/ / Language: Русский / Genre:adv_history, / Series: История рода Пардальянов

Смертельные Враги

Мишель Зевако

Король Генрих IV отправляет шевалье де Пардальяна с важным поручением в Испанию – страну, где властвует деспотичный фанатик Филипп II. Одновременно в Испанию приезжает коварная принцесса Фауста: она привезла королю Филиппу документ, дающий ему право на французский престол. Стремясь заполучить эту бумагу, Пардальян проходит через множество испытаний, сталкивается с палачами-монахами, попадает в таинственные ловушки, проходит через загадочные лабиринты дворцов, ведущие в камеры пыток, становится свидетелем ужасов инквизиции. Кто же победит в очередной схватке между шевалье де Пардальяном и могущественной Фаустой – принцессой Борджиа? На стороне Фаусты всесильная инквизиция... На стороне Пардальяна – лишь несколько друзей да верная шпага...

rufr О.Мошенскаяc23efb5a-6f18-102a-990a-1c76fd93e5c4 Roland roland@aldebaran.ru doc2fb, FB Writer v1.1 2007-06-18 OCR Ustas PocketLib; SpellCheck Roland ec9de2d8-6f18-102a-990a-1c76fd93e5c4 2 Смертельные враги Эксмо Москва 1994 5-85585-108-7 Michel Zevaco

Мишель Зевако

Смертельные враги

Глава 1

СМЕРТЬ ФАУСТЫ

Двадцать первого февраля 1590 года, на рассвете, над папским Римом, Римом Сикста V, поплыл похоронный звон. Глухой шум, перекатывавшийся в это же время по еще темным улицам, указывал, что людские толпы двинулись к какому-то им известному месту... Этим местом была площадь дель Пополо. Именно там возвышался эшафот. Именно там топор, сверкнув в руках палача, должен был вскоре занестись над чьей-то головой. Эта голова покатится по помосту, палач схватит ее за волосы и покажет народу – так записано в приговоре... Это будет голова молодой и красивой женщины, чье имя, вызывающее в памяти самое необычайное приключение тех отдаленных веков, почти с восхищением повторяет шепотом народ, толпящийся вокруг эшафота: – Фауста! Фауста! Фауста скоро умрет!

Девять месяцев назад принцесса Фауста Борджиа была захвачена в Риме, в ту самую ночь, когда горел Палаццо-Риденте, куда она завлекла доблестного Пардальяна, и заключена в замок Сант-Анджело. Шевалье... единственный человек, которого она могла полюбить... которому отдалась... которого, наконец, хотела убить и которого, по-видимому, считала мертвым. И вот великолепная искательница приключений, мечтавшая возродить к жизни традиции папессы Иоанны, ждала того дня, когда будет приведен в исполнение вынесенный ей приговор. Казнь была отсрочена; страшно вымолвить: в тот день, когда Фаусту должны были передать в руки палача, стало известно, что она беременна. Но теперь, когда ребенок появился на свет, уже ничто не могло спасти ее.

Вскоре пробьет час, когда для Фаусты придет расплата за ее мужество и за ее великую борьбу с Сикстом V.

Сегодня утром Фауста должна умереть!

Тем же утром в одном из роскошно-изысканных залов, каких немало в Ватикане, два человека, стоя лицом к лицу, почти вплотную, бросали друг другу исполненные смертельной ненависти слова, звучавшие еще более жутко из-за их неподвижных, как у изваяний, поз. Оба были в расцвете сил и приблизительно одного возраста. И оба, хоть и служили церкви, с высокомерным изяществом носили элегантные костюмы кавалеров того времени. Вне всякого сомнения, то были знатные вельможи. В их сердцах бушевала ненависть к одному и тому же сопернику, и любовь к одной и той же женщине сделала их врагами.

Первого звали Александр Перетти. Перетти! Та же фамилия, что и у Его Святейшества Сикста V. Этот человек и вправду был племянником папы и недавно стал кардиналом де Монтальте. Его открыто называли преемником Сикста V, чьим доверенным лицом и советником он являлся.

Другой звался Эркуле Сфондрато; он принадлежал к одному из самых процветающих семейств Италии и исполнял свои обязанности верховного судьи с суровостью, которая превратила его в одного из самых страшных вершителей воли Сикста V.

Вот что эти люди говорили друг другу:

– Слушай же, Монтальте, слушай этот похоронный звон... Ничто не может теперь спасти ее, ничто и никто!

– Я брошусь в ноги к папе, – рычал племянник Сикста V, – и добьюсь ее помилования...

– Папа! Да если бы у него достало силы, он бы собственной рукой убил ее! Ты ведь знаешь, Монтальте, – только я один могу спасти Фаусту. Вчера ей зачитали приговор. Эшафот уже воздвигнут. Если ты не поклянешься мне Иисусом Христом, Его терновым венцом и Его ранами, что отказываешься от Фаусты, через час ее уже не будет в живых!

– Клянусь... – с трудом произнес Монтальте. И замолк, обезумев от боли, гнева и ненависти.

– Ну, – взревел Сфондрато, – в чем же ты клянешься?

Теперь они стояли так близко друг от друга, что их одежды соприкасались. Налитые кровью глаза метали молнии, рука каждого судорожно сжимала рукоятку кинжала.

– Клянись, клянись же! – повторил Сфондрато.

– Клянусь, – прорычал Монтальте, – что скорее вырву себе сердце, чем откажусь от любви к Фаусте, даже если она возненавидит меня ненавистью столь же неугасимой, как неугасима моя к ней любовь. Клянусь, покуда я жив, никто не поднимет руку на Фаусту – ни палач, ни верховный судья, ни сам папа! Клянусь, что буду в одиночку защищать ее, если понадобится, против целого Рима. А пока, верховный судья, умри первым – ведь именно ты вынес ей приговор!

И в тот же миг кардинал Монтальте, племянник папы Сикста V, поднял свой кинжал и молниеносным ударом вонзил его в плечо Эркуле Сфондрато.

Затем с хрипом, в котором звучало то ли проклятие, то ли мольба, Монтальте бросился вон.

Эркуле Сфондрато, как подкошенный, упал на колени, но почти тотчас же поднялся, быстро расстегнул камзол и обнаружил, что кинжал Монтальте не смог прорвать кольчугу, прикрывавшую его грудь. На губах Эркуле появилась зловещая улыбка, и он прошептал:

– Эти стальные рубашки, изготовленные в Милане, и вправду крепкой закалки. Ну что ж, Монтальте, будем считать, что я принял твой удар! И клянусь тебе, что уж мой-то кинжал найдет дорогу к твоему сердцу!

Между тем Монтальте устремился в лабиринт коридоров, огромных залов, дворов и лестниц. По крытой галерее, соединявшей Ватикан с замком Святого Ангела, он добежал до темницы, где побежденная Фауста ожидала смерти.

Весь дрожа, Монтальте приблизился к двери, которая охранялась двумя солдатами. Они хотели было скрестить перед ним свои алебарды, но, надо полагать, власть племянника Святейшего Отца была в Ватикане столь велика или, возможно, выражение его лица было в тот момент столь ужасно, что стражники попятились.

Монтальте открыл окошечко, которое позволяло наблюдать за тем, что происходило внутри темницы.

Вот что увидел через это окошечко кардинал Монтальте... Мимолетное и зловещее явление из смертного сна.

На узкой кровати распростерта молодая женщина... Молодая мать... она... Фауста, женщина ослепительной красоты. Взяв обеими руками ребенка, она поднимает его, и в этом движении сквозит и сила, и нежность; она смотрит на дитя своими огромными темными глазами, сверкающими, словно черные алмазы.

У кровати стоит служанка.

Странно спокойным голосом Фауста произносит:

– Ты возьмешь его, Мирти, и воспитаешь. Вы уедете во Францию, в Париж. Я хочу, чтобы он вырос далеко от Рима, далеко от Италии. А когда он станет взрослым, ты расскажешь ему и обо мне, и о его отце. Не бойся, никто не станет противиться твоему уходу из замка Святого Ангела, я добилась, чтобы с моею смертью умерла и месть Сикста V.

– Все сделаю, госпожа! – ответила Мирти и разрыдалась. – И я ничуть не стану бояться. После вашей смерти я должна жить, и я буду жить ради него!

Фауста слабо кивает головой, принимая это торжественное обещание. Минуту она хранит молчание, а затем, устремив глаза на ребенка, продолжает:

– Сын Фаусты... Сын Пардальяна... Что с тобой будет? Каким ты вырастешь? Отомстишь ли за мать? Сын Фаусты и Пардальяна, пусть сердце твое не знает жалости, любви, сострадания – всех тех чувств, что превращают человека в раба! Я хочу, чтобы ты пронесся по жизни безжалостным метеором, воплощением самого Рока. Прощай, сын Пардальяна! Я поцелую тебя, перед тем как умереть, и пусть моя сила и гордость перейдут тебе. Сын Пардальяна и Фаусты, что станется с тобой?..

Она склоняется к лобику младенца, целует его и передает служанке.

Все кончено. Мирти берет на руки ребенка, которого она должна увезти как можно дальше от Рима. Она отходит и отворачивается, словно желая скрыть от едва вступившего в жизнь крохотного невинного существа – сына Фаусты, сына Пардальяна, как его мать вступает в смерть.

Фауста неторопливо открывает золотой медальон, висящий у нее на груди, вынимает оттуда крупинки яда и кидает их в заранее подготовленный кубок.

Все кончено. Одним глотком Фауста осушила кубок и упала на подушку... бездыханная.

Глава 2

ВЕЛИКИЙ ИСПАНСКИЙ ИНКВИЗИТОР

По другую сторону двери послышался жуткий крик тревоги и ужаса. Это Монтальте; потрясенный, он кричит во весь голос, он рычит, сраженный этой непредвиденной развязкой: – Умерла?.. Как?! Она умерла! Безумец! Почему я не подумал о том, что, не желая попасть в лапы палача, Фауста покончит с собой!

И почти тотчас же он неистово обрушился на дверь; яростно колотя в нее кулаками и задыхаясь, он призывал:

– Скорее! Скорее! Помогите! Вдруг ее еще можно спасти?!

Попытка оказалась бесплодной, и, обращаясь к стражникам, которые безучастно присутствовали при этом взрыве отчаяния, он закричал:

– Откройте! Да откройте же! Говорю вам – она умирает... Ее надо спасти!

Один из стражников ответил:

– Эту дверь может открыть лишь верховный судья.

– Эркуле Сфондрато?! Будь я проклят!

И Монтальте рухнул на колени, обхватив голову руками и сотрясаясь от рыданий.

В этот момент чей-то голос произнес:

– Я тоже имею право открыть эту дверь... И я открываю ее!

Одним прыжком Монтальте вскочил на ноги, взглянул на человека, сказавшего эти слова, и прошептал с выражением скрытого ужаса, смешанного с почтительностью:

– Великий испанский инквизитор!

Иниго де Эспиноза, кардинал-архиепископ Толедский, великий испанский инквизитор, близкий родственник и преемник Диего де Эспинозы, был человеком лет пятидесяти, высоким, сильным, с лицом спокойным и бесстрастным, лишь изредка выражавшим хоть какое-то искреннее чувство. Вот уже месяц инквизитор находился в Риме. Он приехал сюда с миссией, о которой никто ничего не знал. Он вел многочисленные беседы с Сикстом V, при которых никто не присутствовал. Правда, было замечено, что престарелый папа – некогда весьма крепкий мужчина и опасный соперник в дипломатических баталиях – выходил после этих бесед с Эспинозой все более и более разбитым, все более и более постаревшим. Стало известно также, что назавтра инквизитор должен отбыть обратно в Испанию.

Следуя повелительному жесту Эспинозы, стражники поклонились, дрожа, и отошли в дальний конец коридора.

Не добавляя к сказанному ни слова, Эспиноза открыл дверь и вошел в темницу.

Монтальте устремился вслед за ним; сердце его отчаянно билось от безумной радости, его переполняла надежда – столь же великая, сколь и безрассудная. Совершенно уверенный, сам не зная почему, что сейчас свершится чудо, – ради него и прямо у него на глазах! – он бросился к узкой кровати, на которой покоилось тело Фаусты.

Внезапно он замер как вкопанный... Его блуждающий взор, исполненный боли, ярости и ненависти, остановился на крохотном существе, лежавшем на руках служанки.

Единственного взгляда на этого ребенка хватило, чтобы в мозгу этого сильного человека закружился целый вихрь беспорядочных мыслей, проникнутых всепоглощающей злобой, начисто сметающей любое человеческое чувство и не оставляющей ничего... ничего, кроме смертельной ненависти... Этот младенец – сын Пардальяна!

По-видимому, какой-то таинственный, но безошибочный инстинкт предупредил невинное создание, ребенок жалобно заплакал и прильнул к той, кому отныне было суждено стать его матерью.

Мирти, не сводя глаз с искаженного лица незнакомца, еще крепче сжала ребенка в своих объятиях, словно защищая его.

Ни одна деталь этой мгновенной немой сцены, красноречивый смысл которой был поистине ужасен, не ускользнула от острого взгляда великого инквизитора.

Однако он сказал спокойно, почти мягко, указывая на открытую дверь:

– Вы свободны, женщина. Выполняйте материнский долг, завещанный вам... Ступайте, и да хранит вас Господь!

И добавил повелительно, обращаясь к двум стражникам, по-прежнему неподвижно стоявшим в глубине коридора:

– Пропустите ее, да свершится милосердие Сикста!

Мирти, прижимая к груди сына Пардальяна и не проронив ни слова, переступила порог и быстро удалилась.

Эспиноза закрыл дверь и спокойно сел у изголовья мертвой Фаусты.

Когда ребенок исчез с глаз Монтальте, тот повернулся к Фаусте, чье побледневшее лицо в ореоле роскошных длинных волос выделялось на фоне белой подушки. Минуту он смотрел на нее, а затем упал на колени, схватил ее – уже холодную – руку, свисавшую с кровати, и, запечатлев на ней долгий поцелуи, разрыдался:

– Фауста! Фауста!.. Неужели это правда, и ты умерла?..

Вдруг он вскочил; глаза его налились кровью, в руке был зажат кинжал, он ревел:

– Горе тем, кто убил ее!..

Но оказавшись лицом к лицу с инквизитором, он словно очнулся, и понимание происходящего мгновенно вернулось к нему. Теперь он уже обращался к Эспинозе, и голос его был то страстным, то умоляющим:

– Монсеньор! О, монсеньор! Я чувствую: это вашей волею я приведен сюда! Зачем?.. О, монсеньор... Не знаю, возможно, мой рассудок гибнет, но мне кажется... да, да, я догадываюсь... я чувствую... я вижу – вы здесь для того, чтобы свершилось чудо... Ведь вы вернете ее к жизни, ведь так?.. Ради всего святого, говорите же, монсеньор!.. Говорите же, или, клянусь Господом, я последую за ней!..

Яростным жестом он направил кинжал в свою собственную грудь, готовый поразить себя.

Тогда Эспиноза, по-прежнему спокойный, сказал:

– Сударь, яд, который принцесса Фауста приняла на ваших глазах, был ей продан Магни, известным торговцем травами... Магни – мой человек... Существует единственное противоядие... Это противоядие у меня при себе... Вот оно!

И Эспиноза, порывшись в своем кошеле, вынул оттуда крохотный флакон.

Вопль безумной радости сорвался с губ Монтальте. Он обхватил ладони инквизитора и прошептал дрожащим голосом:

– Ах, монсеньор, спасите ее!.. Спасите Фаусту, а потом возьмите мою жизнь... Я отдаю ее вам.

– Ваша жизнь слишком дорога, кардинал... То, что я собираюсь просить у вас, слава Богу, менее существенно.

Это было сказано очень просто, даже ласково.

И тем не менее у Монтальте возникло ясное предчувствие, что инквизитор предложит ему какую-то чудовищную сделку, от которой и будет зависеть жизнь или смерть Фаусты. Однако же он посмотрел Эспинозе прямо в лицо и сказал:

– Все, что угодно, монсеньор! Просите!

Эспиноза подошел к нему совсем близко, почти вплотную, и, смерив взглядом, произнес:

– Берегитесь, кардинал!.. Берегитесь!.. Я спасу эту женщину, ибо дороже ее жизни нет ничего на свете... Но взамен вы будете принадлежать мне... Запомните это!

Монтальте яростно тряхнул головой, дабы показать, что его решение бесповоротно, и хрипло сказал:

– Я запомню, монсеньор. Спасите ее – и я принадлежу вам... Но ради Бога, поторопитесь, – добавил он, вытирая со лба бисеринки пота – знак тревоги.

– Я не забуду вашего торжественного обещания, – строго сказал Эспиноза.

И, указав на недвижную Фаусту, повелел:

– Помогите мне!

Нежно, словно лаская, Монтальте обхватил голову Фаусты своими дрожащими ладонями и, трепеща от надежды, тихонько приподнял ее, в то время как Эспиноза вливал ей в рот содержимое флакона.

– Теперь подождем, – сказал инквизитор.

Через несколько мгновений по щекам Фаусты разлился легкий румянец.

Склонившись над ней, Монтальте с невыразимой тревогой следил за действием противоядия – это действие казалось ему слишком медленным.

Наконец чуть заметное легкое дыхание оживило приоткрытые губы, и Монтальте, почувствовав на своем лице это слабое дуновение, в свою очередь, сам глубоко вздохнул, словно желая помочь невидимой работе, которая совершалась в этом организме.

Он положил руку на грудь Фаусты и тотчас выпрямился, глаза его заблестели: ее сердце билось... да, очень тихо, но все-таки билось!

– Она жива! Она жива! – вскричал он, обезумев от радости.

В тот же миг Фауста открыла глаза и устремила их на склонившегося над ней Монтальте; почти тотчас же, тяжело вздохнув, она вновь закрыла их.

Грудь ее поднималась от равномерного дыхания. Казалось, она спит.

Эспиноза, который невозмутимо созерцал эту сцену, сказал:

– Не пройдет и двух часов, как принцесса Фауста полностью придет в себя.

Монтальте, отныне уверенный, что чудо наконец свершилось, кивнул, показывая, что он согласен с этим утверждением, и склонившись перед Эспинозой, спросил:

– Каковы будут ваши приказания, монсеньор?

– Господин кардинал, – отвечал инквизитор, – я прибыл из Испании специально за неким документом, на котором стоит подпись Генриха III Французского и который скреплен его печатью. Документ заперт в маленьком секретере в спальне Его Святейшества. Никто не может проникнуть в эту спальню в отсутствие папы... Никто... кроме вас, Монтальте!.. Этот документ, – повторил он после небольшой паузы, – этот документ нам нужен!

С этими словами Эспиноза пристально посмотрел Монтальте прямо в глаза.

Кардинал холодно ответил:

– Извольте... Я иду за ним.

И тотчас, тяжело ступая, вышел.

Оставшись один, Эспиноза, казалось, погрузился в глубокие размышления. Затем он подошел к Фаусте и, слегка прикоснувшись к ее плечу, чтобы разбудить, сказал:

– Хватит ли вам сил, сударыня, выслушать и понять меня?

Фауста открыла глаза; ее серьезный и проницательный взгляд остановился на инквизиторе – тот довольствовался этим немым ответом и продолжал:

– Прежде чем я уйду, сударыня, я хочу успокоить вас касательно судьбы вашего младенца... Он жив... В это самое время ваша служанка Мирти, должно быть, уже покинула Рим, увозя тот священный груз, который вы доверили ей... Однако не думайте, будто Сикст V сохранил этому ребенку жизнь единственно ради того, чтобы сдержать данную вам клятву... Если ребенок еще жив, сударыня, то лишь потому, что Сиксту известно: вы где-то спрятали десять миллионов и завещали их вашему сыну... Если Мирти смогла беспрепятственно покинуть Рим, значит, Сикст знает, что вашей служанке ведомо то место, где зарыты миллионы.

На минуту Эспиноза умолк, желая увидеть, какое действие возымело его сообщение.

Фауста по-прежнему не сводила с него огромных черных глаз. Опытный взгляд инквизитора не обнаружил на этом бесстрастном лице ни малейшего следа волнения; но он должен был добиться своего и потому настаивал:

– Вы слышите меня?.. Вы меня хорошо поняли?

Фауста сделала знак, что поняла его.

Эспинозе пришлось и на сей раз довольствоваться этим безмолвным ответом.

– Это все, что я желал вам сказать, сударыня. Он степенно, пожалуй, даже почтительно, поклонился, медленно направился к двери и открыл ее. Но прежде чем перешагнуть порог, он обернулся и добавил:

– Еще одно слово, сударыня: господину де Пардальяну удалось спастись в пожаре Палаццо-Риденте... Пардальян жив, сударыня!.. Вы слышите меня? Пардальян жив!

После чего Эспиноза спокойно вышел.

Глава 3

СТАРОСТЬ СИКСТА V

Большой письменный стол, два кресла, небольшой секретер, несколько табуретов, узкая кушетка, скамеечка для молитвы, над ней – великолепное золотое распятие – чудо искусства Бенвенуто Челлини, единственный предмет роскоши в этом помещении; обширный камин, где пылает яркий огонь; пушистый ковер, тяжелые, плотно задернутые занавеси – такова была спальня Его Святейшества Сикста V.

Годы и постоянные труды сделали свое дело – это уже не тот богатырь, каким он был когда-то. Но огонь, который подчас еще вспыхивал в глазах под этими насупленными бровями, все же выдавал в старике неутомимого борца и хитрого интригана.

Сикст V сидел за письменным столом, спиной к камину. Он думал:

«К этому моменту Фауста уже приняла яд. Для тебя, палач, для тебя, народ Рима, праздник окончен: Фауста умерла!.. Служанка Мирти покинула замок Сант-Анджело, унося с собой ребенка Фаусты...-сына Пардальяна!..»

Папа поднялся, заложив руки за спину, сделал несколько шагов, затем вновь сел в кресло, повернул его к огню и протянул к пламени свои исхудавшие руки; он вновь вернулся к своим думам:

«Да, те несколько дней, что мне еще осталось прожить, будут спокойными – ведь этой авантюристки больше нет!.. Теперь мне, прежде чем я умру, остается лишь покончить с Филиппом Испанским... Покончить с ним! С католическим королем! Да, клянусь Небом, – ведь он хотел покончить со мной. Никто не может бросить вызов Сиксту V и остаться безнаказанным!.. Но как с ним покончить? Как?»

Папа повернулся к секретеру, вынул оттуда пергамент и медленно пробежал его глазами. Он прошептал:

– Да, вырвать такое признание у трусливейшего Генриха III – это был отличный замысел... Но еще более я горжусь тем, что решился так долго хранить его... Однако теперь Филипп прознал о его существовании, и великий инквизитор прибыл сюда, грозя мне смертью!.. Мне – главе всех католиков! Сикст V пожал плечами:

– Умереть – что за важность!.. Но умереть, так и не осуществив свою мечту – не изгнав Филиппа из Италии? Италия, объединенная с севера до юга, Италия, целиком покоренная и подвластная папе – хозяину мира... Что делать? Послать этот пергамент Филиппу? Через кого-то, кто никогда не доберется до места?.. Может быть... Уничтожить его? Для Филиппа это стало бы страшным ударом... Я поклялся Эспинозе, что уничтожил его... Да... одно движение – и он станет добычей этого пламени!..

Папа наклонился и приблизил к огню раскрытый пергамент, на котором видна была большая печать... печать Генриха III – короля Франции.

Языки пламени уже лизали края пергамента.

Еще мгновение – и конец мечтам Филиппа Испанского.

Внезапно Сикст V отодвинул документ от огня и, качая головой, повторил:

– Что же делать?..

В этот момент чья-то рука грубо схватила пергамент.

Сикст V в ярости обернулся и обнаружил перед собой своего племянника, кардинала Монтальте. Секунду они смотрели друг другу в глаза.

– Ты!.. Ты!.. Как ты смеешь?! Да я сейчас!..

И папа протянул было руку к лежащему на столе молотку черного дерева, чтобы позвать слуг и отдать приказание...

