял посреди всего этого бедлама и внимательно изучал какие-то бумаги. Йен рывком распахнул дверь, вошел и тут же наступил на что-то острое. Выругавшись, он приблизился к грабителю и занес над его головой серебряную подставку, которую по-прежнему держал в руках.

Однако грабитель быстро оглянулся и отступил. Похоже, граф ничуть не испугал его.

Йен бросился за грабителем, но тот быстро вылез в окно и перепрыгнул на крышу соседнего дома. Граф видел, как ловко тот пробирается по скользкому коньку крыши, держа под мышкой пачку бумаг одной рукой и размахивая другой для равновесия. Босому и безоружному, Фоскари было легче двигаться. Грабитель перепрыгивал с одной крыши на другую — Йен по пятам преследовал его. Вдруг он поскользнулся и едва не сорвался вниз, успев, однако, вовремя ухватиться за каминную трубу. Выпрямившись, он заметил, что незнакомец лежит. Одним прыжком Йен настиг негодяя и бросился ему на плечи. Несколько мгновений грабитель не двигался, придавленный тяжестью графа. Его сердце неистово колотилось.

Наконец он принялся вертеться и брыкаться, силясь стряхнуть с себя графа. Он не обращал внимания на то, что острый конек крыши впился в его тело, а соболий плащ стал соскальзывать. Граф попытался ухватиться за конек, но удержал в руках лишь плащ; мех заскользил по гладкой крыше. Йен подумал, что может погибнуть, когда, словно на санях, его понесло вниз по пологому скату. Господи, все решат, что он сошел с ума! Безумное ночное преследование какого-то типа по крышам — это совсем не похоже на него и выходит за рамки размеренной жизни Йена Фоскари. Однако все это происходило на самом деле и, черт возьми… нравилось ему!

Йен увидел, что край крыши стремительно приближается. Выругавшись, он напряг все силы и ухватился за два обломанных куска черепицы, моля Бога, чтобы они были укреплены.

Бог услышал его молитву. Граф повис на самом краю. Второй раз он был так близок к смерти. Прошлый раз, оставшись в живых, он испытал боль и страдание. Ему хотелось умереть, хотелось, чтобы Господь забрал к себе его, а не Кристиана. Теперь вместо этого он чувствовал пьянящее веселье. «Ты всегда умел постоять за себя», — прозвенел в голове голос Моры, но сейчас это было не важно, куда важнее было теперь забраться на крышу. Застонав, граф подтянулся, закинул ноги на крышу и встал.

Незнакомец сбежал, оставив ему свой плащ. Закутавшись в него, потому что ночной холод пронизывал его нагое тело, Йен стал пробираться к своему дому. Поскольку незнакомец бежал, прихватив рисунки Бьянки, он наверняка явился в его палаццо в поисках трупа Изабеллы. Вот только откуда ему известно, что тело было там? И откуда он вообще знал о существовании трупа? Йен никому из Арборетти не сказал об Изабелле; о ней знали лишь Франческо, Роберто и Джорджо. Все время, пока труп находился в доме, лаборатория была заперта, так что никто из слуг не мог увидеть его. Бьянка?.. За ней следили с той самой минуты, как она оказалась в его палаццо. Она никому ничего не могла передать. Если только…

Если только все это не было задумано заранее. Если только она раньше не спланировала все, включая и свой переезд в его дом вместе с трупом Изабеллы. Граф фыркнул. Хитрая, подлая, изощренная дрянь. Нет уж, ничего у нее с сообщником не выйдет, пообещал себе Йен. Им не обмануть его.

Фоскари двинулся вперед быстрее, опасаясь, что Бьянка сбежит, осознав, что ее план не удался. Подгоняемый яростью, он вернулся в свой дом и, оказавшись в лаборатории, лениво огляделся по сторонам, будучи почти уверенным, что не найдет здесь Бьянки.

Поначалу ему так и показалось. Но тут из угла комнаты Йен услышал какой-то слабый звук, напоминающий не то всхлипывание, не то мяуканье. Там, сжавшись в крохотный комочек, сидело юное существо, та самая злобная преступница, о которой он только что думал. Впрочем, сейчас она меньше всего напоминала изощренную убийцу, скорее, походила на обиженного ребенка. Граф опешил, не понимая, что стало причиной слез, но ему тут же пришло в голову, что его невеста проливает слезы от неудачи ее сообщника.

Оторвав взор от инструмента, который сжимала в руках, Бьянка заметила раны на ногах графа и хотела было найти среди своих разбросанных вещей бинты, чтобы перевязать их, но Фоскари остановил ее.

— Нет уж, вы останетесь здесь, дорогая моя, — заявил он. — Я не позволю вам напасть на меня с этой штукой в руках. — Йен попытался выхватить инструмент у нее из рук.

Бьянка не выпускала инструмент из рук.

— Нет, — прошептала она в отчаянии. — Это все, что у меня от него осталось.

— Стало быть, это принадлежало вашему сообщнику, да? Может, это и есть орудие убийства?

— Моему сообщнику? — изумленно переспросила Бьянка. — Вы хотели сказать — моему отцу? Да, это был его инструмент, полученный в подарок от французского короля Генриха за удачно проведенную операцию. После смерти отца мой брат продал все его инструменты, но этого он не мог продать, потому что отец упомянул его в своем завещании и оставил его лично мне. Больше у меня нет ничего, что напоминало бы мне о нем. — Бьянка покачала головой.

Йен наблюдал за тем, как слезы с новой силой хлынули из ее глаз. Отличная актриса, подумал он. Так и вызывает жалость. И очень убедительно.

— Прошу прощения, милорд, — произнесла она, смахивая слезы, — но я должна обработать ваши порезы. Если вы позволите мне встать и найти бинты…

Йен покачал головой:

— Чтобы ты могла прирезать меня этой штукой, которая, как ты утверждаешь, принадлежала твоему отцу? Нет уж, никуда ты не пойдешь, пока не отдашь ее мне. А там посмотрим.

Бьянка послушно передала инструмент ему в руки.

— Только прошу вас, милорд, не потеряйте его. Это самая дорогая для меня вещь, я не хочу ее лишиться.

Йен взял инструмент и осмотрел его. На нем действительно был изображен герб Генриха III, но это не было гарантией того, что она говорит правду. Положив инструмент на стол, он посмотрел на нее.

— Ну что ж, теперь, когда ваши рыдания прекратились, вы, может, скажете мне, кто был вашим сообщником? Какие у вас с ним отношения?

— Я презираю его, — честно ответила Бьянка.

— Ага! Значит, вы все-таки знаете его?

— Конечно, потеря крови не способствует логическому мышлению, но…

— Да прекратите вы ваши дурацкие уроки анатомии! Скажите, как вы можете презирать кого-то, если даже не знаете, кто он? — отчеканил Йен с таким видом, словно повторял известную истину.

— Это же очевидно! Он сломал ножницы моего отца, он украл мои рисунки! И то и другое уникально, незаменимо и очень важно для меня.

Йен испытующе смотрел на нее, силясь найти в ее лице что-то, что говорило бы об обмане, но не видел ничего подобного. Бьянка была так искренна, что ему хотелось верить ей. Но она могла быть зловещей убийцей или по крайней мере знать, кто совершил преступление. Думая о его ранах и причиненном ею ущербе, она совершенно забыла, что ненавидит графа. Да еще вид его обнаженного тела, освещаемого красноватым пламенем свечей…

— Я проводила собственное расследование, — наконец сказала она.

— Расследование? — фыркнул граф. — Что это за расследования, которые требуют, чтобы убийца… — он намеренно четко произнес это слово, — одевалась как мужчина?

Бьянка не обратила внимания на его попытку разозлить ее.

— Возможно, вы и не знаете этого, милорд, но женская одежда очень сковывает. В женском платье невозможно править гондолой, вскарабкаться на стену или забраться в…

— Все это потому, — перебил ее Фоскари, — что женщины обычно ничего подобного не делают.

— Не думаю, что человеку, одетому… — Бьянка усмехнулась, выразительно глядя на наготу графа, — как вы, стоило бы делать подобные замечания.

Это безумие, подумал Фоскари. Он стоит голый в этой огромной комнате, в луже собственной крови и спорит с хитрой авантюристкой, которая то и дело приводит какие-то логические доводы, лишь бы не давать ему необходимых фактов. Это было настолько безумно, что доходило до смешного. Закинув голову назад и закрыв глаза, Йен дал волю душившему его хохоту.

Бьянка поначалу удивилась, потом встревожилась. Это было ненормально. Любого человека, который бы так хохотал, можно было бы счесть безумным. Скорее всего его раны серьезнее, чем она предполагала, а потому он от боли и кровопотери теряет рассудок.

Дождавшись, пока граф отсмеется и немного успокоится, Бьянка осмелилась заговорить с ним:

— Милорд… Я полагаю, что мне нужно перевязать ваши раны. Ваше поведение, мягко говоря, тревожит меня.

Йен открыл глаза и посмотрел на нее. Кто она такая? Что за существо, которое в столь короткий срок сумело превратить его размеренную жизнь в сущее безумие? Она и в самом деле очень красива. Фоскари намотал на палец ее светлый локон, выбившийся из-под шапки, и внимательно посмотрел в лицо. Внезапно ему захотелось поцеловать ее волосы, зарыться лицом в их шелковистую пену. А потом его губы дотронутся до ее уха, он поиграет его мочкой и шепнет ей соблазнительные слова, от которых кровь забурлит в ее жилах. Его руки будут ласкать ее тело, ее маленькие твердые груди, ее бархатные бедра — то самое тело, которое он видел во сне и в котором ему теперь так хотелось утонуть.

«А почему бы и нет?» — спросил Йен себя. В конце концов, они помолвлены, и он имеет на это право. Возможно, это поможет ему, и он перестанет видеть тревожные сны. По собственному опыту граф знал, что стоило ему переспать с женщиной, как все ее очарование для него терялось. Временами это огорчало его, и тогда он бросался на поиски идеала, которые уводили его все дальше от Венеры.

Да, в этом и кроется ответ, решил граф, и его удивило, что он не подумал о такой простой вещи раньше. Он переспит с нею, и это поможет ему наладить жизнь. И чем скорее это произойдет, тем лучше.

— Пойдем. — Взяв Бьянку за руку, Йен вывел ее из лаборатории.

Слишком изумленная, чтобы сказать что-то, Бьянка послушно следовала за ним по длинным коридорам и лестницам. «Может, он решил сдержать свое обещание и отвести меня в тюрьму?» — с тревогой спросила она себя. Признаться, она вела себя не совсем идеально, испытывала его терпение и…

Черный соболий плащ покачивался при каждом шаге, подчеркивая великолепную фигуру графа. Интересно, подумала Бьянка, если дотронуться до его тела, то оно на ощупь покажется каменно-холодным или теплым? Наконец они остановились у огромной резной двери из красного дерева — она была раза в два больше, чем дверь ее покоев.

Йен пропустил ее в комнату, освещенную лунным светом. Посреди спальни стояла широкая кровать, накрытая шелковым покрывалом. Не говоря ни слова, он подтолкнул девушку к середине комнаты и зажег огонь. Он намеревается заняться любовью с ней только из чувства долга. К тому же ему нравилось, как отблески огня играют в ее волосах.

Когда огонь в очаге разгорелся, Йен пододвинул к нему бархатный диванчик, беспечно уронив соболий плащ на пол. Пламя осветило его тело, его высокие скулы, сильный уверенный подбородок, превратив из обычного человека в настоящее золотоволосое божество. Выпрямившись, не стыдясь своей наготы, Фоскари наконец-то заговорил.

— Иди сюда, — промолвил он хрипловатым, зазывным голосом.

Бьянка стояла против него, всеми силами пытаясь сдержать дрожь. Граф привлек ее к себе, крепко обнял, а потом приказал снять жакет.

Подумав мгновение, Бьянка принялась расстегивать пуговицы непослушными пальцами. Медленно сбросив с себя одежду, она посмотрела прямо на Йена, который не сводил с нее глаз. Она еще ни разу в жизни не раздевалась перед мужчиной, и, как ни странно, это подействовало на нее возбуждающе. Несмотря на огонь, ее тело покрылось мурашками, отвердевшие соски просвечивали сквозь тонкую ткань сорочки. Йену безумно хотелось сжать эти нежные бутоны в своих пальцах, припасть к ним губами, катать их языком, но он сдержал себя. Он не будет спешить, он заставит ее тело раскрыть ему все свои секреты. Он поднял с пола черный жакет Бьянки и бросил его в огонь.

— Но это… это же мое! — возмутилась девушка, глядя, как красные языки пламени лизнули темную ткань.

— Тебе не следует носить подобные вещи, — заявил Йен, подумав, что его невесте больше всего пойдет нагота. — А теперь снимай лосины.

— Может, мне и не следует ходить в этой одежде, — отозвалась Бьянка, — но, думаю, еще неприличнее разгуливать по дому голой. Не говоря уже о том, что вы увидите меня обнаженной, милорд.

— Твоя забота об этом очень трогательна, дорогуша, — язвительно молвил Фоскари, чувствуя, что его возбуждение нарастает, — однако я бы сказал, что она, как обычно, неуместна. Эта дверь ведет прямо из моих покоев в твои, так что тебе не стоит опасаться, что тебя кто-нибудь увидит нагой. К тому же мы обручены, и никого бы не удивило, что ты стоишь передо мной голая.

Несколько минут оба молчали, тишину нарушало лишь потрескивание огня в камине.

— Так вы хотите… — наконец дрожащим, прерывающимся голосом спросила Бьянка, которой казалось, что от волнения сердце выскочит у нее из груди, — вы хотите заняться со мной любовью?

Ее наивность поразила графа, что-то в нем шевельнулось. Уже во второй раз за эту ночь он усомнился в ее вине. Неужели она действительно невинна? И невинна во всех смыслах? Йен размышлял об этом, глядя на ее точеную фигурку, до тех пор, пока его восставшая плоть не потребовала к себе внимания.

— Кажется, я попросил тебя снять лосины, — повторил он низким голосом.

Пока Бьянка возилась со шнурками, Йен раздумывал о том, как было бы хорошо взять ее ягодицы в ладони и насадить ее на свою плоть, изнывающую от желания. Он задышал быстрее, его сердце громко колотилось в груди. Когда Бьянка наконец справилась с лосинами и перешагнула через них, Фоскари наклонился, чтобы поднять их и бросить в огонь. Тут он впервые почти физически ощутил исходившие от нее волны возбуждения.

Рука Фоскари дотронулась до ее бедра, и в животе Бьянки разлилось приятное томление. Тонкая, полупрозрачная сорочка едва прикрывала пушистый треугольник внизу. Не дожидаясь приказания графа, она сорвала с себя рубашку и бросила ее в камин.

Голова у Йена шла кругом. Эта женщина была еще более прекрасна, чем виделась ему во сне. Потому что во сне он не видел маленькой, в форме цветка клевера, родинки на ее животе, не видел нежной ложбинки между маленьких грудей — такой подходящей для того, чтобы положить туда голову. В свете пламени волосы Бьянки стали казаться огненно-золотыми, и эти сверкающие локоны спадали на ее грудь.

Бьянка стояла молча, едва дыша, а его взор ласкал ее тело. Господи, кажется, ее мечтам суждено сбыться, то, о чем она так долго мечтала, наконец-то произойдет. Она познает тайны искусства любви. Бьянка ожидала, что, возможно, немного испугается, возбудится, но ей и в голову не приходило, что она будет в таком состоянии. Представляя, как ее щека прижимается к его волосатой, мускулистой груди, как его сильные ноги обвивают ее, а его руки скользят по ее телу, Бьянка едва дышала. Ее кожа покрылась мурашками, во рту пересохло, ее сердце билось так громко, что Йен — она была в этом уверена — слышал это биение.

Наконец Йен усадил ее к себе на колени. У Бьянки перехватило дыхание, когда его разгоряченная плоть прикоснулась к ее бедру, а его пальцы дотронулись до ее груди. Она подняла голову, глаза их встретились. То, что она в считанные секунды прочла в его взоре, сказало Бьянке о том, что она готова пустить Йена не только в свое тело, но и в свою душу. А потом он приподнял ее подбородок и накрыл ее губы своими…

По телу Фоскари пробежали искры, поцелуй подействовал на него, как никогда раньше. Это была не просто страсть. Эти удивительные ощущения охватили все его тело, грозя спалить его вместе с сердцем. В один миг Йен понял, что эта женщина с золотистыми волосами способна сокрушить все барьеры, которые он целых два года так тщательно возводил вокруг своей души. Впрочем, она уже и так нарушила мерный ход его жизни, так почему бы не позволить ей продолжать в том же духе? Ему оставалось всего лишь открыться ей, напиться нектаром ее губ, позволить ее магии воздействовать на него. Он вновь начнет чувствовать, вновь научится смеяться, любить… и вновь его душа будет ранена!

Встряхнувшись, Фоскари грубо оттолкнул девушку от себя и поставил ее на пол.

— Уходи! — задыхаясь, выкрикнул он. — Немедленно! Бьянка была так потрясена его поведением, что сначала не знала, как себя вести.

— Уходи! — повторил граф. — Оставь меня! — Заметив, что она хочет что-то сказать, он остановил ее: — Если ты немедленно не уберешься, то я прикажу завтра же тебя арестовать!

Задрожав от обиды и ярости, девушка бросилась к двери. Граф безумными глазами смотрел ей вслед.

— Я ненавижу тебя! — крикнула Бьянка. Потом дверь за ней закрылась.

Несколько мгновений Фоскари невидящим взором смотрел перед собой, а потом прошептал, обращаясь к пустоте:

— Ненависть владеет не только тобой…

Глава 8

Вытянувшись на своем темно-синем ложе, Бьянка смотрела в потолок. Точнее, она смотрела сквозь него, пытаясь справиться со своим гневом на этого тупого и бессердечного человека, который так жестоко обошелся с ней недавно. Шишка у нее на голове все еще болела, однако эта боль не шла ни в какое сравнение с теми страданиями, которые испытывала ее душа. Обхватив руками колени, Бьянка пыталась заставить себя забыть те ощущения, которые она испытала, когда Йен прижимал ее к своей груди, дотрагивался до ее бедер, целовал ее губы. Ее едва не затошнило при воспоминании о том, как она, обнаженная, попросила его заняться с ней любовью. Какой же дурочкой она была, вообразив, что он испытывает к ней какие-то чувства, кроме отвращения! Впрочем, граф развеял ее иллюзии на этот счет. Смущение уступило место гневу: он возбуждался, манипулируя ею! Ему и в голову не приходило заниматься с ней любовью — нет, он всего лишь играл с ней, потешался над ее неопытностью.

Лишь мелодичный звон часов да слабые лучи утреннего солнца, пробивающиеся сквозь тяжелые портьеры, напомнили ей о времени. Бьянка вздохнула и потянулась. Ей надо было встать и одеться, но она чувствовала, что не в состоянии сделать ни то ни другое.

Увы, бежать ей некуда, напомнила себе Бьянка. Ее побег, если он даже удастся, будет воспринят Йеном как подтверждение ее вины. Она должна остаться и доказать свою невиновность. Пока же ей остается разгадывать загадку убийства.

Бьянка попыталась сосредоточиться на своих открытиях, сделанных за прошлую ночь.

Закрыв глаза, Бьянка попыталась представить себе комнату Изабеллы, какой та была, когда она впервые вошла туда. У дальней стены — резной дубовый сундук с приданым, широкая кровать у правой стены, напротив — бюро, над которым висело зеркало. Она припомнила, что зеркало висело так, что сидевший за бюро человек не мог увидеть своего отражения в нем, а потом ей пришло в голову, что его повесили так нарочно, чтобы видеть с кровати. При мысли об этом Бьянка залилась краской, а потом подумала, как замечательно было бы, с одной стороны, видеть отражение скульптурного тела Йена в зеркале, а с другой — ощущать на себе его тяжесть.

— Я теряю голову! — вскричала девушка. — Этот человек меня с ума сведет.

— Забавно, синьорина Сальва, но, кажется, подобным же образом вы действуете на него. — Добрый голос, раздавшийся от дверей, был неожиданным, но знакомым. Как только Франческо и Роберто вошли в комнату, Бьянка села, радуясь, что не поленилась прошлым вечером надеть ночную сорочку.

— Йен сегодня утром тоже не в духе, — заговорил Франческо. — Он уже довольно давно бушует. То кричит, что всех слуг надо обезглавить, то демонстративно посматривает на какие-нибудь пылинки. Я уж много лет не видел его таким… — Голос Франческо стал тише.

— Два года, — добавил Роберто.

— Он послал вас, чтобы убедиться, что я не сбежала, или я могу быть вам чем-то полезна? — переспросила девушка, стараясь говорить как можно мягче.

— И да и нет. Мы пытались оказать вам услугу, но никак не могли договориться о том, как это сделать. Вчера вы просили, кажется, расторопного паренька. Поскольку мы так и не смогли прийти к единому мнению, то решили привести к вам сразу двух — на выбор. — С этими словами он распахнул маленькую дверцу в углу комнаты, которую Бьянка прежде не замечала, и в спальню вошли два молодых человека.

Они были так непохожи друг на друга, как только могут быть непохожи две противоположности. Один был примерно возраста Бьянки, высокий, мускулистый и очень привлекательный. Она внимательно оглядела его одежду, подумав, не заменит ли его костюм тот, что она потеряла прошлой ночью. Молодой человек шагнул к ней раскрепощенной походкой и смерил ее сладострастным взглядом, приняв ее внимание к его одежде за внимание к тому, что пряталось под ней.

— Я готов выполнить любое ваше приказание, — многозначительно проговорил он.

Внимательно оглядев юношей, она хотела было что-то сказать, но тут Франческо шепнул ей на ухо:

— Похоже, вы заинтересовались этим кандидатом. Могу ли я отослать второго?

Внезапно поняв, как выглядела со стороны, Бьянка густо покраснела.

— Нет, вообще-то меня совсем не заинтересовал этот парень, — поспешила заявить она. — Мне просто нужен был мальчик на побегушках, и… — Замолчав, Бьянка повернулась ко второму.

Этому юноше на вид было не больше тринадцати лет, из-под курчавой русой шевелюры внимательно смотрели серьезные глаза цвета ореха. И вдруг он узнал ее. Быстро заговорив, паренек бросился к кровати:

— А я знаю, кто вы такая. Вы — та самая докторша, которая вылечила мою тетушку Марину. Она болела, и все говорили, что она умрет и что все зависит только от Бога, а потом вы пришли к ней и помогли ей. Тете сразу стало легче. — Заметив ее смущение, юный гость добавил: — Я бы и раньше узнал вас, но вы тогда еще не были такой старой.

— Ты тоже, — улыбнулась Бьянка. Наморщив лоб, Бьянка попыталась вспомнить мальчика, как внезапно ее поразила одна мысль. — Но послушай! Как ты можешь помнить, что было шесть лет назад?

— А я вообще все помню, — спокойно ответил парень. — Мне достаточно один раз увидеть или услышать что-нибудь, чтобы это навсегда запечатлелось у меня в голове.

— Да что ты! Все-все? — с недоверием спросила Бьянка. — Ты правда запоминаешь все, что видел или слышал?

Казалось, мальчика даже обидели ее слова. — По пути сюда мы поднялись на шестьдесят две ступеньки и сделали сто сорок шагов. Дорогу нам освещали тридцать две лампы, я видел пять пыльных картин, и на всех изображены женщины. Мы прошли через восемь дверей, шесть из которых с замками, включая и дверь в вашу комнату, которую нам пришлось открыть с помощью ключа. Ключ был бронзовым с четырьмя желобками — тремя с одной стороны и одним с другой. Первыми вашими словами, которые я услыхал, были слова: «Я теряю голову! Этот человек меня с ума сведет». — Помолчав, паренек указал на Франческо: — «Забавно, синьорина Сальва, но, кажется, подобным же образом вы действуете на него». Мне продолжать?

Бьянка, Роберто и Франческо изумленно уставились на него, потеряв от удивления дар речи. Паренек, привыкший к подобной реакции на его способности, улыбнулся. Бьянка первой пришла в себя.

— Это великолепно! — воскликнула она. — Как его имя? — Она посмотрела сначала на своих компаньонов, а потом перевела взор на юного волшебника.

— Могу я представить вам мастера Нило, синьорина Сальва? — официальным тоном заговорил Роберто в то время, как мальчик серьезно поклонился. — Он живет со своей тетушкой в цейхгаузе, и она за небольшую плату согласилась отпустить его к вам на службу. Услышав о его невероятных способностях, мы подумали, что он может оказаться вам полезным.

— В этом можете не сомневаться. — Бьянка задумалась о том, насколько Роберто с Франческо осведомлены о ее расследованиях, как вдруг слова Роберто всколыхнули что-то в ее памяти. Ну конечно! Шесть лет назад она временами ездила из Падуи в Венецию, где лечила бедных проституток, которых поселили в квартирах для кораблестроителей цейхгауза. Цель подобного поселения была ясна: если строителям нужна была женщина, то, не отрываясь от работы, они могли удовлетворить свое сексуальное желание, а Венеция — похвастаться тем, что каждый день производит чуть ли не целый военный корабль.

«Изумительная система, — мелькнуло у нее в голове. — Очень удобная для мужчин». Она вспомнила, как была неприятно поражена, когда увидела, в каких условиях живут проститутки и их семьи, когда услышала их рассказы о том, что им приходится обслуживать по десять — пятнадцать клиентов за день. Б& сомнения, тетушка Нило была одной из этих бедняжек. Посмотрев на мальчика, Бьянка спросила себя, чем была для него его сверхъестественная память — даром Божьим или проклятием, если учесть, в каких условиях он рос?

Прежде чем она смогла еще больше углубиться в подобные размышления, часы пробили три раза.

— Спасибо вам обоим за то, что нашли мне такое сокровище! — Она по очереди улыбнулась Роберто, Франческо и Нило, который, похоже, был весьма доволен таким поворотом дел. — У меня и в самом деле есть для него срочная работенка. И если вы, синьоры, извините нас…

Поздравив друг друга с удачно провернутым дельцем, Франческо и Роберто направились в библиотеку графа. Он постоянно бывал здесь, считая ее своим кабинетом и укрытием.

Роберто и Франческо увидели хозяина дома с всклокоченной головой, сидевшего за своим массивным столом из ореха, инкрустированного слоновой костью.

— Господи, а это еще что такое? — воскликнул Франческо, заметив причудливо изогнутые растения, появившиеся у окна.

— Последнее приобретение Криспина. Удивительная находка, редчайший вид цветущего растения, привезенного из Монголии. — По мрачному тону Йена дядюшки догадались, что настроение племянника с утра не улучшилось.

Оторвав взор от монгольских раритетов, граф перевел его на сияющих дядьев.

— Утром я вдоль и поперек обыскал этот чертов дворец, пытаясь найти вас, — заявил он. — Где вы были?

— Мы выполняли поручение твоей очаровательной невесты.

Фоскари фыркнул:

— Очаровательной, тоже мне! Она так же очаровательна, как одна из прислужниц сатаны.

— Твое отношение к женщинам вообще невыносимо, — добавил Франческо, приходя на помощь Роберто.

При этих его словах граф разразился невнятными проклятиями.

— Вот погодите, — пригрозил он. — Вы еще оба увидите, как я был прав. Посмотрите только, чем она пыталась прикончить меня! — Йен подвинул на столе странный инструмент, что отобрал у Бьянки ночью.

— Этого не может быть, — заявил Роберто, качая головой. — Ты ошибаешься. Она никогда не стала бы использовать это как оружие. Эта вещь наверняка получена в награду. Да, конечно. Это подарок короля Генриха III ее отцу, единственный из инструментов, оставшийся синьорине Сальве от ее батюшки. Я правильно говорю, Фернандо?

— Да-да, все остальное было продано на аукционе ее братом, — подхватил Фернандо. — Ей вообще не везет с братцем. И если ты подозреваешь в убийстве кого-то по фамилии Сальва, то лучше всего начни прямо с него.

Йен оторопело уставился на дядюшек. Роберто заговорил очень медленно, надеясь, что его слова проникнут сквозь броню непонимания Йена:

— Нам посчастливилось дать на аукционе самую высокую цену за инструменты ее отца. Это было вскоре после его смерти. А эти ножницы вообще вещь весьма примечательная. Ее отец специально указал в завещании, чтобы ножницы не продавались с остальными инструментами, хотя за них можно было получить больше, чем за все остальные инструменты, вместе взятые.

Становилось ясно, что его невеста ни в чем не виновата, что ко всему прочему подтвердилось словами его дядюшек.

— Кстати, давай-ка потолкуем о вечере, посвященном вашей помолвке, — вновь вступил в разговор Франческо. — Было бы справедливо, если бы Бьянка надела знаменитый топаз Фоскари, хотя… он стоит многие тысячи золотых дукатов и невесте вообще-то не положено появляться в столь дорогих украшениях. Роберто уже присмотрел ткань для платья, и бриллианты смотрелись бы с этой тканью лучше всего, если бы только…

— Делайте что хотите, тратьте бешеные деньги, приглашайте всех, кого считаете нужным, — мне все равно! Сомневаюсь только, что я вообще пожалую на это сборище. — Граф надеялся, что его резкий тон напомнит дядюшкам о том, что за их спинами дверь, которой им стоило поскорее воспользоваться. Через мгновение дверь хлопнула.

Глядя за окно, где царствовал серый день, Йен первым делом подумал о том, что Бьянка все-таки говорила ему не всю правду. Во-первых, что она делала на месте преступления и почему отказывалась говорить ему об этом? Куда она ходила вчера вечером? Кем был проникший в его дом человек?

Йен пытался точнее припомнить события прошлой ночи, однако, как он ни старался, его мысли все равно упрямо возвращались к тому, что произошло потом. Обнаженное тело Бьянки, освещенное огнем камина… Он словно воочию видел ее, ощущал ее аромат, слышал, как она своим нежным голоском спрашивает его, будет ли он заниматься с ней любовью… «Да, — хотелось ему ответить. — Да! Да! Да!»

Голова у него шла кругом, плоть, стянутая одеждой, начала восставать и рваться наружу. Йен стал подумывать о том, стоит ли пойти поискать Бьянку.

— Безумец! — проговорил он вслух, направляясь к двери. Что с ним такое случилось? Что она с ним сделала? Франческо назвал ее очаровательной… Такой она и была на самом деле — как какая-нибудь древняя богиня, очаровывающая мужчин и доводящая их до смерти. Впрочем, напомнил себе Фоскари, ему нужна вовсе не Сальва, а просто любая женщина. И чем скорее, тем лучше. Сейчас же! Приняв решение, Йен вышел из библиотеки и велел слуге готовить его гондолу.

Бьянка смотрела в пустую глазницу выбитого окна своей лаборатории и вдруг услышала какой-то шум. Он исходил от стены справа, которая вдруг сдвинулась с места и образовала проем.

Сначала Бьянка увидела руку, потом — ногу, затем — белокурую голову.

— Отлично! Я надеялся застать вас здесь, — послышался жизнерадостный голос Криспина.

Бьянке пришлось спрятать дрожащие руки за спину, чтобы он ничего не заметил.

— А что, все стены в палаццо двигаются таким образом? — поинтересовалась она.

— Нет, конечно, не все, — многозначительно ответил Криспин, — но во многих есть потайные двери и тайные коридоры. Должно быть, жизнь наших предков была весьма интересной — не то что у нас. — Подойдя к выбитому окну, Криспин выглянул наружу, а потом посмотрел на Бьянку. — Вы обязательно ко всему привыкнете, когда поживете тут подольше. Мы все так рады, что вы поселились в палаццо. У меня сердце радуется, когда я вижу брата таким оживленным.

— Оживленным? — изумилась Бьянка. — А я бы сказала, что он разъярен.

— Я предпочитаю видеть его временами даже разъяренным, чем живым трупом, которым он был, по сути, все последние годы.

— Два последних года? — спокойно уточнила Бьянка. Криспин смущенно кивнул:

— Примерно так.

Ему не было известно, как много невеста брата знает о событиях 1583 года, зато он твердо знал, что сам ничего лишнего не расскажет. Если уж Йен хочет держать что-то в тайне, то с чего ему-то вмешиваться? К тому же, признался себе Криспин, он толком и не знал, что же произошло два года назад в той жаркой пустыне. А потому он решил переменить тему.

— Эта дверь ведет в мою комнату, где я вожусь с цветами. Вы окажете мне честь, если заглянете туда. — Он улыбнулся. — Знаю, что это грубо, но я вынужден пройти впереди вас.

Они миновали небольшой проход и оказались перед другой движущейся стеной. Больше всего Бьянку поразил в комнате Криспина не размер, не царивший в ней порядок, а ужасающее зловоние.

Заметив, в каком состоянии его гостья, Криспин поспешил сказать:

— Да уж, к этому запаху необходимо привыкнуть, но уверяю вас, через несколько минут вы перестанете его замечать. Видите ли, я провожу эксперименты с разными видами почв и удобрений для моих растений, — начал объяснять брат Йена, указывая на большие контейнеры с какой-то отвратительной массой, стоящие вдоль стен, как вдруг боковая дверь отворилась, и в комнату вошел человек, с головы до ног покрытый грязью. — Это Лука, — прошептал Криспин. — Он прикидывается, что служит у меня, хотя отдает мне куда больше приказаний, чем я ему. Лука терпеть не может, когда я кого-нибудь привожу сюда, особенно женщин, поскольку опасается, что они могут отвлечь мое внимание от экспериментов. Лука, можешь не беспокоиться, эта девушка — невеста Йена. Думаю, она тебе понравится. Лука оглядел Бьянку с головы до ног.

— Женщина! — произнес он с таким выражением, словно только что получил подтверждение какому-то нехорошему предположению, и повернулся к двери.

— Не принимайте этого замечания на свой счет, — поспешил заметить Криспин.

Бьянка остановила его взмахом руки.

— Вообще-то так было не всегда, но… — Он замялся. Наступило неловкое молчание, которое Бьянка прерывала через несколько минут:

— Я бы хотела взглянуть на растения. Вы, должно быть, и сами знаете, что ваша коллекция весьма знаменита.

Дружелюбие Бьянки быстро вернуло Криспина в хорошее расположение духа. Взяв девушку под руку, он провел ее через боковую дверь, за которой исчезла грязная фигура Луки. Пройдя через помещение, где, похоже, занимались пересадкой цветов, они оказались в комнате, залитой ярким светом.

— Здесь, должно быть, тысячи цветов! — воскликнула Бьянка.

— Пять тысяч, — поправил ее Криспин. — Тут растения со всего света. Есть еще помещения, где растут только травы, есть фруктовый сад, а также комната для семян и опытов.

Оценив размеры комнаты с цветами, Бьянка подумала о том, что никогда не видела ничего подобного. Все ее стены, кроме той, что связывала ее с дворцом, были стеклянными. Огромные куски стекла скреплялись между собой деревянными планками. Несмотря на серый день, здесь было светло и тепло.

— Это Йен придумал сделать стены стеклянными, — заметил Криспин, обратив внимание на то, что невеста брата заинтересовалась дизайном комнаты. — Стекло из Венеции. Этот город всегда славился своими стеклодувами, так что у меня есть возможность выращивать такие растения, которые не смогли бы в ином случае выдержать наш климат.

Лука что-то проворчал, и Криспин добавил с легкой усмешкой:

— Я хотел сказать, благодаря стеклу Лука имеет возможность выращивать эти цветы. Я же в этом деле всего лишь дилетант.

— Этот малец ветку в землю воткнет — и она зацветет. Будь я проклят, если это не так, — проворчал слуга.

Глядя на них, Бьянка вдруг разразилась громким смехом.

— Я уверена, что вы справедливо оцениваете таланты его светлости, синьор Лука.

— А вы, похоже, соображаете, синьорина. Вот только не пойму, что это вам вздумалось выходить за другого графа. Он же безумен, скажу я вам. Вот послушайте-ка. Вчера поздно вечером я на ночь поливаю цветы и вдруг вижу, как он голым носится по крышам. Будь я проклят, если этого не было! Скажите мне, нормальный человек будет такое делать?

Криспин, не поверив ни слову, хотел было что-то сказать, но Бьянка перебила его:

А больше вы никого на крышах не видели?

— Вы имеете в виду второго парня, с плащом? Нет, не разглядел. Он был прилично одет. Все, что я видел, было черным, и только черным, а тут — гляжу — этот черт голый несется!

Лука замолчал, услышав громкий стук.

— Синьорина Сальва здесь? — раздалось за дверью. Криспин поспешил отворить ее.

— Ах, вот вы где, хозяйка! Я весь дом обежал, разыскивая вас! — Нило явно не обращал внимания на фантастическое разнообразие цветов вокруг.

— Почему ты так спешишь? Тебе удалось что-то узнать?

— Она сказала, что если вы придете тотчас же, то ей что сообщить вам. Она очень занятая леди. — Нило взял Бьянку за руку, чтобы увести ее с собой.

— Спасибо вам большое за интересную экскурсию, — простилась Бьянка, увлекаемая из комнаты юным Нило. — Была рада познакомиться с вами, синьор Лука, и поговорить с вами, ваша светлость. Надеюсь, как-нибудь вы покажете мне остальную часть коллекции.

Дверь захлопнулась, и мужчины недоуменно переглянулись. Они остались в теплице вдвоем.

— Женщины, — вздохнул Лука, качая головой. — Ходят сюда, вопросы задают, притворяются, что им интересно, мило ведут себя. А потом приходит какой-то сопляк, и они убегают. Разве не так?

Глава 9

— Тебе не кажется, что соски чересчур красные? — Туллия оценивающе оглядела в зеркало свою роскошную фигуру, а потом подняла глаза, чтобы встретиться взглядом с Бьянкой, стоявшей сзади.

— Ты же знаешь, Туллия, что я последняя, с кем тебе стоило бы советоваться, как лучше ублажить мужчину, — пожав плечами, отозвалась девушка. — Так что спроси лучше Дафну. — Бьянка пыталась говорить ровным голосом, но от внимания Туллии не ускользнула звучавшая в нем печаль.

Туллия была первой куртизанкой, к которой Бьянка обратилась, занимаясь медицинскими исследованиями, и, как ни странно, две женщины подружились. Поскольку Туллия д'Арагона была настоящей правящей королевой венецианских куртизанок, многие ей завидовали, но едва ли какая-нибудь женщина могла счесть ее своей подругой. Притворяясь, что искренне интересуются ее делами, другие куртизанки (это Туллия знала по собственному опыту) со злорадством относились к ее неприятностям и скорее радовались им, чем испытывали к Туллии сочувствие. Впервые за много лет Туллия нашла в Бьянке истинного друга, а потому ее встревожило печальное настроение девушки.

— Выходит, тебе до сих пор не удалось избавиться от надоевшей девственности? Подумать только! А я, между прочим, знаю немало мужчин, которые бы зубы свои прозакладывали, чтобы соблазнить тебя. — Отвернувшись от зеркала, Туллия посмотрела на Бьянку с обезоруживающей улыбкой. — Да я бы и сама это сделала, только ты не хочешь меня.

Бьянка лишь рассмеялась в ответ: она-то знала, что такая красавица, как Туллия д'Арагона, не захочет иметь дела с подобной неудачливой девственницей. Высочайшей вершины в своей профессии Туллия достигла с помощью нелегкого труда и острого ума, и помогли ей в этом грешное роскошное тело и невероятная красота. Зачарованная Бьянка наблюдала за тем, как Дафна, горничная Туллии, готовила свою госпожу к свиданию с очередным клиентом.

Одетая в полупрозрачное платье, Дафна была чуть менее красива, чем ее хозяйка. Бьянка восхищалась этими потрясающими женщинами и — что скрывать — завидовала им. Они любили свои тела и использовали их, знали, как дарить и получать удовольствие. Наблюдать за ними — все равно что сидеть в первом ряду партера во время исполнения чувственного балета.

Даже когда Дафна была занята туалетом своей госпожи, сразу можно было догадаться, что она для Туллии не просто горничная. Дафна бережно помяла соски Туллии, чтобы они отвердели, а затем припудрила их и весь торс пудрой из растертых в порошок бриллиантов, используя в качестве пуховки заячий хвостик.

Тело заблестело и заиграло, как кьянти в резном хрустальном бокале.

Бьянка всегда ощущала здесь некоторую неловкость, однако ей нравилась чувственная атмосфера этого дома. Каждая поверхность в комнате, накрытая роскошным шелком, толстым бархатом или мягчайшим мехом, так и манила совершить на ней интимный акт. Стены были покрыты тонким слоем позолоты. В тщательно подобранных местах висели зеркала, отражающие розоватый свет люстры, который наполнял комнату теплым, чувственным и каким-то неземным свечением. Но больше всего Бьянке нравился аромат, исходивший от тела Туллии и заполнявший собой все пространство этого волшебного помещения. Бьянка во все глаза смотрела, как Туллия выбирает один из четырех резных хрустальных флаконов, которые принесла ей Дафна.

— Пожалуй, сегодня будет гардения. Кажется, это его любимый аромат, хотя он так давно у меня не был, что я могла и забыть.

Дафна взялась за дело — она наносила капельки духов на ямочку шеи Туллии, в ложбинку между грудей, на внутреннюю часть бедер. В конце процедуры она хорошенько надушила пушистый золотистый холмик внизу, а затем тщательно расчесала его перламутровой расческой.

— И как бы я без тебя обходилась? — улыбнулась Туллия, с благодарностью целуя руку Дафны. — А теперь нам с Бьянкой надо заняться серьезными делами. Принеси мне кружевной халат и жемчужины, которые подарил Роно, а потом ступай.

Закутав Туллию в такие прелестные кружева, каких Бьянка и не видывала, Дафна уложила ее волосы в деланно небрежную прическу, которая готова была рассыпаться от легкого прикосновения, потом обернула ее длинную шею двумя нитями тускло поблескивающих жемчужин и, украсив мочки ее ушей двумя крупными жемчужинами, вышла из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.

Уютно устроившись на обитом шелком диванчике, Туллия наконец-то заговорила о том, что привело Бьянку к ней:

— Твой посыльный сообщил, что ты тревожишься об исчезновении Изабеллы и хочешь знать, не известно ли мне что-нибудь об этом деле. Уж не буду спрашивать, чем вызван твой интерес к Изабелле, — улыбнулась куртизанка, — однако признаюсь, что просто умираю от любопытства. Ты скажешь мне, в чем дело? Это касается какой-то любовной истории?

— Господи, ну почему всем приходит в голову одно и то же! — Бьянка всплеснула руками.

— Все-ем?! — Склонив головку набок, Туллия внимательно посмотрела на подругу.

Бьянка предпочла не отвечать на второй вопрос.

— Нет, с Изабеллой у меня не было никаких дел, и уж тем более романа. Просто я беспокоюсь о ее благополучии.

— Это хорошо, значит, я могу не ревновать. Но ты не беспокойся, — успокаивала Туллия Бьянку. — Я говорила с Изабеллой недели две назад, и она заверила меня, что дела у нее идут прекрасно. Она собирается замуж.

— Замуж? — удивилась Бьянка. Теперь ей стало понятно, зачем Изабелла при их последней встрече попросила ее написать любовный сонет. Хотя все равно все это кажется странным. — Ты уверена? — переспросила она у куртизанки.

— Абсолютно! — кивнула Туллия. — Знаешь, признаться, мне и самой это показалось странноватым, но она развеяла мои сомнения. Когда я намекнула ей о том, что обычно куртизанки лишь получают предложения руки и сердца, но мало кто из них на самом деле потом выходит замуж, Изабелла ответила мне, что обладает таким шармом, против которого ему не устоять. — Туллия вздохнула. — Ты же знаешь, какого она мнения о собственном шарме. — Она пожала плечами. — Впрочем, наверное, она имеет на это право, особенно если учесть, как быстро ей удалось найти богатого покровителя, который содержал ее. Вальдо Вальдоне всегда был падок на юных женщин.

— Так это и был, то есть и есть… — поправилась Бьянка, — тот самый человек, который собирается жениться на ней?

Туллия громко засмеялась:

— Да нет, конечно! Жених Изабеллы, а именно так она говорила об этом молодом человеке, — молодой аристократ из древнего рода с отличными перспективами. Изабелла показывала мне локон его волос, который носит на груди в медальоне, и я точно могу сказать, что это не седые волосы Вальдо. Кстати, я думаю, в этом и заключается причина ее временного исчезновения — наверняка Изабелла захотела избежать конфронтации между своим прежним кавалером и женихом. — Туллия многозначительно взглянула на Бьянку. — Я ничуть не сомневаюсь в том, что если бы Вальдо узнал о ее намерениях, то не дал бы ей больше ни дуката или вызвал бы жениха Изабеллы на дуэль. Или и то и другое. Как бы там ни было, сплетен бедняжке Изабелле не избежать — не так становятся женами патрициев.

