/ / Language: Русский / Genre:prose_military,

Путь на моря из сборника Ради жизни на земле

Марк Захаров

Сборник произведений о советских воинах-фронтовиках и их наследниках — современных защитниках Родины. Для массового читателя.

Марк Кабаков

ПУТЬ НА МОРЯ

Ковыльный воздух тянул в окно,

Дрожали огни вдали…

Человек смотрел —

И видел одно:

Море и корабли.

РЕЙС НА РЫБАЧИЙ

Днем она гуляет с внучкой в садике возле дома. В меру седая, в меру располневшая женщина. И одета она в строгом соответствии со своим возрастом: приглушенные тона, никаких украшений. И оттого, что дом, в котором она живет, ничем не отличим от множества точно таких же пятиэтажек и возле каждого бабушки с внуками, выделить ее очень трудно. Да и зачем? Она старалась делать честно свое дело, ничего более. И до войны, и после. К тому же столько лет минуло! Стоит ли ворошить прошлое?..

Ее прореженные временем ресницы страдальчески вздрагивают. И я невольно думаю, что, может быть, она и права. У нее розовощекая внучка, милые, интеллигентные дочери, дом, как говорится, полная чаша.

Над красно-кирпичными трубами Выборгской стороны плывет по-весеннему высокое солнце, и в открытую форточку так тянет чуть горьковатым запахом бархатных, вот-вот готовых лопнуть почек…

Стоит ли вспоминать? Тем более что я собираюсь расспрашивать ее о времени, тяжелом для всех, кто его пережил: 1942 год, весна, полуостров Рыбачий.

Так вот, стоит ли? Не лучше ли бросить это дело? И сам себе отвечаю: нет, нельзя. Хотя бы ради ее внуков. Чтобы знали, чтобы помнили. Чтобы не допустили. Ни за что. Никогда.

Итак, решено.

— Вера Михайловна, расскажите, пожалуйста, о себе. Всё, с самого начала.

И она стала рассказывать.

Родилась и выросла в городе Горбатове, на Оке. Впрочем, город — это, наверное, слишком громко. Скорее, то был городок с кое-как мощенными улицами, подсолнечной лузгой под ногами. И множеством лавок и лавчонок. Среди них «Веревочно-канатная торговля на Оке». Владелец — Михаил Николаевич Корольков, отец. Дела идут неплохо. Где-где, а на Оке канаты всегда нужны. Почитай, у каждой коряги лодка причалена.

Но Михаил Николаевич особо радужных надежд на процветание не питает. Нэпу скоро придет конец, газетные полосы пестрят словом «индустриализация». Какая уж тут канатная и веревочная торговля…

Впрочем, нельзя сказать, чтобы в семье враждебно относились к новой жизни. Мама, урожденная Турушина, еще не забыла пахнущие свежей типографской краской листовки. Их тайком приносили в дом приятели старших сестер, длинноволосые молодые люди в потертых студенческих тужурках. Среди них всеобщий любимец, Арсений. Однажды старшая сестра, Маша, загородила низкорослого Арсения своим пышным кринолином. Тогда в контору турушинской фабрики пожаловали полицейские чины.

Вскоре Арсений уехал из Шуи. И только много лет спустя Иван Александрович Турушин углядел в газете фотографию наркомвоенмора Фрунзе и ахнул…

Любит мама вспоминать беззаботное детство в Шуе, большой, гостеприимный дом отца.

А вот Верочке, ее дочери, не до воспоминаний. Надо сдать нормы на значок «Будь готов к труду и обороне» и потанцевать с подружками, а завтра контрольная, которую надо обязательно написать на «оч. хор.» — «очень хорошо», ибо решено, что она будет врачом, а какой же врач без знаний?

Впрочем, на пути к заветному диплому вскоре стали препятствия куда более серьезные, чем школьные отметки.

Страна предоставляла возможность учиться в техникумах и вузах прежде всего детям рабочих и крестьян. А у Верочки анкетные данные ни в какие ворота не лезут: отец нэпман, а дед и того хуже…

На семейном совете было решено: она едет в Ленинград, к дяде. Дядя инженер, а дети инженеров приравниваются к детям рабочих. Так в ее жизнь вошел город над Невой.

Поначалу он ошеломил чеканной красотой дворцовых фасадов, обилием серебряной от солнца воды, гулкостью каменных переулков. А потом она полюбила Ленинград со всей пылкостью шестнадцатилетней провинциалки, и постепенно стал он родным для нее.

Дядя пропадал на заводе, в просторной холостяцкой квартире все дела вершила домработница, добродушная женщина, с которой у Верочки установились самые приятельские отношения.

Прошумело лето. Однажды Верочка вбежала в квартиру с ликующим: «Ура! Приняли!» Она стала студенткой медицинского техникума. Но тут ее подстерегала беда.

В Ленинграде шла паспортизация. А времена были суровые. Михаил Николаевич Корольков, имевший частную собственность, числился «лишенцем», то есть был лишен избирательных прав. Это означало, что Верочку могли выписать из Ленинграда, исключить из техникума. Так оно и получилось. Никакие хлопоты не помогли. Соседка надоумила: «Поезжай, девонька, в Москву, к самому Калинину».

Трудно сказать, как повернулась бы ее судьба, не познакомься Верочка в поезде с молодым военным. Звали его Борис, и, судя по всему, должность у него была не маленькая. Он помог Верочке попасть на Моховую, провел на третий этаж. Ленинградскую студентку принял усталый человек с красными от недосыпания глазами. Секретарь товарища Калинина. Выслушал, что-то записал и велел ждать в приемной. Спустя час ее пригласили.

Сколько лет прошло, а она до сих пор помнит, как был одет Калинин: темно-синий костюм, черный галстук. «Ваш вопрос решен положительно. Учитесь и работайте честно».

В 1936 году Вера Королькова окончила техникум и стала помощником государственного санинспектора по промышленному надзору. Звучала должность внушительно, а сводилась к борьбе за чистоту. Ох и отчаянно воевала Вера за бочки с питьевой водой, за урны для окурков, за чистые спецовки! Видавшие виды начальники только покряхтывали от воинственных наскоков пышноволосой инспекторши!

Работа Верочке так понравилась, что, поступив в Первый медицинский, она выбрала санитарный факультет.

3 сентября 1939 года первокурсников направили в Старую Руссу на трехмесячные военные сборы. Время мчалось стремительно, словно курьерский поезд, и едва успели хоть немного понять, что это такое — армия, — как надо было уезжать. И тут как гром среди ясного неба: война с Финляндией.

Два кубика в петлицах, чуть сдвинутая набекрень ушанка. Королькова начинает действительную службу в 21-й авиационной дивизии Ленинградского военного округа. Истребители взлетали с ледового аэродрома озера Вейма, под Кингисеппом. Бои были жестокие, а тут еще мороз. Появились первые потери…

Командир полка и комиссар стучали в квартиры комсостава: «Мужайтесь, ваш муж…» И короткий, раздирающий душу крик, запрокинутое в беспамятстве лицо…

Вера Королькова была тут же: с нашатырным спиртом, с камфарой…

Как-то во время дежурства на аэродроме сказали: «Приготовьтесь, сейчас потребуется ваша помощь». И действительно: истребитель шел на посадку как-то странно, наклонясь набок.

Когда подъехали к самолету, увидели привязанного к правой плоскости летчика. Он был ранен в голень, кости раздроблены, на унтах кровь…

Вера наложила жгут на бедро раненому, повезла его в лазарет. Он то и дело терял сознание, бредил: «Эх, мазилы… Бей!»

Самолет Александра Ивакина загорелся после того, как он сбил истребитель противника. Пришлось прыгать с парашютом. Финны кружили рядом, одна из пулеметных очередей прошла по ноге. Парашют отнесло на чужую территорию, там уже заводили аэросани…

Все это видел в воздухе командир звена. Он посадил свой «ястребок» возле распростертого на снегу Ивакина и, так как в одноместную кабину второго человека не посадишь, привязал товарища к плоскости. Так они и взлетели.

В лазарете Ивакину ампутировали правую ногу до колена, а через несколько дней отправили в окружной госпиталь. Сопровождала его Королькова. Так попросил летчик. Завязалась переписка. Ивакин писал, что уже может стать на протез, что врачи советуют пойти на преподавательскую работу, а он ни в какую — только небо. Потом письма приходить перестали…

Война с Финляндией кончилась, но расторопный лекпом пришелся по душе командованию. «Подавайте документы в Военно-медицинскую академию, мы поддержим». Вера так и сделала, и в ожидании вызова вернулась в Ленинград. Но с академией, к сожалению, ничего не вышло. Принимали только кадровых военных, а Королькова к тому времени уже числилась в запасе. Пришлось идти на прежнюю работу, санинспектором. «Поработаю полгода, а там восстановлюсь в институте». 22 июня 1941 года началась война…

Уже двадцать третьего она была в военкомате. «Документы на вас готовы, утром на сборный пункт». Дядина домработница исхитрилась засунуть в вещмешок роскошный махровый халат: «И спать в нем можно, и вместо одеяла будет». Угрюмого вида старшина приказал халат оставить: «На фронт едете, не куда-нибудь!»

Шли по Лиговке колонной по четыре, шинели в руках, вещмешки за спиною. Шестьдесят девушек — шестьдесят медсестер. Все молодые, востроглазые. Старушки вздыхали, осеняли крестным знамением:

— Господи, этих-то зачем?

А Верочке было тревожно и вместе с тем отчаянно. Неудержимо звал к себе фронт…

До Мурманска доехали быстро. Эшелон проскакивал станции, даже не снижая хода. Едва успели разгрузиться, как услышали вой сирен, гудки пароходов. «Воздушная тревога!» И вслед за тем прижимающий к земле отвратительный свист падающего металла!

Спали в ту ночь в школе, на полу. Впрочем, какая тут ночь! Незакатное солнце пялило глаза, переговаривались на рейде суда. Под шинелями шептались:

— Ой, девочки, хорошо бы на флот!

— Ишь чего захотела! А в армии что, не люди?

На флот попали три девушки, медсестрами на мотоботы. Две утонули, третья доплыла до берега. Седая.

Веру определили в летную часть. «Вы у летчиков служили, работу представляете». Пришлось ехать в обратном направлении, в укрытый со всех сторон мохнатыми сопками Кировск. Так случилось, что Великую Отечественную войну Королькова начала фельдшером в одиннадцатом батальоне аэродромного обслуживания 14-й армии. Здесь было сравнительно спокойно, тишину нарушали разве что самолеты, взлетавшие в белесое небо…

Медпунктов было два. Один в казарме, другой в землянке, вырытой неподалеку от летного поля. Между землянкой и батальоном — пять километров. Когда наступила зима и замела пурга, эти пять километров стали ощутимыми. В продутой насквозь кабине газика не спасали даже валенки…

Благо, кто-то из солдат принес в медпункт щенка. Щенок прижился, и скоро его лай слышался во всех концах батальона.

Бойцы окрестили щенка озорно и зло — Рюти (по имени тогдашнего финского премьера). Когда надо было ехать на аэродром, щенок увязывался за Верой и в газике дремал у нее в ногах. Все же было теплее…

Как-то раз щенок попался на глаза комбату. «Пристрелить пса!» Через час кто-то уже разрядил в Рюти винтовочную обойму. По счастью, ему только прострелили лапу. Вера выходила щенка, тайком отправила в город. Война уже начала оборачиваться к ней всеми своими сторонами. Взгляды, которые нет-нет да и ловила на себе военфельдшер, были далеко не братскими… Единственная женщина на несколько сот здоровых, молодых мужчин.

И хоть бы одна подружка, с которой можно выплакаться, поделиться сокровенным… Привыкнуть к такому было трудно.

Шли дни, недели, месяцы… Уже докатились до батальона леденящие душу рассказы о блокаде, уже десятки близких Вере людей отвезли в санках на Пискаревку, на остров Декабристов. А что же она?.. Мысли об этом засели, как кость в горле, мучили, не давали спать по ночам. «Меню-раскладка», «График помывки личного состава»… Разве ради этого она надела военную форму, пошла воевать?!

Случайно Вера узнала, что отбирают медиков на Северный флот. Она взмолилась: «Возьмите меня, пожалуйста!» Врач-майор, внимательно посмотрел на нее:

— Вы представляете себе, что это такое — плавать на санитарном судне?

Вера закивала, хотя конечно же ничего такого не представляла.

В начале марта 1942 года ее назначили фельдшером на МСО-3.

Когда Верочка впервые подошла к полуразрушенному причалу, к которому швартовались санитарные суда, навстречу из-за вставших на дыбы чугунных балок, груды битого кирпича выскочила девушка во флотской шинели.

— Ты?! — Вера с трудом узнала в худющей дивчине с лихорадочно блестевшими глазами Тосю Клементьеву, с которой подружилась в эшелоне.

— А ты к нам? Верка, это такой ужас! Это как в мышеловке!

Тут я позволю себе два отступления. Первое относится к человеческой памяти вообще и к памяти о войне в частности; во втором речь пойдет о Мурманске марта 1942 года, о полуостровах Среднем и Рыбачьем. Без этих отступлений ужас, который разглядела Верочка в глазах Тоськи, будет вряд ли понятен читателю..

Признаюсь, когда Вера Михайловна сказала мне, что она плавала на МСО-3, я усомнился. Во время войны мне довелось быть на Северном флоте, но о санитарных судах с таким названием я не слышал.

— А как это понимать: МСО?

— Медико-санитарный отряд, — ответила Вера Михайловна.

Тут уж я засомневался окончательно. По-всякому назывались суда, но чтоб «отряд»? Как говаривал мой бывший командир капитан 1 ранга Рыбалко, «конец белого света — и только!». И в то же время в военном билете Веры Михайловны, в графе «Прохождение службы», черным по белому записано: «МСО-3, Северный флот». Что за чертовщина?!

Я как раз работал в Центральной военно-морской библиотеке, подыскивал нужные мне материалы. Находится библиотека в Ленинграде, в сумрачном здании бывшего Инженерного замка. В ее высоченных, отделанных полированным деревом книгохранилищах трудились великие знатоки всего, что относится к истории флота. Но даже они ничем помочь мне не могли. Перечня судов Северного флота времен Великой Отечественной войны в библиотеке не было.

— Позвоните в Центральный военно-морской музей, — посоветовали мне. — Анатолий Иванович Савченко должен знать. Уж если он не знает…

Анатолий Иванович знал. Через несколько минут он диктовал мне по телефону список санитарных судов: «Воронеж», «Вятка», «Вологда», «Карелия», «Герцен»… Никаких МСО в перечне не было. А ведь это официальный документ!

Тогда я взял в библиотеке книги об обороне Заполярья. Их оказалось достаточно много. Я читал эти книги одну за другой и уже потерял надежду докопаться до истины, как вдруг…

«Наш малый охотник сопровождал баржу с боеприпасами и МСО-3, зверобойный бот типа «Алеут», приспособленный под санитарное судно», — читал я, еще не веря в такую удачу! А написано это было в книге воспоминаний североморцев, изданной в Мурманске в 1975 году. Были все-таки МСО, были!

Но вот ведь что печально: получалось, что эти героические суденышки, спасшие столько человеческих жизней, сохранились в памяти считанных людей. Они, МСО, даже не числятся в списках без вести пропавших кораблей!

Вот ведь что бывает с нашей памятью вообще и с памятью о войне в частности.

А теперь о Мурманске 1942 года. Город горел. Если в 1941 году случались недели, когда воздушных налетов не было, то теперь фашисты бомбили город постоянно. 5-й немецкий воздушный флот неукоснительно выполнял директиву Гитлера как можно скорее разрушить сооружения порта Мурманск.

Город был преимущественно деревянным с толевыми и драночными крышами, и едва успевали сбить пламя с крыши одного дома, как загорался следующий. Фугасные бомбы рвали в клочья причалы, вздымали в воздух склады. Впрочем, послушаем очевидцев.

Вспоминает бывший капитан порта Г. В. Вольт:

«Воздушная тревога застала меня около дома № 4 по улице Володарского. Я услышал разрывы бомб и увидел дымки рвущихся в воздухе снарядов, а среди них пять или шесть разлетающихся веером самолетов. В воздухе также были видны черные клубы дыма от разорвавшихся кассет, и вслед за этим я услышал сильный шум летящих зажигалок, упавших и усеявших всю площадь от дома № 4 до улицы Карла Маркса. Кругом все горело. Горел новый клуб, дом таможни, клуб имени Володарского. В горящих в овраге складах что-то взрывалось и валил едкий желтый дым. Оглянувшись, я увидел, что весь портовый поселок представлял собой сплошное море огня и дыма…

На улице Челюскинцев, около остановки автобуса, лежали обгоревшие трупы женщины с девочкой лет семи, которая обняла женщину обеими руками за шею. Немного дальше, из укрытия, достали около десяти трупов задохнувшихся и сгоревших женщин и детей, у которых отваливались конечности…»

Капитан руководствовался штурманским правилом: пишу то, что вижу, чего не вижу — не пишу. От этого его воспоминания еще страшнее.

Я помню Мурманск 1944 года. Бомбежки прекратились. Всюду можно было увидеть изможденных людей в ватниках. Они что-то прилаживали, убирали. Город являл собой нагромождение руин, среди которых высились белые обугленные остовы каменных домов. Но в сорок втором в этих домах еще жили люди. Более того, они работали, Мурманский порт действовал. Даже тогда, когда казалось, что это невозможно. Суда, набитые взрывчаткой, разгружались под бомбежкой! Так было с британским пароходом «Нью-Вестминстер Сити», так было с другими судами.

Во время разгрузки парохода «Моссовет» в результате прямого попадания авиабомбы в судно лебедчица Мария Ваганова была ранена в обе руки, но продолжала работать.

Английский журналист Дейв Марлоу писал: «Нужно быть русскими, чтобы оставаться здесь».

11 января 1942 года в Мурманск прибыл первый караван судов (конвой PQ-6), который доставил в порт двадцать пять тысяч тонн военных и продовольственных грузов. За этим караваном последовали другие.

Надо воздать должное иностранным морякам. Справедливо подметил писатель Борис Романов, в прошлом капитан дальнего плавания: «Моряки мурманских конвоев достойны всяческого уважения. Гораздо легче погибнуть за Родину, сражаясь на ее земле, чем отдать жизнь, помогая далекой — и для большинства из них — чужой стране. А ведь именно это они и делали, в этом была их война с фашизмом».

У искалеченных бомбежкой причалов стояли не только транспортные суда — неподалеку, в рыбном порту, разгружались траулеры и сейнеры.

Это было что-то фантастическое: в прибрежных водах Баренцева и Белого морей рыбаки Мурмана вели лов рыбы!

Такого не знала история. Как, впрочем, не знала она ни одного морского порта, который, находясь рядом с линией фронта, работал бесперебойно. Кроме одного. Мурманского.

А теперь о полуостровах. Среднем и Рыбачьем. Они находятся неподалеку от входа в Кольский залив, как бы прикрывая его с запада. А залив — это Мурманск, это базы Северного флота. Вот почему гитлеровцы придавали такое значение захвату полуостровов.

29 июня 1941 года противник начал наступление на мурманском направлении. Корпус состоял из тирольцев, привыкших к действиям в горной местности, специально обмундированных, вооруженных горной артиллерией. За их плечами был Нарвик, победный марш по Норвегии… Однако хваленая германская военная машина стала пробуксовывать уже на первых километрах. Бойцы 14-й армии и моряки Северного флота стояли насмерть! Только в полосе 95-го полка, где противник имел пятикратное преимущество, егерям удалось выйти к перешейку полуострова Средний. 4 июля, перешагивая через трупы своих же солдат, гитлеровцы форсировали водный рубеж на пути к Мурманску — реку Западная Лица. Яростной контратакой они были отброшены на противоположный берег. И снова форсировали. И снова были отброшены назад! Долину возле реки вскоре окрестили Долиной смерти. Ее каменная земля пропиталась кровью не в переносном — в буквальном смысле слова.

В августе наступление захлебнулось, немцы вышли на южное побережье Мотовского залива, отрезали Средний и Рыбачий от Большой земли, однако дальше продвинуться не смогли. За черной стеною хребта Муста-Тунтури, пересекавшего перешеек, оставались гарнизоны. Надо было доставлять им боеприпасы, продовольствие, вывозить больных и раненых. Путь к осажденным полуостровам пролегал через Мотовский залив. На одном его берегу были немцы, на другом — наши. В воздухе висела авиация, каждый квадратный метр простреливался артиллерией. Это и была мышеловка, о которой шептала Тоська на причале.

Вере Корольковой предстояло до конца изведать, что это такое.

Зверобойный бот — суденышко небольшое, длина тридцать метров, ширина пять, парадный ход семь узлов, на такой скорости не убежишь… Бот был построен давным-давно в Норвегии, в уютной каюте неведомо как сохранился фарфоровый умывальник. Вера открыла кран — и изумилась. Горячая вода! Да о такой жизни только мечтать можно, И что это Тоська так убивается?

Кроме экипажа на судне были еще пять санитаров, люди в возрасте, из нестроевиков. Находились в подчинении Корольковой. И вообще она была начальником. Командир (фамилия у него была диковинная: Туркот) так ей и сказал: «Подойдем к берегу, ты сама командуй. А уж на переходе живыми остаться — моя забота». Туркот всю жизнь промышлял морского зверя, и от его крепко сбитой фигуры, с неизменной трубкой в зубах, исходило ощущение покоя и надежности.

Почти во всю длину бота, он же МСО-3, шел кубрик с трехъярусными койками на сто двадцать человек, по бортам и посредине. Только успела Вера осмотреться, принять от снабженцев медикаменты, как поступила команда идти на Рыбачий.

Уже за Кильдином в рассветных сумерках появился самолет. Выскочил из-за солнца жужжащий треугольник на фоне багрового диска, прошил стылую воду пулеметными трассами.

«Право руля!», «Стоп!», «Лево руля!» Туркот снял каску, провел рукой по лбу. «Вроде пронесло…» Вера глянула под ноги. На деревянной палубе, рядом с ней, белела щепа от пулевых оспин. Возьми летчик чуть правее… Ее передернуло от этой мысли.

Пока дошли до Порт-Владимира, еще дважды видели самолеты врага. То ли они не заметили бот (шли, прижимаясь к самому берегу, укрываясь в тени от нависших над черною водою скал), то ли посчитали, что цель недостаточно велика, — трудно сказать…

В Порт-Влади мире в окружении гранитных стен фиорда, было тихо. Солнце высекало искры из камня, поджигало темно-синюю штилевую воду. «Ну и погодка, чтоб ей пусто было!» — ругался Туркот.

Их уже поджидали: два «малых охотника», сейнер, груженный бочками с горючим, самоходка с боеприпасами. Ждали подходящей погоды, чтоб следовать дальше. Кто в Эйна на Рыбачий, кто в губу Озерко на Среднем.

Подходящей погодой, объяснил Туркот, считались туман и снегопад. Лучше всего то и другое вместе.

Ждали сутки, вторые. На третьи пришла радиограмма: «В Эйна тяжелораненые, надо идти».

Только вошли в Мотовский залив, как взлетели, зловеще шипя, ракеты, повисли на парашютах…

Что было дальше, Вера помнила смутно. Море, ночь — все превратилось в свистящий, ревущий, воющий ад. Снаряды ложились справа по борту, слева. Она сбежала вниз, забилась в каюту, но и здесь не было спасения. Столбы воды рушились на палубу; казалось, кувалды со всего маха били по потолку… И вдруг как будто невидимая ладонь подбросила судно! Рвануло, грохот заложил уши! Это взорвался боезапас на барже, которая шла следом.

На МСО были ранены радист, сигнальщик, разбиты стекла в рулевой рубке, искорежен такелаж…

Пришвартовались. Теперь грохотало где-то там, вдали, за поросшими чахлым березняком сопками.

Подвезли раненых. В пропотевших, изодранных о камни шинелях, прожженных махрою ватниках. Кто шел сам, опираясь на санитара, кого несли. Кубрик наполнился разноголосым гомоном: «Сестренка, пить!», «Браток, повязка съехала!», «Жжет, сил нет…»

Спустился Туркот: «Ну как у тебя, порядок? А то отходить надо, погода наладилась». (Это означало, что начался заряд: смесь мокрого снега, дождя и ветра.)

Когда вышли из бухты, стало качать. Но командир только радовался: плохая видимость да еще волны мешали прицельной стрельбе. Вера металась между койками, старалась все сделать сама: и перебинтовать, и дать лекарство, и напоить. Качку она не замечала. И только через несколько часов, в Кольском заливе, когда Туркот предложил перекусить, тошнота подступила к горлу, обмякли и стали ватными ноги… Ее вырвало. «Укачалась, девочка? Бывает», — сочувственно сказал Туркот.

С ужасом поняла Вера, что страдает морской болезнью. Качка, бортовая и килевая, выматывала душу, не было никаких сил, чтобы привыкнуть. «Ты хоть на клотик смотри. Во-он туда, на самую верхушку мачты», — посоветовал командир. Она смотрела. Не помогало.

А залив заметно теплел, наступил апрель, а вместе с ним такие дни, по сравнению с которыми мартовские рейсы показались увеселительной прогулкой…

27 апреля 1942 года на южный берег Мотовского залива, занятый фашистами, был высажен тактический десант. Готовились к нему тщательно, в условиях строжайшей секретности. Сорок четыре боевые единицы: эскадренные миноносцы, сторожевые корабли, тральщики, катера были задействованы в операции, шесть тысяч десантников погружены на корабли.