Одним прыжком Монтальте очутился между ним и столом и холодно сказал:

– Ради вашей жизни, святой отец, не двигайтесь и никого не зовите!

– Как! – сказал, вставая во весь рост, Сикст V. – Ты осмелишься поднять руку на папу римского?

– Я пойду на все... если не получу от вас то, за чем пришел!

– Чего ты хочешь?

– Я хочу...

– Ну же, решайся! Тебя ведь толкает безрассудная храбрость!

– Я хочу... Я хочу помилования Фаусты.

Папа сделал удивленный жест, но вспомнил, что Фауста умерла, и улыбнулся:

– Помиловать Фаусту?

– Да, святой отец, – сказал Монтальте, склонившись в почтительном поклоне.

– Помиловать Фаусту? Пожалуйста!

Среди многочисленных бумаг, загромождавших стол, папа отыскал чистый лист, преспокойно набросал на нем несколько строк и подписал их недрогнувшей рукой.

Пока папа писал, Монтальте успел быстро пробежать пергамент, который он вырвал у Сикста.

– Вот помилование, – сказал Сикст V, – полное и безоговорочное. А теперь, когда ты получил то, чего хотел, верни мне тот пергамент и уходи... уходи... Тебя – сына моей любимой сестры – я тоже прощаю!

– Одно слово, святой отец, прежде чем я верну вам тот пергамент: раз вы подписали помилование, стало быть, вы считаете Фаусту мертвой... Так вот, дядюшка, вы заблуждаетесь: Фауста не умерла!

– Фауста жива?

– Да! Ибо я спас ее, я сам дал ей противоядие, которое вернуло ее к жизни.

На минуту Сикст V задумался, а потом сказал:

– Ну что ж, пусть! В конечном счете, что мне за дело до живой Фаусты? Отныне она бессильна против меня. Ее могущество в делах церкви умерло в тот миг, когда у нее родился ребенок... Но ты – на что надеешься ты, чего ждешь от нее? Неужто ты все еще лелеешь безумную мечту о любви к тебе? Трижды безумец! Знай же, несчастный: ты скорее разжалобишь самый твердый камень, нежели Фаусту!

И добавил сурово:

– На свете не существует двух Пардальянов!

Побледневший Монтальте закрыл глаза.

Он и впрямь не раз уже думал об этом безвестном Пардальяне, которого любила Фауста. И тогда он чувствовал, как им овладевает слепая, смертельная ненависть. И тогда яростные проклятья срывались с его уст, и мысли о мести и об убийстве неотступно преследовали его. Но сейчас он ответил бесцветным голосом:

– Я ни на что не надеюсь. Я ничего не хочу... только спасти Фаусту... Что же касается этого пергамента, – добавил он жестко, – я отдам его Фаусте, и она отправится в путь, чтобы передать его Филлипу Испанскому, которому он и принадлежит... А для большей безопасности я сам буду сопровождать принцессу.

Сикст V не мог сдержать свое раздражение. Осознание того, что со стороны это выглядит так, будто он уступает едва скрытым угрозам, было для него невыносимо. Презрев кинжал Монтальте, он совсем уже собрался позвать стражу, когда внезапно вспомнил, что в конце концов, после долгих колебаний сам спас этот пергамент от огня. Несколько минут назад он в нерешительности размышлял об этом документе, не зная толком, что предпринять. Монтальте, сам того не желая, невольно подсказал ему выход из положения... Почему бы и нет? Да и имеет ли значение, кто именно повезет пергамент – Фауста или ее сообщник, раз все равно он не дойдет до места? Итак, решение было принято. Он ответил:

– Возможно, ты прав. А поскольку я помиловал и тебя, и ее, то – ступай!

Четверть часа спустя Монтальте уже был у Эспинозы и говорил ему:

– Монсеньор, пергамент у меня.

В холодных глазах инквизитора вспыхнул огонек, тотчас же, впрочем, погасший, и испанец сказал по-прежнему спокойно:

– Давайте его сюда, сударь.

– С вашего позволения, монсеньор, принцесса Фауста сама отвезет пергамент Его Величеству Филиппу Испанскому... Ведь именно это, я полагаю, самое важное для вас.

Эспиноза чуть нахмурился:

– Почему принцесса Фауста?

– Потому что я вижу в этом верный способ оградить ее от любых новых опасностей, – твердо сказал Монтальте, глядя ему в лицо.

– Согласен, господин кардинал. И впрямь, главное, как вы говорите, – чтобы этот документ как можно быстрее попал в руки моего государя.

– Принцесса отправится в дорогу, как только силы позволят ей предпринять это путешествие... Я могу уверить вас, что пергамент дойдет по назначению; я буду иметь честь самолично сопровождать госпожу Фаусту.

– Право, – серьезно сказал Эспиноза, – принцесса будет под надежной охраной.

– Я тоже так полагаю, монсеньор, – холодно ответил Монтальте.

Глава 4

ПРОБУЖДЕНИЕ ФАУСТЫ

Когда Фауста пришла в себя, первым ее чувством было безмерное удивление. Ее первой мыслью было: Сикст V не позволил, чтобы она ускользнула от топора палача. Однако в крике Монтальте, выражавшем свою радость при виде ее воскрешения, звучало столько страсти, что ей захотелось узнать кто же этот человек, который так любит ее? Она раскрыла глаза и узнала племянника папы. Она сразу же смежила веки и подумала:

«Он добился от Сикста, чтобы тот подарил мне жизнь... Но к чему мне жизнь, когда погибло мое дело и когда Пардальяна нет больше на свете?! Что я теперь? Ничто. И должна вернуться в ничто. Это произойдет еще до наступления вечера!»

Приняв такое решение, она стала прислушиваться к разговору и поняла, что ошиблась. Нет! Дело не в Сиксте V. Это Монтальте в одиночку, ценой какой-то гнусности, на которую он героически согласился, совершил чудо и вырвал ее из лап папы римского и самой смерти. Она тотчас же увидела, какую выгоду могла бы извлечь из такой преданности. Но к чему? Она хотела, она обязана умереть!

Однако, невзирая ни на что, она все-таки с интересом слушала то, что говорилось рядом с ее ложем. Что это был за документ? Какое отношение имеет к ней этот пергамент? Она почувствовала, что кто-то прикасается к ее плечу... услышала чьи-то обращенные к ней слова. Она открыла глаза и взглянула на Эспинозу. И мало-помалу ее разум стал опровергать се собственные доводы.

Ее сын? Да! Ее мысль уже обращалась к этому невинному созданию. Он жив... Он свободен... Это – самое важное... что же до всего остального, то лучше его матери умереть, чем быть погребенной в темнице. Но внезапно, словно удар грома, раздались роковые слова, эхом отозвавшиеся в ее затуманенном мозгу: – Пардальян жив! Два слова, воскрешающие в памяти прошлое... и опьяняющую страсть... и смертельные схватки! Прошлое, которое казалось ей таким далеким и которое, однако, было так близко – ведь всего несколько месяцев миновало с того дня, когда она захотела погубить Пардальяна в пожаре Палаццо-Риденте! Пардальян, столь ненавидимый... и столь любимый!..

Что же осталось в прошлом?

Она – богатая, некогда могущественная и обожаемая властительница – побеждена, разбита, унижена; все ее замыслы потерпели крах.

Он – бедный дворянин, не имеющий ни кола ни двора и, тем не менее, силой своего гения и своего щедрого сердца побеждающий любые интриги.

И высшее унижение для нее: ее любовью пренебрегли...

Пардальян жив! И, значит, для Фаусты смерть будет означать бегство от противника! Для Фаусты, которая никогда не отступала! Ну нет, она не хочет умирать!.. Она останется жить, чтобы продолжить трагическую дуэль и выйти наконец победительницей из этой великой схватки.

Тут в темнице вновь появился Монтальте.

Пока он склонялся над ней, она скользнула по нему быстрым и уверенным взглядом, оперлась спиной о подушку и величественно произнесла – так, словно она по-прежнему была грозной властительницей, желавшей с самого начала обозначить непреодолимую границу, разделяющую их. Итак, эта странная женщина, не ведающая, казалось, ни слабостей, ни усталости, спросила:

– Вы желаете говорить со мной, кардинал? Я слушаю вас.

И ее черные глаза, необычайно серьезные и исполненные внимания, встретились с глазами Монтальте.

Монтальте, который, быть может, мечтал покорить ее, побежденный первым же ее взглядом, склонился еще ниже, почти пал ниц в безмолвном обожании. Фауста поняла, что он безоглядно отдает ей душу и тело, и улыбнулась ему, ласково повторив:

– Говорите, кардинал.

И Монтальте тихим, дрожащим голосом сообщил ей, что она свободна.

Не выразив ни удивления, ни волнения, Фауста сказала:

– Значит Сикст V меня помиловал?

Монтальте покачал головой:

– Папа не помиловал, сударыня. Папа уступил воле, оказавшейся более сильной, чем его собственная.

– Вашей... не так ли?

Монтальте поклонился.

– Но в таком случае он отменит помилование, подписанное им по принуждению.

– Нет, сударыня, ибо одновременно с этим я получил от Его Святейшества документ, который станет вам защитой.

– Что это за документ?

– Вот он, сударыня.

Фауста взяла пергамент и прочла:

«Мы, Генрих, милостью Божьей король Франции, Господом нашим направляемый, устами нашего духовного отца, Святейшего папы римского, желая укрепить и сохранить в нашем королевстве католическую апостольскую римскую церковь, учитывая, что Господу было угодно, во искупление грехов наших, лишить нас прямого наследника, полагая, что Генрих Наваррский не способен править во Французском королевстве как еретик и зачинщик ереси, всем своим добрым и верным подданным объявляем: Его Величество Филипп II, король Испании, есть единственный, кто может наследовать нам на французском троне, будучи супругом Елизаветы Французской, нашей возлюбленной сестры, преставившейся ранее, и призываем наших подданных, оставшихся верными сынами Святой матери Церкви, признать его нашим воспреемникомиединственнымнаследником.»

– Сударыня, – сказал Монтальте, когда увидел, что Фауста закончила чтение, – слово короля имеет во Франции силу закона, и посему это воззвание толкает в партию Филиппа две трети Франции. Таким образом, Генрих Беарнский, покинутый всеми католиками, обнаружит, что его надежды рухнули навек. Его армия сократится до кучки гугенотов, и ему не останется ничего другого, как поспешно вернуться в свое Наваррское королевство, да и то если Филипп согласится ему его оставить. Тот, кто принесет Филиппу этот пергамент, доставит ему, таким образом, и корону Франции... И если этот человек обладает таким выдающимся умом, как вы, сударыня, он может вести переговоры с испанским королем, отнюдь не забывая и своих интересов... В Италии ваша власть свергнута, сама ваша жизнь здесь в опасности. При поддержке Филиппа вы сможете обрести такое могущество, которое наверняка пришлось бы по душе честолюбивейшему из честолюбцев. Я отдаю этот пергамент в ваши руки и прошу вас о помощи: доставьте его Филиппу!

Фауста опустила в задумчивости голову.

Ее сын? Он был под охраной Мирти, и Сиксту V до него не дотянуться... Позже она сможет разыскать его.

Пардальян?.. Его она также отыщет немного погодя.

Монтальте?.. Что касается его, то решать надо было немедленно. И она решила: «Ах, этот? Да он попросту станет моим рабом!»

Вслух же сказала:

– Если человек зовется Перетти, у него должно быть довольно честолюбия, чтобы действовать себе во благо... Для чего вы вырвали для меня это помилование у Сикста?.. Для чего помешали мне умереть?.. Зачем открываете передо мной это блистательное будущее?

– Сударыня... – пробормотал Монтальте.

– Я скажу вам: потому что вы любите меня, кардинал!

Монтальте упал на колени, умоляюще протянув к ней руки.

Повелительным жестом она остановила страстные излияния, которыми готов был разразиться молодой человек:

– Молчите, кардинал. Не произносите непоправимых слов... Вы любите меня, я знаю. Что ж, пусть так. Но я, кардинал, не полюблю вас никогда.

– Почему? Почему? – простонал Монтальте.

– Потому, – серьезно отвечала она, – что я уже люблю, кардинал Монтальте, а Фауста не может любить одновременно двоих.

Монтальте гневно выпрямился:

– Вы любите?.. Любите?! И вы говорите это мне?!

– Да, – просто ответила Фауста, глядя ему прямо в глаза.

– Вы любите! Но кого?.. Пардальяна, ведь так?..

И Монтальте яростным жестом выхватил кинжал. Фауста, недвижно лежавшая на кровати, спокойно посмотрела на него и голосом, от которого у Монтальте похолодело сердце, сказала:

– Вы сами произнесли это имя. Да, я люблю Пардальяна... Но, поверьте мне, кардинал, вам лучше убрать кинжал... Если кто-то и должен убить Пардальяна, то не вы.

– Не я? Но кто же тогда?! – прорычал Монтальте, побледнев как полотно.

– Я!

– Господи, почему?

– Потому что я его люблю, – холодно отвечала Фауста.

Глава 5

ПОСЛЕДНЯЯ МЫСЛЬ СИКСТА V

После ухода племянника Сикст V долго сидел, задумавшись, за письменным столом. Его размышления прервал приход секретаря – тихим голосом тот сообщил, что граф Эркуле Сфондрато настойчиво просит удостоить его аудиенции; секретарь добавил, что граф казался чрезвычайно взволнованным.

Имя Эркуле Сфондрато, внезапно ворвавшееся в размышления папы, блеснуло для Сикста ярким лучом, и он прошептал:

– Вот человек, которого я искал!

И добавил – уже громче:

– Пригласите графа Сфондрато.

Мгновение спустя появился верховный судья; он вошел решительным шагом и молча остановился перед папой по другую сторону стола; черты лица его были искажены, вся поза выдавала бушевавшие в нем чувства.

– Итак, граф, – сказал Сикст, пристально глядя на него, – что вы желаете сообщить мне?

Вместо ответа Сфондрато торопливо расстегнул камзол, приподнял кольчугу и показал отметину на груди, оставленную кинжалом Монтальте.

Папа взглядом знатока осмотрел рану и холодно произнес:

– Отличный удар, клянусь честью! И если бы не стальная рубаха...

– Вот именно! – сказал Сфондрато. мрачно улыбнувшись.

Затем, приведя свой костюм в порядок, он презрительно передернул плечами и процедил сквозь зубы:

– Удар кинжала – это пустяки... Я, может быть, и простил бы его тому, кто его нанес. Но есть нечто, чего я не прощу ему никогда, что порождает во мне смертельную ненависть, что заставит меня преследовать его везде и повсюду, пока мой кинжал не пронзит его сердце... Мы оба любим одну и ту же женщину!

– Прекрасно, – невозмутимо сказал Сикст. – Но к чему вы говорите мне это?

–Потому, святой отец, что это близко касается вас, потому что женщина, которую я люблю, носит имя Фауста, а человек, которого я ненавижу – это Монтальте!

Сикст V коротко глянул на него и холодно проронил:

– Я оценю по достоинству полученные от вас сведения.

Папа взял со стола пергамент и твердой рукой начал писать.

Сфондрато стоял, не шелохнувшись; он думал: «Он, верно, прикажет бросить меня в какую-нибудь темницу, но, клянусь преисподней, горе тому, кто посмеет прикоснуться к верховному судье!..»

Сикст V заполнил наконец пергамент.

– Вот вам бальзам на вашу рану, – сказал он. – Вы ведь просили у меня герцогство Понте-Маджоре и Марчиано. Это грамота на владение.

Пораженный Сфондрато машинально взял документ и спросил:

– Может быть, вы не расслышали, Ваше Святейшество?.. Человек, которого я собираюсь убить... Монтальте... Монтальте! Ваш племянник! Тот самый, на кого вы указали конклаву как на вашего преемника!

Папа поднялся; теперь он уже не казался сгорбленным. На его лице появилось выражение несказанной горечи. Он произнес:

– Мало просто поразить кинжалом этого Монтальте, ибо я хочу куда большего. Надо нанести удар по его начинаниям, по его любви, похитив у него Фаусту... Поверьте мне, это будет гораздо надежнее любого кинжального удара!

– О! – вскричал Сфондрато, задыхаясь от волнения. – Какое же преступление должен был совершить Монтальте, если вам, его дяде, пришла в голову подобная мысль?

– Этот человек, – отвечал папа с леденящим душу спокойствием, – мне больше не племянник. Монтальте – мой враг. Монтальте – враг нашей церкви! Он – заговорщик! Он вырвал из моих рук оружие, которое может разрушить папское могущество, и Фауста, помилованная папой, – да-да, помилованная мною! – Фауста, живая и свободная, сама отвезет это оружие проклятому испанцу.

– Фауста помилована! – воскликнул пораженный Сфондрато.

– Да, – подтвердил Сикст, – Фауста свободна!.. Не пройдет и нескольких часов, как она, быть может, покинет Рим и отправится под охраной Монтальте в Эскуриал, дабы вручить Филиппу документ, отдающий ему французский трон. Вот каково преступление Монтальте, ставшего послушным служителем великого инквизитора!

– Фауста свободна! – Сфондрато заскрежетал зубами. – Фауста уезжает с Монтальте! Пока я жив, этому не бывать. Клянусь преисподней!

Он решительно бросил на стол грамоту, только что пожалованную ему Сикстом и делавшую его герцогом:

– Возьмите обратно эту бумагу, святой отец, освободите меня от обязанностей верховного судьи, но взамен сделайте начальником вашей полиции. Не больше чем через час я верну вам сей важный документ... Эшафот готов, палач ждет. И пусть я умру от невыносимой муки, но эта женщина принадлежит палачу, и ее голова упадет с плеч! Я схвачу Монтальте и обреку его на смерть как бунтовщика и богохульника; что же до великого инквизитора, то одного удара кинжалом будет достаточно, чтобы навсегда избавить вас от него... Я жду, святой отец, приказывайте!

– Если я соглашусь с вами, – мрачно сказал папа, – я не проживу и трех дней!

Сфондрато, в изумлении взглянув на него, попятился, а Сикст пояснил:

– Неужели вы думаете, что Монтальте, Фауста да и сам великий инквизитор много значат, когда Сикст V взвешивает их жизни в своей ладони? Клянусь кровью Господней, стоит мне только сжать кулак, и я раздавлю их! Но над великим инквизитором стоит Инквизиция! Перед нею я бессилен. Если я нанесу им удар... если попытаюсь вернуть себе этот документ, инквизиция убьет меня... А я пока не хочу умирать... Мне нужно прожить еще два или три года, чтобы обеспечить окончательное торжество папской власти!.. Понимаете ли вы теперь, почему Монтальте, Фауста и Эспиноза должны свободно покинуть мое государство?

Новый герцог Понте-Маджоре слушал с напряженным вниманием, а когда папа кончил, сказал:

– Ну что ж, святой отец, пусть они едут... Но как только они окажутся за пределами вашей страны, я нагоню их, и – клянусь вам! – в тот же миг их путешествие закончится.

– Может быть! Однако же все знают, что вы служите мне, так что... К тому же, герцог, уверены ли вы в своих силах?

– Я не испугаюсь и сотни Монтальте! – вскричал новоиспеченный герцог.

– А великий инквизитор?

– Дайте приказ – и он умрет!

– А Фауста?

– Фауста! – пробормотал Сфондрато и стал белее мела.

– Да! Фауста, несчастный! Она же убьет вас! Сломает вас точно так же, как я ломаю это перо!

Резким движением пальцев Сикст V переломил перо, которое машинально вертел в руке, и, отвечая на безмолвный вопрос герцога, властно заявил:

– Нет, нет, помимо себя я знаю лишь одного-единственного человека, способного противостоять Фаусте... и победить се... Этот человек – шевалье де Пардальян!

Герцог даже скрипнул зубами с досады, затем преодолел волнение и спросил хриплым голосом:

– Вы полагаете, святой отец, что он добьется успеха там, где я потерплю поражение?

– Я видел, как он одерживал верх в страшнейших схватках. Да если бы Пардальян пожелал... если бы у кого-то хватило ума и достало ненависти, чтобы разыскать этого человека и убедить его... Да, я уверен, что нет иного способа остановить Фаусту и Монтальте!

– У меня хватит ума и достанет ненависти, Ваше Святейшество! Я согласен уйти в тень. И раз на свете есть бульдог, которому под силу растерзать их своими челюстями, значит я отправлюсь за ним, приведу его сюда, и вы натравите его на них! – прогремел Понте-Маджоре.

И добавил про себя: «При условии, что потом я непременно обломаю ему клыки...»

– Натравите! Натравите!.. Легко сказать... Знайте, герцог, что Пардальян не тот человек, которого можно натравить когда угодно и не кого угодно... Нет, клянусь телом Христовым, Пардальян идет в бой только в том случае, если враг ему под стать!.. И тогда горе тем, на кого он обрушивается... Натравить Пардальяна! – повторил папа со зловещим смехом и пожал плечами.

А затем, уже серьезно, добавил:

– Один Господь Бог может обрушить молнию!

– Святой отец, неужто вы говорите так о человеке?

– Герцог, – сурово сказал папа, – Пардальян, быть может, единственный человек, который заставил Сикста V восхищаться собой... Ну что же, герцог, коли вы так хотите, попробуйте убедить Пардальяна.

– Где мне его искать?

– В лагере Беарнца. Вы поедете верхом и направитесь к Генриху Наваррскому. Вы сообщите ему точное содержание документа, который Фауста везет к Филиппу, документа, который у нас вырвали силой! Ваша официальная миссия этим и ограничивается. Остальное уже касается только вас... Вам предстоит найти Пардальяна и сказать ему: «Фауста жива! Фауста везет Филиппу пергамент, который отдает ему французскую корону».

– И это все, что я должен буду ему сказать, святой отец?

– Да, все... вполне достаточно, уверяю вас!

– Когда нужно ехать?

– Не медля ни секунды.

Глава 6

ШЕВАЛЬЕ ДЕ ПАРДАЛЬЯН

Эркуле Сфондрато, герцог Понте-Маджоре, выехал из Рима по дороге, ведущей во Францию. Он сразу пустил коня в галоп. Страсти бушевали в его груди. В ней клокотали ярость, ненависть и любовь. В полулье от Вечного города он внезапно остановился и долго безмолвно взирал на высящийся вдали силуэт замка Святого Ангела; черты его лица были искажены. Он сжал кулаки и прошептал:

– Берегись, берегись, Монтальте, с этой минуты я становлюсь твоим смертельным врагом, и ничто не сможет выбить оружия из моих рук!..

И еще тише, но на сей раз ласково, добавил:

– О, Фауста!..

После чего он вновь понесся вскачь – и вот уже несколько дней по горам и долинам мчится стрелой неукротимый всадник, которого ведет вперед месть.

Понте-Маджоре проехал всю Францию, загнав нескольких лошадей и останавливаясь лишь тогда, когда едва не падал с седла от усталости.

В нескольких лье от Парижа он нагнал дворянина, который тоже направлялся к столице; Понте-Маджоре заговорил с незнакомцем, желая узнать последние новости о короле Генрихе.

– Сударь, – отвечал неизвестный всадник, – Его Величество король расположился со своим войском в деревушке Монмартр, в аббатстве бенедектинок госпожи Клодины де Бовильс; говорят, дни свои она проводит в молитвах, а ночами пытается обратить короля-еретика в святую веру.

Понте-Маджоре внимательно взглянул на незнакомца, выражающегося с такой насмешливой непочтительностью, и увидел человека лет сорока, с тонким лицом и медальным профилем, одетого безо всякой вычурности, но с элегантностью, – она сквозила в его манере носить камзол и плащ, складки которого красиво ниспадали на круп коня.

– Если вы желаете, сударь, – продолжал неизвестный, – я проведу вас к королю, он как раз назначил мне сегодня вечером явиться к нему.

Удивленный Понте-Маджоре бросил почти презрительный взгляд на простой, лишенный каких бы то ни было украшений костюм всадника.