В голове у Бьянки роилось множество вопросов, но она была вынуждена держать их при себе, чтобы не вызвать подозрений Туллии. Помешкав мгновение, она все же решилась задать наиболее невинный из них:

— А Изабелла, случайно, не называла тебе имени своего жениха?

— Да уж, дорогая моя, сразу видно, что ты совсем не знала Изабеллу! — воскликнула Туллия. — Да эта женщина была до того осторожна, что не решалась держать даже горничную, чтобы о ней и ее любовниках не распускали слухи! Нет уж, Бьянка, Изабелла скорее предпочла бы лишиться своих дивных ресниц, чем открыть кому-то имя своего жениха, — с горячностью проговорила Туллия.

Бьянка едва не рассмеялась — Туллия сама была почти такой же подозрительной. Жаль только, что она не знала имени жениха Изабеллы — узнай его Бьянка, у нее появилась бы отправная точка в ее расследованиях. И Бьянка решила рискнуть, задав еще один вопрос:

— А ты сама не предполагаешь, кто это мог бы быть?

— Судя по цвету волос в медальоне, это рыжеватый блондин — такой цвет волос у доброй половины венецианских патрициев. — Заметив, что Бьянка побледнела, Туллия решила быть посерьезнее. — Однако Изабелла встречалась регулярно лишь с десятью — двенадцатью мужчинами, не считая ее покровителя, конечно. М-м-м… Среди них я бы отдала предпочтение Серджо Франческино, Лодовико Террено, Брунальдо Бартолини, Джулио Креши, твоему кузену Анджело и твоему брату Джованни. Ну и, разумеется, обоим Арборетти, Тристану дель Моро и Криспину Фоскари.

— А что ты скажешь о брате Криспина, Йене? — не подумав, выпалила Бьянка.

Вновь рассмеявшись, Туллия махнула рукой:

— Забавно, что ты о нем спрашиваешь. — Она продолжала смеяться. — Нет, детка, Изабелла совсем не того типа женщина, которая могла бы обольстить этого человека. Она слишком жива и глуповата для такого умного и знатного мужчины, как граф д'Аосто. Ее детская наивность и невинность, которые так нравились большинству ее любовников, не произвели бы на графа никакого впечатления и лишь раздражали бы его. Вкусы графа иные. Ему нравятся более зрелые женщины — вроде меня. — Она загадочно улыбнулась. — Кстати, я жду графа с минуты на минуту.

Бьянка от изумления раскрыла рот, потом, с трудом сглотнув, она попыталась приказать своему сердце успокоиться и не рваться с такой силой наружу. Вспомнив, с какой тщательностью Туллия готовилась к встрече с клиентом и с каким увлечением она наблюдала за этим, Бьянка почувствовала предательскую тошноту. Ей захотелось немедленно уйти отсюда.

— Понятно, — едва слышно прошептала она. — Что ж, пожалуй, не буду тебя задерживать. — Девушка протянула руку Туллии, мысленно благодаря Бога за то, что рука не дрожала. — Ты мне очень помогла, Туллия, и я была рада видеть тебя.

Куртизанка, занятая тем, чтобы роскошный халат, складки которого она расправила только что с такой тщательностью, больше открывал взору, чем скрывал, не заметила замешательства своей подруги.

— Если я смогу помочь тебе еще чем-то, красавица, то дай мне знать. Я всегда буду рада помочь тебе. — Взяв Бьянку за руку, она ласково поцеловала ее ладонь.

В комнату вошла Дафна.

— Его светлость здесь, — сообщила она. — Пригласить его?

Кивнув, Туллия нахмурилась, глядя на Бьянку:

— Вот что, детка, твоя репутация явно пострадает, если граф увидит тебя в моем доме и все истолкует неправильно.

Бьянка от ужаса застыла на месте: ей нечего было добавить к словам подруги.

— Зеркальный шкаф! — вдруг осенило Туллию. — Это дверь в коридор, который выходит прямо на канал. Между прочим, если ты не очень торопишься, то можешь задержаться и сквозь зеркальные панели посмотреть за тем, что тут будет происходить. Знаешь, я специально попросила сделать эти панели — некоторые клиенты с определенными вкусами любят понаблюдать кое за чем, а потом я вдруг выяснила, что лучше чувствую себя, когда знаю, что за мной кто-то подглядывает. Особенно если этот кто-то так же хорош, как ты, красавица.

Их разговор был прерван звуком шагов в коридоре. Едва Бьянка успела спрятаться в шкафу, как дверь в спальню Туллии отворилась.

Бьянка не могла бы заставить себя отвернуться от зрелища, которое должно было вот-вот разыграться у нее перед глазами. Она видела, как Йен поцеловал Туллии руку, а потом подарил ей маленькую деревянную шкатулочку с выгравированными на ней инициалами известного венецианского ювелира.

Граф выглядел потрясающе: его волосы слегка растрепались на ветру, камзол удачно подчеркивал безупречную фигуру.

Бьянка услышала восторженное восклицание Туллии. Раскрыв шкатулку и вынув из нее серьги с огромными изумрудами, она подошла к зеркалу и приложила их к ушам.

Стоя у нее за спиной, Йен наблюдал за тем, как куртизанка надевает его подарок. Туллия взяла руку Йена и приложила ладонь к своей груди, слегка отодвинув в сторону полу кружевного халата, а потом прижалась к нему всем телом. Потом куртизанка закинула голову и крепко поцеловала графа.

Тот глубоко вздохнул, убирая руку с ее груди. Он был доволен тем, что Туллия не забыла, как он любит аромат гардений, и подумал, что не зря потратил деньги на дорогой подарок. Осторожно развязав поясок ее халата, Йен бросил его на пол. Его ладони скользнули по обнаженной спине куртизанки, по ее стройным бедрам, обхватили ее пышные ягодицы. Йен сел, и Туллия устроилась рядом, положив руку на его плоть.

— Давненько я тебя не видел, Туллия, но выглядишь ты лучше, чем обычно, — начал разговор Фоскари.

В ответ куртизанка расстегнула шнурки его лосин для того, чтобы высвободить рвущееся наружу естество. Йен улыбнулся, когда Туллия погладила его восставшую плоть, но остановил ее, прежде чем она взяла ее в рот. Обычно эти интимные ласки доставляли ему большое удовольствие, однако сегодня что-то было не так, что-то изменилось. Йену даже казалось, что он что-то теряет.

Бьянка видела лишь спину Туллии, раздевающей Йена, однако ей был отлично виден ее партнер. Не в силах сдвинуться с места, затаив дыхание, она наблюдала за тем, как руки Туллии ласкают тело ее жениха. Бьянка не слышала, о чем они говорят, но была уверена, что Йен то и дело постанывает от удовольствия. Она никогда в жизни не видела ничего подобного, но, как ни странно, в ней зародилось какое-то новое чувство, которое скорее всего было ревностью. И наряду с этим она как никогда ощутила одиночество и сомнение в себе. Почему на месте Туллии не она? Почему руки Йена гладят не ее тело, а губы целуют не ее рот? Она сама предложила себя графу, а он оттолкнул ее! Неужели она так отвратительна, что он отказался от нее? Узнает ли она когда-нибудь, каково чувствовать его ласки? И не только его, но и вообще какого-нибудь мужчины? Едва сдерживая слезы, Бьянка наконец вышла из тайника и направилась к каналу.

Как только Бьянка ушла, парочка двинулась к невероятно широкой кровати. Возможно, просто у него плохое настроение, размышлял Йен, не понимая, что с ним происходит. Однако еще два часа назад он выложил кругленькую сумму за эти изумруды, значит, тогда настроение его было иным? Нет, Туллия ему необходима как лекарство — она поможет ему забыть о тех образах, что с некоторых пор овладели его сознанием и не оставляли его ни на мгновение.

Увы, даже в роскошном будуаре Туллии, даже в обществе этой соблазнительнейшей из женщин он продолжал думать о Бьянке. Протянув руку к голове Туллии, он спросил себя, почему у нее не светлые волосы. Ее тело, когда-то приводившее его в восторг, теперь казалось слишком пышным, чересчур надушенным и искусственным. Взяв в ладонь ее грудь, он испытал разочарование: грудь Туллии была не такой маленькой и твердой, как грудь Бьянки. Он был готов обвинить куртизанку даже в том, что у нее нет родинки на левом бедре. Однако у него было еще три с половиной часа, и он не знал, какие чудеса приготовила ему Туллия. Вытянувшись на кровати, Йен положил Туллию на себя и решил дать ей шанс.

Уходя домой несколькими часами позже, Йен чувствовал себя разочарованным. Туллия превзошла себя, призвав на помощь все, чему научили ее десять лет проституции. Но тщетно…

Позднее она рассказывала подружке, что еще ни разу за ее долгую практику ни один мужчина не обращался с ней с такой страстью и… нежностью. Было странно, но он даже не занимался с ней любовью, а просто хотел все время жарко целовать и обнимать ее, как целуют и обнимают лишь любимых. А один раз, призналась она, краснея, он даже назвал ее «дорогая».

Йену не удалось обмануть себя ребяческими играми: он чувствовал, что с каждым часом его желание обладать Бьянкой все возрастало. Его тело, почти не отреагировавшее на ласки опытнейшей женщины, королевы куртизанок, вспыхивало каждый раз, когда Бьянка едва прикасалась к нему. У него остался один выход — уложить Бьянку к себе в постель. Эта мысль вызвала у него возбуждение и страх.

Фоскари начал подозревать свою невесту в том, что она манипулировала им, пытаясь с помощью своей привлекательности убедить его в своей невинности.

Но все могло быть иначе. Это он мог бы манипулировать Бьянкой, он мог бы держать ее в узде и даже проверить, невинна она или…

Он ничуть не сомневался, что, соблазнив Бьянку, сразу же избавится от ее чар и даже сумеет вытянуть из нее, кто все-таки совершил убийство. Неожиданно Йену пришло в голову, что его сосед, французский посол, подал ему очень неплохую идею. Поздравив себя с подобной расчетливостью, Йен сделал глубокий вдох.

Глава 10

Ароматный пар окутывал две фигуры в ванной. Женщина откинула голову назад и закрыла глаза, а горничная тщательно намыливала губкой ее роскошное тело. Погруженные в свои мысли, обе не заметили, как дверь отворилась и в ванную вошел мужчина.

Он ступал неслышно, но дама, что была в воде, подняла веки и посмотрела затуманенными глазами на гостя. Как обычно, он был безупречно одет: отлично сшитый камзол подчеркивал его широкие плечи и узкую тонкую талию. Его лосины плотно облегали стройные бедра, гульфик обтягивал свое массивное содержимое. Он улыбнулся женщине, и та отогнала от себя горничную.

— Я пришел, как только получил твою записку. — Он пытался скрыть волнение в голосе. — По пути я встретил Йена Фоскари. Он шел от тебя?

Женщина рассмеялась, но совсем не весело.

— Неужели мой ангел ревнует? Беспокоится о том, что после того, что было вчера ночью, я стану искать ему замену? Ему, который приносит мне истинные доказательства своей любви, а не какие-то каракули на бумаге? — саркастическим тоном говорила она. — Однако я люблю, когда обо мне заботятся. Когда мое счастье и комфорт человек ставит превыше своих. Когда человек думает только о том, чтобы доставить мне удовольствие!..

Его щеки порозовели. Да он жизнью своей рисковал! Чуть не погиб от руки этого безумца, Йена Фоскари! А она намекает на то, что он недостаточно заботится о ней. Он не виноват в том, что в доме не осталось ничего, даже кровавых следов!

Труп был в этом доме — он ничуть не сомневается, но никто не сможет доказать этого. Он-то надеялся, что ему помогут рисунки, которые он прихватил оттуда с собой, но, увы, они вызвали лишь гнев его любовницы. Хуже того, она отлучила его от своего ложа. У него перехватывало дыхание, когда он думал о том, каких наслаждений лишается! Поэтому он намеревался сделать все для того, чтобы заслужить у нее прощение.

— Я знаю, что не могу принести достойных извинений, мадонна, — проговорил он. — Знаю, что потерпел неудачу и у меня нет доказательств, в которых ты так нуждаешься. Но я молю, позволь мне вернуть твое расположение!

«А он довольно красив, когда просит меня о чем-то», — подумала женщина, глядя на него. И отлично подходит для выполнения плана, разработанного ею с братом еще утром. Арборетги не устоять! Женщина поднялась из ванны.

— Мне поможет мой ангел, — заявила она.

Она позволила завернуть себя в шелковый халат, а потом повела молодого человека в спальню. Он уже было собрался расстегнуть пряжки на камзоле, но тут она остановила его.

— Для этого у нас еще будет время, — прошептала она низким хрипловатым голосом, зная, что именно этот тон больше всего возбуждает его. — А сначала у меня есть для тебя очень важное задание. Запомни все подробно.

Наблюдая за ним, она заметила на его лице тень сомнения и тут же принялась осыпать мелкими поцелуями его запястья, грудь и те места, которые, как было ей известно, больше всего изнывали по ее ласкам.

— Надеюсь, все устроится к завтрашнему утру, ты сразу же и приходи ко мне. — Ее палец скользнул по его гульфику и замер. Женщина испытующе посмотрела в лицо молодому человеку. Убедившись в том, что он полностью в ее власти, она поднесла розовые губки к его уху и прошептала, касаясь его: — Ничто из того, что ты мог бы сделать для меня, не заставит меня быть более благодарной. Пока тебя не будет, я подумаю о достойной награде.

При этих словах по телу молодого человека пробежала дрожь. На этот раз, пообещал он себе, он сделает все, что она требует.

Глава 11

Йен почему-то ждал, что его возвращение домой тем вечером будет встречено чем-то вроде торжественных фанфар, но вместо этого он услыхал лишь, как дождь неистово барабанит по окнам. Часы только что пробили девять, но в доме стояла такая тишина, какая бывает лишь в предутренние часы. Казалось, в доме все спит, и граф даже на мгновение испугался, что кто-нибудь умер. Наконец он услышал отдаленный звук голосов откуда-то сверху. Поднявшись по лестнице, Йен остановился у покоев Роберто и Франческо.

У его дядюшек был какой-то зловещий вид. Они сидели — каждый в своем кресле — перед камином, а между ними стоял графинчик с граппой. Как только Йен вошел, Франческо замолк на полуслове.

— Здравствуй, д'Аосто, — холодно промолвил он.

Граф остановился. С самого детства дяди обращались к нему по фамилии лишь в тех случаях, когда был очень серьезный разговор или когда они боялись что-то сказать ему.

— Йен, — наконец взял слово Роберто, — ты знаешь, что, строго говоря, я тебе не дядя, а потому не могу обращаться к тебе как член семьи.

Роберто и Франческо были вместе так долго, что лишь немногие, включая и самого Йена, помнили о том, что они на самом деле не родственники. А сам Роберто вспоминал об этом лишь в тех случаях, когда происходило что-то неприятное и он хотел как-то отстраниться от семьи. Теперь Йен встревожился не на шутку.

— Так вот, — продолжил Роберто, — вместо этого я обращаюсь к тебе как мужчина. Ты не имеешь права приводить в дом людей, запирать их, обвинять в убийстве, а потом еще ждать, чтобы они никак не проявляли к тебе свои чувства. Уж не знаю, что там у тебя в голове, но она не такая женщина, с которой можно обращаться подобным образом. Ты сломил ее дух — дух, который не был сломлен даже после смерти ее любимого отца, дух, которого достало на то, чтобы со всем рвением взяться за изучение медицины, что недоступно большинству мужчин, не говоря уже о женщинах. Большое достижение, надо сказать. Она так несчастна, что ее горе ощущается почти физически. Мало кто из прислуги поддерживает тебя, не говоря уже о твоих родственниках.

Йен оторопело уставился на него.

— Маленькая ведьма! — пробормотал он. — Маленькая лживая притворщица! Она каким-то образом сумела убедить вас в моей жестокости, и вы этому поверили!

— Замолчи! — перебил его Франческо. — Ты не смеешь обвинять это милое существо, с которым помолвлен! Да если хочешь знать, она ни словом не обмолвилась о твоей жестокости, она вообще ни слова о тебе не сказала!

— Можете не продолжать, доктор ди Римини. Я сама все скажу ему, но спасибо вам за поддержку. — Трое мужчин повернулись к двери, откуда раздался тихий женский голос. Бьянка прошла в комнату и низко поклонилась Йену. — Я могу перемолвиться с вами словечком, милорд?

Она казалась очень хрупкой и совсем маленькой, но ничуть не менее красивой. Больше того, создавалось впечатление, что несчастье и переживания лишь усилили красоту Бьянки, сделав ее еще более совершенной. Глядя на девушку, граф понял, как она могла очаровать его прислугу: ее необыкновенные глаза казались еще больше на фоне побледневшей кожи, скулы явственно обозначились, светлые кудряшки плясали вокруг изможденного лица. Но ее красоте не сыграть с ним шутку и не расстроить его планов, подумал Фоскари, глядя на девушку.

— Пойдем, — бросил граф, проходя мимо Бьянки к двери.

Франческо и Роберто хотели было остановить его, но Бьянка сделала им знак молчать и послушно направилась за Фоскари в библиотеку. При других обстоятельствах девушка пришла бы в восторг от такого количества книг, но сейчас она и не заметила их. Пройдя к камину, она остановилась у огня, спрашивая себя, сможет ли жар пламени хоть немного растопить тот холод, что застыл в глазах Йена.

— Я хочу поведать вам кое-что, а потом задам вам один вопрос, — начала она. — Если вы поверите в то, что я говорю правду, пообещаете ли вы правдиво ответить на него?

— Это зависит от того, что ты мне скажешь, — ответил граф. — Я подумаю.

Бьянку такой ответ не удовлетворил, однако иного выхода у нее не было.

— Я хочу сообщить вам, почему была в доме Изабеллы в тот вечер. — Бьянка смутилась, но все же продолжила: — За то, что я обучала ее грамоте, Изабелла тоже учила меня кое-чему. В общем, Изабелла учила меня… описывала мне, каково это быть с мужчиной. Я имею в виду интимную близость. — Бьянка замолчала.

Не в силах смотреть Йену в глаза, она уставилась на его подбородок.

— И это все? — удивился граф. — Только это ты и хотела мне сообщить?

— Милорд, — серьезно заговорила Бьянка, обращаясь к подбородку, — вы должны понять, как трудно для меня сделать подобное признание. Говорить такое вам, который интересуется только опытными женщинами и с которым я больше всего на свете хотела бы заниматься любовью… Так вот, говорить вам…

— Что-о?! — вскричал Йен, пораженный ее словами. Похоже, его план не только сработает, но все пройдет гораздо проще, чем он думал. Он-то полагал, что ему придется уговаривать свою невесту лечь с ним. Но если она хочет быть соблазненной…

— Итак, я хочу спросить вас кое о чем, — продолжала девушка. — Что со мною не так, милорд? — Набравшись решимости, Бьянка наконец подняла взор от его подбородка и посмотрела прямо в глаза. И тут, к собственному ужасу, Бьянка заметила, что уголок его рта чуть подрагивает. Она решила, что Фоскари хочет посмеяться над ней.

Граф молчал. Справившись с волнением, Бьянка решилась снова задать свой вопрос.

В ответ Фоскари лишь махнул рукой.

— Я думал о том, где лучше всего впервые заняться с тобой любовью: на ковре перед камином или в кровати, — проговорил он задумчиво. — А ты сама что предпочтешь?

— Я, право же… Я не знаю, — сбивчиво пролепетала она. — Ну, наверное, на полу перед очагом было бы неплохо…

Йен кивнул, но не встал из-за письменного стола.

— Сними платье, — тихо приказал он.

— Вы ведь не хотите снова раздеть меня. Чтобы тут же прогнать прочь, милорд? — Руки Бьянки прижались к груди, она с тревогой ждала его ответа.

— Это зависит от того, как хорошо ты ответишь на мои вопросы и повинуешься моим требованиям, — заявил он.

В его голосе прозвучало что-то такое, от чего по телу Бьянки пробежала дрожь. Ее руки упали.

— Я не хочу снова быть униженной, милорд, — тихо, но решительно промолвила она. — Мне известно, что я не так красива и чувственна, как Туллия…

— Как кто? — перебил ее Фоскари.

— Вы прекрасно понимаете, о ком я говорю! Да вы же провели с нею день!

Йен был поражен.

— Ты что же, следила за мной? — Встав из-за стола, он быстро подошел к Бьянке, в его голосе зазвучали опасные нотки. — Ты не посмеешь это делать, не так ли? — угрожающе спросил он.

Бьянка скривила гримасу, чтобы показать графу, до чего нелепо это идиотское предположение, и напомнить, кстати, что она ненавидела его.

— Ах да, я совсем забыла! — язвительно молвила она. — У меня в распоряжении целый полк мужчин, которые исполняют подобные поручения. Думаю, мне стоит истратить добрую часть собственного состояния, чтобы проследить за тем, как вы порхаете из одного будуара в другой. Чтобы потом вы вернулись домой и унизили меня. — Бьянка направилась к двери, но Йен схватил ее за руку и повернул к себе.

— Унизить тебя? — переспросил он. — А откуда мне знать, не хотела ли ты унизить меня? Когда мы говорили в прошлый раз, ты сказала, что ненавидишь меня. А теперь ты умоляешь меня переспать с тобой! — Фоскари смотрел на нее сквозь полуопущенные веки, его пальцы все сильнее сжимали ее руку. — Если ты за мной не следила, то откуда тебе известно, что я был у Туллии? Мне это не нравится, вот так-то! И я никому не говорил, куда иду.

Бьянка усмехнулась:

— Восхищаюсь вашими доводами, милорд. Правда, должна заметить, что вы не в ладах с логикой. Вообще-то я сама была у Туллии до того, как вы пришли туда. Мы случайно оказались там в одно время. Когда вы пришли, я как раз собиралась уходить. А теперь будьте добры отпустить мою руку, а то на ней появятся синяки вдобавок к той шишке, что вы посадили мне вчера ночью. — Она посмотрела ему в глаза. — Кажется, я начинаю понимать, почему вы выбрали моими компаньонами докторов. Еще несколько дней под крышей вашего дома, и мне понадобится их помощь.

Йен постарался не заметить ее язвительности и чуть ослабил хватку.

— Если ты была у Туллии, почему же я не видел, как ты уходила? — спросил он подозрительно.

— А почему вы решили, что я ушла? — вопросом на вопрос ответила Бьянка.

— Ты хочешь сказать, что была там все время, пока Туллия принимала меня?

— Можно сказать, я была одна, а возможно — и с вами, — ответила Бьянка, — потому что я могла все наблюдать.

— Так ты подглядывала за мной? — Удивлению Фоскари не было предела. Позднее он признался себе, что это сообщение Бьянки весьма возбудило его.

Однако теперь он принял свое возбуждение за проявление патриотизма и решил, что для выполнения плана настало самое подходящее время. — И что же ты видела? — спросил он совсем иным тоном.

Атмосфера в комнате вмиг изменилась. Его пальцы больше не причиняли ей боли — напротив, их прикосновение стало приятно согревать ее кожу. В его глазах больше не было злости и подозрения, нет, в них появилось какое-то манящее выражение, и Бьянка не захотела упускать подходящей возможности.

— Я ушла до того, как вы легли в постель. — Она замялась на мгновение. — Не думаю, что могу сказать, что я видела, но, может, мне стоит вам это показать? — Она протянула дрожащую руку к поясу его лосин, но не успела прикоснуться к шнурам, как он остановил ее.

Йен должен был принять решение. Можно было бы сказать Бьянке правду о том, что между ним и Туллией ничего не было, однако он предпочел умолчать об этом. Подумать только, он, Йен Фоскари, полдня пролежал возле самой роскошной куртизанки Венеции и думал только о… Бьянке! А теперь волшебным образом ему представилась возможность воплотить все свои фантазии в жизнь. Он не видел причины рисковать. К тому же ему не хотелось, чтобы Бьянка знала, какую власть имеет над ним.

Заговорив, Фоскари почувствовал, что с трудом контролирует собственный голос:

— Если мы хотим, чтобы все было как полагается, тебе нужно раздеться. Туллия же была обнаженной, если я не ошибаюсь.

На сей раз он сам раздел Бьянку, не пропустив ни одной детали ее туалета. Развязав шнурки ее кремового лифа, он стянул его с ее плеч и отбросил на пол. Затем расстегнул крючки нижней юбки, не упустив возможности погладить ее стройные ноги в шелковых чулках.

Бьянка услышала, как с его уст сорвался звук, напоминавший то ли тихий стон, то ли смешок, но она сама так старалась не упасть, что не смогла подумать об этом хорошенько. Когда его руки касались ее тела, развязывали и расшнуровывали ее одежду, она испытала то же потрясающее чувство, что и в прошлый раз, когда Фоскари обнимал ее. Это чувство стало еще острее, когда граф поднял ее руки, чтобы стянуть с нее тонкую сорочку, и ласково дотронулся до ее груди. Последними на пол упали ее чулки, и она, как и в прошлый раз, оказалась совсем обнаженной.

Йен отступил назад, чтобы оглядеть представшую его взору совершенную красоту. Возбуждение его было так велико, что он едва сдерживал себя.

— Насколько я помню, на Туллии были драгоценности, — заметил он. — Кажется, жемчужины.

— И изумруды, — смело добавила Бьянка, спрашивая себя, куда может завести подобный разговор.

Йен откашлялся. К его собственному удивлению, ему стало стыдно за роскошный подарок, который он сделал куртизанке.

— М-м-м… Ну хорошо. Если ты пообещаешь мне постоять тут несколько мгновений, то я пойду присмотрю какую-нибудь безделушку, которую ты могла бы надеть на себя.

Не успела Бьянка возразить ему, как Йен оказался у дверей. Бьянка подумала, что еще никогда в жизни не раздевалась перед мужчиной. И тут, вспомнив прошлую ночь, она испугалась, что он мог попросту сбежать от нее. Бьянка попыталась отогнать от себя подобные подозрения, забыть, что видела в спальне у Туллии.

Она немного нервничала, опасаясь, что не будет знать, как себя вести, и от этого, а может, от окружающей обстановки почувствовала себя еще более возбужденной.

Бьянка улеглась на овечью шкуру возле камина и закрыла глаза, представляя себе потрясающее тело Йена, которое она видела сквозь щель в зеркальном шкафу Туллии. Девушка вспомнила, как изменилось его лицо, когда куртизанка раздевала его, как вспыхивала его улыбка, когда Туллия дотрагивалась до него. В животе у Бьянки становилось все теплее, когда она пыталась представить, что скоро, возможно, сама будет так же ласкать графа Фоскари.

И тут же она выругала себя за то, что ушла так рано и теперь не знает, что было между ними дальше. Впрочем, неизвестное возбуждало ее ничуть не меньше. Бьянка тут же мысленно добавила, что все это нужно ей исключительно для образовательных целей, потому что сам Йен Фоскари ни капельки не интересовал ее.

Убедив себя в этом, Бьянка вспомнила одну вещь, которая заинтересовала ее раньше. Подумав немного, она дотронулась рукой до своего сокровенного места. Многие женщины, которым она помогала, говорили ей об «особенном местечке», однако она так и не смогла обнаружить его на своем теле. Поначалу Бьянка ничего не почувствовала, однако, потерев пальцами какой-то крохотный бугорок, она ощутила нечто странное — не то невиданное наслаждение, не то боль. Бьянка была поражена. Помедлив, она снова погладила это местечко и пришла к выводу, что испытываемое ею чувство, конечно же, больше походит на божественное удовольствие. Она была так занята изучением того нового, что открыла в себе, что даже не заметила, как дверь отворилась и Йен Фоскари вошел в комнату.

Увидев нагую Бьянку, лежавшую на шкуре перед камином и ласкающую себя, Йен был так поражен, словно его молнией ударило. Глаза Бьянки были закрыты, ее губы чуть приоткрылись, ее спина изогнулась. Стараясь ступать как можно тише, Фоскари приблизился к девушке и стал подле нее на колени.

— Можно теперь мне? — тихо спросил он, убирая руку Бьянки и опуская пальцы между ее ног. Йен хотел воплотить в жизнь фантазии, что будоражили его сознание весь день, но то, что он увидел, было выше его ожиданий. Его взор был устремлен на лицо Бьянки, когда ее веки, затрепетав, открылись. Его пальцы продолжали свое дело, и глаза девушки становились все шире. Вдруг ее тело сотрясла конвульсия, она судорожно сжала ноги, с ее уст сорвался громкий стон.

— Ох, Йен! — только и смогла выдохнуть Бьянка. Йен быстро лег подле нее и прижал к себе.

Она и не предполагала, что может испытать такую радость. Ее тело все еще трепетало от испытанного впервые оргазма, ее держал в объятиях красивый мужчина, который и довел ее до вершины наслаждения. Ей было удивительно хорошо, тепло, она чувствовала себя свободной и очень-очень расслабленной. Бьянка даже не была уверена, что может пошевелиться, если захочет.

— Милорд?.. — прошептала она.

— Да, дорогая? — Впервые он так назвал ее без сарказма в голосе.

— Неужели всегда так бывает?

Йен был поражен. Не может быть, что она до такой степени наивна.

— А разве ты не испытывала подобного?

Бьянка молчала, не зная, то ли сказать ему правду, то ли притвориться более опытной, чем была на самом деле.

— Не знаю, мне не с чем сравнивать, — прошептала она. Бьянка хотела было сесть, но Фоскари удержал ее, крепко прижав к своей груди. — Ты обучишь меня искусству любви? — спросила она, ища глазами его взгляд.

Йен несколько мгновений смотрел молча. Ее просьба отлично вписывалась в его план, но по какой-то причине ему хотелось сказать ей «да» без учета этого плана. Видя ее первый оргазм и понимая, что он, должно быть, возьмет ее девственность, граф, как ни странно, почувствовал себя ответственным за Бьянку. Не то чтобы он передумал заниматься с ней любовью — нет, напротив, его желание многократно возросло, однако мысли о патриотизме и чести отчего-то становились все менее привлекательными.

— Да, — наконец ответил он, вставая и поднимая Бьянку, — если только ты пообещаешь быть хорошей ученицей. Итак, для начала надень вот это.

Бьянка не верила своим глазам: то, что он держал в руках, не могло быть не чем иным, как знаменитым топазом Фоскари. Это был огромный камень, окруженный двадцатью четырьмя бриллиантами. Топаз висел на простенькой золотой цепочке. Бьянка было запротестовала, но Йен быстро надел кулон и застегнул на ее шее замочек цепочки. Камень повис как раз в ложбинке между грудей и так и манил к себе. Откинувшись назад, Фоскари с удовлетворением оглядел Бьянку: топаз шел ей больше, чем он предполагал. Возможно, он был просто идеален на ее груди, потому что Йен испытал новый прилив возбуждения. Даже не осознавая, что делает, Фоскари протянул руку и сжал сосок Бьянки пальцами — как сделал это вчера и как представлял себе в своих фантазиях. Потом, склонившись к ней, он взял ее сосок губами; Бьянка тихо всхлипнула. Йен чувствовал, что долго держаться не сможет.

Закинув голову назад, он стал раздеваться. Бьянка стояла перед ним, стараясь не пропустить ни единого его движения; она внимательно следила за тем, как он снимает льняную сорочку, а потом — замшевые лосины. Когда Фоскари остался нагим, девушка опустилась перед ним на колени, стараясь вести себя так, как вела накануне Туллия, однако Йен осторожно уложил ее на ковер.

— Самое лучшее идет после этого, — проговорил он, напрягая память и вспоминая, что было в его фантазиях. Они оба лежали на боку, лицом друг к другу. Когда его восставшая плоть прикасалась к ее нежному бедру, по телу Бьянки пробегала сладкая дрожь. Йен прикидывал, как лучше взять Бьянку — уложив ее на спину или сзади, поставив на колени, но тут вдруг его опять пронзило странное чувство, напоминавшее чувство вины. Он посмотрел Бьянке в глаза.

— Ты уверена, что хочешь сделать это? — спросил он серьезно.

Вместо ответа она взяла в руку его восставшее естество. При первом же прикосновении ее нежных пальчиков Йен понял, что он гораздо ближе к взрыву, чем предполагал. Бьянка же, не понимая этого, продолжала поглаживать и массировать пульсирующий орган, наслаждаясь его бархатистостью и твердостью. Йен заскрежетал зубами: ему не хотелось, чтобы она останавливалась, но в то же время он опасался, что не выдержит этой сладкой пытки. Он хотел подольше задержать волшебные мгновения, но, когда Бьянка заговорила, понял, что тянуть больше не сможет.

— Прошу тебя, Йен! — взмолилась она. — Возьми меня. Возьми меня сейчас же.

Его рука тут же скользнула к ее самому сокровенному месту, пылавшему в нетерпеливом ожидании. В голове у Йена крутилась только одна мысль: как бы не причинить ей боль. Погладив лоно Бьянки, он уложил ее на спину и лег сверху. Бьянка замерла, а потом почувствовала, как что-то прорвалось в ее нутро. Не так уж плохо, подумала она, напоминая себе о необходимости записать испытываемые ею ощущения. Внезапно это «что-то» выскользнуло из ее лона, и вместо него пришло нечто более массивное. Почувствовав резкую боль, Бьянка посмотрела в глаза Фоскари, желая убедиться, что все в порядке, однако тело ее, повинуясь инстинкту, двинулось ему навстречу, и через мгновение они оба ритмично задвигались в божественной любовной пляске, которая для Фоскари закончилась чудесным взрывом.

Йен лежал, закрыв глаза. Внезапно внутренний голос напомнил ему, что он выполнил патриотический долг по отношению к своей стране. Отчего-то в нем звучали саркастические нотки. Но тут другой голос, раздававшийся рядом с ним, напомнил ему о его обязанностях учителя.

— Это было… Это было…

— Слишком быстро, — перебил Бьянку Йен Фоскари.

— Извини, пожалуйста. В следующий раз я постараюсь.

— Если ты постараешься больше, чем в прошлый раз, то все произойдет еще быстрее. Короче, нам с тобой надо в этом деле попрактиковаться.

Не обращая внимания на протесты, Йен медленно вышел из нее и, приподнявшись на локте, внимательно посмотрел на Бьянку. Он хотел проверить, сможет ли он сопротивляться ее чарам. Фоскари заставил себя заглянуть в ее волшебные глаза, оглядеть ее точеный носик, полукружия соболиных бровей, длинные блестящие ресницы, пухлые губы, ожидающие новых поцелуев, полюбоваться тем, как топаз сверкает между ее

безупречных грудей. Этого оказалось достаточно, чтобы глаза Бьянки вновь затуманились, а ее рука принялась поглаживать его плоть, готовя ее к новым подвигам. Нет, похоже, он еще не готов противостоять ее чарам, заключил Йен Фоскари.

— Что ты делаешь? — наигранно ворчливым тоном спросил он.

— Ты же сказал, что нам надо больше практиковаться. — Ее взгляд был по-детски невинным, однако, судя по улыбке, игравшей на губах Бьянки, она уже усвоила кое-что из курса отношений между мужчинами и женщинами. — К тому же, — продолжила она, — я на этот раз не испытала того удивительного экстаза, так что мне хочется попробовать еще раз. Уверена, что ты еще многому сможешь научить меня. Хочу узнать о твоем теле все. Что происходит, когда я ласкаю твою плоть? — Ее пальчики сжали его крайнюю плоть.

Йен застонал и убрал ее руку. Если она не остановится, дело кончится как и в прошлый раз, к тому же ему необходимо было время для того, чтобы немного передохнуть. Всегда способный при необходимости собраться, Йен взялся за дело. Он принялся осыпать поцелуями сначала лицо, а потом тело Бьянки, опускаясь все ниже, пока не коснулся губами самого чувствительного уголка ее лона.

— Что ты де-е… — простонала Бьянка.

Его язык, его руки делали невероятное. Ее нутро горело, ей казалось, что в животе у нее разливается какая-то теплая, искрящаяся масса, постепенно охватывающая все ее существо, лишающая рассудка, заставляющая отдаться единственному ощущению невероятного наслаждения. Бьянка бесстыдно выгибалась, стараясь быть как можно ближе к нему, как можно полнее испытать эти дивные ощущения. Когда он довел ее до сверкающих высот оргазма, Бьянка смогла лишь выдохнуть:

— Йен!..

Приподнявшись, он улыбнулся и прижал ее к своей груди.

Часы пробили четыре, когда Фоскари отнес обнаженную Бьянку в ее комнату. Ему хотелось видеть, как она спит, как льнет ее тело, утомленное ласками, к его телу.

Интересно, что это путешествие в страну любви было новым не только для Бьянки — Йен тоже чувствовал, что никогда доселе не испытывал ничего подобного. Бьянка была самой занимательной, самой лучшей любовницей из всех, что у него были. Она полностью доверилась ему, отдалась со всей щедростью, на которую была способна, и Фоскари не мог этого не оценить. Взглянув на драгоценную ношу в своих руках, Йен вдруг ощутил незнакомое ему доселе чувство гордости и удовлетворения. Граф не обращал внимания на свой внутренний голос, брюзжавший о том, что он ведет себя глупо, что все женщины двуличны, а в особенности именно эта. Йену хотелось остановить это чудесное мгновение и навсегда забыть о сомнениях, терзавших его душу.

Отбросив край одеяла, Фоскари бережно уложил Бьянку на мягкую постель. Он хотел было разжать ее пальцы, но она продолжала крепко держаться за него. Ее грудь со сверкающим на ней топазом приподнималась и опадала в одном ритме с его грудью. Что ж, подумал Йен, если она не хочет расставаться с ним, то зачем сопротивляться этому? К тому же чем больше она от него зависит, тем легче ему будет манипулировать ею. Убедив себя в том, что исполняет свои обязанности, Фоскари забрался в постель к Бьянке. Ее податливое тело тут же прижалось к нему, и, прежде чем в голову Йену пришли какие-нибудь мысли, он заснул крепким сном.

Первым, что пришло Бьянке в голову после пробуждения, была мысль о том, что руки Йена за ночь отчего-то стали меньше, а голос его изменился. Потом ей подумалось, что маленькая мозолистая ладошка, прикасающаяся к ее плечу, скорее всего не принадлежала человеку, который ночью дарил ей часы блаженства. И тут Бьянка окончательно вынырнула из сна. Прямо перед собой она увидела могучую грудь Йена, и тут же у нее за спиной зазвучал детский голос. Она повернула голову и увидела Нило, переминавшегося с ноги на ногу.

Бьянка смутилась, ведь она была совсем нагой, да еще в постели с мужчиной, но, вспомнив, где вырос мальчуган и чем занималась его опекунша, подумала, что Нило на своем коротком веку еще и не такого повидал. Заметив тревогу на лице подростка, Бьянка забеспокоилась.

— Хозяйка! Вы должны немедленно пойти со мной! — заговорил Нило, не дожидаясь, пока она к нему обратится. — С тетей Мариной беда. У нее снова кровотечение, как тогда, когда вы спасли ей жизнь. Ребенок никак не может появиться на свет.

Бьянка не стала тратить времени на разговоры.

— Беги в мою лабораторию и принеси черный саквояж, — приказала она. — А я пока оденусь. Встретимся в гондоле.

Как только мальчик выбежал из ее спальни, Бьянка встала и надела то самое простое платье, в котором обычно посещала больных. Потом на цыпочках подошла к кровати и посмотрела на Йена, беспокоясь о том, что Нило разбудил его. Нет, красавец граф безмятежно спал, на его лице застыло выражение умиротворения. Бьянка вспомнила о топазе Фоскари, все еще висевшем у нее на груди, расстегнула замок на цепочке и сняла с себя драгоценность. Потом наскоро нацарапала записку Йену, объясняя, куда ушла, быстренько поцеловала его в щеку и, завернувшись в свой самый теплый плащ, побежала искать Нило.

Мальчишка ждал ее у ворот дворца возле самой кромки воды. Как только Бьянка пробралась в крохотную каюту и уселась там на скамью, Нило прикрикнул на гондольеров, чтобы те пошевеливались. Недовольно ворча, гондольеры заработали веслами.

Они так и ругались всю дорогу, пока гондола не проскользнула во внушительные ворота цейхгауза. Бьянка, думавшая только о Йене и испытывавшая неуместную радость, попыталась сконцентрироваться. Ей надо заставить себя забыть о том, как пахнут его волосы, как приятно его щетина, отросшая за ночь, щекотала ее кожу, как его рука властно обнимала ее. Бьянка вздохнула полной грудью и только теперь вернулась в настоящее.

Нило сделал знак стражнику, который приподнял тяжелые ворота ровно настолько, чтобы гондола смогла проскользнуть под ними. Бьянка вспомнила, что когда первый раз приехала сюда, ей пришло в голову, что Данте, наверное, побывал здесь, прежде чем взяться за описание ада в «Божественной комедии». Сейчас ощущение того, что она находилась в преисподней, подкреплялось еще и мерзким холодным дождичком.

Повсюду суетились люди: кто-то тащил к берегу только что сплетенные, толстые и тяжелые канаты, кто-то, поднявшись высоко на мачты строящихся судов, занимался такелажем.

Цейхгауз был ключом к имперской власти Bенеции, где делали военные корабли, которые помогали венецианским торговцам беспрепятственно путешествовать по всему миру.

Отец как-то описал Бьянке пышный банкет, который посетил один высокий сановник в честь закладки нового корабля. К тому времени когда три тысячи гостей утолили свой аппетит, корабль был готов к спуску на воду. Бьянке было известно, что в дальнейшем темпы строительства судов еще более возросли. Работа в цейхгаузе не прекращалась ни днем ни ночью. Казалось, цейхгауз, как какой-то огненный монстр, никогда не спит.

Несмотря на то что сам цейхгауз процветал и постоянно расширялся, квартиры, где жили проститутки, становились все более убогими и обветшалыми.

Бьянка направилась вслед за Нило. Они поднимались по влажным, скользким ступенькам, когда она услышала страдальческий крик. Распахнув дверь, сколоченную из реек, Нило провел Бьянку в комнату, где жил со своей теткой.

Беременная женщина, явно не намного старше ее, корчилась от мук на убогой кровати.

Едва Бьянка прикоснулась к ней, она судорожно вцепилась пальцами в ее руку. Марина была прикрыта грубой простыней, которая когда-то была белой, но теперь превратилась в грязно-серую.

Повивальная бабка, сидевшая в углу, повернулась к Бьянке и зашептала:

— Все равно теперь уже никто не поможет. Ребенок сильно зажат. Я видела больше родов, чем тебе лет, детка, и знаю, когда надежды не остается. Так что чем скорее Господь приберет ее, прекратив страдания, тем лучше.

Пожилая женщина истово перекрестилась, а Бьянка стала обдумывать ее слова. В словах повитухи сомневаться не приходилось. Но у нее, как и у остальных повитух цейхгауза, часто неграмотных и необразованных, не было самых современных инструментов. Бьянка вспомнила, как за месяц до смерти отца была на лекции по анатомии в Падуе. Тогда знаменитый испанский доктор демонстрировал технику помощи роженицам, которая, по его мнению, применялась еще в Древнем Риме. Более того, он был уверен, что именно ее использовали, когда родился Цезарь.

Бьянка понимала, что иного выхода у нее нет. Если она возьмется за операцию, то у Марины с ребенком останется хотя бы минимальный шанс выжить, а если испугается, они оба обязательно умрут.

— Нило, — заговорила она, — мне нужна чистая вода. Много воды. И немного граппы. — Вытащив из-за пояса кошелек, она бросила его мальчику и велела поторапливаться.

Как только Нило выбежал из комнаты, Бьянка задрала юбку и сняла свои подвязки. Тонкие льняные бинты из саквояжа можно было накладывать на небольшие раны, но при обширном кровотечении они были бесполезны. Под изумленным взглядом повитухи Бьянка стянула с ног толстые шерстяные чулки и отрезала широкую полоску от своей плотной юбки. Когда Нило вернулся, Бьянка влила в рот Марине солидную порцию граппы, потом, подняв простыню и помолившись, взялась за дело.

Прошло чуть больше часа. Марина уже прижимала к груди своего крупного здорового сына, а Бьянка еще накладывала швы. Много лет спустя Марина с гордостью демонстрировала всем шрам на своем животе и говорила, что не удивляется тому, что у нее такой замечательный сын, ведь он появился на свет таким же путем, как и Юлий Цезарь. Но в те тяжелые мгновения, после долгих часов страдания и некоторого облегчения, вызванного большой дозой виноградной водки, Марина была в состоянии лишь крепко сжимать своего сына и твердить как молитву: «Спасибо тебе, Мадонна, спасибо…»

Когда операция близилась к концу, Бьянке пришла в голову мысль — оставить при себе Марину с детьми. Знатной женщине полагается иметь горничную. Наверняка Йен не станет возражать против этого. Конечно, Марине понадобится немало времени, чтобы оправиться после тяжелейших родов, но процесс восстановления пойдет быстрее, если она окажется под крышей дворца Фоскари, а не в этом омерзительном доме. К тому же Бьянка сможет наблюдать за состоянием матери и младенца, не говоря уже о том, что Нило все время будет рядом, а это ей было весьма выгодно. Единственная проблема заключалась в том, как перевезти женщину, только что перенесшую операцию.