Корабли вышли в море и совершили переход отдельными отрядами. С наступлением темноты подошли к назначенным местам. Без предварительной артподготовки началась высадка. В ряде случаев из-за крупной волны поданные на скалистый берег сходни не доставали береговой кромки; тогда моряки прыгали в ледяную воду и на руках держали их, чтобы люди уходили в бой сухими…

Противник был застигнут врасплох. Перепрыгивая с камня на камень, шли в атаку десантники. Громовое «Полундра!» заглушило пулеметный треск и лай минометов. 12-я бригада морской пехоты наступала. В первый же день она продвинулась на одиннадцать километров. Но тут случилось непредвиденное. Температура понизилась до минус шести градусов, повалил снег. Бойцы не имели теплого белья. Новые американские ботинки, в которые были обуты десантники, стали раскисать и расползаться… В заполярных сопках не зароешься в землю. Началось обморожение. А тут еще гитлеровское командование сняло часть своих сил с фронта и направило на борьбу с десантом. Теперь сражение шло за каждый бугорок, за каждый покрытый лишайником валун.

Там, где суда брали раненых, вода кипела от бомбовых разрывов, от автоматных очередей. Санитаров не хватало. Задыхаясь от напряжения, ежеминутно рискуя свалиться в воду. Вера по шатающейся сходне вела раненого на судно и, доведя до койки, сломя голову бежала за следующим. Чтобы успеть отойти, двигатели не глушили, корабль трясся как в лихорадке. Быстрее, быстрее! А раненые все прибывали. Их укладывали прямо на землю, и окровавленные бинты нестерпимо алели на снегу.

— А связистки? Санитарки? Если бы вы знали, каково было им! В грязи, в сырости!.. — Впервые за все время своего рассказа Вера Михайловна всхлипнула.

Королькова предложила не только укладывать раненых в проходах между койками, но и размещать сидя, на ступеньках трапа, ведущего в кубрик. Это давало возможность погрузить еще два десятка бойцов. Туркот согласился.

Когда отошли, когда вырвались из-под бомбежки, один из тех, кто был на трапе, задремал. Качнуло. Моряк, пересчитывая ступеньки, свалился вниз и угодил головой в раненую ногу сидящего на палубе старшины. Раздался крутой боцманский загиб в господа бога, в мать его деву Марию и во все его двенадцать апостолов.

И тут кубрик грохнул. Обмороженные, истекающие кровью люди хохотали!

Рейсы на Рыбачий следовали один за другим, беспрерывно. Уже давно невозможно было определить, ночь ли за бортом или день. Отупляющая усталость гнала все мысли, кроме одной, колотившей в душу: «Только бы не упасть, только бы не свалиться!»

В один из рейсов с ними пошел на Рыбачий сам флагманский хирург флота военврач 1 ранга Арапов. Имя его гремело. Арапов впервые вместо неудобных и мучительных для раненого шин ввел в практику глухое гипсование, предложил обрабатывать раны порошком — стрептоцидом.

Море штормило, МСО-3 переваливался с борта на борт. Дмитрий Алексеевич обратил внимание на то, что у военфельдшера за все время рейса не было во рту и маковой росинки. «Так нельзя, вы же себя черт знает до чего доведете! Хотите списаться на берег?» — «Нет, я здесь останусь», — прошептала Королькова.

И все-таки военврач 1 ранга вспомнил о ней. 13 мая 1942 года корабли Северного флота сняли десант, а в конце месяца Веру перевели в госпиталь, в губу Грязную, старшей медсестрой.

Десант свою задачу выполнил. Он сковал значительные силы противника, помешал гитлеровцам начать новое наступление на Мурманск.

В госпитале служить было легче, хотя и здесь случалось всякое. Однажды принимали раненых в порту. В это время в стоящий неподалеку американский транспорт угодила авиабомба. Пожар охватил всю среднюю часть судна, с мостика летели куски горящего дерева, пароход окутался дымом. На борту кто-то истошно закричал, и Вера, придерживая рукой санитарную сумку, ринулась к пылающему транспорту. Ее догнали уже у трапа: «Куда?! На тот свет захотела?!» Буквально через минуту взрыв котла развалил судно пополам.

Но война на то и война, что не знаешь, где тебя ждет пуля или шальной осколок. Впрочем, пули пощадили Веру. Ее поджидало другое…

30 сентября 1942 года она повезла дизентерийных больных из губы Грязной в Мурманский инфекционный госпиталь. Пока их приняли, стемнело, и она решила заночевать в городе. А заодно навестить товарищей, знакомых еще по службе на МСО. Они жили в большом доме на проспекте Сталина, у Пяти углов. Дом чудом уцелел, хотя бомбежка потрепала и его. Выпили чаю, поболтали всласть, и она пошла к себе. Было десять вечера. Город бомбили, кидали зажигалки. На лестнице темно, хоть глаз выколи. Прошла один лестничный пролет, другой. Возник светлый, во всю стену, прямоугольник. Вера перешагнула порожек и… упала со второго этажа на мощенный булыжником двор: оконный проем приняла за дверь.

Она сломала кости таза, левую руку. Ее доставили в городскую больницу, куда свозили всех пострадавших в тот вечер при бомбежке.

Вера лежала в коридоре среди стонущих от боли, умирающих людей. Случайно в больницу заглянул начальник госпиталя, приказал перевезти Королькову в бухту Грязную.

2 октября ей не спалось. Койка была у самого окна, она смотрела на черное, усеянное звездами небо. Вдруг темнота стала пронзительно-голубой. Страшная догадка сдавила сердце: «Осветительная ракета?!» А потом взрыв, распахнутое настежь окно, падающая с потолка штукатурка…

Ее засыпало с головой, перебило осколком загипсованную руку. Только через два месяца она встала на ноги. И сразу узнала две скорбные вести: фашисты утопили МСО-2, погибла Тося Клементьева, а через несколько дней пошел на дно и ее родной МСО-3.

Она не заплакала, но весь день не проронила ни слова. Лишь поздно вечером, после работы, доплелась до койки, уткнулась головой в подушку и разрыдалась.

Весной 1943 года ей вручили медаль «За отвагу». За эвакуацию полутора тысяч раненых десантников. Командующий Северным флотом адмирал Головко подписал приказ о награждении 8 марта. Так поздравили Веру Королькову с Международным женским днем.

А потом к ней пришла любовь. Она вышла замуж за флотского офицера, такого же медика, как и сама. В ноябре 1944 года старший лейтенант медицинской службы Королькова, теперь уже Батурина, была уволена в запас. По беременности. Дочка родилась после Победы.

Началась новая жизнь. Были в ней и свои радости, и свои беды. Не было одного: войны.

— Будем надеяться, что и не будет, — говорю я ей.

— Будем надеяться, — отвечает Вера Михайловна.

Она заметно устала, вспоминая, да и внучка тянет ее за руку. «Бабушка, пойдем гулять!»

Мы вышли в пропахший весною садик перед домом, где уже прыгали по лужам мальчишки и девчонки. Внуки тех, кому спасла жизнь седая, невысокая женщина — военфельдшер Вера Королькова.

ФАРВАТЕР ОХРИМЕНКО

Торпедный катер покачал бортами раз-другой, как бы разминаясь, и ринулся в атаку. Уже не брызги — спрессованные до ядерной плотности капли летели навстречу. Катер вышел на редан, и его широкое туловище зависло над водой.

«То-овсь!» Стрелки секундомеров помчались наперегонки. Я поглядел на Охрименко. Он сидел на разножке, привалясь мягким плечом к обвесу мостика. На его широком лице не отражалось ровным счетом ничего, кроме обычной сосредоточенности. А ведь испытывалась новая боевая техника, от результатов, за которые отвечал он, капитан 1 ранга, зависело многое.

В эти считанные мгновения мне открылось главное, что было в характере моего командира: умение сжать свою волю в кулак. Так сжимают стальную пружину.

* * *

И другое запомнилось.

Я собирался в командировку, и вдруг меня вызвали к Охрименко. Извиняющимся голосом (он вообще был предельно деликатен, когда что-то касалось его лично) капитан 1 ранга сказал:

— Будете в Н-ске, закажите мне, пожалуйста, комплект орденских планок. А то неудобно каждый раз перекалывать их с кителя на тужурку.

В полусонном от июльской жары городке я разыскал нужную мастерскую. Когда через несколько дней я пришел за заказом, меня уже дожидался сам директор комбината бытового обслуживания:

— Вы не могли бы встретиться с коллективом, рассказать о подвигах?

Тридцать пять наград Григория Николаевича произвели должное впечатление.

* * *

Бывает же такое: будущий легендарный минер подорвался на мине, когда ему было… тринадцать лет.

Хлопец из украинского села Гайворон приехал в 1923 году в Севастополь наниматься юнгой на боевой корабль. Не преуспев в этом деле, он определился в рыбацкую артель. Однажды он шел с приятелем на тузике — двухвесельном яле, и возле них взорвалась на прибрежных камнях сорванная течением мина.

Гришу выбросило из лодки, ударило о воду. Первый осмотр в больнице, казалось, не оставлял никакой, надежды: паралич обеих ног, глухота…

Потребовалось все искусство опытного врача, помноженное на совершенно недетскую волю больного, — и Гриша через несколько месяцев встал на ноги.

Свою мечту стать военным моряком он все-таки осуществил в 1931 году, поступив в Высшее военно-морское училище имени М. В. Фрунзе. К тому времени за его плечами был техникум, работа в совхозе, срочная служба на флоте… Он очень многое умел делать собственными руками. Это пригодилось потом…

* * *

22 июня 1941 года на Севастополь на парашютах были сброшены мины. Тральщики немедленно вышли на их поиск и уничтожение, сделали в местах приводнения десятки галсов, но мин не обнаружили. А вечером буксир потащил на внешний рейд плавучий кран для подъема сбитого накануне немецкого самолета. Как только по протраленному фарватеру они приблизились к месту падения, раздался взрыв, и буксир затонул.

По счастью, одна из мин лежала на мелководье. Ее подняли и определили: неконтактная…

Здесь необходимо пояснение. Контактные мины взрываются при непосредственном соприкосновении с целью. Неконтактные (они покоятся на дне) — при воздействии на взрыватель физического поля корабля. Полей этих несколько: магнитное, акустическое, тепловое, гравитационное… Найти, от какого из них срабатывает взрыватель, — значит разгадать секрет мины. Но для этого требуется извлечь взрыватель…

Мина, о которой идет речь, была магнитной. В Севастополь прилетели ученые-физики — Александров и Курчатов. В необычайно короткие сроки был создан электромагнитный трал, оборудована станция для размагничивания кораблей. Во всех этих работах самое деятельное участие принимал младший флагманский минер Черноморского флота капитан-лейтенант Охрименко.

Фашисты не успокоились. В октябре на рейд были сброшены мины, которые на электромагнитный трал не реагировали. Рискуя жизнью, водолазы застропили зловещую гостью. Но едва минеры приступили к разоружению, как бурый столб гальки и развороченного песка поднялся над Константиновским равелином. Под одной из крышек горловины оказался заряд-ловушка, так называемый камуфлет. Он-то и вызвал взрыв.

В месиве окровавленных обломков Охрименко обнаружил кусок мембраны. Акустический взрыватель!

Трала для борьбы с такими минами не было, и минеры решили: пусть по минному полю пройдут быстроходные катера. От шума их винтов взрыватели сработают.

Следовало определить скорость, при которой мины будут рваться за кормой. Выбор пал на катер, которым командовал Глухов.

Нетрудно вообразить, что чувствовал экипаж «охотника» и его командир, когда катер пошел по обозначенному вехами синему прямоугольнику. Труднее представить меру бесстрашия этих людей…

Мудрено ли, что вал фашистского наступления откатывался от Севастополя, как вода от бетонного мола.

Во время очередного налета авиации на внешнем рейде опять ставятся мины. На этот раз они не реагируют не только на электромагнитный трал — на катера тоже.

Рейд бомбят глубинными бомбами. Безрезультатно. Мины молчат!

Тогда прибегли к оправдавшему себя, хотя и рискованному, способу: подняли мину с грунта и потащили на берег. Руководил Охрименко. Однако как только катер-буксировщик вышел на мелководье, мина взорвалась. Подняли еще одну. Стали буксировать — и снова взрыв. На пятиметровой глубине.

Сомнений не было: в мине установлен гидростатический предохранитель — прибор, замыкающий цепь запала, едва только мина приближается к поверхности воды.

Начальник штаба Приморской армии Н. И. Крылов писал, что в случае минной блокады дни Севастополя сочтены. Теперь, впервые за всю оборону, такая блокада угрожала городу…

И тогда на командный пункт командующего Черноморским флотом вице-адмирала Ф. С. Октябрьского пришел капитан-лейтенант Охрименко. Состоялся короткий разговор.

— Мину надо разоружать под водой, не поднимая ее, — твердо сказал Охрименко.

— Кто же это может сделать? Водолаз?

— Нет, товарищ командующий, водолаз это не сделает.

— Минер?

— Минер не водолаз.

— Тогда кто же?!

…Как-то я спросил у Григория Николаевича:

— А что, если бы вы не пошли к командующему?

— Казнил бы себя всю жизнь, — ответил Охрименко.

…Он знал, что рискует отчаянно. Не было такого, чтобы мины разоружали под водой. К тому же внешний рейд обстреливался из орудий. Достаточно было осколку пробить воздушный шланг, и тогда… Знал он и о том, что при разоружении мин погибли от фашистских «ловушек» военинженер 2 ранга М. Иванов, капитан Б. Лишневский, старший лейтенант С. Богачек, капитан-лейтенант А. Ефременко…

Правда, кой-какой водолазный опыт у него имелся. В 1936 году, когда служил на канонерской лодке, даже опускался под воду в скафандре. Но когда это было…

Теперь ежедневно водолазный бот подходил к Графской пристани и Охрименко уходил на внутренний рейд. Тренироваться. Учил розовощекий богатырского сложения старшина Леонид Викулов. По нескольку часов в день, вопреки всем правилам…

Когда обучение было закончено, поступила команда: «Ждать тумана!» И как только белая пелена закрыла бухту, бот вышел на внешний рейд. Подошли к бую, поставленному над миной, старшина хлопнул по шлему: «Давай!» — и Охрименко пошел на двадцатиметровую глубину…

Мину он обнаружил у скалы. Она лежала среди темно-зеленых водорослей, полуприкрытая парашютом. Осторожно ступая, он приблизился, отсоединил стропы, осмотрел корпус. Дернул сигнальный фал: «Поднимай!»

Во время второго спуска предстояло снять мастичные слепки с болтов и горловины. Он старался выполнить эту работу как можно аккуратней и удивился, что его вызывают на поверхность.

Что делается наверху, он не знал — телефон был отключен (опасались, что даже слабый индукционный ток может вызвать взрыв)…

В ту же минуту по шлему как будто ударила кувалда. Потом еще раз. На какое-то мгновение он потерял сознание. Очнулся: перед глазами круги, за ворот течет что-то липкое. Уже на палубе, весь в крови (она текла из носа и ушей), понял: туман рассеялся и бот обстреливают! Припадая на правый борт, как на раненую ногу, бот уходил из-под обстрела.

…Пока катер ремонтировали, Охрименко по слепкам изготовил латунные ключи.

Под прикрытием тумана вышли в третий раз. Теперь самое главное — отдать болты, извлечь гидростатический предохранитель, запальный стакан…

За стеклами шлема колышется зеленая мгла, тяжелый костюм сковывает движения. Только бы не ошибиться! Поворот ключа, другой…

Тут выяснилось, что крышка горловины не выворачивается. Мешает скала. Спустился Викулов. Вдвоем они развернули мину.

Потом Охрименко остался один. Его снова ударило по голове при подъеме. Теперь он знал, что это такое: фашисты открыли огонь, в воде рвутся снаряды…

Следующий спуск врачи категорически запретили: вторая контузия подряд.

— А вы сможете руководить действиями водолаза с борта? — спросил командующий.

— Смогу.

Под воду пошел Викулов. Хорошо, что туман в тот день не рассеялся.

Мину отбуксировали в бухту Песчаную. Сохранилась фотография: Охрименко в кителе, на рукавах нашивки капитан-лейтенанта. Рядом мина. Снимок не совсем точен. Во время разоружения на нем был подпоясанный бечевкою ватник (металлических пуговиц специалисты опасались тоже).

…Он опять был один на один с миной. Все укрылись в траншее, за несколько сот метров. В кромешной мгле просверлил отверстие в колпаке — приборном отсеке. Дождался рассвета и убедился, что фотоэлемента, соединенного с запалом, в мине нет. Затем поставил перед колпаком патефон, опустил мембрану на пластинку и прыгнул в окоп. Окоп, в общем-то, был отрыт для видимости. Окажись в колпаке звуковая «ловушка» — Охрименко разнесло бы в клочья…

Заговорили, запели на разные голоса скрипки. Композитора он не запомнил, знал только название пластинки: «Аллегро с огнем».

Надо было вынуть из мины капсюль-детонатор. Он повернул нажимное кольцо, удерживавшее крышку горловины, — и в тот же момент внутри корпуса мины раздался глухой удар. А вслед за ним отчетливое: тик-так, тик-так, тик-так. Заработал часовой механизм!

Он встал, отряхнул песок и медленно пошел к траншее. И каждою клеткою тела, каждым нервом ощущал: сейчас за спиною рванет, и все будет кончено…

Взрыва не произошло. Убежденные, что мину нельзя поднять, фашисты не предусмотрели никаких «ловушек». Взорвался капсюль. Замыкатель сорвало со стопора, и он бил по корпусу…

Когда все было кончено, когда его окружили со всех сторон, поздравляли, жали руки, капитан 2 ранга Морозов попросил:

— Надень китель, я тебя для истории сфотографирую…

…Он спал целые сутки, проснулся, стал бриться и увидел на висках седые волосы.

А мина? Выяснилось, что она имела комбинированный взрыватель, в котором было два канала: электромагнитный и акустический. Чтобы цепь замкнулась, должны были сработать оба. Следует ли говорить, что минеры-черноморцы нашли способ разгрызть и этот орешек?

Севастополь держался еще три месяца. И все эти месяцы удерживал у своих стен двухсоттысячную армию Манштейна. Вот как много значила мина, разоруженная Охрименко под водою!

Если бы Григорий Николаевич совершил только это, хватило бы вполне, чтобы рассказывать о нем внукам и правнукам. Но он совершил еще один подвиг. В конце войны.

В ту пору он командовал бригадой траления Дунайской флотилии.

Холодный ветер гулял по реке, а все вокруг, казалось, было раскалено. От орудийного грома, от огненных всполохов над островерхими горами. Войска 3-го Украинского фронта наступали. И вместе с ними шли по Дунаю корабли флотилии. Впереди — бригада траления. 20 октября 1944 года освобожден Белград, наши подходят к Будапешту. Фронт требует подкрепления — их срочно перебрасывают на правый берег. Надо спешить вслед за наступающими войсками — и по реке мчатся бронекатера, торопятся, фыркая буксиры… Гитлеровцы, отступая, взрывали мосты, разрушали железнодорожные пути. Дунай оставался единственной дорогой, но на ней то и дело попадались мины.

* * *

Набычив каменные лбы, уставились друг на друга Карпаты и Балканы в гулком коридоре Железных Ворот. А за ущельем снова простор широкого плеса. Здесь, у румынского села Молдова-Века, скопилось в конце октября 1944 года свыше ста судов каравана, сформированного для дальнейшего следования к фронту: буксирные пароходы, баржи с горючим и боеприпасами, понтоны для наведения переправ, госпитальное судно с выздоровевшими бойцами…

Не встретив минных полей, суда благополучно прошли от болгарского Лома до румынского Турну-Северина, проскочили Железные Ворота… Тральщиков с ними не было. Бригада в это время выполняла задание в районе порта Джурджу.

На рассвете 2 ноября караван возобновил движение по Дунаю. И сразу же корабли, один за другим, стали подрываться на якорных минах. Вот подорвалась баржа с горючим. По Дунаю потекло пламя, увлекая за собой горящие обломки… Начали детонировать донные мины!

Когда бригада траления подошла к Молдова-Века, караван был разбросан, уцелевшие суда, сойдя с фарватера, жались друг к другу…

На протяжении ста двадцати километров, почти до самого Белграда, Дунай был заминирован!

Что делать? Ждать, когда тральщики очистят фарватер от мин? Но река скоро станет, и суда очутятся в ледяном плену. Идти вперед, оставляя за собой плывущие по Дунаю трупы и обломки судов?

А время торопило. Правительство Югославии обратилось к командованию фронта за помощью. Белград вот-вот погрузится во мрак, на электростанции сжигают последний уголь, в городе нет хлеба…

Командир бригады капитан 2 ранга Охрименко созвал совет лоцманов. Они были очень разными, лоцманы каравана: румыны, болгары, сербы. Объединяла их разве что невелеречивая многоопытность.

Мнение совета было единодушным: зимовать.

Охрименко отправился на промеры. Методически, метр за метром, мерили моряки глубины…

Ночью лоцманов неожиданно разбудили: странный русский опять собирал их на совет! Но еще более изумились они, когда услышали, что он предлагает идти с заведенными тралами вдоль самого берега. И даже… над заливными лугами, рискуя ежеминутно сесть на мель!

Мелей лоцманы боялись больше, чем мин. В лоциях — а для лоцманов они служили настоящим карманным Евангелием — говорилось ясно: ни на метр от фарватера!

А между тем предложение Охрименко опиралось на железную логику. Немцы ставили мины летом, в малую воду, следовательно, посредине Дуная, англичане сбрасывали мины на парашютах, поэтому они были рассредоточены и гораздо менее опасны. Мели? Но ведь сейчас разлив. Комбриг показал данные промеров.

И тогда встал Танасевич, опытнейший из лоцманов, еще раз глянул на цифры.

— Я согласен.

Охрименко пошел в разведку на флагманском тральщике. Дошли почти до самого Белграда. Когда возвращались обратно, в опасной близости от тральщика взорвалась мина.

— Комбриг за бортом!

…Охрименко вытащили, и вскоре его коренастую фигуру опять видели на мостике. Как и всю показавшуюся бесконечной дорогу от Молдова-Веке до Белграда. Шли строго в кильватер, след в след. Малейшее отклонение грозило гибелью.

Комбриг следил, чтобы не ослабевало волевое напряжение у командиров, был предельно требователен. Не только к подчиненным, к себе — тоже.

…А по Дунаю, обгоняя караван, уже неслась радостная весть: «Русские идут!» Ночью на берегу жгли костры, жители окрестных сел выходили на берег с едою и вином.

В Смедереве остановились. На баржи погрузили уголь, хлеб. И снова к Белграду. Прижимаясь к спасительному берегу, следом за тральщиками…

Тысячная толпа ждала их на причале. В эту ночь впервые ярко вспыхнули огни в измученном войною Белграде.

На следующий день должно было состояться чествование моряков, но пришел приказ: немедленно следовать дальше. Туда, где уже вовсю разворачивалось сражение за другую европейскую столицу — Будапешт.

Лишь полгода спустя, когда не только Дунай, но и озеро Балатон очистили от мин корабли бригады, взорвался аплодисментами зал югославского парламента. Обращаясь к Охрименко, председатель Президиума Антифашистского Веча Народного освобождения Югославии доктор Иван Рибар сказал:

— В октябре прошлого года вы совершили подвиг, который вписан золотыми буквами в историю освобождения народов Югославии. Вы и руководимые вами офицеры и матросы вернули нам то, что дороже всего югославу после свободы — реку жизни, наш Дунай!

Григорий Николаевич Охрименко первым из советских моряков был удостоен звания Народного героя Югославии.

После войны он окончил академию, долгие годы продолжал служить на флоте. А выйдя в отставку в звании контр-адмирала, «бросил якорь» в Феодосии. В этом городе, который за двадцать шесть веков повидал всякое, ценят и чтут ветеранов.

Но думается, не блага жизни привлекли сюда Григория Николаевича. Просто захотелось быть поближе к Черному морю, с которым у адмирала связано слишком многое…

Каждое утро Охрименко отправляется в горвоенкомат. «Как на службу!» — шутит жена. Григорий Николаевич занимается нуждами бывших фронтовиков, беседует с призывниками, выступает перед молодежью. «Безотказный человек!» — говорят о нем в городе.

А за тысячи километров от Феодосии идут Дунаем по Русскому фарватеру суда. Из уст народа это название перешло к лоцманам, от них перекочевало в лоции и карты. А еще этот фарватер называют фарватером Охрименко.

УРОКИ ВАРГАНОВА

1

Он среднего роста, подвижен. Никаких следов того, что на флотах иронически именуют «морской грудью» (на мостике не очень-то побегаешь). Загорелое лицо с коротким ежиком рано поседевших волос.

Впервые я встретился с адмиралом в море. Он был радушным хозяином, терпеливо выслушивал вопросы… А через час на борту произошло ЧП. И я увидел другого Варганова. Жесткого, сосредоточенного, не дающего расслабиться ни себе, ни другим… И главное, поглощенного происшествием, а не собственной судьбой. Тогда-то и всплыло в моей душе полузабытое звонкое слово: ф л о т о в о д е ц.

…В детстве ему не приходилось задумываться, кем он станет, когда вырастет. Да и многим мальчишкам с Корабельной стороны не приходил в голову этот вопрос. Море провожало их в школу, встречало у родного порога. А у Володи Варганова не только отец — дед плавал! Сохранилась фотография: бравый унтер-офицер в белоснежной форменке, с черными ухоженными усами. На ленточке бескозырки выведено: «Живъой». Алексей Васильевич служил шкипером на эсминце, потом перевелся на учебное судно «Кронштадт».

Был он человеком основательным, не пил и не курил, и хоть полгода пропадал в море — успел жениться и дом собственный поставить. В Севастополе, на Корабельной стороне.

Испокон веков селились на Корабельной матросы и унтер-офицеры Черноморского флота. Их даже в увольнение пускали только сюда, на зеленые улочки, прорезанные балками: Аполлоновой и Ушаковой. На Южную сторону увольнялись одни лишь офицеры.