– О! – усмехнулся незнакомец, – вы будете еще более удивлены, увидев короля: он носит такой потертый камзол, что, право, почти наверняка устыдится вас, устыдится ваших блестящих позументов, великолепного плаща из генуэзского бархата, вот этой шляпы с невиданным пером и золотых шпор...

– Довольно, сударь, – прервал его Понте-Маджоре, – не доводите меня до крайности или, клянусь Господом Богом, я докажу вам, что хотя на моем камзоле – серебро, а на шпорах – золото, однако в ножнах у меня – сталь.

– В самом деле, сударь? Ну что ж, я не стану донимать вас и лишь выражу вам свое восхищение – не подобает знатному вельможе, прибывшему сюда прямо из далекой Италии...

– Откуда вы это знаете? – гневно оборвал его Понте-Маджоре.

– О, сударь, если вы не желаете, чтобы это было известно, вам следовало бы оставить ваш акцент по ту сторону гор.

И с этими словами дворянин отвесил изящный и непринужденный поклон и спокойно продолжил свой путь.

Понте-Маджоре поднес было руку к кинжалу, но затем присмотрелся повнимательнее к могучим плечам незнакомца и предпочел опустить ее, буркнув себе под нос:

– Надо сначала выполнить миссию, ради которой я здесь. Вот встречусь с королем, разыщу проклятого Пардальяна, тогда и настанет время преподать урок этому наглецу, если он еще встанет на моем пути. Эй, сударь, – продолжал он вслух, – не сердитесь, прошу вас, и позвольте мне принять великодушное предложение, только что сделанное вами.

Незнакомец вновь поклонился и произнес, почти не разжимая губ:

– В таком случае, милостивый государь, следуйте за мной.

Оба всадника пустили лошадей рысью и к вечеру, когда солнце уже начало клониться к закату, оказались на высотах Шайо.

Французский дворянин остановился, вытянул вперед руку и объявил:

– Париж!..

Над столицей нависла угрюмая тишина; впрочем, зданий почти не было видно – лишь бесконечное нагромождение крыш, среди которых вздымались шпили бесчисленных церквей и массивные каменные стены, призванные защищать город, который сейчас был охвачен полотняным кольцом – палатками королевского войска; кольцо это все больше сжималось.

Пока Понте-Маджоре вглядывался в панораму осажденного города, его спутник, казалось, думал о чем-то своем. Наверное, в его мозгу всплывали воспоминания; наверное, само место, где он сейчас находился, напоминало ему какой-нибудь героический или счастливый эпизод из его жизни, которая по всей видимости была полна приключений... На лице его блуждала слабая улыбка. Вероятно, это было поэтичное воспоминание, воспоминание о том редком часе из прошлого, который не был замутнен печалью и горечью.

– Итак, сударь, – сказал Понте-Маджоре, – я к вашим услугам.

Незнакомец вздрогнул и, вернувшись из страны своих грез, прошептал:

– Поедемте...

Они спустились к Парижу, повернув в сторону Монмартра.

Под стенами они увидели все тот же муравейник осаждающих войск.

На крепостных валах томились безразличные ко всему ландскнехты. Их окружало множество священников и монахов с подоткнутыми рясами и откинутыми капюшонами; у некоторых из них на голове был шишак, кое-кто носил кирасу; все были вооружены пиками, алебардами, копьями, кинжалами, старыми мушкетами или же попросту крепкими дубинами. Кроме того, каждого из них украшало распятие – либо зажатое в руке, либо подвешенное у пояса. И все эти странные солдаты сновали взад и вперед, хлопотали, проповедовали, богохульствовали, а заодно и неплохо несли охрану города.

Монахи то и дело отгоняли от себя огромную толпу оборванцев; едва передвигая ноги, эти люди с упорством отчаяния лезли на зубцы крепостной стены и кричали оттуда жалобными голосами:

– Хлеба!.. Хлеба!..

– Судя по всему, – сказал Понте-Маджоре, усмехаясь, – парижане не отказались бы от приглашения пообедать.

– Да, это правда, – прошептал незнакомец, – их мучит голод. Бедняги...

– Вы жалеете их? – спросил Понте-Маджоре с той же ухмылкой.

– Сударь, – отвечал незнакомец, – мне всегда было жалко людей, которых мучит голод и жажда, ибо я сам в моих долгих странствиях по белу свету частенько не мог поесть и попить всласть.

– Вот уж чего со мной никогда не случалось, – презрительно фыркнул Понте-Маджоре.

Незнакомец окинул его с ног до головы странным взглядом и с улыбкой отвечал:

– Оно и видно.

Хотя ответ был очень простым, он прозвучал как оскорбление, и Понте-Маджоре побледнел.

Он, наверное, ответил бы на сей раз прямым вызовом, но вдали послышался мощный гул, который, приближаясь, все нарастал, перекатываясь от одного отряда к другому, и наконец его раскаты докатились до них:

– Король!.. Король!.. Да здравствует король!.. Словно по волшебству, вопящая и исступленная толпа заполнила крепостные валы, оттолкнула солдат-монахов, захватила орудия. Из многих сотен глоток раздавалось:

– Сир!.. Сир!.. Хлеба!..

– Вот и я, друзья мои! – кричал Генрих IV. – Эй, клянусь чревом Господним, какого черта вы не открываете мне ворота?

И тогда незнакомец и Понте-Маджоре стали свидетелями одного из тех волнующих событий, какие история с умиленной улыбкой заносит в свои хроники.

Когда Генрих IV спешился и двести или триста окружавших его всадников последовали его примеру, стала видна целая вереница мулов, груженных огромными хлебами. Генрих IV первым взял один из них, насадил его на огромный шест и протянул на крепостной вал голодающим. Тс в мгновение ока разделили хлеб на мелкие кусочки и проглотили их.

– Что он делает? – вскричал потрясенный Понте-Маджоре.

– Вы же видите, сударь, что Его Величество приглашает парижан отобедать!

Тем временем всадники из королевского эскорта принялись помогать своему повелителю. Со всех сторон самыми различными способами осажденным передавали еду, и те с восторгом принимали ее; на крепостной стене звенели радостные крики и благословения, которые вскоре вылились в приветственный вопль:

– Да здравствует король! Когда все хлебы были розданы, король сказал:

– Ешьте, ешьте, друзья мои, завтра я принесу вам еще.

– Браво, сир! – воскликнул незнакомец.

– Интриган! – пробормотал Понте-Маджоре.

Генрих IV обернулся к тому, кто так громко выразил свое одобрение, и с радушной улыбкой приветствовал его:

– А, наконец-то!.. Вот и господин де Пардальян!

– Пардальян! – с удивлением прошептал Понте-Маджоре.

– Господин де Пардальян, – продолжал Генрих IV, – я весьма рад видеть вас. И поспешность, с какой вы ответили на мое приглашение, сулит мне надежду, что на сей раз вы станете на нашу сторону.

– Сир, вы отлично знаете, что я всецело предан Вашему Величеству.

Хитрые глаза Генриха IV остановились на секунду на улыбающейся физиономии шевалье; король сказал:

– В седло, господа, мы возвращаемся в деревню Монмартр. Господин де Пардальян, извольте занять место подле меня.

Когда кавалькада уже трогалась, Пардальян обратился к Понте-Маджоре:

– Сударь, если вам будет угодно назвать мне ваше имя, я буду иметь честь по прибытии в Монмартр представить вас, как я и обещал, Его Величеству...

– В таком случае соблаговолите представить Эркуле Сфондрато, герцога де Понте-Маджоре и Марчиано, посланника Его Святейшества Сикста V к Его Величеству королю Генриху и к шевалье де Пардальяну!

Легкая дрожь пробежала по телу Пардальяна, но его беззаботный и насмешливый нрав тотчас же взял верх:

– Черт возьми, я и не ожидал подобной чести! Когда король уезжал во главе своих дворян, с крепостной стены ему вслед неслись благодарственные крики.

– До свидания, друзья мои, до свидания! – воскликнул Генрих IV.

И повернувшись к Пардальяну, который скакал рядом с ним, вздохнул:

– Какая жалость – такие симпатичные люди упорно не желают открыть мне ворота!

– О, сир, – сказал шевалье, пожимая плечами, – эти ворота растворятся сами собой, как только вы того захотите.

– Как это?

– Я уже имел честь говорить Вашему Величеству: Париж стоит мессы!

– Посмотрим... попозже, – произнес Генрих IV с тонкой улыбкой.

– Все равно это придется сделать, – прошептал шевалье.

На этот раз Генрих ничего не ответил.

Вскоре эскорт остановился перед аббатством; король въехал туда в сопровождении Пардальяна, Понте-Маджоре и нескольких дворян.

Когда государь, ехавший впереди, спешился, Пардальян, который, по-видимому, уже успел предупредить его о прибытии папского посланника, представил герцога:

– Сир, имею честь представить Вашему Величеству господина Эркуле Сфондрато, герцога Понте-Маджоре и Марчиано, посланника Его Святейшества Сикста V к королю Генриху IV и к шевалье де Пардальяну.

– Соблаговолите следовать за нами, сударь. Господин де Пардальян, когда вы получите сообщение, Которое господин герцог должен вам передать, не забудьте, что мы ждем вас.

Шевалье поклонился, и король повернулся к людям, занятым разгрузкой мешков. Один из мешков, ударившись обо что-то, издал серебристый звон, и этот звук заставил Беарнца, которому вечно не хватало денег, прислушаться. Заметив того, кто наблюдал за переносом драгоценного груза, король радостно воскликнул:

– Эй, Санси, неужели вы наконец нашли покупателя для вашего замечательного бриллианта и привезли нам толику денег, чтобы заполнить наши пустые сундуки?

– Я и вправду нашел, сир, но не покупателя, а заимодавца – под залог этого бриллианта он согласился одолжить мне несколько тысяч пистолей, которые я и принес моему королю.

– Благодарю, мой славный Санси. – В голосе Генриха IV прозвучало плохо скрытое волнение. – Не знаю, когда я смогу вернуть вам их, да и смогу ли вообще, но, клянусь чревом Господним, деньги не главное для дворян вроде вас и меня!

И бросил потрясенному герцогу Понте-Маджоре:

– Пойдемте, сударь.

Войдя в зал, служивший ему рабочим кабинетом, где трудились двое его секретарей – Рюзе де Болье и Форже де Френ, – король сказал:

– Говорите, сударь.

– Сир, – сказал герцог Понте-Маджоре с поклоном, – Его Святейшество поручил мне передать Вашему Величеству копию документа, который святой отец полагает чрезвычайно занимательным.

Генрих IV с величайшим вниманием прочел копию уже известного нам воззвания Генриха III. Дочитав, он невозмутимо произнес:

– А оригинал?

– Мне поручено сообщить Вашему Величеству, что оригинал находится в руках принцессы Фаусты; я думаю, в этот час она в сопровождении кардинала Монтальте находится на пути в Испанию, куда направляется, чтобы передать сей документ Его Католическому Величеству.

– Что еще, сударь?

– Это все, сир. Папа римский счел своим долгом засвидетельствовать свои дружеские чувства Вашему Величеству и предупредить вас. Что до всего остального, святой отец слишком хорошо знает недюжинный ум Вашего Величества и потому убежден, что вы сумеете принять меры, какие сочтете нужными.

Генрих IV кивнул в знак согласия. После недолгого молчания он пристально взглянул на Понте-Маджоре:

– Кардинал Монтальте, кажется, – родственник Его Святейшества?

Герцог поклонился.

– И что же произошло?

– Кардинал Монтальте поднял, открытый мятеж против святого отца! – резко сказал Понте-Маджоре.

– Понятно!..

И обратившись к одному из секретарей, король приказал:

– Рюзе, проводите господина герцога к шевалье де Пардальяну и устройте так, чтобы они смогли свободно поговорить. Затем, когда они закончат, приведите господина де Пардальяна ко мне.

И заключил с любезной улыбкой:

– Ступайте, господин посол, и не забудьте, что мне будет приятно повидать вас перед вашим отъездом.

Несколько минут спустя Эркуле Сфондрато, герцог Понте-Маджоре, остался наедине с шевалье де Пардальяном, весьма и весьма заинтригованным, но умело скрывающим свое любопытство под привычной маской иронии и беззаботности.

– Сударь, – сказал шевалье непринужденным тоном, – будет ли вам угодно сообщить мне. чему я обязан величайшей честью, коей меня удостаивает святой отец, посылая ко мне, бедному дворянину без гроша в кармане, столь важную персону, как герцог Понте-Маджоре и Марчиано?

– Его Святейшество поручил мне объявить вам, что принцесса Фауста жива... жива и свободна.

Шевалье чуть заметно вздрогнул, но тотчас взял себя в руки:

– Смотрите-ка! Госпожа Фауста жива!.. Ну что же, рад за нее... Однако почему эта новость может заинтересовать меня?

– Простите, сударь? – вырвалось у пораженного герцога Понте-Маджоре.

– Я говорю: какое мне дело до того, что госпожа Фауста жива? – повторил шевалье с таким простодушно удивленным видом, что Понте-Маджоре еле слышно пробормотал:

– О! Но... неужели он ее не любит?.. Тогда это все меняет!

Пардальян продолжал:

– А где принцесса Фауста находится сейчас?

– Принцесса находится по дороге в Испанию.

– Испания, – вслух размышлял Пардальян, – страна инквизиции!.. Мрачный гений Фаусты неизбежно должен был обратиться к этому орудию деспотизма... да, это было неизбежно!

– Принцесса везет Его Католическому Величеству документ, который обеспечивает Филиппу Испанскому французский трон.

– Французский трон?.. Проклятье! И что же это за документ, скажите на милость, чтобы отдать вот так, ни за что ни про что, целую страну?

– Заявление покойного короля Генриха III, признающего Филиппа II своим единственным наследником.

Мгновение Пардальян оставался погруженным в глубокую задумчивость, а затем поднял голову – на лице его играла насмешливая улыбка:

– И это все, что вы имеете мне сообщить от имени Его Святейшества?

– Это все, сударь.

– В таком случае соблаговолите извинить, но Его Величество король Генрих, как вы знаете, ждет меня... Прощу вас передать Его Святейшеству мою признательность за драгоценные сведения, которые он мне сообщил, а сами примите благодарность вашего покорного слуги.

Генрих IV встретил сообщение герцога Понте-Маджоре с чисто королевской невозмутимостью, но на самом деле удар оказался ужасным, и Беарнец в тот же миг увидел зловещие последствия, которые он мог иметь для Франции.

Он тотчас же созвал на тайный совет тех из своих верных людей, кто оказался поблизости, и когда Пардальяна провели к королю, он обнаружил возле Генриха Рони, дю Бартаса, Санси и Агриппу д'Обинье, срочно откликнувшихся на призыв государя.

Как только шевалье сел, король, только его и ждавший, кратко пересказал свою беседу с Понте-Маджоре и зачитал копию документа, которую Сикст V велел ему передать.

Пардальян, уже знавший в чем дело, и бровью не повел. Но четыре советника пережили мгновение невыразимого потрясения, а за ним последовал настоящий взрыв:

– Надо его уничтожить!!!

И только Пардальян ничего не сказал. Король не спускал с него глаз:

– А ваше мнение, господин де Пардальян?

– Я скажу то же, что и все остальные: надо завладеть этим пергаментом или же на ваших надеждах можно поставить крест, – холодно ответил Пардальян.

Король одобрительно кивнул и, пристально глядя на шевалье, словно желая подсказать ему желаемый ответ, прошептал:

– Кто же тот человек – настолько сильный и мужественный, насколько и хитроумный, – который сможет справиться с этим делом?

Рони, Санси, дю Бартас, д'Обинье – все как один, словно заранее сговорившись, повернулись к Пардальяну. И эта безмолвная дань уважения таких выдающихся людей, не раз блистательно доказавших свою доблесть в войне или в интриге, эта дань уважения была столь непосредственной и искренней, что шевалье почувствовал легкое волнение. Но он сдержался и ответил с присущей ему замечательной безыскусностью:

– Значит, им буду я.

– Так вы согласны? Ах, шевалье, – воскликнул Беарнец, – если когда-нибудь я стану королем... настоящим королем Франции... именно вам я буду обязан своей короной!

– Вы ничем не будете мне обязаны, сир... И Пардальян добавил со странной улыбкой:

– Видите ли, госпожа Фауста – моя старинная знакомая, и я бы не отказался перекинуться с ней парой слов... Я постараюсь сделать так, чтобы этот документ никогда не попал в руки Его Католического Величества... Что до способов, какими я стану этого добиваться...

– Сударь, – живо прервал его король, – это касается только вас... Вы получите все необходимые полномочия.

Пардальян удовлетворенно улыбнулся.

После минутного размышления король сказал:

– Чтобы облегчить, насколько возможно, выполнение этой тайной миссии, которая должна во что бы то ни стало оказаться успешной, вам следует действовать под прикрытием другой миссии, на сей раз – официальной. Поэтому вы направляетесь к королю Филиппу Испанскому, дабы потребовать от него вывести войска, размещенные им в Париже.

И повернувшись к секретарю, король приказал:

– Рюзе, подготовьте письма, аккредитующие шевалье де Пардальяна в качестве нашего чрезвычайного посланника при Его Величестве Филиппе Испанском.

Пардальян же тем временем размышлял с печалью и покорностью судьбе: «Положительно, мне на роду написано умереть в шкуре дипломата!.. Что бы сказал мой достопочтенный батюшка, если бы, восстав из гроба, увидел собственного сына, вознесенного в ранг чрезвычайного посланника?»

При этой мысли ироническая улыбка чуть тронула его губы.

– Ну, и скольких же людей вы желаете получить в свое распоряжение? – продолжил король.

– Людей?.. Но для чего, сир?.. – произнес Пардальян со своим обычным простодушно-удивленным видом.

– Как для чего? – воскликнул пораженный король. – Не собираетесь же вы предпринять такое путешествие в одиночку? Не собираетесь же вы самолично бороться с испанским королем и его инквизицией?.. Не собираетесь же вы, наконец, в единоборстве оспаривать у Филиппа французскую корону, чтобы отдать се мне?

– Клянусь честью, сир, – ответил шевалье с невозмутимым спокойствием, – я не знаю, что именно собираюсь предпринять!.. Но совершенно ясно одно: если мне суждено добиться успеха, то только в одиночку... А стало быть, я и буду действовать в одиночку, – заключил он холодно, устремив сверкающий взор на короля.

– Клянусь чревом Господним! – вскричал ошеломленный Генрих IV.

Пардальян поклонился, давая понять, что его решение непоколебимо.

Мгновение Беарнец смотрел на него с восхищением, которое он даже не пытался скрыть. Затем его взгляд обратился к советникам, онемевшим от удивления, и наконец король воздел руки к небу, что, по всей видимости, должно было означать: «Да уж, от этого чертова шевалье можно ожидать всего, даже невозможного!»

И обратившись к Пардальяну, который спокойно, почти безразлично ждал продолжения беседы, Генрих спросил:

– Когда вы рассчитываете уехать?

– Сию минуту, сир.

– Хорошо, очень хорошо, просто превосходно! Дайте мне вашу руку, сударь!

Пардальян пожал руку короля и тотчас вышел, а сразу же за ним – Санси, которому Беарнец шепотом отдал какое-то распоряжение.

В тот момент, когда шевалье уже намеревался сесть в седло, Санси вручил ему верительные грамоты и приказ о его полномочиях, говоря:

– Господин де Пардальян, Его Величество приказал мне передать вам тысячу пистолей на дорожные расходы.

Пардальян с явным удовлетворением принял пухлый мешочек, но при этом насмешливо спросил:

– Вы говорите, господин де Санси, тысячу пистолей?

И получив подтверждение, отозвался:

– Черт подери, неужто король наконец-то разбогател?.. Или же его скаредность, о которой так много говорят, всего лишь легенда? Как! Тысяча пистолей?.. Это слишком! Право, слишком!

С этими словами от тщательно запрятал мешочек в глубины своего плаща.

Покончив с этой немаловажной операцией, он вскочил в седло и пожал руку Санси:

– Передайте королю, чтобы на будущее он был побережливее со своими пистолями... А не то, мой бедный де Санси, вам придется заложить даже застежки от камзола.

И он покинул ошеломленного де Санси, не знающего, что вызывает в нем больше восхищение: несгибаемое мужество Пардальяна или же его безрассудная беззаботность.

Глава 7

БЮССИ-ЛЕКЛЕРК

В то время, когда король ожидал шевалье де Пардальяна, в келью по соседству с кабинетом, где Беарнец совещался со своими приближенными, вошла аббатиса Клодина де Бовилье. Аббатиса приблизилась к стене, открыла маленький потайной глазок, скрытый в гобелене, и через это узкое отверстие стала слушать беседу, не упуская из нее ни слова, и наблюдать за тем, что творилось в кабинете.

Когда Пардальян вышел от короля, Клодина де Бовилье закрыла глазок и тоже покинула келью.

Минуту спустя она уже была наедине с королем; тот, заметив серьезное выражение ее обычно радостного лица, галантно воскликнул:

– Ой-ой-ой, мой нежный друг, откуда взялась эта тучка, которая омрачает вашу красоту и гасит блеск ваших прекрасных глаз?

– Увы, сир! Настали суровые времена! А ноша нашего служения слишком давит на слабые женские плечи.

Направив таким образом разговор в нужное ей русло, Клодина начала длинный рассказ о своих заботах аббатисы и о денежных затруднениях, с которыми она ежедневно и ежеминутно сталкивается.

– Сто тысяч ливров, сир! Имея эти деньги, я спасу обитель от разорения. Неужели вы откажете мне в этих несчастных ста тысячах ливров?

Настроение Беарнца заметно ухудшилось, как только прозвучала эта весьма кругленькая сумма. Но Клодина настаивала, и король жалобно произнес:

– Увы, душенька, да где же я возьму вам столько денег?.. Ах, если бы парижане открыли мне ворота!.. Если бы я был французским королем!..

Прозвучало это довольно-таки неубедительно и было сказано из чистой галантности, в чем Клодина прекрасно отдавала себе отчет. Тогда она решила умерить свои притязания:

– Коли дело лишь за тем, чтобы подождать, сир, то я, быть может, и обошлась бы пока как-нибудь... Но если бы, по крайней мере, вы пообещали мне дать какое-нибудь аббатство побольше... Фонтевро, например.

– Ох, мое сердечко, ну что вы говорите! Аббатство Фонтевро первейшее в королевстве. Претендовать на управление им могут лишь лица королевской крови или уж во всяком случае принадлежащие к какому-нибудь прославленному дому.

Таким образом Клодина де Бовилье покинула своего августейшего возлюбленного, ничего от него не добившись, кроме разве что нескольких туманных обещаний. И потому, идя по широкому коридору, ведущему в ее покои, она шептала:

– Раз Генрих не хочет ничего для меня сделать, я перейду на сторону Фаусты – она-то, по крайней мере, умеет быть признательной за оказанные ей услуги.

И Клодина горько улыбнулась:

– А ведь сто тысяч ливров – не Бог весть какая сумма!.. Этот отказ дорого вам обойдется, мой милый король... очень дорого!

Вернувшись к себе, аббатиса долго о чем-то размышляла, после чего призвала к себе одну из сестер-послушниц, дала ей подробнейшие инструкции и выпроводила со словами:

– Ступайте, сестра Марьянж, и действуйте побыстрее.

Не прошло и часа, как сестра Марьянж ввела к аббатисе мужчину, старательно кутавшегося в широкий плащ.

Когда дверь за сестрой захлопнулась, аббатиса сказала:

– Прошу вас, садитесь, господин Бюсси-Леклерк... Здесь вы в безопасности.

Бюсси-Леклерк поклонился и ответил свирепым тоном:

– Сударыня, чтобы привести в этот дом отверженного Бюсси-Леклерка, достаточно было назвать ему одно имя...

– Пардальяна?

– Да, сударыня. Чтобы настичь этого человека, Бюсси проедет сквозь объединенные армии Беарнца и де Майенна... Иными словами, я не боюсь ничего, когда меня ведет моя ненависть.