Однако чего Бьянка никак не ожидала, так это того, что Марина станет отказываться от ее предложения.

— Я не смогу, — прошептала она слабым голосом. — Я обучена лишь одному ремеслу и понятия не имею о том, что должна делать горничная…

Наконец, уступив уговорам Бьянки, которая убедила ее в том, что ей не придется ни часто кланяться, ни объедаться корицей, Марина сдалась и позволила двум гондольерам перенести ее. Донна Роза провожала ее, на ходу давая всевозможные указания. Нило, который все время молчал, выходя из комнаты, остановил Бьянку.

Поднеся ее руку к губам, он отвесил ей низкий поклон с той серьезностью, какую только позволяли его тринадцать лет.

— Спасибо вам, хозяйка, — произнес мальчик дрогнувшим голосом и поспешил опустить голову, чтобы Бьянка не увидела дрожащие на его ресницах слезы.

— Пойдем скорее, — улыбнувшись, сказала ему Бьянка. — Не хотим же мы опоздать на лодку.

Погода ухудшилась. Пока они были в доме, разразился настоящий шторм. Мелкий дождь превратился в сплошную стену воды. Прежде чем ступить в гондолу, Бьянка подняла голову к небу, надеясь увидеть хоть какой-то просвет. И вдруг земля у нее под ногами задрожала. А потом все небо осветилось, словно Юпитер выпустил разом все молнии, которые держал про запас. Бьянка услышала страшный, оглушительный грохот, увидела вспышку, и вдруг все потемнело.

Глава 12

Йен Фоскари до того привык к ночным кошмарам, что ему понадобилось несколько минут на то, чтобы понять, что крики и громкие шаги раздавались откуда-то из коридора. Увидев незнакомый шнур от звонка, граф растерялся, но тут вспомнил божественную прошлую ночь, и на его лице расцвела удовлетворенная улыбка. Он протянул было руку, чтобы обнять Бьянку, но, к его изумлению, ее не было рядом.

— Бьянка! — крикнул он. Его голос гулко раздавался в пустой комнате. — Бьянка! — повторил он громче.

В дверь забарабанили, и в комнату ворвался слуга Джорджо.

— Ваш склад в цейхгаузе взорвался в шесть часов утра, — сообщил он. — Там все горит, летят обломки — словом, ужас, да и только. Правда, дело не так плохо, как в 1563 году: положение отчасти спас дождь, который буквально затопил весь цейхгауз. Четверть часа назад Тристан прислал посыльного, и ваш брат уже спешит туда. Знай я, где вы спите, я бы сразу разбудил вас, но уж так вышло, что в спальне я нашел лишь ваши вещи. — Джорджо спокойно встретил разъяренный взгляд графа, на который не обратил никакого внимания. — Ваши дядюшки ждут в гондоле.

— А Бьянка? Где она? — раздраженно спросил Йен.

— Думаю, вы знаете о ней больше моего. Кстати, одной гондолы нет на месте — как и двух ночных гондольеров.

Йен заскрежетал зубами, но потом чуть успокоился.

— Возможно, это поможет раскрыть вашу тайну. — В руках слуги сверкнул топаз, а Йен взял со стола записку Бьянки.

Ладно, где бы она ни была, она по крайней мере не крала драгоценности. Направляясь к двери, откуда лился свет, чтобы прочесть записку, Йен с удивлением заметил, что его пальцы дрожат и что он сильно тревожится за Бьянку: на его лице за несколько мгновений сменилось три выражения — облегчения, ярости и страха. Как она могла уйти, сердито спрашивал он себя, как могла подвергать себя опасности?!

— Черт возьми! — закричал он, отталкивая Джорджо и устремляясь к выходу из палаццо.

Первую половину пути в цейхгауз Франческо, Роберто и Йен молчали. Ни один из них не вспоминал события прошлого вечера: все были слишком погружены в свои размышления. Разбудив Роберто и Франческо, Джорджо сообщил им не только о взрыве, но и о двух комплектах одежды, разбросанной на полу в библиотеке. И хотя дядюшки сгорали от нетерпения поздравить Йена, они не говорили ни слова, понимая, что сейчас его мысли заняты другим. Взрыв мог означать потерю всего дела. Арборетти имели привилегию продавать и хранить боеприпасы в Венеции. Потребуется серьезное расследование происшествия, результаты которого могут лишить их этого права, особенно если выяснится, что причиной взрыва была их собственная неосторожность. Теперь будут тщательно прослеживаться все их сделки, и некоторым, с кем они имели дело, вряд ли понравится столь пристальное внимание властей. Роберто и Франческо готовы были поклясться, что Йен про себя обдумывает, как бы свести к минимуму последствия взрыва, но вдруг услышали:

— Надеюсь, она жива и я смогу свернуть ей шею.

— Хорошая мысль, — согласно кивнул Роберто.

— Похоже, ты говоришь о Бьянке, — промолвил Франческо, стараясь скрыть звучавшее в его голосе удивление. — Что еще ужасного она сделала?

— Три часа назад ваша драгоценная Бьянка ушла из палаццо, чтобы помочь какой-то роженице, — мрачно объяснил Йен. — А роженица — в цейхгаузе. Возможно, она все еще там, вот только осталась ли она в живых после того, что случилось.

Молчание в гондоле не нарушалось до тех пор, пока они не прибыли к цейхгаузу. Сначала они увидели разрушения, которые принес взрыв, потом услыхали какофонию криков: что-то выкрикивали мужчины, плакали дети, рыдали женщины. Кто-то бегом выносил из обломков зданий остатки уцелевших инструментов.

Монашки, жившие при церкви, сбились с ног, пытаясь разместить многочисленных раненых — и тех, кто приходил пешком, и тех, кого привозили на телегах и даже приносили на закорках. Несколько монашек толпились вокруг маленькой фигурки, которая стояла посреди всей этой неразберихи и отдавала указания. Йен лишь покачал головой, недоумевая, как эта невысокая босая женщина смогла взять на себя командование в трудной ситуации. И вдруг… Ничто в незнакомке: ни босые ноги, ни рваное запачканное платье, ни покрытые сажей волосы, ни перебинтованная голова — не напоминало о Бьянке, однако он был уверен, что это именно она. Его предположение подтвердилось, когда она, заметив Франческо и Роберто, оставила свой пост и бросилась им навстречу.

— Слава Богу, вы здесь! — Бьянке захотелось обнять их и расцеловать, но время было слишком дорого. — Доктор цейхгауза и его работники были моими первыми пациентами, а единственная сестра милосердия получила ранение, так что работать не сможет. У большинства поступающих серьезные ожоги, но есть и переломы. К счастью, пока никто не умер.

Роберто потрогал ее повязку, и Бьянка невольно заморгала.

— А ты уверена, что тебе не надо лежать, детка? — заботливо спросил он.

— Это пустяки, — возразила она, справившись с головокружением. — Я просто на время потеряла сознание, когда что-то упало на меня во время взрыва.

— Что именно?

— Обломок фасада. Но Нило быстро привел меня в чувство, и, как видите, со мной все в порядке.

Они втроем побежали в наспех сооруженную больницу.

Облегчение, охватившее его, когда он увидел ее живой, быстро сменилось гневом и негодованием на то, что она так нелепо рисковала жизнью. О чем она думала, отправившись посреди ночи в самую опасную часть Венеции? Одна! Даже не испросив у него разрешения!

Слева Йен увидел группу людей, пытавшихся загасить пламя на строящемся корабле. Справа люди выстроились в ряд и передавали из рук в руки ведра с водой из канала для тушения горевшего здания. Какой-то мальчик, возможно, помощник одного из корабелов, тащил две большие бадьи с водой, согнувшись от их тяжести. Йен бросился ему на помощь, поставив одну бадью себе на плечо, и тут же оказался в гуще дел. Работая как машины, они лили и лили воду на огонь. Наконец их усилия увенчались успехом: пламя стало отступать.

Казалось, прошло несколько часов, прежде чем вереницы стали распадаться.

Йен увидел в клубах дыма высокую фигуру брата Криспина.

— Эй! — закричал Йен, замахав рукой, чтобы привлечь его внимание.

Улыбнувшись, Криспин поспешил к Йену.

— Джордже сказал мне, что Бьянка пропала, — заметил Криспин, не скрывая озабоченности.

— Можешь не беспокоиться о ней. Она сейчас на своем месте. Вокруг нее кровь, раненые и монашки. Ну, в общем, такого же, как она, сорта женщины.

Криспин был поражен, как быстро его будущая родственница оказалась в центре этого ада. Он хотел было спросить об этом брата, но передумал.

— Я искал тебя, — промолвил он. — На месте взрыва что-то не так. Однако склад поврежден меньше, чем можно было ожидать. Как бы там ни было, нам понадобится твое заключение.

В юности Йен серьезно увлекся артиллерией, в особенности его интересовал порох. Как-то он почти целое лето провел в своей лаборатории и однажды заявил, что готов произвести взрыв необычайной силы. Фоскари восторгался не только силой созданного им пороха, но и тем, что он не портился в воде, а значит, был незаменим в морских битвах. Именно благодаря секрету этого нового и чрезвычайно сильного пороха Венеция смогла одержать победу в морской битве при Лепанто, что позволило Арборетти завоевать право продавать и хранить взрывоопасные вещества в городе на воде. И именно взрыв пороха вызвал сейчас многочисленные разрушения в цейхгаузе.

Йен был вынужден согласиться с Криспином: взрывоопасные боеприпасы не были отправлены вовремя в Англию, склад Арборетти был доверху наполнен ими. Такого количества пороха, которое там хранилось, было бы достаточно для того, чтобы на воздух взлетел весь цейхгауз. Однако передняя часть фасада устояла, как удержалась и часть боковой стены.

Фоскари попытался понять, с одной стороны, причину взрыва, а с другой — причину того, что боеприпасы не рванули в полную силу.

Судя по результатам взрыва, на складе недоставало почти половины пороха, то есть около семисот тонн.

Но почему неизвестные злоумышленники украли только часть пороха, а остальной взорвали? Почему было не покончить сразу со всем взрывчатым порошком? Тристан и Майлз, подошедшие к складу, рассказали, что безуспешно пытались найти хоть кого-то, кто перед взрывом заметил бы у здания что-то подозрительное. Арборетти пришли к выводу, что даже с помощью целой армии им не найти ключа к разгадке тайны взрыва, потому что очевидцам, похоже, хорошо заплатили за то, чтобы они держали рот на замке.

— Но одна зацепка у нас все-таки есть. — Майлз вздернул голову и отбросил с лица непокорную прядь волос. — Скорее всего им нужно было совсем немного порошка, чтобы исследовать его, а поскольку хранить порох им негде, они взяли столько, сколько были в состоянии продать.

— А может, им кто-то помешал? — предположил вскоре оказавшийся здесь же Себастьян. Его голубые глаза горели от нанесенного Арборетти оскорбления.

— Если мы придем к выводу, что взрыв был произведен намеренно, то нам следует осознать, что кто бы ни стоял за всем этим, он явно не любит Арборетти, — добавил Йен.

— Может, более мощный взрыв и причинил бы больше вреда зданиям, но вред, который он нанес бы нашей репутации, был бы ничуть не сильнее, — заметил Майлз. — Это же понятно: одним ударом причинить вред нашей репутации и заработать деньжат.

— Будем надеяться, что так и есть, — сухо проговорил Йен, кивая головой. — И я рискну предположить, что все мы — мишени для них.

Как-то само собой решилось, что Себастьян с его удивительными инстинктами (поистине как у собаки-ищейки) и способностью добывать информацию возьмет расследование на себя.

Всем казалось, что они провели в цейхгаузе чуть ли не несколько дней, однако, посмотрев на карманные часы, Фоскари с удивлением увидел, что было всего около четырех. Пожаров больше нигде не было. Каждый из измученных Арборетти искал глазами свою гондолу, надеясь вскоре попасть домой и хоть немного вздремнуть. Каждый, кроме Йена.

Фоскари стал пробираться между ранеными и едва избежал столкновения с измотанной на вид сестрой милосердия, которая несла огромный поднос с льняными бинтами. Лишь войдя в церковь, он увидел маленькую женскую фигурку с перевязанной головой. Раненая, босая, она вызвала в нем такой всплеск жалости, что Йен почти забыл о своем грозном намерении.

Приблизившись сзади к Бьянке, Фоскари терпеливо ждал, пока она сменит повязку на руке пострадавшего моряка. Как только она встала, он повернул ее к себе. Ее мягкий, нежный взгляд встретился с жестким взором его серых глаз, и Бьянка задрожала от страха. Во всяком случае, именно так это представлялось Йену. Однако на самом деле вместо мягкости, нежности или хотя бы чувства облегчения ее глаза были полны ярости.

— Убери руки, д'Аосто! — почти выкрикнула она. Йен был поражен как тем, что она называет его официальным именем, так и тем, что его предположения не оправдались. Уронив руки, прикосновение которых, возможно, стало причиной такого странного приема, Фоскари стал ждать, пока Бьянка объяснит ему, в чем дело. Но она ничего не сказала, а молча зашагала прочь. Это было слишком даже для такого рационального и сдержанного человека, каким Йен искренне себя считал. Не говоря ни слова, он прижал ее к себе. Раненые, сестры милосердия и его дядюшки недоуменно смотрели на то, как он несет вырывающуюся и брыкающуюся женщину к выходу из церкви. Фоскари остановился лишь тогда, когда втиснул визжащую Бьянку в каюту своей гондолы.

Он не отпускал Бьянку до тех пор, пока она не сказала, что не умеет плавать, однако ему захотелось снова схватить ее за ноги, когда женщина добавила, что предпочла бы утонуть в Большом канале, чем плыть с таким низким похитителем, как он.

— По крайней мере, — холодно произнес Йен, выразительно глядя на Бьянку, — я не убийца.

— В самом деле? — Ее голос был еще холоднее. — По последним сведениям, погибло двадцать пять человек. И это все из-за вас, из-за Арборетти!

Последние слова Бьянка произнесла с таким презрением, что Йен похолодел. Он вопросительно взглянул на Бьянку. Подозрение, зревшее у него в голове, словно само по себе вырвалось наружу.

— А ведь ты ненавидишь нас, не так ли? Наверняка ты устроила этот взрыв, чтобы уничтожить нас!

Йен получил некоторое удовлетворение, увидев, как задрожала Бьянка. Ярость охватила все ее существо. Ей хотелось вцепиться в физиономию человека, сидевшего рядом.

— Мне и в голову не могло прийти, что ты до такой степени подл и низок, — проговорила она. — Решил отвертеться от ответственности за этот взрыв и все свалить на меня?! И если уж я так плоха, как ты меня выставляешь, то почему только уничтожение Арборетти — моя цель? Почему не прибавить, что мне доставляет истинное удовольствие слушать крики и стоны умирающих и обгоревших на пожаре детей?

Йен уже сожалел, что дал волю гневу, но будь он проклят, если признается в этом. Вместо этого он прицепился к ее словам:

— Что ты имеешь в виду, говоря о моей ответственности? Не думаешь же ты, что я устроил пожар на собственном складе?

— Нет, милорд, я не настолько глупа, — отозвалась Бьянка. — Ты, кто так хорошо знает, какова уничтожающая сила пороха, тобой произведенного, решил устроить свой склад в самой населенной части города. Как ты мог быть таким беспечным и не думать о безопасности людей? Даже женщина способна понять, что подобная катастрофа была неизбежна.

Йен ничего не ответил, и Бьянка сердито продолжила:

— Ты бы стал хранить такое опасное вещество в своем доме? Стал бы?

— Разумеется, нет, — ответил наконец Фоскари. — Город бы не позволил этого. Ты же знаешь, что в нашей части Венеции по закону запрещено держать любые взрывоопасные вещества.

— Но почему жизни одних венецианцев ценятся больше жизни других? — возмутилась Бьянка. — Почему одни заслуживают защиты, а вдовы, мужья которых сражались за республику и застраивали ее, не получают ничего?!

Йен был в растерянности, он не знал, как и ответить ей. Бьянка была абсолютно права — он виновен хотя бы потому, что отказывался думать о подобных вещах. Откинувшись на подушки, обшитые золотистым бархатом, которые лежали вдоль всего сиденья, он решил сменить тему:

— Вот что я тебе скажу. Боюсь, что, оказавшись замешанной в убийстве, ты лишила себя права судить и даже обсуждать поведение других людей. Так что ни мое поведение, ни поведение любого другого венецианца тебя не касается, дорогая моя. Почему ты решила, что можешь просто так уйти из моего дома, даже не испросив моего разрешения? Или, может, ты вообразила, что после вчерашней ночи можешь вертеть мною, как тебе заблагорассудится?

Ни боль, пульсирующая у нее в голове, ни саднящее горло, ни усталость, сковавшая все члены, не шли ни в какое сравнение с полным отчаянием, охватившим ее существо. Брошенное Йеном ей в лицо обвинение в том, что она нарочно переспала с ним, чтобы использовать его в своих целях, было гораздо обиднее, чем все его насмешки. Между прочим, овладевая ею, задыхаясь в огне страсти, он шептал ей на ухо всяческие нежности, говорил комплименты. Как он смеет так себя вести после всего, что было?!

Бьянка заговорила. Ее голос был спокойным и сдержанным и ничем не выдавал обиды, клокотавшей в ее душе:

— В течение каких-то десяти часов, милорд, я потеряла невинность, чудом помогла появиться на свет младенцу, была завалена обломками взорвавшегося здания, устроила больницу для раненых, перевязала две сотни обожженных, зафиксировала пятьдесят сломанных костей, удалила нагноившийся аппендикс и зашила ножку куклы, которую принесла мне одна девочка. И даже если вы отрицаете мои способности, боюсь, я не могу согласиться с вами в том, что сумела соблазнить вас, причем сделала это по злому умыслу. Мало того что я не знаю, как это делается, у меня просто нет времени на такие вещи. — Вздохнув, она продолжила: — Я ушла из дома без вашего разрешения, потому что у меня было буквально несколько секунд на то, чтобы собраться. Приди я пятью минутами позже, и женщина, и ее ребенок умерли бы. Так неужели вам ваши правила дороже их жизни?

В ее голосе не осталось ни вызова, ни злобы — одно лишь любопытство. Фоскари был готов признаться себе, что слегка перегнул палку, обвинив ее в том, что она соблазнила его — ведь именно он всего за несколько часов до этого намеревался уложить ее в свою постель. То, что всего несколько минут назад можно было назвать гневом, теперь превратилось в смесь разнообразных эмоций: угрызения совести, отчаяния, неуверенности, смущения и боли. Чувство, наполнившее его грудь, можно было назвать облегчением — облегчением по поводу того, что она в безопасности, что она не оставила его, точнее, не сбежала от него.

— Ты больше не уйдешь таким же образом, — утвердительно произнес Йен, однако Бьянка предпочла отнестись к его словам как к вопросу.

— Я не могу пообещать вам это, милорд, — отозвалась она.

Фоскари продолжил, словно не слыша ее возражения:

— Каждый раз, собираясь выходить из дома, ты должна ставить меня в известность. И ты всегда будешь выходить только в сопровождении одного из слуг, который будет выполнять роль твоего телохранителя. Причем я имею в виду взрослого слугу, а не того мальчишку.

— Будьте же благоразумны, милорд. Я провожу расследование убийства, которое требует осторожности и хитрости. Поэтому я не могу ходить по городу в сопровождении целой армии слуг. В противном случае я рискую все испортить. Будь у меня такой же ум, как у вас, я бы заподозрила, что вы нарочно пытаетесь поставить препоны у меня на пути и всеми силами хотите добиться того, чтобы я не смогла доказать собственную невиновность.

— Ты будешь вести себя так, как я сказал.

— Может быть.

В наступившем после этого обмена доводами молчании Фоскари внимательно разглядывал Бьянку.

Она была грязной и растрепанной.

И, несмотря на это, очаровательной.

Йен высунул голову из каюты, сказал что-то гондольерам, затем задернул шторки на окнах, схватил Бьянку в объятия и прижал к своей груди.

Поначалу молодая женщина из последних сил сопротивлялась, пытаясь усидеть на месте, но, почувствовав, как руки Йена прикасаются к ее телу, его тепло, исходивший от него, ставший уже знакомым ей аромат, Бьянка не могла сопротивляться дольше. Она просто полежит у него на руках, сказала она себе, и не будет даже пробовать соблазнить его. Да, это будет замечательно! Она не шевельнется, не издаст ни единого звука.

Фоскари был удивлен, хотя и несколько озадачен ее пассивностью. Прижав ее голову к своей груди, он бережно убрал спутавшиеся волосы. Затем его сильные опытные пальцы стали слегка массировать ее шею, и напряжение, сковывавшее ее, постепенно исчезло. Потом его руки скользнули ей за спину. Это было божественно.

Бьянка от наслаждения закрыла глаза. Руки Йена продолжали путешествие по ее телу и вскоре уже нежно щекотали ее затекшие ноги. Женщине раньше и в голову не приходило, что прикосновения к ногам могут вызвать столько приятных ощущений, но в тот день она поняла свою ошибку. Вот большой палец Фоскари круговыми движениями прошелся по ее ступне, а затем принялся растирать все ее пальчики. Напряжение уходило, она постепенно таяла в этом блаженстве. Когда руки Йена поднялись выше по ее ногам и, задрав ей юбку, заскользили по ее бедрам, Бьянка едва сдержала сладострастный стон. А как только его пальцы проникли в ее самое сокровенное место, Бьянке пришлось прикусить язык, чтобы не закричать. Ей казалось, что она смогла овладеть собой, как вдруг, словно откуда-то издалека, Бьянка услыхала собственный голос, который умолял Фоскари поскорее взять ее.

— Тебе нравится? — спросил Йен, ритмично массируя чувствительный уголок ее лона.

— Да, да! — задыхаясь, ответила Бьянка. — Только не останавливайся. Делай что угодно, только не останавливайся.

Йен улыбнулся, зарывшись лицом в ее волосы. Он выжидал подходящего мгновения. Как только ее дыхание участилось, он отнял руку.

— Нет, прошу тебя, не останавливайся! — Она подняла на него полные желания и мольбы глаза.

Усмехнувшись, Йен слегка погладил ее, а затем стал нашептывать ей на ухо всякие соблазнительные вещи. Он говорил, что хочет взять ее до того, как она испытает оргазм, что хочет, чтобы она села на него верхом и обхватила его талию ногами, а он бы тогда смог держать ее груди в своих ладонях и катать ее соски между пальцами, доводя ее этими ласками до исступления.

— Тебе хочется этого? — прошептал Фоскари, водя языком у Бьянки за ухом.

Не в силах произнести ни слова, она кивнула.

— Так ты обещаешь больше не выходить из дома без моего разрешения? — хриплым голосом спросил он.

Бьянка была готова согласиться на что угодно, лишь бы поскорее испытать то наслаждение, которое он ей обещал.

— Это шантаж, — шепнула она. От страсти ее голос стал неузнаваемым.

— Считай, что это нечто вроде контракта, — предложил граф. — Ты получаешь то, что хочешь, и я тоже.

Бьянке это показалось вполне резонным. Ее ум отказывался повиноваться голосу рассудка с того самого мгновения, когда он прикоснулся к ее телу. Да, она понимала, что не следует сдаваться без боя, но ничего не могла с собой поделать. Поиграв золотистыми волосами Йена, курчавившимися над воротником его рубашки, она спросила:

— А могу я один раз достичь вершины наслаждения сразу, а потом еще раз, когда ты войдешь в меня?

Фоскари внутренне ликовал: он выиграл. Но как ни странно, это чувство победы слишком уж сильно походило на возбуждение.

— А ты жадная, да? — усмехнулся он, скользнув рукой между ее ног.

Не прошло и пары минут, как Бьянка забилась в конвульсиях наслаждения. Йен был доволен, потому что долго терпеть он не смог бы. Ему нравилось наблюдать за Бьянкой, когда, приближаясь к апогею наслаждения, она широко распахивала глаза. А из горла ее вырывались сладострастные стоны.

Пока Бьянка возилась со шнурками его лосин, Йен разрабатывал дальнейшую стратегию поведения. Ему пришло в голову, что чем дольше его плоть будет находиться в ее лоне, тем быстрее он добьется от нее повиновения. Именно по этой причине его возбужденное естество ринулось в дело, едва Бьянка освободила его из тесного плена одежды.

Откинувшись на бархатную подушку, Йен усадил Бьянку на себя. Когда его плоть полностью погрузилась в ее нежное лоно, Бьянка закрыла глаза и стала выводить бедрами широкие круги. Йен держался руками за ее талию, его движения становились все стремительнее. Чувствуя, что вершина близка, он в последний раз что было сил насадил Бьянку на свою плоть. Когда они достигли оргазма, Бьянка услышала, как Йен в исступлении выкрикивает ее имя. И прежде чем реальный мир на мгновение перестал существовать вокруг нее, Бьянка успела подумать, что он впервые назвал ее по имени.

После двух часов плавания в водах Венеции, когда снова пошел дождь, Йен отдал приказ уставшим гондольерам отправляться домой. Один из них уже представлял себе, как укладывается в свою теплую сухую кровать, а у другого еще было одно важное дело. Он все думал, сколько получит за сообщение о том, как Йен проводил время в гондоле. Ему всегда платили одинаково, но на сей раз он надеялся, что его подробное описание того, чем Бьянка с Йеном занимались в каюте гондолы, будет оценено гораздо выше. Ему не было известно, сколько еще слуг клюнуло на предложение того странного человека за деньги сообщать обо всем, что творится в доме, но его собственное жалованье сильно увеличилось с тех пор, как он начал следить за хозяевами и подслушивать их разговоры.

Рычание тигра и крик осла не были бы столь неожиданными для Фоскари, как звук, который он услышал, выбираясь из гондолы.

— Ох, совсем забыла сказать тебе! — Бьянка всплеснула руками и радостно улыбнулась. — Я наняла горничную.

— Ты решила, что вырастишь себе горничную из младенца?

— Нет, это плачет ребенок Марины. Тот самый, которому я помогла появиться на свет. Такой красивый мальчик. Его первое имя — Цезарь, а второе — Йен, в честь вас, милорд, — солгала Бьянка, надеясь смягчить гнев графа.

— Ты наняла горничную, которая только что родила? Это же сущий бред! Она не сможет помогать тебе по крайней мере месяца два.

— Это не важно, — заметила Бьянка. — Вообще-то мне совсем не нужна горничная, просто мне хотелось переселить ее в место получше, ведь после того, как ее дом взорвался, ей вообще негде жить.

— Да что ты? — язвительно проговорил Фоскари. — А почему бы не привести в мой дом всех женщин, лишившихся крова?

— Отличная мысль, милорд, — кивнула головой молодая женщина. — Давайте так и сделаем. Думаю, завтра я смогу все устроить.

Это было уже слишком! Бьянка упорно не хочет понимать его сарказма. Йен был вне себя. Бросив уничтожающий взгляд на красивую женщину, целью которой явно было разрушить весь уклад его жизни, Фоскари направился к лестнице в тот самый миг, когда часы пробили двенадцать.

Глава 13

Йен закрылся в своей лаборатории.

Мысль о том, чтобы временно переселиться сюда, пришла Фоскари в то время, когда он принимал ванну под вопли и плач ребенка, час от часу становившиеся все громче и настойчивее. Граф в ярости вылетел из своей комнаты, твердо намереваясь прекратить это безобразие, но увидел, что все обитатели дома собрались толпой в его приемной вокруг маленького белого свертка и с умилением смотрят на него. Чем громче кричал мальчик, тем шире становились улыбки на лицах Бьянки, Франческо, Роберто, Криспина и — что было уж совсем невероятным — Джордже Йен буквально взлетел по лестнице и заперся в своей лаборатории.

С тех пор прошло уже два часа. Фоскари не только устал и проголодался — ему понадобились кое-какие вещи из его комнаты, куда он и направился.

Навстречу ему шел Джорджо.

— Я шел сообщить, что к вам гость, и хотел узнать, захотите ли вы видеть его, — сообщил он. — Это синьор Вальдоне. Он заверил меня, что хочет потолковать с вами не о пожаре в цейхгаузе.

Им не доводилось встречаться прежде, однако Фоскари знал о репутации этого человека. В прошлом фермер из небольшого городка Тьена, он сколотил состояние, изготавливая женские мази и духи из трав и растений. Его дела шли столь удачно, что вскоре его продукция продавалась уже на всем полуострове. Поговаривали, что с каждой успешной сделкой его тело становилось чуть больше, так что о размере его корпорации можно было судить по размеру его внушительной фигуры.

«Ему по крайней мере следует взвешиваться», — подумал Йен, глядя на массивное тело Вальдоне, с трудом втиснутое в кресло.

— Я бы никогда не рискнул явиться к вам вот так запросто, милорд, особенно в такой день, как сегодня, но меня вынудили неотложные обстоятельства, — проговорил Вальдоне, обращаясь к графу.

Йен кивком предложил ему продолжать, спрашивая себя, не повредит ли столь громкий голос стенам и перегородкам его палаццо.

Вальдо откашлялся — этот звук напоминал пушечный выстрел.

— Из нескольких источников я узнал, что вы наводите справки об Изабелле Беллоккьо, — продолжил он. — Кажется, вам нужна кое-какая информация личного характера. — Здоровяк наклонился вперед, в его глазах появилось недружелюбное выражение. — Я должен узнать, почему вас это интересует.

Йен помолчал, пытаясь понять, что, собственно, интересует Вальдоне.

— Я мог бы рассказать вам, в чем дело, но сначала объясните ваш интерес.

Вальдоне обвел комнату задумчивым взглядом.

— То, что я скажу вам, — очень личное, — признался он. — Дело в том, что я люблю ее. Люблю больше, чем кого бы то ни было на свете. — Он замолчал на мгновение и перекрестился. — Я купил ей дом, дарил ей одежду и подарки. Специально для нее я изобрел новый состав духов. К сожалению, не могу сказать, что она испытывает те же чувства ко мне, но некоторый интерес ко мне Изабелла имеет, и она ко мне привязана.

— Я никогда не встречался с синьориной Беллоккьо и не люблю ее, — сообщил Йен Вальдоне. — Я наводил о ней справки для того, чтобы угодить моей невесте, которая, прямо скажем, всегда добивается того, чего хочет. Кажется, они с Изабеллой были подругами, или переписывались, или что-то в этом ро…

— Это невозможно! — вскричал Вальдоне. — Иза не умеет писать!

Не обращая внимания на его возражение, Йен сделал в уме пометку, что Вальдоне было известно о неграмотности Изабеллы.

— Теперь моя невеста беспокоится, потому что довольно давно об Изабелле ничего не слышно. Именно по ее просьбе я распустил слух, что собираю о ней информацию. Думаю, этот слух каким-то образом дошел и до вас.

— Стало быть, вы не собирались жениться на ней?

— Черт возьми! Мне что, как попугаю, повторять одно и то же?!

— Нет-нет, прошу прощения, милорд, — поспешно извинился Вальдоне. — Просто я должен был это выяснить. Говорю же вам, когда дело касается Изы, я просто теряю голову.

Йен приподнялся в кресле.

— Надеюсь, мои слова успокоили вас. И если…

— Как я могу успокоиться?! — прогремел Вальдоне, отчего Фоскари буквально рухнул на свое место. — Ну как я могу успокоиться, — повторил он, — если она пропала? Я не спал все эти пять ночей. И мне не с кем поговорить об этом, я никому не могу довериться!

— Я могу что-нибудь сделать для вас?

— Ну конечно! — У Вальдоне был такой вид, словно это было очевидным и он дивится недогадливости графа. — Вы можете найти ее. Раз уж вы ищете Изабеллу для вашей невесты, так почему бы еще не поискать ее и для меня?

— Честно говоря, — солгал Фоскари, — я понятия не имею о том, где она может быть. Мои расспросы ни к чему не привели. Вообще-то я понадеялся, что вы мне чем-нибудь поможете. У вас есть какие-то соображения на этот счет?

— Ох! — вздохнул Вальдо Вальдоне. — Я думал, думал, но так ни до чего и не додумался. Иногда она приходит в мой маленький коттедж на берегу озера. Между прочим, милорд, из моих окон открывается очаровательный вид на вашу замечательную виллу…

— А как по-вашему, ваша жена знает о вашей связи с Изабеллой? — произнес Йен, словно не заметив комплимента.

— М-м-м… — промычал Вальдоне, а потом, потеряв над собой контроль, выкрикнул: — Я ничего не говорил о своей жене! Или говорил?

— Но это же просто смешно! — Йен нетерпеливо ударил по столу ладонью — непростительный жест. — Вы входите в мой дом без приглашения, просите меня оказать вам услугу, а потом лжете мне! Вы что же, за идиота меня принимаете?

Вальдоне выпрямился и принялся неистово кивать головой:

— Вы совершенно правы, милорд! Я действительно подозреваю свою жену. Дело в том, что мы поженились очень молодыми. Она была самой красивой девушкой в городе, на нее все парни заглядывались. Но шли годы, мы переехали в Венецию… Видите ли, с возрастом начинаешь посматривать на более молодых.

Йен кивнул, чтобы просто сделать хоть что-то, и спросил себя, зачем Вальдо отнимает у него обеденное время, рассказывая ему все это.

— Мне бы никогда не пришло в голову подозревать Лукрецию (это моя жена), если бы две недели назад она не начала вести себя как-то странно. Ну очень странно! — с ударением произнес он. — Она отдалилась от меня, словно у нее появилась какая-то тайна, и она раздумывает, как бы использовать это против меня. Она очень умная женщина, милорд, гораздо умнее меня. Если Лукреция что-то задумает, то сможет выполнить все, что угодно.

— Все, что угодно? — переспросил Фоскари. — Как вы считаете, она способна на насилие?

Казалось, Вальдо шокирован этим вопросом.

— Нет, что вы! Конечно, нет, — решительно проговорил он. — Лукреция не могла бы причинить вреда Изабелле, но она могла бы отправить ее куда-нибудь, где я не смогу ее разыскать.

— Зачем? — удивился Фоскари. — Чего она этим хотела бы добиться?

— Не знаю. — В баритоне Вальдоне опять зазвучало отчаяние. — Именно это я бы попросил вас выяснить.

— Ну хорошо, я потолкую с вашей женой, — согласился Йен наконец. — Не сомневаюсь, что вы слышали о бале, который мы через два дня даем в честь нашей помолвки.

— Я подумал, что из-за пожара он будет отложен, — заметил Вальдоне.

— Ерунда, — уверенно произнес Йен, хотя окончательное решение он принял именно в этот момент. — Пожар — это, конечно, трагедия, особенно для жителей цейхгауза, но он почти не затронул мои интересы. К тому же он не имеет никакого отношения к моей помолвке. Думаю, ваша жена будет сопровождать вас? — Вальдо кивнул, и Фоскари продолжил: — Очень хорошо. Тогда я поговорю с ней.

Граф приподнялся в третий раз, надеясь, что уж на этом-то их беседа точно закончится, однако Вальдо опять остановил его:

— Я подумал, что вам было бы легче разговорить людей, если бы вы предложили какую-нибудь награду. Разумеется, деньги предоставлю я. Тогда меня утешит хотя бы то, что и я принимаю в этом участие.

В библиотеку вошла Бьянка. Делая вид, что не замечает сидевшего в кресле великана, она приблизилась к столу Йена.

— Милорд, мы уже целую вечность ждем обеда, — заговорила она. — А я вообще умираю от голода. Вы-то сами собираетесь есть или нет?

Презабавный предлог, мелькнуло в голове у Фоскари. Без сомнения, заключил он про себя, Бьянке стало известно о приходе Вальдо Вальдоне и не терпелось узнать, зачем он пришел и о чем они тут говорили.

Фоскари решил отчасти удовлетворить ее любопытство.

— Ах, моя очаровательная невеста! — воскликнул он. — Дорогая, познакомься, это синьор Вальдо Вальдоне.

Бьянка грациозно присела и протянула Вальдо Вальдоне руку для поцелуя.

— Здравствуйте! — Она вежливо улыбнулась, быстро, но внимательно оглядывая возлюбленного Изабеллы. — Прошу прощения за то, что прервала вашу беседу. Если бы я знала, что у графа гость…

— Не сомневаюсь, — сухо промолвил Йен.

Бьянка и не думала уходить. Вальдоне явно был поражен ее красотой, которую ничуть не портила повязка на левом виске. Похоже, торговцу не доводилось встречаться с ней прежде, понял Фоскари. И он решил рискнуть, сообщив Бьянке интересный факт:

— Синьор Вальдоне только что предложил объявить награду в тысячу дукатов за информацию о местонахождении твоей подруги, синьорины Беллоккьо.

Вальдо стал открывать и закрывать рот, как рыба на суше.

— Н-н-н… никто не должен об этом знать, — запинаясь, пролепетал он. — Вы же пообещали, что никому не скажете об этом.

— Мой дорогой синьор, моей невесте можно во всем доверять, — заверил его Йен. — Муж и жена — это ведь одно целое, не так ли?

Вальдо тут же согласно кивнул. Чувствовал он себя явно не в своей тарелке.

— М-да… Да, конечно, если вы доверяете ей.

— Полностью, — горячо проговорил Фоскари, однако Бьянка расслышала звучавшую в его голосе иронию.

Наконец, подавив смех, женщина заговорила:

— Это отличная идея, синьор Вальдоне, но я, кажется, опередила вас. В четверг я объявила, что тот человек, который предоставит мне информацию о нашей дорогой Изабелле, получит три тысячи дукатов. И знаете, я уже получила кое-какие сведения. — Точнее, она надеялась получить информацию к концу дня. — Так, может, вы пока придержите свои деньги — до тех пор, пока мои не будут истрачены? В таком случае нам не придется дублировать друг друга.

Оба — и Йен, и Вальдо — были изумлены ее сообщением, но Вальдоне первым пришел в себя.

Его лицо прямо-таки источало благодарность, когда он поднял свое большое тело из маленького кресла.

— Мадам, ваша доброта под стать вашей красоте, — заявил он. — Я безумно рад, что у Изы, то есть у синьорины Беллоккьо, — поправился торговец, — есть такая подруга, как вы. Благодарю вас за помощь и с нетерпением жду встречи в понедельник. — Низко поклонившись графу, он направился к дверям библиотеки, где его уже поджидал один из слуг Фоскари.

— Милорд, — обратилась Бьянка к Йену. — Видите ли, я пришла не для того, чтобы позвать вас к столу. Мы ждали вас, это так, но я пришла для того, чтобы сказать вам кое-что, точнее, попросить… Утром вы вынудили меня дать обещание, что я не выйду из дома, не сообщив вам об этом и не взяв с собой сопровождающих. Так что я прошу вашего разрешения выйти из палаццо после обеда — у меня есть одно дело. Я готова пойти с тем из слуг, кого вы мне укажете.

— Куда ты хочешь пойти?

— Я бы предпочла не говорить об этом, милорд, — заявила Бьянка.

— Тогда я тебя не отпускаю, — отрезал граф. Кто знает, сколько еще бездомных женщин и детей она приведет с собой?!

— Черт бы тебя побрал, Йен! — Бьянка даже не заметила, что назвала графа по имени и, что стало для нее почти привычным, опять перешла на ты.

Фоскари задумался на мгновение.

— Еще один визит в бордель? Задумчиво нахмурив брови, она промолвила:

— Пожалуй, я готова кое в чем уступить вам, милорд. Скажите, если бы вы присутствовали при моей встрече с одним из информаторов и сами бы вручили ему деньги, вы бы стали по-прежнему утверждать, что я пытаюсь дать кому-то взятку за молчание?

— А разговор с информатором помешает моему обеду? — устало спросил Фоскари.

— Нет, что вы, конечно же, нет! Я назначу встречу на четыре часа пополудни. Кстати, если уж вы заговорили о еде, то почему держите меня перед дверями столовой? Или вы вообще не собираетесь обедать? Между прочим, я просто умираю от голода.

Глава 14

Разговор за обедом быстро перешел от пожара, о котором никто ничего не знал, к новым обитателям палаццо, Марине и Цезарю. Точнее, большинство собравшихся хотели в мельчайших подробностях узнать, как Бьянке удалось спасти ребенка при родах. Йену, обычно отличавшемуся хорошим аппетитом, еда на этот раз показалась менее вкусной, а детали родов показались просто отвратительными. Когда он взмолился, чтобы эти разговоры прекратились, было решено отложить беседу на ужин, поскольку Фоскари поклялся, что ни за что не будет ужинать со всеми. Йен был готов отказаться даже от любимых своих блюд, лишь бы не выслушивать настоящую лекцию по анатомии.

Наконец дворецкий объявил о прибытии долгожданного гостя. Бьянка была так рада прекратить этот разговор, что сама встала, чтобы отворить ему дверь библиотеки, и едва не столкнулась с Джордже, который собирался открыть дверь с другой стороны.

Похоже, Энцо больше устраивала праздная жизнь патриция, чем работа в качестве дворецкого и эконома Изабеллы. Он был одет по последней моде, на его безупречном камзоле позвякивали золотые медали, на его панталонах было столько всевозможных шнурков, что Бьянка с трудом заставила себя не разглядывать их. Длинные волосы Энцо спадали на плечи, а его бородка была аккуратно подстрижена. Здороваясь, Энцо говорил с французским акцентом и пересыпал свою речь французскими словами. Эту привычку он тщательно скопировал у одного сержанта, с которым был знаком довольно давно. Энцо надеялся, что подобная манера речи позволит ему выдать себя за потомка одной из ветвей королевской фамилии Валуа. В целом, как заметила позднее Бьянка, эффект получался ошеломляющим.

Пока хозяева оторопело смотрели на него, он внимательно разглядывал элегантную и дорогую обстановку библиотеки. Здесь делается много денег, подумал Энцо, невольно облизывая губы.

Горя желанием убедить Йена Фоскари в своей невиновности, Бьянка предложила ему самому задавать вопросы.

— Так вы и есть мальчик на побегушках у Изабеллы?

Гость улыбнулся — его улыбка была скорее хитрой, чем привлекательной.

— Я бы предпочел, месье, чтобы вы обращались ко мне «капитан». Это куда более выразительно, не так ли? — спросил он, мешая английские слова с французскими.

— Как долго вы работали у Изабеллы? — поинтересовался Фоскари. — Как вы нашли эту работу?

— Я был управляющим Изабеллы с тех пор, как она поселилась в том самом очаровательном доме, который занимает и сейчас, — объяснил Энцо. — Но мы знали друг друга еще раньше.

— Вы вместе выросли? Я хочу сказать, по вашей речи сразу становится понятно, что вы долго жили во Франции. — Йен надеялся, что голос не выдаст его грубой лести. — Вы были знакомы с ее отцом? Видели ли вы его в последнее время?

— С ее отцом? — переспросил Энцо. — Да он умер десять лет назад!

Фоскари вздохнул. Наконец он выудил хоть что-то у этого человека. Он почувствовал на себе любопытный взгляд Бьянки и продолжил расспросы:

— Вам известно, куда и с кем ушла Изабелла?

— Нет, я ничего о ней не слышал. Но в этом нет ничего необычного, она же женщина. — Энцо говорил таким тоном, словно это все объясняло. — Она очень скрытная синьорина. Много вещей об Изабелле вообще никому не известны. Изабелла все предпочитала делать сама.

— Разве вы не должны были видеть, как она уходит?

— Нет, это необязательно, — ответил Энцо. — Видите ли, из всех дверей ее очаровательного жилища можно пройти на лестницу, которая ведет на нижние этажи. Однако есть еще одна дверь, парадная. Она выходит на улицу и ведет прямо на второй этаж, в апартаменты Изабеллы.

— Пока ее не было дома, кто-нибудь приходил к ней? — спросил Йен, прожигая Энцо взглядом. — Вы могли бы назвать имена ее постоянных клиентов?

Энцо отрицательно покачал головой, всем своим видом демонстрируя крайнее сожаление.

— Это было бы нарушением моего кодекса чести, — промолвил он.

Йен фыркнул, спрашивая себя, что мог включать в себя кодекс этого прощелыги.

— А какие-нибудь женщины к ней приходили? — наконец поинтересовался он.

На сей раз Энцо устремил свой пронзительный взгляд на Бьянку.

— Разумеется, приходила наша милая Сальва.

— А другие? — не унимался Фоскари. — Не захаживала ли синьора Вальдоне? Вы когда-нибудь видели ее в доме Изабеллы?