«И-и-и — раз! И-и-и — раз!» — перекликались над бухтой луженые глотки старшин, крыльями взлетали над водой выскобленные стеклышком лопасти. Не плыли — летели на Южную сторону шлюпки. На кормовой банке, закованные в негнущиеся кители, восседали господа офицеры…

А матросская братия валом валила в Ушакову балку: покататься на карусели, поглазеть на актерок в театре, а там, глядишь, и стопку в трактире опрокинуть…

Жаркие романы завязывались под стрекот цикад, под гитарный перезвон…

И оседали бывшие фабричные в притихших домиках на Корабельной. Впрочем, безотцовщины здесь тоже хватало…

Дед погиб в 1919 году. Кружил над Черноморским флотом отчаянный вихрь гражданской войны, пустели дома на Михайловской улице. Ненадолго пережила черноусого шкипера его жена. И пошли бы дети по миру, если б не квартирантка, Лукерья Алексеевна Абазоли, тетя Луша. Была она морячкой, рано овдовела и всю нерастраченную сердечную теплоту отдала сиротам: Маше, Нонне и Сергею. Сережка вскоре запропал. Ушел под вечер из дома — и как в воду канул. В то смутное время и не такое бывало…

Тетя Луша, поплакав по непутевому мальцу, глаз с девчонок не спускала. Определила сначала в школу, потом на швейную фабрику. Чтобы на танцы или еще куда-нибудь — боже упаси! И не заметила, как повадился в дом к Маше широкоплечий морячина с командирскими нашивками на шинели. Политрук кадровой роты флотского экипажа Федор Алексеевич Варганов собственной персоной.

Надо сказать, что закружить голову девчонке Федя Варганов мог. Мало того что собой видный, так еще и знал многое. Работал по крестьянству и на заводе, срочную служил матросом на боевом корабле… А уж о политике говорить станет — только успевай слушать!

Мудрено ли, что девчонка, которая, кроме Корабельной стороны да Малахова кургана, ничего отродясь не видывала, влюбилась в речистого политрука? Сыграли свадьбу. Федор уехал в далекий Ленинград, и стала Маша женой курсанта училища имени Фрунзе. В прошлом то был Морской кадетский корпус, куда Федора Варганова с его матросской биографией и на порог бы не пустили… Несколько раз из училища приезжал Федор на побывку к молодой жене. В один из приездов горделиво выложил на стол новенький револьвер с никелированной пластинкой на рукоятке. Подарок от Оружейного завода за военно-шефскую работу…

В 1930 году Варганов с отличием окончил училище и получил право выбора флота. «Черноморский», — ответил он не задумываясь.

Назначение было завидное: командиром боевой части на подводную лодку.

Самозабвенно отдался молодой командир службе. Домой приходил за полночь, а утром, едва вынырнет солнышко из бухты, — снова спешил на лодку, на подъем флага.

Но, хоть и не слишком много времени проводил с семьей, запомнился сыну навсегда. Среди прочих деталей, связанных с отцом, почему-то сохранила детская память белый мяч. Тепло, солнечно, отец смеется и протягивает этот мяч ему, Володе…

В июне 1931 года подводная лодка АГ-16 была на всплытии протаранена миноносцем. Погиб весь экипаж. И легла плита на могилу на Братском кладбище — одна на всех…

Швее Маше Варгановой надо было начинать новую жизнь. С Федором ушел и достаток, на какое-то время поселившийся в белом домике на Михайловской…

Работала на фабрике дотемна, чтобы Володечке всего хватало: и одежды, и обувки… Так что каким было детство Варганова: солнечным, как тогда было принято говорить, или не очень, — ответить непросто…

Сам он никакой ущербности не примечал. Не до того было. У ребят с Корабельной дел невпроворот: сбегать на Минную, новый эсминец поглядеть, в Стрелецкой бухте появились мидии, а в Южной уже бычок на «самодур» ловится… Да и мама кличет: лозу подвязать…

Варганов не припомнит, чему он научился раньше: плавать или ходить. У моря до глубокой осени. А тут еще вышел на экраны «Александр Невский», и все ребята понаделали картонные мечи, латы. Теперь любимая игра — новгородцы и псы-рыцари. Жаркие бои вспыхивали возле каждого дома. А склад оружия во дворе у Володи. В бочке, которую вкопал в землю еще дед…

Чем отличался Володя от других мальчишек, так это, пожалуй, страстью к учению. И еще трудолюбием. Такое к нему, наверное, от матросов, от деда и отца перешло…

Придут ребята, а на дверях замок. Все ясно, услали куда-то Володьку. А он с книгой в садике притаится, терпеливо дождется, когда все уйдут, влезет через окно в дом — и опять за учебники…

Война нагрянула внезапно. Ночью дрогнули полы, зазвенели стекла. Володя оторвал голову от подушки. Прожекторные лучи, как шпаги, скрещивались за окнами, хрипло лаяли пушки… «Спи, сынок, спи, — наклонилась над ним мама. — Учения начались».

А в полдень из громкоговорителя донеслось страшное для взрослых и жутко-манящее для мальчишек слово: «Война!»

В полузаросшей терном и ежевикой Ушаковой балке ребята собрались на совет. Фашистов, ясное дело, разобьют быстро, надо успеть, пока не поздно, на фронт, но как?! Предложения выдвигались самые фантастические: проситься на корабли, идти в разведчики… Разошлись, так ничего и не решив.

А война вскоре подступила к городу. Осенью была оставлена Одесса, фашисты ворвались в Крым…

Тревожное слово «эвакуация» поползло по Севастополю. Мать приходила с фабрики, металась по родным, соседям. Один вопрос не давал покоя: что делать с Володькой?! Занятия в школах если и продолжались, то далеко от дома, в штольнях, город бомбили. Того и гляди, угодит мальчишка под шальной осколок… Родственник, имевший отношение к минно-торпедной службе, вызвался определить мальчика на флот. «Пойдешь в юнги?» — «Еще бы!» Володя с трудом удержался, чтобы не подпрыгнуть от радости. Да он только об этом и мечтал!

2

Вспоминает контр-адмирал в отставке Г. Н. Охрименко.

— В ту пору я был младшим флагманским минером Черноморского флота. Что делалось в городе — передать трудно. Уже не только из орудий — из минометов обстреливали…

Все надводные корабли были заняты обеспечением перевозок между Крымом и Кавказом, артиллерийской поддержкой частей, оборонявших Севастополь. Но кабинет торпедной стрельбы оставался, катерники и подводники в нем тренировались. А надо вам сказать, что не только на берегу — на боевых кораблях матросов не хватало. Все рвались на сухопутье.

Кабинет торпедной стрельбы — целое хозяйство, сами помните, наверное. Диорама, макеты кораблей-целей, мостик в натуральную величину и на нем дальномер, торпедный прицел, ночной визир. Ну, и так далее. И все это должно двигаться, освещаться, вращаться… А у меня на всю службу полтора человека! И тут приходит ко мне начальник кабинета: так, мол, и так, товарищ капитан-лейтенант, мальчишка в юнги просится. Поглядел, смышленый вроде мальчик. И не заискивает, не просит. Гордый.

Доложил начальнику штаба флота контр-адмиралу Елисееву, получил «добро». И не пожалел о своем решении. Как ни приду в кабинет, юнга что-то драит, прилаживает. И команды не поджидает, соображает сам, что к чему. А над минной стенкой, где кабинет располагался, уже снаряды рвались, и находиться там — все равно что на бочке с порохом сидеть. А юнга молодцом: побелеет, правда, малость — и опять за работу.

* * *

…В декабре 1941 года кабинет торпедной стрельбы был отправлен в Поти. Не знал Володя, что рядом, на транспорте, на который с воем пикировали «юнкерсы», шла его мама.

Уходила из Севастополя цветущей женщиной — приплыла в Поти инвалидом… Крепкий организм Маши Варгановой не вынес нервного напряжения. Сначала стали сдавать ноги, потом глаза…

А Володя продолжал служить. И учиться, В вечерней школе. Учиться ему присоветовал Охрименко. Капитан-лейтенант приходил в кабинет поздно, когда на рионских болотах уже начинали лягушки свой ночной концерт, тяжело опускался на складной стул-разножку.

— Чтобы стать настоящим моряком, юнга, надо учиться.

Пройдут десятки лет. Судьба сведет на Черноморском флоте двух адмиралов. Что-то покажется очень знакомым Охрименко в смуглолицем собеседнике, и он, еще не веря, что такое может быть, спросит:

— А вы не были когда-то юнгой, Владимир Федорович?..

3

В 1944 году в Баку открылось подготовительное училище ВМФ. Его выпускники распределялись по военно-морским училищам. Среди первых, кто подал заявление, был юнга Варганов. На его фланелевке сияла медаль «За оборону Севастополя», складки на брюках были такие, что хоть хлеб ими режь… В подготе (такое название сразу прилепилось к подготовительному) его прозвали Уставом. Впрочем, старшину роты Варганова любили. И не только командиры (это было бы неудивительно) — подчиненные тоже. Устав был дотошен, ничего не скажешь. Но зато справедлив. Очень.

Тут мне вот что подумалось. И на флоте, и в армии существует закон: жить и служить по уставу. Эти слова несчетное количество раз произносят с трибуны… Увы, жизнь — и военная в том числе — куда многообразней ситуаций, предусмотренных самой совершенной инструкцией… Но в уставе есть положения, которые действительны на все случаи жизни. Среди них: вежливость по отношению к подчиненным. Иногда мне вообще кажется, что воинский устав — единственный документ, регламентирующий взаимоотношения между людьми. Хамство в этом документе исключается. Грубость тоже. Вот почему начальники, строго руководствующиеся уставом, вовсе не кажутся мне сухарями…

Варганов начал «жить и служить по уставу», когда ему было пятнадцать лет.

Подгот Володя окончил с отличием. Забегая вперед, скажу, что точно так же, с отличием, Варганов окончил военно-морское училище, высшие офицерские классы, академию… Похоже, другой оценки, кроме «отлично», для него не существовало. Способности? Да, несомненно. И кроме того, желание выполнить любую работу как можно лучше. Это уже давало знать себя воспитание. И гены, наверное, тоже…

Кстати, где бы он ни учился, всюду был старшиной — роты, курса… Командиры сразу выделяли подтянутого крепыша с ясными, живыми глазами из разноликой толпы сверстников…

Он, как когда-то его отец, имел право выбора флота. И тоже выбрал Черноморский. Не только потому, что был убежден: Севастополь — лучший город на земле. В Севастополе жила мама, которой без него не обойтись. Все больше ломило ноги, отказывало зрение…

А дома на Корабельной больше не существовало. В январе 1942 года ухнула бомба прямо на крышу… Под обломками погибли тетя Нонна, мамина сестра, и ее сын — девятилетний Эдик… Маме дали комнату в двухэтажном, кое-как залатанном доме на улице Ленина. Во дворе соседи посадили акацию. Когда Варганов впервые приехал в отпуск, деревце было вровень с водопроводной колонкой. Теперь из-за его кроны крыши не видать…

Словом, лейтенанту Варганову предстояло ехать в Севастополь. Но в Москве что-то напутали, и, когда уже надо было выписывать проездные, оказалось: Варганов обязан прибыть… в Таллин. Что делать? Товарищи надоумили: иди к начальнику училища. Видавший виды адмирал с громкой на флоте фамилией внимательно выслушал, что-то записал:

— Это недоразумение. Поезжайте пока на Балтику. А я тем временем разберусь.

Балтика встретила пронизывающим до костей ветром, неуютом промокших каменных улочек… Да и сама служба казалась временной и потому не очень-то радовала. Но врожденное трудолюбие оказалось сильнее непогоды и скверного настроения. Прошло совсем немного времени, и командира боевой части три, иначе минера, с эсминца «Проворный» стали ставить в пример другим молодым офицерам. И матросам пришелся по душе командир, который все умел делать своими руками: и мину к постановке приготовить, и хитрый морской узел завязать…

Все больше и больше затягивало балтийским туманом белые колонны Графской пристани. Обещание адмирала? Да мало ли у него дел? Забыл, наверное…

И вдруг, когда Варганов уже и думать-то перестал о переводе, — приказ: откомандировать на Черноморский флот. Предметный урок преподал адмирал лейтенанту. Смысл урока был предельно краток: данное слово — свято.

Через несколько лет Варганов, только что назначенный помощником на эсминец, в отсутствии командира принял решение отойти от стенки на рейд. Командир был на берегу, шторм надвигался стремительно, и требовалось быстрее уходить под защиту мыса. Наверное, не все ладилось у помощника: и когда пробирались в толчее кораблей, и когда отдавали оба якоря.

Но едва ветер стих — командир, капитан 2 ранга Буссель, прибыл на корабль. Первое, что он сказал помощнику, было: «Молодец!» Так был преподан Варганову еще один урок: доверия.

Я просматриваю его послужной список. Он продвигался от должности к должности, нигде не перескакивая через ступеньки. Более того, даже не стремясь одним прыжком вскочить на командирский мостик. А ведь это заветная и — если угодно — вполне естественная цель каждого флотского офицера (за исключением инженеров-механиков. У них свой расклад).

Когда Варганов служил старпомом на «Бесследном», ему предложили принять командование соседним эсминцем. Он отказался. К величайшему удивлению кадровиков. Считал, что для пользы службы будет лучше, если когда-нибудь станет командиром корабля, изученного им от киля до клотика. Даже если придется год-другой обождать. Для пользы службы… С равным успехом можно было бы сказать — для пользы дела. Если вдуматься, военная служба, ее нравственные проблемы не слишком-то отличаются от проблем гражданских…

Он вообще умел отказываться. Тоже во имя дела, главного в жизни. Когда учился в академии, заинтересовался использованием корабельной артиллерии в современном бою. Дело происходило в шестидесятые годы, артиллерия считалась едва ли не вчерашним днем флота. Но он увлекся этой, казалось бы, бесперспективной работой. Приходил в библиотеку сразу же после лекций, уходил, когда она уже закрывалась… Его сообщение на кафедре заметили. Предложили остаться в адъюнктуре, защититься. Он отказался наотрез. Только на корабли. А ведь у него уже было двое детей и, по подсчетам жены, квартира, которую они снимали в Ленинграде, была двенадцатой…

С женою ему повезло. Я не случайно сказал «повезло». Найти верного спутника жизни морскому человеку непросто. Слишком редки стоянки в порту, слишком мало времени, чтобы вглядеться не только в лицо — в душу… К тому же сразу после заздравного «Горько!» начинается самое тяжелое испытание — разлука. Не на недели и даже не на месяцы…

Варганов впервые увидел будущую жену в доме матери, что уже само по себе значит многое. Лилина тетя и Мария Алексеевна были знакомы давно, еще с тех времен, когда мужья плавали на подводной лодке АГ-16. Лодка погибла, и общее горе сблизило женщин. Из далекой Вологды приехала черноглазая хохотунья-племянница погреться у Черного моря — а тут к Маше как раз сын приехал на побывку.

Познакомиться-то молодые люди познакомились, а вот объяснились только пять лет спустя. Жених уже третью звездочку на погоны приколол…

Не оттого ли так прочен их семейный корабль, что построен был не за один день?

В 1975 году отряд советских военных кораблей впервые отправился с визитом дружбы в Канаду. Через Тихий океан, в Ванкувер. Возглавил отряд контр-адмирал Варганов.

4

Вспоминает капитан 1 ранга П. Н. Абламонов.

— Варганов держал свой флаг на большом противолодочном корабле «Способный». Командир «Способного» капитан третьего ранга Деренков все время находился на мостике. А погода выдалась удачная, не океан — синее зеркало по курсу.

— Вот где благодать! Рыбалка здесь, наверное… — сказал Варганов, обращаясь к Деренкову. И тут же добавил: — Кстати, как вы планируете сегодня свой день?

На лице командира — недоумение: «Как будто флагман не видел, что я сутками не покидаю мостика!»

А Варганов тем временем продолжал:

— Полагаю, нет надобности находиться здесь. Пока хорошая погода, не теряйте времени: идите на боевые посты, в кубрики, работайте с людьми!

Другой раз на корабле шли покрасочные работы. Канадцы должны были увидеть советские корабли в самом лучшем виде. И вдруг офицеры заметили среди матросов адмирала в синей рабочей куртке. Варганов с кистью в руках показывал, как надо красить борт. Потом перешел на другую сторону и показал моряку, как довести краску до нужного колера…

Помню, кто-то из офицеров усомнился в целесообразности такой подмены. Ему возразили:

— Пример Варганова поучителен для любого из нас…

Для флагмана не существовало мелочей. Как-то в кают-компании он спросил, что за картины висят на переборке. Офицер не смог ответить. Тогда Варганов назвал автора, а замполиту поручил составить справку о художнике и вечером ознакомить с ней офицеров.

Канада была не за горами. Погода благоприятствовала переходу, а тут как раз суббота…

— Неплохо бы устроить банный день для личного состава, — предложил адмирал.

И приказал флагманскому механику доложить о запасах пресной воды. Флагмех начал с того, что попросил перенести банный день на другое время, когда корабль пополнит запасы воды.

Варганов посуровел:

— Я попросил доложить о запасе пресной воды, а не о целесообразности времени помывки. Найдите возможность экономить воду в другом месте. А на людях экономить нельзя…

5

В одном из фотоальбомов Владимира Федоровича я увидел фотографию, вырезанную из «Красной звезды». «Командир ракетного крейсера «Варяг» капитан 2 ранга Деренков», — прочитал я.

Как видно, уроки Варганова пошли впрок бывшему командиру «Способного»!

Первый послевоенный визит советских боевых кораблей в Северную Америку прошел успешно. Газеты отмечали не только дружелюбие русских, но и высокую культуру, отличное знание дела.

Прошло три года — и новый, куда более далекий поход. На этот раз Варганов повел отряд кораблей с Черного моря на Дальний Восток. Через три океана, в обход Африки.

Со времен печально известного похода эскадры вице-адмирала Рожественского в 1905 году не ходила столь внушительная группа наших кораблей в этих водах.

Впереди грузно подминал под себя океанские валы тяжелый авианесущий крейсер «Минск», за ним шли, отваливая шипящие зеленые пласты, большие противолодочные корабли. Замыкал колонну танкер «Бутома».

6

Вспоминает вице-адмирал В. Ф. Варганов.

— Мы вышли двадцать третьего февраля, а до своих берегов добрались только в августе. После похода мне дали на память корабельный флаг. Точнее, полфлага. Остальное ветром пообрывало… Конечно, были и стоянки: в Йемене, Анголе, Мозамбике, на островах.

В Анголе нас встречал президент Агостиньо Нето. Чудесный подарок он сделал отряду: слоновый бивень на подставке из черного дерева. И на бивне удивительная резьба: эпизоды из революционной истории Анголы.

Прошли через место, о котором каждый моряк мечтает, — точку пересечения нулевого меридиана с экватором. Ее называют Золотой. Я приказал каждому кораблю проходить отдельно, с пушечным выстрелом…

В Мапуту (столице Мозамбика) корабли настиг оркан — тропический циклон. Мы стояли на рейде, возле острова Иньяка. Около восемнадцати часов горизонт стал черным, словно сажа, засверкали молнии. Я приказал штурманам посмотреть в лоциях, что это такое, уточнить прогноз. Флагманский штурман докладывает: ожидается прохождение циклона с усилением ветра до двенадцати — пятнадцати метров в секунду. Ничего приятного, конечно, нет, но и аврал вроде играть рановато…

И тут сработала интуиция, опыт, называйте как угодно. Я вызвал флагмеха, приказал прекратить какие бы то ни было ремонтные работы, усилить вахту…

А в девятнадцать двадцать пять началось! Как будто молотом ударило по кораблю, задрожали переборки. И ведь это «Минск», громадина, его не каждый вал с места стронет!

Я выскочил на мостик. Видимости никакой, на индикаторах кругового обзора сплошные засветки… И ветер! В считанные минуты он достиг сорока метров. С верхней палубы не успели убрать стойки, на которых киноэкран крепится, стальные трубы, в руку толщиной. Так их под углом девяносто градусов согнуло!

Сыграли учебную тревогу, корабли начали экстренное приготовление к бою и походу… А через полчаса ветер стих, даже солнце проглянуло. Вот что это такое, оркан!

Донимала жара. На экваторе палуба нагревалась до семидесяти градусов. Но боевая подготовка шла как положено, самолеты взлетали. Мы даже в океане юбилей отметили: пятисотый вылет. Его произвел командир полка, а я распорядился соответствующую печать изготовить.

На острове Маврикий мы отдали якорь в Порт-Луи. На подходе, как положено, произвели салют наций, спустили парадный трап.

Красота там необыкновенная, пальмы прямо в небо упираются… Меня пригласил на обед премьер-министр республики. Я дал согласие и в последний момент узнал, что вместе со мной приглашен командующий седьмым американским флотом адмирал Фолли.

Фолли оказался человеком спортивного склада. Увлекался игрой в теннис, гольф. Пришлось ему сказать, что когда-то я имел первый разряд по водному поло.

Разговор зашел о делах текущих. «Мы — моряки и политикой не занимаемся», — сказал Фолли. Я ответил, что, напротив, занимаюсь политикой…

Прошло несколько дней, и я припомнил этот разговор.

Мы уже покинули Порт-Луи, когда в пределах визуальной видимости оказался американский ударный авианосец «Форестолл». От него оторвался вертолет и направился в сторону «Минска». Чтобы не допустить облет корабля, я приказал поднять в воздух наш вертолет. Его экипаж оказался на высоте… Маневрируя, летчики не дали возможности вертолету пролететь над палубой. Второй вертолет американцы не подняли. Мы тоже…

* * *

Владимир Федорович показал дневник, который он вел во время похода. В толстую тетрадь каллиграфическим почерком заносились все события повседневной жизни отряда. И тут же схемы, графики, расчеты. Выполненные разноцветной тушью, да так, что хоть бери — и на стенку вешай в качестве наглядного пособия…

Естественно, что меня заинтересовал тропический циклон. Увы, никаких картин разъяренной стихии я в дневнике не обнаружил.

История с циклоном уместилась на двух страницах. На первой — признаки циклона, на второй — необходимые действия.

Варганов не просто фиксировал события. Он извлекал уроки. Правда, возникал вопрос: когда он находил время для всего этого?

— Я спал четыре часа в сутки, — ответил Варганов.

В тот вечер я почти не видел хозяйку дома. Лилия Вячеславовна собиралась в гости. Крейсер, на котором служил их сын, командир зенитно-ракетной батареи капитан-лейтенант Андрей Варганов, приходил с моря.

СОЛЕНЫЕ ПЯТНА

Вернуться в молодость невозможно. Разве что в город, где ты был молод. Каждая такая встреча волнует донельзя, из глубин памяти всплывают воспоминания, одно ярче другого, и вот уже улица наполняется гулом полузабытых голосов, трепещет впереди знакомая до боли косынка и поют, перезваниваются на рейде рынды не чьих-нибудь — твоих кораблей…

Я шел по Балтийску — и мои каблуки отбивали позывные минувших лет…

В этот знойный августовский день город был удивительно молод. Он упрятал красно-кирпичные стены фортов в узорчатую листву каштанов и тополей, развернул по ветру бело-голубые флаги… Навстречу шли моряки: матросы — в белых форменках, офицеры — в кремовых отутюженных рубахах. Они не оглядывались на зеленую благодать. Они спешили по делам службы. Балтийск жил по флотскому, выверенному до минуты распорядку, а все, кто были к нему не причастны: дети, женщины, отпускники, — блаженствовали на пляже..

Я чувствовал себя неуютно. Разлечься на песке в разгар флотского дня было неловко, лезть в разогретое солнцем пекло отсеков и кают — и того хуже, груз лет неслышно давил мне на плечи…

Неожиданно быстро наступил вечер. Засемафорили огни на рейде, на черное масло неподвижной воды опустились золотые и серебряные нити… И, главное, посвежело. То ли ветер завернул на норд, то ли залив, жадно дыша темно-синими жабрами, выдохнул из глубины прохладу.

Допоздна бродил я по голубому от луны молу. С моря тянуло горьковатым запахом водорослей, устало покрикивал портовый буксир…

А утром я уже был в гавани. У причала стоял, поблескивая только что окаченными бортами, средний десантный корабль. Было слышно, как под надстройкой работают дизеля. СДК-444 готовился отдать швартовы.

Переход предстоял недолгий — в Н-ск, где мы должны были встретиться с моряками. Мы — это группа поэтов-маринистов, приехавших на Балтику по случаю юбилея нашего флагмана, замечательного певца флота Алексея Лебедева. И хотя такая градация предполагала, что кроме нас есть еще просто поэты, мы безропотно принимали дополнение. Маринисты так маринисты… В конце концов большая часть написанного нами принадлежит флоту. В этом у нас сомнений не было…

Мы поднялись по сходне, она зябко дрогнула, и тут морзянка аврала известила об отходе. Раздвигая бледно-голубую гладь, СДК не спеша двинулся к боковым воротам. Он был похож на транспорт в балласте: осевшая в воде кормовая надстройка, слегка вздернутый вверх бак, а между ними гулкий, как орган, пустынный трюм. Не поделенный никакими переборками. Трюм от носа до кормы.

Командир был высок, худощав, узколиц. Он негромко бросал команды рулевому, спокойно поглядывал по сторонам. Для капитана 3 ранга вывести в открытое море СДК труда не составляло. Это, кстати, и насторожило меня: в таком звании командуют куда большими кораблями…

С другой стороны, СДК-444 считался одним из лучших кораблей в соединении, а следовательно, командир — перспективным офицером…

Мои сомнения разрешил сам Поливец. Когда выход из морского канала неразличимо слился с берегом и только башня поста СНИС продолжала белеть над желтой линией пляжа, он облокотился на обвес мостика, давая понять, что отныне бразды правления в руках у вахтенного офицера, и, обращаясь ко мне, сказал:

— Хорошо, что отошли! Я в море чувствую себя лучше, чем у стенки.

— И на берег не тянет?

— Когда как… И все же… Я, наверное, потому и предпочитаю быть командиром корабля третьего ранга, чем, скажем, командиром дивизиона и капитаном третьего ранга.

Поливец любил свою работу (он так и сказал: «работу») и не делал из этого тай «ы. Он показался мне излишне категоричным, даже суховатым. Но только поначалу.