– Хорошо, сударь, – сказала Клодина с улыбкой. И помолчав, продолжала:

– Господин де Пардальян только что отбыл с намерением помешать планам одной особы, которую я люблю... Надо предупредить эту особу о грозящей ей опасности. Зная вашу ненависть к господину де Пардальяну, я приказала позвать вас и теперь спрашиваю: хотите ли вы утолить свою ненависть и свое честолюбие? Хотите ли избавиться от того, кого ненавидите, и в то же время обрести могущественного покровителя?

Бюсси задумался.

– Имя могущественного покровителя? – спросил он.

– Фауста!

– Фауста!.. Разве она не умерла?

– Она, слава Богу, жива и здорова!

– Но... Простите меня, сударыня, однако чего ради вы, именно вы, предупреждаете Фаусту об опасности, которой она подвергается?

– Видите ли, сударь, принцесса была, в совсем еще недавние времена своего всемогущества, благодетельницей для нашего дома... Та, которую я так долго называла своей государыней, наверняка сумеет по-королевски оценить оказанную ей услугу...

– Отлично! – пробурчал Бюсси. – Такой довод мне понятен!.. Итак, мне предстоит предупредить Фаусту, что господин де Пардальян идет по ее следу и хочет расстроить ее планы... А кстати, каковы ее планы?

– Возложить корону Франции на голову Филиппа Испанского.

Бюсси-Леклерк подпрыгнул от удивления:

– И вы хотите помочь Фаусте в осуществлении ее замысла, вы?.. вы?..

Клодина поняла смысл этого восклицания. Оно, по-видимому, не слишком оскорбило ее.

– Я выведала намерения короля Генриха. Если он станет королем Франции, монмартрское аббатство и его аббатиса не получат от этого ни богатств, ни привилегий. И тогда...

– Прекрасно, сударыня, и этот довод мне совершенно понятен. А посему я согласен стать вашим посланником. Теперь прошу вас ввести меня в суть дела.

– В нескольких словах вот она: речь идет о манифесте Генриха III, который признает Филиппа своим единственным наследником... Принцесса везет королю Испании этот документ, господин де Пардальян должен завладеть им, действуя в пользу Генриха Наваррского, а вы должны предупредить Фаусту, помочь ей и защитить ее... Это приводит меня к мысли, что вам была бы полезна помощь нескольких надежных шпаг.

– Я тоже думал об этом, – сказал Бюсси, улыбаясь. – Стало быть, я отправлюсь в путь и постараюсь подобрать себе нескольких спутников покрепче. Что я должен буду сказать принцессе от вашего имени?

– Просто-напросто, что к ней вас послала я и что я по-прежнему буду ей верной служанкой.

– И это все, сударыня?

– Это все, господин Бюсси-Леклерк.

– В таком случае я прощаюсь с вами, – сказал Бюсси с поклоном.

Когда занялся день, Бюсси-Леклерк уже мчался рысью по Орлеанской дороге. В пути он размышлял: «Бюсси, вы были одним из столпов Лиги... одной из самых надежных опор герцогов де Гиза и де Майенна... одним из самых деятельных и самых влиятельных людей королевства... комендантом Бастилии, на каковом посту вы сумели сколотить недурное состояние... Вы напрямую переписывались с главными министрами Филиппа, вы одним из первых прознали о притязаниях этого монарха на французский трон и поддержали их... Короче говоря, вы были фигурой, с которой следовало считаться.»

– Будь я трижды проклят!.. – вдруг воскликнул он. – Клянусь рогами Вельзевула! Вот теперь еще и ветер против меня и пытается сорвать с меня плащ!.. Пусть чума унесет господина Борея[1] и его проклятых подручных!.. Этот мерзавец ветер, наверное, хочет, чтобы тот, кем я уже перестал быть, оказался узнанным каким-нибудь сторонником Лиги или даже богомерзким гугенотом, пропади они все пропадом!.. Хм... А между тем мне вовсе не улыбается быть узнанным! Справившись с плащом и закутавшись в него, он продолжал:

– Ага!.. Вот так-то будет лучше... Итак, я остановился на том, что я был важным лицом... А теперь?.. Что я теперь? Разнесчастный человек! Сколько невзгод обрушилось на бедного Леклерка! Пришлось расстаться с должностью коменданта Бастилии, поспешно бежать из Парижа, прятаться, таиться по каким-то щелям! И это мне, славному Бюсси! А впереди – перспектива быть повешенным, если я попаду в руки Майенна, и быть четвертованным, если меня схватит Беарнец!

Наступила пауза, затем горькие размышления продолжились:

– Повешен!.. Четвертован!.. До чего же много во французском языке противных слов!.. Повешен! Четвертован!.. Раньше я и не замечал, как эти два слова угрюмы и тошнотворны... Да, недаром говорят, что учиться никогда не поздно!.. Ну так что же, Бюсси, что предпочитаешь? Казнь через повешение или четвертование?.. Хм!.. Если память мне не изменяет, у последнего виденного мною повешенного язык вывалился изо рта на добрый аршин... Это было отвратительно!.. У последнего же четвертованного, которого я видел, руки-ноги буквально расшвыряло во все четыре стороны... Да, да, как сейчас вижу – остались только туловище и голова... Значит, если меня, Бюсси, четвертуют, то я обращусь в безрукий и безногий обрубок? Фи... Но клянусь папскими потрохами, я вовсе не хочу быть пугалом для птиц!.. А раз так, то решено – я не буду ни повешен, ни четвертован!

В этот момент его лошадь взбрыкнула; он ее пожурил, затем ласково потрепал по холке, и плавное течение его мыслей возобновилось.

– Итак, что касается политики, тут у меня крушение полное... Правда, может послужить утешением то, что я спас часть своего состояния, благо у меня хватило ума укрыть ее. Это все-таки кое-что, но этого мало. И вот именно в тот момент, когда все рушится, когда у меня нет другого выбора, кроме как скрыться за границей и жить там в безвестности и забвении, – именно в этот момент появляется славная, чудная, замечательная аббатиса – да осыплет ее Небо всеми милостями! – и возвращает меня к жизни, подарив мне возможность обеспечить себе блестящее положение при Филиппе – ведь не буду же я настолько наивен, чтобы связать свою судьбу с Фаустой, нет, клянусь преисподней! Бюсси всегда напрямую обращался к самому Господу, а не к Его святым. Сверх того, эта аббатиса, святая женщина, даст мне средство отомстить Пардальяну!.. Столько везения сразу! Если я не окажусь глупцом, мне одним махом будут обеспечены и карьера, и состояние... Не хвастаясь, скажу – все признавали, что голова Бюсси-Леклерка варит так же хорошо, как крепка его рука... Мне осталось лишь нанять несколько мерзавцев себе в подмогу, ну да невелика важность, по дороге я всегда найду что-нибудь подходящее...

Глава 8

ТРОЕ СТАРЫХ ЗНАКОМЫХ

На обочине разбитой ухабистой дороги стоял одинокий постоялый двор, являя миру свое ветхое крыльцо. Вид этой затерянной в глуши развалюхи был столь притягателен, что любой прилично одетый путник, проходя мимо, заметно ускорял шаги.

Но вот неведомо откуда появились какие-то люди. Их было трое, все они были молоды – старшему едва ли лет двадцать пять. Но что за вид у них был! Оборванный, помятый, потертый. И однако же в их манере носить плащ, в непринужденности их осанки и изысканности жестов сквозила природная элегантность, вовсе не свойственная заурядным бродягам.

Они в нерешительности остановились у крыльца.

– Что за разбойничий притон! – пробормотал самый молодой.

Двое других пожали плечами; старший сказал:

– Ну и привереда этот Монсери!

– Клянусь честью, – воскликнул средний, – мы падаем от усталости, наши желудки урчат от голода, так не будем же слишком разборчивыми – впрочем, наши средства нам этого и не позволяют! – войдем и, за неимением ничего другого, хоть отдохнем.

Поднявшись по шатким ступеням крыльца, они оказались в большом и пустынном зале.

– Четыре стола, двенадцать табуретов... чтобы казалось, будто эта пустыня заставлена мебелью, – сказал Сен-Малин.

– Какая же это мебель? – возразил Шалабр, указывая на щели и выбоины в столах. – Они же того и гляди рассыплются!

– Огонь! – крикнул Монсери, кивнув в сторону огромного камина, в котором догорало несколько головешек. – Огонь и дрова!..

И схватив с пола охапку сухой виноградной лозы, он бросил ее в очаг и принялся раздувать пламя, в чем ему охотно помогали двое остальных; вскоре в камине уже полыхал, потрескивая, яркий огонь.

– Так-то будет веселее, – сказал он.

– К балкам ничего не подвешено, – заметил Сен-Малин, оглядев зал, – только сажа да паутина.

– И никого нет, – откликнулся, в свою очередь, Шалабр. – М-да, веселое местечко!

– Эй! Эй! Хозяин! – позвал Монсери, стуча по столу эфесом шпаги.

Хозяин появился, не слишком поспешая. Это был великан, окинувший их наметанным глазом; не выказав ни малейшей услужливости или любезности, он пробурчал:

– Что вам угодно?

– Пить!.. Пить и есть.

Хозяин протянул мощную волосатую руку:

– Плату вперед!

– Негодяй! – воскликнул Монсери.

В ту же секунду его кулак обрушился на физиономию великана, который свалился наземь. Впрочем, он сразу же поднялся и вышел, усмиренный, согнувшись в поклоне и бормоча:

– Сейчас я обслужу вас, господа!

Мгновение спустя он уже поставил на стол три стакана, кувшин с вином, хлеб и паштет, после чего покинул их, заявив:

– Больше у меня ничего нет.

Все трое с грустью посмотрели на скудное угощение, а затем переглянулись.

– Что поделаешь, – вздохнул Сен-Малин, – быть может хорошие дни снова вернутся...

Они пододвинули стол к очагу и, сняв плащи, аккуратно сложили их на табуретах; все трое оказались с кинжалом и рапирой на боку и с пистолетом за поясом. Печальные и унылые, они набросились на еду, слишком скудную для их ноющих от голода желудков.

– Эх, – вздохнул Монсери, – прошли те времена, когда мы жили в Лувре и там же и ели по четыре раза в день, как и подобает уважающему себя доброму христианину!

– Да, славное было время! – сказал Шалабр. – Мы звались дворянами Его Величества, состояли при его особе и были даже близки к нему.

– А наша служба? Всегда подле короля, всегда в его охране, покидали его только по его собственному приказу...

– И частенько хороший удар кинжала или шпаги, всаженной между лопатками, освобождал Его Величество или же избавлял нас самих от какого-нибудь слишком уж энергичного врага... Да, навыка мы не теряли!

– И Гиз мог бы кое-что порассказать об этом.

– Еще бы, ему пришлось близко познакомиться с нашими кинжалами!

– Черт подери, в тот день, когда мы ухлопали Гиза, мы спасли королевство!

– И тем самым сразу обеспечили себе будущее.

– Да, но монах, нанесший королю смертельный удар кинжалом, уничтожил все наши надежды, – задумчиво прошептал Сен-Малин.

– Пусть все рогатые черти в аду вечно жарят на своей сковороде распроклятого Жака Клемана! – вскричал Монсери.

– Да, для нас это был тоже сокрушительный удар...

– После смерти короля нам быстро дали понять, что в Лувре мы существовали только его милостью.

– Куда ни глянь – все поворачиваются спиной.

– И друзья короля, и друзья Лиги, и друзья Беарнца.

– Мы давали отпор, – мягко сказал Сен-Малин. – И не один поплатился жизнью, получив из засады хороший удар кинжалом.

– Да, но сейчас?.. Во что мы превратились?..

– Смерть всем чертям! Когда я жую чудовищное черное месиво, которое проклятый трактирщик выдаст за хлеб, когда я глотаю гнусную жидкость, которую он называет вином, знаете ли вы о чем я думаю? Так вот, я думаю о том времени, когда мы были заключены в Бастилии, откуда нас вызволил господин де Пардальян, и я тоскую по тому времени, да, черт побери! Я тоскую по тому времени, когда мы состояли на довольствии у Бюсси-Леклерка, – он, по крайней мере, кормил нас почти по-христиански...

– Это верно, нам надо отдать должное Бюсси-Леклерку, – он с нами, в сущности, обращался не слишком строго.

– Я просто впадаю в бешенство, как подумаю, что пора дармовых пиршеств миновала и, наверное, больше не вернется!

– Если бы только нам выпала удача и мы бы встретили на дороге какого-нибудь одинокого путника, который бы согласился прийти нам на помощь... по-хорошему... или по-плохому...

В этот момент вдали послышался цокот лошадиных копыт.

Три приятеля переглянулись, не проронив ни слова. Сен-Малин взял свой плащ, живо в него завернулся, вытащил кинжал и шпагу из ножен, произнес резкое «Вперед!», направился к двери и вышел.

– Вперед! – решительно повторил Шалабр. Монсери секунду оставался в нерешительности, но потом последовал за своими товарищами.

Итак, с Сен-Малином во главе и с Монсери, замыкавшим шествие, бывшие подручные Генриха III пробирались вдоль изгороди под высокими тополями, которые росли по обочине.

Мерный цокот копыт делался все отчетливее; путник и не подозревал об опасности, которая ему угрожала; он даже пустил лошадь шагом, когда трое убийц, сочтя, что он уже достаточно близко, вышли на дорогу.

Незнакомец был всего в нескольких шагах. Троица, пряча оружие под плащами, остановилась, и Сен-Малин, признанный главарь и оратор банды в особо важных случаях, держа шляпу в руке, сказал – впрочем, очень вежливо:

– Остановитесь, пожалуйста, сударь! Путешественник послушно остановился.

Все трое пытались его рассмотреть, но лицо путешественника было скрыто низко надвинутой шляпой. Тем не менее Сен-Малин повел свою речь далее:

– По вашему облику я вижу, что вы, вне всякого сомнения, состоятельный дворянин. Мы с моими друзьями – дворяне самых блестящих родов и знаем, какие манеры приняты между людьми благородными.

После этих слов – короткая пауза. Затем изучающий взгляд в сторону путешественника, дабы оценить произведенный эффект. Невозмутимость и неподвижность самого всадника. Искусный поклон Сен-Малина и продолжение речи:

– Вы, сударь, может быть, осведомлены о том, что на дорогах сейчас неспокойно из-за вооруженных банд: участники Лиги и роялисты, испанцы и немцы, швейцарцы и англичане, католики и гугеноты избивают и грабят тех, кто не принадлежит к их лагерю, да и тех, кто принадлежит – тоже. А еще надобно упомянуть о бесчисленном множестве людей, которые принадлежат ко всем лагерям сразу и ни к какому в отдельности – вроде бродяг, грабителей с большой дороги, головорезов и других охотников до кошелька и веревки. Впрочем, нет, – сударь, вы, по-видимому, и не подозреваете обо всем этом, иначе бы вы не совершили такую неосторожность и не пустились в путь в одиночку, да еще приторочив к седлу баул ч столь внушительного и многообещающего вида.

Новая пауза, после чего – заключительная часть речи:

– Поверьте мне, сударь, самый лучший способ избежать скверной встречи – это передвигаться в самом скромном обличье... как это делаем мы. В таком виде вы не возбуждаете алчность в злонамеренных попутчиках и не подвергаете их искушению проломить вам голову, чтобы ограбить вас. А именно это и произошло бы с вами, если бы ваша счастливая звезда весьма кстати не привела нас на вашу дорогу... И вот, исключительно по доброте душевной и дабы сделать вам одолжение, мы с друзьями, если вы окажете нам честь и доверите свой кошелек, охотно согласимся скрыть его под нашими лохмотьями, так что... вы сможете закончить ваше путешествие в полной безопасности.

– И, – добавил Шалабр, вытаскивая свой пистолет с самой любезной улыбкой, – будьте уверены, сударь, – с помощью вот этого оружия мы сумеем защитить вверенный нам ваш кошелек.

– Мы, конечно, сочтем своим долгом возместить вам его содержимое... но только позднее.

– Черт побери! Черт подери! Черт возьми! – возопил Монсери, со свистом рассекая воздух шпагой. – К чему столько церемоний?!

– Сударь, – продолжал Сен-Малин, – простите великодушно нашего друга: он молод и скор на суждения, в остальном же он славный малый.

Путешественник, словно придя в ужас, выронил несколько золотых монет – три сотоварища подсчитали их взглядами, если так можно выразиться, прямо на земле, но не пошевелились, чтобы поднять.

– О, сударь, – произнес Сен-Малин, – вы меня огорчаете. Всего-то пять пистолей!.. Возможно ли, чтобы дворянин столь благородного происхождения оказался настолько неимущим?.. А может быть, вы нам не доверяете?

– Дьявольщина, – воскликнул Шалабр, со свирепым видом заряжая пистолет, – я очень щепетилен в вопросах чести, сударь!

– Клянусь чревом и потрохами! – поддержал его Монсери, вращая своей шпагой все быстрее и быстрее и высвобождая из-под плаща кинжал. – Я не позволю...

Путешественник, напутанный, по-видимому, пуще прежнего, уронил еще несколько монет – они, как и первые, остались лежать на земле.

– Ну, ну, господа, – вмешался Сен-Малин, – успокойтесь, этот дворянин не имел намерения оскорбить вас.

И повернувшись к путешественнику, он обратился к нему:

– Мои товарищи не такие уж плохие, как кажется, и сочтут себя вполне удовлетворенными, если к вашим извинениям, которые вы только что обронили, вы добавите и тот кошелек, откуда вы их извлекли... присовокупив к ним баул, неплохо, надо полагать, набитый, если судить по его внешнему виду.

На сей раз Сен-Малин подкрепил свою просьбу многозначительным похлопыванием по эфесу шпаги.

И вдруг путешественник, до тех пор безмолвный, крикнул:

– Довольно, довольно, господин де Сен-Малин! И сбросив плащ, прибавил:

– Добрый день, господин де Шалабр. Ваш покорный слуга, господин де Монсери!

– Бюсси-Леклерк! – воскликнули все трое.

– Он самый, господа! Рад вас видеть в добром здравии.

И спросил с жестокой иронией:

– Стало быть, с тех пор, как бедняга Валуа перешел в мир иной, вы заделались разбойниками с большой дороги?

– Фи, сударь, – мягко сказал Сен-Малин, – фи!.. Разве у нас не идет война?.. Вы в одном лагере, мы – в другом; мы вас захватываем, вы платите выкуп, и все идет своим чередом! Или я ошибаюсь?

– Этот Леклерк вечно говорит несообразности! – презрительно произнес Шалабр.

– А ведь у нас есть счетец к господину Бюсси-Леклерку... Мы могли бы его прямо сейчас и закрыть, – говоря это, Монсери затачивал свой кинжал о лезвие шпаги.

– Ну, ну, не сердитесь, – насмешливо произнес Бюсси.

И продолжал, уже очень жестко:

– Вы отлично знаете, что Бюсси в состоянии насадить на шпагу всех вас троих!.. Поговорим лучше о делах... Вы желаете денег? Ну что ж, вы можете получить от меня в тысячу раз больше тех нескольких сотен пистолей, которые отыскались бы в моем кошельке. Да к тому же кошелек еще надо у меня отнять, а я вас предупреждаю, что не позволю этого сделать. Зато все, что я предлагаю сам, будет дано вам очень охотно.

Трос мужчин переглянулись в явной растерянности, а затем перевели взгляды на Бюсси-Леклерка, который, не шелохнувшись и по-прежнему улыбаясь, наблюдал за ними.

Наконец Сен-Малин вложил свое оружие в ножны:

– Клянусь честью, сударь, коли дело обстоит так, давайте побеседуем.

– Мы всегда успеем вернуться к нашей нынешней беседе, если не сможем договориться, – добавил Шалабр.

Бюсси-Леклерк одобрительно кивнул:

– Господа, я добавлю сто пистолей к тому, что уже дал вам, если вы пообещаете, что окажетесь завтра в Орлеане, в трактире «Храбрый петух», верхом и экипированные, как подобает дворянам. Там я сообщу вам в чем будет заключаться ваша служба и чего от вас ждут. Но я должен сразу же предупредить, что вам придется раздавать удары направо и налево и получать удары в ответ. Могу ли я положиться на вас?

– Один вопрос, сударь, прежде чем принять эти сто пистолей: если предлагаемая служба не подойдет нам, что тогда?..

– Успокойтесь, господин де Сен-Малин, она вам подойдет.

– Ну, а если все-таки?..

– В таком случае вы сможете свободно удалиться, а все, что я дам вам сейчас, у вас и останется. Договорились?

– Договорились, клянусь честью дворянина.

– Отлично, господин де Сен-Малин. Итак, вот сто пистолей... Это только задаток... До свиданья, господа... До завтра в Орлеане, в трактире «Храбрый петух».

– Будьте спокойны, мы там будем.

– Я на вас рассчитываю, – прокричал Бюсси-Леклерк, удаляясь.

Пока Бюсси-Леклерк был еще виден, три бывших головореза Генриха III не сдвинулись с места, не пошевелились, не проронили ни слова.

Но когда всадник исчез за поворотом – и только тогда! – Сен-Малин наклонился и поднял лежавшие на земле монеты.

– Эй, – проронил он, выпрямляясь, – а этот Бюсси-Леклерк очень выигрывает при ближайшем знакомстве, особенно если оно происходит вне стен Бастилии!.. Тридцать пять пистолей, плюс сто – итого сорок пять пистолей на брата. Хвала Всевышнему! Мы снова богаты, господа!

– Вот видишь, Монсери, пора дармовых пиршеств возвращается!

– Да! Но кто бы мог подумать, что мы, – некогда враги Леклерка, бывшие его узниками, станем его товарищами по оружию!.. Ведь, если я понял правильно, мы все вместе выступаем в поход.

– Всякое случается, – наставительно сказал Сен-Малин.

На следующий день три всадника шумной компанией въехали во двор орлеанского трактира «Храбрый петух».

– Тьфу, черт возьми! Проклятье! Но в этом гнусном трактире никого нет! – воскликнул самый младший.

Тем временем из конюшни уже бежали слуги, а на пороге уже появился хозяин, крича:

– Сюда, господа, сюда!

И обращаясь к слугам, схватившим лошадей под уздцы, добавил, по-видимому, по привычке:

– Эй, Перрине, Бастьен, Гийоме! Бездельники! Бандиты! Бурдюки с вином!.. Ну-ка, живее, лошадей этих господ – в конюшню, да отсыпать им добрую меру овса. Заходите, господа, заходите!

Трое всадников спешились. Старший сказал:

– Главное, плуты, следите, чтобы с этими славными лошадками хорошо обращались и чтобы их хорошо почистили. Я сам схожу проверить, обеспечен ли им надлежащий уход.

– Не беспокойтесь, ваша светлость...

Все трое с улыбкой переглянулись и приветствовали друг друга изысканнейшими поклонами, словно они были при королевском дворе, а не на дворе постоялом.

– Черт подери, господин де Сен-Малин, в этом вишневом камзоле вы прекрасно выглядите!

– Черт побери, господин де Шалабр, какие замечательные сапоги и как они подчеркивают линию ваших ног!

– Черт возьми, господин де Монсери, в этом великолепном костюме мышиного цвета у вас вид настоящего вельможи! Клянусь честью, вы необычайно изысканный дворянин.

И три товарища, громко смеясь и толкаясь, вступили в полупустой зал; перед ними, с колпаком в руке, шел хозяин, который без конца кланялся, вытирал несуществующую пыль с дубового стола, блестевшего чистотой, придвигал к этому столу табуреты и повторял:

– Вот сюда... сюда... Вашим милостям здесь очень и очень понравится!..

– Нашим милостям хочется есть и пить... особенно пить... От сегодняшней скачки у нас в глотке настоящее пекло...

Вокруг уже суетились служанки, а хозяин кричал:

– Мадлон! Жаннетон! Марготон! Эй, плутовки, живее! Приборы для этих трех господ, умирающих с голоду... А я тем временем сам схожу в погреб за бутылочкой некоего винца из Вовре, только что привезенного, – ваши милости мне еще скажут за него спасибо...