— Нет, — наконец промолвил он. — Однако встречал ее в тех местах, которые любят посещать богатые дамочки. Вы понимаете, о чем я?

— Нет, — не выдержав, вмешалась в разговор Бьянка. Энцо растерянно посмотрел на нее.

— М-м-м… — На мгновение он замялся, а потом, похоже, нашел подходящие слова. — Существуют женщины, с… скажем, с необычными желаниями. Вот они и ходят в такие места, где их желания исполняются.

— Вы не могли бы изъясняться понятнее? — не задумываясь, попросила Бьянка.

— Это тоже имеет отношение к Изабелле? — с сомнением спросил Энцо. — Ведь Изабелла не из тех, кому нравится быть с животными, чувствовать на своей коже удары хлыста и слушать грубые слова. Знаете ли… — он посмотрел на Фоскари, — она… чистая…

Йен едва сдерживал охватившие его эмоции. Ответы на его вопросы не приближали к цели, а глядя на фигуру самодовольного типа, сидевшего напротив, Фоскари испытывал головную боль. И это не говоря о Бьянке, которую, похоже, больше интересовали сексуальные извращения, чем сбор информации.

Сделав в уме пометку потом непременно поинтересоваться у Йена, что же это женщины делали с кнутами, Бьянка заставила себя вернуться к общей теме разговора:

— А кто-нибудь без вашего ведома мог войти в дом?

— Ну конечно! — оживился гость. — Я уже говорил вам о множестве дверей. Так вот, у всех постоянных клиентов Изабеллы были свои ключи от дома.

Изабелла не хотела меня беспокоить. Те, кто приходит к ней, всегда пользуются только парадной дверью. Бьянку его слова, видимо, заинтересовали.

— А что же, есть те, которые приходят не к ней?

— Да. — Энцо хитро улыбнулся, и у Бьянки вдруг появилось неприятное чувство, что он нарочно подвел к этому разговору. — В доме часто собиралась группа мужчин — это всегда были одни и те же люди. Они собирались в гостиной, расположенной прямо под покоями Изабеллы, — пояснил он. — Только прошу вас обратить внимание на то, что это секретная информация, хорошо? — Он посмотрел сначала на Бьянку, потом на Йена и дождался, пока оба они кивнут. — Честно вам скажу, мне они с самого начала не понравились. Они вызывают у меня подозрения, потому что всегда входят в дом только через боковую дверь. И Изабелла всегда встречала их, надев вуаль. А потом они проходили в гостиную и запирались там, а мою хозяйку к себе не пускали. Вы меня поймите правильно, я не просто подозреваю что-то — нет, меня возмущает их отношение к ней!

Бьянка наградила его еще одним приветливым взглядом.

— А вы когда-нибудь спрашивали Изабеллу, что там происходит? Делились с нею своими опасениями и подозрениями?

Не успела она договорить, как Энцо перебил ее:

— Ну конечно! — закричал он. — Я спрашивал у Изабеллы, почему они тайком пробираются в дом. А она ответила, что они делают это ради нее, потому что старый Валь-до — это ее покровитель — не должен ничего об этом знать.

— И этот ответ вас удовлетворил? — недоверчиво спросила Бьянка.

— Вообще-то, признаться, не совсем. Но потом… Только это очень конфиденциально, хорошо? Три недели назад Изабелла, моя добрая хозяйка, сообщила мне, что сбирается выйти замуж. За знатного вельможу, сказала она и добавила, что мы будем жить во дворце. С того дня встречи в ее доме прекратились.

— А у вас существуют какие-нибудь предположения насчет того, что обсуждалось на этих собраниях? — Йен вернул себе право задавать вопросы, посмотрев Энцо прямо в глаза.

Тот склонил голову набок.

— Неужели вы думаете, они пустили бы меня? Они не замечали меня! Нет, — произнес он с мягкой усмешкой, — я понятия не имею о том, что они там делали. И меня это совершенно не интересует.

— А вы можете назвать мужчин, приходивших на собрания? — спросил Фоскари.

Энцо помолчал, а потом, выпрямившись, улыбнулся графу.

— Ну тогда, — продолжил Йен, когда молчание угрожающе затянулось, — вы, возможно, скажете мне, когда проходили эти собрания? Или хотя бы когда они прекратились?

— Вы говорили, что вам нужна информация о моей хозяйке, а на самом деле расспрашиваете меня только об этих мужчинах и об их встречах. Не думаю, что это правильно. Не думаю также, что имею право доверять вам. — Глаза Энцо наполнились печалью, и он встал. — Я пришел помочь вам, а теперь вижу, что напрасно сделал это. Поэтому я хотел бы забрать мои деньги и уйти.

Фоскари уже был готов вступить с ним в спор, но Бьянка помешала ему:

— Вы не называете имен и дат, а потому ваша информация едва ли сможет помочь нам. Сейчас мы заплатим вам пятьсот золотых дукатов, однако если вы передумаете, то сможете получить больше. Гораздо больше, — добавила она. — Если только раньше кто-то другой не принесет нам интересующие нас сведения.

Несколько мгновений Энцо не мог решиться. Но еще во время разговора ему вдруг пришло в голову, что той информацией, которой он располагал, может заинтересоваться кое-кто другой и заплатить за нее подороже, а потому он решил навести справки, прежде чем принять окончательное решение. Поскольку он был единственным, кто владел всей информацией, то без опасения мог повременить денек-другой.

— Буду иметь это в виду. — Сдержанно поклонившись, он взял деньги, которые Йен бросил ему через стол.

Бьянка позвала Нило, и тот проводил его.

— Ничто в его словах не стоило пятисот золотых дукатов, — презрительно бросил Йен.

— Полностью с вами не согласна, милорд. — Бьянка покачала головой. — Думаю, мы узнали мотив убийства.

Фоскари отказывался понимать ее.

— Вы говорили, что ничто, кроме имени убийцы, не убедит вас в моей невиновности. Даже древние варвары имели более совершенную систему правосудия! — серьезно говорила Бьянка. — Впрочем, это к делу не относится. Я приняла ваш вызов, и теперь у меня осталось меньше пяти дней, чтобы ответить на него. У меня есть определенная теория. Ты, конечно, можешь мне не поверить, но Изабелла была мелочной, ревнивой и высокомерной. Половина Венеции могла бы подтвердить это, включая Энцо, если на него надавить как следует. Да я сама слышала, как он говорил это, только по другому поводу. — Бьянка подняла руку, заметив, что Йен хочет остановить ее. — Так вот, учитывая это, скажи: верится ли тебе в то что Изабелла позволила бы каким-то людям собираться в ее собственном доме и не стала бы подглядывать за ними или хотя бы подслушивать их разговоры? Не хочу, чтобы ты сейчас отвечал. Я сама могу ответить за тебя — думаю, ты сказал бы, что это маловероятно. Больше того, что-то мне не верится, что и Энцо не следил за ними. По сути, он едва не признался в этом.

Ее способность к дедуктивному мышлению поражала его. Ее доводы и выводы были просты и логичны, и ему оставалось только удивляться тому, что он сам раньше до этого не додумался. Однако он не хотел признаваться в этом.

— В общем, ты говоришь интересные вещи, — проворчал он. — Но неужели ты хочешь предположить, что Изабелла и Энцо участвовали в этих сборищах?

— Ничего подобного, — ответила Бьянка. — Энцо говорил, что Изабеллу выставляли за дверь. По сути, это утверждение стоит в основе второй части моих умозаключений.

— Тогда как, по-твоему, они могли подслушивать? Я и не знал, что куртизанки обладают даром всеведения.

Бьянка не знала, как поступить. Явное равнодушие Фоскари к ее доводам раздражало ее, и она не думала, что сможет и дольше терпеть его. С другой стороны, возможно, это единственный способ вытянуть из него информацию, которой он обладает.

— Итак, то, что они там обсуждали, явно было… тайным или, допустим, неприличным — поэтому они и выгоняли Изабеллу и собирались в ее доме, где никто не стал бы искать их. Готова биться об заклад, что Изабелла хотела с выгодой для себя воспользоваться услышанным. Думаю, она шантажировала одного из участников собраний. Но вовсе не для того, чтобы получить деньги.

Если бы дело было только в этом, ее бы не убили.

— А каким еще может быть шантаж? Что она могла просить?

— Энцо сказал, что собрания прекратились как раз в то время, когда Изабелла объявила о своем замужестве. Она сказала, что выходит замуж за вельможу. А ты знаешь, что представители нашего сословия никогда не женятся на куртизанках. Похоже, Изабелла вынудила одного из тех, кто ходил в ее дом, жениться на ней. — Лицо Бьянки раскраснелось, ее глаза заблестели.

Йен подумал, что она весьма довольна собой. И покачал головой с видом умудренного опытом пожилого профессора, который разговаривает с сообразительным, но вообще-то недалеким студентом.

— Мне кажется, что ты делаешь поспешные выводы и что твои умозаключения строятся на простых совпадениях, — с добродушной улыбкой промолвил он.

Ее теория, хоть и не основанная на фактах, все же не заслуживала столь холодного отношения. Бьянку злило даже не то, что Йен говорил, а то, как он себя вел. У нее было такое чувство, словно граф дал ей пощечину. И она решила осадить Фоскари.

— Что ж, — проговорила Бьянка, — мне следовало ожидать, что ты будешь защищать Криспина.

— Криспина? — изумился граф. — Моего брата?

— Ну да. — Женщина пожала плечами. — Он идеально подходит под описание жениха Изабеллы — во всяком случае, каким его обрисовал Энцо.

— Разумеется, он сказал бы мне об этом. — Йен надеялся, что его голос звучит более уверенно, чем он себя чувствовал.

Невинность Бьянки превратилась в недоверчивость. — О чем сказал бы? О том, что обручен с куртизанкой? И как бы ты реагировал на это?

— Это вообще не тема для разговора, — отрезал Фоскари. — Криспин ни с кем не обручен.

— Теперь, когда Изабелла мертва, это, может, и так. Но что было раньше?

— Синьорина, вы слишком много себе позволяете.

— Ничуть не больше, чем вы, милорд, — таким же ледяным тоном отозвалась Бьянка. — Думаю, было бы справедливым потребовать от вас доказательств — так же, как вы требуете их от меня. Позовите его и прямо задайте ему этот вопрос. Если только вы не опасаетесь получить утвердительный ответ.

Она загнала его в тупик, и он чувствовал себя неуверенно. У Фоскари не было ни малейшего желания вступать в игру, где она диктовала правила, но чувство справедливости подсказывало ему, что сейчас лучше послушаться Бьянку. В ярости дернув шнур от звонка, он попросил явившегося на зов слугу пригласить Криспина в библиотеку.

Бьянка и Йен молчали. Напряжение, повисшее в комнате, было столь сильным, что его можно было ощущать почти физически. Как два тигра, готовящихся к прыжку, они смотрели друг на друга.

Криспин мгновенно ощутил напряжение, и его первым желанием было убежать из библиотеки. Вместо этого он вежливо поклонился, улыбнулся Бьянке, кивнул Йену и спросил, чем может быть им полезным.

— Ты помолвлен и собираешься жениться? — не дав ему времени осмотреться, спросил Йен.

Криспин и глазом не моргнул.

— Может, и так, но мне пока об этом не известно. Или вы знаете что-то такое, чего не знаю я?

— Ты удовлетворена? — Йен обращался к Бьянке, даже не взглянув на Криспина.

Женщина посмотрела на Йена.

— Твой брат хотел узнать, не обручился ли ты с Изабеллой Беллоккьо.

— Она же куртизанка! — отозвался Криспин. — Я бы не мог жениться на ней, даже если бы захотел. Да, она очаровательна, даже забавна, но жениться…

— Теперь я удовлетворена. — Бьянка откинулась на спинку стула, Йен сделал то же самое. Оба самодовольно посматривали друг на друга.

— Вы могли бы объяснить, что, собственно, происходит? — поинтересовался Криспин.

— Нет, — коротко ответил Йен. — И прошу, никому не говори об этом разговоре.

— Что касается меня, то я ухожу и не знаю, когда вернусь. Через несколько дней я пришлю кого-нибудь за своими вещами. Конечно, растения будет нелегко сдвинуть с места, но… — Криспин замялся.

— Уверен, мы что-нибудь придумаем. — Йен наконец-то оторвал взор от Бьянки и посмотрел на брата. — Пришли нам свой новый адрес с Джорджем.

— Я могу назвать его прямо сейчас, — с усмешкой сказал Криспин. — Отправьте мои вещи в дом Изабеллы Беллоккьо.

— Вон! — заорал Йен таким голосом, какого не постыдился бы и сам Вальдо Вальдоне.

Рассмеявшись, Криспин попрощался и был таков. Дверь распахнулась, и в библиотеку вошли Франческо и Роберто.

— Мы не хотели вмешиваться в ваш разговор, но время не терпит, — начал Роберто. — Мы хотели, чтобы Бьянка встретилась с портнихой и примерила свое бальное платье.

Если только, конечно, ты в последнюю минуту не передумал и не решил отложить празднество.

— Ха! И упустить возможность отметить это счастливое обручение? Да ни за что! — И, с треском отодвинув стул, Фоскари встал.

— Ты обязательно должна прийти на бал в новом платье, — обратился к Бьянке Франческо. — Существует традиция, по которой компаньоны дарят невесте платье. Это и будет наш подарок к твоей помолвке.

— Да-да, — поддержал его Роберто. — Сейчас принято, чтобы компаньоны дарили невесте весь гардероб. Надеюсь, ты не станешь возражать, если мы возьмем на себя смелость сделать это?

— Новый гардероб? — переспросила Бьянка. Она никогда не беспокоилась о том, как выглядит, а поскольку ее мать умерла, когда она еще лежала в колыбельке, никто не удосужился сказать ей о том, что женщина должна следить за своей внешностью.

После смерти матери все заботы о ребенке взяла на себя тетушка Анатра, но она беспокоилась лишь о том, чтобы Бьянка побольше времени проводила дома, чтобы сберечь ее для собственного сынка. К несчастью для Анатры, ее усилия пропали даром: несмотря на вышедшие из моды туалеты, Бьянка выглядела прелестно, и кавалеры так и увивались вокруг нее.

— Признаюсь, мне бы нужно приобрести новое платье для работы, потому что старое испортилось при пожаре, но целый гардероб?..

Йен, который все время только и делал, что ругал Бьянку или представлял ее обнаженной, как-то не обращал внимания на ее наряды. А потому этот разговор заинтриговал его. Вдруг он так и увидел женщину в сине-золотом парчовом платье с низким вырезом и сапфирами на груди. А потом он представил, как она разделась и на ней остался лишь сапфир. Его гнев быстро перешел в сильное возбуждение. Чтобы скрыть его, он снова сел за стол.

— Франческо и Роберто просто стараются быть вежливыми, — заявил он. — Твой гардероб — это пародия на одежду. — Он обратился к дядюшкам: — Закажите платья у Ринальдо Стуччи. И напомните ему, что я предпочитаю сине-золотую парчу. Разумеется, я оплачу все расходы.

Бьянка дважды ахнула — в первый раз, когда Фоскари упомянул имя самого модного портного Венеции, а во второй, когда он заявил, что сам оплатит все расходы.

— Господи, да мы же именно синьора Стуччи и заставляем сейчас ждать! Он привез на примерку десять платьев. — Франческо замолчал на мгновение, чтобы перевести дыхание, и, заметив, что Бьянка опять открыла рот, поспешил продолжить: — Ты, конечно, сделал очень щедрое предложение, Йен, но мы не сможем принять его. Наша обязанность, скорее, даже наша привилегия — снабдить твою невесту новым гардеробом. Ведь ты знаешь, каковы обычаи. — Франческо посмотрел в глаза племяннику, а потом перевел взор на Бьянку, которая больше не пыталась перебить его.

Мысль о хорошо одетой невесте, точнее, о том, как он будет раздевать хорошо одетую Бьянку, была столь соблазнительной, что Йен не стал раскрывать уловки стариков и решил не вмешиваться в их планы. Ко всему прочему он понимал, что Бьянка ничего от него не примет.

Бьянка сделала еще несколько попыток объяснить, почему ей не нужны новые вещи, но все ее аргументы разбивались о неопровержимые доводы Франческо, Роберто и самого Йена. Когда часы пробили шесть, она позволила отвести ее к портному.

Через восемь часов Бьянка крепко спала в своей постели. Целых три часа она провела с портным, но следовало признаться, что те роскошные платья, которые он предложил, доставили ей неожиданное чувственное удовольствие. После долгих разговоров о тканях, просмотра модных журналов, снятия мерок и бесконечных объяснений портного по поводу разницы между аппликацией и вышивкой она чувствовала себя измученной. За ужином в компании Роберто и Франческо она даже не смогла рассказать им обещанную историю о чудесном рождении Цезаря и не говорила ни слова до тех пор, пока речь не зашла о цветах для бала. Тогда, ко всеобщему изумлению, Бьянка выпалила:

— Гардении — любимые цветы Йена. — После этого она выбежала из-за стола, скрылась в своей комнате, заперлась там и горько разрыдалась. Однако затем последовала медицинскому совету, который часто давала своим, больным, — легла спать.

Йен и нашел ее спящей, когда бесшумными шагами вошел в комнату глубокой ночью, точнее, ранним утром. Он убедил себя в необходимости еще раз проверить способность противиться ее чарам. Начал Фоскари с внимательного изучения ее лица, освещая его прихваченной с собой свечой. Ее черные ресницы чуть дрожали нежными полумесяцами, и внезапно Йену захотелось испробовать, станут ли они трепетать под его рукой, как крылья бабочки.

Бьянка лежала на боку лицом к пустующей половине огромной кровати. Один рукав тонкой ночной сорочки задрался, обнажив ее локоть, а сама рука словно приглашала Йена лечь рядом. Глядя на то, как от ее дыхания приподнимается вверх одеяло, Йен испытал какое-то странное чувство, которое не мог описать, но был уверен, что это не возбуждение. Поздравив себя с тем, что собственное средство избавления от чар Бьянки оказалось столь действенным и что он не рискует быть соблазненным ею, Фоскари решил, что ему следует принять ее непроизвольный жест как предложение лечь к ней в постель.

Но как только он сбросил с себя одежду, лег на кровать и прижал к себе теплое податливое тело женщины, Фоскари понял, что ошибался. Какими бы раньше ни были его чувства, сейчас они переросли в горячее желание. Когда нежная ткань ее ночной сорочки коснулась его бедер, его тело пронзила дрожь. А когда Бьянка инстинктивно дотронулась рукой до его щеки и шеи, Йен подумал, что не сумеет сдержать себя. Это безумие, сказал он себе, так возбуждаться от простого прикосновения. М-да, похоже его лечение оказалось не столь совершенным, как он только что подумал, и помочь ему, пожалуй, сможет только соитие. Приняв решение, Йен погладил лицо Бьянки, надеясь, что она откроет глаза и попросит его овладеть ею.

Бьянке снилось, что они с Йеном занимаются любовью. Его рука дотрагивалась до ее щеки, шеи, груди. Вздохнув, она погладила его шею, грудь, бок, а потом ее ладонь скользнула ему за спину. Йен стал медленно, очень медленно задирать подол ее рубашки. Она чувствовала приятное тепло его рук, касающихся кожи. Когда нижняя половина ее тела оказалась обнаженной, Йен придвинулся к ней и стал тереть свою возбужденную плоть о ее бедро.

Ее руки порхали по его спине, поглаживали проступающие сквозь кожу мускулы, наслаждались ее шелковистостью. Бьянка невольно потянула к себе Фоскари и сама чуть передвинулась, чтобы его естество прикоснулось к самому чувствительному уголку ее лона. Она чуть раздвинула ноги — не настолько, чтобы Йен мог лечь между ними, но достаточно для того, чтобы его плоть доставала до потайных уголков ее тела, изнывающих по прикосновениям.

В своем сне Бьянка видела себя настоящей развратницей. Оттолкнув Йена, она опрокинула его на спину, а потом уселась сверху и принялась тереться своим лоном о его твердую плоть. Едва не доведя себя до вершины, она ввела его естество в свое горячее нутро. Он застонал. Бьянка принялась шептать ему на ухо, как ей нравится быть с ним, как хорошо ей становится от каждого его толчка. Ее собственные движения становились все стремительнее, и вскоре их крики наслаждения, смешавшись, наполнили собой комнату.

Во сне Бьянка сказала Йену, что любит его.

Глава 15

Комната была темной, в ней стоял отвратительный запах. Человек, привязанный к стулу, стоявшему посреди нее, постепенно приходил в сознание. Все его тело ныло от побоев, а когда он облизнул губы, то почувствовал вкус крови. Он хотел пошевельнуть правой рукой, но это движение причинило ему столь острую боль, что он чуть было снова не потерял сознание. Он сделал несколько глубоких вдохов, чтобы прийти в себя, но чуть не задохнулся от отвратительной вони. Он даже не знал, что лучше: быть без сознания или обонять этот мерзкий запах?

Откуда-то донесся шум голосов. Он напряг слух, но стены были слишком толсты, так что слов разобрать было невозможно. Впрочем, даже в полубессознательном состоянии он понимал, что слышит ее голос.

Он узнал ее, как только приехал сюда в сопровождении молодого человека. Она лежала на кушетке, сквозь ткань халата проступали очертания стройных ног. Горничная расплела ее толстые косы и принялась расчесывать их. Блестящие кудри тут же заплясали, упали на грудь, закурчавились у нее под подбородком. Женщина прекрасно понимала, какое впечатление производит на смотревшего, но притворялась, что не замечает его присутствия.

Даже смотреть на нее доставляло удовольствие, и они оба — он и его сопровождающий — стояли, изнывая от желания, пока она не соизволила закончить спектакль. Сделав вид, что только что заметила гостей, женщина подозвала их к себе и отпустила горничную.

Сопровождающий представил его и сообщил о цели визита. На ее губах играла легкая улыбка, выражающая одновременно вопрос и приглашение. Ему казалось, что своим взором она пытается проникнуть в его душу, чтобы узнать все его предпочтения и слабости. Он отказался отвечать на ее вопросы, пока они не договорились о цене.

Похвалив его за предусмотрительность, она кивнула сопровождающему, указала на диванчик рядом с собой и сказала, что уверена в их взаимной способности помочь друг другу. Целый час она внимательно слушала его рассказ о себе и о его семье, сочувственно вздыхала, когда он говорил о неприятностях, и краснела от гнева, когда поведал ей, что о них говорят. В это мгновение она в знак поддержки похлопала его по бедру и как бы невзначай оставила свою руку лежать там. Глаза их встретились.

Наклонившись, она поцеловала его, и от вкуса ее поцелуя у него закружилась голова. Она будет принадлежать ему, посулила она, и его сердце затрепетало. Ему оставалось лишь сказать, о чем говорилось на собрании, которое проходило несколькими часами раньше.

Это же такой пустяк, такая ерунда, сказала она. Между ними не должно быть секретов, и он согласился рассказать ей все. Он не назвал им имен и был уверен, что ничего не сообщил им, он был готов поклясться в этом.

Но она не поверила ему. Отвернувшись, она подозвала молодого человека, который был его сопровождающим.

— Он лжет мне! Он мне не друг! Он предал меня!

Ее гость, предмет ее недовольства, хотел было сказать что-то, но она перебила его.

— Молчите! — воскликнула она. — Ваша ложь, ваше предательство причиняют мне слишком много боли. — Бросив полный горечи и обиды взгляд на него, она снова повернулась к молодому человеку: — Уведите его к себе и допросите! Вы же знаете, как я буду благодарна моему ангелу, если он узнает для меня все, что я хочу узнать. Я скоро приду к тебе, обещаю.

В течение нескольких следующих часов его безжалостно избивали. Молодой человек выполнял свое задание с рвением, которое, как ему было известно, понравится хозяйке. К тому времени когда женщина пришла, он сгорал от нетерпения получить свою награду.

Когда она удовлетворила все его желания на одной из лавок, стоявших вдоль стен темной комнаты, молодой человек поведал ей, что ему удалось узнать.

— Он поклялся, даже под пытками, что не назвал имен. Он сказал, что его просили об этом, однако он промолчал.

— И все же… — Женщина, задумавшись, пробежала пальчиками по его животу, — он утверждает, что она уплатила ему пять сотен золотых дукатов. Она что же, настолько глупа, чтобы так швыряться деньгами?

Молодой человек задумался на мгновение, а потом заговорил, всем своим видом демонстрируя большую уверенность, чем чувствовал:

— Да, я бы сказал, что дело обстоит именно так. К тому времени когда я пришел за ним, он уже сидел за столом и, похоже, немало потратил. Но у него в кармане еще есть триста золотых дукатов. Они все же дали ему внушительную сумму.

Она стала задумчиво водить пальчиком по золотистой поросли на его груди — в награду за столь тщательный подход к делу.

— Как ты считаешь, мы можем еще что-нибудь вытянуть из него?

Когда молодой человек отрицательно помотал головой, она зашептала, касаясь губами его уха:

— Тогда ты заплатишь ему позднее. Тем способом, о котором я говорила. — Молодой человек согласно застонал и пригнул ее голову к своему восстающему естеству.

Находившийся за дверью Энцо с завистью слушал его сладострастные крики.

Глава 16

Сердце Бьянки забилось быстрее. Сев в постели, она не увидела Йена, не ощутила его запаха. Это было всего лишь сном. Ничего не происходило на самом деле. Особенно в конце. Она с облегчением вздохнула и встала.

Ее облегчение испарилось, когда она ощутила, что ее лоно было более влажным, чем обычно, но Бьянка решила, что причиной тому — ее эротический сон. И все же ее тревога окончательно не улеглась. Одеваясь, Бьянка подумала, что готова встретиться скорее с целым стадом диких кабанов, чем с Йеном. Женщина припомнила список дел, намеченных на сегодня, и отправилась в ту часть палаццо, где жили слуги.

Бьянка вошла в новую комнату Марины и ее... сына. Оба — и мать, и младенец — чувствовали себя хорошо, но, несмотря на это, Бьянка вышла из их комнаты, когда часы пробили двенадцать. Опасаясь встретить Фоскари, направлявшегося в столовую, Бьянка с быстротой молнии пронеслась по черным лестницам, ведущим в лаборатории.

Впрочем, стремилась Бьянка вовсе не к себе, а в стеклянные комнаты Криспина. Точнее, ей нужен был сам брат Йена, чтобы задать ему несколько вопросов.

Бьянка невольно вошла в лабораторию Криспина не через ту дверь, которой пользовалась накануне. Она очутилась в незнакомой, поистине волшебной комнате, заставленной множеством скамеек, на которых стояли кадки с фруктовыми деревьями. Здесь росли апельсины, персики, сливы и яблони, а также десятки других растений, названий которых она не знала. Бьянка восторженно осматривалась, как вдруг кто-то заговорил у нее за спиной:

— Кажется, тот, кто не должен быть здесь, как я слышал, все-таки сюда явился, черт бы меня побрал! — Это было своеобразное приветствие Луки, которого Бьянка, присмотревшись, заметила около кустистого фруктового дерева.

— Добрый день, синьор Лука, — вежливо проговорила она, приседая в поклоне, надеясь смягчить ворчливого садовника, но вместо этого вызвала приступ его гнева, потому что подолом юбки задела тоненькие веточки лимона.

— Эти женские штучки вечно всем только мешают, — пробормотал Лука, направляясь к другой двери и выходя из комнаты, прежде чем Бьянка успела ему сказать, что предпочла бы носить мужские штаны, а не платье.

Проклиная себя за неловкость, женщина направилась за Лукой в ту самую комнату, в которой уже успела побывать двумя днями раньше. Казалось, здесь стало еще больше цветов, потому что теперь целые дюжины цветущих растений пестрели в банках с водой у дальней стены теплицы.

— Прошу прощения за то, что беспокою вас, — начала она, — но я хотела бы увидеть Криспина.

— Это еще зачем? Вам что, одного Фоскари мало? Бьянка смутилась.

— Я просто хотела… — она чихнула, — задать ему несколько вопросов.

— Ну да, всегда все именно так и начинается, и будь я проклят, если ошибаюсь, — проворчал Лука. — Можете забирать себе Йена, но Криспина я уж как-нибудь предостерегу от таких особ. К тому же вы опоздали на несколько часов. Его не было тут ночью и еще долго не будет, так что и вам тут делать нечего.

В ответ Бьянка трижды чихнула. Когда она чихнула в первый раз, то даже не обратила на это внимания, но теперь ей пришла в голову одна мысль. Из одной луковицы, закопанной в землю в резном цветочном горшке, росли два красных цветка. Бьянка успела заметить, что в оранжерее больше не было ни таких цветов, ни таких горшков. Глядя на цветы слезящимися глазами, она ругала себя за свою забывчивость. Ну конечно! Именно этого она не увидела в комнате Изабеллы, когда пришла туда с целью разузнать что-нибудь. Бьянка хотела было взять горшок, но Лука успел подбежать, прежде чем она сделала это.

— Мало того что вы заявились сюда, носитесь тут повсюду, сшибая своими тряпками мои цветы, так вы еще и хватать их смеете! — закричал он. — Эти цветы терпеть не могут женских рук, а особенно ваших, судя по тому, как вы чихаете от них.

Бьянка вынуждена была признаться себе, что действительно что-то у нее не ладится с этим цветком. Чуть отступив, она заговорила, пытаясь сдержать нестерпимый зуд в носу:

— Этот цветок… Апчхи! — Она чихнула. — Так этот цветок давно здесь?

Покосившись на нее, Лука скривил гримасу, а потом ласково посмотрел на растение, понюхал его и сам чихнул. Это немного остудило его недовольство.

— Вот что я вам скажу, — заговорил он спокойнее, — не очень-то хорошо посылать такие цветы в подарок. Его принесли сегодня утром, он был завернут в очень дорогую бумагу.

— А вам известно… — она несколько раз чихнула, — кто прислал цветок утром? Откуда он? Вообще что-нибудь о нем известно?

Лука смотрел на нее почти с жалостью.

— Не говорил я разве, что вам тут делать нечего, будь я проклят! Не знаю я, откуда принесли цветок, и не понимаю, почему это вас так заботит! — Лука положил руку Бьянке на плечо, чтобы поскорее выставить ее из цветника. — Вот что, вам пора уходить отсюда, поверьте мне.

Ее желание выяснить как можно больше о цветке было столь сильным, что она почти забыла о том, что не хочет встречаться с Йеном, а потому смело вошла в столовую. За столом остались лишь Роберто и Франческо, занятые беседой. Оба сначала мельком взглянули на молодую женщину. А потом, словно по команде, снова подняли на нее полные изумления глаза.

— Господи, девочка, что с тобой случилось? — Вскочив со стула, Роберто подбежал к Бьянке и положил ей руку на лоб.

Франческо тоже поспешил навстречу Бьянке и уже хотел было заглянуть ей в горло, но тут она, пару раз чихнув, заговорила:

— Ничего. У меня легкая… — она чихнула, — реакция… на одно из растений Криспина. — Бьянка глубоко вздохнула, пытаясь сдержать чихание. — Но сейчас со мной все в порядке, и я ищу Криспина.

Франческо подвел ее к большому зеркалу в дальнем конце столовой.

Лишь сейчас Бьянка поняла, отчего они так изумленно смотрели на нее. Красные пятнышки появились не только у нее на руках, но осыпали также ее лицо и шею. Ужасную картину дополняли покрасневшие опухшие глаза и красный распухший нос.

— Но я чувствую себя… — она опять расчихалась, — отлично.

Посовещавшись и не слушая доводов Бьянки, утверждавшей, что она совершенно здорова, они пришли к выводу о необходимости лечения, состоявшего, в частности, в питье эликсира и покое. Дав Бьянке большой бокал вина, они отослали ее в постель.

Бьянка упрямилась, настаивая на том, что у нее полно дел, а потом напомнила им о шестичасовой примерке.

— Неужели ты полагаешь, что можно заявиться на бал в таком виде? — Франческо намеренно произнес жестокие слова, силой поворачивая Бьянку к зеркалу.

Женщина была вынуждена сдаться и, поворчав еще немного, позволила отвести себя наверх, в спальню, и уложить в постель.

Кое-какой слух дошел до палаццо Фоскари как раз в тот момент, когда Йен вернулся с собрания у Себастьяна. Там родственники перебрали всех возможных врагов Арборетти и выработали стратегию наиболее успешного, по их мнению, проведения дознания о том, что стало причиной пожара. Была высказана даже отвратительная версия, что предателем был один из Арборетти, после чего атмосфера стала до того напряженной, что Йен с Криспином к концу собрания едва разговаривали между собой. Йен был так рад оказаться дома, надеясь, что сможет спокойно предаться размышлениям в библиотеке, что даже не заметил воплей Цезаря, разносившихся по всему дому.

Впрочем, долго испытывать облегчение ему не пришлось. Не прошло и получаса с тех пор, как он уединился в библиотеке, как туда заявился Джорджо с мрачным выражением лица.

— Вы говорили мне, что захотите немедленно узнать, если мне удастся найти, кто это сделал, — Джорджо положил на стол перед Йеном кинжал с усыпанной драгоценными камнями рукояткой, — но надеюсь, вы передумаете.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он.

— Только то, что некоторые сведения иногда лучше вообще не получать.

— Черт возьми, Джорджо! Кончай свою болтовню! Так кто сделал кинжал?

— Ответить на этот вопрос проще простого: кинжал изготовлен Федериго Росси. Я уже говорил вам, что поначалу ни один золотых дел мастер и разговаривать со мной не захотел, но когда я, по вашему совету, сменил тактику и стал говорить им, что кинжал — один из подарков, присланных в честь вашей помолвки, они сменили гнев на милость. — Он помялся. — Между прочим, должен сказать, что ваша идея оказалась еще более плодовитой, чем мы могли предположить. — Джорджо помолчал, надеясь, что хозяин, может, все-таки не будет спрашивать, чем кончилось дело. — Так вот, — договорил Джорджо, видя, что граф и не думает останавливать его, — кинжал был изготовлен по заказу Джованни Сальва.

— Так это брат Бьянки! — громко вскрикнул Фоскари и уставился на лежавший перед ним кинжал. Черт бы побрал эту женщину, с ее притворной невинностью, ее чувственными словами, ее обещаниями! Ее брат!.. Но как она могла оказаться такой глупой? Или это он глуп? Йен уже настолько свыкся с мыслью о ее невинности, что был почти готов поверить в нее. Но как объяснить теперь вот это? Его охватывал ледяной гнев. Посмотрим, сказал он себе, что еще она придумает, когда он покажет ей кинжал. Все! Никакой лжи он больше не допустит, не примет никаких ее извинений.

— Пришли ко мне Бьянку. — Фоскари крепко сжал губы.

Джорджо задумался.

— Прежде чем я сделаю это, я должен сказать вам еще одну вещь, которая, думаю, понравится вам не больше прежней. Может, это и неправда — я сам услышал это совсем недавно, в кухне, однако я решил, что вам лучше знать. Так вот, этот тип, Энцо, которого я вчера приводил сюда… — Он вопросительно посмотрел на хозяина, и тот кивнул ему, делая знак продолжать. — Его труп нашли в канале недалеко отсюда.

Хозяин и слуга с ужасом посмотрели друг на друга — обоих поразила одна и та же мысль.

— Я навел кое-какие справки, но ответы ничего не прояснили, — ответил Джорджо на молчаливый вопрос Йена. — Марина, ее новая горничная, сказала, что она была у нее с половины десятого до полудня. Она помнит, как пробили часы, когда она уходила. После этого никто из слуг ее не видел. Ваши дядюшки утверждают, что она пришла в столовую, когда они заканчивали трапезу. Она чихала, кашляла и была покрыта красными пятнами, а потому они отправили ее в постель. Она и сейчас там — я проверил, однако никто не знает, что она делала, скажем, с двух до пяти. И даже если она больна сейчас, то уж с двенадцати до часу-то ее точно никто не видел. Правда, один из слуг говорил, что видел, как она бежала к черной лестнице, но он не остановил ее. Я не стал ни о чем говорить ей, потому что решил, что вы сами захотите во всем разобраться. Йен кивнул:

— Приведи ее сюда.

Когда Бьянка вошла в библиотеку, все сомнения, терзавшие его душу в течение всей прошедшей недели, вернулись и даже, пожалуй, удвоились. Он молча смотрел на нее. От визита в оранжерею на лице Бьянки почти не осталось следов, лишь края век да кончик носа оставались красными. Совсем она не кажется больной, подумал Йена, и на убийцу она не похожа. Мало того, что она очаровала всех его домочадцев, так она и на него действует своими чарами. Фоскари вспомнил, что сквозь сон сказала она ему прошлой ночью, и по его телу пробежала дрожь. Она пыталась манипулировать им, пыталась использовать против него свои штучки, и он почти поймался на ее приманку. При мысли о том, что женщина может повлиять на него, Йен рассвирепел.

— Настала пора сказать мне правду, — заявил он. — Всю правду.

Опять! Неужели они опять возвращаются к этому? Бьянка, слишком уставшая для того, чтобы спорить, была в отчаянии.

— Я уже сказала тебе правду. Всю правду, — добавила она. — Тебе известно все.

Стукнув изо всех сил кулаком по столу, Йен яростно посмотрел на нее и протянул кинжал:

— Вот, смотри! И мне известно, кто его заказал.

— Кто же?

Йен был готов поклясться, что Бьянку это действительно заинтересовало. Черт возьми, как она хитра!

— Твое любопытство так убедительно, — язвительно проговорил он, — что я почти готов в него поверить. Вот только кинжальчик-то заказал Джованни. Джованни Сальва, — пояснил он. — Твой брат.

Ее удивленный взгляд был очень правдоподобен — как и возглас, словно ненароком сорвавшийся с ее уст:

— Ты уверен?

— Ты хочешь спросить, сможешь ли как-то отвертеться от этого? Нет, не сможешь. Я уверен. Ты попросила брата заказать этот кинжал, и ты вытащила его из тела. Правда, я пока не знаю, кто — ты или твой брат — совершил убийство, но уверен, что ты скоро скажешь мне это. Так это брата ты и защищала все время?

При мысли о том, что Джованни решился на убийство, Бьянка похолодела. Правда, они с братом не были особенно близки, но она знала его достаточно хорошо, чтобы не верить в то, что он мог быть способен на такое зло. Во всяком случае, ей так казалось.

— Боюсь, я не знаю, что и сказать, — пролепетала она. — Я бы хотела хоть как-то объяснить действия Джованни, но не могу. Мы с ним не очень близки.

— Как это похоже на женщину! Ты готова свалить вину на кого угодно, лишь бы обелить себя. А вот я считаю, что все это — твоих рук дело, а брата ты использовала только для того, чтобы он заказал кинжал. И я скажу тебе, почему придерживаюсь этой точки зрения. Потому что мне известно о твоем втором убийстве, — объяснил Фоскари.

Подходящий момент для рукопашной схватки подумал Йен, на которого не произвел впечатления ошарашенный взгляд Бьянки. Зная, что она слишком изворотлива, чтобы признаться во втором преступлении, он продолжил:

— Тело Энцо уже нашли. Странно, что ты не постаралась получше спрятать его. Без сомнения, несколько камней, привязанных к его шее, помогли бы тебе укрыть следы убийства. Уж мы-то с тобой знаем, что ты без отвращения возишься с трупами.

— Энцо? — прошептала Бьянка.

— Нечего мне тут из себя невинность строить, — оборвал ее Фоскари. — Да, тот самый Энцо, которого ты якобы не подкупала. Теперь я понимаю, почему ты позволила ему уйти отсюда с моими деньгами.

— Деньги были моими, — холодно заметила женщина.

— Ну да, сейчас они наверняка у тебя, — кивнул граф. — Можно не сомневаться, что ты забрала их у него, после того как отправила на тот свет.

— Тело было найдено обнаженным, — заговорил Джордже у Бьянки за спиной. Не решаясь оставить хозяина наедине с убийцей, он решился вступить в разговор.

— Ну да, так проще порыться в его карманах, — утвердительно произнес Фоскари. — Не сомневаюсь, что ты припрятала его вещички, чтобы воспользоваться ими, когда снова отправишься рыскать по ночному городу. Больше того, ты сама уговорила его снять их, пообещав выполнить одну из собственных извращенных фантазий. Что ты выбрала на этот раз? Кнуты? Или животных? Ох, я совсем забыл! Ты же у нас любишь смотреть.

Бьянка вскрикнула. До сих пор она была в настоящем шоке, но когда Йен произнес последние слова, у нее появилось ощущение, что он ударил ее в живот. Задрожав, на грани истерики, она попыталась заговорить, но слова никак не складывались в предложения.

— Не трудись придумывать мне очередную ложь, — остановил ее Фоскари. — Мне нужна только правда, а от твоей лжи я уже утомился.

— Да как ты смеешь? Как смеешь? — Вскочив, Бьянка с кулаками направилась к Йену. Джорджо схватил ее сзади и остановил. Женщина, повиснув в его руках, начала извиваться, но тут в библиотеку вбежали встревоженные Франческо и Роберто, не обнаружившие своей пациентки в постели.

— Браво, отличное представление, — с иронией заметил Йен в тот самый момент, когда они входили в комнату. — Гнев удается тебе куда лучше, чем удивление. Я был готов поверить тебе.

Пока Йен и Джорджо с презрением смотрели на трепыхавшуюся Бьянку, Роберто и Франческо наконец осознали, что происходит.

— Немедленно отпусти ее! — закричал Роберто. Джорджо нехотя повиновался, но остался стоять рядом с Бьянкой — на всякий случай.

— Господи, что тут у вас происходит? — покраснев от гнева, спросил Франческо.

— Я пыталась убить его. — Бьянка кивнула на Фоскари.

— Понятно, — закивал головой Франческо. — Поверь мне, детка, ты не первая, кому пришла в голову эта мысль. Он сам провоцирует людей. Что именно он сделал тебе?

— Я уличил ее в паутине лжи. К счастью, она оказалась до того липкой, что лгунья сама запуталась в ней, — с удовлетворением в голосе заметил Йен. — У меня наконец-то появилось доказательство ее вины.

— Нет у тебя никакого доказательства! — Бьянке огромных усилий стоило сдерживать охвативший ее гнев. — У тебя есть всего лишь кинжал, который заказал у золотых дел мастера близкий мне человек, у тебя есть труп, который кто-то выбросил в воду неподалеку отсюда. Но ни то ни другое не может служить доказательством моей вины.

Бьянка не хотела верить в происходящее. Господи, и этому человеку она открыла душу! Этому человеку она раскрыла самую большую тайну своего сердца! Он ничего не понял. И не хотел понимать. Ну что такое с ним случилось, почему он так слеп и глух? И почему она должна стать невинной жертвой?

Роберто и Франческо собрались возразить Йену, но тут Бьянка вмешалась в их разговор:

— Милорд, вы дали мне сто шестьдесят восемь часов на то, чтобы я доказала свою невиновность, так что у меня есть еще девяносто один час. Неужели вы готовы отказаться от своих слов?

Йен с усмешкой посмотрел на нее:

— Я не вижу причин продолжать расследование и искать доказательств твоей невиновности. Однако если ты не будешь выходить за пределы этого дома, я не стану препятствовать тебе в поисках каких бы то ни было доказательств. Думаю, будет даже забавно наблюдать за твоими попытками доказать доказанное.

— Не беспокойся, — спокойно вымолвила Бьянка. — Если я чему-то и научилась благодаря общению с тобой, так это тому, что пытаться кого-то соблазнить — дело до того нудное, что им и заниматься не стоит. — С этими словами она резко повернулась и под удивленными взглядами направилась к двери.

Глава 17

Остаток вечера Йен был сам не свой. У него было такое чувство, что его мир рушится, а тут еще Арборетти подозревали друг друга в предательстве, а его родные злились на него. Так что при первой же возможности Йен направился в оранжереи Криспина, чтобы извиниться перед братом. Это был до того редкий случай, что Криспин поначалу испугался. Пока Йен был в оранжерее, Лука заговорил об утреннем визите Бьянки, так что теперь стало ясно, где она провела хотя бы часть дня. Йен сам себе удивился. Он даже обрадовался тому, что на утро у нее было алиби, но тут же сказал себе, что его радость, должно быть, вызвана тем, что это сузит пределы его расследования и, следовательно, ему будет проще доискаться до правды. Да, именно так.

Однако, все еще не находя покоя, Фоскари решил, что ему не помешает пройтись, и он под дождем побрел, не выбирая направления, целиком погрузившись в размышления. И потому он был весьма удивлен, когда узнал, что ноги привели его к дому Изабеллы, к дверям, ведущим на улицу, о которых говорил Энцо. Фоскари был просто шокирован, когда понял, что пытается вскрыть замок боковой двери, а затем пришел просто в ужас, когда понял, что входит в дом Изабеллы.