Солнце уже пялило рыжие глаза на белый квадрат мостика, ветерок неслышно перебирал ванты, и то ли оттого, что день занимался погожий, то ли просто потянуло поговорить с приезжим человеком, но Александр Иванович стал увлеченно рассказывать о тральщике, которым довелось командовать, о теперешнем своем корабле. Он одним из первых на Балтике освоил вертолетное траление. Был отмечен главкомом, получил внеочередное звание. На СДК пришлось переучиваться…

— Главное, нужно было преодолевать психологический барьер. Еще с первой, курсантской практики закрадывается в душу боязнь мелководья. Пусть все что угодно: шторм, течение, рифы, — лишь бы глубины хватило! «Семь футов под килем» — это ведь самое что ни на есть первое пожелание на флоте. А тут надо не то что избегать мелководья, а наоборот — искать его… И суметь немедленно сняться с любой мели. Во время последнего учения пришлось через два бара переползти. Ничего, обошлось. БЧ пятая у меня отличная, ничего не скажешь.

Александр Иванович рассказал мне не все. Не посчитал нужным. Или просто не придал значения: чего в море не бывает… А случилось так, что СДК на мелководье намотал на винты капроновый трос — очевидно, рыбаки упустили, — и пока очищали лопасти от белых петель, корабль пять часов лежал в дрейфе. И это в шестибалльный шторм!

Поливец спустился вниз. Ну что же, решил я, знакомство с командиром состоялось, теперь в самый раз познакомиться с его заместителем. И спросил у вахтенного офицера, по какому борту каюта замполита.

— Его там нет, — невозмутимо ответил лейтенант.

— А где он?

— На ходовой вахте.

Признаюсь, такого я не ожидал. Впрочем, на СДК-444 мне пришлось столкнуться и с другими неожиданностями. Лишнее доказательство того, что инициатива и неординарное мышление не зависят ни от воинского звания, ни от места службы…

Юрий Леонтьевич Багинский (так величали лейтенанта) был убежден, что каждый корабельный офицер должен в дополнение к своим функциональным обязанностям делать еще какое-то вполне конкретное дело. Для себя, например, он считал таким делом ходовую вахту.

— Мне после этого неизмеримо легче говорить с моряком. Я имею полное право сказать: мы с тобой оба только что сменились. Почему я могу готовиться к проведению политинформации, а ты не можешь помочь товарищам красить надстройку?

Багинскому было двадцать восемь лет, возраст далеко не лейтенантский. Прежде чем поступить в училище, он отслужил три года котельным машинистом на крейсере «Мурманск». Вот откуда шла житейская умудренность!

На самостоятельное несение ходовой вахты Багинский сдал еще на малом противолодочном корабле. Через два месяца после назначения. «Командир там был настоящий «морской волк». И холостяк к тому же. Вот он вечерами и занимался со мной».

Я поинтересовался, сколько лет было «морскому волку».

— Двадцать восемь, — ответил Багинский.

В мое время, чтобы прослыть моряком такого сорта, надо было разменять три десятка, а то и поболе… Помолодел все-таки флот!

А женился лейтенант всего два месяца тому назад. И поскольку квартиры в гарнизоне не имел, то и приходилось ему ездить на свидания с молодой женой в соседний поселок. Обстоятельство не из легких, учитывая, что СДК у стенки подолгу не задерживался…

Впрочем, лейтенант, судя по всему, не унывал. И его круглое лицо светилось вполне искренней улыбкой.

— Я бы женился и в восемнадцать лет, если бы встретил человека, без которого не могу жить, — сказал он, внезапно посерьезнев.

Чем-то он напоминал своего командира. Дело было не только в росте или худощавости. Тут было что-то другое…

Солнце спешило к зениту. На шлюпочной палубе жарились моряки, свободные от вахты. Оттуда то и дело доносились взрывы смеха. Кто-то травил баланду.

А в куцей тени от вентиляционного раструба примостился на деревянном брусе смуглый от загара мичман крепкого сложения. Заметив, что я наблюдаю за ним, он приветливо показал рукой: садитесь, мол.

Мичман оказался тем самым Украинским, о котором командир сказал, что «если бы он еще и с подчиненных требовал, то ему бы цены не было…» Очевидно, недостаток требовательности мичман компенсировал личным примером. Вот и сейчас в его бугристых ладонях уместилась какая-то деталь, которую он аккуратнейшим образом ошкуривал…

Владимир Викторович Украинский был балтийцем. В том смысле, что и он и его отец выросли в Балтийске («Еще одна примета времени», — отметил я про себя). А дед воевал на этой земле и, уложив в рукопашной трех фашистов, получил орден Красной Звезды.

В отличие от командира, мичман особой радости от скорого выхода не испытывал.

Много дел на берегу.

Я поинтересовался, какие поломки в матчасти были в этом году, как их устранили. Бывший механик нет-нет да и просыпался во мне.

— Не было поломок в этом году, — ответил Украинский.

— А в прошлом?

— Ив прошлом не было…

Положительно, я должен был познакомиться с героями из БЧ-V! И я отправился в центральный пост управления — в ЦПУ. Для этого надо было пересчитать ступеньки на трех трапах, потом откинуть люк и нырнуть в шахту.

ЦПУ окатил меня липкой жарой, сладковатым запахом теплого топлива и смазки. Трое раздетых по пояс парней несли вахту. По коричневым телам стекали струйки пота. Вентиляция — и та не выручала в соседстве с тысячесильными дизелями! Температура в ЦПУ была плюс сорок один…

Пост напоминал кабину самолета. Опрокинутое вперед громадное, во всю переборку, стекло, на уровне глаз — приборные щитки. За стеклом подрагивали желтые туловища дизелей. За их работой следили мотористы Антон Новик и Иван Дмитриев.

Новик был на диво крепким парнем, тугие мускулы так и вздувались на его руках и груди! Третий, ростом под потолок, Виктор Плютин, служил трюмным.

В ЦПУ можно было разговаривать, почти не напрягая голоса, и я стал расспрашивать ребят об их службе. Все трое были классными специалистами, у мотористов — 2-й класс, у Плютина так и вовсе 1-й. Но удивило меня не это.

На сегодняшнем боевом корабле классный специалист не редкость. Удивило меня, что застенчивый, с мальчишеским пушком на щеках первогодок Дмитриев — уже специалист 2-го класса!

Поскольку разговор с мичманом Украинским «секретов» БЧ-V не прояснил, я отправился на поиски механика и обнаружил его в узкой, как шкаф, кладовке, где он с дежурным просматривал ведомости ЗИПа.

Старший лейтенант Стряхов всем своим видом выражал крайнюю занятость, но я заверил, что много времени не отниму, и мы вышли из полутемного коридора на ют, под купол перепорченного голубизною августовского неба. Стали у борта, и я услышал о «традиции наоборот», «электромеханических пятницах» и других необычных вещах.

— Случается иногда, что старослужащие позволяют себе командовать молодыми. Традиция эта вреднейшая, ее изживают, но порою как? Уравнивают во всем и старослужащих, и первогодков. А я вот решил использовать «традицию» как бы с обратным знаком. Старослужащим — максимальное доверие, максимальное уважение. Они это ценят и стараются, чтобы молодые как можно скорее стали опытными специалистами. В результате у меня не только старшины воспитывают смену, но и так называемые «годки», хотя в прежнем смысле их в боевой части давно не существует. И получается, что моряки, не прослужившие и года, становятся специалистами второго класса. Кстати, о традициях. Есть у нас, на СДК, своя — и, по-моему, очень хорошая. По пятницам весь личный состав корабля работает в БЧ-V. Мы за этот день успеваем и перебрать что надо, и подкрасить, и коррозию устранить.

Во время нашего разговора лицо механика то хмурилось, то теплело в улыбке. Он любил свою работу. И даже подумывал об адъюнктуре. И тема у него была: «Быстроходные двигатели внутреннего сгорания».

— Чем меньше ход поршня, тем меньше, соответственно, габариты двигателя. Можно будет ставить двигатели внутреннего сгорания на самолеты вместо турбин. Это ведь гораздо экономичней, вы понимаете?

Я понимал. Мы кончали один и тот же факультет. Только я лет на тридцать раньше…

Сергей Стряхов — из морской семьи. Дед служил на подводных лодках, дядя — капитан 1 ранга, двоюродный брат — кавторанг. В данном случае генетика сработала, выражаясь по-инженерному, с максимальным КПД.

А после обеда мы читали морякам стихи. На палубе, перед надстройкой, поставили банки, вокруг, куда ни глянь, простиралось разглаженное солнцем синее полотно. И каждая стихотворная строка обретала неожиданную значимость, наполнялась соленым дыханием моря…

Уже показались вдали красные поплавки входных буев, когда лейтенант Багинский пригласил меня пройти в твиндек.

— Побывать на десантном корабле и не увидеть самое главное? Так не положено!

Твиндек был размером с самолетный ангар. Сейчас он опустел, и когда волна задевала корабль, было слышно, как гудели его стальные стены.

Сюда входили в полном боевом снаряжении морские пехотинцы, въезжали бронетранспортеры, танки… Чтобы потом рвануться вперед, на берег. Но первым по откинутой аппарели спешил на земную твердь личный состав поста высадки: обозначить место десантирования. Каски и комбинезоны поста хранились в твиндеке, неподалеку от многотонных ворот. Они шли первыми, матросы СДК!

А на крыльях надстройки, прикрывая высадку, вели в это время шквальный огонь по берегу морские минометчики — старший матрос Хайрулла Мулладжанов и матрос Игорь Заказников.

У лейтенанта Багинского было живое воображение, он умел рассказывать, и я отчетливо представил себе эту картину. Но только представил, потому что к правому борту подходил катер, и, готовясь принять пассажиров, уже танцевали на шаткой, медового цвета палубе моряки…

Еще несколько минут — и четко вырезанный на безоблачной сини силуэт СДК начал удаляться от нас. Но долго была видна на его мостике высокая фигура с поднятой к козырьку ладонью. Капитан 3 ранга Поливец прощался с нами.

Здесь, собственно говоря, можно было бы и поставить точку, и все-таки у этого рассказа есть продолжение.

И пусть оно не имеет прямого отношения к экипажу СДК-444, зато непосредственно относится к другому: боевому прошлому флота, на котором служат моряки десантного корабля.

* * *

Прошла недели со времени нашего перехода. Мы уже побывали в нескольких гарнизонах и собирались из Таллина разъехаться по домам. И все же что-то нас удерживало…

В двух часах хода от Таллина лежал в море поросший можжевельником остров Кэри. Сорок с лишним лет тому назад на его траверзе, в видимости маяка, пошла ко дну подводная лодка Л-2. Лодка Алексея Лебедева…

Мы обратились к гидрографам. Был выделен катер БГК-117. На нем мы вышли к месту гибели «Ленинца».

С утра небо хмурилось, с моря шла зыбь, а на выходе из бухты клочья пены уже начали перелетать через серый от воды планширь. Катер шел курсом на волну. Мы толпились в рулевой рубке, всматриваясь в горбатый горизонт, молчали. Вдруг капитан протянул руку вперед:

— Вот он!

Над шипящими гребнями виднелась черная полоска земли, а с самого края — маяк.

Когда до острова осталось не больше мили, катер застопорил ход. Тучи обложили небо, и в их просветах еле угадывался бледно-желтый диск. Взревел ревун, букет из алых гвоздик упал на воду.

Мы обнажили головы.

И в это время фиолетовое небо пересекла молния, дождь обрушился на палубу.

Балтика салютовала поэту!

И так продолжалось все время, пока катер под протяжный крик ревуна описывал циркуляцию вокруг красного, как кровь, венка.

Дождь стих так же внезапно, как и начался, и в гавань мы входили почти при штилевой погоде. Я полез в карман за спичками и обнаружил в нем свой писательский билет. По розовым листкам расползлись пятна. Соленые пятна воды у острова Кэри…

КОМАНДИР

Теперь уже и не припомнить, кто указал мне на корабль Русанова. Кажется, инструктор политотдела. «Обязательно побывайте. Он стоит недалеко, первым корпусом. Командир там…» Инструктор даже руками развел, демонстрируя полнейшее восхищение.

Найти малый противолодочный корабль «Комсомолец Латвии», сокращенно МПК, труда не составило. По случаю летнего времени да еще штилевой погоды кораблей у стенки было не густо.

Я представился вахтенному у трапа, потом дежурному и был препровожден на бак. Хорошего роста, статный капитан 3 ранга с правильными чертами тронутого загаром лица дружелюбно глянул на меня, протянул руку: «Русанов».

Мое появление, очевидно, прервало веселый разговор, потому что моряки, собравшиеся у носовой пушки, улыбались, а веснушчатый паренек, судя по всему первогодок, и вовсе давился от смеха, прикрывая рот ладонью. Я решил не мешать и, полагая, что верительные грамоты вручены, отправился к замполиту. Отворил дверь, ведущую в надстройку, скользнул по трапу вниз. Все вроде бы знакомо… Много лет тому назад я начинал службу механиком на «большом охотнике». Он тоже предназначался для поиска и уничтожения подводных лодок.

Но на этом, пожалуй, сходство и кончалось. Нынешний МПК отличался от моего «бобика» так, как, скажем, пулеметная тачанка от самоходки. Техника, о которой я знал теперь понаслышке, глядела на меня электронными очами из-под колпаков радиолокационных станций, подмигивала огоньками контрольных и счетно-решающих устройств.

И только каюта замполита (как, впрочем, и других офицеров) по-прежнему занимала считанные метры палубного настила.

Вечерело. Розовый свет струился из открытого иллюминатора на фотографии под стеклом, картонные переплеты книг на тесной полке. Старший лейтенант Петр Петрович Давидов, двадцати пяти лет от роду, рассказывал о достижениях экипажа, называл цифры, имена. Пока ничего такого, что подтверждало бы восхищение давешнего политотдельца, я в этом перечне не усматривал.

— А во время учения «Запад-84» мы защитили честь противолодочных сил всей Балтики, — вдруг несколько витиевато сказал замполит.

Это уже было нечто!

— Нельзя ли поподробнее? — попросил я.

И услышал вот что.

Подводная лодка условного противника пересекала Балтику. Ее командир был мастером своего дела. Лодка меняла глубину, пристраивалась в кильватер впередиидущим судам, искусно использовала гидрологию…

Первый раунд поединка «лодка — противолодочные силы» выиграли подводники. Но вот лодка вошла в зону, которую контролировал «Комсомолец Латвии».

Штормило. Мелкие взъерошенные волны тыркались в стальные борта, норовили задрать нос корабля. Узкотелый, валкий на волне МПК то и дело отвешивал поклоны Балтике. Особенно ощутимой была качка в ходовой рубке. Но те, кто находились в ее зябком пространстве, вряд ли обращали на качку внимание. Их волновало совсем другое. Здешние широты не отличались глубинами, и шторм перемешивал море, как борщ в медном лагуне.

Мириады частиц, от планктона до песчинок, зависали во взбаламученной воде, и звуковые волны, посылаемые в зыбкую темень излучателем, то и дело натыкались на невидимые преграды…

Каменело от напряжения лицо начальника РТС Боева, горбился на разножке помощник командира корабля. Только командир, казалось, был абсолютно спокоен. Спокойно сверялся с прокладкой, спокойно отдавал команды рулевому.

И все-таки… Услышат или нет?!

Флот сдавал экзамен на боевую готовность. И принимал экзамен сам главком.

В посту гидроакустики, там, где сходятся у киля железные ребра корабельных шпангоутов, несли вахту мичман Бордан, старшина 1-й статьи Кулагин. Из динамиков, расположенных над пультами, шли многократно усиленные аппаратурой отраженные сигналь!. Но чего? Косяка ли? Рыбацкого сейнера?

Помехи искажали эхо, их всплески то и дело возникали на индикаторе кругового обзора…

И все же в разноголосице шумов оператор поста гидроакустики Дима Кулагин сумел выделить один единственно нужный…

Русанов кинул взгляд на светящийся циферблат: пять тридцать. Ровно полтора часа с момента начала поиска. Все, что происходило дальше, напоминало действия безукоризненно отлаженного механизма. Заработал КПР — корабельный противолодочный расчет.

— Классифицировать контакт!

— Эхо-пеленг… Эхо с четким металлическим оттенком. Запись по рекордеру четкая. Прослушивается шум винтов. Предполагается контакт с подводной лодкой.

— Начать выдачу данных!

Аппаратура, подвластная многоопытным рукам штурмана, командира БЧ-П1, начальника РТС, начала вырабатывать элементы движения цели. Данные, одни за другими, потекли в БИП — боевой информационный пост, сконцентрировались в коротком докладе помощника, чтобы через мгновение отлиться в команду:

— Эхо-пеленг… дистанцию… утверждаю. Боевая тревога! Атака подводной лодки по данным РЛС!

…Багровый диск вынырнул из-за черной черты горизонта и осветил стремительно несущийся по волнам корабль. Жадно заглатывая топливо, ревели турбины форсированного хода. МПК шел в атаку.

…Получилось так, что я угодил на «Комсомолец Латвии», когда там ждали события более чем приятного: приказа о поощрении. Приказ, по сведениям замполита, уже гулял где-то в верхах, и вот-вот его должны были обнародовать.

Может быть, поэтому царило на баке радостное оживление, поэтому был весел командир?

Тут я ошибся.

— Русанов вообще не из тех, кто унывает. Даже если дела не особенно ладятся. Мы ведь с ним на «Комсомольце» от киля, — сказал мне командир БЧ-V капитан-лейтенант Конюшенко.

«От киля» означало, что механик и командир служили на МПК с того дня, когда форштевень впервые вспорол тугое полотнище горько-соленой воды. Произошло это 29 марта 1980 года.

Механик рассказывал мне:

— Как-то у нас сразу коллектив сложился. Я имею в виду офицеров. Хотя работы хватало: швартовые испытания, ходовые, государственные… Только успевай поворачиваться. Но если выпадал выходной — вместе за город. И командир с нами.

Здесь Константин Олегович чуть насмешливо посмотрел на меня:

— Я знаю, о чем вы сейчас подумали. Так вот, Русанов всегда являлся для нас прежде всего командиром. А ведь мы с ним почти ровесники. И все-таки Русанов казался старше. И сейчас таким кажется.

— Почему?

— Не знаю. Может быть, потому, что не только нас учит, но и постоянно учится сам. И еще. Он моряк от бога.

Это я уже слышал. От командира отделения рулевых старшины 1-й статьи Олега Антонова, который отстоял с Русановым не одну ходовую вахту.

Есть в морской службе маневр, при выполнении которого наиболее полно раскрываются моряцкие качества командира. Это швартовка. По тому, как подходит корабль к причалу, опытные моряки судят порой не только о профессиональном мастерстве, но и о характере командира.

Русанов швартовался артистически. «Правая назад!», «Назад малый!», «Левая вперед малый!», «Правая стоп!», «Левая назад малый!» — и все. Борт корабля неслышно приникал к причалу. Так было и при отжимном ветре, и в узкостях, прошитых чугунными нитками чужих якорь-цепей.

«Море и морскую службу любит» — писали в свое время в аттестациях. Полагаю, пишут и сейчас. Этого было достаточно, чтобы охарактеризовать офицера как моряка. Но маловато, чтобы представить его командиром. Здесь требовалось другое.

Это другое я узнал на следующий день от помощника, когда, вдоволь проплутав по гавани, отыскал наконец МПК. «Комсомолец Латвии» перешел в соседний ковш для приема торпед.

Коренастый капитан-лейтенант служил на МПК недавно, до этого плавал на СКР. Понижение? В общем, так оно и было, а я знал, что в таких случаях особой любви к новому месту службы не питают. И тем не менее рискнул.

— С Русановым служить можно? — спросил я помощника.

На что тот, ни секунды не медля, ответил:

— Не можно, а нужно.

А когда я поинтересовался, в чем же заключается эта «нужность», то услышал:

— Требователен и справедлив.

В этих словах и заключалось, пожалуй, командирское обаяние Русанова. И мне в который раз подумалось, что требовательность сама по себе не существует, что стоит ей лишиться надежного спутника — справедливости, как она обращается в нечто совершенно ей противоположное, в придирчивость. И как бы ни были тогда обоснованы требования командира, подчиненные их не воспримут. Потому что несправедлив. Тут как смычки в якорь-цепи — не разорвешь.

А между тем июльское солнце набирало высоту, и ручейки пота уже текли по спинам загорелых до черноты моряков. По случаю жары ребята работали раздетыми по пояс. То и дело слышалось: «Пира!», «Майна!», «Одерживай!» Направляемая оттяжками красноголовая торпеда зависала над палубой, чтобы потом плавно спуститься на деревянные «подушки».

Командовал командир минно-торпедной боевой части. Командира корабля ни на стенке, ни на палубе не было. «Доверяет». Раз так, то представлялась возможность поговорить с Русановым. И я постучался в его каюту.

Виктор Николаевич был, как говорится, обложен бумагами. Уже два месяца он исполнял обязанности начальника штаба дивизиона, а тут еще комдив собрался на учебу… Надо полагать, что неоговоренный заранее визит отрывал его от каких-то срочных дел. Однако Русанов демонстративно отодвинул в сторону документы («Успеется»), гостеприимно предложил сесть.

Я невольно поймал себя на мысли, что он и мне представляется куда старше своих тридцати двух лет. Сказывалась командирская должность. Ведь Русанов уже семь лет как командовал. Сначала МПК старого проекта и вот уже четыре года — «Комсомольцем Латвии».

Я спросил Русанова о его фамилии. Для флотского слуха она звучала достаточно громко. Оказалось, что к знаменитому исследователю Арктики он никакого отношения не имел.

Его отец жил до войны на Орловщине, в 1942 году, прямо со школьной скамьи, ушел на фронт. Воевал в матушке-пехоте, был ранен, день Победы встретил в Чехословакии. Судьба обычная для людей моего поколения. Наград Русанов-старший заработал немало: орден Красного Знамени, «Отечественной войны» I степени, две медали «За отвагу». Такого удостаивался далеко не каждый…

В 1946-м Николай Васильевич вернулся домой, а два года спустя его опять призвали и отправили служить на флот. Политработником. Николай Васильевич служил и учился. Заочно окончил исторический факультет Ленинградского университета, экстерном сдал за полный курс высшего военно-политического училища…

Служить довелось в основном в береговых частях. Плавать Русанов-старший начал тогда, когда уволился в запас. Первым помощником на рыбацких судах. Вот и сейчас он был далеко от базы, в океане.

Выходило, что я пишу хронику флотской фамилии. Уже второе поколение Русановых служит Отечеству на морях.

Здесь я позволю себе некоторое отступление.

В последнее время нетрудно встретить на флоте офицера, у которого отец — бывший или нынешний военный моряк.

Не означает ли это, что молодежь предпочитает идти по дороге, уже проторенной отцами?

Возможно, бывает и такое. И все же мне кажется, что в большинстве случаев преемственность — во благо. Лучшие черты характера, отшлифованные службой, передаются от отца к сыну.

Умение работать с людьми Виктор Русанов, несомненно, перенял от отца. Хотя в разговоре со мной упомянул о нем единожды, и то когда речь зашла о любимых книгах:

— Отец у меня увлекается историческими романами. Ну и я, конечно.

Внешне жизнь Русанова не блистала событиями. За год до выпуска женился («Поехал с другом в отпуск в Минск, там и познакомился…»), был назначен на Балтику, на Балтике и по сей день.

Но если дело, которому ты служишь, не только обязанность, но и любовь, то внешнее однообразие еще ни о чем не говорит. Ведь не случайно, когда я спросил Русанова, что ему больше всего врезалось в память, он ответил:

— Первый удачный поиск. Лодку обнаружили в соседнем полигоне!

Он любил свое дело. Не расставался со специальной литературой, о коллегах говорил с гордостью: «Мы — противолодочники». А еще любил командовать кораблем. И не скрывал этого. Помню, речь зашла о перспективах. Естественно, предполагалось всякое. И только одно не упоминалось вовсе: служба на берегу. Впрочем, может быть, это было от молодости?..

— Что для тебя главное в твоей работе? — спросил я Виктора.

— Сплотить офицеров в единый коллектив. Тогда это распространится на весь корабль.

А мысли он высказывал вполне зрелые. И орден «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР» III степени тоже говорил о многом…

Корабль в 1982 году был объявлен отличным, тогда же артиллеристы получили приз главкома.

И вот что я еще заметил: вокруг дельного командира всегда создается своеобразное поле тяготения. В сферу его действия попадают, как правило, люди, умеющие работать самозабвенно, от души.

…Вряд ли кадровики, направляя Боева начальником РТС на «Комсомолец Латвии», учитывали личные качества Русанова. А вот поди ж ты…

Небольшого роста, с жестким ежиком волос, старший лейтенант, казалось, излучал переполнявшую его энергию.

— В поиске счет на секунды! Если КПР отработан, то можно какие-то промежуточные доклады исключить. И время выиграно!

Боева уже прочили в дивизионные специалисты. А ведь всего четыре года тому назад он окончил училище…

Его подчиненный — мичман Бордан поначалу производил впечатление человека флегматичного. Но стоило разговориться, и я узнал, что однажды этот черноглазый крепыш после нескольких лет службы в штабе махнул рукой на береговое спокойствие и снова пошел плавать.

— Все же что-то такое в этом есть… — Феликс Борисович показал на бухту.

Она была до краев полна синевой, и там, где эта синева сливалась с голубизною неба, уходили за горизонт белые треугольники яхт…

Моряки «Комсомольца» умели не только хорошо работать. Недаром на койке старшего матроса Плинько важно возлежала гитара. Сигнальщик играл, пел, а при случае мог и станцевать. И не один он был такой. Когда МПК стал именным (подобной чести удостаиваются лучшие), моряки дали такой концерт самодеятельности, что гости из Риги ладоши отбили, хлопая.

И больше всех радовался успеху молодых исполнителей Виктор Русанов. Он ведь тоже был молод, командир «Комсомольца Латвии».