– Слышишь, Монсери? «Ах, ваша светлость! Ох, ваша милость!»... Да, теперь уж и речи нет о том, чтобы требовать с нас плату вперед!

– Черт возьми! Когда видишь, что к тебе обращаются с должным почтением, на душе делается гораздо веселее.

– Это все потому, что теперь в наших кошельках звенят пистоли.

– Скажите-ка, красавица, как вас зовут?

– Марготон, мой господин.

– А ну-ка, хорошенькая Марготон, приготовь нам омлет получше, золотистый и пышный.

– И еще – одну вон из тех аппетитных индеек, что жарятся, как я погляжу, на вертеле.

– И еще какой-нибудь легкий паштет, хорошенько очищенный от жира, вроде паштета из дроздов, жаворонков или куликов.

– И еще немножечко сладостен, вроде сладких пирожков, крема или фруктового желе...

– Три бутылки божанси, чтобы запить все это.

– Плюс три бутылки этого вовре – оно и в самом деле, сдается мне, вполне приличное.

– Плюс три бутылки этого симпатичного сомюрского белого вина, которое пенится и искрится – так и кажется, что глотаешь золотистые жемчужины.

И вот янтарный омлет на столе.

– Ах, черт подери, я чувствую, как возрождаюсь, я дышу полной грудью! Мне кажется, что несколько прожитых нами последних месяцев были кошмарным сном и что я наконец пробуждаюсь.

– Ба! Будем жить, как живется. Забудем вчерашний день и его черный хлеб, радушно встретим подвернувшийся нам случай, не станем слишком хмуриться, когда на нас сваливаются невзгоды, и набросимся поскорее на омлет.

Атака была яростной, могу вам в том поручиться, и закончилась она бесславным поражением всей снеди, поглощенной за один миг и обильно орошенной реками вина. Процесс трапезы, кроме того, сопровождался сальными шутками и подмигиванием молоденьким и привлекательным служанкам. А когда от всей провизии остались лишь сладости, которые троица потихоньку поедала, запивая сомюрским вином, лишь для того, чтобы скоротать время, – тогда и раздался, наконец, удовлетворенный вздох:

– Появись сейчас Бюсси-Леклерк, мы бы на все согласились, на любую службу, если только она не окажется совсем уж мерзкой и недостойной.

– А вот как раз и он!

Это и в самом деле был Бюсси-Леклерк; он подошел к столу:

– Добрый день, господа! Вас отличает точность, это доброе предзнаменование... Дайте-ка я разгляжу вас получше... Великолепно!.. Замечательно!.. Слава Богу, теперь вы снова похожи на дворян. Признайтесь, что эти костюмы идут вам гораздо больше, нежели то жалкое тряпье, в котором я вас встретил. Но, черт возьми, продолжайте ваш пир... Я охотно выпью с вами стаканчик белого вина.

И как только он сел перед полным стаканом, тут же прозвучал главный вопрос:

– Теперь, господин де Бюсси-Леклерк, мы ждем, когда вы сообщите, что за служба нам предназначена?

– Слышали ли вы, господа, о принцессе Фаусте?

– Фауста! – приглушенно воскликнул Сен-Малин. – Та самая, от которой, как говорят, бросало в дрожь Гизов?

– Та самая, которая, говорят, была папессой?

– Фауста! Она задумала и создала Лигу... Ее называли государыней... Фауста – этим все сказано! Проклятие! На свете нет двух Фауст!.. Так вот, господа, я желал бы, чтобы вы поступили на службу именно к ней... Вы согласны?

– С радостью, сударь! Мы состояли на службе у государя, а теперь мы будем состоять на службе у государыни.

– Какую роль мы будем играть при Фаусте?

– Ту же самую, что и при Генрихе Валуа... Вам было поручено охранять особу короля, теперь вы будете охранять Фаусту; раньше вы убивали по приказу короля, теперь вы станете убивать по знаку Фаусты; раньше вы служили при короле, теперь вы будете служить при Фаусте.

– Мы согласны на эту роль, господин де Бюсси-Леклерк... Но у принцессы, стало быть, такие могущественные и такие страшные враги, что ей нужны три охранника вроде нас?

– Разве я вас не предупреждал?.. Будут схватки.

– Это правда, черт подери! Значит – борьба!

– Вам только остается указать нам этих врагов.

– У принцессы есть лишь один враг, – сказал Бюсси серьезно.

– Враг?! А нас берут на службу всех троих! Да вы, видно, шутите?

– Принцесса, и вы трое, и еще другие – и все равно это не слишком много, чтобы бороться с таким врагом.

– Ого!.. И эти слова произносите вы, де Бюсси-Леклерк?

– Да, господин де Шалабр. Я добавлю: несмотря на все наши объединенные усилия, я не уверен, что мы добьемся успеха! – сказал Бюсси по-прежнему серьезно.

Пораженная троица переглянулась.

– Это, верно, дьявол собственной персоной?

– Это тот, что, будучи заключен в Бастилию, запер вместо себя в камере коменданта Бастилии, а затем, овладев этой крепостью, освободил всех заключенных. И вы его знаете не хуже меня – ведь если я был комендантом Бастилии, то вы, господа, были в ней заключены.

– Пардальян!

Это имя вырвалось одновременно из трех глоток, и в тот же миг все трое вскочили, в ужасе глядя друг на друга и машинально, застегивая портупеи (до того расстегнутые), словно враг был прямо перед ними, готовый обрушиться на них.

– Я вижу, господа, что вы начинаете понимать – тут уже не до шуток.

– Пардальян!.. Значит, это с ним мы должны сражаться?.. Это его мы должны убить?..

– Это он!.. Так вы по-прежнему считаете, что нас четырех будет слишком много?

– Пардальян!.. О черт!.. Ведь мы, в конце концов, обязаны ему жизнью.

– Да, но ты забываешь, что мы уплатили наш долг...

– Это верно!

– Решайтесь же, господа. Вы становитесь на сторону Фаусты? Вы пойдете против Пардальяна?

– Проклятье!.. Да, мы становимся на сторону Фаусты! Да, мы пойдем против Пардальяна!..

– Я принимаю ваше обещание. А сейчас я пью за принцессу Фаусту и за ее охранников. Я пью за победу Фаусты и за успехи ее охранников!

– За Фаусту! За охранников Фаусты! – хором повторила троица.

– А теперь, господа, в путь!

– Куда мы направляемся, сударь?

– В Испанию!

Глава 9

СОЮЗ ПАРДАЛЬЯНА И ФАУСТЫ

Бюсси-Леклерк, Монсери, Сен-Малин и Шалабр проехали всю Францию, без помех преодолели Пиренеи и оказались в Каталонии, где они надеялись если и не встретить Фаусту, то по крайней мере отыскать ее следы. Они остановились в Лериде с намерением отдохнуть и навести справки.

В трактире, прежде чем спешиться, Бюсси сразу же задал вопрос, и трактирщик ответил – на удивление подробно и ясно:

– Сиятельная принцесса, о которой говорит ваша милость, изволила остановиться в нашем городе. Она уехала с час тому назад, направляясь в сторону Сарагосы, чтобы оттуда добраться до Мадрида – обычной резиденции нашего монарха, короля Филиппа, предпочитающего жить там, а не в Толедо, – древней столице Кастилии, ныне приходящей в упадок.

В ответ на новый вопрос Бюсси он сообщил:

– Принцесса путешествует на носилках. Вам не составит труда нагнать ее.

Получив эти ценные сведения, четверка спешилась, и Бюсси заявил:

– Мы с моими спутниками отчаянно проголодались и погибаем от жажды... У вас найдется что-нибудь поесть?.. Хоть самую малость...

– Слава Богу, провизии хватает, сеньор. Есть чем угодить самому изысканному вкусу, – кланяясь, отвечал трактирщик не без гордости.

– Черт возьми! В таком случае, подайте нам все, что у вас есть самого лучшего, да не скупитесь ни на вино, ни на снедь!

Мгновение спустя хозяин уже ставил на стол: хлеб, пузатый бурдюк, три огромные луковицы, жареную ногу барашка и большое блюдо с вареным турецким горохом. Повернувшись к путникам, он объявил:

– Кушать подано, ваши милости... Да, черт возьми, не часто мы задаем нашим гостям подобный пир!

– Проклятье! – чертыхнулся Монсери. – И такое скудное угощение он называет пиром!

– Не будем слишком требовательны, – отозвался Бюсси-Леклерк, – и постараемся привыкнуть к этой кухне: ведь нечто подобное мы будем встречать повсюду... Впрочем, если понадобится, мы наверстаем упущенное, налегая на пироги и варенье, – они тут обычно замечательные.

Через час спутники вскочили в седла, бросились вдогонку за Фаустой и вскоре с удовлетворением увидели вдали носилки – их несли, ступая медленным, но верным шагом, мулы под богато изукрашенными чепраками.

Каменистая дорога, окаймленная вереском, пожухшим под неумолимыми лучами ослепительного солнца, шла вдоль горного склона, огибала некое подобие маленького плоскогорья, откуда было видно далеко вперед, затем внезапно спускалась вниз и, петляя, вела через долину, которая простиралась, покуда хватало глаз, – порыжевшая, однообразная, без единого лужка или рощицы, – словом ничего такого, на чем мог бы остановиться взор путника.

Фауста и ее эскорт, въехав на плоскогорье, на секунду замерли, ослепленные полыхавшим солнцем.

Мчавшийся во весь опор далеко впереди всадник, казалось, спешил принцессе навстречу.

А невдалеке от себя она увидела Бюсси-Леклерка и подумала: «Бюсси-Леклерк здесь!.. Что он делает в Испании?»

Она безмолвно подала рукой знак, и Монтальте, ехавший верхом рядом с носилками, пригнулся к холке лошади, чтобы услышать:

– Кардинал, пропустите ко мне этих всадников... в том случае, разумеется, если они желают говорить со мной.

Монтальте поклонился и направился в первые ряды эскорта, на ходу отдавая приказания.

Фауста неподвижно застыла на подушках в грациозной и величественной позе, но глаза ее, словно повинуясь какой-то таинственной силе, непрерывно следил и за тем всадником на равнине, – за черной точкой, постепенно увеличивающейся.

Бюсси-Леклерк и трое из бывших Сорока Пяти остановились перед носилками и, сняв шляпы, стали ждать, когда Фауста начнет их расспрашивать. Наконец она произнесла:

– Итак, господин де Бюсси-Леклерк, вы мчались именно ко мне?

Бюсси склонился в поклоне.

Фауста оглядела его и, не выказывая ни удивления, ни волнения, спросила:

– Так что же вы хотите мне сказать?

– Я послан к вам аббатисой бенедиктинок Монмартра.

– Стало быть, Клодина де Бовилье не забыла Фаусту?

– Всякий, кто хоть раз приблизился к принцессе Фаусте, никогда не забудет ее.

Бюсси умолк, желая оценить, какое действие произведет его ответ, казавшийся ему самому весьма галантным.

Фауста невозмутимо продолжала:

– И чего же от меня хочет госпожа аббатиса?

– Сообщить вам, что Его Величество Генрих Наваррский осведомлен о малейших деталях миссии, с которой вы направляетесь к Филиппу Испанскому... Беарнец уже не первый год мечтает сесть на французский трон и подготавливает свое восшествие на престол. Сегодня он полагает, что его мечты как никогда близки к осуществлению. И именно в этот момент возникаете вы, в результате чего у него появляется грозный соперник, способный навеки разрушить все его надежды... Берегитесь, сударыня! Генрих Наваррский не отступит ни перед какой крайностью, чтобы остановить и уничтожить вас... Берегитесь! Вам объявлена война!

– Значит, с этим предупреждением вас и послала ко мне Клодина де Бовилье?

– Я уже имел честь говорить вам об этом, сударыня.

– Меня уверяли, будто король Генрих расположился лагерем в монмартрском аббатстве... Это верно?

– Совершенно точно, сударыня.

– Говорят, король легко увлекается. Клодина молода, хороша собой, и ее ранг аббатисы, по слухам, не ограждает ее от искушения.

Бюсси едва заметно улыбнулся:

– Понимаю, сударыня... И однако, аббатиса не колебалась, выбирая между королем Генрихом и вами – сами видите.

– Хорошо! – строго произнесла Фауста. – Это все, что вы имели мне сказать?

– Прошу прощения, сударыня, но госпожа де Бовилье особо порекомендовала мне нанять вам на службу несколько храбрых и преданных дворян и привезти их к вам.

– Для чего, сударь? – сказала Фауста с обескураживающим спокойствием.

– Но, сударыня... – пробормотал озадаченный Бюсси-Леклерк, – чтобы охранять вас... защищать... Разве вы не слышали: на вас готовится нападение, нападение сокрушительной силы.

– Мы находимся в Испании, где никто не осмелится выказать непочтение той, кто путешествует под покровительством короля и его великого инквизитора... Во всем же остальном кардинал Монтальте, которого вы здесь видите, будет вполне надежной защитой.

– Но, сударыня, речь идет не о короле Филиппе и не о его подданных!.. Речь идет о короле Генрихе и о его тайных агентах – а это французы, и, поверьте мне, они обращают столько же внимания на покровительство великого инквизитора, сколько Бюсси-Леклерк – на удар шпаги.

В этот момент всадник на равнине, с которого Фауста не спускала глаз почти во все время своей беседы с Леклерком, достиг горы и, продолжая свой путь по дороге, извивавшейся по склону, исчез за поворотом.

– Я полагаю, вы правы, сударь, – ответила наконец Фауста. – И посему я принимаю предложенную вами охрану и заранее одобряю условия, возможно, оговоренные вами от моего имени. Кто эти дворяне?

– Трое самых храбрых и самых бесстрашных из Сорока Пяти – те, кого называли личной гвардией короля.

И представил их одного за другим:

– Господин де Сен-Малин, господин де Шалабр, господин де Монсери.

Говорили ли что-нибудь эти имена Фаусте?.. Знала ли она о роли, которую общая молва приписывала им в трагической смерти де Гиза?.. Весьма вероятно. Но ей было известно и то, что герцог убит на честной дуэли и что смертельный удар ему был нанесен тем самым человеком, которого она обожала и ненавидела одновременно. Все остальное, по-видимому, не имело для нее значения.

И потому она с улыбкой ответила троим дворянам, склонившимся в глубоком, почтительном поклоне:

– Я постараюсь, господа, чтобы служба у принцессы Фаусты не заставила вас слишком сожалеть о службе у покойного короля Генриха III.

И обратившись к Бюсси-Леклерку, спросила:

– А вы, сударь? Вы тоже поступаете на службу к Фаусте?

Если в этом вопросе и звучала ирония, то Бюсси-Леклерк ее не уловил, настолько естественно он был произнесен.

– С вашего дозволения, сударыня, я хотел бы на некоторое время сохранить свою независимость. Тем не менее я буду иметь честь сопровождать вас ко двору короля Филиппа, где у меня самого есть дела, и до тех пор шпага Бюсси-Леклерка принадлежит вам.

В этот момент всадник появился на склоне горы. Теперь он пустил лошадь шагом и ехал не торопясь.

– Примите мою благодарность, сударь... Но, Боже мой, послушать вас, так и впрямь можно подумать, что король Генрих напустил на меня целую банду убийц.

– Сударыня, – отвечал Бюсси очень серьезно, – если бы дело обстояло именно так, я не предстал бы перед вами таким обеспокоенным, а сказал бы: «Этого дворянина (тут он указал на Монтальте) и его слуг будет вполне достаточно, чтобы защитить вас.»

– О! О! – произнесла Фауста, впрочем, очень спокойно. – Неужели король Наваррский посылает против нас целую армию?.. А ведь этот бедный монарх никак не может сыскать достаточно войска, чтобы завоевать то самое французское королевство, о котором он так мечтает.

– Будем надеяться, что и не сыщет, сударыня! Нет, на вас идет не армия!.. Это человек, один-единственный человек!.. Но тот, кто идет на вас, своим дьявольским гением превосходит целую армию. Это не человек – это молния, которая поразит вас... Это Пардальян!

– А вот и он, – холодно сказал Фауста.

– Кто?! – взревел ошарашенный Бюсси-Леклерк.

– Тот, о ком вы мне только что сообщили.

– Пардальян! – прорычал Бюсси-Леклерк.

– Пардальян! Наконец-то!.. – прогремел Монтальте.

– Шевалье де Пардальян! – повторила троица.

Их было пятеро дворян, все пятеро были храбрецами, и храбрость свою они доказали на множестве дуэлей и во множестве битв. Их окружал вооруженный отряд. Они прибыли из далекой Франции и из далекой Италии, желая встретиться с Пардальяном...

Пардальян показался, они посмотрели друг на друга и увидели, что их лица заливает смертельная бледность... Каждый смог прочесть в глазах другого то же чувство, которое пробирало его самого до мозга костей. Они посмотрели друг на друга и увидели, что им страшно!

А Пардальян тем временем – один, сидя в седле очень прямо, с насмешливой улыбкой на устах – спокойно приближался к ним.

Когда он был уже в двух шагах от Фаусты, все пятеро одинаковым движением схватились за шпаги и приготовились к нападению.

– Назад!.. Все!.. – закричала Фауста, взмахнув рукой.

Голос ее был столь резким, что они застыли как вкопанные и недоуменно переглянулись.

И повинуясь еще одному жесту – еще более повелительному, еще более властному, – они недовольно отступили, так, что до них не долетали голоса Пардальяна и Фаусты, оставшихся лицом к лицу.

Пардальян поклонился со свойственным ему горделивым изяществом; в его глазах светилось лукавство:

– Сударыня, я с радостью вижу, что вы выбрались живой и невредимой из Палаццо-Риденте, превратившегося в огромный пылающий костер.

Фауста спокойно ответила:

– Я вижу, что и вы сумели избежать гибели.

– Кстати, сударыня, известно ли вам, чья злодейская... или просто неловкая рука запалила тот исполинский пожар, в котором, как я долго полагал, вы расстались с вашей драгоценной жизнью?

– А разве вам самому это неизвестно, шевалье? – произнесла Фауста самым естественным тоном.

– Мне, сударыня? – ответил Пардальян с простодушным видом. – Ох, Господи, да откуда же, по-вашему, мне знать?

– В таком случае, откуда же я могу знать то, что неизвестно даже вам?

– Дело в том, что из моей памяти до сих пор не изгладилась некая сеть... Помните ли вы, сударыня, ту премилую вершу на дне Сены, которую вы приказали установить специально для меня и в которой мне пришлось провести целую ночь?

Ресницы Фаусты чуть дрогнули, что, по всей видимости, не ускользнуло от Пардальяна, ибо он сказал:

– Да! По вашему лицу я вижу, что вы тоже ее помните... Железо, огонь, вода, направленные вами против меня, предали вас... И теперь я хотел бы знать, – продолжал он со смехом, – какую стихию вы сможете вызвать сегодня, чтобы и ее натравить на вашего покорного слугу.

На секунду на его лице промелькнуло выражение величайшей грусти, и он в задумчивости умолк, в то время как принцесса смотрела на него с тайным восхищением. Затем он вновь заговорил, возвращаясь к своему беззаботному и иронически-веселому тону:

– Должен вам сказать, что я имею привычку выходить целым и невредимым из самых разных передряг... Но вы?.. Поверите ли вы мне, если я скажу, что меня убедили, будто вы нашли ужасную смерть в этом пожаре?.. Поверите ли, если я скажу, что при этом известии я испытал смертельную тоску?

Как ни владела собой Фауста, она не смогла сдержать волнения, ее глаза сверкнули.

А он продолжал:

– О Боже мой, да! Я говорил себе, что если бы я не так торопился выбраться из этого пекла, я бы смог, я бы должен был спасти вас, и испытывал настоящие укоры совести за мою глупейшую поспешность, ставшую причиной вашей гибели.

Фауста устремила на него черные бриллианты своих глаз, чей блеск приглушался умильной нежностью; она задыхалась под маской своей невозмутимости, ибо Пардальян произносил эти слова с отсутствующим видом, словно разговаривая сам с собой, и слова эти возродили в ее мятущейся душе безумную надежду.

Он вновь засмеялся:

– Я совсем позабыл, что такая мудрая женщина, как вы, непременно должна была принять все меры предосторожности, чтобы выйти невредимой даже из огня, с чем я вас и поздравляю!

Фауста почувствовала, как сжалось се сердце при этих словах, – они прозвучали звонко, словно пощечина. Ее глаза вновь сделались холодными, выражение лица – еще более замкнутым, и она сказала:

– Вы догнали меня здесь, в горах, чтобы говорить мне подобные вещи?

– Нет, черт побери! И я прошу прощения за то. что держу вас под этим жгучим солнцем и заставляю выслушивать с терпением, за которое я вам бесконечно признателен, всю ту ерунду, что я сейчас наговорил.

Фауста вновь спросила:

– Так благодаря чему я вдруг встречаю вас, скачущего под сияющим небом Испании?

– Я искал Фаусту, – просто ответил Пардальян. И опять принцесса невольно чуть вздрогнула, и опять ее взгляд смягчился:

– Ну что ж! Теперь, когда вы меня нашли, скажите, зачем вы меня искали?

Теперь уже лицо Пардальяна стало непроницаемым:

– Сударыня, Его Величество король Генрих IV поручил мне привезти ему некий пергамент, владелицей коего вы являетесь, и предназначенный вами для передачи королю Испании. Я искал вас, чтобы сказать: «Сударыня, благоволите передать мне этот пергамент.»

Пока он говорил, Фауста словно витала в каких-то далеких мечтах, а когда он замолчал, она, пристально глядя на него своими пылающими глазами и словно желая внушить ему свою волю, произнесла низким, проникновенным голосом:

– Не так давно, шевалье, я предложила вам выкроить на вашу долю королевство в Италии, но вы отказались, потому что вам пришлось бы сражаться со стариком... Хотя имя этого старика и было Сикст V, этот отказ, идущий от такой благородной души, как ваша, не удивил меня. Сейчас я могу вернуться к замыслам, выстроенным мною и разрушенным вашим тогдашним отказом, слегка изменив их... На сей раз речь не идет о том, чтоб ополчаться на старца... Речь идет о союзе с монархом... самым могущественным на свете...

Фауста сделала паузу.

И тогда Пардальян совершенно спокойным голосом, в котором не было ни малейшего нетерпения, произнес, словно он ничего не слышал:

– Сударыня, благоволите передать мне пергамент.

В очередной раз Фауста почувствовала, как ее охватывает сомнение и отчаяние. Но Пардальян был столь спокоен, столь внимателен, по крайней мере внешне, что она продолжила:

– Послушайте меня, шевалье... Когда этот пергамент будет вручен по назначению, вы получите взамен пост главнокомандующего в армии, которую Филипп пошлет во Францию. Это будет великолепная армия – так высоки ставки в этой игре... С таким главнокомандующим, как вы, эта армия станет непобедимой. Идя во главе войска, вы обрушиваетесь на Францию, без труда одерживаете победу над Беарнцем, захватываете его; его судят, осуждают на смерть и казнят как еретика и подстрекателя к ереси... Филиппа II провозглашают королем Франции, а вы... для вас создают особую провинцию, нечто вроде вице-королевства Франции!.. Вы удовлетворитесь этим... до тех пор, пока однажды, сократив свой титул на одно слово, по праву победителя, не возложите на свою голову королевскую корону... Вот мой план... Вам надо лишь сказать «да», и этот пергамент, который вы просите у меня для Генриха Наваррского, я сей же миг передам в ваши руки, но только для вас, шевалье де Пардальян...

Пардальян повторил ледяным голосом:

– Сударыня, благоволите отдать мне пергамент, который я обещал привезти Его Величеству Генриху, королю Франции.

Фауста взглянула на него, а затем, откинувшись на подушки, мрачно сказала:

– Я вам, лично вам, предложила этот драгоценный пергамент, но вы отказались от него... Значит, я отвезу его Филиппу.

– Извольте, сударыня, – ответил Пардальян с поклоном.

– И что же вы теперь станете делать?