Оказавшись внутри, он стал двигаться спокойно и быстро. Решив, что поиски надо начинать с комнаты Изабеллы, Фоскари первым делом направился туда, ориентируясь на свет в маленьком окошке. Как ни странно, он прихватил с собой на прогулку свечи и кремень — на всякий случай. Замерев на лестничной площадке, Йен прислушался, но не услышал ничего, кроме биения собственного сердца. Потом осторожно прокрался к двери, ведущей в покои Изабеллы. Дверь открылась беззвучно, и Йен прошел в комнату.

Вдруг он почувствовал удар в спину. Человек одним ловким движением бросил Йена на пол. Нападавший уперся ему в спину коленом и прицелился из «о пистолета.

— Что вы здесь делаете? — раздался голос над головой Фоскари, который он сразу же узнал — ошибиться было невозможно.

— Вальдоне! Черт возьми, приятель, вы едва не убили меня!

Со всей проворностью, на какую был способен, нападавший вскочил на ноги и поднес горевшую свечу к лицу Йена.

— Д'Аосто?! А вы что тут делаете?

— Веду расследование по вашей же просьбе, — сухо ответил Фоскари. Он несколько раз повернул голову, словно желая убедиться в том, что она по-прежнему держится у него на плечах и способна двигаться. — Вы ждали меня или что-то иное привело вас сюда?

Вальдо отрицательно помотал головой и упал на кровать, поставив свечу рядом. А потом пробежал пальцами по розовому покрывалу.

— Она так любит этот цвет. Розовый — ее любимый. Я специально для нее отдал покрасить это покрывало в Англии, и когда она впервые увидела его… — Похоже, великан был готов разрыдаться, но видеть плачущую гору Йену понравилось бы еще меньше, чем видеть плачущих женщин и детей.

— Это все хорошо, — заметил он, — однако вы так и не сказали мне, что делаете здесь.

— Жду, — коротко ответил Вальдоне. — Ночь на воскресенье мы всегда проводили вместе. Сначала обедали, знаете ли. Вот я и подумал, что, может, она… придет сюда, чтобы встретиться со мной. — Вдруг его голос дрогнул. — Вы слыхали об Энцо?

— Да, и это меня беспокоит, — ответил Фоскари. — Я здесь отчасти из-за этого. Хочу проверить одну теорию, которую я… м-м-м… разрабатываю. Вы могли бы помочь мне, и так мы быстрее скоротаем время. — Йену был неприятно поддерживать в Вальдо надежду.

— Помогу вам, чем смогу, — пообещал Вальдоне, поднимаясь с кровати. — Итак, что мы ищем?

— Глазки для подсматривания.

Вооружившись двумя свечами, мужчины тщательнейшим образом обследовали каждый дюйм пола, но ничего не нашли. Ни поднимающихся половиц, ни потайных отверстий, ни тайного уголка. Спина Фоскари болела от удара и от того, что ему приходилось все время сгибаться. Он выпрямился и потянулся, проклиная себя за то, что пошел на поводу у недалекой женщины и пытается найти подтверждение ее идее, и вдруг его осенило. Женщины такие избалованные существа, что вряд ли захотят терпеть неудобства. Не стала бы Изабелла часами подслушивать чужие разговоры, согнувшись в три погибели и прильнув ухом к полу. Глазок или отверстие для подслушивания должны находиться где-то в удобном месте.

Йен лег на кровать Изабеллы и принялся ощупывать стену над ее изголовьем. Он даже не знал толком, что именно ищет, но ничуть не сомневался в том, что узнает это, когда найдет.

Увы, ничего подозрительного обнаружено не было. Не желая сдаваться, он подошел к секретеру Изабеллы. По одному выдвинул все ящички, потом стал заглядывать в дверцы. Ничего.

Зеркало Изабелла повесила так, что его можно было поворачивать под любым углом. Фоскари принялся вертеть его. И тут он увидел нечто.

За третьей и четвертой зеркальными секциями находилась широкая трубка, заткнутая пробкой. Вынув пробку, Йен заглянул в нее. Он увидел лишь темноту, но нетерпеливая дрожь в теле подсказывала ему, что он нашел то что искал.

— Вальдоне! — закричал Фоскари. Через мгновение великан появился в дверях. — Сидите здесь, а я пойду в гостиную. Смотрите в эту трубу, и если увидите или услышите что-то, кричите мне.

Схватив свечу, Йен бросился вниз по лестнице, прежде чем Вальдоне успел сказать ему хоть слово. Оказавшись под комнатой Изабеллы, Фоскари увидел перед собой три двери. Вычислив, за которой из них гостиная, он отпер дверь и вошел. В гостиной он поставил свечу на середину большого стола и начал читать стихотворение. Не успел он прочесть всей строфы, как услышал голос Вальдоне:

— Я вас отлично слышу. И вижу. Очень четко. Это просто удивительно!

Йен сумел убедиться в этом, когда сам испробовал действие трубы. Он внимательно изучил уникальную систему, чтобы потом воспроизвести ее в собственном доме.

— Чего я не могу понять, так это того, как вам стало известно о трубе, — сказал ему Вальдоне — Вы только подумайте — я все свободное время проводил здесь, но понятия не имел ни о чем подобном. — Он говорил из гостиной, обращаясь к Фоскари, находившемуся в спальне.

— Это долгая история, и я бы не хотел ничего объяснять, пока не отвечу на все свои вопросы, — отозвался граф.

Великан был потрясен способностями Фоскари, однако он никак не мог взять в толк, как их находка поможет в поисках Изабеллы. И все же он был уверен, что они сделали шаг в нужном направлении. Он еще раз поздравил графа, когда они сошлись.

Йен отказался от предложения Вальдоне подвезти его домой, решив, что прогулка развеет его мрачные мысли. Существование потайной трубы отчасти подтверждало подозрения Бьянки. Едва ли она сама была убийцей. Правда, он никак не мог понять, почему она так странно ведет себя. И уж если она убийца, то он не может понять ее мотивов. Возможно, подумал Йен, эта женщина не говорит ему правды, потому что он все время утверждает, что она лжет. А Энцо?.. Он мог заподозрить правду или даже знать ее и за это поплатился жизнью.

И все же сомнения не оставляли Фоскари. Он заставлял себя верить в то, что Бьянка совершила оба преступления, но внутренний голос упорно подсказывал ему, что она не способна на такие страшные поступки. Йен выругался, коря себя за мягкотелость, за то, что опять поддается ее женским чарам, но его сердце забилось быстрее, когда он вспомнил, как она назвала его по имени, когда сказала ему о своей любви. Впрочем, его этим не разжалобить — Йен отлично знал, что словам, произнесенным в порыве страсти, верить нельзя. Он поступает глупо, думая об этом и вообще о ней.

К тому времени когда он оказался у своего палаццо, внутренний голос подсказал, что он просто обязан извиниться перед Бьянкой. К тому же ей будет проще признаться ему в своих преступлениях, если отношения между ними будут более теплыми. И еще он хотел убедиться в том, что ее чары действуют на него уже меньше. Вот, к примеру, в библиотеке он ничего не почувствовал, когда говорил с ней. Так, может, его тактика сработала, и теперь он сам сможет манипулировать Бьянкой?

Не теряя времени, Фоскари направился в ее комнату. Он надеялся увидеть Бьянку в той же позе, что и прошлой ночью, мирно спящей. Он быстренько извинится перед ней, а потом он ляжет к ней в постель, чтобы проверить правильность своих выводов.

Увы, его теории не суждено было подтвердиться потому что Бьянки в спальне не было, не было ее ни в соседней приемной комнате, ни в библиотеке, ни в столовой, ни в комнате для встреч, ни в бальных залах, ни в комнатах слуг… Йен был в отчаянии, он решил, что она бросила его или, скорее, сбежала.

Внезапно он понял, что найти Бьянку для него важнее всего, все остальное потеряло смысл. Вспомнив про лабораторию, он бросился наверх, перескакивая через четыре ступеньки, и ворвался в комнату, отведенную Бьянке, сорвав дверь с петель. Чуть позже он подумал, что с радостью сменил бы сотню дверных петель, лишь бы не увидеть зрелища, представшего его глазам.

Она была там. Сидела на табуретке лицом к отверстию, которое раньше было окном. Бьянка закуталась в один из толстых шерстяных ковров, который подняла с пола, и смотрела прямо перед собой. Услышав шум, она повернулась, но в глазах ее не было удивления — ничто больше не могло удивить ее.

Устроившись здесь часа два назад, она пыталась совладать с обуревавшими ее эмоциями, стараясь думать о том, какие дальнейшие шаги предпринять в своем расследовании, но мысли ее упрямо возвращались к Йену.

— Я пришел, чтобы извиниться. — Его голос оторвал ее от размышлений.

Бьянка не поворачивалась к нему, потому что не хотела, чтобы он видел, что ее глаза наполняются слезами.

— Когда я рядом с тобой, я временами… — Он замялся, не зная, как правильно сформулировать свою мысль. — Короче, я иногда просто теряю голову.

Внезапно Бьянке захотелось рассмеяться, но она подавила в себе это желание. И наконец-то повернулась к нему.

— Думаю, это из-за того, что кто-то причинил тебе зло и теперь ты пытаешься отыграться на мне.

Взор Йена похолодел.

— Интересная теория, дорогая моя, — промолвил он.

— Думаю, это была женщина.

Тело Фоскари напряглось. Правильнее всего было выбежать из комнаты в гневе, хлопнув дверью, и наказать ее потом за такие слова. Но дверь была сломана. К тому же любопытство не позволило ему уйти.

Он сменил тему разговора.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он более миролюбивым тоном. — Тут же очень холодно.

— Смотрю на звезды, — ответила она. — Точнее, на звезду моего отца.

— Что ты имеешь в виду? — скептическим тоном поинтересовался Йен.

Она вздохнула:

— С тех пор как он умер, я все жду этого, но никак не могу найти его звезду. — (Фоскари услышал, как дрогнул ее голос.) — Я знаю, что он не забыл обо мне, никогда не оставит меня, но все же мне бы очень хотелось увидеть его звезду. Так мне будет легче верить в то, что его душа жива. И я не буду чувствовать себя такой одинокой.

Йен подумал, не стоит ли заключить ее в свои объятия и сказать ей, что она не одинока. Он спросил себя, не поцеловать ли ее крепко и не подарить ли ей часть своего тепла. Ему так и хотелось сказать, что он будет защищать ее и заботиться о ней. Ему даже пришло в голову сказать Бьянке, до чего она прекрасна и незабываема.

Он открыл рот, чтобы заговорить.

— Судя по тому, что я читал о звездах, — заявил он, — они вряд ли являются душами умерших.

Фоскари с тревогой заметил, что губы Бьянки задрожали, и он понял, что это означает.

— Но конечно, я могу ошибаться, — продолжил он. — Если ты действительно интересуешься звездами, то в моей лаборатории есть специальный аппарат. Если посмотреть в него, то звезды станут ближе, и, возможно, это поможет тебе найти твоего отца.

Бьянка никак не могла понять странных доводов Фоскари, но о том, чтобы воспротивиться приглашению посетить его лабораторию, и речи быть не могло. Едва попав в этот дом, она мечтала посмотреть ее. К тому же она наслушалась историй от невезучих слуг, которые, потерявшись в бесконечных коридорах палаццо, случайно забредали в его лабораторию, и там в кого-то из них специальная машина начинала бросать камни, а кто-то погибал от укусов ядовитых змей. У одного так никогда больше и не выросли брови после того, как он дотронулся до странного масла в лаборатории Йена, а потом прикоснулся к бровям. Оказалось, что это масло невозможно смыть, и позднее, разжигая плиту, он наклонился к огню, и его брови, на которых осталась капля масла, вспыхнули.

Бьянка кивнула в знак того, что принимает приглашение Йена. Так и продолжая кутаться в ковер, она направилась вслед за ним к большой двери его лаборатории, расположенной в конце коридора. Фоскари отпер замок — вынужденная предосторожность после истории с бровями — и пропустил Бьянку в самую большую комнату, какую она когда-либо видела. Точнее, комната казалась огромной из-за зеркал, покрывавших все четыре стены. Осматриваясь по сторонам, Бьянка увидела свои бесконечные отражения на каждой стене. Она была так растеряна, что налетела на большой верстак, стоявший посреди лаборатории. Он был завален книгами, а на соседнем верстаке помещался аппарат, состоявший из множества деталей. Пока Бьянка оторопело рассматривала все это, Фоскари разжег свечи.

— Что это такое? — спросила она, указывая на аппарат.

— Он делает вещи большими, чем они есть на самом деле. Если подложить камень под один из них, то увидишь не только структуру его поверхности, но и ее составляющие.

— Это могло бы очень помочь в моей работе. — Глаза Бьянки загорелись от возбуждения, и Йен с удовлетворением заметил это.

— Это все опытные образцы. К тому же не самые лучшие, — заметил он. — Но они все еще на стадии разработки. Надеюсь, в свое время мне удастся создать аппарат, который позволит видеть вещи насквозь, что поможет узнать, что лежит за их поверхностью.

Бьянка внимательно посмотрела на Фоскари. Чего бы она только не дала, чтобы посмотреть через такую машину на него самого, чтобы понять, что таится за его внешней оболочкой, узнать его тайны.

От ее пристального взгляда они оба занервничали, и Йен попытался отвлечь ее.

— Но мы пришли сюда, чтобы посмотреть в окуляр вот этого аппарата. — Йен указал рукой на какую-то огромную трубу.

— Так это он позволяет звездам становиться больше? — недоверчиво спросила Бьянка. — Но как? В этой комнате нет даже окон!

Фоскари потянул тяжелый шнур, висевший у одной из стен. Бьянка ничего не увидела, но внезапно свет в лаборатории стал каким-то другим. Она ничего не могла понять до тех пор, пока, подняв голову, не увидела над собой вместо потолка мириады звезд. Сначала ей показалось, что Фоскари каким-то образом убрал крышу, но потом она поняла, что произошло. Шнур, который он тянул, попросту раздвинул огромные части полотна скрывавшего настоящий потолок, полностью сделанный из стекла. Эффект был потрясающим, и Бьянка восторженно ахнула.

Они не обменялись ни единым словом, пока Фоскари сосредоточенно настраивал телескоп. Он прикрепил длинную трубу, направленную в небо, к замысловатой подставке. Потом Йен с помощью длинного шеста раздвинул панели стеклянного потолка, чтобы стекло не препятствовало наблюдению за небосводом, посмотрел в окуляр, отжал какие-то ручки, закрутил несколько винтов, установил табурет таким образом, чтобы Бьянке было удобно расположиться на нем, и подозвал ее к телескопу.

Бьянка даже не сразу поняла, что видит в окуляр телескопа, а разобравшись, вскрикнула от восторга:

— Волшебный аппарат! Надо же, небо и звезды совсем близко — кажется, протяну руку и достану! Ты сам сконструировал его? Как он работает?

Она не видела Фоскари, но лицо его засияло от удовольствия.

— Как-нибудь я объясню это тебе, но только не сегодня, потому что на это потребуется слишком много времени. Вкратце могу сказать, что он работает по тому же принципу, что и труба в доме Изабеллы.

Бьянка резко обернулась, и граф едва успел спрятать улыбку.

— Что ты сказал? — переспросила она.

— Труба для подслушивания, которую ты послала меня искать, та самая, благодаря которой Изабелле были известны все разговоры в гостиной, — объяснил Фоскари.

— Так она была там? В ее доме? И ты нашел ее? — Бьянка была поражена тем, что ее подозрения подтвердились, но еще больше ее удивило то, что Йен отнесся к ее словам серьезно, несмотря на весь его скептицизм.

— Да, я был в ее доме сегодня вечером, — кивнув, ответил он, — Все оказалось именно так, как ты говорила.

— Тогда ты должен понять, что я невиновна! Так ты поэтому извинился?

— Я извинился потому, что наговорил лишнего, — объяснил граф. — Труба никаким образом не доказывает твоей невиновности. Кстати, если что, твое знание об этом устройстве может послужить серьезным доказательством именно твоей вины. — Фоскари говорил равнодушным тоном, проклиная себя за то, что вообще завел об этом разговор.

— Но я не знала о трубе, — возразила Бьянка. — Я всего лишь предположила, что в доме Изабеллы могло быть что-то в этом роде.

Фоскари кивнул и стал развивать свои предположения, словно говорил не с главной подозреваемой, а с единомышленницей:

— Я тоже подумал об этом, но потом, кажется, понял причину. Ты рассчитывала на то, что я приму твои слова за ложь, как я обычно и делал. Но на сей раз все оказалось по другому.

— Я в жизни ничего более абсурдного не слышала. Что могло заставить меня, по-твоему, сделать это? Зачем бы я вообще стала говорить о трубе? Я бы сильно рисковала без всякой необходимости.

— И это тоже понятно, — заявил Йен. — Ты попросту хотела, чтобы я расширил круг подозреваемых. И твоя тактика могла бы сработать, если бы Энцо тоже не убили, но потом это стало очеви…

Йен замолчал, потому что губы Бьянки накрыли его губы. Она действовала импульсивно, но не жалела об этом. Во всяком случае, у Фоскари пропала возможность высказывать свои невероятные предположения.

— Нельзя ли оставить этот разговор до утра? — прошептала она, касаясь губами его уха, когда сладостный поцелуй прервался. — Мне было так хорошо тут с тобой, так почему бы не забыть обо всех этих делах? — Бьянка сидела на высоком табурете, так что ее голова находилась на одном уровне с головой графа и она могла смотреть ему прямо в глаза.

Фоскари даже не мог понять, в какой именно момент потерял контроль над ситуацией, однако теперь и без проверки ему стало понятно, что он все еще привязан к этой женщине. Казалось, каждая частица его тела завибрировала в ответ на ее неожиданный поцелуй. Бьянка права, завтра у них еще будет время для конфронтации, а сейчас было куда важнее заняться с ней любовью. Его тело запело от радости. Они потянулись друг к другу еще для одного поцелуя, долгого, глубокого и чувственного. Бьянка поглаживала его щеку, потом ее пальцы забрались в его волосы, игриво пробежали по его шее. Они долго стояли так, нежно лаская друг друга и даря поцелуи, но вскоре тело Йена задрожало от растущего возбуждения. Взяв Бьянку на руки, Фоскари понес ее к свободному местечку на столе. Там он сначала развернул ковер, в который она куталась, а уж потом усадил ее. Развязав тесемки на ночной сорочке, он спустил ее с плеч Бьянки.

Глядя на нее, обнаженную, изнывающую по его ласкам, возбужденную, сидящую на его рабочем столе, Йен на мгновение оцепенел. Но ее нетерпеливые пальцы стали развязывать шнуры на его лосинах, и он быстро пришел в себя. Бьянка видела свое отражение в зеркале. Было удивительное ощущение: ласкать его и видеть, как она делает это. Какое-то новое, не изведанное доселе возбуждение охватило ее, когда она увидела в зеркальной глади, как Йен взял ее сосок в рот. Внезапно Бьянка резко отпрянула.

— Сегодня днем в библиотеке, — прошептала она, — ты сказал, что я испорченная и извращенная. Это так?

Только теперь Фоскари понял, что его извинение было недостаточным.

— Нет, дорогая, это не так. Ты просто очень открыта. — Неуверенное, полное боли выражение, промелькнувшее на ее лице, смутило его. Ну как он мог быть так груб. с ней? — спросил себя граф. Что за порыв заставил его наговорить ей столько неприятных вещей? И хоть Йен тщательно скрывал это от самого себя, он боялся, что она окажется виновной, что ему придется бросить ее. Он использовал свой страх как оружие против нее, наказывая Бьянку за то, что снова хотел ее. Мог ли он хоть чем-то сгладить свою вину? Перспектива потерять лучшую партнершу, какая у него когда-либо была, пусть даже она и опасная преступница, приводила Фоскари в отчаяние, особенно учитывая его возбуждение. Необходимо было действовать как можно быстрее.

Бьянка смутилась, когда он снял ее со стола, сам сел на табурет, стоявший около стены, и поставил ее между ног лицом к зеркалу.

— Я хочу сделать тебе подарок. Хочу, чтобы ты увидела, как ты красива, дорогая, когда достигаешь вершины наслаждения, — прошептал он ей на ухо таким голосом, от которого по ее телу пробежали мурашки.

Одна его рука ласкала ее левую грудь, а другая скользила все ниже и ниже, пока не достигла пушистого треугольника внизу. Для начала Йен взъерошил шелковистые волоски, намотал их на пальцы, потом положил на них ладонь. Потом его указательный палец скользнул глубже, к тому местечку, которое, как он знал, жаждало его ласк. Бьянка, широко распахнув глаза, наблюдала за ним. Потом ко второй его руке присоединилась первая. Испытывая сладкую истому, Бьянка вскрикивала и сладостно стонала, дрожа все сильнее. Но Йен не хотел, чтобы она так быстро испытала оргазм.

Он хотел, чтобы она возбудилась еще сильнее, хотел убедиться в том, что она знает, до чего хороша, когда волны наслаждения пробегают по ее телу. Бьянка, закинув голову и чуть приоткрыв губы, прижалась к нему, чувствуя, как его возбужденная плоть прижимается к ее спине. Внезапно Фоскари соскользнул с табурета и на миг исчез, а потом она увидела в зеркале, как он оказался перед ней, чуть раздвинул ее ноги, освобождая себе место.

Через мгновение его курчавая голова приблизилась к ее лону, а губы стали ласкать ее самое сокровенное место. Ей казалось, что она уже близка к взрыву, но ощущения, которые он ей дарил, были так божественны, что она хотела их всячески продлить. Глядя на то, как золотоволосый мужчина ласкает ее, Бьянка чувствовала себя опытной, желанной, красивой и возбужденной. Она с удивлением увидела, как ее рука с силой прижимает его голову к себе. Вот Йен убрал пальцы и продолжил ласкать ее одним языком, потом его зубы слегка прикусили ее разгоряченную плоть, и она кончила, закричав от острого удовольствия.

Когда она вцепилась пальцами в его волосы и выкрикнула его имя, Фоскари понял, что его дар был принят. Встав на ноги, он поцеловал ее, при этом его губы все еще были покрыты ее росой. Бьянка крепко прижалась к нему. Ей хотелось чувствовать его, обнимать, вдыхать аромат его тела, сводивший ее с ума. Она посмотрела на отражение их сплетенных тел и поняла, что хочет, чтобы это волшебное мгновение никогда не кончалось.

Тут Бьянка почувствовала, что естество Йена все сильнее вдавливается в ее бедро, и вспомнила, что она не единственная, кто хотел улететь к сверкающим высотам оргазма. Их глаза встретились в зеркале, и ее рука принялась ласкать его пульсирующую плоть.

Фоскари заскрежетал зубами, понимая, что находится на грани и должен как можно скорее войти в нее. И тут внезапно он спросил себя: захочет ли она разделить его фантазии? Вспомнив, с какой готовностью она всегда отдавалась его ласкам, Йен повернул ее спиной к себе и подтолкнул к табурету.

Словно прочитав его мысли, она легла животом на прохладную поверхность табурета и отвела руку назад, чтобы привлечь графа ближе к себе. В зеркале она видела, как его упругая плоть вошла в ее нежное влажное лоно. Глядя друг другу в глаза в зеркальном отражении, они ритмично задвигались, и вскоре в лаборатории раздались их крики, знаменующие победу любви…

Слишком уставшие, чтобы спускаться в свои покои, они улеглись на стол посреди лаборатории. Бьянка задремала, но Йен, охваченный каким-то странным чувством, которое можно было назвать лишь радостью, не мог заснуть. Некоторое время он с незнакомой ему доселе нежностью наблюдал за спящей рядом с ним женщиной, а потом его взор устремился в небо. Он спрашивал себя, что происходит с ним, что будет с ними, когда выяснится что-нибудь невероятное.

Тело Йена так затекло, что он не мог шевельнуться, но его удивленный крик разбудил Бьянку. Она проследила за его взглядом и сама не смогла сдержать крика. Казалось, на небе началось какое-то пышное празднество. Звезда за звездой пускалась в танец, и они летели в темной мгле неба, оставляя за собой длинные белые хвосты света…

Глава 18

Бьянка подбежала к балконному окну, чтобы выяснить, откуда доносится отвратительный клекот, который разбудил ее. Она раздвинула шторы и увидела павлина — огромную, угрожающе нахохлившуюся птицу, которая снова издала мерзкий звук. В этот момент в комнату ворвался Нило, за которым чуть менее решительным шагом следовал Франческо.

— Не трогай его! — взмолился Нило, направляясь к окну.

— Птица очень напугана. Все обойдется, — обиженно проворчал Франческо, остановившись рядом с Бьянкой. — Это получилось случайно. Мы не предполагали, что они могут летать.

— А животные будут? — с достоинством поинтересовалась Бьянка. — Например, тигры? Может быть, сделать из второго бального зала зоопарк?

— Синьорина Сальва, — официально начал Франческо, раздуваясь от обиды, как индюк. — Вы плохо представляете себе великосветский раут. Павлин — неотъемлемый его атрибут.

Он подошел к птице, до сих пор издающей жалобные стоны. Когда Бьянка вышла, они с Нило всерьез принялись обсуждать проблему, как сделать так, чтобы павлин больше не беспокоил ее.

Весь дом пребывал в явном беспокойстве. Лакеи натирали перила лестницы, стирали пыль в самых дальних углах дома, расстилали новые ковры в залах. По пути в гостиную Бьянке пришлось уворачиваться от старинного шкафа, у которого, казалось, ожили ножки, от под носа, заставленного хрустальными бокалами, и от апельсинового дерева, которое поднимали по лестнице, заняв им весь пролет.

Оказавшись в гостиной, она испытала облегчение. За столом в полном одиночестве сидел Криспин. Это был единственный человек, которого ей хотелось видеть.

Криспин тепло приветствовал ее, когда она опустилась на стул рядом с ним.

— Скажите, милорд, присутствие павлинов на великосветском приеме обязательно?

— Конечно, — без улыбки ответил Криспин. — Чем больше экзотических птиц, тем торжественнее обстановка. Йен, например, просто не явится на прием, если на нем меньше десяти павлинов. Я не настолько чванлив.

Бьянка взяла с блюда пирожное и стала его сосредоточенно есть, чтобы выиграть время для обдумывания вопросов. Проглотив последний кусочек, она обратилась к Криспину:

— Полагаю, вы слышали о моем неожиданном столкновении с вашим новым растением. Я спросила Луку, откуда оно, а он не смог ответить, потому что не знал.

— Это все как-то очень странно, — задумчиво отозвался Криспин. — Его привезли вчера в великолепной упаковке, но без подписи. Я оказался в затруднительном положении, потому что не представлял, кому должен быть признательным за такой подарок.

— Скажите, а вам когда-нибудь присылали что-нибудь опасное для жизни?

— Мне? Опасное растение? Кому это могло понадобиться?

— Например, тому, кто завидует вашей оранжерее? Или тому, кто ненавидит Арборетти? — Она притворилась безразличной.

Криспин вдруг насторожился. А вдруг это Йен, терзаемый недоверием, подослал ее, чтобы выведать что-нибудь важное после их жаркого спора, состоявшегося накануне? Он подозревал, что извинения Йена неискренни и таят некий злой умысел.

— У нас, Арборетти, как водится, много врагов, но я…

— Например, кто? — отбросила всяческие предосторожности Бьянка.

Криспин тоже не стал церемониться. Если ее подослал Йен, то он наговорит столько, что ему мало не покажется.

— Да кто угодно, кому мы сбиваем цены или на чьи корабли нападаем. Взять хотя бы семью Бартолини, которая никогда не простит нам того, что мы потеснили ее на рынке торговли кардамином. Зависть — сильная мотивация для злонамеренности. Множество людей, таких как Освальдо Креши или Филиппо Нонте, с которыми мы никогда не вели дел, которые, однако, завидуют нашему размаху и успешному обороту на рынке, готовы на все, чтобы подорвать наш престиж. Но это касается нашей компании в целом. Есть еще и личные недоброжелатели, как, например, Моргана да Джиджо, у нее есть зуб на Йена, и Люсьен Нортон — орудие кровной мести принца Наваррского.

Криспин откинулся на спинку стула, довольный тем, какое впечатление произвели на Бьянку его слова. Постепенно она справилась с изумлением, и на ее лице отразилось понимание.

— Она истинная женщина! Но ведь прошло два года! — запинаясь, вымолвила она. Если Йен и эта молодая вдова были любовниками, тогда понятно, почему он не обращает внимания на нее саму. Когда Моргана да Джиджо входит в зал, она затмевает всех женщин. И не только своей красотой. Кажется, она обладает каким-то магическим свойством подчинять себе людей. Бьянка видела ее только издали на каком-то балу, но это не помешало ей искренне восхититься светской львицей.

— Мора живет здесь, во дворце, уже несколько лет. Они с Йеном добрые друзья. Ей удалось совершенно очаровать его. — Криспин покачал головой, стараясь не улыбнуться в предвкушении того, как рассвирепеет брат, когда Бьянка сообщит ему об их разговоре.

— Что же случилось? Почему она теперь ненавидит Йена? — как можно более бесстрастно спросила Бьянка.

— Спросите об этом его самого, — ответил Криспин, поднимаясь. — И не забудьте отметить, что я воздержался от упоминания незаконного наследника Фоскари.

Криспин вышел из комнаты, оставив Бьянку в состоянии полного замешательства. Казалось, целый мир на глазах у нее распадается на части. Она была слишком ошеломлена, чтобы спросить Криспина, что он имел в виду. Но более всего ее потрясла новость о том, что Йен и Моргана да Джиджо были любовниками, а возможно, еще и родителями общего ребенка. Бьянка мысленно представила себе, какой тусклой, заурядной и совершенно неопытной в любовных делах выглядит она рядом с Морганой да Джиджо. Одного взгляда на Моргану было достаточно, чтобы понять, что одна ночь с этой знатной вдовой может остаться в памяти мужчины на всю оставшуюся жизнь.

Что она может предложить Йену взамен тех наслаждений, которые он привык испытывать с другими женщинами? Ей давно следовало подумать об этом, ей следовало догадаться об этом еще тогда, у Туллии. Теперь Бьянка укоряла себя за жажду новых знаний и ощущений, за стремление к плотским наслаждениям, которые смутили ее разум и затянули в трясину неразрешимых вопросов и противоречивых эмоций.

Часы в доме пробили десять — жестокое напоминание о бездонной пропасти, разверзнувшейся у ее ног, и о том, какого труда будет ей стоить доказать свою невиновность, если она решится использовать свой шанс. В ее распоряжении оставалось семьдесят два часа, чтобы найти убийцу, а у нее по-прежнему не было ни малейшего представления о том, с чего начать.

Гости начали съезжаться в восемь: сначала понемногу, потом хлынули толпой, так что на Большом канале нельзя было протолкнуться. Все знатные семьи города получили приглашения, и, казалось, все без исключения решили их принять. Некоторые приехали, движимые дружескими чувствами, большинство из любопытства — уж очень хотелось присутствовать при долгожданном обручении Йена. Не меньший интерес, чем «каменный граф», вызывала и его нареченная. Бьянка замечала, что на балах и приемах ее давно выделяют, а добропорядочные матроны не жалуют ее своим расположением, и не только потому, что она молода, богата и красива, а значит, представляет серьезную конкуренцию для их дочек на выданье, но еще и потому, что считается «не слишком щепетильной в вопросах приличий». Гости прогуливались по дому, попивая хозяйское вино, любуясь изысканной обстановкой, и предвкушали неизбежные промахи и оплошности Бьянки в сегодняшнем светском представлении.

Традиция предписывала молодым не видеться перед обручением до тех пор, пока не соберутся все гости. Зато второй Арборетти был на виду у всех, галантно развлекая хорошеньких дам, пока Франческо и Роберто опекали старших представительниц светского общества.

Фокусники и акробаты, смешавшись с толпой, искрометно шутили, доставали золотые дукаты из ушей и не упускали случая стянуть с подноса у официанта бокал вина. Без павлинов также не обошлось — они разгуливали по мраморным полам, распустив хвосты, и в отблесках пламени свечей походили на каких-то сказочных существ.

Женские наряды всех цветов радуги — от золота до белоснежного жемчуга — представляли собой настоящее буйство красок, не менее впечатляющее, чем хрустальная комната Криспина. Их обладательницы придирчиво оценивали друг друга, собираясь небольшими стайками, чтобы поделиться впечатлениями о пренебрежительном отношении к вырезу на груди («Она похожа на кормилицу, готовую дать ребенку грудь»), о чрезмерно подбитых плечах («Наверное, если спать с гондольером несколько лет подряд, теряешь ощущение перспективы»), о роли кружев («Если я захочу увидеть лодыжки осла, я лучше уж поеду в деревню»), а также о том, удалось ли синьоре Рикко выкупить назад свои драгоценности после уплаты крупных карточных долгов, или она до сих пор носит подделку. Задолго до того как начались торжества и объявили танцы, все сошлись во мнении, что праздник не состоялся.

Стоило часам пробить девять, как по толпе гостей пронесся долгожданный шепоток, заставивший всех утихнуть. Все собрались на трех этажах в бальном зале в надежде увидеть молодую пару в тот момент, когда она по традиции прошествует к гостям. Струнный квартет начал играть медленную, но легкую и торжественную пьесу, финал которой должен был совпасть с выходом молодых.

Музыкантам пришлось повторить мелодию.

Они готовились начать в третий раз, тревожно переглядываясь и делая вид, что просто репетировали, как вдруг появился лакей и передал приказ прекратить музыку. Никакого торжественного выхода не будет, потому что невеста бесследно исчезла. Гости многозначительно переглядывались и даже не удосуживались понизить голос, обсуждая очередную выходку утратившей всякий стыд и нарушившей правила приличия Бьянки.

Йен был еще более далек от благодушия. Он разъяренно шагал из угла в угол по апартаментам Криспина, откуда они с Бьянкой должны были выйти к гостям. Однако мысли его опережали шаг, наскоро пробегая по составленному в алфавитном порядке списку мер, которые он намеревался предпринять для уничтожения Бьянки. Он приступил к осуществлению этого списка два дня назад и успел дойти только до буквы Д — «длительное поджаривание на медленном огне». В этот момент в комнату вошел Джорджо, подталкивая вперед Бьянку.

— Я нашел ее на половине слуг. Она была с Мариной, — предвосхитил он расспросы Йена.

На ней было бархатное платье в тон топазу, который висел на цепочке, утопая в белоснежных, тончайшей ручной работы кружевах. Фасон платья подчеркивал изысканность ее шеи и груди. Платье и нижние юбки были отделаны золотыми розами всех возможных размеров и форм, искусно скопированных с живых цветов, которые в изобилии поставил к свадьбе Лука. Ее волосы длинными локонами свисали до плеч, прихваченные на макушке золотой диадемой с бриллиантами. Глаза ее казались чуть более округлыми и расширенными, чем обычно, а губы едва заметно дрожали. Йен едва не задохнулся от гордости при мысли, что эта красота в один прекрасный день будет принадлежать ему.

«Вы выглядите потрясающе», — хотел было сказать он, но против воли вымолвил совсем другое:

— Вы что же, хотели незаметно сбежать через кухню? — При мысли, что она могла бросить его, Йен внутренне поежился, отчего его слова прозвучали жестче, чем он рассчитывал.

Бьянка была расстроена. Она вовсе не хотела огорчить или раздосадовать его — напротив.

— Мне нужно было привести волосы в порядок, но я не смогла сделать это без посторонней помощи, — тихо ответила она. — Мне жаль, что я доставила вам хлопоты.

— Вот как? Значит, задержка церемонии в вашем понимании лишь хлопоты? Пойдемте, у нас нет больше времени выслушивать ваши бредни! — Он грубо схватил ее за руку и потащил к двери. — Скажите, что мы наконец готовы, Джорджо, потому что моя обожаемая невеста уже вернулась из буфетной, где проверяла, все ли готово к празднику.

Йен старался быть с ней как можно холоднее, хотел заставить ее почувствовать всю глубину своего возмущения, но стоило ему взглянуть на нее, как гнев моментально испарился. Он привлек ее к груди и сжал в объятиях со всей силой, на какую было способно молодое, жаждущее нежности тело.

— Бьянка, — прошептал он, отстранив ее. — Бьянка. — И в его голосе больше не было прежней заносчивости. Скорее, наоборот — учтивость и чуткость. Однако его романтический настрой был тут же прерван. Как по волшебству зазвучали аккорды торжественного выхода молодых, и идиллия была нарушена — предстояло выйти к гостям, чтобы принимать поздравления.

Квартет грянул в четвертый раз отрепетированный марш, но звуки музыки потонули в гуле голосов. Причина всеобщего волнения тотчас же выяснилась: Моргана да Джиджо в ярко-красных шелках шла по главной лестнице. Она рассчитала свой приезд таким образом, чтобы он совпал с торжественным выходом молодых — кто теперь посмеет усомниться в ее превосходстве над скучной невыразительной девчушкой, на которой он собирается жениться?! Она намеревалась смутить весь свет и в особенности Йена, который из-за своего эгоизма потерял такое сокровище, как она. Девчонка наверняка разревется, чтобы привлечь внимание Йена, и тем самым окончательно уронит себя в его глазах. Однако для того, чтобы Мора сочла свой план удачно реализованным, это было не так уж важно.

Вначале все шло как нельзя лучше: ее приезд вызвал бурю восторга, поклонники окружили плотной стеной, что придало ей уверенности. Но стоило ей столкнуться с Йеном и его невестой на лестнице, как дело приняло скверный оборот. Девушка была не похожа на скучных заурядных девиц на выданье, которые преобладают в ее кругу. К тому же ее нельзя было назвать дурнушкой. Скорее уж Йен расплакался бы, чем она. Мора присела в реверансе так низко, что молодые люди, пробившиеся ближе всех к лестнице, чтобы приветствовать чету новобрачных, могли увидеть темные соски ее груди, чуть прикрытые кружевами, которыми было оторочено декольте.

Бьянка ничуть не смутилась и протянула ей руку, когда Йен знакомил их, чувствуя на себе любопытные взгляды сотни почтенных граждан Венеции.

— Дорогая, это Моргана да Джиджо, моя бывшая любовница.

Ни один злокозненный план, который могла бы придумать Мора, не произвел бы на публику такого впечатления, как эта рекомендация Йена. Несколько недель спустя в свете не переставая говорили о том, с какой нежной заботой Йен отнесся к Бьянке и как попросту уничтожил Мору своим равнодушием. Его поступок вызвал гнев ее многочисленных обожателей, но зато yпрочил репутацию неприступного мужчины, придав ему трогательное очарование романтического героя. К концу приема Йен пожалел о новом ореоле, возникшем вокруг его образа. Прежняя репутация ограждала его от неуемного обожания юных дам, которые вдруг сочли его невероятно галантным. Бьянка весь вечер боролась с желанием прижаться к его плечу и поцеловать его, но понимала, что Йен не одобрит этого.

Мора признала, что Йен вышел победителем из битвы умов, и поэтому не спеша отступила в сторону, наградив его напоследок своей известной насмешливой улыбкой, которая предназначалась скорее даже не для него, а для его избранницы.

И ожидаемый эффект был достигнут. Никакая словесная дуэль не могла лучше подчеркнуть разницу между блеклой невестой и блистательной экс-любовницей. Уверенность, которую придал Бьянке поцелуй жениха, мгновенно улетучилась. С каждым вздохом она чувствовала себя все ничтожнее и безобразнее, проклиная грязновато-серый оттенок своих глаз и невыразительные формы тела. Однако собравшиеся, казалось, не замечали этого и продолжали приветствовать счастливую чету, выказывая не только подобающее уважение, но и явную благорасположенность. Бьянка предполагала, что добродушие гостей объясняется всего лишь жалостью к ней, и все же была им благодарна. К тому моменту когда они с Йеном благополучно спустились в бальную залу и повели пары в первом танце, Бьянка, не уловив чутким ухом ни единого злобного шепотка относительно своего сходства с неуклюжей коровой, вновь обрела крепость духа и почувствовала себя готовой к выполнению первой задачи, которую определила для себя.

С тех пор как Йен сделал ее пленницей в этом доме Бьянка решила ухватиться за возможность, которую предоставлял бал, чтобы осторожно переговорить со всеми мужчинами, опознанными Туллией как возможные кандидаты на роль жениха Изабеллы. Она заметила Брунальдо Бартолини, стоявшего у фонтана со своей сестрой-близняшкой, и хотела было подойти к этой неотразимо красивой паре, но смутилась, не желая нарушать очевидную конфиденциальность их беседы. Ходили слухи, что их отношения были более близкими, чем принятые между братом и сестрой. И это неудивительно, поскольку немногие могли сравниться с ними в красоте. Продолжив свои наблюдения, она увидела Лодовико Террено и собиралась уже подойти к нему, когда чья-то рука легла ей на плечо и заставила обернуться.

Маленькие, глубоко посаженные карие глаза, гладко зачесанные назад черные волосы и тоненький голосок не мешали Джулио Креши считать себя неотразимым красавцем, которому ни к чему обременять себя галантным обхождением с дамами, чтобы добиться их расположения.

— Потанцуйте со мной, синьорина, — скорее приказал, чем попросил он. Бьянка почувствовала, как ее бесцеремонно волокут по паркету в центр зала. При других обстоятельствах она бы вырвалась и, презрительно смерив его взглядом, отошла в сторону, но поскольку Джулио входил в число тех, с кем она хотела поговорить, ей пришлось смириться. То сходясь, то расходясь в танце, они едва успевали перекинуться парой слов, и Бьянка поняла, что для серьезного разговора понадобится встреча тет-а-тет.

Притворившись уставшей, она попросила Джулио проводить ее к скамейке, но тут же пожалела об этом, поскольку он неверно трактовал ее намерения. Однако ей все же удалось задать ему несколько вопросов, ответы на которые, впрочем, ее нисколько не удовлетворили. Джулио осыпал ее бездарными скабрезными каламбурами, которые казались еще отвратительнее из-за его странной привычки самому проговаривать ключевые слова, обнаруживая их двойственный смысл. Это полностью исключало возможность для Бьянки притвориться, что она его не понимает.

В ответ на ее вопрос, есть ли у него загородные дома, он понимающе улыбнулся:

— Изыскиваете пути, как вывернуться из-под Йена? Вывернуться из-под или ввернуться под?

Когда она поинтересовалась, как он относится к Арборетти, он удивленно приподнял брови и заявил, что его больше интересует собственное древо, и тут же предложил ей посодействовать его росту и буйному цветению.

Стоило ей завести речь о его отношении к цветам, как Джулио немедленно предложил поиграть с ее лепестками, чтобы они порозовели. Бьянка, пренебрегая всеми правилами приличия, попросту сбежала от него.

Хотя остальные ее собеседники были не такими навязчивыми, общение с ними оказалось столь же безрезультатным. Бьянка узнала, что Франческино продали свои поместья на озере Комо, что у Лодовико Террено интересная коллекция лекарственных растений, что Брунальдо Бартолини разводит пчел и что все они без исключения уважают и любят семью Арборетти. То, каким тоном Брунальдо произносил имя Йена, заставило Бьянку предположить, что особенной дружбы между ними нет, однако Брунальдо отказался признать это, несмотря на все ее изощренные попытки склонить его к откровенности. В итоге она так ничего и не узнала, кроме того, насколько утомительно говорить с людьми на серьезные темы средь шумного бала.

Разговор Йена с синьорой Вальдоне получился столь же нерезультативным, но куда более вызывающим. Лукреция — она настояла, чтобы он называл ее по имени — не походила на своего мужа ни статью, ни пропорциональным сложением. Она откликнулась на предложение Йена потанцевать восторженным визгом и так отчаянно захлопала ресницами, что он испугался, не хватит ли ее удар, однако скоро выяснилось, что это ее норма поведения. Кроме того, она предпочитала не интересоваться любовными подвигами мужа, а совершать свои собственные. Когда она сделала первую попытку соблазнить Йена, он слегка удивился, но уже третий ее намек, сопровождаемый красноречивыми жестами, воспринял спокойно, как то, к чему давно привык. Ему удалось ретироваться, когда внимание дамы переключилось на юного пажа. Йен отметил про себя, что не преминет наградить юношу за свое избавление, если, конечно, Лукреция выпустит его живым из своих цепких коготков.

Праздничная ночь продолжалась, гости и павлины ели, пили и танцевали до изнеможения. По чистой случайности Бьянка стала свидетельницей того, как кузен Йена Себастьян преподавал Сесилии Приули урок хиромантии, уединившись с ней. Когда Бьянка, осторожно ступая, ретировалась, ее поймала кузина Аналинда, которая, удостоившись двух комплиментов от Криспина, теперь вцепилась в нее, чтобы поделиться радостными перспективами возобновления любовных отношений. Тристан довольно успешно ухаживал за Катариной Нонте, хотя и под неусыпным присмотром ее мрачного, державшегося чересчур покровительственно брата Эмилио. Глядя на них, Бьянка задумалась о своем брате: где он, что с ним, неужели он убийца?