ОДНО СЛОВО — «ДРУЖНЫЙ»…

Как-то летом мне довелось побывать на одном из сторожевых кораблей дважды Краснознаменного Балтийского флота. Назывался он «Дружный». И то, о чем я хочу рассказать, напрямую связано с названием сторожевика, ибо речь пойдет о явлении, не имеющем, как принято говорить, аналогов. О флотской дружбе.

Служба вообще, вне зависимости от того, куда определили судьба и военкомат молодого человека — в десантные войска или на флот, — воспитывает чувство локтя, взаимовыручки. Иначе и быть не может, воюют не в одиночку. И все-таки…

Стоит в самом что ни на есть сухопутном поселке появиться во флотской форме, обязательно найдется человек, который подойдет, представится, спросит: «Откуда?» И услышав короткое: «С Балтики!», — просияет. И начнутся расспросы о том, как там сейчас, кто командует, кто уволился в запас. И всегда отыщутся общие знакомые, а если копнуть поглубже, так и друзья. И все это вне зависимости от возраста и звания твоего нового знакомца!

А потемневшие от времени матросские ленточки, которыми играют в семье внуки, а то и правнуки бывших мотористов и комендоров? Они не уходят из семьи, как не уходит из сердца немеркнущее слово: флот!

В чем же первопричина этого чувства общности, которое проникает в душу первогодка едва ли не в тот день, когда его ладонь впервые вскинется к бескозырке, приветствуя бело-синее полотнище флага?

А в том, что каждый выход в океан — по-прежнему поединок человека со стихией, и это единоборство, как ничто другое, связует моряков. Недаром в давнишней морской песенке поется:

Мы дружбу скрепили канатом…

И еще потому, что долгие месяцы моряк безотлучно находится в стальных стенах дома, который зовется кораблем. И жизнь эта для всех одинакова. Океан не различает званий…

Мое знакомство с «Дружным» началось с того, что вездесущий Володя Царковский, радиометрист по образованию и секретарь комитета комсомола по должности, принес из корабельной библиотеки несколько отпечатанных на машинке, скрепленных листков. Это была история того, как «Дружный» стал «Дружным», и вкратце сводилась она к следующему.

В сентябре 1944 года с очередным конвоем отправили из Англии на Северный флот восемь эскадренных миноносцев. Англичане не сумели обеспечить их запасными частями и предложили на запчасти… целый эсминец, девятый. Им-то и стал будущий «Дружный». Для его комплектования пришлось снимать матросов с других кораблей, экипаж по численности был в два раза меньше положенного. Сам эсминец имел повреждения, не единожды сидел на камнях… Пришлось срочно вводить его в строй, очищать от ржавчины. И почти всё силами экипажа, который рвался на Родину, туда, где, не затихая ни на минуту, полыхала великая битва.

В Норвежском море корабль попал в жестокий шторм. Истрепанный войной корпус дрожал, как в лихорадке. В кубриках, куда были загружены глубинные бомбы, все время находились моряки… А снижать скорость было нельзя. Отстать от конвоя значило стать мишенью для фашистских подводных лодок.

В Полярном адмирал, поздравляя экипаж с благополучным завершением перехода, сказал:

— Учитывая, что все то, что вы совершили, мог проделать только сплоченный коллектив, командующий решил присвоить вашему кораблю наименование «Дружный».

Теперешний сторожевой корабль и прежний эсминец разделяли не только десятилетия. Электроника владычествовала на палубах и надстройках, счетно-решающие устройства бесстрастно перерабатывали десятки вводных… От первого «Дружного» осталось только название. А вот дружба, рожденная в далекие, теперь уже легендарные годы, сохранилась. И почувствовал я ее силу при обстоятельствах далеко не боевых.

«Дружный» готовился к встрече с шефами — коллективом минского ЦУМа. По традиции приезжали шефы в дни празднования Победы, и к встрече с ними готовились загодя. Боцман Николаенко специально вооружился биноклем и бегал на противоположную сторону ковша: проверять, как покрашены борта. В ленинской комнате звенели гитары: вокально-инструментальный ансамбль разучивал новые песни. Далеко за полночь совещались коки, сочиняя праздничное меню…

Подъехал автобус — и будто маки расцвели на плитах причала! А когда после торжественного собрания на кормовой надстройке расставили свою технику музыканты и грянул вальс — не было в гавани ни одного моряка, который не смотрел бы с завистью на палубу «Дружного»!

Допоздна продолжался матросский бал. Впрочем, танцевали не только матросы. Ничего удивительного в этом не было. Самым «старым» офицером на корабле был командир. Капитану 3 ранга Юрию Николаевичу Ступину тогда исполнилось тридцать четыре года.

Два дня пролетели незаметно. По корабельной трансляции далеко разносились бравурные, с легкой грустинкой звуки марша «Прощание славянки». Так провожают уходящих в запас.

И действительно: вместе с девчатами в автобус садились уже отслужившие срочную старшина 1-й статьи Бойков, старшина 2-й статьи Краев, старший матрос Кославский… Вокально-инструментальный ансамбль в полном составе. Сверстники этих парней уже отслужили и разъехались по домам, и моряки попросили разрешения задержаться.

Тот, кто когда-либо служил, поймет, что это такое: три года не видеть родителей, любимую — и остаться на корабле еще на две недели, чтобы только не омрачить товарищам праздник!

— Одно слово — «Дружный», — сказал ветеран корабля мичман Корольков и даже руками развел: дескать, все этим сказано.

На корабле уже появились молодые. Их можно было безошибочно отличить по негнущемуся рабочему платью, мальчишескому румянцу во всю щеку. Я встретился с ними в посту гидроакустики, упрятанному в чреве корабля, поближе к днищу. Сюда шли отраженные сигналы от подводных целей, чтобы многократно усилиться и стать голубыми всплесками в матовых глазницах индикаторов.

«Дружный» потому и назывался сторожевым кораблем, что охранял наши воды от непрошеных подводных лодок…

В посту ровно горели лампы дневного света, вел на басовых нотах бесконечную песенку кондиционер.

Ребята толпились у стола, на котором были разложены схемы. Один водил пальцем по темно-коричневым линиям, остальные, наклонив аккуратно подстриженные круглые головы, внимательно слушали.

Худощавый старшина 2-й статьи с белой полоской усов на загорелом лице что-то проверял в одном из блоков. При виде меня он отложил пробник, кивнул на молодых:

— Все равно придется за них вахту стоять. Восемь через восемь. Ведь одно дело учебный отряд, а другое — практика.

— А не тяжеловато будет?

— Со мною так же было по первому году. Нес вахту старшина, а я только присматривался.

Билетин говорил все это без малейшей рисовки, уверен был, что служить можно только так, а не иначе. Кстати, акустики «Дружного» считались лучшими в соединении, если не на флоте. На последнем учении чего только ни делала лодка условного противника, чтобы оторваться от СКР: и меняла курсы, и пристраивалась в кильватер, но ничто не помогло. Акустики держали контакт с целью.

Мне припомнился рассказ командира турбомоторной группы Виктора Ровных. В дальнем походе, когда вентиляторы гнали раскаленный воздух тропиков и большие, как яблоки, звезды качались на черной воде, натренированный слух мичмана Можайского различил в многоголосице двигателей и турбин посторонний звук. Консилиум механиков подтвердил догадку: «зависли» клапаны в одном из цилиндров дизель-генератора и поршень бил по металлу. Движок остановили. Работа предстояла не из легких: в кратчайший срок перебрать цилиндрический блок.

А корабль продолжал идти в предусмотренную планом точку, и на ремонт оставалось только то время, что отведено для отдыха и сна. Ночью, когда заканчивали монтаж второго блока, старшина 1-й статьи Жора Ташогло сказал морякам, которые пришли его сменить: «Вы отдыхайте, я один справлюсь. Вот упаду, тогда подмените». Сам старший лейтенант-инженер на время ремонта переселился из каюты в машину. Спал на фреоновой магистрали. «А что? Очень удобно: и прохладно, и к двигателю поближе».

Побудительная причина таких поступков одна: флотская дружба. И любовь к кораблю, разумеется.

Радист Ваня Бессонов, доверчиво глядя на меня миндалевидными глазами, уверял:

— Не могу объяснить, почему так получается, только служить на «Дружном» гораздо легче, чем на другом корабле.

Полагаю, он преувеличивал. Хотя убежден: моряк с «Неукротимого» сказал бы то же самое о своем корабле…

Рано или поздно — приходит срок последнему компоту, выпитому за длинным, от переборки до переборки, столом, и фотограф в последний раз фотографирует тебя рядом с «корешками». Но дружба не кончается на корабельной сходне.

Дружили Сергей Неродовский и Владимир Сушко. Любили послушать музыку, потанцевать с девушками. Возвращались из увольнения, когда дрожащая рука маяка уже протягивалась над разноцветным рейдом. Володя вспоминал город, привольно раскинувшийся на древних берегах, говорил, какие арбузы вызревают сейчас на бахчах. И так хорошо у него получалось, что Сергей (он был на год старше) не вернулся в свой город, а махнул в Днепропетровск. Сначала жил у Володиной мамы, а потом получил комнату. От работы. «Теперь меня Сергей встречать будет», — сказал Сушко. Хорошо сложенный, ладный хлопец был в числе тех пяти моряков, что уезжали вместе с шефами. В ансамбле комендор Сушко играл на ритм-гитаре.

Есть на сторожевике песня, которая по праву считается корабельным гимном. Написал ее когда-то замполит старший лейтенант Кремнев, а музыку сочинил матрос Штенберг. Авторы давно списались, а песня живет:

Мы плаваем на «Дружбе»
И все — одна семья!

И это не просто слова. Когда корабль был в море, пришла радиограмма. У связиста лейтенанта Проценко родился сын. Нину у роддома встретили с цветами жены офицеров «Дружного».

И все-таки как бы ни были крепки традиции, их надо развивать. И уж во всяком случае поддерживать. (Это относится не только к флоту…) Мне показалось, что командир «Дружного» делает все от него зависящее, чтобы корабль полностью оправдывал свое название.

— Стояли мы недавно в ремонте. Время у портовиков горячее, осень, и обратились они ко мне за помощью: помогите разгрузить суда. Ну что ж, говорю, «добро», в нерабочее время поможем. А сам обратился к морякам: давайте истратим все заработанные деньги на приобретение книг для библиотеки и на музыкальные инструменты. И никто не возразил. Вы бы видели, как они работали! Меня потом портовики благодарностями засыпали!

Ступин отхлебнул темно-коричневый чай, приоткрыл иллюминатор. В тишину каюты ворвались перекличка буксиров, лязг выбираемой якорь-цепи… Было уже поздно, но гавань не засыпала.

— Моряки замечательные парни, только надо к каждому свой ключик подыскать. Мне помогает, что я до флота три года работал: и грузчиком был, и токарем, и слесарил… Ведь подчиненные мои в основном рабочий класс…

В день моего отъезда «Дружный» заступил на боевое дежурство. Сыграли большой сбор, и на юте старпом капитан-лейтенант Лелюк зачитал приказ командира соединения: «Кораблю заступить на защиту морских и воздушных рубежей нашей Родины».

А потом синее полотно штилевой воды вздрогнуло от колоколов громкого боя, и динамики разнесли по отсекам привычные слова: «Учебная боевая тревога!»

Как будто бы ветер рванул по корабельным коридорам! В БИП — боевой информационный пост — летели доклады:

— Боевая часть один по местам боевой тревоги!

— Боевая часть два…

— Боевая часть пять…

Под кормовой башней кипела работа. Широколицый рыжеволосый моряк Толя Каныш принимал из погреба снаряды, сбивал их с помощью обоймы по два и направлял на элеватор подачи, к орудиям. С секундной точностью, сверкая латунными боками, снаряды шли по лотку. На лбу Каныша копились капли пота, он их не вытирал… Хорошо работали моряки сторожевого корабля. Дружно!

В ЭПИЦЕНТРЕ

Уже второй день я гостил у моряков-пограничников. Весеннее солнце заметно припекало, и вахтенный у трапа нет-нет да и поглядывал мечтательно на легкие, с голубоватой бахромою по краям облака, которые ветер от зюйда нес над заливом. Пограничный сторожевой корабль, обтянув сухожилия швартовов, казалось, рвался в синий, пахнущий йодом и водорослями простор. Но это предстояло сделать вечером. А пока те, кто населял его тесные кубрики и каюты (просторных я что-то нигде не встречал), жили жизнью, определяемой четким и всеобъемлющим словом: р а с п о р я д о к.

В машине шли учения по борьбе за живучесть, комендоры то и дело задирали стволы орудий в бесконечно-голубой зенит, а на юте кок и рабочий по камбузу, сидя на разножках, деловито строгали острыми, как бритва, ножами темно-коричневые картофелины…

Рядом с низкорослым сторожевиком, нависая над ним широкими, округлыми бортами, стоял океанский буксир. «Ян Берзинь» — прочитал я выведенные славянской вязью слова.

Буксир пришел на рассвете и теперь отдыхал, прислонясь к теплому бетонному причалу. А я сразу вспомнил все, что говорил мне вчера командир соединения. Говорил с неостывшим чувством признательности и в то же время веселого удивления. За каждым его словом сквозило недосказанное: «Это ведь надо же!»

И вот я на корабле. Говорю с людьми, пытаюсь записать не очень-то связные, отрывочные рассказы, понять, разобраться…

В вахтенном журнале все записано с точностью до минуты. Но чтобы посмотреть записи, надо подняться наверх, на мостик. А здесь, в каюте, так успокаивающе жужжит вентилятор, поднимается парок от стакана с густым, темно-красным чаем…

— Впрочем… — Замполит Филимонов нагибается к столу. Под стеклом список с датами после каждой фамилии. — Это случилось, когда у штурмана был день рождения! Та-ак, вот он: Барышев Сергей Константинович, восемнадцатое января.

…Циклон образовался над Исландией. Гигантские спирали воздушных потоков, с высоты которых острова казались черной сыпью на груди океана, скрутились в неимоверной величины лассо, перелетели через Скандинавию и обрушились на Балтику.

И все же возникновение циклона не прошло незамеченным. Еще раньше Гидрометцентр сообщил: «Циклон является очень глубоким и интенсивным. Давление в его центре менее семисот двадцати миллиметров. Сильные штормовые ветры, до двадцати пяти — тридцати метров в секунду, ожидаются на побережье Литвы и Латвии».

Судовые телетайпы, захлебываясь от нетерпения, отбивали одни и те же слова: «Следовать в порт! Следовать в порт!» И, соревнуясь в скорости, белоснежные пассажирские суда и рябые от побитой краски траулеры спешили за спасительные ограды волноломов. Тесная от корабельных гудков и огней Балтика стремительно пустела…

И только один-единственный корабль, пограничник «Ян Берзинь», оставался на месте. Штормовое предупреждение застало его как раз посредине Балтийского моря. Возвращаться в порт он уже не мог. Не успевал.

— Пограничникам поручена охрана не только морских границ, но и живых ресурсов в морских районах, прилегающих к побережью СССР.

Филимонов не объяснял — формулировал. Видно было, что ему не раз приходилось объяснять «молодым», для чего морской буксир переоборудован в пограничный корабль. «Ян Берзинь» обладал великолепными мореходными качествами и мог плавать практически в любую погоду. Кроме, разумеется, урагана, плаванье в который никакими тактико-техническими данными не предусмотрено…

— В отношении рыболовства Балтика поделена на две равные части. На севере — шведы, на юге — мы.

В наших водах имеют право производить лов иностранцы, получившие соответствующие лицензии. Кроме того, мы контролируем и соблюдение установленных правил лова.

— Это каких же? — поинтересовался я.

— Их много. — Высокий, костистый капитан-лейтенант снисходительно улыбнулся. — Ну, к примеру, берем пробу из улова и смотрим, а сколько в этой пробе маломерных рыб, не расхищается ли молодь… Для этой же цели проверяем размер ячей в снастях, длину выловленных рыб. Ну и так далее.

Словом, мы уже шли в базу, когда поступило донесение, что на границе наших и шведских вод ведут лов неизвестные суда. Пришлось возвращаться. Никого мы не обнаружили, и тут — штормовое предупреждение! Подсчитали. Получилось, что пока мы до базы дотопаем, там такое будет, что к причалу не подойдешь, на камни выбросит! Тут по крайней мере ни камней, ни отмелей, посредине Балтийского моря находимся!

…На «Яне Берзине» спешно крепили все, что только могло сдвинуться с места: шлюпки в белых клювах шлюпбалок, лебедки, обтягивали леерные стойки и антенны. Задраивали по-штормовому люки, двери, переборки.

Ветер крепчал. Черные, стремительно разбухающие тучи закрыли небо, неожиданно быстро стемнело. В ходовой рубке командир корабля капитан 2 ранга Холонай принимал доклады от командиров боевых частей и служб. Уже заметно покачивало.

— Штурман! Курс на волну!

— Есть!

Штурман спешил. По пеленгам радиомаяков уточнил место корабля. Потом такой возможности могло не быть…

А вот капитан 2 ранга ровными шагами мерил рубку, всем своим видом показывая, что ничего особенного не происходит. Только недавно он перевелся с Тихого океана, где за долгие годы службы пришлось повидать всякое: и тайфуны задевали своим черным крылом, и не то что палуба — земля ходуном ходила под ногами… Да разве на Балтике что-либо подобное возможно?

Но если Аркадий Петрович был спокоен, потому что знал, что такое настоящий шторм, то большая часть экипажа была спокойна по той простой причине, что никакого шторма вообще в глаза не видела.

Перед Новым годом «старички», отслужив, разъехались по домам. В машинном отделении, на мостике, в радиорубке — всюду можно было встретить моряков, короткий, еще не успевший отрасти «ежик» которых безошибочно выдавал первогодков…

«Как настроение?», «Как состояние материальной части?» — запросы с базы следовали один за другим. «Нормально», — докладывал командир.

А шторм усиливался. Ветер уже не свистел. Он ревел оглушительно и грозно. В голубом прожекторном луче были видны только белые клочья пены, летящие навстречу. Валы один за другим накатывались на «Берзинь». Иногда их неотвратимый бег совпадал с движением корабля, и тогда он то начинал подъем по черной шипящей горе, то устремлялся вниз, и чудовищная кувалда с размаху била по корпусу, по надстройке. И все-таки эти удары переносить было легче, чем бесконечное вверх-вниз, вверх-вниз.

Механик Завьялов приказал остановить котел. На гигантских качелях, раскачивавших «Берзинь», любой прорыв пара грозил слишком многим…

Ветер, казалось, проникал во все щели. Даже в машине стало холодно. И все-таки моряков начало укачивать. Ойкнул и прижал ладонь ко рту метрист Коля Шевцов, испарина покрыла лоб моториста Володи Вердинского… И тогда в корабельных динамиках, перекрывая рев ветра, заглушая грохот воды, раздался голос командира:

— Товарищи моряки! Все идет нормально. Корабль следует заданным курсом, механизмы работают исправно. Сейчас главное — внимательность. Смотрите под ноги, будьте осторожнее на трапах. Повторяю, все идет нормально!

Такая непоколебимая уверенность слышна была в простых, спокойных словах, что ослабевшие было пальцы снова сжимали рычаги управления и глаза опять ловили в бешеной дрожи стрелок нужные цифры.

К полуночи порывы ветра достигли сорока метров в секунду. Существует на флоте так называемая шкала силы ветра. Ее еще называют шкалой Бофорта. Согласно этой шкале ветер, имеющий скорость свыше двадцати девяти метров в секунду, называется ураганом. И оценивается в 12 баллов. Существует и шкала состояния поверхности моря. Когда она сплошь покрыта пеной, это означает девятибалльный шторм. Стихия поставила «Яну Берзиню» самые высокие оценки: 12 и 9!

На корабле никто не спал. Да и попробуй усни, когда койка встает чуть ли не на попа! Почти вся свободная от вахты боевая часть пять, электромеханическая, находилась на решетчатой платформе машинного отделения. Здесь, почти под подволоком, рядом с агрегатами, было теплее. Да и заведование рядом. Случись какая неисправность, и вызывать никого не надо. Лежали на резиновых матах, кинув под голову ватник.

Только капитан 3 ранга инженер Завьялов не ложился. Скользя на желтых от пролившегося масла пайолах, цепляясь за трубопроводы, он то пробирался к помпам, без устали качающим топливо в воду, то снова вслушивался в гул гребных электродвигателей. Сейчас от их работы зависела жизнь экипажа. Да и только ли от их? На минуту заклинятся рули — и корабль станет лагом к волне, подставит ей борт, и тогда…

Не сводя глаз с репитера компаса, несли вахту рулевые. Их было двое: старший матрос Николай Лелека и матрос Валерий Головенко, и вахту они стояли шесть через шесть. Шесть часов на уходящей из-под ног палубе, ибо в рубке качало куда сильнее, чем, например, в машинном.

— Лихо день рождения Нептун празднует, — пошутил замполит, обращаясь к штурману.

Старший лейтенант оторвался от карты, повернул к Филимонову встревоженное лицо:

— Ты знаешь, локатор не показывает!

— «Дон»?!

Здесь следует пояснить, что такое «Дон» и почему так изумился Филимонов. «Дон» — РЛС, служащая для целей навигации. Станция отличается высокой степенью надежности. И то, что в голубом луче развертки перестали мелькать пятнышки целей, означало одно: ураганный ветер нес потоки воды вровень с излучателем, на высоте двадцати метров!

Как назло, вышел из строя радиопеленгатор… Сорвало трос антенны, и он со свистом стегал по обвесу мостика. Надо было закрепить антенну по месту. В ревущую мглу пошли двое. Мичман Груодис, отвечавший за работу пеленгатора, и замполит капитан-лейтенант Филимонов.

Не знаю, о чем думали эти двое, когда выдавили себя на шаткую твердь мостика, когда ветер так залепил лицо, что вот-вот дыхание прервется! Наверное, о том, как закрепить антенну. Это удалось сделать. Со второй попытки. Но что подумали моряки в наглухо задраенной железной коробке, когда узнали об этом, догадаться нетрудно. Ураган можно победить! И для того, чтобы они так подумали, работал, сдирая в кровь ладони, на правом крыле мостика капитан-лейтенант Филимонов.

Неохотно, по капле, просочился сырой рассвет. И в полный рост предстала перед экипажем объятая ураганом Балтика.

Всюду, куда ни глянь, горбатились черные валы, и, будто ведьмины пряди, развевались по ветру длинные клочья пены.

Пришло время завтракать. Чай не грели. Андрей Баранов сокрушенно вздыхал. Был он истинным патриотом своей профессии, и хотя попал на «Берзинь» мотористом, добился, чтобы его назначили коком. Небольшого роста, хрупкий на вид, Андрей оказался в числе немногих моряков, которых не свалила морская болезнь. Но что он мог поделать, когда воду выплескивало из лагунов? На завтрак была картошка в мундире и селедка. То же на обед. И на ужин…

Но все-таки моряки начинали понемногу привыкать к обстановке. Твердо ступал по стальному настилу Володя Бердинский, и только глаза, набрякшие краснотою, говорили о бессонной ночи. И метрист Шевцов нес вахту так, будто выматывающей душу качки не было и в помине. Особенно четко работали электрики: командир отделения Володя Попов и его подчиненные братья Шишовы. Пригодилась Юре и Олегу шахтерская закалка!

К исходу вторых суток радисты поймали в эфире сообщение: на Балтике свирепствует шторм, равного которому не было двести лет.

— Это очень обрадовало матросов, — сказал мне Филимонов. — Они себя сразу героями почувствовали.

Моряки не знали, что их судьбой обеспокоены не только в базе, но и в Москве, что на стол командиров самых высоких рангов ложатся доклады о «Яне Берзине».

Море бушевало.

— Спустишься днем в каюту, а в иллюминаторах вода полощется. Батискаф, а не корабль!

Голос связиста был полон неподдельного восхищения. И немудрено: два месяца назад окончить училище — и угодить в такой шторм! Впрочем, не думаю, чтобы лейтенант Моисеев особенно восхищался, когда на его вахте на корабль обрушилась гигантская волна.

Светло-зеленая стена выросла перед форштевнем, секунду-другую помедлила, покачала белой гривой — и перевалила через надстройку. Все, кто был в рубке, упали. Кроме рулевого — его удержало ограждение.

— Это случилось вечером. Я был на ногах, а тут решил: посплю хоть пару часов. И только уснул — волна высотою в пятнадцать метров!

В голосе Завьялова, человека, несомненно, бывалого, сквозило сожаление. Неистребима все же романтика в душе настоящего моряка! Даже если он инженер-механик.

Вторая ночь почти ничем не отличалась от первой, хотя ветер и ослаб. Корабль продолжал безостановочное движение тем же курсом: на волну. Менялись вахты, и каждые шесть часов становились к штурвалу старший матрос Лелека и матрос Головенко…

С тупой яростью, одна за другой, шли на приступ взлохмаченные волны.

Ураган кончился внезапно. Как и начался. Ветер, который всего несколько часов назад толкал в спины горы соленой воды, теперь усиленно разглаживал Балтику. Даже солнце, раздвинув облака, грело продрогшую палубу «Берзиня».

Пограничный корабль возвращался в базу. Шестьдесят четыре часа длилась вахта командира — капитана 2 ранга Холоная. Ровно столько же часов продолжался ураган…

НА ОТДАЛЕННОМ ПОСТУ

Я рад, что могу рассказать об отважных военных моряках.

Они служат не на атомном крейсере, не на подводном ракетоносце. Даже на трудяге-тральщике не довелось им побывать. Под их ногами не палуба — клочок суши, затерянный в океане. Но без ведома этих ребят не выйдет в море ни один наш корабль. Военный, гражданский — все равно. И опять-таки без их ведома ни один корабль не войдет в гавань. Потому что служат эти ребята на радиометрических постах Военно-Морского Флота. Я побывал на таком посту, и мой рассказ — об этом.