– Я, сударыня? Буду ждать... А поскольку вы полны решимости ехать в Мадрид, я тоже поеду туда. И, следовательно, я говорю вам не «прощайте», а «до свидания».

– До свидания, шевалье, – ответила Фауста странным тоном.

Пардальян отвесил ей поклон и преспокойно продолжил свой путь.

Как только он исчез за поворотом, Бюсси-Леклерк, Шалабр, Монсери, Сен-Малин и Монтальте окружили носилки, приглушенно изрытая проклятия и ругательства.

Монтальте прорычал:

– Почему, сударыня, почему вы помешали нам покончить с этим бандитом?!

– Вот-вот, почему? – скрежетал зубами Бюсси.

Фауста взглянула на них с презрительной улыбкой:

– Почему?.. Да потому что вы дрожали от страха, господа.

– Клянусь Христом!.. Провалиться мне в преисподнюю!.. Смерть всем чертям!..

– Сударыня, еще не поздно!.. Одно ваше слово – и этот человек не доберется до подножия горы.

– Да?.. Ну что ж, попробуйте...

И она указала на Пардальяна, который ехал шагом по петляющей дороге.

Оскорбленные презрением Фаусты, до предела распаленные еще более унизительным презрением того, кто ехал там, внизу, казалось, даже не замечая их присутствия, они ринулись в погоню, толкаясь и выкрикивая мрачные угрозы.

Фауста же приподнялась на подушках, оперлась на локоть и заняла позу человека, намеревающегося со всеми удобствами наблюдать за любопытным зрелищем.

Мы уже говорили, что дорога вилась в горах, так что, спускаясь по ней, путник справа видел фантастические гранитные глыбы, бесконечно меняющие свои причудливые очертания под магическими лучами ярко брызжущего солнца; по левую же руку находились горные склоны – то пологие, то крутые, то совершенно отвесные; зияющая бездна была готова поглотить жертву малейшего неверного шага – изуродованную, разорванную на куски гигантскими алоэ и колючками кактусов.

Теперь о том, что столь гордо именовалось дорогой. На самом деле это было некое подобие прихотливо извивающейся тропинки, вытоптанной за долгие годы копытами лошадей и мулов, – то настолько широкой, что по ней могли проехать бок о бок несколько всадников, то настолько узкой, что места хватало едва для одного. Впрочем, кое-где виднелись результаты попыток людей улучшить тропу, проложенную животными.

Итак, пять охранников Фаусты бросились в погоню за Пардальяном. Дорога, сужаясь, вынудила их ехать гуськом; случаю было угодно, чтобы они продвигались в следующем порядке: во главе – Бюсси-Леклерк, за ним – Сен-Малин, Шалабр, Монсери; замыкал же вереницу Монтальте.

Пардальян находился в той точке дороги, где колея, протоптанная животными, была кое-как расширена людьми, так что здесь образовалось нечто вроде площадки.

Заслышав за своей спиной цокот копыт, он обернулся.

– Смотри-ка! Это славный Бюсси-Леклерк и те три королевских фаворита, которых я вытащил из Бастилии! А вон того я что-то не знаю!.. Какого дьявола Фауста помешала им напасть на меня наверху? Там хотя бы было просторно, не то что здесь...

Многозначительно покачивая головой, Пардальян изучал площадку, и на его губах играла хитрая улыбка.

Он не спеша развернул свою лошадь на сто восемьдесят градусов и зажал ее в углу, у самой гранитной стены, так что круп ее упирался в мощные обломки рухнувшей скалы. Теперь перед ним была тропа, откуда приближался Бюсси, позади – скалы, служившие ему заслоном; налево от него был горный кряж, направо – пропасть. Таким образом, напасть на шевалье можно было только спереди и только поодиночке.

Пардальян вынул шпагу из ножен и стал ждать; когда Бюсси-Леклерк оказался в нескольких шагах от него, он крикнул:

– Эй, господин Бюсси-Леклерк, куда вы так торопитесь?.. Наверное, на тот урок фехтования, который я пообещал вам дать несколько месяцев назад?

– Мерзкий хвастун! – заорал Бюсси-Леклерк и, высоко подняв шпагу, ринулся в бой. – Подожди, это я преподам тебе сейчас заслуженный урок!

– Мне только этого и надо, – отвечал Пардальян, парируя удар.

– Убей его! Убей его! – кричали четверо остальных.

– Ну, ну, господа... Если уж вы хотите меня убить, то вам не следовало выставлять вперед этого школяра.

– Разрази меня гром! Это я-то, Бюсси – школяр?!

– К тому же плохой школяр... который даже не умеет держать в руке шпагу... Вот так... Оп! Лети!

И шпага Бюсси вылетела из его рук и упала в пропасть.

– О, дьявол! – прорычал Леклерк и принялся рвать на себе волосы.

Сен-Малин за его спиной кричал:

– Место! Уступите мне место, черт побери!

Ошалевший Бюсси не двигался, по-прежнему загораживая дорогу остальным. Озираясь безумным взором, он заметил Монтальте, который, спешившись, проскользнул впереди всех и теперь протягивал ему шпагу.

Бюсси с радостным воплем схватил ее и не колеблясь, наклонив голову, вновь бросился вперед.

– Опять! – воскликнул Пардальян. – Право слово, вы неуемны, сударь!

Он не успел договорить, как шпага Бюсси (вернее, Монтальте) уже описала в воздухе кривую и отправилась вслед за первой на дно пропасти.

– Ну, – спросил Пардальян, – на сей раз вы удовлетворены? Насколько я умею считать, я выбиваю оружие у вас из рук уже в пятый раз... Решительно, вам со мной не везет.

Бюсси воздел к небу кулаки, подавил проклятие и опустился на землю, словно сраженный гневом и стыдом.

Ему бы пришел конец, если бы Пардальян – верх унижения и верх великодушия! – не схватил фрехтмейстера своей железной рукой и не уложил его, потерявшего сознание, поперек седла.

Сен-Малин как раз пытался пройти и занять место де Бюсси, когда Монтальте, встав перед ним, прошипел свистящим шепотом:

– Заклинаю вашей жизнью, сударь, не двигайтесь!

– Смерть всем чертям! Вы сошли с ума?

– Не двигайтесь, повторяю вам... Этот человек – дьявол! Если мы ему позволим, он убьет нас всех, одного за другим, или же лишит нас оружия... Увезите Бюсси, возвращайтесь к принцессе. Я приказываю вам от ее имени... Езжайте, господа!

Пардальян, покончив с Бюсси, повернулся к охранникам и спросил с самым любезным видом:

– Чья теперь очередь, господа?

Но Сен-Малин, Шалабр и Монсери, чертыхаясь, повиновались приказу кардинала. Бросая яростные взгляды, предназначенные в одинаковой мере и Монтальте, и Пардальяну, они спешились, подхватили Бюсси и попытались привести его в чувство...

Тем временем Монтальте решительно встал перед Пардальяном и бледный от сдерживаемой ярости произнес:

– Да будет вам известно, сударь, я вас ненавижу!

– Вот как?.. Но я вас не знаю. Кто вы?

– Я – кардинал Монтальте, – сказал тот, гордо выпрямляясь.

– Племянник многоуважаемого господина Перетти?.. Как здоровье вашего дядюшки? – отвечал Пардальян с любезнейшей улыбкой.

– Я ненавижу вас...

– Вы уже говорили это, сударь, – холодно сказал шевалье.

– Я убью вас!

– Ага, вот это другое дело!.. И каким же образом вы рассчитываете отправить меня в мир иной?

– Я вас предупредил, сударь, – сказал Монтальте, скрежеща от гнева зубами. – Мы с вами еще встретимся.

– Да хоть сейчас, если пожелаете... Нет? Ну, в таком случае, где вам будет угодно и когда вам будет угодно.

Тем временем слуги Фаусты удалялись, увозя с собой Бюсси-Леклерка; придя в себя, он плакал, переживая свое поражение и не слушая расточаемых ему утешений; поодаль следовал Монтальте, погруженный в задумчивость.

– До скорой встречи, господа! – крикнул им Пардальян.

И пожав плечами, он вновь пустился в путь, мурлыча охотничью песенку времен Карла IX.

Он не проехал и пятидесяти шагов, как раздался выстрел. Пуля ударилась в скалу, рядом с которой он находился, примерно в двух туазах[2] от него. Он живо поднял голову. Монтальте, стоя высоко над ним, один, склонился над пропастью с пистолетом в руке, который он только что разрядил. Видя, что его выстрел не попал в цель, кардинал вскочил в седло и, угрожающе махнув рукой, бросился вслед за своими спутниками.

Глава 10

ДОН КИХОТ

Продолжая свой путь по равнине, всадник размышлял: «Черт возьми! Если бы он рассчитал чуть получше, с господином посланником и его миссией было бы покончено.» Но вскоре Пардальян нахмурился:

– Бюсси-Леклерк и остальные напали на меня как подобает дворянам, шпага против шпаги... Но тот принадлежит церкви... и он пытается убить меня... За ним нужен глаз да глаз! Он сказал, что ненавидит меня, но почему?.. Ведь я его вовсе не знаю...

Секунду он подумал, потом по привычке пожал плечами:

– Черт подери! Стало быть, я так и не изменюсь всю свою жизнь?.. Мой бедный батюшка, будь он еще жив, мог бы обрушить на меня самые яростные упреки, и недаром... Ну, ладно. Наконец я выбрался из всех этих горных ловушек. Здесь, по крайней мере, видно далеко вперед.

И он вновь вернулся к своим размышлениям:

– Так в чем же дело? Со всеми прошлыми долгами – и благодарности, и ненависти – я разделался, совесть у меня чиста, нападения мне ждать неоткуда; я мог бы спокойно жить-поживать и смотреть на все происходящее со стороны. Да, черт возьми! В конце концов, какое мне дело до забот и короля Генриха, и короля Филиппа? До госпожи Фаусты и до папы? До церкви и до церковной реформы? И Бог весть еще до чего?..

Он обернулся и увидел вдали Фаусту и ее эскорт, только что добравшихся до подножия горы. Он покачал головой:

– Однако же я в очередной раз, словно меня укусил тарантул, вмешиваюсь в то, что меня не касается!.. В очередной раз я бросаюсь в игру, где мне нечего делать и где мое присутствие смешивает все карты... И я имею глупость поражаться тому, что не знакомые мне люди желают моей смерти? Клянусь Пилатом, удивлять должно было бы как раз обратное.

А ведь все еще только начинается, и понадобится совсем немного времени, чтобы все монахи Испании – а одному Богу известно, сколько их тут! – были науськаны на меня!

Шевалье обернулся еще раз: эскорт Фаусты уже скрылся из виду.

Он тряхнул головой и весело произнес:

– Ба! Уж коли ввязался... К тому же я не такое переживал, да и не безрукий я, слава Богу!

Размышляя подобным образом, он прибыл в Мадрид, не повстречавшись более ни разу с эскортом Фаусты и без единого приключения, достойного упоминания.

На берегу Мансанарес, на холме, где ныне стоит королевский дворец, в то время возвышался Алькасар – королевская резиденция.

Пардальян направился прямо туда. Первый же офицер, к которому он обратился, сказал ему:

– Его Величество покинул Мадрид тому уже несколько дней.

– И куда же король направился?

– Король направился в Севилью во главе кастильского отряда для усмирения еретиков – евреев, мусульман и цыган.

– Вот поход, достойный великого короля, – сказал Пардальян с иронично-простодушным видом.

Кастильский офицер, в восторге от такой лестной оценки, добавил:

– Король поклялся выкорчевать ересь во всем королевстве. Евреям и маврам придется перейти в истинную веру, а не то...

– Их зажарят всех сразу!.. Слава Господу! Это их научит, как надо жить!.. Ни за что на свете я не хотел бы пропустить такое поучительное зрелище, а посему, сударь, позвольте мне вас покинуть.

И повернув коня, Пардальян вновь пустился в путь по горам и долам.

Миновав Кордову, проехав сквозь целые леса апельсиновых и оливковых деревьев, промчавшись вдоль Гвадалквивира, на берегах которого стояли тысячи мельниц-маслобоен, он прибыл в Кармону, город-крепость в нескольких лье от Севильи, где с удивлением обнаружил, что королевские войска заняты установкой палаток.

Пардальян спросил, почему армия, подойдя так близко к цели, остановилась.

– Дело в том, – ответили ему, – что сегодня вторник.

– Вторник, – напомнил Пардальян, – это день Марса... И следовательно, благоприятный для такого военного похода, как ваш.

– Напротив, сеньор, гибельный день. Всем известно, что любое дело, начатое во вторник, обречено на верный провал.

– Вот как! А у нас, во Франции, прискорбной репутацией обладает пятница – считается, что именно она приносит несчастье!.. Значит, король расположится здесь лагерем?

– Вовсе нет, сеньор. Король – доблестный монарх, враг предрассудков. Он храбро продолжил путь и будет сегодня ночевать в Севилье.

– Тогда, – серьезно сказал Пардальян, – поскольку я – тоже враг предрассудков, – на свой манер, – я поступлю, как ваш доблестный монарх: я смело отправлюсь ночевать в Севилью.

И он вновь пустился в путь.

К вечеру шевалье наконец заметил королевский эскорт, над которым вздымались пики и хоругви; он, словно змея, медленно разворачивал свои кольца по пыльной» дороге, окаймленной оливковыми и апельсиновыми деревьями, пробковыми дубами и пальмами.

Не слишком обрадовавшись перспективе ехать по этой дороге со скоростью черепахи, Пардальян устремился под деревья и вскоре обогнал пышную кавалькаду. Однако он тут же остановился и сказал сам себе:

– Черт возьми! Пока я могу это сделать, взглянем-ка на доблестного монарха, не побоявшегося заняться уничтожением части своих подданных во вторник!

Около сотни рыцарей, закованных в латы и вооруженных копьями, верхом на лошадях с роскошными чепраками составляли головную часть процессии; за ними следовали широкие, богато убранные носилки – их несли мулы в яркой разноцветной упряжи, покрытые сетками, которые украшали ниспадающие до земли кисти; великолепная сбруя, вся в розетках, цветных шнурах и помпонах с ракушками, бляшками, кольцами и серебряными колокольчиками, весело звенела.

Король в пышном и одновременно строгом одеянии черного шелка и бархата полулежал на вышитых подушках.

Залысины на лбу, впалые щеки, короткие, с проседью волосы, седоватая бородка, холодный, на редкость неподвижный взгляд, мрачное лицо, невысокий рост – не столько величие, сколько надменная спесь... Положа руку на сердце, настоящее привидение!..

Именно такое описание внешности Его Католического Величества Филиппа II, имевшего в ту пору шестьдесят три года от роду, составил бы Пардальян, если бы его о том попросили.

За носилками – второй живой заслон из железа и стали.

– Разрази меня гром! – произнес Пардальян, удаляясь во весь опор. – Ну и мрачная же личность!.. И эдакое ничтожество госпожа Фауста мечтает навязать французскому народу, такому живому, такому веселому!.. Клянусь Пилатом! Одного вида этого ледяного деспота будет достаточно, чтобы на губах французских красоток навсегда замер смех!

Столица Андалузии – Севилья была в те времена гораздо более значительным городом, чем в наши дни. Расположенная на равнине, лишенная всякой естественной защиты, не считая Гвадалквивира, она находилась под охраной зубчатой крепостной стены; пятнадцать главных ворот стерегли вход в город.

В тот момент, когда солнце заходило в полыхании пурпура и золота, Пардальян въехал в Севилью через ворота Макарены, расположенные с северной стороны.

Если кто-то пожелает узнать, откуда взялось это странное имя, можем сказать, что это имя мавританской инфанты.

Заметив всадника, чья физиономия понравилась ему с первого взгляда, шевалье попросил указать ему приличный трактир, расположенный не слишком далеко от королевского дворца.

Всадник бросил на него проницательный взгляд и секунду рассматривал его так внимательно и упорно, что Пардальян, наверное, вскипел бы, если бы не угадал во взгляде и улыбке незнакомца явную симпатию и нечто вроде восхищения; всадник откровенно пожирал его взглядом, подобно отцу, который восхищается горячо любимым сыном.

Вот почему Пардальян, но натуре своей человек вовсе не терпеливый, видя, что ему не отвечают, повторил негромко и с улыбкой:

– Сударь, я имел честь попросить вас об одолжении – прошу вас, укажите мне гостиницу.

Незнакомец вздрогнул:

– О, извините меня, сеньор... Трактир?.. В окрестностях Алькасара? Ну, пожалуй... Постоялый двор «Башня» кажется мне вполне подходящим... Во-первых, он очень удобный, а кроме того, его владелец – мой друг... Да, но вы ведь чужеземец, француз?.. Да, да, понимаю... Если вы мне позволите, я сам провожу вас к трактиру «Башня» и попрошу хозяина позаботиться о вас.

– Я бесконечно благодарен вам, сударь. Охотно принимаю ваше любезное предложение, но, поверьте, это вы оказываете мне честь, – ответил шевалье, в свою очередь рассмотрев во всех подробностях – для этого ему хватило одного молниеносного взгляда – своего провожатого.

У этого человека, высокого и худого, лет сорока был широкий, великолепный лоб мыслителя; надо лбом вздымалась копна естественно вьющихся волос, слегка поседевших на висках и зачесанных назад; его живые пронзительные глаза то искрились лукавством, то затуманивались, словно у мечтателя; длинный крючковатый нос, выступающие скулы, впалые щеки, маленькие черные усики, загнутые вверх, и бородка клинышком довершали портрет.

Шевалье заметил, что незнакомец с трудом мог двигать левой рукой; костюм его, хотя и потертый, отличался безукоризненной чистотой. Наконец, на боку у него висела тяжелая, надежная шпага.

Они пустились в путь; кони их шли рядом, и по дороге всадник с неиссякаемой любезностью и с осведомленностью, поразившей Пардальяна, сообщал ему ясные и точные сведения об Андалузии, которые, как он полагал, должны были интересовать чужестранца.

Когда они проезжали по площади святого Франциска, Пардальян спросил:

– Что за алтарь воздвигнут на этой площади?

– Именно перед этим алтарем, сеньор, святая инквизиция пытается, сжигая тела, спасти души тех жалких людей, которые упорно отказываются признать благие деяния нашей святой веры.

Невозможно передать тон, каким были произнесены эти слова, хотя сами по себе они строго отвечали духу времени.

Пардальян пристально посмотрел на незнакомца, выдержавшего этот взгляд с самым простодушным видом.

С невыразимой грустью шевалье прошептал:

– Какой прекрасной и счастливой могла бы стать жизнь под этим сияющим небом, в этом благоухающем саду, на лоне роскошной, поистине сказочной природы!.. Как хороша была бы жизнь, если бы люди согласились жить, как люди, а не как кровожадные звери!.. Да, но люди таковы, каковы они есть... звери, скрывающие, кто лучше, кто хуже, свою сущность.

Незнакомец выслушал эти размышления, сияя от радости, и в свою очередь прошептал что-то, но что именно – Пардальян толком не уловил.

Подъезжая к реке, незнакомец указал на башню, встроенную в крепостную стену, которая окружала королевский дворец:

– Постоялый двор «Башня» назван так из-за своего соседства с этой башней.

– А она как называется?

– Золотая башня... Это сундук, куда наш монарх запирает богатства, прибывающие к нему из Африки.

– Разрази меня гром! Сундук, однако, немаленький! Коли так считать, то мне бы хватило и сундучка! – отозвался Пардальян.

– А мне бы и того меньше! Вы сами можете судить по моей одежде, – ответил незнакомец, тоже смеясь.

– Сударь, – сказал Пардальян серьезно, – не в одежде и не в пустом кошельке дело... По вашему виду мне ясно, что вы владеете тем, что ваш король не сможет приобрести в обмен на все свои сокровища, хотя бы они и умещались в сотне сундуков вроде этой башни.

– Вот как! – лукаво воскликнул незнакомец. – И что же, по-вашему, во мне такого ценного, сеньор?

– У вас есть это и это, – ответил Пардальян, коснувшись пальцем своего лба и груди.

Незнакомец не стал лицемерно изображать из себя скромника (что лишь утвердило Пардальяна в хорошем мнении, которое у него начинало складываться о его спутнике), и на сей раз шевалье его услышал:

– Замечательно! Настоящий Дон Кихот!

И остановив лошадь, он снял шляпу и сказал очень серьезно:

– Сеньор, меня зовут Мигель де Сервантес Сааведра; я кастильский дворянин и буду польщен сверх всякой меры, если вы позволите мне считать себя вашим другом.

– А я, сударь, – шевалье де Пардальян, французский дворянин; я сразу же увидел, что мы созданы для того, чтобы понимать друг друга совершенно во . всем. Вашу руку, сударь, и поверьте – если кто-то и польщен, так это я.

И два новых друга крепко обнялись. Тем временем они подъехали к трактиру, и, прежде чем спешиться, Пардальян сказал:

– Господин де Сервантес, не кажется ли вам, что мы не можем останавливаться на этом и что знакомство, столь достойно начатое, должно найти свое продолжение за столом, где мы сдвинем наши стаканы?

– Целиком с вами согласен, – сказал Сервантес, улыбаясь.

– Черт побери! Вы не можете себе представить, насколько легче становится на сердце, когда время от времени встречаешь человека, который посылает к дьяволу всяческое ломанье, откровенно выражая свои чувства, и с которым можно поговорить по душам.

– Да, – медленно произнес Сервантес, – это удовольствие, должно быть, нечасто вам выпадает.

– И вправду, очень редко.

– Видите ли, чтобы понять и оценить такую простую и прямую натуру, как ваша, надо самому обладать душой простой и прямой. Да, шевалье, в наше время, такое сложное и запутанное, прямота и простота почитаются непростительным преступлением. На несчастного, страдающего этим чудовищным пороком и имевшего неосторожность его продемонстрировать, обрушиваются все «честные» люди (которые и составляют огромное стадо, именуемое обществом), готовые с оружием в руках разорвать его; самое меньшее, что может с ним произойти – он прослывет безумцем... Мне думается, вам кое-что об этом известно...

– Клянусь Богом, это правда! До сих пор я встречал лишь волков, которые показывали мне свои клыки и пытались меня разорвать... Однако вы видите, что я тем не менее неплохо себя чувствую.

Беседуя подобным образом, они вошли в трактир, и, надо полагать, рекомендация Сервантеса стоила многого, ибо – явление поистине замечательное в стране, где леность людей может сравниться лишь с их чрезвычайной сдержанностью, – трактирщик проявил необычайное радушие и поторопился приготовить все для пира, который Пардальян вознамерился задать своему новому другу.

– Мы поговорим за столом, попивая вина моей страны, – сказал шевалье Сервантесу, – они, быть может, не столь хороши, как ваши, но умеют с приятностью развязать самые стойкие языки. Вы расскажете мне, кто вы, а я вам – кто я.

В ожидании, когда обед будет готов, они уселись во внутреннем дворике, среди других, довольно многочисленных посетителей, перед бутылкой старого хереса.

Внутренний дворик трактира «Башня» был, как и все внутренние дворики Испании, довольно обширен, вымощен плиткой и защищен от солнца тентами. Уже стемнело, и дворик освещали полдюжины масляных ламп, установленных на треножники из кованого железа.

– Видите, шевалье, – сказал Сервантес, – днем, когда солнечные лучи палят слишком нещадно, от них можно укрыться под аркадами, покоящимися на этих тонких колонках. Этот трактирный дворик ни в чем не уступает двору самого роскошного замка. Здесь даже есть свой собственный фонтанчик, окруженный апельсиновыми деревьями, пальмами и цветами. Живительные струи поддерживают приятную свежесть, а цветы наполняют воздух своим ароматом. Чего же еще можно желать?

Наконец очаровательная пятнадцатилетняя девочка подала обед; это была дочь трактирщика, которую отец послал, чтобы оказать честь своим дорогим гостям.