Последняя мысль вызвала в ней бурю чувств, которые она с трудом контролировала из-за нечеловеческой усталости. Бьянка извинилась перед дамами, собравшимися в кружок, чтобы еще раз поздравить ее с радостным событием, и украдкой проскользнула к себе в комнату, чтобы передохнуть в одиночестве. Проходя через гостиную к спальне, она услышала, как за спиной у нее хлопнула дверь и чей-то приятный женский голос окликнул ее по имени.

— Я так и знала, что найду вас здесь, дорогая. — В устах Моры слово «дорогая» прозвучало на иностранный манер, что одновременно привлекало и отталкивало Бьянку, которая вдруг сжалась от страха. Она запретила себе поддаваться на притворную ласку и присела в учтивом книксене.

— Вы выглядите уставшей, — сказала Мора, подходя ближе. — Давайте присядем здесь вдвоем и немного передохнем. — С этими словами она усадила Бьянку подле себя на диван у стены. — Это были мои апартаменты. Йен нанял Паоло Веронезе, чтобы расписать их для меня.

Бьянка молча кивнула, но не потому, что знала об этом, а просто потому, что считала желание мужчины окружить роскошную женщину соответствующей обстановкой разумным и правильным. Но зачем Мора разыскала ее и завела этот разговор? Словно прочитав ее мысли, Мора улыбнулась:

— Вас интересует, почему я здесь с вами вместо того, чтобы весело проводить время со своими поклонниками? Ничего удивительного. — Она взяла руку Бьянки в свою и ласково посмотрела ей в глаза. — Йен попросил меня найти вас и рассказать о том, что он любит в постели. Он говорил, что сам пытается вас научить, но вы слишком своевольны.

Бьянка была чересчур потрясена, чтобы оттолкнуть Мору. Ее слова звучали фальшиво и совершенно неправдоподобно, но теплый взгляд излучал искреннее желание помочь — ни один человек не в состоянии так убедительно лгать. Бьянка не далее как сегодня днем признала свои недостатки, давно подозревая, что разочаровывает Йена. Следовало ожидать, что он прибегнет к помощи искушенной наставницы. Он поступил благородно, предоставив ей возможность всему научиться. Мог бы попросту прогнать.

Мора представила свою заботу о ней именно в таком свете. В первый раз увидев Бьянку, она не один час провела в напряженных размышлениях о том, как заполучить эту девушку. Ненависть, которую она испытывала к Йену, была не единственной тому причиной. Чем дольше Мора наблюдала за тем, как она двигается по залу, разговаривает, танцует и смеется, тем явственнее ощущала, что хочет ее. Она не была уверена, что ее опытные и страстные объятия полностью отобьют у девушки тягу к Йену, но уменьшить ее было ей вполне под силу. Словно по волшебству, в то время когда Мора ломала голову над тем, как осторожно приблизиться к Бьянке, та отделилась от своих скучных подружек и направилась к себе в комнату. Точнее, в комнату Моры. Все складывалось как нельзя лучше.

Она поднесла руку Бьянки к губам и поцеловала кончики пальцев, не отводя пристального взгляда от ее глаз. Затем она повела плечом, и оно как будто случайно обнажилось, а из глубокого декольте на свободу вырвался кораллово-розовый сосок. Мора смущенно улыбнулась и опустила руку Бьянки вниз. Ее теплая ладонь накрыла сосок, а затем Мора повернулась так, что в руке Бьянки оказалась ее грудь целиком.

— Это то, что нравится Йену, — промурлыкала Мора, направляя руку Бьянки. — А тебе нравится?

Бьянку словно околдовали: она не могла ни двигаться, ни дышать. Ее тело было не в состоянии ни протестовать, ни откликнуться на ласку. Кончики пальцев, прикасавшихся к нежной бархатистой коже Моры, затрепетали, и Бьянка подумала, как, должно быть, Йен тоскует, лишенный возможности прижаться к этой восхитительно полной груди. Она снова огорчилась, что ее тело не сможет заменить ему наслаждение, которое он получал от пышных форм своей бывшей любовницы. Даже Мора, казалось, не могла скрыть разочарование и взирала на нее с оттенком сожаления.

Мора же боролась с соблазном прикоснуться к благоухающей свежестью юности груди Бьянки. Она позволила себе лишь провести рукой по ее вьющимся волосам и откинуть их прядь, ласково притронувшись к кружевам декольте. Она предполагала сначала поцеловать девушку в затылок, затем в шею, потом чуть ниже и еще ниже, исподволь освобождая ее грудь из тесного корсета. Но времени на это не было, поэтому пришлось отказаться от постепенного развития событий — им могли помешать в любой момент. Тогда Мора решительно притянула к себе Бьянку и поцеловала ее в губы.

Этот поцелуй — горячий, страстный, жаждущий — ошеломил Бьянку своей неожиданностью. Внезапно к ней вернулась способность здраво рассуждать. Не может быть, чтобы Йен подослал к ней Мору, просто невероятно! И если она позволит этой роскошной женщине соблазнить себя, то тем самым лишь усилит боль, терзающую Йена, и станет пешкой в жестокой игре бывшей любовницы против него. Бьянка резко отстранилась от Моры.

— Боюсь, мне пора возвращаться к гостям. Спасибо за урок, — сказала Бьянка и вышла из комнаты.

Ее благодарность не могла примирить Мору с тем фактом, что Бьянка посмела остаться равнодушной к ее любовным чарам. Она, Моргана да Джиджо, пожертвовала своим временем и вниманием поклонников, чтобы поучить уму-разуму бестолковую девчонку, и получила взамен лишь жалкое «спасибо». Мора в ярости признала, что Бьянка перехитрила ее: она была допущена к ее телу, смогла ощутить его мягкую податливость, позволила Море представить, насколько приятна была бы близость с ней, но неблагодарно отвергла ее, развернулась и ушла. Единственным утешением для Моры служило лишь предвкушение того, как изумится и ужаснется Йен, когда Бьянка расскажет ему о том, что она сделала. Возможно, этого будет достаточно, чтобы он отверг девчонку. Никому не дано оскорбить Моргану да Джиджо безнаказанно. Девчонку ждет такая же судьба, какая выпала и на ее долю. Теперь же следовало как можно скорее избавиться от вкуса губ этой неблагодарной эгоистки, стереть из памяти ее образ. Мора решила призвать одного из своих воздыхателей и уговорить его заняться любовью прямо здесь, выказав тем самым еще большее неуважение к хозяину дома, чем попытка совратить его невесту. Идея представлялась ей очень соблазнительной, но осуществить ее в апартаментах, которые Йен когда-то устроил для нее, было бы кощунством. Зато никаких препятствий для претворения в жизнь другого замысла она не видела и не откладывая взялась за дело.

Близился рассвет, когда Бьянка, Тристан и Майлз проводили последних гостей к гондолам. Себастьян откланялся несколько часов назад, сославшись на какую-то таинственную встречу, Криспина и Йена никто не видел уже несколько часов. Майлз, безнадежно влюбленный в Бьянку, осыпал ее комплиментами по поводу того, как великолепно она выглядела на балу, подкрепляя их замечаниями гостей, которые ему удалось подслушать. Но она была слишком озабочена, чтобы внимательно слушать его и чтобы улыбнуться Тристану, который подшучивал над тем, как стремительно она поймала в сети бедного Майлза. Ей не терпелось поскорее разыскать Йена и узнать, доволен ли он тем, как она держалась на балу. Когда Роберто и Франческо подошли, чтобы еще раз напоследок выразить свое восхищение балом, она извинилась и оставила их.

Она направилась прямиком в свою комнату, а затем бросилась в потайной коридор, ведущий в спальню Йена, и спустилась по лестнице. Она уже взялась за ручку двери, когда до нее донеслись голоса.

Даже, скорее, не голоса, а стоны, которые становились все громче и учащеннее. Бьянка замерла на пороге и постепенно стала различать отдельные слова.

— Да, да, Моргана… О Мора, Мора, Мора!.. — восклицал низкий мужской голос в экстазе.

Глава 19

Бьянке стало ясно, что пришло, наконец, время броситься в канал. Оставалось лишь решить откуда. На крышу будет не так просто взобраться, зато результат гарантирован. Бьянка устремилась вверх по лестнице потайного коридора. Пересекая роскошную комнату, она не задержалась даже для того, чтобы в последний раз полюбоваться великолепными фресками. Она в считанные секунды преодолела первый пролет, но в середине второго внезапно налетела на какую-то преграду.

Покуда Бьянка старалась вернуть потерянное при столкновении равновесие, стена обрела пару рук, затем голоса.

— С вами всегда так, д'Аосто? — промолвил некто. — Стоит вам произнести имя женщины, как она туг же бросается вам в объятия?

— Это один из немногих даров, которым наделила меня природа, — шутливо ответил Йен в тон своему собеседнику, но одного взгляда на Бьянку было достаточно, чтобы он переменился в лице, заподозрив неладное. Поэтому он поспешил крепко обнять ее, прежде чем представил своему спутнику. — Дорогая, вы, конечно же, знаете графа д'Акилу. Он расспрашивал меня о вашей работе по анатомии.

Бьянка уже встречалась с Алессандро Корнаро, графом д'Акилой, на одном из своих первых балов и нашла его очень занятным собеседником, однако сейчас она была слишком растеряна и ошеломлена, чтобы получить удовольствие от беседы с ним. Бьянка чувствовала у себя на плечах сильные руки Йена, но разум ее противился этому ощущению. Как Йен может стоять рядом с ней, если он сейчас у себя в спальне в объятиях любовницы?

— Благодарю за увлекательную экскурсию по вашей лаборатории, д'Аосто, — сказал Алессандро, выводя Бьянку из состояния задумчивости. — Прекрасное место. Когда я вернусь из очередного путешествия, вы непременно приедете ко мне в поместье, и я покажу вам развалины романской обсерватории. Мне любопытно узнать ваше мнение о них. И разумеется, ваше тоже, синьорина.

— Вы были в лаборатории? — не вполне учтиво переспросила Бьянка.

— Да. Д'Акила разделяет мою, точнее, нашу страсть к астрономии, — пояснил Йен, чувствуя, как Бьянка постепенно успокаивается и расслабляется в его объятиях. Он посмотрел ей в глаза, стараясь угадать причину беспокойства. Бьянка взглянула на него с улыбкой, вернее, с тревожно-жалобным выражением.

Алессандро ощутил укол зависти, когда увидел, как они обменялись нежными понимающими взглядами. Казалось, некогда они царствовали вдвоем в прекрасном, волшебном мире, который принадлежал только им двоим, и теперь страстно желали только одного — поскорее вернуться туда. Как истинный рыцарь, он не стал задерживаться, когда стало слишком очевидно, что молодые люди хотят остаться наедине. Поэтому он вежливо приподнял шляпу и откланялся, заверив их, что самостоятельно найдет обратную дорогу.

Только оставшись наедине с Бьянкой, Йен выпустил ее из объятий.

— Вы правда были в лаборатории с графом д'Акилой? — повторила свой вопрос Бьянка. — Вы не были с Морой? В своей комнате? В постели?

— Это она вам сказала? — рассвирепел Йен.

Он ничего не отрицал. Бьянка старалась сохранять хладнокровие.

— Нет. Я слышала вас. Через дверь.

Как только она произнесла эти слова, Йен помрачнел и решительно бросился вниз по лестнице. Бьянка растерялась и не знала, что делать. Ноги сами понесли ее в нужном направлении, в мозгу сложилось рациональное объяснение: канал, в конце концов, никуда от нее не денется.

Прежде всего Йен узнал ее запах, острый, соблазнительный, единственный в своем роде запах Моры. Он ощущал ее присутствие, им был пропитан воздух спальни. Черный шелковый чулок одиноко валялся на бархатном диване, шелковые покрывала на кровати были беззаботно отброшены, складки на белоснежных простынях все еще хранили очертания двух тел, сплетенных в любовном поединке. Но комната была пуста. Она осквернила его спальню, сознательно наполнила ее своим запахом, оставила следы своего тела и ушла. Йена охватил приступ животной ярости.

— Не нужно ничего объяснять, милорд. — К Бьянке вернулась способность здраво рассуждать. — Я понимаю, почему вас так тянет к ней. Я и сама ощутила это влечение. Я как раз поднималась на крышу, чтобы…

Бьянка оборвала свою речь, потому что Йен вдруг сгреб ее в охапку и взглянул в глаза с такой жгучей страстностью, что у нее перехватило дыхание.

— Прекратите! — воскликнул он не терпящим возражений тоном. — Это был не я, и не с ней, и никогда больше этого не повторится. Вы должны мне верить.

— Я верю, милорд, — ответила Бьянка, надеясь стереть с его лица затравленное выражение. Тем более что она нисколько не кривила душой: больше всего на свете ей хотелось в это верить. Когда Йен разомкнул руки, она перевела дух и задала вопрос, ответ на который боялась услышать: — Вы прислали ее ко мне в качестве наставницы? Чтобы научить заниматься любовью так, как вам нравится?

Йен остолбенел как громом пораженный. Сама мысль о том, что Бьянке надо учиться этому у кого бы то ни было, казалась такой нелепой, что он готов был рассмеяться. Но то, как серьезно Бьянка спросила об этом, то, как настороженно она ждала его ответа, отбило у него охоту шутить.

— Разумеется, нет! Кто вам сказал это? В этом нет никакой необходимости. Вне всякого сомнения, это проделки самой Моры. — Йен отвернулся, чтобы она не заметила ярой ненависти в его глазах и не приняла ее на свой счет, но какой-то странный звук заставил его вновь обернуться. — Что вы делаете?

Бьянка безутешно рыдала.

— О Мадонна! Она причинила вам боль? Я убью ее. Что она вам сделала? — Его голос едва не срывался на крик.

Бьянка покачала головой и постаралась остановить поток слез облегчения. Судорожно всхлипывая, она тихо вымолвила:

— Нет-нет, ничего. Она просто поцеловала меня. Но я так испугалась, когда она сказала, что это вы послали ее, что вы недовольны мной, что я вам противна…

Бьянка снова замолчала, утонув в объятиях Йена, и на этот раз он с силой прижал ее к груди. Он мысленно поклялся защитить ее, доказать, насколько она ему дорога дать понять, что он счастлив обладать ею. Бьянке почудилось, что Йен дрожит, впрочем, не исключено, что дрожь охватила лишь ее тело.

Ни слова не говоря, они направились к кровати. Йен помог Бьянке раздеться, но не позволил ей снять массивный камень, висящий на груди. Они легли на огромное, грубо сколоченное ложе и медленным, исполненным нежности и неги любовным актом закрепили свое право на него. Затем они долго лежали обнявшись и обсуждали впечатления о прошедшем бале, как давно привыкшие к телесной и духовной близости любовники. Идиллия несколько нарушилась, когда Бьянка рассказала Йену о своем разговоре с Джулио Креши, и Йен вскочил, чтобы немедленно послать ему вызов на дуэль. Однако при помощи ласковых увещеваний и нескольких поцелуев ей удалось переключить его внимание. Последние красные угольки потухли в камине, и они заснули, крепко обнявшись. Их обнаженные сплетенные тела умиротворенно расслабились под стук дождя в оконное стекло.

Что-то тяжелое стукнуло Бьянку по носу, и она открыла глаза. Впрочем, даже если бы этого не случилось, она проснулась бы через минуту от крика. Он был слабо различим и скорее напоминал какой-то странный шум. Но исходил он от человека, лежавшего рядом. Он откинул руку во сне, уронил ее Бьянке на лицо, лишив возможности дышать.

— Йен, — позвала она его сначала тихо, потом громче. Она вывернулась из-под его руки и перевернулась на бок, чтобы потрясти и разбудить его. Но как только она прикоснулась к нему, он оттолкнул ее и сбросил с кровати. — Йен! — закричала она во всю мочь и, схватив его за плечи, принялась трясти. — Йен, проснись!

Йен сел на кровати, зевая и щурясь спросонья. Он посмотрел на женские руки, лежащие у него на плечах, затем перевел взгляд на Бьянку и только тогда понял, где он находится и что случилось. Ночной кошмар на этот раз был реальнее и оттого ужаснее, чем обычно. И виной тому Мора, которая проникла к нему в комнату и наполнила ее своим запахом, возродившим болезненные воспоминания с невероятной отчетливостью. Он непроизвольно поежился, когда Бьянка влезла в постель, обняла его за шею и прижалась лбом к груди.

Ее присутствие успокаивало, и Йен понемногу пришел в себя. Она гладила его по волосам, осторожно массируя затылок, а потом спросила:

— Почему вы не расскажете мне о своих кошмарах?

Йен вдруг насторожился и попытался отстраниться, но Бьянка не отпускала его от себя. Ей так хотелось понять его, узнать, отчего он так невероятно холоден и жесток, проникнуть в его тайны, помочь ему залечить кровоточащие сердечные раны. Этой ночью, преодолев неуверенность в себе и прочие сомнения, она решила, что больше не позволит ему отдалиться от себя.

— Вы должны кому-нибудь рассказать о них. Если вы будете держать свой страх в себе, вы никогда от него не избавитесь.

Дождь хлестал по стеклам, и тишина в комнате стала напряженной. Руки Бьянки по прежнему обвивали его шею, а голова Йена теперь покоилась у нее на груди. Ее грудь была так восхитительно нежна и мягка, что он, проведя по ней щекой, возбудился. Он решил, что сейчас они снова займутся любовью, потом заснут, и она больше не станет донимать его назойливыми расспросами. Йен чувствовал, что поступает неправильно, но предпочел отогнать от себя это ощущение и отдаться во власть женщины. Он снял ее руки и провел ими вниз по груди и талии.

— Я хочу любить вас, дорогая. Примите меня в себя, — прошептал он срывающимся голосом, обещавшим наслаждение, которому, он знал, она не сможет противиться.

— Нет. — Она решительно покачала головой и прямо взглянула в его затуманенные страстью глаза. — Сначала вы должны рассказать мне о своем кошмаре. Я хочу знать, что причиняет вам такую боль. Я хочу помочь вам избавиться от нее.

Она не ожидала, что Йен вдруг демонически расхохочется. В этом смехе не было ничего веселого, а выражение его лица повергло ее в ужас. Йен не переставал смеяться. Он понимал, что она не подпустит его к себе до тех пор, пока не узнает правду о его кошмарах, но при этом знал наверняка, что его рассказ надолго отобьет у нее тягу к нему. То, что Бьянка оказалась в ловушке, веселило его пуще всего: ей некуда деться, она его пленница — преступница или невеста, — у которой нет пути назад. Ей придется остаться, и он будет любить ее, наблюдая, как она съеживается от страха и отвращения, избегая его ненавистного прикосновения. Таким образом, страшные предсказания Моры сбудутся.

Йен хохотал. Она хотела быть к нему ближе, узнать его лучше? Прекрасно, у нее появится возможность увидеть его таким, каким он сам себя видит.

— Вы будете любить меня! Сейчас! — изменившимся до неузнаваемости голосом приказал он. — Так будет лучше. У вас появится причина меня ненавидеть. Поверьте мне, дорогая, так лучше.

С этими словами он попытался раздвинуть рукой ее плотно сжатые ноги. Она хотела оттолкнуть его, но Йен заломил ее руки за голову. Теперь он протиснул между ее ног колено и раздвинул их, несмотря на то что она изворачивалась под ним. Он схватил оба ее запястья одной рукой, а другой ввел член внутрь. Он увидел, как исказилось в страхе ее лицо, и поспешил закрыть глаза, чтобы не замечать отвращения, которое должно было последовать за страхом. Она вырывалась, извивалась всем телом и кричала, словно заразившись его безумием.

— Нет! Йен, нет! — кричала она, пока он старался овладеть ею. — У вас ничего не выйдет. Вы не заставите меня презирать вас!

Ее слова вызвали усмешку на его лице, и он открыл глаза.

— Заставить? Мне казалось, что вы уже презираете меня. Если не ошибаюсь, вы сказали мне об этом несколько дней назад в этой самой комнате.

— Я ошибалась. Вы оскорбили мои чувства, и я говорила необдуманно, — извиняющимся тоном вымолвила Бьянка.

— На этот раз я намерен оскорбить не только ваши чувства, дорогая, — хмыкнул Йен, вернее, тот человек, который совсем недавно был Йеном.

В зверином остервенении он усилил попытки сломить ее сопротивление и овладеть ею. Но Бьянка не сдавалась и боролась с удвоенной силой.

— Назовите меня мерзавцем, — свирепо шептал он ей на ухо, все сильнее сжимая запястья, поскольку она отказывалась подчиниться. — Скажите, что я трус, насильник, скотина.

— Нет, — упрямо простонала она. — Нет, нет, нет. — Это заклятие помогало ей переносить боль в руках.

— Скажите, что ненавидите меня. — Дыхание Йена обжигало ей щеку. — Скажите, черт побери!

Бьянка покачала головой и ответила на удивление спокойно и тихо:

— Ничего не выйдет, милорд. Я не стану этого делать. Не следует бежать и прятаться, отталкивая людей, которые хотят вам помочь. Вы можете причинить мне боль, милорд, овладеть моим телом, осквернить мою утробу, хотя я и не верю в то, что вы станете это делать. Но вы не можете внушить мне грязные мысли или заставить меня произносить лживые слова. Со мной так легко не сладить.

Не только слова, но и ее голос охладили его пыл и спасли от умопомрачения. Его лицо исказила гримаса боли, и он вдруг сжался и поник, словно силы оставили его. Бьянка тоже была еле жива, но душа ее пела от радости. Она спасла их обоих от жестокости, которая ранила бы их сердца и навсегда пролегла бы пропастью между ними. Ей удалось сломать его оборону, проникнуть за крепостную каменную стену, которой он обнес свои чувства. Теперь их отношения уже не будут прежними, но она надеялась, что они станут лучше.

Йен выпустил ее запястья, и Бьянка тут же обвила его за шею руками. Теперь она отчетливо ощущала, как он дрожит. Он был испуган и подавлен тем, с какой жестокостью набросился на нее. Он не понимал, чем вызвана эта жестокость, какой дьявол завладел его разумом. Вернее, напротив, слишком хорошо понимал. Казалось, он вдруг решил перенести кошмар из сна в реальность и таким образом подтвердить одно из отвратительных названий, которыми Мора окрестила его. Осознание того, что он утратил контроль над собой и совершил недопустимую грубость по отношению к Бьянке, огорчило его сверх меры и вызвало тошнотворное чувство отвращения к самому себе, настолько сильное, что ему захотелось провалиться сквозь землю.

Но он ощущал тепло рук Бьянки, в ее объятиях не было ни угрозы, ни лицемерия. Если бы она могла простить его за то, что он только что сделал, он сам тоже смог бы простить себя. Он должен извиниться перед ней. И объяснить свое поведение. А значит, ему придется рассказать ей всю историю, которая стоит за его ночными кошмарами и за которую ему не будет прощения. Йену хотелось насколько возможно оттянуть момент объяснения, в последний раз насладиться умиротворяющим теплом и нежностью ее тела, которое потом навсегда станет для него недоступным.

— Простите меня, — пробормотал он, уткнувшись лицом ей в грудь.

— Скажите это еще раз, — тихо и серьезно потребовала Бьянка.

— Простите меня, — покорно повторил Йен.

— А теперь поцелуйте меня, — сказала она, взяв его голову обеими руками и глядя на него сияющими глазами цвета расплавленного золота.

— Вы уверены, что хотите этого? — Йен вдруг почувствовал себя по-мальчишески неуверенно, но ее взгляд, такой глубокий и проникновенный, вернул ему самообладание. Он нежно прикоснулся губами к ее губам, а затем прошептал: — Простите меня, Бьянка. Мне ужасно жаль.

— Я знаю, — ответила она, прижавшись к нему теснее. — Я не хочу, чтобы это еще раз повторилось.

Вы очень испугали меня.

Неподдельная искренность, с которой Бьянка сказала это, глубоко проникла в сердце Йена и требовала того же взамен. Он собрался с мыслями и начал свой рассказ:

— Об этом известно только одному человеку на свете, и я надеюсь, что мне не придется больше никогда рассказывать эту историю снова. Никто — ни Криспин, ни другой Арборетти — не знает о том, что навлекло бы величайшее бесчестье на всех них. Поэтому я прошу вас, не ради себя, но ради других, никогда не повторять этого.

Йен дождался, пока Бьянка молча кивнула, а затем уселся так, чтобы не видеть ее лица. Она прижалась грудью к его плечу и обняла за шею, а он продолжал деловым, почти равнодушным тоном:

— Кристиан старше меня всего на два дня, и мы росли вместе, как братья-близнецы. Конечно, над нами подшучивали, говорили, что мы похожи друг на друга больше, чем на своих родных сестер и братьев. Наши семьи были очень дружны, поэтому неудивительно, что у нас были одни и те же наставники, мы вместе занимались спортом, проводили школьные каникулы, затем поступили в один университет, а потом и путешествовать стали вместе. Наша дружба была глубока и крепка. Мы готовы были на все друг для друга. По крайней мере я так думал. Впрочем, я опережаю сам себя.

Мне надлежало отправиться на Сицилию по делам, и в последний момент Кристиан решил сопровождать меня. Он только что расторг помолвку с богатой флорентийской красавицей и хотел убраться оттуда подальше, чтобы не плодить ненужных слухов. Меня захватила идея пуститься в долгий путь в такой приятной компании. Он почти целый год провел во Флоренции, устраивая свой брак, и мы давно не виделись. Тем более я тоже… был занят. Так что мы оба с радостью ухватились за возможность спокойно пообщаться. На корабле мы добрались до Мессины, оттуда верхом на лошадях — до Сиракуз. Мои переговоры оказались успешными и прошли на удивление быстро. Я спешил вернуться, чтобы поделиться радостными новостями с Арборетти.

Йен на мгновение замолчал, затем продолжил: — Летние дни долгие, и я настоял на том, чтобы мы возвращались как можно быстрее. На второй день пути у Кристиана обнаружились признаки какой-то болезни. Он велел мне ехать дальше, сказав, что догонит меня, по крайней мере в Мессине, где мы оставили корабль под присмотром Джордже Нас сопровождало очень мало слуг, и мне не хотелось оставлять его, больного, одного. Поэтому, несмотря на его настойчивые просьбы, я остался с ним в лагере в надежде на его скорое выздоровление. Так и произошло. И вскоре, как только сумерки опустились на землю, мы тронулись в путь, чтобы до наступления темноты преодолеть несколько лье… — Йен покачал головой. — Мне не следовало так торопиться. Я должен был это предвидеть. Средь бела дня на Сицилии спокойно, но по ночам торговые караваны становятся лакомой добычей для разбойников. Я легкомысленно предположил, что коль скоро никаких товаров мы не везем — только деловые бумаги — и караван наш малочислен, то разбойники нами не заинтересуются. Однако как только солнце село за море, мы подверглись нападению. Их было пятеро, а нас восьмеро (до тех пор, пока слуги, которых мы наняли в Мессине, не бежали, бросив нас с Кристианом, вооруженных только шпагами, на произвол судьбы). Разбойники разделили нас и окружили лошадьми.

Голос Йена изменился, стал глуше и напряженнее. Казалось, он говорил, преодолевая тяжесть, придавившую грудь.

— Меня окружили трое. Я решил, что превосхожу их в искусстве фехтования, и сплеча рубанул сначала одного, потом другого. Зная, что Кристиан лучше меня владеет шпагой, я не сомневался в нашей победе. И напрасно. Я готов был броситься на своего третьего противника, как вдруг раздался душераздирающий крик Кристиана. Я обернулся как раз в тот момент, когда разбойники стащили его с коня и перерезали горло кинжалом. Я собственными глазами видел, как откинулась его голова, а из раны хлынула кровь. Должно быть, я просто стоял и смотрел, не сделав ничего, чтобы помочь ему. Больше я ничего не помню. Когда четыре дня спустя меня нашли в каком-то переулке в Мессине, на теле у меня было лишь несколько царапин и ссадин. Ни единой раны от удара шпагой, ни единой сломанной кости, ни единого свидетельства того, что я пытался защитить Кристиана. Получается, что я был безучастным свидетелем убийства своего лучшего друга. — Йен осекся, и Бьянка заметила, что он дышит с трудом. Прошло несколько минут, прежде чем к нему вернулось самообладание и он снова заговорил: — Был убит самый дорогой для меня человек, а я не сделал ничего, чтобы помешать этому.

Руки Бьянки по-прежнему обвивали его шею, но Йен не мог взглянуть ей в глаза и внутренне напрягся, когда она спросила:

— Как же вы оказались в Мессине?

— Не помню. Я не помню ничего после того, как сразил второго разбойника. Скорее всего я потерял сознание от удара. Но вы же знаете, что говорят про трусов: у них всегда наготове объяснение. Когда я открыл глаза, надо мной стоял Джорджо и мы уже были на корабле. Это он рассказал мне, что меня нашли в переулке на заднем дворе таверны. Джорджо попытался навести справки, но никто не знал, как я там оказался.

— А как же Моргана? — Йен даже не предполагал, каких усилий стоило Бьянке задать этот вопрос. — Вы сказали, что у вас не было человека ближе, чем Кристиан. Но Моргана тоже была близка вам. Она жила здесь.

— Когда я вернулся домой, она уже знала о смерти Кристиана. Она видела, как мне тяжело, и попросила рассказать о том, что случилось. Я рассказал ей все без утайки, в мельчайших подробностях. Она выслушала меня, а потом ушла, — ответил Йен и мысленно добавил: «Как уйдете и вы». Наконец он нашел в себе силы обернуться к Бьянке. — Но прежде чем уйти, она назвала меня трусом, недостойным любви, добавив, что давно предполагала это, но теперь получила неопровержимые доказательства. Она сказала, что я никогда не мог бы сделать ее счастливой, что ребенок, которого она носит под сердцем, не мой, что я никогда не удовлетворял ее и что в постели был жалким, вздорным, эгоистичным мальчишкой. Презренный трус с мелочной душонкой. Я рассказываю вам об этом так подробно, чтобы вы не трудились повторять единожды сказанное.

Йен отвернулся, втайне надеясь, что она ничего не ответит, но Бьянка не могла удержаться.

— Не беспокойтесь, милорд. Я никогда не назову вас трусом. Возможно, вы раздражительны, упрямы, даже толстокожи, но не трусливы.

Она издевается над ним. Он открыл ей свою душу, а она насмехается! Он в ярости обернулся к ней, готовый обрушить на нее поток брани. Но жестокие слова встали у него поперек горла, когда он взглянул ей в глаза. В них дрожали слезы.

— И еще самонадеянны и противоречивы, — продолжала она, а по щеке у нее медленно скатывались слезинки. — Но вы также обаятельны, талантливы, великолепны и восхитительны. Продолжать?

Йен не поверил ей, поэтому отрицательно покачал головой, но вдруг передумал и недоверчиво спросил:

— А что, есть еще что-нибудь?

— Да, кое-какие мелочи. — Бьянка взглянула на него и рассмеялась. — Умны, отважны и смелы. Очень смелы. К тому же вы… милый. — Она хотела употребить другое слово, но сочла это более безопасным.

Йен с минуту молча и пристально разглядывал ее, затем провел указательным пальцем по еле заметному, почти высохшему следу слезинки на щеке. Он нагнулся и поцеловал ее в ключицу — именно здесь капля соленой влаги закончила свой путь, — после чего снова склонил голову ей на грудь.

— Вы действительно считаете меня обаятельным?

— Да, милорд. Я действительно так считаю.

— И притягательным?

— Не помню, чтобы я в числе прочего назвала вас притягательным, — игриво отозвалась Бьянка.

— Значит, вы не считаете меня таковым, — обиженно констатировал он.

— Милорд, я полагаю, что во всей Европе не сыщется женщины, которая не сочла бы вас притягательным. Ну, вы довольны?

Йен кивнул, хотя ее ответ устроил его не вполне. Какое ему дело до всех прочих женщин в Европе?

— Вы сказали, что я смел и отважен. Вы действительно так думаете?

— Скажите, милорд, вы знаете многих мужчин, которые не побоялись бы обручиться с возможной убийцей?

Йен признал, что она права, хотя никаких опасений она ему не внушала.

— Если честно, милорд, после вашей исповеди я считаю вас еще более отважным.

Йену нужно было время, чтобы осмыслить это заявление.

— Вы не похожи на других женщин, — заключил он наконец.

— Я долго ждала, пока вы поймете это, милорд, — тяжело вздохнула Бьянка.

— Йен, — поправил ее он.

— Йен, — повторила она.

— Поцелуй меня, — попросил он.

— Поцелуй меня, — эхом отозвалась она.

Глава 20

Йен был как никогда доволен собой. Его ранняя поездка к Риальто оправдала его надежды, он нашел именно то, что искал. Граф вынужден был признать, хотя и неохотно, что его ощущение благополучия вызвано не столько удачной деловой поездкой, сколько тем, что Бьянка неоднократно за сегодняшнее утро назвала его милым. И это несмотря на то, что она теперь знала его страшную тайну.

Однако Йен решил, что, несмотря ни на что, не изменит своего поведения, чтобы не выглядеть по-дурацки, если окажется, что она лжет. Ведь она по-прежнему оставалась подозреваемой в убийстве — да и в любом случае хитроумия и коварства ей не занимать. Поэтому когда раздался стук в дверь, Йен пригласил войти своим обычным тоном и поспешил придать лицу традиционно бесстрастное и вместе с тем решительное выражение. Ему стоило труда не приветствовать Джорджо и братьев Арборетти с радушием, на которое он был настроен, и не поделиться с ними тайной. Он предпочел держаться как ни в чем не бывало.

Ему удалось убедительно сыграть себя прежнего, надменного и неприступного.

Пока слуги шеренгой вносили стулья и прохладительные напитки, Арборетти не сводили пристального, пытливого взгляда с Йена, но стоило всем рассесться по местам, как все переключили внимание на Себастьяна.

— Я созвал вас всех здесь, не дожидаясь завтрашнего традиционного собрания. Как вам известно, вчера я довольно рано покинул бал, потому что у меня была назначена встреча. — Себастьян вытянул вперед руку, не позволяя Тристану перебить себя. — Я виделся со своим кузеном Салимом.

Отец Себастьяна, единственный сын Бентона Уолсингема и его жены-венецианки, унаследовал громкое родовое имя матери и отцовскую страсть к путешествиям. Будучи потомком прославленного рода Долфинов, он долгие годы служил Венеции на посту посла и эмиссара в Османской империи. Находясь там по долгу службы, он влюбился в турчанку и женился на ней. К тому же выбрал не обычную женщину, а одну из дочерей правящего султана. Себастьян родился и провел первые годы жизни во дворце, но смерть султана, его дедушки, ввергла Турцию в пучину ожесточенной борьбы за власть между правительственными группировками, одна из которых — антивенецианская — набрала особенную силу. Когда политические отношения между Венецией и турками стали враждебными, семья перебралась в Венецию. За последние несколько лет в период правления дяди Себастьяна отношения улучшились до состояния нестабильного мира. Салим, младший сын султана, иногда гостил в палаццо Фоскари и пользовался дружеским расположением всех Арборетти.

— Салим здесь? Почему же ты не пригласил его вчера вечером сюда вместо того, чтобы стремительно скрыться? — поинтересовался Криспин, не сомневаясь, что Себастьян их разыгрывает.

— В том-то и дело, что его как бы здесь и нет. Он путешествует под видом одного из правоверных из свиты султана.

Тристан, Майлз и Криспин воскликнули в один голос:

— Салим? Правоверный?!

Это никак не вязалось с их воспоминаниями о последнем визите Салима в Венецию. Тристан не мог забыть, как Салим самозабвенно предавался пороку в обществе четырех юных проституток, а Майлз до сих пор задыхался от волнения, стоило ему вспомнить круговой «десерт», который организовал Салим на банкете в честь Арборетти.

— Никакого вина, никаких женщин, никаких выходов в свет, — весело посмеиваясь, кивнул Себастьян. — Он полночи описывал мне лишения, которые вынужден терпеть, в самой жалобной манере, на какую способен. Разумеется, он рисковал нарушить инкогнито, связавшись со мной только для того, чтобы навести справки о самых порядочных куртизанках города. Между делом он обмолвился кое о чем, что может оказаться для нас важным. — Себастьян вернулся к серьезной теме: — Очевидно, что воссоединение Османской империи оказалось делом гораздо более сложным, чем предполагал мой дядя, и теперь ему крайне необходимо военное снаряжение. Как вам известно, Англия и Португалия — единственные державы, которые намерены продавать порох туркам, поскольку только им турки никогда напрямую не угрожали. Пользуясь привилегией монополии, они взвинтили цены в тысячу раз. Салим утверждает, что по тщательным подсчетам бухгалтерии султана дешевле перевезти Константинополь в Новый Свет, чем купить оружие у королевы Елизаветы. Естественно, что султан склоняется к тому, чтобы приобрести этот груз на черном рынке. Команда корабля, на котором прибыл Салим со своими соотечественниками, должна была войти в контакт с экипажем судна венецианской торговой корпорации, готовой поставить сотни тонн пороха.

Себастьян выдержал паузу, чтобы его слова произвели больший эффект. Даже несмотря на нынешний нестабильный мир, венецианцы продолжали настороженно относиться к туркам, своим давним врагам. Поэтому продажа какого-либо вооружения Османской империи могла рассматриваться не только как оскорбление, но и как предательство государственных интересов. Тысяча тонн пороха, если с ним умело обойтись, могла взорвать и стереть с лица земли всю Венецию целиком, а оставшихся двух сотен хватило бы на то, чтобы добить тех, кто чудом уцелеет. Сделка, о которой Салим поведал Себастьяну, могла считаться государственной изменой особо крупного масштаба.

— Встреча состоялась? — Даже в этой серьезной ситуации Йену стоило труда держаться с мрачным видом. Удивительно, как ему раньше удавалось быть таким постоянно!

— Нет. Судно не пришло на встречу, зато явился эмиссар и пообещал доставку меньшей партии товара, но за те же деньги.

— Дайте подумать. Они сказали, что могут доставить семьсот тонн? — На лице Тристана не осталось и следа его всегдашней улыбки, когда он назвал точное количество пороха, вывезенное со складов Арборетти незадолго до взрыва.

— Нет, только пятьсот, — покачал головой Себастьян. — Но турки отказались платить за товар, который не получат а венецианцы не захотели уступить в цене, сославшись на трудности, с которыми им пришлось столкнуться при доставке.

— Трудности! — фыркнул Йен. — Вломиться в наш неохраняемый склад и заплатить кое-кому, чтобы держали рот на замке, — вот уж действительно трудности!

— А с чего ты взял, что это наш порох? — спросил Майлз, откидывая со лба непослушную прядь. — Ведь Себастьян говорит, что речь шла совсем о другом количестве.

— Да, но по времени два события очень уж близки, — вскинул руку Йен. — Кроме того, совпадает исходное количество. По моему глубокому убеждению, над нами, Арборетти, нависла серьезная угроза. Рискну предположить, что наши недруги решили придержать остальное количество взрывчатки, чтобы сделать эту угрозу еще более ощутимой.

— Я не могу с этим согласиться, — покачал головой Себастьян. — Полагаю, что венецианцы с большей радостью продадут порох, если им подвернется выгодный контракт, чем станут тратить его на нас.

Майлз, Тристан и Криспин единодушно согласились с ним, а Йен не мог избавиться от навязчивого чувства опасности, нависшей над Арборетти.

— Хорошо, — примирительно заявил он. — Но мы все же не должны исключать возможности, что изменники попытаются нелегально продать наш порох. Помимо необходимости вернуть свою собственность, наш долг — разоблачить и наказать предателей. Но прежде всего мы должны выяснить, кто они.

— Я постарался привлечь к этому делу Салима. Он считает, что убедить экипаж опознать венецианцев не составит большого труда, тем более что они нечестно торгуют. — Себастьян обвел взглядом кузенов и остановился на Тристане. — Я надеюсь также, что тебе удастся навести справки среди своих… гн… старых приятелей.

Хотя прежний образ жизни Тристана давно отошел в прошлое, воспоминания о нем оставались мучительными и неприятными, поэтому кузены всегда с неохотой касались этой темы. Однако когда речь шла об обществе легкомысленных дам или сегодняшнем случае, опыт, накопленный Тристаном за годы пребывания на дне общества, оказывался невероятно ценным. И Тристан не возражал против того, чтобы им поделиться.

— Я уже думал об этом, — отозвался он с воодушевлением. — Надеюсь, что к завтрашнему утру я уже что-нибудь узнаю.

Их беседа вернулась в обычное русло; все принялись с удовольствием обсуждать вчерашний бал, когда снизу вдруг донеслись оживленные голоса. Криспин спустился вниз по, потайной лестнице, чтобы понаблюдать за сценой, развернувшейся в зале для приемов. И если толпа разодетых дам, которые прибыли на завтрак, имела к этому ажиотажу какое-то отношение, то Бьянка, безусловно, произвела настоящий фурор.

— На первый взгляд человек сто пятьдесят, — сообщил Криспин по возвращении. — Из всего сборища мне больше всего понравилось выражение лица Бьянки. И дело не в том, что она немножко не в своей тарелке. Тут что-то другое. Не могу понять что, но описанию это не подлежит.

— Я не знала, что зеленый будет так популярен в этом сезоне. — Тетя Бьянки Анатра не удосужилась ни понизить голос, ни отвести критического взгляда от платья племянницы. — Впрочем, я, наверное, отстала от МОДЫ.

— Нет, дорогая Ана, это мы с вами устанавливаем стандарты. Не припомню, чтобы я видела кого-нибудь в зеленом в последнее время. — Серафина Террено сидела подле своей закадычной подруги Анатры у стены в бальном зале. Дружба этих дам, чудесным образом длившаяся с самого детства, основывалась на знании, что когда-то они обе слыли первыми красавицами, и на убеждении, что былая красота дает им теперь право на роль строгих арбитров в области вкуса и моды.

— И все же зеленый ей идет. — Анатра и Серафина недовольно поморщились от этих слов, сказанных их соседкой, Шарлоттой Нонте. Она выросла вместе с ними, или, как любили говорить между собой подруги, переросла их. Они всегда посмеивались над толстушкой. И даже не потому, что из них троих она сделала самую удачную партию и что теперь ее дочь Катарина считалась первой красавицей, а потому, что Шарлотта всегда отличалась завидным добродушием. Подчас оно казалось даже чрезмерным и трудновыносимым.

Анатра тяжело вздохнула и похлопала ее по руке:

— Теперь видишь, Лотта, что ты не в ладах с цветом?

Вдруг почтенная троица встрепенулась и уставилась на ту, которая вмешалась в их беседу.

— Я только что узнала потрясающую новость. — Бьянка говорила чуть громче обычного, хотя и старалась придать голосу естественное звучание, как будто собирать повсюду сплетни было для нее привычным делом. — Некий дворянин собирается жениться на Изабелле Беллоккьо. Только представьте, на наших балах и раутах будет присутствовать настоящая куртизанка! Разве не здорово?

— Ужасно! — отозвалась Серафина, укоризненно взглянув на Бьянку — этот взгляд должен был послужить уроком правил хорошего тона, — и тут же поспешила поинтересоваться: — Известно, кто этот несчастный?

— Это совсем молодой человек. Он потерял голову от любви и так очарован красавицей, что подтвердил свое намерение письменным соглашением. Один мой знакомый видел его своими глазами, но имя молодого человека держится в тайне. Известно только, что он блондин. Как интересно! — воскликнула Бьянка.

Однако лица женщин выражали что угодно, но только не досужее любопытство. У всех троих были взрослые неженатые сыновья, на которых возлагались большие надежды, — и все, как назло, блондины. Едва ли не половина гостей встревожилась по мере того, как новость становилась известной в женских кружках.

План Бьянки удался на славу: сплетня положила тягостному и обременительному светскому рауту быстрый и безболезненный конец. Дамы бросились домой, чтобы как можно скорее убедиться в том, что им не предстоит в ближайшее время породниться с какой-то шлюшкой. Остальные, у кого были сыновья-брюнеты, поспешили к своим портным, чтобы заказать наряды зеленого цвета.

Проводив последних гостей к гондолам, Бьянка отправилась на поиски новых жертв. Пятеро Арборетти, собравшихся в библиотеке, были подходящей аудиторией для такой затеи. По крайней мере она так думала, пока не распахнула дверь и не увидела их торжественных лиц.

— Что вы здесь делаете? Разве вас не ждут гости? — Йен встретил ее неласково.