— Можем вас доставить на пост. Не возражаете? — сказали мне в штабе Северного флота.

Я не возражал.

Десятки раз проходил я мимо него. Черная на закате и серо-зеленая поутру каменная глыба возникала с правого борта, а через какое-то время пропадала в туманной дымке. «Пост прошли», — говорили мне. Это означало, что впереди взбаламученный ветром простор Баренцева моря, ледяное дыхание Арктики…

Во время войны здесь стояли батареи. Ни разу не решились сунуться сюда корабли противника. А между тем всего в нескольких десятках миль от острова огненные блики вспыхивали на скользких от воды скалах и тяжкий грохот прокатывался по каменистому ущелью. Это рвались в бухте Петсамовуомо фашистские транспорты.

В первые месяцы войны гитлеровцы превратили ничем не примечательный порт Линахамари в крепость. На мысу Крестовом установили шестидюймовые орудия, перегородили залив железными ячеями противолодочных сетей. Казалось, было сделано все, чтобы груженные награбленным никелем суда могли беспрепятственно следовать из Петсамо в Германию. Древним путем викингов, через Варангер-фиорд.

Но не вышло. 26 августа 1941 года подводная лодка М-172 под командованием капитан-лейтенанта Фисановича прорвалась на рейд Линахамари. Первой же торпедой был пущен на дно транспорт, на обратном пути из фиорда «малютка» торпедировала фашистскую яхту.

Вошел в историю подводного плавания дерзкий рейд «малютки», которой командовал капитан-лейтенант Николай Стариков. Под прикрытием темноты она проникла в Линахамари и торпедировала два стоявших под погрузкой транспорта. Но когда лодка стала пробираться к выходу, по обшивке заскрежетал металл. Лодка клюнула носом, потом повалилась на корму. Противолодочная сеть! Казалось, лодка обречена. Но выдержка и профессиональное мастерство командира сделали свое дело. Произошло, казалось, невероятное: лодка вырвалась из сети и пришла в базу.

И вот теперь мне предстояло ступить на его землю. Впрочем, какая земля могла удержаться на спине каменного кита?

Катер ткнулся в деревянный причал и сразу же прижался к его желтым на солнце бревнам. Погреться. Сразу же за причалом начиналось озерцо, поросшее по берегам чахлой, пожухлой травой.

— Как оно называется?

— Могильное.

Вот этого я не ожидал! Известное всем натуралистам мира озеро, где причуды природы образовали пять никогда не перемешивающихся слоев воды — от пресной до горько-соленой, — походило на пруд где-нибудь в Подмосковье…

О Могильном я был наслышан с первых дней своей службы на Севере. Глубина озера достигала двадцати метров, и оно никоим образом не сообщалось с морем. От бухты его отделял пятиметровый барьер из гальки. Во всяком случае, многочисленные исследователи никаких видимых выходов не обнаружили. Откуда же появилась в озере морская вода? И еще более удивительный слой красных бактерий? Десятки версий высказывались по этому поводу. Как, впрочем, и по другому — откуда в Могильном пресноводная… треска? Нигде в мире не водилось такой рыбы.

Озеро млело под неярким полярным солнцем и, было похоже, ни о каких своих секретах рассказывать не собиралось.

Причал находился на восточной оконечности острова, радиометрический пост — напротив.

Посты СНИС, как правило, находились в отдалении от главных сил флота, порою на таких точках, куда не то что корабль — шлюпка еле подойдет. Ребята там служили крепкие, просоленные штормами.

Сигнал надвигающейся опасности — знаменитое штормовое предупреждение — передавали они, посты СНИС. Получив этот сигнал, корабли спешили укрыться в гавани, зябко ежились опустевшие рейды. И только моряки постов СНИС оставались один на один с разъяренным океаном…

В годы войны на Эзеле и Даго, Херсонесе и Тендре снисовцы первыми встречали врага, а уходили последними…

В послевоенные годы эти традиции продолжали жить на продутых ветрами постах. Да и суть службы вроде не менялась. Но вот флот начал уходить в дальние плавания. И стало ясно, что маленьким постам не под силу поддерживать связь с кораблями, разбросанными по необъятной акватории Мирового океана. Другая служба флота взяла на себя эту нелегкую работу. Постам было поручено только наблюдение, и называться они стали радиометрическими. Потому что к всевидящим глазам сигнальщиков прибавилась радиометрия: гидроакустика и радиолокация… Ни на одном из постов СНИС прежде я так и не смог побывать. Все было недосуг. Теперь предстояло познакомиться с их преемниками.

Газик хрипло откашлялся и, натужно дыша, полез в гору. Въехали на плато. От обилия цветов зарябило в глазах. Белые островки ромашек, лиловые — иван-чая. То там, то здесь кудрявились карликовые березы. Их ветки были осыпаны светло-зелеными круглыми листьями. Казалось, медные пятаки приклеены к маленьким, изогнутым стволам.

— Летом здесь хорошо, — сказал капитан 2 ранга Трухин. Этот и другие острова были его заведованием.

— А вот и пост! — Трухин указал на одноэтажный каменный дом и несколько строений за ним.

Собственно, здесь дорога и кончалась. Дальше начинался океан. Я наклонился над обрывом. Игрушечные волны разбивались о камни, в голубом воздухе кружили бакланы…

— Поберегитесь, триста метров, — предупредил Трухин. Да я и сам видел: высоковато…

Крепкотелый капитан-лейтенант с аккуратно причесанными волосами привел меня в небольшую комнату, показал на одну из двух коек.

— Это будет ваша. Вечером прошу домой, на чашку чая. «Домой» означало следующую по коридору дверь. За нею располагалась казенная квартира командира поста Виктора Васильевича Крашенинникова. Постоянной, на материке, он не обзавелся, ибо был распределен на пост сразу после училища…

По деревянным мосткам иду к сигнальщикам. От казармы метров двести, тем не менее вдоль мостков натянут канат. Зачем?..

В рубке, вознесенной над морем и густо уставленной разноцветными прямоугольниками приемных и передающих устройств, меня встретил высокий парень с озерными глазами, матрос Сергей Федорков. На коммутаторе то и дело загорались лампочки вызова, неведомый мне «гафель сто девяносто пятый» настойчиво требовал место у причала, ежеминутно о чем-то вопрошал «каштан» — репродуктор громкоговорящей связи… Но среди всей этой разноголосицы и кажущегося беспорядка Федорков чувствовал себя вполне уверенно.

Штекеры коммутатора с металлическим звоном вонзались в нужные гнезда, пальцы своевременно нажимали клавиши радиотелефона…

И еще Федорков успевал выскочить из рубки и глянуть в бинокль. Впрочем, последнее требовалось редко. Большинство кораблей Федорков узнавал с первого взгляда. И вполне приятельски распоряжался их дальнейшей судьбой. Командовал, разумеется, не он, сигнальщик только повторял, или, как говорят на флоте, репетовал команды, но на мостиках кораблей, которые уходили надолго в океан или возвращались домой, звучал голос его, Федоркова!

Сознавал ли это вчерашний мальчишка из Северодвинска? Или вся его работа сводилась только к выполнению инструкций и наставлений? Пускай добросовестному, но только выполнению? На этот вопрос мне предстояло еще ответить, а сейчас я поинтересовался, сколько длится его вахта.

— Шесть через девять.

— Не устаете?

— Что вы! — искренне удивился наивности вопроса Сергей.

Мне вспомнился случай, рассказанный капитаном 2 ранга Трухиным.

Студеной, вьюжной февральской ночью радисты одного из постов приняли сигнал бедствия с рыбацкого сейнера. Пока вызывали спасателей, пять матросов во главе с лейтенантом Голубевым пошли навстречу рыбакам. По самому урезу воды, ежеминутно рискуя быть смытыми волнами… Они подоспели вовремя, шлюпку с рыбаками уже относило с отмели в океан.

По бетонным ступеням — вниз, в неумолчный гул умформеров и вентиляторов. Здесь так же, как и наверху, перемигивались на панелях сигнальные лампочки, но в динамиках были слышны голоса не кораблей, а моря. Татаканье винтов, всхлипы прибоя, шуршание рыбьих косяков…

Высокий парень, тоже с озерными глазами, протянул мне руку.

— Вахтенный акустик Федорков Алексей.

Бывает, оказывается, и такое: на посту служили братья-близнецы! Перед призывом оба они учились в судостроительном техникуме, собирались учиться в нем и после службы. Хотя думать об этом было вообще-то рановато: впереди еще полтора года службы. Другое дело радиометрист Виктор Малекин. Будущей весной ему увольняться в запас, собирается вернуться в Олекминск…

На боевом посту было темновато, струился зеленый свет с экрана, но и в этом зыбком мерцании можно было различить загар на худощавом лице оператора.

— Где так загорели?

— Дома, — улыбнулся в темноту Малекин. — Я поощрение получил, десять суток отпуска. Только вернулся.

Каким образом работники таежного военкомата угадали в плотнике-краснодеревщике радиометриста, судить не берусь. Факт остается фактом: Виктор Малекин ухитрялся держать в зрительной памяти рекордное число целей! Но суть была даже не в количестве пятнышек на экране, которые то вспыхивали под лучом развертки, то пропадали (только не из памяти Малекина). Главное было в их величине. Если, скажем, танкер отражался на экране локатора в виде кружка величиною с кнопку, то какого же размера было отражение от поднятой воды?! А ведь именно огромные фонтаны воды различил Виктор. И не только различил, а еще и определил, что это такое.

Столб воды подняли мины при приводнении. Три мины поставили самолеты условного противника, и все они были засечены специалистом 1-го класса Малекиным!

К радиометристам меня привел лейтенант Переверзев.

Еще год тому назад он учился в училище, в Пушкине, но сблизили нас не царскосельские парки и дворцы. Знакомясь с моряками, я счел нужным сказать, что не единожды ходил по арктическим трассам, побывал, в частности, на мысе Челюскина. И тут лейтенант очень обрадовался. Двадцать четыре года тому назад он родился в семье зимовщиков аккурат на этом самом мысу. Кто, кроме меня, мог поговорить с ним о его родных местах?

К слову сказать, для радости у лейтенанта была и другая причина, куда более основательная: неделю тому назад к нему приехала из Ленинграда жена…

От Переверзева я узнал назначение каната, протянутого вдоль мостков.

— Чтоб с дороги не сбиться. Зимой так метет — по двое суток вахта не меняется!..

Переверзев являлся заместителем командира, и круг его обязанностей был достаточно широк. Двум десяткам моряков предстояло заготовить на зиму дрова (в дело шел «топляк», щедро выбрасываемый на берег), отремонтировать помещения, завезти топливо, продукты… И еще я видел совершенно невообразимой расцветки свиней, которые шастали возле казармы. Их масть определялась зеленой краской, которой не пожалел мичман Михов для стен склада.

Дизельная расположилась в распадке. В тесном помещении дизель-генераторы гремели и грохотали на все лады. От выхлопа, сладковатого запаха смазки першило в горле. Окованные бетоном отсеки акустиков и метристов показались мне верхом комфорта.

Как известно, сердце корабля — его машинное отделение. Таким же сердцем была для радиометрического поста дизельная. Но, в отличие от корабельного, это сердце не могло остановиться ни на минуту.

Тем не менее никаких следов переутомления у моториста Саши Огибалова я не обнаружил. Был он, как и большинство его товарищей, румян, над пухлыми губами чернели усики…

Время близилось к вечеру. В столовой Исмат Эргашов, моторист-электрик и он же по совместительству кок, протянул мне в окошко миску с борщом: «Кушайте, пожалуйста». Я сел за длинный стол и заработал ложкой. Здесь столовались все вместе: офицеры, матросы, редкие гости вроде меня.

Было воскресенье, но я не услышал привычной команды: «Увольняющимся приготовиться на построение!» Некуда было увольняться…

«Зато фотографироваться будем», — сказал мне старшина поста. Плечистый, с басовитым голосом, он вполне походил на корабельного боцмана. Это был не первый остров в его долгой службе. Последние несколько лет Михов служил в главной базе, получил хорошую квартиру. И снова, по доброй воле, стал островитянином. Впрочем, он не был исключением. На еще более отдаленной точке вот уже двадцать шесть лет служил Ян Янович Дымба. Мичман уже и дочерей повыдавал замуж на материке, а все не расставался с постом. Ради одних материальных благ на такое не пойдешь…

Между тем в коридоре наметилось некоторое оживление, голоса перемежались смехом, и, к своему изумлению, я различил еще и детский плач, и вопрошающее: «Па-па!» Дверь в ленинскую комнату была отворена, и я увидел, как перед натянутой простыней хлопочет фотограф. Он все пытался успокоить младенца, орущего благим матом на руках у молодой женщины. Успокаивал и Переверзев. Было нетрудно сообразить, что молодая женщина и есть Лена, именно ее приезд так воодушевил лейтенанта.

То, что не удалось фотографу, удалось морякам. Младенец замолчал, едва на него надели бескозырку. А папу искал трехлетний Саша Крашенинников.

«Когда мы в отпуску были, он, как увидит маленького мальчика или девочку, так сразу к ним кидается. Обнимает, целует…» — сказала мне Любовь Федоровна.

Фырчал самовар, Любовь Федоровна угощала нас чаем, ее муж рассказывал о своем житье-бытье.

Капитан-лейтенант уже пятый год служил на острове, единственными товарищами его сына были моряки.

Ночью мне не спалось. Пошел на вышку. Незакатное солнце висело над штилевым морем. Было так тихо, что казалось, разносится во все концы скрип мостков под ногами…

Остров спал, уставясь глазами ромашек в колдовское мерцание полярного дня.

А залив продолжал работать. Припав к самой воде, спешил под разгрузку рудовоз, ему навстречу шел припозднившийся «пассажир». И все-таки голосов в динамике поубавилось, и сигнальщик Саша Николаев не спеша оглядывал в бинокль притихшую синеву.

Такой же безветренной ночью сигнальщик на другом острове обнаружил на воде мину. Со времен второй мировой войны покачивалась она где-то на якоре, пока течением ее не сорвало и не вынесло на фарватер. И случилось это совсем недавно.

В посту гидроакустики я опять увидел Федоркова. Казалось, он и не уходил отсюда. «Шум винтов подводной лодки… Пеленг… Дистанция…» — негромко докладывал Алексей в микрофон. Обернулся, поймал мой вопрошающий взгляд:

— Наша.

— Высоко сидим, далеко видим, — прокомментировал радиометрист Малекин.

Да, конечно же они сознавали, ребята с радиометрического, какая ответственность легла на их еще не очень-то крепкие плечи. Иначе чем было объяснить рвение к службе, эту самоотдачу, которую я наблюдал повсюду?

Но сначала надо было такое чувство ответственности привить молодым морякам. И этим занимались в меру своего опыта и служебного положения и капитан 2 ранга Трухин, и капитан-лейтенант Крашенинников, и лейтенант Переверзев…

С мичманом Киркозовым меня свела судьба на следующий день. Мы перекуривали на крыльце казармы, и я, помню, собирался расспросить, как он ухитряется добывать книги на острове. Мичман, по слухам, был страстным книголюбом. Но Киркозов заговорил о другом:

— Вот еще одно занятие с матросами проведу — и начну рассчитываться…

— С чего бы это?

— Я гидрометеорологический техникум закончил. Возвращаюсь к старой специальности…

Киркозов служил срочную на побережье, держал связь с Кильдином-Западным. Жизнь на острове показалась ему такой интересной, что он попросился сюда на сверхсрочную.

— Пять лет как один день пролетели… — И Киркозов замолчал.

Командир отделения сигнальщиков старшина 2-й статьи Богач высказался более определенно:

— Осенью увольнение, а я просто не представляю, как буду с ребятами расставаться. Только здесь поймешь, что к чему…

Я попросил рассказать, как встречали моряки Новый год.

Андрей оживился:

— Весело. Посылки — в общий котел, торт сделали. А потом пели под гитару, смотрели «Голубой огонек».

Тут же мне был выдан рецепт приготовления торта: нагреваются на плите банки со сгущенкой, содержимое намазывается на печенье — и торт готов!

— У нас после Нового года вот что произошло: попали двое парней в лазарет. Лазарет недалеко, возле пристани. Пришло время выписываться — а тут как задует пурга! И ветер номер раз, двадцать метров в секунду. Вездеходу не пробиться, и значит, им на пост не попасть. А парни знали: пока их нет, моряки вахту двенадцать через двенадцать стоят. И решили идти на пост пешком. Четыре часа шли. Когда Тужиков из сил выбился, его Сергей Калинин на себе нес.

Вот теперь я наконец понял, почему такая тяжелая на первый взгляд служба на отдаленном посту вовсе не кажется морякам тяжелой, почему находятся среди них такие, что, отслужив, остаются на островах. Они были одной семьей, матросы и командиры поста, а дружной семье мерзлота не страшна. Даже вечная.

Пора было уезжать, когда ко мне пришли комсомольские вожаки — старшина 2-й статьи Демидов и старший матрос Панченко.

— Поглядите, какое письмо мы получили!

И действительно, было чему удивляться. На конверте значилось: «Морякам-североморцам».

Вера Константиновна Хахаева писала, что ее муж во время войны служил на острове сигнальщиком, был очевидцем героического поединка сторожевого корабля «Туман» с тремя фашистскими миноносцами…

Ребята решили ответить Вере Константиновне. Им, морякам, было о чем написать в Вологду!

ПАРНИ ИЗ НАШЕГО ГОРОДА

Мелькали за окном полные талой воды перелески, отбивали неторопливую чечетку колеса. В купе заметно темнело.

— Пошли на погружение, моряки. — Смирнов с хрустом потянулся, развязал галстук. Впервые за эти штормовые месяцы можно было наконец-то отоспаться, не думать о стрельбах, о груде незавершенных дел.

— Мы всегда готовы, товарищ старший лейтенант! — Смуглолицый бакинец Семин радостно улыбнулся. И как было не радоваться: только двух моряков с лодки, его, Семина, и еще старшего матроса Владимирова, взял с собой замполит на юбилей псковского комсомола.

— Я так и думал, старшина.

Орлов повесил на плечики тужурку и вдруг удивленно вскинул брови: Владимиров укладывался на койку, сняв только ботинки, не отстегнув от фланелевки даже синий прямоугольник воротника. Поймав взгляд начальства, Владимиров смутился, наморщил лоб:

— Вот привычка, ничего не скажешь…

Смирнов понял, что последние два месяца трюмный привык спать в холодной тишине первого отсека не раздеваясь, и пока еще слишком малое расстояние отделяло их всех от прижавшейся к причалу лодки.

…Об этом и о многом другом рассказал мне В. П. Смирнов, когда мы разговаривали в просторном служебном кабинете. Капитан-лейтенант больше на «Псковском комсомольце» не служил, пошел, как говорится в таких случаях, на повышение, но о лодке говорил с гордостью истинного подводника.

— Ну а все-таки почему моряки спали в отсеке, а не в казарме? — поинтересовался я.

— Да потому, что на флоте никто больше «Псковского комсомольца» не стреляет. И, наверное, не ходит тоже. Только пришли в базу — погрузка торпед. А нет погрузки, так просто готовность к выходу.

И чтобы окончательно убедить меня в том, что «Псковский комсомолец» — лодка действительно знаменитая, Смирнов открыл ящик письменного стола и бережно извлек номер «Frei Welt». Улыбаясь во всю обложку, смотрели на меня из переборочного люка ребята в лихо сдвинутых набекрень пилотках.

— Поглядите, даже в ГДР о нашей лодке пишут! Стоит ли говорить, с каким нетерпением шагал я после всего этого мимо укрытых соснами домов, мимо пестрых клумб туда, где отливала штилевою голубизной бухта и четко прорисованный кузбасс-лаком на синем полотне неба темнел у пирса знакомый с давних пор силуэт. Подводная лодка «Псковский комсомолец» принимала торпеды…

Зеленое туловище, опоясанное бугелем, уже зависло на кране, и худощавый капитан-лейтенант не спеша подавал команды. У сходни маячила высокая фигура вахтенного с автоматом через плечо.

— По первому году? — поинтересовался я.

— Так точно, по первому, — с готовностью ответил моряк.

— Ну и как, не тяжко?

Вопрос мой был не случаен. Пресловутая «годковщина» нет-нет да и давала о себе знать…

Естественно, я не надеялся, что моряк сразу раскроет передо мной душу. В конце концов, меня только что представили экипажу, да и обстановка для расспросов была не самой подходящей. И все-таки то, что я услышал, было неожиданным. Моряк как-то удивленно глянул на меня, даже, показалось, хмыкнул.

— Что вы! Да я как в дом родной попал!

Родной дом… Мне неоднократно потом случалось слышать на лодке эти слова — и не только от первогодков, но и от умудренных долгими годами флотской службы мичманов. И я пристально вглядывался в лица подводников, пытаясь распознать, в чем же причина нравственного микроклимата, при котором стальные борта «Псковского комсомольца» и впрямь кажутся морякам стенами родного дома. Главное, как мне подумалось, я узнал.

Последняя торпеда вползла в круглое чрево торпедо-погрузочного люка, и сразу же во всех отсеках раздалось: «По местам стоять, со швартовов сниматься!» А через два часа лодка уже шла на глубине, став крохотной точкой на карте, и невидимые звуковые волны бежали к ней со всех сторон. «Псковский комсомолец» вел поиск цели — лодки.

«Лодка по лодке» — стрельба серьезная, но никакого особенного волнения в центральном посту я не наблюдал. Мерил расстояния от штурманской выгородки до поста акустики командир, иногда поглядывая на красную дугу дифферентометра. Боцман Бальчунас терпеливо ждал команды, положив крупные ладони на штурвал рулей, механик Нагибин что-то негромко говорил мичману Шмонину. Мичман, широко расставив ноги, сидел на разножке, не отводя глаз от сигнальных лампочек, манометров, маховичков — всего того, что в совокупности называлось постом погружения и всплытия, — и согласно кивал.

Если в ком и угадывалось напряжение, так это в мичмане Левченко. В сумраке поста он, казалось, слился воедино с бегающей по экрану голубой дорожкой. Щелчок — и резкий всплеск на индикаторе обозначил цель!

— Подводная лодка на курсе триста двадцать градусов! Как будто сработал запал — в центральном все пришло

в движение.

Команды следовали одна за другой:

— Штурман, наш курс?

— Двести девяносто!

— Есть, курс двести девяносто.

— Первая минута, замер, то-о-овсь!

— Ноль!

Точные движения оператора у автомата торпедной стрельбы, прицельный взгляд Левченко на экран.

— Курс цели триста пять!

— Вторая минута, замер, то-о-овсь!

— Ноль!

Теперь слышался только голос старпома. Командир невозмутим. Лишь по морщинкам, вдруг собравшимся у переносицы, да еще по отрешенному взгляду карих глаз можно догадаться о бешеном ритме расчетов, которые производит он сейчас. Два шага к выгородке, три — к акустику. Два шага к выгородке, три… Вдруг от штурманского столика донеслось:

— Предполагаю курс цели триста два градуса! Оператор по-молодому звонко доложил:

— Пеленга совпадают. Дистанция…

Вот они, звездные командирские минуты!

— Утверждаю курс цели…

— Второй торпедный аппарат, товсь! На ходу механику:

— Дифферент?

И даже не услышав, а прочитав по губам: «Дифферент ноль!» — командир бросает резко и необратимо:

— Аппарат, пли!

Едва различимый толчок под ногами, характерное татаканье в гидрофонах… Торпеда вышла.

И всё. Слаженная работа, ни разу не прерванная ни окриком, ни замечанием. Выражаясь языком техники, я видел, как командирская воля прочертила на графике четкую прямую без единого сбоя. А ведь командиру лодки капитан-лейтенанту Олегу Александровичу Ковальчуку едва минуло тридцать и в командование он вступил всего полгода назад…

А потом лодка, отфыркиваясь, всплыла на поверхность, и море выливалось через шпигаты, и веселое солнце покачивалось на пологой зеленой волне. Из ограждения рубки ветер относил в сторону сигаретные дымки, было слышно, как кто-то задорно спрашивал:

— Ну как, псковичи, порядок?

— Порядок! — отвечали ему.

Лодка в тот день погружалась еще один раз, и снова торпеда прошла точно под целью. Стрельба была выполнена с оценкой «отлично».

Фамилии отличников и значкистов всякого рода я поначалу добросовестно заносил в блокнот, а потом бросил: пришлось бы переписать почти всю лодку.

И вот в первом отсеке я беседую с моряками. Только что закончились занятия по специальности, с узкого прохода между койками еще не убраны банки. Моряков двое. И поскольку на обоих комбинезоны, я прошу поначалу сказать, кто они такие. Оказывается, трюмные, старшины 1-й статьи, командиры отделений. О классности я и не спрашиваю. Первый — и так ясно.

— Ну хорошо, как экипаж стреляет, я видел. А как проводит свободное время?

— Это смотря кто. У тех, кто по первому году, этого свободного времени практически нет. Надо системы изучить, а знаете, их у нас сколько?!

Я догадываюсь, сколько, но зачем румяному, русоволосому Валере Евдашову знать, что когда-то я вдоволь походил на таких же точно лодках и говор дизелей, который здесь, на носу, почти неразличим, мне понятен и дорог…

— Молодой сам на берег не запишется, пока на допуск не сдаст. — Это крепыш с ежиком черных волос Виктор Морозов.

— Так что же, так они на лодке все время и сидят?

— Да нет же. Я их вот недавно в кино водил.

— Валера у нас секретарь комсомольской организации, — поясняет Морозов.

А дальше моряки рассказывают, какой замечательный вечер провели они недавно в медицинском училище. Застрельщиком был замполит старший лейтенант Виктор Михайлович Корзинкин. Моряки купили подарки, и лучшей танцевальной паре были торжественно вручены часы… из «Детского мира», а лучший исполнитель лезгинки получил шашку, купленную в том же магазине. Девушки, в свою очередь, накупили пирожных, сварили кофе…

Попутно я узнаю, что старший лейтенант — кандидат в мастера по двум видам спорта. Наверное, поэтому спорт на лодке в таком почете: сборная «псковичей» обыграла в волейбол не кого-нибудь, а команду самих морских десантников!