Они беседовали, вовсю работая челюстями и запивая съеденное немалым количеством бордосских вин вперемежку с лучшими испанскими; когда Сервантес поведал свою историю, Пардальян сказал:

– Итак, вы были солдатом, храбро сражались в славной битве при Лепанто, где получили увечье, как я могу судить по вашей левой руке – вы двигаете ею с явным трудом; теперь вы служите в губернаторстве Индии и горите желанием обессмертить свое имя, создав некий нетленный шедевр? Черт побери! Да! Вы напишите этот шедевр, и ваша слава сравнится, а может быть, и превзойдет, славу господина Ронсара, которого я знавал!

– Что вам сказать, шевалье? До сих пор я терзался ужасными сомнениями. Но теперь я и с самом деле верю, что напишу если и не шедевр, как вы предполагаете, то уж во всяком случае, книгу, которая не пройдет незамеченной.

– Ага! Я был в этом уверен!.. Но скажите – почему сами-то вы сейчас уже не сомневаетесь?

– Потому что я наконец-то нашел образец, нашел своего героя, которого так долго искал, – ответил Сервантес с загадочной улыбкой.

– Отлично, разрази меня гром!

Тем временем дворик постепенно опустел. Лишь за столом на другом его конце осталась группа шумных собутыльников, хлопочущая служанка и дочь трактирщика, которая следила за тем, чтобы тарелки и стаканы двух новоиспеченных друзей были полны.

Сервантес осмотрелся кругом и убедившись, что никто не может их услышать, понизил голос и зашептал:

– А вы, сеньор? Вы говорили о какой-то миссии... Простите меня, но я умоляю видеть в моем следующем вопросе лишь желание быть вам полезным.

– Я уверен в этом, – отозвался Пардальян. – Итак, ваш вопрос.

– Потребует ли ваша миссия общения с королем?

– Общения... и столкновения! – четко произнес Пардальян, глядя испанцу прямо в глаза.

Сервантес молча выдержал взгляд шевалье, а затем, пригнувшись к столу, сказал очень тихо:

– В таком случае говорю вам: берегитесь, шевалье, берегитесь!.. Если вы появились здесь с намерением помешать политике короля, забудьте о том прямодушии, что светится в ваших глазах... Скрывайте свое лицо, наденьте на него непроницаемую маску, ибо здесь вы увидите лишь маски, лишь капюшоны с отверстиями для глаз... Следите за своими словами, за своими жестами, мыслями, ибо в наших краях ребенок, которому вы дадите кусок хлеба, птица, которая заденет вас своим крылом, – все, все выдаст вас и донесет на вас инквизиции... Если вы явились для борьбы, не доверяйте своей силе, своему окружению, своему уму!.. Всегда будьте начеку, шевалье, и смотрите не перед собой, но направо, налево, позади себя, оглядывайтесь по сторонам, но особенно назад, так как поразить вас попытаются именно в спину!

– Проклятье! Ваши слова производят впечатление, дружище!..

Обращаясь к девушке, Пардальян спросил:

– Скажите-ка, милое дитя, как вас зовут?

– Хуана, сеньор.

– А ну-ка, красавица Хуана, принесите мне еще апельсинового желе, оно необычайно вкусное, клянусь честью!.. И поищите-ка хорошенько у вашего многоуважаемого батюшки – не найдется ли у него еще бутылочки того сомюрского, к коему я весьма неравнодушен.

– Дон Кихот! – пробормотал Сервантес.

Десять минут спустя Хуана поставила на стол желе и вино и удалилась легким шагом.

– Итак, милейший господин де Сервантес, вы говорили, что... – беззаботно начал Пардальян, тщательно намазывая желе на медовую коврижку.

Секунду Сервантес ошеломленно глядел на него, потом тихонько покачал головой.

К тому времени они оказались во дворике одни.

– Известно ли вам, что такое король Филипп? – продолжал Сервантес по-прежнему шепотом.

– Недавно я видел его, когда он проезжал на носилках, и, клянусь честью, впечатление не из лучших.

– Король, шевалье, – это человек, который приказал отрубить голову одному из своих министров лишь за то, что тот осмелился заговорить прежде, чем получил высочайшее дозволение... Это человек, который в мельчайших подробностях записывает, в каком порядке он оставил бумаги на своем рабочем столе, дабы удостовериться, что ничья нескромная рука к ним не прикоснулась... Это человек, который преследует своей неумолимой ненавистью женщину, уже не любимую им, обрекая ее на медленную смерть в темнице, куда он приказал ее бросить... Этот человек явился сюда во главе армии, чтобы покарать безобидных ученых и мирных торговцев только за то, что они поклоняются иному богу, чем он... В действительности же их преступление состоит в том, что они обладают несметными богатствами, весьма пригодными для конфискации...

Там, где прошел этот человек, загораются костры, чтобы обратить в пепел тех, кого пощадила мушкетная пуля... В довершение ко всему, этот человек из ревности приказал схватить и умертвить в ужасных пытках своего собственного сына, наследника трона, инфанта дона Карлоса! Вот что такое испанский король, которого вы, шевалье де Пардальян, имели несчастье только что повидать!..

– На своем жизненном пути, уже довольно долгом, мне довелось сразить несколько довольно устрашающих чудовищ... Признаюсь однако, что никогда не встречал я столь полного, столь замечательного в своей уродливости образчика, как тот, чей портрет вы мне сейчас набросали. Именно его мне не хватало для моей коллекции, и все сказанное вами вызывает во мне яростное желание увидеть его поближе... хотя бы это и грозило мне, маленькому человечку, быть раздавленным и стертым с лица земли.

– Именно это и сказал бы Дон Кихот! – восхищенно воскликнул Сервантес.

– Простите?..

– Ничего, шевалье, так, одна мысль. И продолжал серьезно:

– Однако если бы дело было только в короле... это было бы еще не столь страшно...

– Как, сударь, есть еще что-то похуже?.. Если это так, значит, надо набираться сил, черт побери!.. Ну, ну, давайте ваш стакан... За ваше здоровье, господин де Сервантес!

– За ваше здоровье, господин де Пардальян! – отвечал Сервантес с мрачным видом.

– Ну вот, – сказал Пардальян, ставя пустой стакан на стол. – А теперь рассказывайте. Мне хотелось бы знать, каким чудовищем, еще более страшным, вы станете пугать меня теперь.

– Инквизиция! – выдохнул Сервантес.

– Фи! – звонко расхохотался Пардальян. – Вы, дворянин, и дрожите перед монахами!

– О, шевалье, эти монахи заставляют дрожать короля и самого папу!

– Прекрасно! Но что такое ваш король?.. Нечто вроде псевдомонаха с короной на голове. Что такое папа? Бывший монах в митре! Я еще могу понять, что монахи могут пугать друг друга, но нас? Фи! Впрочем, папу и даже папессу – вы, наверное, и не знаете, что была и папесса? – так вот, папу и папессу я держал в своих руках, и, клянусь вам, весили они не слишком много... Я погнушался сжать кулак, иначе бы они были раздавлены!..

– Замечательно! – воскликнул Сервантес, захлопав в ладоши. – Сейчас вы говорили совсем как Дон Кихот!

– Я не знаком с этим господином, но если он говорит так же, как и я, значит, это умный человек, черт подери!.. Если только он не сумасшедший... Как бы то ни было, будь этот Дон Кихот здесь, разумный он или безумный, он бы сказал, как и я: «Пейте, дорогой господин де Сервантес, пейте это светлое вино из моей страны такое шипучее, такое веселое, и вы ощутите, как улетучиваются мрачные мысли, которые преследуют вас.»

– Ах, шевалье, – сказал Сервантес, помрачнев, – не шутите!

И продолжал с выражением скрытого ужаса:

– Вы-то не знаете, какое кошмарное судилище представляет собой святая инквизиция... Ведь в этом скопище палачей все свято... Вы не знаете, что эта страна, столь щедро одаренная природой, страна, где жизнь еще недавно била ключом, страна, блистающая славой своих художников и ученых, которых ныне уничтожают сотнями, – эта страна сегодня медленно агонизирует в безжалостных объятиях власти, правящей с помощью страха и ужаса... да, да, ужаса тысяч несчастных, которые, теряя разум, доносят сами на себя и сами себя предают огню аутодафе[3]!.. Не дай вам Бог узнать когда-нибудь, что такое «святые дома»!.. Это камеры всегда забитые жертвами, зловонные мешки без воздуха и света... Да знаете ли вы, наконец, что если не находится достаточно живых, чтобы утолить ненасытную жажду трибунала, алчущего человеческой крови, инквизиторы иногда выкапывают мертвецов и бросают их в костер?! И с этим-то многоголовым чудовищем вы хотите сразиться?.. Берегитесь! Вас разобьют, как я разбиваю этот кубок!

И резким движением Сервантес разбил стоящий перед ним кубок.

– Хуана! – позвал Пардальян. – Дитя мое, принесите другой кубок господину де Сервантесу.

А когда кубок был заменен и наполнен, когда Хуана удалилась, Пардальян повернулся к Сервантесу и произнес голосом, исполненным глубокого волнения:

– Дорогой друг, я очень тронут и восхищен той дружбой, какой вы изволили почтить меня – безвестного чужеземца. Познакомившись со мной получше, вы узнаете, что много раз я должен был быть разбит наголову, но в конечном счете – не знаю уж, как и почему! – всегда бывали биты как раз те, кто собирались стереть меня в порошок.

– Иными словами, несмотря на все, что я вам сказал, вы стоите на своем?

– Более чем когда-либо! – просто ответил Пардальян.

– О, блистательный Дон Кихот! – восхитился Сервантес.

– Однако, – мягко продолжал Пардальян, – ваша дружба вынуждает меня дать некоторое пояснение. Вот оно: все, что вы мне только что сказали, я уже знал и раньше. Но есть одна вещь, которую, быть может, не знаете вы, но которую знаю я: моей стране угрожают оба эти бедствия – и Филипп II, и его инквизиция... И еще я знаю совершенно точно: Франция не будет медленно удушена, подобно вашей несчастной стране.

– Почему же?

– Потому что я этого не хочу! – твердо произнес Пардальян.

– И опять вы говорите как Дон Кихот! – восторженно воскликнул Сервантес, который, слушая ответы Пардальяна, совсем потерял чувство реальности и погрузился в мир несбыточных фантазий.

– Я знаю, – продолжал не расслышавший его Пардальян, – я знаю, что рискую жизнью, но согласитесь: разве это существенно, когда речь идет о спасении миллионов человеческих жизней?!

– Мысль, достойная Дон Кихота! – восхитился Сервантес.

Секунду Пардальян смотрел на него насмешливо-умиленно; увидев, что его собеседник погружен в мечтания, он пожал плечами и сказал:

– Если дело обстоит именно так, то провалиться мне на этом месте, но ваш друг Дон-Кихот – безумец!

– Безумец?.. Да... Вы подали мне мысль... Надо будет обдумать... – пробормотал Сервантес.

Но внезапно возвратившись к действительности, он встал и отвесил Пардальяну глубокий поклон:

– Во всяком случае, это славный и храбрый человек... Я хочу сделать вам предложение, шевалье.

– В чем же оно заключается? – спросил Пардальян, начиная испытывать некоторое беспокойство.

– В том, – ответствовал Сервантес, в чьих глазах читалось веселое лукавство, – чтобы выпить вместе со мной за здоровье прославленного рыцаря Дон Кихота Ламанчского!

– Черт побери! – произнес Пардальян и поднялся, облегченно вздохнув. – Я это сделаю от всей души, хотя и не знаком с этим достойным сеньором...

– За славу Дон Кихота! – воскликнул Сервантес со странным волнением.

– За бессмертие вашего друга Дон Кихота! – пошел еще дальше Пардальян, чокаясь с Сервантесом; тот приложил руку к сердцу в знак благодарности.

Про себя же шевалье подумал: «Клянусь Пилатом! Эти поэты все немножко сумасшедшие!»

Но тотчас же на лице его мелькнула ироническая ухмылка: «В конце концов, мне ли бросать камень в других?»

Глава 11

ДОН СЕЗАР И ЖИРАЛЬДА

Опорожнив чаши единым духом, как это и полагается в подобных случаях, они вновь уселись друг против друга.

– Шевалье, – просто сказал Сервантес, – ведь мне не надо вам говорить, – не правда ли? – что я всецело вам предан.

– Я рассчитываю на это, черт побери! – ответил Пардальян так же просто.

Рукопожатие скрепило их договор о дружбе.

Тем временем дворик опять заполнился народом. Несколько кавалеров, вид которых отнюдь не внушал доверия, шумно беседовали между собой в ожидании заказанного вина.

– Клянусь Святой Троицей! – говорил один. – Знаете ли вы, сеньоры, что с некоторых пор Севилья похожа на кладбище?

– Ни развлечений, ни аутодафе, ни коррид, ничего... только смертельная скука, – говорил другой.

– Эль Тореро, дон Сезар исчез... удалился в свое имение в Сьерре, где выращивают быков для корриды... У него сейчас приступ черной меланхолии – они порой у него случаются.

– И Жиральду совсем не видно...

– Исчезли оба.

– К счастью, прибыл наш король. Теперь все наконец переменится.

– Слава Господу! Хоть повеселимся немного!

– Король организует облаву... и мы будем охотиться за евреями и маврами!.. Клянусь кровью Христовой! Будем рубить с плеча и без пощады!

– Не считая тех, кого поджарят, если по случайности они сумеют увернуться от пушек и мушкетов!

– Мы вновь увидим улыбку Жиральды!

– Эль Тореро не будет больше на нас дуться и устроит нам великолепную корриду.

– Да еще те мелочи, что перепадут нам от экспедиции!

– После короля, сеньор, после короля и придворных грандов!..

– Да полноте, как бы ни был велик аппетит нашего короля и его грандов, у проклятых еретиков столько добра, что и нам, слава Богу, достанутся кое-какие крохи.

– Вот тогда снова заживем!

Все эти реплики прорезали воздух, словно свист бича, вперемешку с громкими раскатами хохота и ударами тяжелых кулаков по столу. Эти люди ликовали и хотели, чтобы все это видели.

– Словом, – сказал Пардальян вполголоса, – судя по тому, что я слышу, этот крестовый поход, как и всякий уважающий себя крестовый поход, есть всего лишь огромная кормушка, где каждый, начиная от короля и кончая последним из этих... храбрецов, надеется получить свой кусок.

– Да, так всегда и бывает, дело привычное, – ответил Сервантес, пожимая плечами.

– А что это за Тореро, о котором они говорят? Подвижные черты лица Сервантеса приняли серьезное и печальное выражение, поразившее шевалье.

– Его зовут просто дон Сезар, и никакого другого имени у него нет. Он никогда не знал ни отца, ни матери. Его прозвали Эль Тореро; когда говорят – Эль Тореро, – это звучит так же, как когда говорят: «король»; и точно так же, как для всех испанцев существует только один король, для всех андалузцев существует лишь один тореадор: Эль Тореро, и этим все сказано. Он прославился по всей Андалузии тем, как он обходится с быком – до сего дня такой способ был неизвестен. Он появляется на арене совсем иначе, чем все другие тореадоры, закованные в латы, прикрываясь круглым щитом, с копьем в руке, верхом на богато украшенной лошади... Он выходит пеший, разодетый в шелк и атлас; вместо тяжелого щита у него плащ, обернутый вокруг левой руки; в руке – парадная шпага... Острием этой маленькой шпаги он снимает букет из лент, закрепленный между рогами быка (которого он никогда не поражает насмерть), и этот букет, добытый им с риском для жизни, слагает к ногам первой красавицы... Это храбрец, которого вы наверняка полюбите, если познакомитесь с ним.

– Итак, – сказал Пардальян, возвращаясь к своей основной мысли, – король столь нуждается в деньгах, что не брезгует стать по главе армии грабителей?

Сервантес отрицательно покачал головой:

– Денежные проблемы, подавление ереси, массовые казни... если бы дело было только в них, король отдал бы все на откуп своим министрам и генералам... Но это лишь предлог, чтобы скрыть истинную цель, никому не ведомую, кроме короля и великого инквизитора... лишь я один угадываю ее...

– Черт подери! Я тоже говорил себе, что здесь должно быть нечто более серьезное! – воскликнул Пардальян.

И с любопытством осведомился:

– Неужто Елизавета Английская грозится завоевать Испанию?.. Да, это было бы весьма на руку королю Генриху!.. Нет? Жаль! Проклятье!.. Или несколько человек, исполненных решимости сбросить наконец стальное ярмо, под которым задыхается целый народ, задумали какой-нибудь хорошо организованный мятеж?..

– Не гадайте, шевалье, все равно не отгадаете!..

Этот поразительный поход, во время которого будут принесены тысячи безвинных жертв, направлен против... одного-единственного человека!

– О дьявол! – вскричал ошеломленный Пардальян. – Наверное, это какой-нибудь великий хвастун? Или неистовый заговорщик? Или какая-нибудь могущественная личность?

– Это молодой человек лет двадцати двух, без имени и состояния – ибо если его опаснейшая профессия и приносит ему очень приличный доход, то все заработанное им принадлежит скорее людям неимущим, нежели ему самому. Этот человек, если он не выходит на арену, проводит свою жизнь в имении, где укрощает быков для собственного удовольствия. Так что сами видите – он не заговорщик и не важная особа.

– Итак, это тот самый тореадор, о котором вы мне рассказывали с такой душевной теплотой?..

– Он самый, шевалье.

– Теперь я понимаю почему вы говорили, что когда я с ним познакомлюсь, он мне понравится... Но скажите-ка – он, стало быть, происходит из знатной семьи? Этот молодой человек без имени?

Сервантес подозрительно огляделся, сел совсем рядом с Пардальяном и прошептал:

– Это сын инфанта дона Карлоса, убитого двадцать два года назад.

– Внук короля Филиппа!.. И значит, наследник испанской короны?

Сервантес молча кивнул.

– И вот дед, – всесильный монарх, организует и возглавляет поход против своего внука, – безвестного бедолаги... Тут кроется какая-то мрачная семейная тайна, – задумчиво прошептал Пардальян.

– Если бы принц – беседуя между собой, мы можем давать ему этот титул – если бы принц знал, и если бы он захотел... Андалузия, обожающая его в облике тореадора, завтра же восстала бы; завтра же у него были бы тысячи сторонников; завтра же Испания, расколотая на две партии, стала бы раздирать самое себя... Теперь вы понимаете? Поход преследует две цели: избавиться от нескольких еретиков и, накинув на принца огромную сеть святой инквизиции, избавиться и от него, да так, что никто не заподозрит правды.

– Но он?..

– Ничего!.. Он ни о чем не догадывается.

– А если бы он знал? Ведь вы вроде бы проникли в его характер – что бы он стал делать?

Сервантес пожал плечами:

– Король напрасно вбил это себе в голову. Во-первых потому, что принц ведать не ведает о своем происхождении, а во-вторых, даже если бы он и знал, корона его совершенно не волнует.

– Ага! – вскричал Пардальян, и в его глазах мелькнул огонек. – А почему?

– У принца душа художника, пылкая и великодушная; к тому же он без ума влюблен в Жиральду.

– Разрази меня гром! А он мне нравится, ваш принц!.. Но если он так страстно влюблен в эту Жиральду, почему он на ней не женится?

– Ха! Да он только об этом и мечтает!.. К несчастью, Жиральда, непонятно почему, не хочет покидать Испанию.

– Ну так пускай он женится на ней здесь... Чтобы благословить сей союз, в монахах недостатка не будет, что же до согласия семьи, то раз он не знает ни своего отца, ни своей матери...

– Вам, наверное, не известно, что Жиральда – цыганка, – пояснил Сервантес.

– Ну и что?

– То есть, как ну и что? А инквизиция?..

– Ох, милый друг, да скажите мне на милость причем тут инквизиция?

– Как! – произнес изумленный Сервантес. – Жиральда – цыганка, вы понимаете, цыганка!.. Иными словами, завтра, сегодня вечером, через минуту инквизиция может схватить ее и бросить в костер... И если это еще не произошло, то лишь потому, что севильцы ее обожают и власти опасаются, как бы из-за нее не начался бунт.

– Но принц-то не цыган, – настаивал Пардальян, никак не желающий отступать.

– Да!.. Но если он женится на еретичке, он может быть предан той же казни, то есть – сожжению!

И Сервантес продолжал тоном человека, отвечающего затверженный урок:

– Всякий, кто поддерживает отношения с еретиком, дает ему убежище и не доносит на него... всякий, будь то дворянин или погонщик мулов, кто отказывается помочь представителю инквизиции, совершает преступление такое же страшное, как и сама ересь, и должен подвергнуться той же казни: сожжению на костре. Огонь! Опять огонь, всегда огонь!.. Так гласят предписания инквизиции.

– Да, вы, я чувствую, еще и не такое можете мне порассказать!.. К черту инквизицию! Жизнь с этим учреждением становится просто несносной!.. Предупреждаю вас – у меня от ваших рассказов уже разливается желчь!.. Что до вашего юного принца, то мне отчаянно хочется чуть-чуть вмешаться в его дела... А иначе он никогда не выпутается!

– До чего отважен! Отважен! – Сервантес в восторге захлопал в ладоши. – Дон Кихот выступает в поход!

– Чтоб вашего Дон Кихота замучила болотная лихорадка! – пробурчал Пардальян. – Лучше расскажите-ка мне историю с сыном инфанта дона Карлоса; по-моему, вы знаете всю подноготную.

– Это мрачная и ужасная история, шевалье, – прошептал Сервантес, нахмурившись.

– Догадываюсь. Но смотрите – у нас еще осталось вино, да и времени предостаточно.

Сервантес огляделся, желая убедиться, что никто не может его подслушать.

– Прежде всего имейте в виду: все, кто был хоть как-то, даже в самой малой степени, связан с этой историей, умерли насильственной смертью... Все, кто просто-напросто знали ее или же неосторожно показали, что им что-то известно, исчезли таинственным образом, и никто так никогда и не узнал, что с ними стало.

– Ну а поскольку мы не хотим, чтобы нас постигли та же участь, мы сделаем так, что никто и не заподозрит, что мы ее знаем.

Они не обратили внимания, как во дворик незаметно вошла парочка.

Мужчина надвинул шляпу на глаза, часть его лица закрывал плащ. Женщина не менее старательно куталась в свою накидку; лица ее не было видно из-под опущенного капюшона.

Бесшумно, словно тени, они прошли к аркадам, где полумрак защищал их от нескромных взглядов, и сели там; по-видимому, это были влюбленные, жаждущие одиночества и тайны.

Не успели вновь прибывшие сесть, как другой персонаж, вошедший сразу вслед за ними, осторожно пробравшись по двору, спрятался за двумя пальмами, так что никто его и не заметил, в нескольких шагах от влюбленных, за которыми он, вероятно, следил.

Однако, хотя шпион проделал все очень ловко, его маневр не ускользнул от бдительного ока Пардальяна.

«Ух, – подумал шевалье, – вот мерзкий паук, забившийся в щель и готовый наброситься на свою жертву!.. Но кого, черт возьми, он подстерегает?.. А, понял!.. Его мишень – те двое влюбленных... А я-то их и не заметил!.. Это ревнивец... соперник...»

И обращаясь к Сервантесу, сказал:

– Продолжайте, друг мой, я вас слушаю.

– Вы знаете, шевалье, что одна из статей договора Като-Камбрези между Филиппом II и Генрихом II, королем Франции, оговаривала женитьбу инфанта дона Карлоса, тогда пятнадцатилетнего мальчика, на Елизавете Французской, старшей дочери короля Генриха II, четырнадцати лет от роду.

– И король Филипп сам женился на девушке, предназначенной в жены его сыну... Я знаю.

– Но чего вы не знаете (потому что люди, знавшие это, как я вам и сказал, исчезли), так это того, что инфант Карлос воспылал страстью к своей красивой невесте... Это была одна из тех диких, сокрушительных, неодолимых страстей, на какие способны только юноши и старики. Принц был красив, изящен, остроумен и безумно влюблен... Принцесса тоже полюбила его. Да и могло ли произойти иное? И разве он не должен был вот-вот стать ее супругом?.. Однако роковому случаю было угодно, чтобы король, недавно ставший вдовцом после смерти Марии Тюдор, увидел невесту своего сына...