— Они меня бросили. Поднялись все, как одна, извинились и разъехались по своим делам, — угрюмо отозвалась Бьянка.

— Что вы им сказали? Или, может быть, держались вызывающе? — Йен вспомнил, что говорил Майлз, и его охватило дурное предчувствие.

— Вовсе нет, милорд. Я старалась брать пример с вас.

Остальные Арборетти безуспешно пытались удержаться от смеха. Йен сурово посмотрел на них, а затем перевел взгляд на свою невесту.

Бьянка ласково улыбнулась ему и обратилась к остальным:

— Но вы выглядите такими мрачными. Неужели кто-нибудь из вас тоже обручился?

— Нет, слава Богу, эта напасть нас миновала, — лучезарно улыбнулся ей Себастьян. — Просто мы говорили о государственной измене.

— Что к вам, впрочем, не имеет никакого отношения, — поспешил заметить Йен.

— Мне не хотелось бы выглядеть обиженным, но, может быть, вы вспомните и о нашем существовании. Скажите, что говорили о нас дамы? — спросил Себастьян.

Бьянка огорчилась, что ей придется разочаровать их, но соблазн претворить свой план в жизнь оказался сильнее.

— К сожалению, разговоры велись в основном не о мужчинах, а о женщинах, вернее, об одной, об Изабелле Беллоккьо, куртизанке. Говорят, что она помолвлена с дворянином. Мне эта новость показалась интересной, но большинство дам отнеслись к ней с предубеждением.

Криспин открыл рот, чтобы что-то сказать, но строгий взгляд Йена удержал его. Вместо него заговорил Майлз:

— Интересно, кто он? Кому из нас удалось освободиться от тяжелейшего бремени — жениться на бескровной и скучной представительнице своего круга?

— Боже мой! Бескровной? — изумилась Бьянка. — Какая интересная мысль! В таком случае жидкость, которая течет по нашим жилам, должна быть желчной. Майлз, это самое восхитительное объяснение женского поведения, которое я когда-либо слышала!

— Я не имел в виду конкретно вас! — покачал головой Майлз. — Кого угодно, но не вас.

Бьянка, заинтригованная предположением, что у женщинв жилах течет не кровь, а что-то совсем другое, поспешила извиниться:

— Я надеялась, что вы знаете, кто этот смельчак. Я сама не в курсе. Единственное, что мне известно, — что он из числа ее постоянных клиентов. — Она задумалась и добавила непринужденно: — И еще я знаю, что он блондин.

Бьянка намеренно повернулась к Йену спиной, делясь с мужчинами новостью, и теперь непроизвольно обратилась к нему, когда услышала, как он окликнул ее. Граф дождался момента, когда она взглянула ему прямо в глаза, и спросил:

— От кого вы узнали об этом?

Бьянка стойко выдержала его взгляд. Он не должен был заподозрить, что этот слух распространила она сама.

— От кого-то за завтраком. Может быть, от Шарлотты Нонте?

— И она не назвала имя этого счастливчика? — Йен пристально смотрел ей в лицо, надеясь уловить хоть малейший признак лукавства.

— Нет, — медленно покачала головой Бьянка. — Она сказала только то, что я передала вам. И не только мне, многие это слышали.

— Я вдруг подумал об одном человеке, который прекрасно подходит под это описание, — усмехнулся Тристан. — Криспин, почему ты скрываешь от нас, что собрался жениться?

— Спроси кого угодно. Всякий скажет, что я не подхожу на роль жениха. К тому же ты общаешься с Изабеллой куда больше моего, — парировал Криспин. — А при соответствующем освещении твои волосы вполне могут сойти за светлые.

Себастьян обратил проницательный взгляд на голову Тристана:

— Интересно, при каком свете меняется цвет твоих каштановых волос? При лунном?

— Скорее всего при свете блистательных глаз его возлюбленной, — предположил Майлз, поэт по натуре.

— Неужели у Изабеллы не было светловолосых поклонников, кроме вас двоих? — поинтересовалась Бьянка, которой была важна хоть какая-то информация.

— Возможно, были. Но кому захочется признать, чтоон стоял в очереди вместе с другими? — пошутил Тристан.

— Тристан имеет в виду, что когда мужчина платит куртизанке, он предпочитает не задумываться о ее прочих любовниках, — пояснил Себастьян.

Бьянка кивнула, изображая понимание.

— Хотя если дело касается Изабеллы, то не обращать внимания на остальных довольно затруднительно. У нее такой плотный график свиданий, что зачастую сталкиваешься с клиентами на лестнице, — заметил Криспин. — Помнится, однажды меня чуть не сбил с ног Эмилио Нонте. Он прыгал через две ступеньки от нетерпения.

— Может быть, это он и есть, — предположил Майлз. — Он блондин. К тому же это его мать первая поведала вам новость. Не исключено, что она хотела проверить, как люди будут реагировать на это известие.

— Наверное, — задумчиво вымолвила Бьянка, мысленно внеся Эмилио в список подозреваемых.

— Я вспомнил, — вдруг заявил Тристан, которого до сих пор ничто не могло вывести из состояния задумчивости. — В последний раз, когда я был у Изабеллы, я столкнулся с вашим братом. Кстати, он блондин.

— Да, именно, — с воодушевлением отозвался Йен, явно желая досадить ей. — Скажите, в этой связи вам ничего не известно о нем?

— Мой брат не считает возможным посвящать меня в свою личную жизнь, милорд, — спокойно ответила Бьянка, пропустив мимо ушей его намек. — Впрочем, я надеюсь, что именно он ее избранник. Полагаю, что жениться на куртизанке восхитительно!

— Я, напротив, не нахожу такую перспективу привлекательной, — продолжил Йен.

— Вы лишены воображения, милорд, — с сожалением взглянула на него Бьянка.

— Она права, Йен, — поддержал ее Криспин. — Если ты думаешь, что наш вчерашний бал удался, то представь, как популярны мы станем, если в наш круг войдут дамы полусвета. Не удивлюсь, если наши банковские ставки от этого возрастут.

Беседа была прервана появлением запыхавшегося Джордже Когда он увидел, что все Арборетти в сборе и что среди них по-прежнему находится Себастьян, вздох облегчения вырвался из его груди.

— Милорд, меня привело к вам очень необычное дело, — начал он, формально обращаясь к Себастьяну. — Известно ли вам, что ваш дядя имеет особое пристрастие к корице?

— Мой дядя-султан? К корице? — недоуменно переспросил Себастьян. — Не то чтобы известно… А вы что же, собираетесь послать ему подарок?

— Нет, просто поинтересовался. Один мой знакомый интересуется. — К ужасу и одновременно изумлению Йена, он вдруг залился румянцем. — Кое-кто из таверны, — солгал Джорджо.

Йен бросил хмурый взгляд на своего слугу, который тут же залился краской. И снова Йена охватило недоброе чувство: неведомо каким образом ему удалось утратить контроль над слугами и их делами.

— Кстати, я вспомнил, — говорил Криспин в тот момент, когда граф Йен очнулся от задумчивости. — У меня есть для вас новости. Нам удалось выяснить происхождение того таинственного растения, о котором вы вчера спрашивали, хотя, боюсь, результат вас не вполне устроит. — Бьянка обратилась в слух. — Себастьян утверждает, что оно растет по всему Константинополю как сорная трава. Как правило, его преподносят в подарок друг другу торговые партнеры в знак «доброй воли» при заключении сделки. Это своего рода памятный знак. Один из наших кораблей недавно вернулся с турецких пряных базаров, и кто-то из матросов наверняка купил это растение там для меня.

— Понятно. — Глубокая морщинка на лбу и отсутствующий взгляд говорили о том, что Бьянку не устроил ответ Криспина. Йен усмотрел в этом верный признак, что она что-то затевает. Особенно встревожило Йена то, что речь шла о невинном, казалось бы, обычном растении. К его тревоге добавилась подозрительность, когда Бьянка вдруг извинилась и поднялась, чтобы их покинуть.

— Куда вы идете? — строго спросил Йен.

Бьянка склонила голову набок, и ее задумчивый взгляд сменился кокетливым.

— Я хотела бы прогуляться в гондоле, подышать свежим воздухом, а потом отправиться в такое место, где женщины вроде меня могут удовлетворить свои скромные потребности. Я имею в виду: звери, плетки и тому подобное.

Она заметила, что Йен и его братья вот-вот утратят либо дар речи, либо контроль над собой, поэтому поспешила продолжить:

— Если хотите знать правду, я собираюсь навестить Марину и ее малыша. А потом я планировала просмотреть последнюю корреспонденцию. — Бьянка сделала паузу, чтобы посмотреть, как Йен отреагирует на ее заявление. — А вообще, милорд, лучший способ быть в курсе моих перемещений по городу — это сопровождать меня.

— А что, если кто-то примет меня за навязчивого поклонника? — Йен вновь обрел способность с юмором относиться к своему положению. — Это повредит моей растущей популярности среди других дам.

— Именно, — радостно отозвалась Бьянка. — Мне не хотелось бы стать помехой вашим наслаждениям.

— Не беспокойтесь на этот счет, — вмешался Криспин. — Йен отказывает себе в них уже на протяжении многих лет.

— Правда, истинная правда, — признал Йен, чем изумил Криспина до глубины души. Затем он добавил равнодушно и бесстрастно: — И чтобы убедить вас в том, что так и есть, я приглашаю вас сегодня на ужин, когда часы пробьют девять. Кажется, у нас много вопросов, которые хотелось бы обсудить в частной обстановке, — добавил он. — И не забудьте одеться соответствующим образом. Зеленый цвет немоден в нынешнем сезоне.

Стекла задрожали после того, как Бьянка изо всех сил хлопнула дверью. Йен же, представив выражение ее лица, оглушительно расхохотался.

Глава 21

Когда Нило вернулся с посланием, Бьянка была у Марины, которая укладывала ей волосы. Она провела три часа в нетерпеливом ожидании, пока юноша вернется, поскольку успех или провал задуманного ею полностью зависел от сведений, которые он доставит.

— Проклятие! — воскликнул он, завидев Бьянку. Его неожиданное появление повергло обеих женщин в смятение, от которого первая оправилась Бьянка.

— Нило, это слово недопустимо произносить в обществе дам!

Мальчик с минуту помолчал в задумчивости, а потом кивнул:

— Вы правы. Я не стану так говорить, пока не вырасту таким же высоким, как его светлость.

— Прекрасно. Теперь, когда мы разъяснили этот вопрос, рассказывай, что она сказала, — нетерпеливо потребовала Бьянка.

— Ничего, — с невинным видом отозвался он. — Вернее, это не совсем так. Она сказала: «Подожди здесь, малыш». — Он внимательно смотрел на госпожу, чтобы угадать момент, когда нужно будет прекратить испытывать ее терпение.

— И что? — спросила Бьянка.

— Я стал ждать. — В желудке у него урчало от голода.

— И? — произнесла Бьянка таким угрожающим тоном, что Нило стало ясно: если он немедленно не даст требуемый ответ, то может распроститься с едой навсегда.

— Она вернулась и дала мне вот это. — Он залез под тунику.

Бьянка выхватила у него письмо, торопливо сломала восковую печать и дрожащими от волнения пальцами развернула белый лист, на котором оказалось всего две строчки. Крупный, размашистый почерк на надушенной бумаге вызвал в памяти образ его обладательницы. «Дорогая, все, чем я владею, в твоем распоряжении. С большой радостью помогу тебе, чем смогу».

Она согласилась, и, значит, план можно приводить в действие. Бьянка не могла понять, обрадована она или напугана, а времени разобраться в своих чувствах у нее не было. Часы пробили восемь, когда она пришла в себя от волнения. Простившись с Мариной и Цезарем, она велела Нило пойти на кухню, съесть что-нибудь и немного обсохнуть, а затем явиться к ней в комнату.

Ожидая его, она достала из ящика письменного стола шесть кремовых конвертов и в последний раз внимательно их осмотрела. Она отдавала себе отчет в том, что, отправив их, сожжет за собой все мосты. Но выбора у нее не было.

Больше всего ее тревожила судьба мальчика. Он вскоре появился, розовощекий и улыбающийся после сытного обеда у кухонного очага, однако его улыбка тут же улетучилась при виде строгого лица госпожи.

Нило поклонился, и Бьянка вручила ему конверты. Ее голос показался ему неузнаваемо чужим:

— Ты должен доставить все шесть конвертов сегодня вечером. Но сделать это необходимо так, чтобы тебя не выследили и не узнали. Для этого тебе придется действовать со всем проворством и хитроумием, на какое ты способен. Все, кому ты доставишь письма, очень расстроятся, а один из этих людей станет даже опасным.

Нило кивнул и тщательно осмотрел конверты. С одной стороны они были скреплены массивной восковой печатью с незнакомым гербом, с другой — рукой Бьянки был написан адрес, причем она постаралась, как могла, изменить почерк. Нило старательно прочитал адреса, и один из них привлек его внимание. Он вскинул глаза на Бьянку и протянул ей конверт:

— Госпожа, вы уверены, что не ошиблись? Здесь написано…

— Да, я знаю, — перебила она его. — Доставить это письмо будет труднее всего. Но оно едва ли не самое важное. Ты должен быть уверен, что письмо попало в руки адресату, и еще более уверен, что тебя не узнали.

Мальчик аккуратно спрятал письма под туникой и низко, церемонно поклонился.

— Будь осторожен, — сказала она своим прежним, ласковым голосом. — Мне бы не хотелось, чтобы ты попал в беду.

За трогательными пожеланиями они не сразу заметили, что давно уже не одни. Йен стоял в противоположном углу комнаты и с интересом наблюдал, как Бьянка отдает своему слуге какие-то распоряжения, сопровождая их резкими, чересчур эмоциональными жестами. Наконец ему надоело, что никто не обращает на него внимания. Он кашлянул и направился к ним.

— Надеюсь, синьор, вы не сделали предложения руки и сердца моей даме? — серьезно обратился он к Нило.

— Нет, милорд, — потупился юноша. — Я не сделаю этого, во всяком случае, до тех пор, пока не вырасту таким высоким, как вы, и не смогу вслух произносить слово «проклятие».

— Ну, к счастью, это произойдет не очень скоро. — Йен уже перестал удивляться способности своей нареченной притягивать к себе безумцев. — А пока, если позволите, я хотел бы пригласить ее на обед.

Нило с достоинством кивнул, не осмеливаясь поднять глаза. Йен взял Бьянку под руку.

Она искоса поглядывала на него, стараясь вспомнить, за что рассердилась на него сегодня днем — да и как вообще на него можно сердиться! Он был великолепен. Манжеты и ворот серебристо-голубой шелковой рубашки, которая так шла к его глазам, изящно выбивались из-под расшитой бархатной куртки. Она застегивалась двумя бриллиантовыми пряжками и доходила до талии, позволяя беспрепятственно любоваться его мускулистыми ягодицами, обтянутыми серебристо-черными бархатными лосинами. Бьянка почувствовала, как участилось ее дыхание, когда она прикоснулась к нему и позволила увести себя из комнаты.

Они спустились по первой лестнице, а затем Йен потянул ее к маленькой двери, которую Бьянка до сих пор не замечала. За дверью оказалась ярко освещенная свечами лестница, достаточно широкая, чтобы они могли подниматься по ней рука об руку. Она была оформлена в антично романском стиле, популярном в начале столетия: алые стены, фриз с изображением игривых сатиров и пышнотелых селянок. Бьянку потрясло и восхитило убранство, и Йену пришлось едва ли не силой тащить ее за собой наверх, пообещав, что самое интересное впереди.

Когда Йен распахнул перед ней дверь и пропустил вперед, она убедилась, что он не лукавил. Какая-то магическая сила перенесла их из дождливого ноябрьского вечера в залитый весенним светом прекрасный романский садик. Стены комнаты словно растворились, превратив ее в цветущий павильон. Бьянке казалось, что она вдыхает свежий аромат жасмина и слышит шелест листвы, тронутой теплым бризом.

— Где мы? — зачарованно вымолвила она.

— Это личная столовая бабушки и дедушки. — Йен с гордостью широким жестом обвел комнату. — Бабушка ненавидела зиму, и тогда дед пригласил из Рима самого Рафаэля, чтобы тот расписал для нее комнату, в которой всегда будет весна.

— Неужели мы все еще в вашем дворце? — Бьянка не могла прийти в себя от изумления.

Не отдавая отчета в том, что он вредит своей охране, Йен рассмеялся:

— Мы находимся между вашим и моим этажами, примерно под комнатами Роберто и Франческо.

— Что это? — вздрогнула и резко обернулась Бьянка, заслышав музыку, которая вдруг стала заполнять комнату.

— Волшебство, — тихо отозвался Йен, но его слова не были ответом на ее вопрос. Его заворожил образ прекрасной девушки, которая кружилась у него перед глазами, разметав пышные пряди волос, сияющих золотом в отблеске свечей. Платье лишь подчеркивает совершенство ее фигуры, темное золото парчи сливается с цветом медовых глаз, а белоголубые кружева создают чувственный контраст нежно-кремовой коже.

В этот момент Йен понял, что никогда не наступит тот долгожданный день, когда он перестанет хотеть ее, тянуться к ней, ощущать ее притягательную власть. И еще он понял, что не может испытывать таких чувств к убийце. Он начал верить в ее невиновность, но только теперь это стало для него неоспоримой истиной.

От этой мысли блаженное тепло разлилось по всему его телу, подвергая искушению вообще отказаться от обеда и сразу же перейти в смежную спальню. Однако своевольному телу не удалось взять верх над разумом, который убедительно советовал насколько возможно продлить этот тщательно спланированный вечер и сполна насладиться каждым его мгновением.

Бьянка обратила внимание на изысканно сервированный стол на возвышении в углу комнаты, напоминающей беседку, увитую цветущим жасмином. Белые цветки выглядели совсем как настоящие, и Бьянка хотела, прикоснуться к ним, но вовремя спохватилась.

— Можете потрогать — они настоящие. Бабушка любила жасмин, и я держу здесь эти цветы в память о ней.

Еще две недели назад Бьянка не могла бы допустить и мысли, что Йен Фоскари, граф д'Аосто, холодный и неприступный, как каменное изваяние, способен на такой сентиментальный поступок. Она внимательно следила за тем, как он отломил пышное соцветие от стебля и приколол ей на лиф платья. Ее грудь обдало жаром от его нечаянного прикосновения, и Бьянка невольно подумала о том, не слишком ли он голоден, чтобы отказаться от обеда. Но прежде чем она успела предложить ему это, он указал ей на скамью с противоположной стороны стола.

Великолепное фамильное серебро Фоскари сверкало на белоснежной скатерти в свете пятидесяти свечей, расставленных в нишах по всей комнате. Словно повинуясь телепатическому приказу господина, вошли лакеи: один с графином вина и двое других с серебряными супницами, из-под крышек которых струился аппетитный пар. Они беззвучно поставили все это на стол и удалились так же быстро и неприметно, как появились. Йен разлил искрящееся золотистое вино в бокалы, затем положил что-то перед Бьянкой.

Это оказалась коробочка с инициалами личного ювелира Фоскари, выгравированными на крышке. Бьянка уже видела похожую, в которой Йен преподнес Туллии изумрудные серьги в качестве платы за ее услуги. Отвращение и ярость, хлынувшие ей в душу при виде коробочки, сменились печалью. Она решительно оттолкнула ее и грустно вымолвила:

— Я не могу принять этого, милорд.

У Йена было ощущение, что его ударили кинжалом в сердце. Бьянка не просто отвергала его подарок, она выражала явное презрение к нему. — Что это значит? Почему?

— Черт побери, Йен, я влюбилась в вас, а вы обращаетесь со мной как с одной из своих шлюх!

Йену показалось, что он ослышался.

— По-вашему, если я делаю вам подарок, то обращаюсь с вами как со шлюхой?

— Да, — решительно кивнула она. — Вы хотите откупиться от меня этим подарком, потому что не желаете дать мне то, что гораздо ценнее и важнее. Вы хотите подменить этим свои чувства — доверие, привязанность, любовь…

Настал подходящий момент, чтобы сказать, что он считает ее невиновной, что полностью доверяет ей, что его привязанность к ней с каждым днем становится все сильнее, но Йен был слишком растерян и огорчен из-за того, что его сюрприз не удался. К тому же Бьянка встала из-за стола и собралась уходить.

Граф схватил ее за руку и насильно усадил обратно, после чего снова поставил перед ней коробочку.

— Откройте, — приказал он.

Бьянка упрямо покачала головой. Тогда Йен развернул ее к себе и заговорил. Его голос прозвучал мягче:

— Прошу вас, Бьянка, откройте.

Не его слова, но взгляд человека, поставившего на карту все, чем владеет, а может, и саму жизнь, заставил ее уступить. Она приподняла крышку.

То, что она увидела внутри, повергло ее в состояние восторженного шока и одновременно раскаяния.

— Как они прекрасны! — сказала она, вынимая отцовские ножницы — отремонтированные и заточенные — из зеленого бархатного чехла. — Йен, как я могу отблагодарить вас?

В ее глазах светилось обожание, и Йену не нужно было больше никакой благодарности… или почти никакой. Он откашлялся, взглянул на Бьянку и произнес:

— Не хотите супа?

— Вы неотразимо великолепны! — как ему показалось, ответила Бьянка.

— Это тыквенный суп, — продолжал он, как будто Бьянка ничего не сказала.

— Мое сердце бьется быстрее каждый раз, когда вы прикасаетесь ко мне, — отозвалась она, как будто не слыша его.

— Его лучше есть горячим, — бесстрастно гнул свою линию Йен.

— Вы — все, о чем я мечтала в жизни, — вторила ему она.

— Бульон с легким привкусом корицы, — вымолвил он и отвернулся, чтобы Бьянка не видела выражения его лица и не заметила, что в уголках его глаз скопилась нежданная влага.

— Я думаю, что вы — самый прекрасный из живущих людей. — Бьянка придвинулась ближе.

— Попробуйте суп с миндалем. — Он протянул ей небольшую миску.

— Йен Фоскари, я люблю вас, — прошептала она и поцеловала его руку.

На этот раз ошибки быть не могло. Она произнесла эти слова. Она любит его. Миндальные орехи полетели на пол с грохотом, которого никто за столом не услышал: сердце Бьянки билось слишком часто и громко, в ушах у Йена звенели ее слова. Он прижался губами к ее губам, чтобы не дать улетучиться невесомому чувству и запечатлеть его в своей душе. Никогда в жизни он не ощущал себя таким счастливым.

Стол стал вдруг досадной помехой их стремительному движению навстречу друг другу. Йен прихватил со стола графин вина и пару бокалов и кивнул Бьянке в сторону двери в глубине.

Запах жасмина почти не ощущался в другой комнате, зато здесь витал терпкий аромат мускуса, который вполне соответствовал обстановке. На каждой стене восьмиугольной комнаты были изображены любовные пары в самых затейливых позах, сулящих, по всей видимости, необычайное наслаждение. Бьянка испытала величайший соблазн рассмотреть их как следует, но пальцы Йена, впившиеся ей в плечо, напомнили о существовании других соблазнов. Он подвел ее к массивной квадратной кровати, которая являлась не только пространственным, но и логическим центром комнаты. Серебристое шелковое покрывало, с золотой шнуровкой по краю и четырьмя кистями по углам, тускло переливалось в полумраке. Серебряные канделябры украшали кроватные столбы, источая экзотический аромат и одновременно наполняя комнату тусклым светом. Все здесь создавало чувственную атмосферу обольщения.

Бьянка все еще находилась под впечатлением от увиденного, когда почувствовала, как Йен надевает ей что-то на шею.

— Если я скажу, что купил их скорее для себя, чем для вас, то вы согласитесь их носить? В качестве одолжения? — Йен никогда прежде не смущался, делая женщинам дорогие подарки.

Бьянка провела рукой по шее и оглянулась в поисках зеркала. Догадавшись, что ей нужно, Йен указал на потолок. Он представлял собой одно большое зеркало, устроенное так, чтобы те, кто лежал в постели, могли видеть себя и сравнивать с изображениями на стенах. Увидев россыпь сапфиров вперемежку с бриллиантами, сияющую у нее на шее, Бьянка старательно искала повод оставить драгоценности себе. Это было проще, чем оправдать восхитительное ощущение прохладных дорогих камней на шее.

— Я готова сделать вам одолжение и поносить их, — с благородной сдержанностью ответила она. — Но только в том случае, если в ответ я смогу попросить вас об услуге.

— Конечно. Все, что угодно. — Йен почувствовал, что пережил бурю, и позволил себе держаться великодушно.

— Разденьтесь. — Это больше походило на приказ, чем на просьбу, но Йен был неустрашим.

Бьянка удобно расположилась на кровати и приготовилась наблюдать. Под ее пристальным взглядом он расстегнул бриллиантовые застежки на куртке и избавился от нее. Она не отводила глаз, когда он сбросил шелковую рубашку. А когда он принялся распускать шнуровку лосин, особенно в том месте, которое прикрывало его мужское достоинство, она поймала себя на том, что пожирает его ненасытным взглядом. Йен видел, как внимательно следит Бьянка за его движениями, и от этого ощущал стеснение в гортани. Однако он не торопился раздеться и наслаждался ее взглядом, причем его пальцы дрожали от возбуждения. Он не помнил, чтобы кто-нибудь еще приводил его в такое состояние транса, душевной ранимости.

Шнурки все медленнее покидали дырочки, поскольку Йен заметил, что каждое его движение заставляет Бьянку дышать глубже и взволнованнее. Наконец он открыл ее взору свою распираемую чувством мужскую плоть.

Тысячи воображаемых сцен пронеслись в этот момент в сознании Бьянки, она представила себе, как станет целовать, обнимать, ласкать, кусать, массировать тело Йена, но ни одна из них не возобладала. Поэтому она поднялась и пригласила его лечь на кровать.

Она наслаждалась видом его ягодиц, когда он залезал на ложе, когда приблизился к ней, восхищалась тем, что его член вставал все выше, стоило ей проявить к нему внимание. Наконец он лег на спину, вытянувшись во всю длину и подложив под голову руку, и сладострастно посмотрел на нее. Он стал дышать чаще, когда Бьянка дотянулась до графина и отхлебнула вина. Затем она склонилась над ним и взяла его плоть в рот.

На какое-то мгновение он почувствовал удивительную прохладу, но затем ее язык заскользил по головке, а горячие губы так плотно обхватили ее, что у Йена перехватило дух. Когда она начала сосать, раскрасневшись от удовольствия, к нему постепенно вернулась способность дышать. Он застонал, и Бьянка, воодушевившись окончательно, взяла член в руку и стала медленно проводить по нему большим пальцем от основания до головки. Йен открыл глаза и увидел Бьянку в зеркале над головой, поражаясь тому, что она догадалась, как доставить ему наибольшее удовольствие: ощущение ее губ на нежной плоти пениса было восхитительно, а между тем она оставалась полностью одетой.

Йен дотянулся до ее головы и погладил волосы, она возбудилась сильнее и стала щелкать языком по нижней стороне члена, продолжая ласкать рукой его верхнюю сторону. Восхищенный стон донесся до его слуха, и Йен не сразу понял, что это его собственный голос, — отражение над головой помогло ему. Он не мог терпеть дольше. Выгнув спину, он кончил ей в рот, дрожа всем телом и извергая потоки спермы до тех пор, пока не ощутил себя полностью опустошенным.

Бьянка была удовлетворена своим экспериментом. Она подползла вверх и улеглась головой на его вытянутую руку.

— Нам не следует поступать так впредь, — вымолвил он наконец, прижимая ее к груди.

Бьянка испугалась, что ошиблась, приняв его крик боли за крик восторга. В ее глазах застыл немой вопрос.

— Говоря так, я преследую только ваши интересы, — серьезно заявил Йен, все еще тяжело дыша. — Если вы полностью лишите меня жизненных сил, как я смогу удовлетворить вас?

Он улыбнулся, и Бьянка хотела было сказать, что с такой улыбкой ему не придется даже пальцем прикасаться к ней, чтобы удовлетворить, но передумала, решив не сдаваться так быстро.

— Вы очень заботливы, милорд, — ответила она. — Но вам не стоит так беспокоиться. Тем более что сейчас я больше всего на свете хочу есть.

— М-м-м, — задумчиво протянул Йен. — Понятно. — И, помолчав, добавил: — Нет.

— Нет? — Бьянка удивленно приподняла брови.

— Нет, — решительно покачал головой Йен.

— Что — нет?

— Никакой еды. До тех пор, пока вы не снимете с себя это великолепное платье. Вы можете испачкать его. — С этими словами он протянул руку к шнуровке.

— Ваше беспокойство о моем гардеробе особенно трогательно, милорд, — сказала Бьянка, пока он помогал ей избавиться от платья, оставив при этом на шее сапфиры.

— Кто-то же должен об этом позаботиться, — совершенно серьезно ответил Йен с осознанием груза ответственности, возложенного на его плечи.

— М-м-м, — в свою очередь, простонала Бьянка, ощущая его пальцы на своей обнаженной спине. Он обнял ее сзади, притянул к себе, а затем оттолкнул. — Нет! — воскликнула она, протестуя.

— Вы сказали, что хотите есть, — сказал граф, доставая из гардероба, который Бьянка раньше и не приметила, два шелковых халата. — Впрочем, если вы будете себя хорошо вести, то, возможно, мы сможем удовлетворить оба ваши желания.

Возбужденная такой перспективой, Бьянка быстро накинула халат и последовала за Йеном в соседнюю комнату. Стол убрали и накрыли заново, на этот раз постелив не белоснежную, а темно-красную шелковую скатерть. Через минуту после того, как они вошли, появились слуги с блюдами и графином вина. Йен подождал, пока они их поставят, и, отказавшись от услуг, отослал всех.

На этот раз в графине оказалось тосканское кьянти, которое прекрасно подходило к бифштексам по-флорентийски. Хотя в этом блюде не было ничего особенно утонченного или романтического, Йену оно нравилось, и он попросил своего повара приготовить его, поскольку испытывал страстное желание познакомить Бьянку с тем, что любит больше всего. Он потягивал вино и наблюдал за тем, как Бьянка не только бурно восхищается блюдом, но и с удовольствием поглощает его, собирая лепешкой мясной соус и отправляя его в рот. Опустошив тарелку, она взглянула на него и усмехнулась. Йен никогда прежде не видел, чтобы женщина в сапфировом ожерелье так себя вела, поэтому невольно усмехнулся в ответ.

— Я наелась, — сказала она, смакуя кьянти. — Не пора ли удовлетворить прочие мои нужды?

— Я как раз задавался этим же вопросом, — кивнул Йен. — Пойдемте посмотрим, готова ли комната.

Оставив изумленный взгляд Бьянки без ответа, он повел ее обратно в альков сладострастия. Еще с порога она заметила, что роскошное покрывало снято с кровати, а белоснежные простыни перевернуты. На столике на огромном блюде она увидела кусок льда в форме чаши, в которой лежали разноцветные шарики. Бьянка не переставала удивляться тому, как слуги догадываются, что, когда и куда приносить, но назначение шариков занимало ее едва ли не больше.

— Это съедобный лед, — объяснил Йен и отломил ложкой кусочек розового шарика. — Попробуй, — предложил он, хотя Бьянка отнеслась к такой идее скептически.

Но через мгновение она блаженно закрыла глаза, наслаждаясь восхитительным малиновым вкусом, а Йен тут же зачерпнул другой шарик — на этот раз персиковый — и поднес к ее губам ложку. Бьянка откинулась на кровать, и он дал ей перепробовать все оставшиеся шарики, причем после каждого она решительно заявляла:

— Этот мне нравится больше всего.

Йен отложил ложку и принялся снимать с Бьянки халат, нежно лаская ее кончиками пальцев. Когда она потребовала лимонный шарик, он прервался, чтобы выполнить ее просьбу, сам съел целую ложку и прикоснулся губами к ее соску.

Контраст между льдом и жарким дыханием Йена раскалил Бьянку. Она потерлась ягодицами о его бедро. Казалось, ее намек сработал, потому что Йен опустился вниз, но тут же вернулся, после чего стал снова скользить вниз по ее телу, но на этот раз оставляя за собой сладкий след прохладной жидкости.

Однако вместо того, чтобы следовать ее безмолвным указаниям, он не взял в рот ее клитор, а стал медленно слизывать сладкий ручеек, оставленный им. Между тем растаявший лед стек по животу между ног. Ледяные капли попадали на ее разгоряченную плоть, доводя до сумасшествия.

Йен оставил немного миндального мороженого во рту, чтобы поддержать соответствующую температуру, после чего прикоснулся к ее клитору холодными нежными губами. Он стал ласкать его языком, прикасаясь к нему всей его поверхностью. Бьянка извернулась, а затем с силой прижалась к нему. Наконец он всосал ее в себя, растворив предварительно ледяной шарик мороженого.

Бьянка сходила с ума от желания, не находя в себе сил ни потребовать проникновения внутрь его плоти, ни оторваться от будоражащего ощущения холода между бедрами. Йен сохранил небольшой кусочек мороженого и языком поместил его во влагалище, наслаждаясь тем, как от его таяния возбуждались лепестки ее губ. Чувствуя это, он продолжал ласкать языком ее клитор, и даже прихватил его зубами. С каждой секундой он чувствовал, что она возбуждается все сильнее.

Бьянка вспомнила о зеркале на потолке. Она увидела его голову между своих ног и ощутила, как он всасывает в себя ее влагу. Она изогнулась всем телом, обвила его ногами за плечи и притянула к себе. Его ладони сначала проникли под ее ягодицы, и наконец один из пальцев проник в глубь влагалища. Бьянка застонала, изогнулась несколько раз, не в силах бороться с собой. Из ее уст вырвался звериный стон.

Высвободившись от мертвой хватки ее ног, Йен расслабился и откинулся на спину, наслаждаясь тем, как восхитительно играют сапфиры ее ожерелья.

— Тебе было хорошо? — лицемерно поинтересовался он.

— Это было мило, — открыв глаза, ответила Бьянка.

— Но ведь я кажусь тебе более милым, не так ли? — встревожено поинтересовался Йен.

— Не вижу разницы.

Йен не был уверен, что получил желаемый ответ, но в ситуации, когда ее тело было прижато к его, он счел свой вопрос несущественным. Приведя ее в состояние оргазма губами и языком, он возбудился и готов был продолжить, что и продемонстрировал круговыми движениями ягодиц.

— Мы снова займемся любовью, Йен? — спросила она с оттенком неудовлетворенного голода.

— Если ты настаиваешь, — прошептал он, входя в нее. Их близость не была похожа на прежнюю, и они оба это почувствовали. Ранее ни один из них не смотрел в зеркало на потолке, потому что интересовался выражением лица. Йен ложился сверху, пытливо глядя в глаза, стремясь проникнуть в их сияющую глубину, поверить в то, что эта близость не обезоружит его, не сделает уязвимым. И Бьянка всякий раз убеждала его в этом. Они отдавались друг другу без страха и упрека, без ограничений и вопросов.

И Бьянке, и Йену вскоре суждено будет оглянуться назад и удивиться тому, насколько наивными они были.

Глава 22

Юноша провел пальцем по груди:

— Я могу сделать такой разрез у нее, раздвинуть ребра и достать из груди ее сердце.

Женщина ограничилась полуулыбкой. Она все еще нуждалась в том, чтобы он слепо подчинялся ей.

— Всегда одна только порка, — продолжал молодой человек, распаляясь от собственных мыслей, — а мне бы хотелось посмотреть, как она станет извиваться, закованная в цепи. По-моему, это очень возбуждает.

— Не можешь придумать ничего более оригинального? — надула губки женщина. — Или, может быть, твои прежние отношения с ней мешают тебе испытывать глубокое чувство ко мне и искажают твои суждения? — Это прозвучало как серьезный вызов.

— Я озабочен только тем, чтобы доставить тебе удовольствие. Мне никогда не была свойственна оригинальность мышления, но я готов на все, чтобы развлечь тебя. — Он сделал попытку защититься.

— В таком случае, у меня есть идея, — сказала она, убедившись, что он не лжет. — Приведи ее ко мне, я о ней позабочусь, — предложила она, ласково поглаживая его по груди.

— И как же ты намерена это сделать? — При мысли о том, что девушка станет заложницей его любовницы, его глаза возбужденно заблестели.

— Прежде всего я хотела бы какое-то время провести с ней наедине, чтобы выяснить, почему она так далеко зашла в своем желании причинить мне вред, — непринужденно, словно речь шла о самом обычном деле, ответила она. — Потом настанет твоя очередь. А дальше я еще не придумала. Возможно, стоит обойтись с ней, как с Энцо, — продолжала она, скользя рукой по его животу. — Впрочем, всегда же есть великаны.

— Великаны? — переспросил юноша рассеянно, поскольку поглощен был не беседой, а теми ощущениями, которые вызывали в нем ее руки.

— Разумеется, — томно ответила она, подлаживаясь под стоны, которые слетали с губ юноши. — Она должна быть напугана, должна узнать, что такое быть униженной и раздавленной. Она должна получить то, чего заслуживает. Но это еще не все. — Теперь она говорила скорее себе самой, а не ему, хотя рук не отнимала. — Нужны синяки, шрамы, ссадины — и во множестве. Настоящий триумф наступит тогда, когда этот ублюдок увидит ее тело и поймет, что справедливость восторжествовала. — Она улыбнулась от предвкушения мести и позволила молодому человеку лечь на нее сверху, ощущая приближение оргазма. — Это даже лучше, чем я задумала сначала. Он будет разбит, сломлен, уничтожен сознанием, что не смог защитить ее.

Они лежали молча и неподвижно: он наслаждался собственной опустошенностью, она — захватывающей дух красотой своего нового плана. Придя в себя, женщина притянула к себе юношу и отдала распоряжения:

— Приведи мне ее завтра. Ты знаешь, где ее найти. Приведи ее, и мы от души повеселимся.

Глава 23

Криспин был слишком взволнован, чтобы хорошенько подумать, прежде чем войти в комнату Йена утром. В результате своей недальновидности он испытал глубокое смущение. Он догадывался, что его брат пользуется всеми преимуществами своего нового положения в отношении восхитительной Бьянки, но никак не ожидал застать их мирно спящими в объятиях друг друга. Но когда он споткнулся об угол дивана и, больно ударившись голенью, тихо выругался, любовники проснулись.

— Прости, Йен, — растерянно развел руками Криспин. — Если бы я предполагал, что ты можешь быть не один, я не позволил бы себе к тебе ворваться.

— Не беспокойтесь, — зевнув, ответила Бьянка. — Я как раз собиралась уходить. Если вы отвернетесь на минуту, я быстро оденусь.

Йен еще не настолько проснулся, чтобы принять участие в разговоре. Он силился найти слова, чтобы протестовать против ее ухода, но Бьянка молниеносно вскочила, набросила на плечи шелковый пеньюар, нежно поцеловала его в лоб и упорхнула, прежде чем он успел открыть рот. Ей не хотелось быть свидетельницей тех разоблачений, с которыми — она не сомневалась — Криспин пожаловал так рано к брату.

— Будь добр, объясни, пожалуйста, что побудило тебя испортить такое чудесное праздное утро? — лениво протянул Йен, но тут же изменил тон, вглядевшись в лицо брата. — У тебя такой вид, будто ты провел на ногах всю ночь. Где ты был?

Криспин изумленно посмотрел на него. Он не мог припомнить, когда в последний раз кто-нибудь проявлял интерес к его ночным похождениям.

— Знаешь, я давно уже вырос из пеленок и не нуждаюсь в твоем надзоре. Как бы ни увлекательны были мои ночные похождения, я пришел не для того, чтобы рассказывать тебе о них. — Он взмахнул перед носом у Йена листком писчей бумаги. — Это принесли сегодня утром, когда я переодевался.

Йену понадобилось несколько секунд, чтобы прочесть письмо, потому что оно было кратким и по существу: «Изабелла Беллоккьо рассказала мне, как прочно вы связаны. Если детали ваших отношений попадут в руки недоброжелателя, ваша жизнь окажется под угрозой. Чтобы избежать этого, я предлагаю вам явиться в малую гостиную Кадоны сегодня вечером ровно в пять. Приходите в маске».

— Прекрасно, — сочувственно взглянул Йен на брата. — Тебя шантажируют. Как ты думаешь, сколько они запросят за то, чтобы сохранить в тайне твою помолвку?

— Я уже дал тебе слово чести, что ни теперь, ни прежде не был связан брачными обязательствами с Изабеллой Беллоккьо, — возмущенно ответил Криспин.

— Ты можешь дать другое объяснение этому письму? — Йен рассмотрел бумагу на свет, стараясь обнаружить какие-нибудь опознавательные знаки.

— Понятия не имею. — Криспин сел на диван, вытянул ноги и откинулся на спинку. — Поэтому и принес его тебе. Еще совсем недавно ты был с ней близок.

— Ты когда-нибудь говорил Изабелле такое, что можно было бы использовать для шантажа?

— Лично я никогда не раскрываю деловых тайн женщинам.

— Если нет подлинных фактов, это не значит, что кто-то не сфабриковал против тебя какой-нибудь преступной клеветы, — спокойно заметил Йен. — Ты знаешь не хуже меня, что сплетня не должна быть правдивой, чтобы стать опасной.

— О, понимаю! — Диванные пружины заскрипели, когда Криспин обрушил на него всю тяжесть своего тела. — Ты хочешь сказать, что, покуда существует слух о помолвке Изабеллы с дворянином, никто из нас не может считать себя в безопасности. Подумать страшно, чем грозит малейший намек на такой скандал нашему состоянию. Сомневаюсь, что королева Елизавета захочет принять меня после того, как до нее дойдет слух о моей помолвке с куртизанкой. Тогда можно будет смело считать наши торговые отношения с Англией разорванными. — Криспин собрался продолжить, как вдруг в дверь постучал Джорджо и получил разрешение войти.

— Огромный человек вернулся, — сообщил он Йену, покосившись на Криспина и стараясь понять, насколько тот в курсе личных дел хозяина. — Он настаивает на встрече с вами. Говорит, что это срочно.

— Вы отвели его в библиотеку?

— Да, с трудом, — кивнул Джорджо.

Йен чуть было не рассмеялся шутке, но вовремя вспомнил, что должен держаться мрачно, и нахмурился. Криспин был погружен в тягостные раздумья о своих собственных проблемах, и Йен решил, что в таком состоянии его нельзя отпускать на встречу в Кадону.

— Без одежды мне будет довольно трудно явиться к пяти сегодня вечером, — добавил он и приказал Джорджо принести маску и широкий плащ.

— Я не могу допустить, чтобы ты пошел вместо меня, — вмешался Криспин.

— Нет, ты идти не можешь, — категорично возразил Йен, сохраняя внешнее хладнокровие, но вкладывая в свои слова всю силу убеждения. — Поскольку ко мне это дело имеет косвенное отношение, я смогу оценить ситуацию более объективно. К тому же, номинально являясь главой дома Арборетти, я считаю своим долгом оградить его от грязных посягательств шантажиста. Я пойду вместо тебя и не стану слушать никаких возражений.

— А что, если они опасны? — предположил Криспин весьма неубедительно.

— По-твоему, мое умение владеть шпагой оставляет желать лучшего? — легко отклонил Йен попытку переубедить брата.

— Нет, конечно. Просто я чувствую, что-то не так… — попытался защититься Криспин.

— Да и выглядишь ты неважно. Почему бы тебе не пойти и не поспать немного? — предложил Йен, поднимаясь.

Криспин не помнил, чтобы его когда-нибудь выставляли за дверь, но иначе поведение брата он расценить не мог.

Посмотрев на братьев, Джорджо подумал, что должен быть благодарен Бьянке не только за то, что она сохранила в тайне его ухаживания за новой горничной Мариной, но и за то, что она вернула всем прежнего Йена, который был скорее противоречивым, чем раздраженным и замкнутым, и иметь дело с которым всегда было в удовольствие, а не в тягость.

Вальдо Вальдоне, наверное, удивился бы мнению Джорджо о том, что Йен стал другим человеком. Общение с ним никогда не было для него в тягость, но и такое слово, как «удовольствие», вряд ли пришло бы ему на ум при виде безукоризненно одетого, бесстрастно-надменного и хладнокровного графа д'Аосто. Если Йен и был потрясен, когда увидел точно такое же письмо, какое показал ему Криспин, если он и терялся в догадках по поводу истинных намерений их автора, то не показал виду. Напротив, его реакция на письмо, которое протянул ему Вальдо, оказалась для гостя неожиданной. Бесстрастный д'Аосто просто сел и кивнул.

— У тебя есть предположение, откуда оно взялось? — спросил Йен, возвращая Вальдо кремовый листок, словно речь шла о какой-то повседневной записке.

— От того, кто владеет сейчас моей бесценной Изой! — воскликнул тот, отказываясь взять письмо. На его лице отразился ужас, как будто он ожидал, что бумага в любой миг может превратиться в гремучую змею.