— А как здорово было, когда мы всем экипажем за город поехали! — вспоминает Евдашов. И по легкой грустинке, которая мелькнула в голубых глазах, я понимаю, что все это запомнилось: как купались в речке, жарили на углях шашлыки, бродили по лугам, слушая птичий щебет…

Так, может быть, «Псковскому комсомольцу» повезло на замполита? И на командира тоже? Я ведь видел, как светлели лица моряков, когда заходила речь о Ковальчуке…

Разумеется, нынешние успехи экипажа можно было вполне отнести на их счет. Но ведь такие же успехи были у лодки и в прошлом году, и в позапрошлом…

Многое прояснил разговор со штурманом. Старший лейтенант Игорь Тер-Погосов на этой лодке недавно, и вот что ему бросилось в глаза:

— Здесь (впрочем, как и повсюду) экипаж многонационален: белорусы, молдаване, армяне, русские… Но себя-то они называют только псковскими.

Так стало обрастать для меня плотью и кровью отвлеченное поначалу понятие «ш е ф с т в о».

А в многонациональности экипажа я убедился, спустившись в трюм центрального поста. Там колдовали у помпы круглолицый пскович Толя Федоров и, по виду совершенный мальчишка, таджик с черными миндалевидными глазами Махмадали Раджапов. А командовал ими болгарин Валерий Беликов, мускулистый моряк, родом из села Новоселове, что под Одессой. Мерно гудел ГОН — главный осушительный насос, иногда было слышно, как разбиваются о корпус невидимые валы.

Начинало покачивать.

— Я бы на надводный корабль никогда служить не пошел, — сказал Толя Федоров. И тут же поведал байку: — Возвращались после службы домой два матроса, познакомились, и оказалось, что все три года служили вместе на одном и том же корабле — авианесущем крейсере «Минск». А здесь мы одна семья.

— Да-да, одна семья, — подтвердил Раджапов.

И все-таки тон в этой семье задавали посланцы псковского комсомола. Их было на лодке двенадцать, в недавнем прошлом токарей, механизаторов, агрономов, и попали они на лодку по комсомольским путевкам. Я видел картонные книжечки с военно-морским флагом и силуэтом подводной лодки на обложке. Ребята не оставляли их на берегу. Путевки шли с ними в море.

Некоторые из этих парней надолго связали свою судьбу с флотом. Те же Николай Шмонин и Валерий Левченко, оба из Пустошкинского района Псковской области.

Уже много лет шефствует псковский комсомол над лодкой. В базе, в ленинской комнате (оформленной, кстати, псковскими художниками), висит на почетном месте обращение обкома ВЛКСМ к балтийцам. Оно заслуживает того, чтобы привести его почти полностью:

«Комсомольцы Псковщины передают вам имя «Псковский комсомолец» как драгоценную реликвию. От века стояла наша прекрасная земля, и едва ли не каждое десятилетие в истории помечено сражениями. Бился на этой земле Александр Невский. Здесь родилась Рабоче-Крестьянская Красная Армия. На этой земле самоотверженно боролся комсомол, подарив Отечеству имена Александра Матросова и Клавы Назаровой, Леонида Голикова и Маши Порываевой.

Бережно относитесь к этому гордому имени. Будьте достойны тех, кто в святом беспокойстве восторженно жили и умирали прекрасно…»

Взволнованные, идущие от самого сердца слова. Моряки «Псковского комсомольца» подтверждают их делами.

Мичман Анатолий Терентьевич Морковин не новичок на флоте. О золотых руках мичмана, о том, что он все знает, я услышал от моряков в первый же день. А вот познакомиться по-настоящему удалось не сразу. В жарком грохоте пятого отсека, по которому мичман расхаживал голый по пояс, тучный, меднолицый, со струйками пота на могучей груди, много не поговоришь. И только когда мы шли на глубине, мичман деликатно постучался ко мне в каюту. Замполит остался в базе, готовился к юбилею лодки, и я поселился у него. Никакой стул, разумеется, в каюте не помещался. Я потеснился на койке и попросил Анатолия Терентьевича рассказать, как служат его подчиненные.

— Нормально.

Я попытался узнать, что скрывается за этим «нормально».

И мичман рассказал, что перед самым выходом вышел из строя насос охлаждения главных двигателей, весящий не один десяток килограммов. Надо было отсоединить его от магистрали и заменить графитовый подпятник, выполнить работу, которая и в заводских условиях достаточно трудоемка. Мотористы Владимир Никитин и Виктор Миронов начали ремонт в девятнадцать ноль-ноль, и утром, в четыре тридцать, насос заработал.

— Я им, конечно, помогал, но они бы и сами справились, только больше бы времени ушло. Они хорошие ребята, мои друзья. — В устах сорокатрехлетнего Морковина такая аттестация могла показаться немного странной, но я знал, что Анатолий Терентьевич так до сих пор и не собрался жениться, и мотористы были его семьей не только в переносном смысле этого слова…

Я захотел поближе узнать этих парней, хотя бы Миронова, но мичман предупредил:

— Миронов молчун. К нему особый подход нужен. Иначе из него и слова не вытянете.

Поначалу, и правда, разговор не клеился. Но стоило мне заговорить с Мироновым о его родных местах, как он оживился и тут же рассказал, что от его села Дедино рукой подать до кургана Дружбы, у которого сходятся границы Латвии, Белоруссии и Псковской области, что он, как отслужит, обязательно вернется в село, где до призыва работал трактористом. И что его дядя, Владимир Петрович Миронов, с восемнадцати лет ушел в партизаны, а в конце войны в боях за Кенигсберг стал Героем Советского Союза.

Геройство не передается по наследству, я понимал это, но понимал и другое: Миронов будет служить так, чтобы его родичи за него не краснели.

В центральном посту, над станцией аварийного продувания, висит металлическая дощечка с надписью: «Боевой пост им. Александра Матросова». Глядишь на нее и веришь: моряки с этого поста никогда не подведут ни лодку, ни ее командира.

Есть у экипажа и колба с землей, взятой с того места, где совершил свой подвиг бессмертный солдат. Мичман Шмонин как-то сказал мне:

— И колба-то небольшая. А приспособить негде. Все в отсеке занято, до единого сантиметра, а ведь когда нам псковичи землю передавали, то просили, чтобы мы ее поместили там же, где будет Матросовский пост…

Для экипажа эта земля — реликвия, а для старшины 2-й статьи Владимира Боровкова — родная, отцами и дедами завещанная. Поселок Чернушки — неподалеку от его деревни.

Так в тугой узел сплетены на лодке боевые традиции с судьбами экипажа.

В шестом отсеке, где, укрытые кожухами, неторопливо ворочаются гребные электродвигатели и где под водой жарче, чем в тропиках, несет вахту командир отделения электриков старший матрос Игнатьев. Его отец, монтажник Псковского завода радиодеталей, служил когда-то на Севере, на атомной лодке, и тоже был командиром отделения электриков. Он уволился в запас главным старшиной, и Анатолий уверен, что еще догонит отца. Как-никак впереди почти два года…

Преемственность традиций: и тех, что восприняты от отцов, и тех, что родились в железных отсеках, — и была, по-моему, главным из всего того, что я увидел на борту «Псковского комсомольца». И радист Саша Сотников, интеллигентный, слегка ироничный ленинградец, и загорелый до черноты торпедист молдаванин Ваня Казаны (я видел, как артистически он работал на талях) — все они в этом главном псковичи. Штурман Тер‑Погосов не ошибся.

Все дни, что мы были в море, в жилых отсеках кипела работа: после вахты моряки мастерили подарки шефам. На комсомольском собрании было решено: все делать самим. Тут были миниатюрные модели, чеканка, хитроумные плетения из пеньковых тросов…

На лодке упорно поговаривали о том, что шефы собираются подарить экипажу цветной телевизор. На торжества, посвященные юбилею корабля, собирались приехать руководители псковского комсомола, были приглашены родители… Подводная лодка швартовалась не только к пирсу. Другой ее причал находился в белокаменном Пскове!

За добро принято платить добром. Хороших парней выпускает лодка в жизнь, проверив их на прочность тревожною тишиною глубин, яростью штормового наката…

* * *

Мы возвращались в базу. Ветер разгулялся не на шутку, и Балтика накрывала лодку с головой. Взрывались, налетая на обтекатель, волны, и белопенные осколки со свистом били по стеклам рубки.

В разрывах фиолетовых туч было видно, как несется наперегонки с ветром багряно-желтая луна.

Я стоял рядом с Ковальчуком на правом крыле. Командир пристально всматривался в пляшущие на воде огни, и то и дело слышалось:

— Полкорпуса влево!

— Вправо не ходить!

— Так держать!

На руле стоял Бальчунас. Немногословный узколицый Витас в самые ответственные минуты всегда вызывался сюда.

Светлый круг рубочного люка заслонила чья-то фигура.

Моряк поднялся наверх, и тотчас я услышал за спиной восторженное:

— Красота какая, товарищ командир!

— Красиво, — обронил Ковальчук. «Псковский комсомолец» входил в базу.

СПАСАТЕЛИ

В 1956 году погожим августовским днем тысячи жителей Стокгольма могли видеть необычное зрелище: в гавани, тесной от танкеров и суперлайнеров, медленно, метр за метром, поднимался из синей толщи воды… парусный фрегат. Триста тридцать один год миновал с того дня, когда сорокапушечный корабль «Ваза» был опрокинут ураганным порывом ветра и ушел на дно. Цепкие объятия моря разжали водолазы.

Водолазы…

Людей этой специальности всегда окружал ореол дерзости и риска. Широкогрудые парни первыми шли в черную бездну за тайнами погибших кораблей. С тайны начиналась Экспедиция подводных работ особого назначения — ЭПРОН.

В тридцатые годы не было, пожалуй, в нашей стране мальчишки, который бы не произносил с замиранием сердца это слово. Эпроновцы стояли в одном ряду с челюскинцами, с покорителями полюса. Они поднимали ледоколы со дна полярных морей, снимали с рифов накренившиеся сухогрузы, уходили в воду на рекордные глубины. А ведь не окажись «Черного Принца»…

Впрочем, нынешний читатель, может быть, и не слышал ничего об этой нашумевшей когда-то истории. Я напомню ее.

27 ноября 1854 года у берегов Крыма бушевал шторм. Темно-зеленые валы, грохоча галькой, грудью падали на гранитные скалы, ветер гнул до земли чинары, задувал маячные огни.

Десятки судов английской эскадры, застигнутой в ту ночь штормом на внешнем рейде Балаклавы, были сорваны с якорей и пошли на дно. Среди них винтовой пароход «Принц», на котором находились медикаменты, обмундирование для английской армии, высадившейся в Крыму, и жалованье солдатам: что-то около пяти тысяч рублей золотом.

Шли годы. Как обрастают водорослями борта затонувших кораблей, так обрастала легендами эта катастрофа. «Принц» превратился в «Черного Принца», а пять тысяч рублей — в бочки, набитые золотом.

Искатели приключений и авантюристы всех мастей пытались найти «Черного Принца», но тщетно. Да и техника этих поисков была достаточно примитивной.

Затонувшие сокровища привлекли внимание русского инженера В. С. Языкова. Человек энергичный и предприимчивый, он привлек к этому делу изобретателя Е. Г. Добровольского, и тот сконструировал рабочую камеру с иллюминаторами и выдвижными стальными руками (прообраз теперешних батискафов).

В 1923 году В. С. Языков обратился к Ф. Э. Дзержинскому за разрешением начать поиски. Молодая Советская республика остро нуждалась в золоте. Расчеты, представленные Языковым, показывали, что затраты предстоят незначительные. И решение было принято.

Приказом ОГПУ от 17 декабря 1923 года была создана Экспедиция подводных работ особого назначения. Ее первым начальником стал участник гражданской войны двадцатичетырехлетний чекист Лев Николаевич Захаров.

«Принца» искали полтора года, но так и не нашли. Вернее, были обнаружены обломки мачт, паровой котел и… четыре золотые монеты.

Но зато с первых же дней своего существования ЭПРОН стал приносить ощутимую пользу республике. В середине 1924 года была поднята подводная лодка «Пеликан», затопленная интервентами на самом выходе из одесской гавани, потом на Балтике была извлечена со дна морского английская подводная лодка Л-55…

И вскоре слово «ЭПРОН» стало так же понятно и весомо, как в наши дни слово «спутник».

И каждый молодой военмор тех лет в ответ на каверзный вопрос: «Какое самое длинное в море судно?» — незамедлительно отвечал: «Харьков», ибо нос его находился в Стамбуле, а корма… в Севастополе.

Действительно, в марте 1933 года груженный зерном пароход «Харьков» сел на мель на подходе к Босфору. В грузовые трюмы попала вода, зерно набухло… и «Харьков» буквально разорвало пополам.

Так вот, эпроновцы ухитрились вначале снять с мели и отбуксировать в Севастополь корму парохода, а уж потом нос…

Началась Великая Отечественная война, и ЭПРОН стал составной частью Военно-Морского Флота, ядром его нового подразделения — Аварийно-спасательной службы ВМФ.

В кромешном аду невероятной по тяжести работы, имя которой — Война, бывшим эпроновцам пришлось вырывать у моря новые тайны. Иногда от их разгадки зависела жизнь десятков тысяч моряков… Под бомбежкой, когда гидравлические молоты разрывов били так, что кровь шла из ушей, водолазы обезвреживали фашистские акустические мины. В нескольких десятках кабельтовых от вражеских берегов они ухитрялись поднимать потопленные нами немецкие корабли с неизвестными образцами боевой техники. Так было в 1941 году в Севастополе, в 1944-м на Балтике…

Я еду в соединение кораблей аварийно-спасательной службы и вспоминаю эти случаи и многие другие — и читанные мной, и рассказанные товарищами. За окном электрички стремительно проносятся черные стволы с редкой позолотой последних листьев, влажные от росы валуны.

Дорога поворачивает к морю, поезд останавливается, и я шагаю туда, где из-за невысокой ограды уже покачиваются мачты кораблей и трещат, хлопают по ветру алые ленты вымпелов…

— Героических дел я за последнее время что-то не припомню, — капитан 2 ранга В. А. Десятое морщит высокий лоб. Судя по всему, человек он доброжелательный, и его обескуражила невозможность помочь мне.

Начальник штаба капитан-лейтенант В. В. Захаров был еще более категоричен:

— Все наши дела — будни. Впрочем, поговорите с капитаном третьего ранга Дьяконовым. Он служит здесь давно. Может, что-нибудь и вспомнит.

Но оказалось, что и Дьяконов ничего, как он выразился, «выдающегося» припомнить не может. Сам он только что вернулся из Выборга, где руководил подъемом буксира, затонувшего полтора года тому назад во время шторма.

Невысокий, с мягкими чертами лица, капитан 3 ранга-инженер никак не походил на покорителя глубин. Я, скорее, мог представить его за профессорской кафедрой, чем в скафандре. Мне было тем более легко это сделать, что отец Георгия Михайловича был моим преподавателем в Высшем военно-морском инженерном училище. Дьяконов-младший тоже окончил Дзержинку и вот уже восемнадцать лет служил в АСС.

— Георгий Михайлович, а при подъеме буксира вы встретились с какими-либо трудностями?

— Трудности были, да дуб выручил.

— Какой дуб?!

— Самый обыкновенный. Он рос рядом с причалом и очень нам пригодился. Буксир затонул в гавани. Глубина небольшая, всего восемь метров. Но, на беду, корма буксира глубоко ушла в ил, а сам он лежал на левом борту и был со всех сторон окружен валунами. Как говорится, ни проехать ни пройти. Так вот, один конец стального каната мы завели на корабль, второй закрепили на дубе, продернули своим ходом канат под корму буксира — и вытащили его из ила! Дуб оказался молодцом, не дрогнул.

— А потом?

— Ну а потом все было просто. В пределах допустимого риска…

Допустимый риск… Что же это такое?

И тут выяснилось следующее.

Когда корму «подрезали», буксир уперся скулою левого борта в грунт. Теперь он касался дна одной точкой. Достаточно было небольшого толчка, чтобы нарушить это неустойчивое равновесие. А спасателям требовалось осмотреть строп, заведенный за нос судна, убедиться, что он не соскользнет при подъеме. Под воду пошел матрос Рымарь.

— Но ведь буксир мог опрокинуться! — говорю я.

— Мы определили границы опасной зоны, дальше которой водолаз не имел права заходить, сообщили Рымарю ее ориентиры…

Я представил себе, как Рымарь шел по дну в густой пелене взбаламученного ила, шел, ощупывая скользкий трос, — и подивился выдержке молодого матроса. И еще я ощутил всю меру ответственности, которая ложилась на плечи капитана 3 ранга, когда он посылал водолаза на дно.

А ведь подъем буксира был не из самых сложных. В жизни заместителя командира по аварийно-спасательной работе бывали случаи куда сложнее…

Ему пришлось в проливе Муху спасать финский танкер, у которого взрывом горючего разворотило всю палубу, поднимать со дна моря секцию плавучего дока. Этот подъем стоит того, чтобы на нем остановиться.

Концевая секция оторвалась от дока и удерживалась за него только нижней кромкой. Попытка откачать из секции воду и тем придать ей положительную плавучесть результатов не дала.

И тогда Дьяконов предложил соединить ее с шестидесятитонными гинями [1], а сами гини закрепить на доке. Взревела лебедка, задрожали от напряжения тросы, и железная громадина поднялась из воды, накрепко соединившись с доком.

— Приходится каждый раз что-то изобретать… — Георгий Михайлович усмехнулся.

Тут он был совершенно прав. Изобретать приходилось. Однажды из-за неосторожного обращения с огнем при сварочных работах возник пожар на тральщике.

Тральщик стоял у причала. Горящую паклю выбросили за борт, и надо же было случиться такому, что она угодила в мазутную лужу. Деревянные сваи, пропитавшиеся за столетия смолою и мазутом, запылали!

Черный дым поднялся над портом.

Завыли сирены, загрохотали каблуки бегущих на корабли членов экипажей, тревога сорвала с коек моряков дежурного подразделения АСС.

Пока буксир оттаскивал от стенки корабли, к пылающему причалу уже подходил ПЖК — пожарный катер. Его капитан — обильно посеребренный сединою человек, Алексей Михайлович Троеранов, рассказал мне, что когда подошли поближе, то оказалось, что струи воды из установленных на надстройке лафетных стволов не достают до причала.

Тогда подтащили к борту плотик, трое матросов со шлангами в руках прыгнули на качающиеся доски и, с трудом удерживая равновесие, стали бить пеной и водой по огню.

— С какого расстояния? — поинтересовался я.

— Сначала метров с десяти, а уж потом вплотную… — невозмутимо ответил Троеранов.

Кто же были эти парни, в течение часа танцевавшие невиданный танец на багровой от пламени, кипящей воде?

Весельчак и мастер на все руки Геннадий Борисов, спокойный, немногословный Владимир Алхимич, черноволосый крепыш Сергей Шахлевич.

Все трое комсомольцы, матросы с ПЖК.

И все-таки огонь, расстреливаемый, казалось бы, в упор, ни унимался. Сваи были расположены в шахматном порядке, и это мешало сбить пламя.

С другого пожарного судна на поверхность моря шипящим белым потоком хлынула пена! Когда ее высота над водой достигла чуть ли не метра, подошел буксир и бортом загнал пену под причал.

Словно белая шапка накрыла огонь — и пожар прекратился. В этом и заключалось изобретение Дьяконова.

А с матросом Рымарем я познакомился на водолазном боте. Бот чем-то неуловимо напоминал своих хозяев: невысок, крепко сбит… Я осматривал его помещения и у входа в кубрик столкнулся с черноволосым кареглазым матросом. Разговорились. Моряк оказался крымчанином, служил по второму году и сейчас собирался в отпуск.

— По семейным обстоятельствам?

— Никак нет, по поощрению. — Лицо моего молодого собеседника так и расплылось в счастливой улыбке. «Допустимый риск» матроса Александра Рымаря был по достоинству оценен командованием.

Рымарь служил под началом мичмана Киселева и говорил о нем с чувством неподдельного восхищения. Да и немудрено. Киселев провел под водой свыше шести тысяч часов, а уже одно это говорило о многом…

Каюта мичмана, узкая и тесная (ни дать ни взять — рундук с круглой прорезью иллюминатора), помещалась неподалеку от его заведования. А оно у Киселева было немалым: похожая на подводную лодку в миниатюре декомпрессионная камера, закрепленный на ферме белый цилиндр водолазного колокола, снаряжение, инструмент — да разве все перечислишь…

Но Борис Степанович на тяготы службы не жаловался и в дополнение к своим обязанностям старшины команды водолазов являлся еще и внештатным замполитом корабля.

Был он круглолиц, плотен, легок в движениях. Неуемная энергия, казалось, так и бурлила в нем.

Я уже узнал от водолазного специалиста старшего лейтенанта А. И. Чепишко, что в 1961 году Киселев с опасностью для жизни спас своего товарища. Дело было так.

Промывали туннель под затонувшим кораблем. Неожиданно свод в одном месте рухнул, и старшина 2-й статьи Михаил Пасюта оказался придавленным землей. Мало того, что он не мог шевельнуть ни ногой, ни рукой — землею засыпало травящий клапан, — Пасюта потерял сознание.

Когда водолаз работает на грунте, наверху его всегда подстраховывает напарник. Пасюту страховал старший матрос Киселев. Он опустился под воду, струею воздуха из шланга «размыл» Пасюту, руками расчистил клапан и поднял товарища наверх.

Два часа сорок семь минут работал Киселев в туннеле, ежесекундно рискуя быть засыпанным грунтом!

— А что сейчас делает Пасюта? — спросил я у Киселева.

— Остался на сверхсрочную, служит иструктором водолазного дела в училище подводного плавания имени Ленинского комсомола. Мы с ним с тех пор друзья. Вы знаете, это не так-то просто: расстаться с нашей работой… Да вот совсем недавний случай. Служил у нас на боте старшина 2-й статьи Сланевский. В мае он уволился и уехал на родину, под Одессу. Помню, в день отъезда мы с ним допоздна проговорили. Парень рвался домой, к своей старой работе, к землякам… А спустя два месяца письмо: так, мол, и так, соскучился, ребята, иду в военкомат, буду проситься к вам, на сверхсрочную.

Спасатели не только работают — они и учатся. В учебных классах и на боевых постах, в море и на берегу. И учеба эта порою требует не меньшей самоотверженности и мужества, чем при выполнении спасательных работ.

Соединение проводило учение по оказанию помощи затонувшей подводной лодке. Глубиномер бесстрастно отсчитывал глубину погружения. Тридцать метров, шестьдесят, восемьдесят… Один за другим уходили под воду водолазы.

Вот уже к лодке подсоединен ходовой трос и по нему, как по направляющей, пошел вниз спасательный колокол. Он коснулся комингс-площадки, и толща воды, прочнее любой сварки, придавила его к лодке. Теперь как можно быстрее надо выводить подводников на поверхность.

Над спасательным судном не спеша проплывают розоватые облака, выписывают спирали чайки. Но моряки работают так, будто считанные минуты отделяют их от атаки с воздуха. В два раза перекрыты нормативы!

Среди отличившихся — Киселев.

— Бориса Степановича к государственной награде представили, — сказал мне розовощекий Чепишко.

А вот с Зиганшиным поговорить не удалось. Спасательное судно, на котором он ходил старшим механиком, было в море.

Впрочем, меня уверили, что годы не очень-то изменили Асхата Рахимзяновича и в нем еще можно различить черты темноволосого младшего сержанта, фотография которого обошла в свое время весь мир.

Сорок девять суток носились на утлом суденышке по безбрежным просторам океана четверо бесстрашных советских парней, в упорной борьбе преодолевая слепые силы стихии. «Им рукоплещет Америка», — писал из Вашингтона корреспондент «Правды».

Командиром у парней был Асхат Зиганшин.

Когда политработник Евгений Степанович Глушко спросил Зиганшина, что заставило его стать спасателем, тот ответил: «Море испытало, море и притянуло».

А мне вспомнились крылатые слова знаменитого флотоводца Макарова: «Море любит сильных и смелых». К морякам аварийно-спасательной службы они относятся в полной мере.

ПУТЬ НА МОРЯ

Был типично ленинградский, пасмурный осенний день 1983 года. Когда я постучался к начальнику политотдела, Краснознаменного Учебного отряда подводного плавания имени С. М. Кирова (КУОПП), у него уже сидело двое посетителей: седой человек с несколькими рядами орденских планок на пиджаке (судя по всему, бывший моряк) и черноволосый крепыш с густыми, как бы прочерченными углем бровями.

Как оказалось, второй посетитель был тоже из флотских, и пришли они сюда по одному и тому же делу: на острове Декабристов сооружался памятник на братской могиле экипажа подводной лодки Щ-323, и надо было помочь с установкой гранитных плит.

Капитан 1 ранга вникал во все детали предстоящей работы, что-то советовал, и становилось ясно, что ветераны в этом кабинете не первый раз и отношения с его хозяином у них самые дружеские.

Капитана 1 ранга я узнал сразу, хотя мы и не виделись добрых два десятка лет. Когда-то энергичный, стройный комсомолец Боря Калинкин раздался в плечах, огрузнел, но серые глаза, полные неподдельного интереса ко всякому новому делу, остались прежними. Как и манера говорить: неторопливая, даже как бы раздумчивая.

Зашла речь о комиссаре «щуки». Калинкин полез в шкаф, извлек одну за другой шестнадцать папок.

— Что это? — спросил я.

— Комиссары… — ответил Калинкин.