Йен бросил письмо и, не дождавшись никакого вразумительного ответа от Вальдо, продолжил:

— Это доказывает только одно: не твоя жена владеет Изабеллой. Она не стала бы угрожать раскрытием тайны, которой и без того уже обладает.

— Моя жена, — повторил Вальдо изумленно, словно никогда прежде этого слова не слышал и теперь пробует его на слух и вкус.

Йен с любопытством наблюдал, как Вальдо рукавом тесной бархатной куртки вытирает испарину, выступившую на лбу.

— Я обещал жене отвезти ее сегодня вечером на площадь Сан-Марко, чтобы посмотреть на кольцо Муров. Но как я могу, если сегодня в пять я должен быть в Кадоне? Какое оправдание мне придумать? Жена меня насквозь видит. — Выражение полнейшего отчаяния вдруг сменилось на его лице радостным озарением. — Идея! Почему бы тебе не проводить ее вместо меня? Знаю, что прошу о многом, но если ты предложишь ей свое общество, она не сможет отказаться и легче перенесет мое вынужденное отсутствие.

— Ты льстишь мне, полагая, что твоя жена охотно согласится на мое общество, хотя я уверен, что стану плохой заменой тебе. — Прекрасный образчик остроумия Йена остался неоцененным, и широкое лицо Вальдо снова помрачнело.

— Что же мне делать?

— А почему бы мне не пойти на встречу в Кадону вместо тебя? — помедлив, чтобы не выглядеть слишком воодушевленным, предложил Йен.

— Ты готов сделать это для меня, д'Аосто? — изумился Вальдо, и его глаза наполнились слезами благодарности.

— Конечно. Это лучший способ узнать, кто владеет Изабеллой, — резко отозвался Йен, стремясь перевести разговор на другую тему и избежать изъявлений благодарности друга.

Вальдо смотрел на графа почти благоговейно, затем поднялся и молча поклонился. Он застыл в этой позе надолго, словно не находил сил выпрямиться. Наконец он принял вертикальное положение, причем лицо его покраснело от натуги, а из груди вырывалось сиплое дыхание.

Не желая, чтобы его великолепная дикция пострадала, Вальдо отдышался и только потом обратился к Йену.

— Пусть твое сердце станет порукой твоему слову, крепче которого нет ничего на этом свете, — с достоинством вымолвил он и сделал паузу для большей эффектности, после которой продолжил уже не так напыщенно: — Что ты об этом думаешь? Я сочинил это высказывание специально для тебя. Знаешь, я составляю книгу изречений собственного сочинения. Это помогает не теряться в любой ситуации.

— Великолепная идея, — ответил Йен. — Уверен, что ты отлично с этим справишься.

Йен ощутил блаженство от долгожданной тишины, когда дверь библиотеки закрылась за его спиной. Однако его одиночество вскоре нарушил стук в дверь, и в комнату вошла Бьянка.

Если она правильно угадала причину визита Вальдо к Йену, то все идет строго по задуманному ею плану. Ликование по поводу правильно выбранной стратегии действий придало ей храбрости пойти на риск. Разрешение Йена покинуть дом вовсе не было решающим, но, имея его, она получит большую свободу передвижения.

— Простите, Йен, я не хотела вас беспокоить, но мне нужно ваше разрешение.

Сапфиры по-прежнему украшали ее грудь, сверкая особенно изысканно в сочетании с голубыми цветами по вырезу золотистого платья. Йен был так увлечен созерцанием ее прелестей и размышлениями о том, не усадить ли ее на колени, что не сразу вник в смысл ее слов.

— Разрешение? — переспросил он, когда вдруг осознал, что Бьянка шевелит губами с какой-то целью, а не просто чтобы напомнить ему, как сладки они на вкус. — Какое? Вы собираетесь спустить на воду флотилию или стереть с лица земли замок? Если что-нибудь в этом роде, то мы оба знаем, что вы это сделаете, не спрашивая никого.

— Послушайте, Йен, я вовсе не так ужасна. — Она улыбнулась своей самой обезоруживающей улыбкой и склонилась к нему через стол. — Мне необходимо съездить туда, где я жила с братом прежде, чем мне пришлось переехать вместе с тетей Анатрой. Мне нужно забрать из дома несколько платьев и кое-что из вещей. — Бьянка лгала, утешая себя мыслью, что отчасти говорит правду.

— Вы можете поехать туда. Только возьмите кого-нибудь с собой.

Бьянка обошла вокруг стола и запечатлела на его устах нежный поцелуй. Следующие полчаса Йен провел в борьбе с самим собой, разрываясь на части: что, если он сейчас уложит Бьянку в постель, или же займется с ней любовью не в спальне, а здесь, в библиотеке, а может быть, больше подойдет столовая или зимний сад? Однако в итоге он логично заключил, что успеет перепробовать все эти декорации, если сейчас сконцентрируется на деле и как следует проведет сегодняшнюю встречу, сумев распутать загадку двойного приглашения.

В том, что шантажист избрал две жертвы одновременно, нет ничего удивительного, но странно его намерение свести их вместе в одно время в одном месте. Ведь они могут узнать друг друга! Один отчаявшийся человек еще может выложить деньги, но двое отчаявшихся непременно станут сражаться за себя, объединив усилия. Без сомнения, он оказался в ситуации, которая обещала обернуться не только непредсказуемой, но и взрывоопасной.

— Отлично, — вслух сказал Йен, вспомнив соблазнительные формы Бьянки. Он не прикасался к оружию с тех пор, как погиб Кристиан, даже не нюхал пороха, то ли потому, что был слишком неуверен в своих силах, то ли потому, что боялся могущих нахлынуть тяжелых воспоминаний. Все его оружие было заперто в маленькой комнатке. Он клялся себе, что никогда больше не переступит ее порог, но теперь, казалось, пришло время нарушить клятву.

— Значит, Йен сказал правду, — говорил Криспин Бьянке за обеденным столом. — Вы считаете меня страшно неуклюжим и отвратительно скучным. — Он жестом предупредил ее желание возразить. — И не пытайтесь отделаться комплиментами моим роскошным волосам и узким щиколоткам. Я в состоянии реально смотреть на вещи.

— А что вы думаете по поводу классической формы своего носа и волевой челюсти? — игриво поинтересовалась Бьянка.

— Не пойдет, — покачал головой Криспин. — Вы все равно не найдете оправдания своему отказу провести день со мной.

Бьянке было приятно, а с другой стороны — она чувствовала, что оказалась в ловушке. Желание Криспина провести с ней время означало только то, что Йен принял приглашение, присланное на кремовой почтовой бумаге, вместо брата, и именно на это Бьянка рассчитывала. Но нежелание Криспина отказаться от ее общества создавало сложности. При любых других обстоятельствах вечер, проведенный с ним, был бы Бьянке только в удовольствие. Но сегодня об этом не могло быть и речи. Ей с трудом удавалось сосредоточиться на еде, хотелось побыть в одиночестве перед важной встречей. Не говоря уже о том, что просто необходимо было прибыть в Кадону раньше приглашенных гостей.

— Дело не в вас, милорд, а во мне, — непринужденно затараторила она, надеясь легкой болтовней ослабить мертвую хватку Криспина. — Боюсь, что я не совсем здорова сегодня и слишком рассеянна, чтобы поддерживать беседу с вами, которая, безусловно, требует большого ума и красноречия.

— Ерунда! — Криспин был решителен и непреклонен. — Никто не требует от вас особенного остроумия. Я готов сам занимать вас разговором.

— К тому же у меня, как назло, ужасно разболелась голова, — жалобно добавила она, не сомневаясь, что еще через минуту эти ее слова перестанут быть ложью.

— В таком случае я буду нем как рыба, — шепотом отозвался Криспин. — Мы сможем наслаждаться обществом друг друга в полнейшей тишине, как поэты.

— Есть еще несколько довольно скучных обязанностей, которые мне необходимо выполнить. — Бьянка была в отчаянии.

— Какое удивительное совпадение! И у меня тоже. Мы можем скучать вместе.

Криспин широко улыбнулся ей, и Бьянка поняла, что попалась. Сейчас, когда все складывалось так хорошо, вдруг возникла досадная помеха. Теперь Бьянка удивлялась тому, что не заметила раньше, как Криспин в своем упрямстве похож на брата.

Однако вскоре оказалось, что их похожесть состоит также и в способности слышать потусторонние голоса. Другого объяснения поведению Криспина она не нашла, когда он вдруг поднялся и сказал:

— Хорошо, значит, решено. Мы выедем через час, в половине четвертого. Мы могли бы сделать это и раньше, но я должен привести себя в порядок, если собираюсь сопровождать вас.

Он вышел прежде, чем она успела подать голос протеста. Оставшись в одиночестве, Бьянка постаралась проанализировать ситуацию, в которой оказалась. Можно было бы тайно улизнуть из дома, но Криспин будет ждать ее, менее чем через час ее отсутствие будет обнаружено. А от погони не скрыться, не имея достаточной форы. Она могла придумать способ удержать его дома, например, подсыпав какую-нибудь гадость в еду, но эта возможность, к сожалению, упущена. Ничего другого ей в голову не приходило. Оставалось единственное — сбежать от него, когда они вместе выйдут из дома. Ей не хотелось ставить в зависимость благополучный результат своего плана от прихоти слепой судьбы, но выбора не было.

В половине четвертого щегольски одетый Криспин помогал расстроенной Бьянке сесть в гондолу. Несмотря на удрученное состояние, Бьянка не могла не оценить роскошную обстановку салона его гондолы, где горели свечи и в хрустальных вазах стояли цветы. Удобно устроив свою спутницу на диванных подушках и отдав приказ гондольеру, Криспин объявил их маршрут:

— Сначала мне нужно заехать к другу, чтобы передать кое-что, а потом мы сможем нанести визит вашей обворожительной кузине Аналинде.

— Уверена, она будет вне себя от радости, когда вас увидит, — кивнула Бьянка. — Вы не будете возражать, если мы сначала заедем в мой бывший дом в Сан-Поло? Хотелось бы оказаться там до темноты, чтобы не тратить времени на то, чтобы зажигать свечи. — Ее аргументы были неубедительны, потому что над городом уже не первый день висели грозовые тучи и темнело рано. К счастью Криспин не вдавался в такие мелочи.

В окно салона Бьянка увидела, что они остановились у водных ворот ее прежнего дома. После недели, проведенной во дворце Фоскари, дом показался ей маленьким и грязным. Гондольер привязал лодку, и они с Криспином сошли на берег.

Хотя с тех пор, как брат уехал отсюда, прошло всего несколько недель, на доме лежала печать запустения.

— Чувствуйте себя как дома, милорд, насколько это возможно, — сказала Бьянка, отдергивая запылившиеся гардины и снимая чехлы с кресел. Она старалась не оборачиваться к Криспину лицом, чтобы он не заметил румянца на ее щеках. — Я сейчас соберу кое-какие вещи и быстро вернусь.

Криспин думал о романтической ситуации, о том, что это прекрасная возможность для распутника, задумавшего соблазнить женщину. Но вид странного растения в углу отвлек его от неблагочестивых мыслей. Он увидел, что растение погибает. Его могли спасти только добрые руки и неусыпный надзор Луки, а также его новое удобрение. Криспин так увлекся перспективой еще раз испытать свой животворный эликсир, что не услышал скрипа ступеней и щелчка замка на кухне, откуда Бьянка выбралась из дома.

Она плотнее завернулась в плащ, скорее для того, чтобы скрыть под ним роскошное платье и драгоценности, нежели чтобы укрыться от дождя. В ее план входило переодеться дома в более скромное платье, но присутствие Криспина сделало это невозможным — приходилось торопиться. Она бросилась бежать по узким улицам Сан-Поло, опустив голову в надежде, что ее никто не узнает, и часто оглядываясь, чтобы проверить, нет ли слежки.

Сердце готово было выскочить у нее из груди, когда она смешалась с толпой на мосту Риальто. Здесь находилась деловая часть города, привлекавшая торговцев со всего света, включая самые немыслимые его уголки. Бьянке встречались люди в тюрбанах, говорившие по-арабски, испанцы в длинных плащах, французы в маленьких шляпах и с короткими усами, англичане в сюртуках с подкладными плечами, монахи, просящие милостыню, и даже правоверный турок. Ей не встретилась ни одна благородная дама, пешком и без сопровождения, поэтому она почувствовала, что привлекает нежелательное внимание окружающих.

Бьянка поднялась на мост, стараясь не отвлекаться на витрины ювелирных лавок, и свысока оглядела улицу, по которой только что прошла. Присмотревшись, она узнала светловолосую голову Криспина, который заметил ее и стал прорываться вперед, пустив в ход локти. Криспин понятия не имел, почему Бьянка сбежала, но знал, что ему не поздоровится, если с ней что-нибудь стрясется.

Бьянка помчалась вниз по ступеням моста на другую сторону, не обращая внимания на насмешки, сыпавшиеся со всех сторон, и отталкивая тянущиеся к ней руки. Мимолетного взгляда через плечо было достаточно, чтобы убедиться, что Криспин нагоняет ее. У основания моста он так приблизился к ней, что вполне мог изловчиться и схватить ее.

Не останавливаясь, Бьянка сорвала с пояса кошелек, набитый золотыми, и вытрясла содержимое на мостовую позади себя. Россыпь монет привлекла прохожих, бросившихся подбирать их. Криспин оказался отделенным от нее жадной, ничего не видящей на пути толпой.

Дверь запыхавшейся, испуганной Бьянке открыл не слуга, а сама Туллия. Куртизанка усадила подругу против себя на кухне, пока Дафна наливала ей стакан воды. Бьянка осушила его залпом и тут же попросила второй. Дрожащими от волнения руками она расстегнула промокший насквозь плащ и сбросила его на пол.

— Они гонятся за этими сапфирами? — восхищенно присвистнула Туллия. — За такое ожерелье я готова допустить к своему ложу любого из своих клиентов на всю оставшуюся жизнь.

— Нет. — Бьянка рассеянно ощупала ожерелье на шее, про которое совсем позабыла. — Я так не думаю. За мной гнался Криспин Фоскари, брат Йена.

— Но почему?.. — Туллия так и не задала вопроса, вспомнив урок, полученный накануне. — Красавица, боюсь, что должна извиниться перед тобой. На прошлой неделе, когда ты была здесь, я понятия не имела, что ты помолвлена с Йеном Фоскари. Узнав об этом, я готова была провалиться сквозь землю. Хотя, знаешь, ничего не случилось. Он оказался… — Туллия замялась, подыскивая нужное слово для описания странного поведения графа в тот день, — полностью несостоятельным, хотя и очень милым. В общем, ничего стоящего. Но в любом случае мне жаль, что так получилось.

— Не стоит извиняться. — Бьянка равнодушно махнула рукой, испытывая одновременно смущение и удовольствие. — В каком-то смысле это я должна быть тебе благодарна. — Она улыбнулась, вспомнив ночь, когда они решили осуществить свою договоренность. — Но это потом. Сейчас начало пятого, да?

Туллия кивнула, и Бьянка поднялась.

— Ты не могла бы послать кого-нибудь посмотреть, не преследует ли меня все еще Криспин? Может быть, его удастся сбить со следа. Если он поймет, что я близко от твоего дома, он догадается, где я прячусь.

Туллия немедленно исполнила ее просьбу. Уладив это Дело, они обе поднялись по лестнице в спальню Туллии.

В соседней комнате Бьянка нашла платье, маску и пару высоких сандалий, приготовленных для нее. К тому времени когда она переоделась и сделала несколько осторожных шагов по комнате под руководством Дафны, часы уже пробили пять. Туллия со своей служанкой старались ободрить Бьянку, пока она ждала прибытия гостей. Им передалось ее волнение, но пользы от них было немного. Когда слуга явился и доложил, что гостиная полна, сердце Бьянки забилось так сильно, что, казалось, его глухие удары были слышны на другой окраине Венеции. Бьянка поднялась, расцеловала подругу и служанку в обе щеки и твердым шагом вышла в малую гостиную.

Бьянка мгновенно оценила ситуацию, оглядев пятерых мужчин, молча взиравших на нее.

— Я хотел бы знать… — начал один из них, но она прервала его:

— Вас должно было быть шестеро. Если один отсутствует, я должна просить вас снять маски и обнаружить себя.

— В этом нет необходимости, — раздался голос из дальнего угла. — Я нахожусь здесь по просьбе двух приглашенных.

Бьянка была рада, что маска скрывает ее лицо, потому что, заслышав и узнав голос Йена, она вспыхнула неуместным румянцем. Значит, сработало. Он пришел. Ее волнение уступило место радости предощущения удачи. Оставалось лишь разоблачить убийцу в его присутствии.

Она склонила голову в знак того, что услышала его, но именно этот жест помог ему узнать ее. Когда она вошла в комнату, ему показалось, что в ее фигуре есть что-то знакомое, но он решил, что, будучи завсегдатаем заведения Туллии, заведомо знаком со всеми ее девушками. И все же что-то мешало ему окончательно смириться с доводами рассудка. В этой девушке было нечто неуловимо напоминающее ему Бьянку. Йен понимал, что глупо было бы предположить, будто Бьянка станет принимать участие в этом балагане. К тому же девушка была намного выше ее. Он почти убедил себя в том, что ошибся, когда Бьянка склонила голову.

Он не знал, что предпринять: взорваться, разоблачив ее смешную игру, или остаться в тени и посмотреть, чем кончится дело.

— Прекрасно, тогда мы можем продолжать, — заговорила вдруг Бьянка. — Все вы получили письма, угрожающие разоблачить ваши отношения с Изабеллой Беллоккьо в случае, если вы не придете сюда сегодня.

— Значит, вы признаете, что у вас ничего нет против нас? Что все это лишь розыгрыш? — спросил мужчина гнусавым баритоном.

— Это не розыгрыш, — покачала головой Бьянка. — Я готова признать, что у меня нет ничего против всех вас. Но я готова доказать, что один из вас убийца, вор и изменник.

Все пятеро шумно отреагировали на такое заявление. Одного из них едва не хватил удар. Он повалился вперед, опрокинув канделябр с зажженными свечами. Комната мгновенно погрузилась в темноту. Бьянка нагнулась, чтобы подобрать его, как вдруг перед глазами у нее вспыхнул яркий свет, а плечо обожгла нестерпимая боль. Она инстинктивно схватилась за него и почувствовала теплую струйку на пальцах. Бьянка с трудом выпрямилась, и ее ослепила вторая вспышка. Она затаила дыхание, ожидая, что нахлынет новая волна боли. Однако почувствовала лишь, как чьи-то сильные руки подхватили ее. Она хотела воспротивиться, но ее взвалили на плечо и вынесли из дома Туллии. Теряя сознание, она утешалась мыслью, что больше никогда не испытает боли, если будет мертва.

Глава 24

Придя в себя, Бьянка поняла, что смерть ее еще не пришла. Ее первым ощущением была боль, затем голод. Кровать была чужой, а в комнате царила кромешная тьма. Она повернула голову направо и увидела полоску света, пробивающуюся под дверью, за которой смутно раздавались незнакомые голоса. Повернувшись, она тихо вскрикнула от резкой боли во всем теле.

Она слышала шаги, звук распахнувшейся двери и боялась увидеть того, кто войдет. Охваченная самыми страшными предчувствиями, она стала молиться о спасении своей души.

— Бьянка, вы меня слышите? — Она узнала голос и радовалась тому, что именно он развеял мрак вокруг нее. Она медленно повернулась и кивнула Франческо.

— Нет, не пытайтесь подняться. — Роберто уложил ее назад. — Вам не следует шевелиться. Пуля лишь задела плечо, но вы потеряли много крови.

— Где я? — спросила Бьянка прежде всего.

— Вы в соседней с нашей комнате. Мы хотим быть поблизости на всякий случай, — поспешно объяснил Франческо.

— Йен решил, что вам будет удобнее в комнате, где нет такого множества окон и дверей, — сказал Роберто.

— Йен ранен? — вскинулась она. Если бы она не потеряла так много крови, то наверняка покраснела бы от смущения.

— Нет, сегодня вечером вы были единственной мишенью, — покачал головой Франческо.

В открытую дверь постучали, и на пороге показался Криспин.

— Я пришел для того, чтобы сказать: если вам впредь не понравится цвет моего жилета, скажите мне об этом прямо. Тогда вам не придется спасаться бегством, разбрасывая по городу деньги, — улыбнулся он.

— Дело не в жилете, а в том, что он плохо подходил к сюртуку, — отозвалась в ответ Бьянка, сжимая его руку в своих. — Вы можете простить меня?

— Должен признаться, что вы меня сбили с толку, но Йен предупреждал меня обо всем, и, казалось, я его понял, — кивнул он, не выпуская ее руку.

— Правда? А я должна признаться, что не поняла, — вымолвила она.

Никто из них не услышал, как вошел Йен, но его слова наполнили комнату ледяным холодом:

— Я надеюсь, что вы нам все объясните. Уверен, что у всех будет повод посмеяться.

Бьянка пытливо всматривалась в его лицо. Тот человек, которого она любила, которому так стремилась доказать свою невиновность, исчез навсегда.

— Мое намерение, милорд, заключалось в том, чтобы напугать убийцу возможностью разоблачения, — смело ответила Бьянка.

— Убийцу? — удивленно переспросил Криспин.

— Отличная идея, — перебил его Йен. — А вы не подумали о том, что это разоблачение может стоить кому-нибудь жизни? Например, вам?

— Должна признаться, не подумала. Теперь я вижу, как ошибалась.

— Ошибались?! — обрушился на нее Йен в тоне, достойном Вальдо Вальдоне. — Вы считаете ошибкой то, что едва не лишились жизни?

— Разве у меня был выбор? — ответила Бьянка. — Как иначе я могла доказать вам свою невиновность? Вы же сами сказали, что не поверите мне, если я не найду настоящего убийцу. Вы не оставили мне иного выхода.

— Она — убийца? — Криспин недоуменно перевел взгляд с нее на брата.

— Вы осмеливаетесь обвинять меня в том, что случилось сегодня? — не обращая внимания на реплику брата, спросил Йен, и его губы стали еще тоньше.

— Это не идет ни в какое сравнение с тем, какому подозрению подвергли меня вы. — Бьянка побледнела от ярости. — Не удивлюсь, если вы решили использовать сегодняшний случай в качестве еще одного доказательства моей вины. Не сомневаюсь, что именно вы приказали стрелять в меня.

— Я не имею ничего против вас, синьорина Сальва, — сухо отозвался Йен и вышел из комнаты.

Он направился прямиком в библиотеку, нуждаясь в выпивке и в одиночестве. Он злился на Бьянку за ее идиотский план и на себя за то, что вынудил ее к опасным действиям. Разве она может быть убийцей? Он давно уже решил, что это не так, но сейчас не мог вспомнить, почему именно пришел к такому выводу. Все улики были против нее. И потом, она сама не отвергала такой возможности. Йен сидел в кресле неподвижно, тупо глядя в пространство. В таком состоянии его нашел слуга, сообщивший последние новости.

Бьянка Сальва, незамужняя благородная синьорина, анонимно обвиняется в убийстве куртизанки Изабеллы Беллоккьо. Ей надлежит явиться в суд на следующий день к девяти утра. Там она сможет попробовать защититься. Только родственники и нареченный супруг имеют право подать прошение о помиловании. В противном случае ей грозит смертный приговор.

Всего за одну ночь Изабелла Беллоккьо превратилась из великосветской куртизанки в вызывающую сочувствие жертву женской ревности. Прежде чем часы на башне Сан-Марко пробили девять, анфилада перед судейской палатой была забита зеваками, хотя для того, чтобы попасть туда, приходилось преодолевать грязную лужу глубиной по щиколотку. Дворец дожей, где были сосредоточены все ветви городской власти, обеспечивающей населению порядок и благополучие, был построен в самой низкой части города. Поэтому во время теплых зим, когда лил непрекращающийся сильный дождь, первый этаж здания превращался сначала в грязную лужу, а потом и в озеро. Однако никакие физические и моральные страдания не могли удержать любопытных от возможности своими глазами увидеть молодую, красивую, богатую женщину благородного звания, получающую по заслугам за злодеяние. Обвинение было зачитано Бьянке прямо в постели, и стражник оставался с ней рядом всю ночь, чтобы препятствовать возможному побегу. Ему, вероятно, приказали не спать, поэтому он все время наигрывал на флейте, и эти звуки очень напоминали похоронную музыку.

Бьянка со всей тщательностью оделась, несмотря на боль в плече. Она понимала: от того, как она будет выглядеть, зависит ее судьба. На трех судей, которые будут слушать дело, ее вид окажет большее влияние, нежели факты. Кивок, улыбка, движение, усмешка — любого жеста будет достаточно, чтобы вынести приговор.

Услышав обвинение, она поняла, в какую ловушку попалась, и догадалась, что только один человек может со всем основанием обвинить ее, и только его мнение было важно для нее. Если Йен решил, что она виновна, и подал на нее в суд, то будущее для нее ничего не значило. Невиновность или вина существенны одинаково, потому что означают жизнь без него, а если так, то и беспокоиться не из-за чего.

Когда она сообщила Роберто и Франческо, что не нуждается в защите, они оба пришли в неистовство. Они пытались убедить ее изменить свое мнение, но она была непреклонна. Хотя она не вняла их уговорам по поводу защиты, ей пришлось смириться с гардеробом, который они ей подобрали. Осознав, что ее наряд должен будет выполнять функцию защиты, Роберто и Франческо провели ночь в жарком споре. Платье, которое они наконец выбрали, было из темного бургундского шелка с кремовыми кружевами по рукавам, украшенным жемчужинами. Платье должно было олицетворять элегантность и доброжелательность, соответствующие сложности ситуации.

То, как тон платья соответствовал оттенку ее кожи, стало основным предметом разговоров, когда Бьянка в сопровождении стража прибыла во Дворец дожей. В стороне от остальных зрителей стояли куртизанки и проститутки. Такого, что произошло потом, эти стены не видели с момента постройки дворца. Дамы полусвета бросились к Бьянке, чтобы только коснуться ее одежды, и в их душевном порыве не было злонамеренности. Женщина в платье, сшитом из гобелена стоимостью семьсот дукатов, как гласила молва, выступила вперед и расцеловала ее в обе щеки.

— Мы молимся за тебя, дорогая, — вымолвила Туллия хриплым от волнения голосом. — Мы знаем, что ты не совершала этого злодейства. Мы сделаем для тебя все, что в наших силах.

Все неудачи, трудности, физические недомогания, через которые пришлось пройти Бьянке, потускнели перед этим простым жестом солидарности, выказанным женщинами, которым следовало бы ненавидеть ее.

Что за ерунда считать свою жизнь без Йена не стоящей ни гроша?! Тем более что речь идет о человеке, который, невзирая ни на что, готов думать о ней худшее. Она не позволит себе наплевать на свою жизнь из-за того, кто не в состоянии понять ее. Она просто так не сдастся.

— Спасибо, — со слезами благодарности на глазах ответила Бьянка Туллии. — Ты представить себе не можешь, что для меня значат твои слова. Когда-нибудь, если мне удастся покинуть это место, я расскажу тебе. — Бьянка хотела бы сказать больше, но у нее не было возможности. Стражники по обеим сторонам от нее вынуждали двигаться вперед. Судьи были готовы занять свои места. До начала суда оставались считанные секунды.

Для высокочтимых судей уже приготовили стулья с высокими спинками, которые выставили вдоль стены. Оказавшись в огромном мрачном зале, Бьянка огляделась. Скамьи темного дерева занимали люди, чьи лица были ей знакомы. Неожиданным для нее стало лишь присутствие тети Анатры, которую поддерживали с обеих сторон сын Анджело и муж Гвиельмо. Анатра смотрела на Бьянку во все глаза, словно каждой клеткой тела ощущала, как на доброе имя семьи Грифалькони выливаются потоки грязи. Анджело, казавшийся особенно возбужденным, что объяснялось юным возрастом, впитывал эмоции своей матери, Гвиельмо же, главу семьи, одолевала зевота.

Рядом с ее родственниками находились Арборетти в сопровождении Франческо и Роберто. Здесь были все, кроме Йена. Они приветственно кивнули ей, а Майлз даже попытался улыбнуться. Но ничто не могло компенсировать в ее глазах отсутствие Йена, которое красноречивее всего подтверждало то, что именно он подал на нее в суд.

В противовес всем ее измышлениям двери зала вдруг распахнулись, и, не обращая внимания на вопросительные взгляды Франческо и Роберто, Йен прошел к скамье Арборетти и сел, морща лоб и щурясь, как будто его одолевала нестерпимая головная боль.

Прежде чем явиться на суд, Йен провел несколько утомительных часов в сенате — единственном органе власти, который мог воспрепятствовать вынесению смертного приговора Бьянке. Он использовал все могущество фамилии Фоскари, но безуспешно. Они остались непреклонны. Йен не мог найти в себе силы взглянуть в лицо Бьянке, чтобы она увидела его неспособность защитить ее. Он использовал всю свою политическую власть и могущество титула, даже предложил увезти Бьянку из Венеции, став добровольным изгнанником, но теперь ему оставалось лишь сидеть на жесткой, неудобной скамье и смотреть, как женщину, которую он уже готов был полюбить, обвиняют в убийстве.

Стражники ударили в пол прикладами. Все еще хмурясь, Йен поднялся вместе с остальными, чтобы приветствовать судей. Никто не знал, кто они, — дань вековой традиции, свидетельствовавшей о неподкупности суда. Впрочем, это не мешало горожанам все же преподнести им дары, чтобы повлиять на исход дела. Один из судей, входящих в заду, размышлял о том, на что потратить взятку в тысячу двести дукатов: на новую гондолу или на любовницу.

Судьи прошествовали перед собравшимися и уселись на высокие стулья. Толпа на улице подняла недовольный рев, когда служитель попытался закрыть перед ними двери. Если уж им нет места в зале, то могут они хотя бы слушать процесс! Служитель оглянулся на всемогущего судью, но тот решительно покачал головой. Все знали, что дела об убийстве всегда подогревали нездоровый ажиотаж в массах.

Бьянка стояла посреди зала, солнечный свет из окна бил ей прямо в лицо. К ней вернулось самообладание, и она решила бороться за себя. Она не доставит Йену удовольствия легко избавиться от себя, тем более что он не смеет даже встретиться с ней взглядом. Один из судей, Альвизе да Понте, поднялся с места. Бьянка подумала, что он очень похож на мертвеца. Ни его внешний вид, ни хриплый голос не рассеяли атмосферу дурного предчувствия, которая витала над залом. Произнеся традиционную публичную молитву о справедливом и мудром судействе, он обратил к Бьянке свое продолговатое, похожее на посмертную маску лицо.

— Синьорина, насколько вам известно, суд не занимается разбором анонимных прошений, если они не подкреплены неопровержимыми доказательствами. Обвинения, выдвинутые против вас, весомы и доказательны. Вы обвиняетесь в убийстве Изабеллы Беллоккьо, известной в городе куртизанки. Если вы не признаетесь в этом, мы предоставим вам доказательства и возможность защищаться. Процесс будет необоснованно долгим и бессмысленным, потому что улики против вас многочисленны и достоверны. Поэтому я советую вам признаться в убийстве безотлагательно. Это избавит всех от ненужных треволнений, и Господь смилуется над вами. Вы согласны?

Роберто и Франческо затаили дыхание.

— Я не убивала Изабеллу Беллоккьо, — глядя прямо в глаза судье, недрогнувшим голосом ответила она.

Синьор Альвизе разочарованно вздохнул.

— Хорошо. В обвинении сказано: днем одиннадцатого ноября сего года вы убили куртизанку Изабеллу Беллоккьо в ее постели. Вы долго и безуспешно пытались взять над ней реванш, а затем в порыве ревности нанесли ей предательски смертельную рану в сердце. Затем спрятали тело, расчленили его и утопили.

— Ха-ха! — громко воскликнул Йен, вставая с места.

— Я попрошу вас сесть, д'Аосто, или покинуть зал суда, — обратил к нему свое бесстрастное лицо судья. — Еще одна подобная выходка, и вас выведут насильно.

Йен тут же опустился и не стал возражать.

Еще до того, как он так бездарно вмешался в процесс, Бьянка прониклась к нему презрением. Обвинение в убийстве само по себе отвратительно, но сопровождать его жестокими анатомическими подробностями с оттенком сексуальной извращенности вовсе подло! Она обернулась, чтобы наградить его уничижительным взглядом, но в этот момент к ней подошел стражник и что-то протянул.

— Хмурое выражение вашего лица свидетельствует о том, что вы узнали бумагу, синьорина. — Это было утверждение, а не вопрос, и Бьянка не успела объяснить, что ее хмурый взгляд предназначался жениху.

— Да, ваша светлость. Я узнаю. Это третий сонет Петрарки.

Второй судья, Архимед Сегузо, взглянул на нее из-под полуопущенных век:

— Мы здесь не для того, чтобы восхищаться вашей образованностью, синьорина. Вы узнаете руку, которой это стихотворение написано?

— Да, это писала я, — призналась Бьянка, не понимая, куда клонят судьи.

— Сколько подобных любовных сонетов послали вы Изабелле Беллоккьо? — Теперь судья не спрашивал, а угрожал.

— Ни одного.

Синьор Архимед удивленно раскрыл глаза и улыбнулся в кошачьи усы:

— Тогда объясните, как этот сонет, написанный вашей рукой, оказался в доме Изабеллы Беллоккьо.

— Я написала его у нее в доме, — спокойно ответила Бьянка. Даже такой ограниченный человек, как синьор Архимед, мог видеть, что она говорит правду. — Изабелла была неграмотной, и я учила ее писать. Она попросила меня записать любовный сонет, который она могла бы копировать самостоятельно.

— Советую вам, синьорина, не злоупотреблять нашим доверием, — ответили ей. Она переоценила свою аудиторию. Глаза, взиравшие на нее, снова стали прозрачно-ледяными. — Как долго вы находились в любовной связи с Изабеллой Беллоккьо?

— Я никогда не находилась с ней в любовной связи, — поежилась Бьянка, перебирая влажными пальцами ног, чтобы они не онемели.

— Возможно, вы и не считаете это проявлением любви. И все же, когда вы стали домогаться ее любви?

— Я никогда этого не делала. — Она понимала, что возражать бесполезно. К тому же ноги предательски немели.

— Синьорина Сальва, оцените здраво свое положение. У нас есть весомые доказательства того, что ваши сексуальные интересы не касаются мужчин.

— Правда? — Внезапно тепло разлилось по ее телу, возвращая ей самообладание. — Надеюсь, вы их представите. Это будет занимательно.

Третий судья поднес лупу к глазам. Корнелио Гримани был известен своей способностью сохранять полнейшее хладнокровие в течение процесса, а потом эффектно поймать преступника на каком-нибудь факте. Многие относили последнюю его способность на счет увеличительного стекла, которым он пользовался. Казалось, оно обладало магическим свойством проникать в души и тайные мысли преступников и разоблачать их.

Бьянка размышляла над тем, чего хотел добиться Йен, включив такой странный пункт в обвинение. Даже если он ее анатомические рисунки готов отнести к извращениям, не может же он утверждать, что ее не интересуют мужчины! Зачем ему понадобилась эта ложь? Не может же он настолько предательски обойтись с ней!

— Наверное, вы правы, — сказал синьор Корнелио в заключение, чем привлек внимание Бьянки. — Вас это, безусловно, развлечет. — С этими словами он дал знак стражникам ввести свидетелей.

Сначала, к изумлению, а потом к ужасу Бьянки, в зал вошел Джулио Креши. Он огляделся, небрежно поклонился собранию и уставился на судей.

— Синьор Креши, повторите, пожалуйста, что вы сообщили нам ранее, — приказал синьор Альвизе, причем Бьянка, сколько ни смотрела, так и не заметила, что его губы шевельнулись.

Креши изобразил задумчивость, которая больше походила на страдания от запора. Наконец он повысил голос до предела и промямлил:

— По-моему, я начал так: «Все говорят, что Бьянка Сальва холодна как ледышка».

— Именно, — поморщившись, поддержал его синьор Корнелио. — Но нас интересует не то, что вы от кого-то слышали, а то, что испытали сами.

Креши украдкой бросил взгляд на Бьянку. Ему было бы легче рассказывать, если бы вокруг были одни мужчины или если бы она не так вызывающе смотрела на него.

— Дело было в понедельник вечером, на балу в честь ее помолвки. Я подошел поздравить ее и, возможно, помочь избавиться от некоторых кавалеров. Вы не поверите, когда узнаете, что она сделала! Она поднялась, взглянула на меня как на какого-то мерзкого грызуна и пошла прочь.

Бьянка разрывалась между желанием похвалить его за восхитительное самокритичное описание и попросить его повторить то, почему она решительно избегала его общества.

— Какое заключение вы делаете из этого, синьор Креши? — вмешался синьор Альвизе.

— Что ж, оно очевидно. — Он переступил с ноги на ногу, чтобы все могли оценить его массивные ноги и завидную стать, прежде чем обвинить Бьянку в том, что она не в состоянии оценить мужскую красоту. — Я заключил, что она ненавидит мужчин.

— Может быть, дело в том, что она плохо относится лично к вам? — серьезно переспросил синьор Корнелио.

Креши взглянул на него так, словно собирался вызвать его на дуэль, но поскольку дуэли были запрещены в Венеции законом, а судья несколько лет назад отпраздновал свое семидесятипятилетие, он передумал, вспомнив, что Корнелио Гримани обвиняют в слабоумии. Он решил, что это шутка.

— Это было бы смешно, если бы многие мои друзья не замечали за синьориной того же. К тому же у вас есть свидетельства этого парня про одежду.

Бьянка склонила голову набок и удивленно обвела взглядом судей. Заговорил синьор Архимед:

— Один из слуг из дворца Фоскари показал, что вы предложили ему крупную сумму в обмен на его одежду. Вы хотите увидеть его?

— Нет. Это правда. — Скрывать это обстоятельство не было нужды, да и затягивать процедуру ей не хотелось. Под ложечкой у нее засосало, где-то в желудке образовался ледяной комок, и казалось, что еще немного — и кровь застынет у нее в жилах. — Но какое все это имеет отношение к убийству Изабеллы Беллоккьо?

— Мы полагаем, что женщина, которая любит носить мужскую одежду, также имеет склонность играть мужские роли в жизни. Например, в постели, — заключил синьор Корнелио таким тоном, будто это было очевидно любому, и не только такому проницательному человеку, как он сам.

— Святая Тереза, но ведь это полная чушь! — воскликнула Бьянка, у которой от такого нелепого обвинения кровь в жилах мгновенно согрелась. — Если бы я ненавидела мужчин, то с какой стати мне носить их одежду и изображать мужчину в жизни? Кроме того, у женщины может найтись множество причин надеть мужское платье, помимо желания стать похожей на мужчину!

— Может быть, вы просветите нас на этот счет. — Синьор Корнелио снова вооружился своей лупой. — Мне приходят на ум несколько таких причин. Можете назвать достойную?

Бьянка поняла, что допустила ошибку. Если она признается, что раздобыла мужскую одежду, чтобы проникнуть в дом Изабеллы и выведать правду, ее вина будет косвенно доказана. Бьянка не сомневалась, что, если солжет, синьор Корнелио немедленно разоблачит ее.

— Мужская одежда удобнее, потому что дает большую свободу движения, — пошла она на компромисс и тут же задала собственный вопрос: — И все же, почему из того, что я якобы не люблю мужчин, следует, что я убийца?

— Это не доказывает, что вы убийца, — ответил синьор Альвизе. — Однако подтверждает, что вы были в любовной связи с Изабеллой Беллоккьо.

— Вы заключаете это на основании того, что я не была в любовной связи с Джулио Креши, верно? — Бьянка была озадачена.

Сравнение, проведенное между изысканной, грациозной куртизанкой и тонконогим отвратительным грызуном, показалось всем очень смешным. Любой из присутствующих, находясь в здравом уме и трезвой памяти, предпочел бы мертвую Изабеллу живому Джулио.

— Мы пока ничего не заключаем, а только анализируем материалы дела, — аккуратно поправил ее синьор Архимед. — Вы подтверждаете, что между вами и синьором Креши состоялся разговор, который закончился именно так, как он описывает?

Только теперь Бьянка со всей очевидностью увидела, что ее предали. Йен увлек ее, научил доверять ему, а потом использовал ее откровенность ей во вред. Как кровожадный тигр, он крался по пятам за ней, чтобы наброситься неожиданно. Он готов был ухватиться даже за такую мелочь, как ее краткий и бестолковый разговор с Креши. Не упустил ничего, чтобы подтвердить свое обвинение, отказался поверить в ее невиновность, несмотря на все ее усилия. Его ненависть к ней, очевидно, настолько сильна и глубока, что он ни перед чем не остановится, чтобы уничтожить. Даже перед кражей.

— В самом начале вы упомянули о рисунках, — тихо вымолвила она. — Они у вас?

— Не вижу связи между ними и вашей влюбленностью в Изабеллу Беллоккьо. — Синьор Альвизе поправил манжету на мантии, что свидетельствовало о том, что он находится в крайнем волнении.

— Я тоже, ваша милость. Просто я хотела узнать, у вас ли эти рисунки, — затаив дыхание, ответила Бьянка.

— Нет. То есть они не здесь. Но мы их видели. Они были приложены к обвинению. Мы сочли их слишком… детальными для нашего заседания.

Именно такого ответа она одновременно ожидала и очень боялась. Она отступила назад, покачнулась, чувствуя слабость в ногах от такого вероломства Йена. Он сам организовал кражу и припрятал их в надежном месте, чтобы потом приложить к обвинительному заявлению. Она побледнела от ярости, вспомнив, как той ночью он ругал ее, обвинял в том, что ее сообщник выкрал у нее бумаги для прикрытия, а на самом деле Йен все подстроил сам. Он знал, что она говорит правду, отрицая его обвинения, потому что сам совершил кражу. Он намеренно сфабриковал ложное обвинение так, чтобы все улики были против нее.

Вдруг ей все стало ясно. Это у него был сообщник, который старался запутать следы и скрыть настоящего убийцу. Он покрывает своего сообщника, награду которого ценит так высоко, что готов пойти на любой подлог и самое страшное предательство. И сообщник этот очень похож на Моргану да Джиджо.

Йен использовал тело Бьянки, и фал ее чувствами, лгал ей — все, чтобы защитить женщину, которую действительно любит и всегда любил. Бьянка понимала, что попалась в ловушку, потому что отчаялась пробудить в Йене любовь, и вот теперь ей предстояло пережить всю тяжесть его предательства. Он заслуживает ненависти за обман, за попытку обвинить ее в страшном преступлении, за то, что целенаправленно делал из нее идиотку.

Краска стыда залила ее щеки при мысли, как, должно быть, было трудно Йену притворяться. Потом он, наверное, проводил долгие часы с Морой, веселя ее рассказами о наивности и неопытности Бьянки, о ее смешных попытках завоевать его сердце или по крайней мере добиться его расположения. Хуже всего, что он зашел в стремлении одурачить ее настолько далеко, что придумал душераздирающую историю о сицилийских разбойниках, своей трусости и предательстве Моры. Бьянка закипала от злости. Он слишком далеко зашел. Она не позволит делать из себя козла отпущения, не допустит, чтобы он сидел себе спокойно и наблюдал, как ее осуждают на смерть по лживому обвинению его любовницы.

— Я огорчена тем, что вы сочли мои рисунки слишком безвкусными для всеобщего обозрения, — ответила Бьянка синьору Альвизе. — Я собиралась опубликовать их. Разумеется, пока их у меня не украли.

— Украли?

Бьянка обрадовалась, когда глазки-щелочки синьора Архимеда удивленно раскрылись.

— Да. Из моей лаборатории во дворце Фоскари.

— Украли? — повторил судья. — Кто же это сделал?

— Очевидно, тот человек, который решил обвинить меня в убийстве Изабеллы Беллоккьо. — Бьянка понимала, что рискует тем, что ее станут расспрашивать о теле, изображенном на рисунках, но судья, против ожидания, задал вопрос по существу дела. — Я думаю, либо убийца, либо его сообщник.

— Вы утверждаете, что кто-то обвиняет вас в убийстве, чтобы отвести подозрения от себя? — Впервые за последние десять лет на лице синьора Альвизе появились признаки жизни.

— Да, — гордо выпрямившись, заявила Бьянка, борясь с соблазном оглянуться на Йена, чтобы увидеть, какое впечатление произвело на него ее разоблачение.

Синьор Архимед снова прищурился, разглядывая подсудимую и надеясь угадать, говорит ли она правду или ведет опасную игру с судьями. Он склонился к ней через стол и задал следующий вопрос:

— Если все дей