Я раскрыл одну папку. Архивные справки, газетные вырезки, пожелтевшие от времени листовки военных лет, фотографии, письма…

Все, что имело хоть какое-то касательство к жизни и подвигам комиссаров гвардейских и краснознаменных лодок Балтики, хранилось в папках Калинкина! Полтора десятка лет, в какие бы гарнизоны ни забрасывала флотская служба, собирал Борис Иванович эти документы. Это было вовсе не «хобби», как сейчас принято говорить. В январе 1975 года в газете «Советская Якутия» появился очерк Калинкина «Военком Василий Гусев», а через несколько месяцев на Балтику пришло письмо. Местный Совет далекого таежного поселка Пеледуй сообщал, что одну из улиц решено назвать именем Гусева. Военком знаменитой С-7 (ею командовал Герой Советского Союза Лисин) до войны работал в Пеледуе на судоверфи.

Стоило ли после этого удивляться, с каким вниманием отнесся Борис Иванович ко всем хлопотам ветеранов!

И Михаил Иванович Даневич (тот, что выглядел постарше), и Рубченко Иван Маркович уходили из кабинета довольные: завтра в их распоряжение выделят взвод курсантов. А я подумал, какой значимой окажется эта работа для будущих подводников. Ведь они собственными руками будут строить памятник людям, о подвигах которых им рассказывали или будут рассказывать в Учебном отряде. И если из уважения к прошлому возникает желание перенять его обычаи, то я воочию увидел, что такое уважение в отряде воспитывается. И воспитывается — мне пришлось в этом вскоре убедиться — увлеченно, с огоньком!

О музее отряда я уже был наслышан. В длинном красно-кирпичном здании дореволюционного флотского экипажа были комнаты, увидеть которые мечтал каждый подводник. Ибо в них сосредоточена не только история КУОПП, но и всего подводного флота.

Модели подводных лодок — от самой первой, построенной в 1866 году на Балтийском заводе, до современного атомохода, уникальные по своей интересности документы… Чего стоила, например, фотография подводной лодки «Тюлень»! Или портрет ее командира капитана 2 ранга М. А. Китыцына. Этим снимкам было около семидесяти лет. «Тюлень» в 1916 году потопил на Черном море четыре неприятельских судна и еще два взял в плен! Или грамота под стеклом, из которой явствовало, что военмор подводной лодки «Волк» Яков Петрович Тимофеев за «энергичную и добросовестную работу на пользу Красного подводного плавания» удостоен звания Героя Труда отдельного дивизиона подводных лодок. И дата: 22 ноября 1922 года. Тут же фотография героя, сидящего в кресле с гнутыми ножками, в бескозырке, лихо сдвинутой набекрень…

Хранится в музее свидетельство, полученное в 1935 году Иваном Александровичем Колышкиным. О присвоении квалификации специалиста-подводника. Во время войны контр-адмирал Колышкин командовал бригадой лодок, стал одним из первых на Севере Героев Советского Союза.

А на другом стенде — фотография трех молодых моряков, вступивших в поединок со смертью и одолевших ее, иначе не скажешь. 20 августа 1941 года подводная лодка С-11 была торпедирована и затонула на двадцатидвухметровой глубине. В кромешной мгле, в полузатопленном отсеке, трое оставшихся в живых — комендор В. Зиновьев, торпедист Н. Никишин и электрик А. Мазнин — сумели через трубу торпедного аппарата выйти на поверхность…

Все они: и эти трое, и капитан 2 ранга Китыцын, и Герой Труда красный моряк Тимофеев — воспитанники КУОППа. И хотя музея нет ни в одном штатном расписании, а есть кабинет истории подводного флота, но, по существу, это одно и то же.

Создан музей великим тщанием командиров и политработников отряда, золотыми руками его инструкторов-мичманов. Но повторяю: о музее я уже был наслышан и краткий путеводитель (есть и такой!) прочел еще до того, как поздней осенью побывал в самом конце Большого проспекта Васильевского острова. В отряде.

Но вот кабинет гидроакустических тренажеров, где имитируется центральный пост современной подводной лодки и где будущие акустики учатся распознавать цели в черных глубинах океана. Распознавать не только слухом, как это было когда-то, но и зрением: на мерцающих экранах…

И среди этой ультрасовременной техники, где, казалось бы, эмоциям нет места, висит на стене плакат, а на нем — портрет старшины 1-й статьи Шумихина и рассказ об этом геройском парне, акустике Краснознаменной М-172. В годы войны Анатолий Шумихин участвовал во всех походах «малютки», был награжден двумя орденами Красного Знамени…

Гордостью учебной базы отряда является башня. Официально она называется Учебно-тренировочная станция, УТС, но еще и в мою здесь бытность иначе как башней ее никто не называл.

В 1932 году установили в бывшей церкви Флотского экипажа трубу высотой двадцать шесть метров. Трудно сосчитать, сколько моряков прошли в ней водолазную подготовку! И не только рядовых и старшин. Одно время башня была единственной в Ленинграде, и курсанты военно-морских училищ со всех концов города ехали на Васильевский — сдавать зачеты по легководолазному делу…

Признаться, с душевным волнением открыл я массивную дубовую дверь и вошел под гулкие беленые своды УТС. Вот в этом бассейне я пытался отдать под водой гайку, а она, как назло, не поддавалась… А вот в этом железном кубе поднырнул под резиновый тубус и впервые в жизни начал бесконечный подъем вверх, по буйрепу, стараясь не пропустить ни одного мусинга — узла на мокром пеньковом туловище каната… Много воды утекло с тех пор, и многое изменилось в башне: и оборудование, и снаряжение. И все же мне бросилось в глаза другое — если угодно, ретроспектива. Только в данном случае это оказался не плакат, а гигантский стенд, на котором были представлены образцы водолазного снаряжения начиная с первых, довоенных. Чтобы курсант оглянулся и подумал: «А, вот как оно было…»

Так боевое прошлое флота входит в душу и сознание молодого человека, еще вчера и не помышлявшего, быть может, о флотской службе.

И все же любой экспонат, даже самый впечатляющий, тускнеет перед человеческим общением. Он не заменит беседы, после которой еще долго не спится в кирпичном кубрике, на шаткой, «двухэтажной» койке…

КУОППу или его питомцам — сразу и не скажешь, кому в первую очередь, — повезло. Так сложилось, что костяк его преподавателей и инструкторов составляют люди, имеющие богатый опыт подводного плавания, знающие и могущие о многом рассказать молодым. Но короткий рассказ о носителях флотских традиций я хочу начать с человека, который прямого отношения к подводному флоту не имеет: на лодках не служил он. Зато непосредственно причастен к другому, быть может, самому волнующему для юноши — к Великой Отечественной войне.

Впрочем, если бы я заранее не знал, что Виталий Георгиевич Григорьев участник войны, то вряд ли поверил бы этому, глядя на подтянутого, даже несколько щеголеватого мичмана, с тщательно расчесанными на пробор волосами.

Встречаются иногда на флоте люди вот такого, что ли, крепкого засола. Недаром солона морская водичка! А хлебнуть ее Григорьеву пришлось вдоволь: на Тихом океане, на Балтике, на Баренцевом море… Год рождения 1927-й. Тому, кто знаком с историей флота, эта дата говорит о многом. Григорьев и его сверстники начали службу на кораблях в 1944 году, а закончили в 1951-м! Семь лет, год в год.

Мне выпала честь в свое время командовать этими моряками. Они не жаловались, не ныли, хотя дома, в разоренных войною селах, так не хватало рабочих рук! Но заменить их было некому — и они служили. Наглядный пример для иного, не в меру избалованного паренька, которому три года на корабле кажутся вечностью…

Так случилось, что для Григорьева флотская служба растянулась не на годы — на десятилетия. В КУОППе под его началом находился кабинет ремонтно-монтажной подготовки, в котором занимаются все без исключения курсанты: торпедисты, акустики, мотористы… И так же внимательно, вне зависимости от специальности, слушали курсанты мичмана, когда он рассказывал о занесенном снегом острове Русском, где довелось ему подстерегать японских лазутчиков, о десантах в порту Сейсин, в Гензане…

А вот мичман в отставке Арсен Иванович Гербенский — тот истинный подводник. За его плечами четыре боевых похода на Щ-312, служба на плавбазе лодок… Он тоже частый гость в курсантских кубриках. Кировцы чтут Гербе некого не только за боевое прошлое. У этого скупого на слова человека с глубокими морщинами на загорелом лице ни много ни мало — триста рационализаторских предложений! Гербенский — заслуженный рационализатор РСФСР, его тренажеры и стенды — тема для отдельного разговора, но об одном его изобретении рассказать стоит.

…После торпедной атаки, чтобы уйти от преследования, лодка ложилась на грунт. Прекращалось движение, останавливались механизмы, даже тиканье часов казалось грохотом… А вот гирокомпас продолжал работать. Чтобы остановить вращающийся с бешеной скоростью полуторапудовый ротор, требовалось сорок пять минут! И каждую минуту из этих сорока пяти гул «волчка» мог выдать лодку… Гербенский предложил останавливать ротор с помощью тока, подаваемого в обмотку в противофазе с током разгона. Нехитрое приспособление — и гирокомпас стал останавливаться за пять минут!

Три четверти века существует Учебный отряд подводного плавания. Громкой славой овеяны имена его питомцев. Стоит ступить на разлинованный двор — и глазам открывается памятник: четырехгранная колонна на белом пьедестале, где у основания профиль подводной лодки. Памятник павшим в боях…

Отряд воспитал тридцать семь Героев Советского Союза, капитан 2 ранга Виктрр Николаевич Леонов удостоен этого звания дважды. Шестеро из тридцати семи получили Золотые Звезды уже в наши дни — факт беспримерный! Портреты героев смотрят на курсантов со стен длинных, продутых балтийским ветром коридоров, со страниц книг в отрядной библиотеке. Ежегодно, в День Советской Армии и Военно-Морского Флота, в гости к кировцам приходят ветераны — моряки с легендарной подводной лодки «Лембит». О подвигах подводников в годы войны рассказывают десятки публикаций в многотиражке отряда «Боевой курс». Все это так. Но что там ни говори, а уже столько весен прошумело на планете с той, незабываемой, победной Весны…

За эти годы был создан и вышел в океанское плавание качественно новый подводный флот — атомный. Есть ли у него свои, специфические традиции и как они прививаются курсантам КУОППа? Ведь многим из них предстоит сделать свои первые шаги по палубе атомохода…

Промозглым днем, когда набухшие дождем облака плыли едва ли не вровень с окнами, я разговаривал с моложавым, русоволосым капитаном 1 ранга Олегом Петровичем Кондрашовым. На тужурке у него была бело-красная планка: орден Красного Знамени Кондрашов получил на Севере, на большой атомной лодке. В отряде Олег Петрович служил недавно и был, если можно так выразиться, всеми своими сокровенными мыслями еще там, в стальных, слегка пахнущих подогретой смазкой отсеках.

— Есть ли свои традиции у подводников-атомников? Конечно же есть! И, мне думается, первейшая — чувство гордости за то, что ты служишь на совершенном, даже фантастическом корабле, что тебе доверили такое грозное оружие. И еще чувство локтя. Говорят, что экипаж — одна семья. Это прежде всего к нам относится…

О любви к подводному дому рассказывал мне и замполит Объединенной школы капитан 2 ранга Ткаченко. Был он на редкость подвижен, громогласен, с широкого лица не сходила улыбка. («Наверное, таким и должен быть замполит на атомной лодке», — подумалось мне.)

— Вы знаете, незадолго до выхода лодки в «автономку» отправили в госпиталь электрика. Дело житейское: аппендицит. Едва ему операцию сделали, как он начал атаковать врачей: «Отпустите, и все тут. Хочу в море!» И добился своего, выписали. Только вот беда: прибежал он с вещами на пирс, а мы уже швартовы отдали. Так, поверите, парень заплакал, видя, что без него лодка уходит.

Чувство гордости… Это не только слова, за ними и дела стоят. На нашей лодке еженедельно объявлялся лучший по чистоте отсек. Коки пекли торт с соответствующей надписью, и мы его в океане торжественно вручали. Вы бы видели, как проверяли эту самую чистоту! В белых перчатках! Помню, в одном отсеке ухитрились обнаружить пыль. И где? За плафоном, на дросселе, с ноготь величиной…

Рассказ Ткаченко продолжил его начальник, опытнейший подводник Геннадий Владимирович Гвадзабия:

— Подводники, сами знаете, плавают подолгу, не один месяц. И вот, когда я еще лодкой командовал, получаю в плаванье радиограмму. Предлагают остаться в океане сверх положенного срока, просят согласие экипажа. Объявил я по трансляции радиограмму личному составу, жду… И сразу откликнулся старшина первой статьи трюмный Александр Танаев: «Остаемся, товарищ командир!» Что сейчас делает Танаев, не знаю, много лет прошло, но в одном уверен: он настоящий человек!

Я знал, что Гвадзабия часто выступает перед курсантами. Было нетрудно представить, какое впечатление на них производят его рассказы…

Но с курсантами беседуют не только командиры и преподаватели. Двери отряда гостеприимно открыты для недавних выпускников, они приезжают в Ленинград в краткосрочный отпуск, в командировку.

Получил десять суток по поощрению радиометрист Виктор Тишков, и хоть каждый час отпуска дорог безмерно, а заглянул все-таки в родную смену, где до сих пор служит срочную дружок — старшина 1-й статьи Виктор Кулешов. И пошли бесконечные разговоры: и как в подводники принимали («Пришлось-таки хлебнуть соленой воды на глубине!»), и как помогли товарищи выдержать первый шторм, и на что надо обращать главное внимание, пока ты еще в «учебке»…

А летом выступал в отряде капитан 1 ранга В. С. Лушин, незадолго до того получивший звание Героя Советского Союза. Его пригласил однокашник — Игорь Михайлович Ткаченко.

И Ткаченко, и Гвадзабия если не ветераны, то уж во всяком случае много послужившие и много поплававшие на своем веку офицеры. Есть в отряде и молодая поросль подводников. Со свойственным молодости энтузиазмом передают они курсантам свою любовь к самой важной, по их мнению, профессии на земле — подводной. Старший лейтенант-инженер Александр Саженкж — из их числа. Его списали с лодки по состоянию здоровья, он надеялся со временем опять плавать, а пока увлеченно, как сам говорил, «сколачивал коллектив».

— Нужно, чтобы молодые уже сейчас чувствовали себя экипажем. Ведь на лодке чувство, что ты не один, что рядом товарищи, — самое главное!

И опять я услышал ставшее уже крылатым выражение: «Экипаж — одна семья!»

В любой работе, в том числе и в пропаганде флотских традиций, важен результат. Мне довелось слышать, как курсант Семенов пришел к начальнику школы с просьбой: не оставлять в отряде, а отправить на Север, на лодку — и обязательно атомную…

На каменном трапе я остановился покурить — и разговорился с высоким, чернобровым Геннадием Красноштаном и коренастым, белоголовым Юрием Шведченко. Хлопцы вместе учились на Полтавщине в техникуме и оба попали в КУОПП. В первое же увольнение они пошли в Центральный военно-морской музей. А теперь их заботила не встреча со штормовым океаном, а опасение, что не придется плавать на одной лодке. Геннадий готовился стать дизелистом, Юрий — гидроакустиком…

Есть ли у отряда трудности? Разумеется, есть, как у всякого развивающегося, живущего полнокровной жизнью коллектива.

К сожалению, у некоторых кадровиков до сих пор бытует мнение, что для офицера служба в Учебном отряде как бы служба второго сорта… С одной стороны, их можно понять: какой настоящий флотский офицер не рвется служить на боевых кораблях, не мечтает о своей «кругосветке»? Но есть и другая сторона у этой бесспорной истины: только лучшим офицерам может быть доверено воспитание и обучение не десятков — сотен будущих корабельных специалистов. Противоречие, которое не всегда разрешается лучшим образом…

Или вот еще. В 1906 году, когда в Либаве создавался Учебный отряд подводного плавания, к нему были приписаны шесть подводных лодок. У нынешнего КУОППа нет ни одной…

Но не эти и иные трудности определяют сегодняшний день Учебного отряда.

Хорошие знания и прекрасная строевая выправка курсантов, желание плавать под бело-голубым флагом Военно-Морского Флота — вот главная оценка работы КУОППа.

В последний день недели, проведенной мною в отряде, я поехал на остров Декабристов. У обелиска, над братской могилой моряков Краснознаменной Щ-323, работали курсанты.

Золотые и багряные листья слетали на гранит.

«Пусть камень поведает
Грозные были,
Друзья принесут благодарность
В награду
Подводникам, что Ленинград защитили,
Их лодкам, что первыми рвали блокаду»,

читал я чеканные строки.

Дул резкий ветер. Рябила вода в канале, и белые гребешки пены уносило туда, где распростерся под осенним небом белесый залив. Там начинался путь, который еще предстояло пройти молодым крепкотелым парням во флотских тельняшках. Путь на моря.

КОМАНДИР ПОЛЯРНЫХ ОСТРОВОВ

До острова, на который мы шли, было несколько часов хода, а погода выдалась штилевая: вода, как туго натянутая светло-голубая скатерть, ветер только от собственного хода. Немудрено, что на мостике катера были все — и те, кому положено, и те, кому быть наверху было вовсе необязательно…

К первым, несомненно, относился капитан 2 ранга, ко вторым — я. Тихо да еще солнечно, начальство никаких беспокойств по части кораблевождения не испытывает… Мне представилась редкая возможность: побеседовать на ходовом мостике с командиром соединения, не рискуя каждую минуту быть прерванным очередной «вводной».

А капитан 2 ранга был именно таким командиром. Называлась его должность мудрено, и приводить ее в официальном звучании нет необходимости. Скажу только: Юрий Петрович Трухин командовал всеми островами Кольского залива и прилегающих к нему морей.

Невысокого роста, краснолицый, с уже обозначенной лысиной, он вовсе не походил ни на островного губернатора времен колониальных войн, ни на лихого завоевателя. Обыкновенный, в меру общительный офицер. Только обыкновенный ли?

Нужна была все-таки недюжинная энергия, чтобы круглый год мотаться по точкам, обеспечивая на каждой из них образцовый уставной порядок…

Я уже побывал в одном из «хозяйств» капитана 2 ранга Трухина. Камень, кое-где прикрытый лишайником, чавкающие мхи под ногами. Внизу, у самого уреза окоченевшей воды, — ярко-желтый песок. Пляж, на котором никто никогда не загорал…

Теперь мне предстояло побывать на всамделишном острове. И на каком! Воспетом поэтами-североморцами, описанном во всех лоциях…

Остров стоял на выходе из залива, и с его именем было связано немало славных страниц истории минувшей войны. Но в данном случае дело было не в истории. На острове тоже был пост.

…Когда-то такие посты назывались постами СНИС. Короткое слово ласкало слух флотского человека. Служба наблюдения и связи соединяла корабль с берегом не менее надежно, чем швартовы. Она помогала двигаться в родную базу по невидимым тропкам рекомендованных курсов, предупреждала о навигационной опасности.

Посты СНИС, как правило, располагались на островах. И вовсе не потому, что нуждались в уединении. Прибрежные острова — это передовые дозоры флота. За ними простирается океан…

Капитан 2 ранга Трухин как раз и командовал постами. Только теперь они назывались радиометрическими.

— Это почему же? — спросил я.

Трухин помолчал, глянул на белую полоску по носу катера, тающую в бело-розовой вышине. Где-то там прошел сверхзвуковой…

— Как бы это вам в двух словах… Понимаете, теперь корабли могут связываться и с берегом и друг с другом самостоятельно. На посты возлагается освещение надводной, подводной и воздушной обстановки, иначе — наблюдение. Делается это с помощью радиометрических средств. Впрочем, служить-то я начинал на посту СНИС.

— Давно?

— Если исходить из моего возраста — не очень… Я ведь поначалу вообще не думал, что стану моряком.

И под татаканье движка, стеклянный плеск кильватерной струи за кормой поведал мне Юрий Петрович Трухин свою биографию.

Он родился в семье военного летчика. Хотя в ту пору отец уже не летал и жили они в районном центре Перевоз, что на реке Пьяне. Речка невеликая, по прямой от истока до устья тридцать шесть километров, а по карте — все двести семьдесят три! Черт-те как петляет речка по лесам да буеракам. Оттого и название у нее такое: Пьяна…

В детстве — рассказы отца о боевых вылетах, стремительных пике. Восемь раз сбивали гитлеровцы Петра Трухина, и каждый раз обходилось. То исхитрится машину посадить, то парашют выручит. «Заговоренный!» — говорили о нем в полку. А вот в девятый раз…

Когда Трухина, обгоревшего, с переломанными ногами, доставили в медсанбат, врачи сомневались: дотянет ли до госпиталя?.. Несколько операций, одна тяжелее другой, полное истощение организма. «Со ста килограммов до тридцати шести съехал…» Но недаром славились Трухины на всю округу тем, что по два шестипудовых мешка играючи на спину взваливали. Переборол-таки капитан Трухин смерть. А вот с небом пришлось расстаться. Навсегда. Когда Юра пошел в школу, отец уже работал народным судьей.

После десятилетки — в летное училище. Об ином пути он и не мыслил. Тем более что аттестат вполне подходящий и первый разряд по лыжам тоже кое-что стоит… И вдруг — совершенно нелепый провал на вступительных экзаменах. Даже не провал, а недобор десятых долей до проходного балла.

Год напряженной учебы. По вечерам, после работы. Простуда? Ерунда, надо бежать на консультацию…

И снова знакомое белое здание.

На этот раз Трухина не пропускает медицинская комиссия. Какие-то не очень понятные шумы в сердце…

Как карточный домик, рушилась, казалось, мечта всей его жизни. Теперь ему было безразлично, куда поступать. Шел как-то по городу, увидел надпись на фасаде: «Горьковский инженерно-строительный институт». А почему бы и не подать?

Он был принят, начал заниматься. Учеба давалась легко, может быть, со временем из него бы вышел неплохой строитель… А вот душа — не лежала. И после первого курса он ушел из института. Дальше случилось то, что всегда бывает в подобных случаях. Он еще и до дома не доехал, где дожидалась повестка из военкомата…

Юрия признали годным к службе на флоте (к тому времени он о злосчастных шумах и думать-то забыл) и направили в КУОПП — Краснознаменный учебный отряд подводного плавания имени С. М. Кирова.

Убежден, что Трухин не первый и не последний, кого обратил прославленный отряд во флотскую веру.

Юрий Петрович учился на одни пятерки и был оставлен в отряде старшиной смены. Так в двадцать лет получил он первую командирскую должность. Потом он с ней уже не расставался. Все пять лет был старшиной в Высшем военно-морском инженерном училище радиоэлектроники имени А. С. Попова, после выпуска командовал радиометрическим комплексом…

Мне вообще кажется, что хорошим командиром может стать далеко не каждый. Тут тоже талант требуется… И хвала воспитателю, который этот талант распознает. И сумеет вовремя поддержать.

— На пятом курсе командир роты говорил: я пойду, раз старшина роты на месте — порядок обеспечен…

А тем временем слева по борту показался конусообразный островок.

— Торос, — оборвал воспоминания Трухин. — Недавно здешний сигнальщик плавающую мину обнаружил. Еще военных лет. Пришлось срочно закрывать район, вызывать минеров… Ее ведь почти на фарватер вынесло…

А солнце тем временем разгулялось вовсю. Зеленели сопки, то нестерпимо голубела, то искрилась вода. Даже латунные поручни обвеса и те ощутимо теплели под рукой.

Юрий Петрович снял фуражку, подставил голову ветерку.

— И не поверишь, что за полярным кругом, верно?.. Я ведь, знаете, сам пять лет на посту прослужил. Попросился на материк, когда сыну надо было в первый класс поступать. Трудно было, спору нет. Особенно женам. Зимою снег растапливали и фильтровали через марлю… Малышам тоже невесело. Моему Мишке до пяти лет даже поиграть было не с кем. Единственный ребенок на весь остров… И все-таки, когда мы, бывшие сослуживцы, собираемся, то вспоминаем эти годы как самые лучшие. И поверьте, вовсе не потому, что были молоды. Служба на островах все самое хорошее в человеке проявляет… Мы вот до сих пор семьями дружим.

Среди многочисленных пассажиров, которые шли на остров с материка, я обнаружил двух мастеров из гарнизонного фотоателье. Они должны были снимать личный состав. Чтобы моряки смогли послать фотографии родителям, девушкам…

— А кто вас пригласил?

— Капитан второго ранга. Кто же еще?..

На катере были и подчиненные Трухина. Я видел, как он разговаривал с ними. Не перебивая, не торопя, каждому давая высказаться. Решил вопрос с устройством на работу жены мичмана, механику обещал помочь с запчастями… Не думаю, чтобы он отличался излишней мягкостью. Два часа спустя он выговаривал командиру поста за беспорядок в служебном помещении (я, признаться, ничего подобного не усмотрел), и тот только зябко поеживался.

И все-таки главное было не в этом. Он любил свое дело, свою нелегкую вахту, командир полярных островов.

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

Эти очерки разделены временем, как дорога — верстовыми столбами. Но направление у дороги одно: туда, где о бетонные волноломы дробятся стеклянные валы, где у продутых ветрами причалов ждут своего часа стальные гиганты — корабли Советского Военно-Морского Флота.

И хотя многие из тех, о ком я написал, уже не служат на флоте, убежден: лучшие черты своего характера — верность долгу, бескорыстие, мужество — они передали молодым. Так передают эстафетную палочку.

Читатель не найдет в очерках негативных фактов. Означает ли это, что автор надел шоры и упорно не желает замечать ничего дурного? Разумеется, нет. Просто он исходит из давнего правила воинского обучения: «Делай, как я!» И его герои, вне зависимости от того, кто они — адмиралы или матросы, — примером своей жизни показывают, как должно поступать человеку. Человеку во флотской тельняшке. О том, как не должно, — в других книгах.

Есть еще одна общая черта, присущая героям очерков: они профессионалы в самом высоком смысле слова. Это особенно важно. В наши дни профессиональное мастерство — непременное слагаемое целого, имя которому — Подвиг.