– И влюбился в нее... это в порядке вещей.

– К сожалению, да, – продолжал Сервантес. – С того мгновения, как король почувствовал, что в нем бушует страсть, он, вопреки тем чувствам и законам, по которым живет простой народ, с поразительным бесстыдством потребовал для себя ту, кого он сам предназначал своему сыну... Принцесса любила дона Карлоса... Но она была ребенком... а ее матерью была Екатерина Медичи... Она подавила свои чувства и легко сдалась. Но принц...

– Конечно, ему было нелегко!.. И что же он сделал?

– Он умолял, рыдал, кричал, угрожал... Он говорил о своей любви в таких выражениях, которые тронули бы любого, но только не его отца – ибо это была борьба двух соперников. Тогда в качестве решающего аргумента он торжественно сообщил королю, что его любовь не осталась неразделенной... Этот шаг стал для него губительным.

В своей гордыне, простирающейся так далеко, что Филипп считает себя сотворенным из другого материала, нежели все остальные смертные, и видит в собственной персоне проявление могущества самого Творца, король даже не допускал мысли, что ему могли предпочесть его сына.

Простодушная доверчивость инфанта жестоко поразила короля и разбудила в нем всех демонов мрачной ревности, которая переросла в ярую ненависть... Между двумя соперниками происходили ужасные сцены, тайну которых верно хранят огромные деревья в садах Аранхуэса – только они и были их свидетелями... Принцесса Елизавета стала королевой Изабеллой, как мы здесь ее называем... но отец и сын навеки остались непримиримыми врагами.

Минуту Сервантес помолчал, опорожнил одним глотком только что наполненный Пардальяном стакан, и продолжил свой рассказ:

– Инфанта дона Карлоса постоянно отстраняли от дел правительства и дворца. Впрочем, так было даже лучше, потому что всякий раз, как король и инфант оказывались лицом к лицу, в налитом кровью взгляде того и другого читались одни и те же мысли об убийстве, одно и то же чувство ненависти, одно и то же буйство неистовых страстей, способных бросить их друг на друга с зажатым в руке кинжалом. Так длилось месяцы, годы, пока однажды, словно удар грома, не пришла весть о том, что инфант арестован и приговорен к смерти...

– И суд действительно был?

– Да! Нашлись три человека, которые, превратив себя в орудие низкой мести отца, осмелились осудить сына на смерть: кардинал Эспиноза, великий инквизитор; Рюи Гомес де Сильва, принц Эболи; лиценциат Бирвиеска, член Малого совета.

– И под каким же предлогом?

– Сговор с врагами государства, интриги во Фландрии – так было заявлено вслух. Но истина, еще более ужасная, заключается в следующем: за доном Карлосом неотступно следовали десятки шпионов; за королевой следили и того строже, и все-таки двое влюбленных, разлученных страстью короля, нашли способ встретиться и дать друг другу доказательства своей любви. Где?.. Как?.. Это одно из тех необъяснимых чудес, какие может совершить пылкая и преданная любовь. Одним словом, дон Карлос стал возлюбленным королевы, королева должна была стать матерью, и отцом ребенка, которого она ждала, был возлюбленный, а не супруг. Быть может, они совершили какую-то неосторожность?.. Или их предал сообщник? Это навеки осталось тайной... Так или иначе, королева предупредила своего возлюбленного, что король, охваченный подозрениями, велел тайно переправить ее в монастырь. Она увидела во внезапном и неожиданном решении своего августейшего супруга угрозу для жизни ребенка. Дон Карлос тотчас же принял меры, чтобы спасти свое дитя, и когда явились королевские эмиссары, чтобы завладеть новорожденным принцем, того не было, он исчез... На следующий день инфант был арестован.

– Бедняга! – прошептал взволнованный Пардальян. – Вот кому бы следовало вовремя услышать советы моего батюшки, который всегда говаривал: берегитесь женщин!

– Как я вам сказал, инфанта судили и приговорили к смертной казни. Но этот процесс был лишь комедией призванной скрыть драму, которая разыгралась за кулисами. И эта драма превосходила все ужасы, какие может себе представить человеческое воображение. Король в своей гордыне не мог поверить, что его позор оказался столь велик... Он сомневался и все-таки хотел знать... А чтобы узнать, он не побоялся прибегнуть к пыткам!..

– Пытать?.. Собственного сына?.. И он осмелился?!

– Да, это гнусно, это невообразимо: отец повелевает пытать свое дитя; но эта чудовищная жестокость свершилась!.. О, жуткая, кошмарная сцена!.. Представьте себе, шевалье, мрачную темницу, чьи толстые стены заглушают стоны истязаемого; зловещий свет дымящихся факелов освещает дыбу, на которой растянута жертва... Рядом с ней палач с невозмутимым спокойствием раскаляет железо, раскладывает пыточные инструменты. А напротив – король... единственный свидетель, он же одновременно судья и палач... И в то время как деревянный молот дробит руки и ноги инфанта, в то время как под раскаленными докрасна щипцами потрескивает плоть, мерзавец-отец, склонясь над трепещущей в агонии жертвой, повторяет голосом, в котором уже нет ничего человеческого:

– Говори же!.. Признавайся!.. Признавайся, негодяй!..

Бьющийся в смертных муках инфант откусил себе во время конвульсий язык; он презрительно выплюнул этот кровавый ошметок в лицо отцу, словно говоря ему:

– Я ничего не скажу!

И отец-палач, быть может побежденный этим беспримерным мужеством, раздавленный постыдным оскорблением, машинально отер запачканное лицо и взмахом руки остановил пытку... Вот что произошло в той темнице, шевалье.

– Проклятье! Жуткая история!.. Но откуда у вас есть столь точные подробности?

Сервантес продолжал, словно не слыша:

– Было объявлено, что король помиловал сына и смертная казнь заменена пожизненным заключением. А несколько дней спустя, в июле 1568 года, сообщили о смерти инфанта. К сему было добавлено, что несчастный принц вел весьма беспорядочную жизнь, что он поедал в несметном количестве фрукты и другие яства, гибельные для его здоровья, что он огромными стаканами пил натощак ледяную воду, спал под открытым небом, невзирая на росу или сильную жару, и что все эти излишества подточили его здоровье и вызвали преждевременную кончину.

– Но королеву, королеву пощадили?

– В Испании королеву не трогают... Королеву не беспокоили... Только два месяца спустя после смерти дона Карлоса она умерла своей смертью, двадцати двух лет от роду... как говорят, от последствий родов...

– Да, совпадение и впрямь достаточно красноречивое, – сказал Пардальян.

И безо всякого перехода добавил:

– Скажите, заметили ли вы, поэт, что безмолвие бывает подчас выразительнее всяких слов?

И уголком глаза он указал на кавалеров, которые еще мгновение назад вели себя столь шумно.

– Да, что-то эти храбрецы внезапно замолкли.

– Тихо! – прошептал Пардальян. – Видно, здесь затевается нечто такое, от чего на целое лье разит подлостью.

Пока Сервантес рассказывал внимательно слушавшему его Пардальяну трагическую историю дона Карлоса, личность, прятавшаяся за двумя пальмами, украдкой проскользнула к столу шумных кавалеров. Там незнакомец произнес несколько слов, показывая предмет, зажатый у него в руке.

Молодые люди тотчас же склонились с почтением, в котором явно сквозило чувство страха.

Тогда человек быстро, повелительным тоном отдал приказание, и все не колеблясь кивнули в знак повиновения... Все, кроме двоих – те, по-видимому, возражали, впрочем, весьма робко. Тогда шпион выпрямился с грозным видом и, подняв указательный палец к небу, угрожающе произнес несколько слов, после чего те двое, укрощенные, тоже согнулись в поклоне.

Уже не обращая на них внимания, человек схватил за руку пробегавшую мимо служанку и прошептал ей на ухо какой-то приказ. Служанка, как и посетители трактира, поклонилась, выказывая тот же страх и то же почтение, быстро вышла, почти тотчас же вернулась, положила на стол связку веревок и исчезла со стремительностью, которая выдавала ее неодолимый ужас.

Человек невозмутимо сел у двери и стал ждать.

Над двориком, еще недавно столь шумным и оживленным, нависла тревожная тишина – предвестница грядущей бури, готовой вот-вот разразиться.

Тем временем двое влюбленных, поглощенные своей беседой, ничего не замечали и собирались уйти так же незаметно, как и пришли.

Когда они были в двух шагах от калитки, таинственный человек встал прямо перед ними и, выбросив руку вперед, провозгласил со зловещим спокойствием:

– Во имя нашей святой матери-инквизиции я арестую тебя, девушка!

Проворным и вместе с тем мягким жестом влюбленный отстранил свою подругу; видя перед собой лишь невооруженного человека, он даже не стал вытаскивать шпагу, висевшую у него на боку, всецело положившись на силу своих мускулов.

Он стремительно подался вперед, занеся кулак, но в тот же миг почувствовал какую-то возню у своих ног; его поднятая рука, внезапно опутанная веревкой, была резко отведена назад, шпага сорвана. В одно мгновение он был связан с ног до головы, но, не в силах даже пошевелить пальцем, кипя от ярости, все же смог стряхнуть кучу нападавших, которые повисли на нем сзади.

– Трусы!.. О, подлые трусы! – прорычал он.

Опустившись до роли альгвасилов[4], кавалеры неохотно, но надо признать, с замечательной быстротой и сноровкой, исполнили то, что задумал и приказал им тайный агент инквизиции.

Мы не зря говорим, что они повиновались неохотно. Действительно, отвечая на оскорбления влюбленного, один из них проворчал:

– Клянусь Господом, такая служба нам не по вкусу!.. Да что поделаешь?.. Нам было сказано: «Приказ инквизиции!» Уж очень не хочется гнить в «святом доме», вот и приходится делать, что велят... Берите с нас пример, сеньор.

Тем временем влюбленный, связанный по всем правилам, был уже опрокинут на землю, однако же и четырем здоровым молодцам, всем своим весом навалившимся на него, с трудом удавалось его удерживать. Теперь, когда дело было уже более или менее сделано, они смогли наконец разглядеть благородные черты того, кто своей необычайной силой вызвал их восхищение; у них вырвался крик:

– Дон Сезар!.. Эль Тореро!..

А за этим последовало другое восклицание:

– Жиральда!

Дело в том, что девушка мужественно пыталась помочь своему защитнику, и в свалке кто-то сдернул с ее головы капюшон, так что теперь ее сияющая красота была открыта любопытным взорам.

Все произошло с молниеносной быстротой; агент, по-прежнему бесстрастный, неподвижный, словно каменное изваяние, мрачно созерцал все происходящее.

Когда он увидел, что дон Сезар, обессиленный своими собственными попытками вырваться, хрипит в тисках четырех пар сильных рук, он крепко схватил Жиральду за локоть и закричал в порыве бурной, неистовой радости:

– Наконец-то! Теперь ты от меня не уйдешь!

Девушка с отвращением отпрянула от этого прикосновения, вздрогнув, как от ожога; извиваясь, чтобы избежать его грубых объятий, борясь изо всех сил, она озиралась с отчаянием утопающего, который тщетно ищет, за что бы уцепиться.

Бедняжка мужественно защищалась, но что она могла сделать со своим обидчиком – ведь судя по легкости, с какой он удерживал ее одной рукой, шпион был наделен недюжинной силой.

– Ну, – пробурчал он, явно желая покончить с малоприятной сценой, – ну же, ступай за мной!

И твердым шагом направился к выходу, безжалостно волоча девушку за собой.

Однако здесь он был вынужден остановиться.

Лениво прислонившись к калитке и скрестив руки на широкой груди, на него невозмутимо смотрел Пардальян.

Инквизитор бросил быстрый взгляд на этого незнакомца, который, по-видимому, желал преградить ему путь.

Но Пардальян выдержал этот взгляд с таким простодушным спокойствием, а на губах его играла столь наивная улыбка, что, право, его никак нельзя было заподозрить в дурных намерениях.

К тому же разве можно было предположить, что найдется безумец, который осмелится выказать непочтительность представителю власти, перед коей покорно склоняются абсолютно все? Эта мысль была настолько сумасбродна, что агент инквизиции тотчас же отмел ее; сознавая, какое превосходство над всеми дает его грозная должность, он даже не изволил сказать что-либо; повелительным жестом он приказал чужаку посторониться.

Но чужак даже не шевельнулся и, по-прежнему улыбаясь, смотрел на него глазами, в которых теперь читалось некоторое изумление.

Инквизитор произнес сухо и нетерпеливо:

– Уступите мне дорогу, сударь. Вы же видите – я хочу выйти.

– Так что же вы раньше не сказали? Вы хотите выйти?.. Выходите, выходите, я ничего не имею против.

Тем не менее, произнося эти слова, Пардальян не сдвинулся с места.

Инквизитор нахмурился. Улыбчивая флегматичность этого незнакомца начинала его раздражать.

Тем не менее он сдержался и глухо сказал:

– Сударь, я выполняю приказания святой матери-инквизиции, и даже для чужеземца вроде вас смертельно опасно противиться исполнению этих приказов; проявлять непочтение к представителю святой инквизиции также смертельно опасно.

– Ну, это дело другое!.. Проклятье!.. Уж я бы поостерегся противиться приказам этой святой... как там бишь ее?.. святой матери-инквизиции, да, да... И хоть я и чужеземец, я непременно выкажу вам все почтение, какое подобает агенту... вроде вас.

Он по-прежнему не двигался, и на сей раз инквизитор смертельно побледнел: было невозможно более заблуждаться относительно оскорбительного смысла слов, слетавших с этих уст.

– Чего вы в конце концов хотите? – крикнул он дрожащим от ярости голосом.

– Сейчас я вам скажу, – мягко ответил Пардальян. – Я хочу, – и он подчеркнул это слово, – я хочу, чтобы вы оставили в покое эту девушку, с которой вы так грубо обращаетесь... я хочу, чтобы вы вернули свободу этому молодому человеку, которого вы приказали предательски схватить... После чего вы сможете выйти отсюда... Я даже буду настаивать, чтобы вы сделали это как можно быстрее.

Шпион выпрямился, бросил мрачный взгляд на этого бесноватого и пробурчал:

– Берегитесь! Вы рискуете головой, сударь. Стало быть, вы отказываетесь повиноваться приказам святой матери-инквизиции?

– А вы?.. Вы отказываетесь повиноваться моим приказам? – холодно спросил Пардальян.

Инквизитор потрясенно молчал.

– Предупреждаю вас, я не слишком терпелив. Тревожная тишина нависла над всеми зрителями этой необычайной сцены.

Неслыханный поступок Пардальяна, осмелившегося противопоставить свою волю высшей власти этой страны, мог восприниматься лишь как поступок умалишенного или же как чудо мужества и отваги. Он был способен внушить либо жалость, либо восхищение.

Посреди всеобщего смятения Пардальян один оставался неколебимо спокоен, словно он сказал и совершил нечто самое простое и самое естественное. Прервав тишину, в которой сгущалась угроза, звонкий голос вдруг зычно прокричал:

– О, блистательный Дон Кихот!

То был Сервантес, в очередной раз потерявший представление о реальности и выразивший свое восторженное восхищение этим образцом для своего будущего героя, которому благодаря его гению суждено было стать бессмертным.

Инквизитор наконец оправился от изумления, повернулся к кавалерам и, дрожа от ярости, еле слышно приказал:

– Схватить этого еретика!

И указал пальцем на Пардальяна.

Кавалеров было шестеро, и четверо из них были заняты тем, что удерживали пленника, дона Сезара. Те двое, к кому относился приказ, в нерешительности переглянулись.

Видя эту нерешительность, агент инквизиции перешел к угрозам:

– Повинуйтесь же, а не то, клянусь Господом...

Смирившись, эти двое тронулись с места. Но физиономия шевалье по-видимому не сулила им ничего хорошего, ибо они внезапно схватились за шпаги. Однако вынуть их из ножен они не успели. Стремительный, как молния, Пардальян сделал шаг вперед и выбросил вперед два кулака. Оба кавалера упали как подрубленные.

Тогда шевалье подошел к инквизитору так близко, что почти касался его одежды, и, глядя ему прямо в глаза, сказал ледяным тоном:

– Оставьте эту девочку.

– Вы применяете силу против служителя инквизиции, сударь; вы дорого заплатите за подобную дерзость! – проскрежетал тот, с ненавистью уставившись на Пардальяна.

– Ты, негодяй, кажется позволяешь себе угрожать дворянину?! Повторяю: оставь эту молодую особу в покое!

Инквизитор свирепо вскинулся:

– Только посмейте поднять на меня руку!

– Клянусь честью, я бы предпочел избавить себя от этого мерзкого прикосновения, но раз так надо...

В то же мгновение Пардальян наклонился, схватил инквизитора за пояс, приподнял его, невзирая на сопротивление, словно перышко, донес в вытянутой руке до калитки, толкнул ее ногой и безжалостно выбросил шпиона на улицу со словами:

– Коли дорожишь своими ушами, не вздумай появляться здесь до моего ухода!

Не обращая более на мерзавца никакого внимания, шевалье вернулся во дворик и резко сказал потрясенно смотревшим на него четырем кавалерам:

– Развяжите этого сеньора!

Они поспешно повиновались и, разрезая веревки, пытались объяснить:

– Извините нас, дон Сезар, ваше сопротивление инквизиции неминуемо стоило бы вам жизни... Мы бы очень горевали, потеряв Эль Тореро.

Когда Тореро был развязан, Пардальян пальцем указал им на калитку:

– Уходите!

– Мы – кавалеры! – надменно ответствовал один из них.

– Я не знаю кавалеры вы или нет, но действовали вы как полицейские ищейки... А потому уходите, если не желаете, чтобы я обращался с вами соответственно...

И он многозначительно взглянул на носок своего сапога.

Все четверо, пристыженные, согнулись и едва слышно бормоча проклятья, бешено вращая глазами, направились к выходу.

– Не так быстро, – крикнул им Пардальян, – вы позабыли избавить нас от этого.

Под «этим» подразумевались те двое, что были наполовину оглушены.

У четверых приятелей был довольно жалкий вид; они образовали нечто вроде упряжки: одни держали своих потерявших сознание сотоварищей за плечи, другие – за ноги, и так они двинулись к калитке; надо признать, что их уход оказался гораздо менее внушительным, нежели их приход.

Когда посторонние удалились, во дворе остались лишь хозяин, его дочь и служанки, внезапно возникшие из разных темных закутков; они разрывались между восхищением, которое им внушал этот необыкновенный человек, и страхом, что их обвинят в сообщничестве – к несчастью, это было весьма вероятно.

– Черт подери! Насколько легче здесь теперь дышится! – спокойно произнес Пардальян.

– Великолепный, блистательный, замечательный Дон Кихот! – возликовал Сервантес.

– Послушайте, милый друг, – обратился к нему Пардальян с тем кисло-сладким видом, что возникал у него в определенных обстоятельствах, – объясните мне наконец, кто этот Дон Кихот, о котором, не в упрек вам будь сказано, вы мне прожужжали за этот час все уши?

– Он не знает Дон Кихота! – сокрушенно воскликнул Сервантес, с комическим отчаянием воздевая к небу свои длинные руки.

Заметив малышку Хуану, он попросил ее:

– Послушай, красавица, поищи-ка хорошенько у себя в комнате, ты наверняка найдешь там осколок зеркала.

– Так далеко ходить нет надобности, сеньор, – со смехом ответила Хуана.

Порывшись за вырезом платья, прекрасная андалузка вытащила оттуда плоскую ракушку, покрытую каким-то блестящим, словно серебро, веществом.

Сервантес взял зеркало-ракушку и, отдавая ее с серьезным видом Пардальяну, отвесил ему низкий поклон.

– А ну-ка, шевалье, взгляните-ка вот сюда, и вы познакомитесь с этим замечательным Дон Кихотом, о котором я прожужжал вам все уши за последний час.

– Да, так мне и показалось, – пробормотал Пардальян, став на миг таким же серьезным, как Сервантес.

А потом заметил, пожав плечами:

– Говорил же я вам: ваш Дон Кихот – настоящий безумец.

– Почему? – изумленно спросил Сервантес.

– Да потому, – строго продолжал Пардальян, – что человек, наделенный здравым смыслом, никогда бы не совершил здесь все те безумства, которые только что натворил этот сумасшедший... Дон Кихот.

Эль Тореро и Жиральда подошли к шевалье, и дон Сезар сказал дрожащим от волнения голосом:

– Я стану благословлять тот миг, когда мне выпадет счастье умереть за храбрейшего из рыцарей, какого я когда-либо встречал.

Жиральда же не сказала ничего. Она лишь взяла руку Пардальяна и грациозно-простодушным жестом быстро поднесла ее к губам.

Как всегда в случаях открытого проявления благодарности или восхищения Пардальян на секунду неловко застыл: этот взрыв искренних чувств явно приводил его в большее замешательство, чем острые клинки нескольких шпаг сразу, направленные ему прямо в грудь.

Он бросил взгляд на эту восхитительную в своем очаровании и в своей юности пару, которая глядела на него откровенно восторженными глазами, и произнес с насупленным видом, присущим ему в минуты нежной взволнованности:

– Черт побери! Да разве дело в том, чтобы умереть!.. Напротив, надо жить, жить ради этого очаровательного ребенка... ради любви, которая, поверьте мне, всегда торжествует, если на ее стороне два таких могучих помощника, как молодость и красота. А пока присядьте-ка оба и, попивая вино моей страны, поищем вместе способ, как избегнуть грозящей вам опасности.

Глава 12

ПОСЛАННИК КОРОЛЯ ГЕНРИХА

Кабинет, расположенный рядом с Залом посланников в севильском Алькасаре. Кабинет весьма просторен, его стены и потолок обшиты панелями из редких сортов дерева, украшенных резьбой в причудливом арабском стиле. Обставлен он очень просто: широкие кресла, несколько табуретов, огромные сундуки, большой рабочий стол, заваленный бумагами.

Маленькие сводчатые оконца выходят на прославленные сады, знаменитые во всем мире.

Король Филипп II сидит перед одним из окон, и его холодный взгляд рассеянно переходит с предмета на предмет, равнодушный к великолепию роскошной природы, подправленной, приукрашенной и обузданной искусством умным, но слишком утонченным.

Рядом с ним стоит великий инквизитор.

Чуть поодаль, прислонившись к переплету другого окна, скрестив руки на груди, подобно живой кариатиде, неподвижно стоит колосс. Длинный, с горбинкой нос, темные, ничего не выражающие глаза, – вот то немногое, что виднеется из-под копны курчавых волос, падающих на лоб до самых густых, кустистых бровей, и из нептуновой бороды, закрывающей всю нижнюю часть лица до самых скул. Волосы и борода колосса – ярко-рыжие.

Этот колосс, дон Яго де Альмаран, чаще именуемый при дворе Барба Роха, иначе говоря – Красная борода, был цепным псом Филиппа II.

Где бы ни появлялся король – на празднествах, религиозных церемониях, в Совете, – всегда и везде рядом с ним находился Красная борода; его глаза были устремлены на хозяина, неподвижный и безмолвный, он видел, слышал и понимал лишь то, что было угодно Его Католическому Величеству.

Это замечательное животное являлось в каком-то смысле частью той обстановки, которая окружала Филиппа II. Но повинуясь знаку или взгляду хозяина, животное обретало необычайный ум и выполняло любой секретный приказ короля, схваченный на лету.

Боялись не только его должности, но и его геркулесовой силы.

Происходя из старинного и благородного кастильского рода, он мог бы быть на равных с первыми грандами при дворе, но нелюдимый по природе, он сторонился всех знакомств, и никто не мог похвастать, что слышал, как говорит Красная борода, если на то не было королевского приказа. Да и тогда говорил он лишь самое необходимое.

Король, облаченный в роскошный и вместе с тем строгий костюм, внимательно слушал со своим обычным и холодным видом объяснения Эспинозы.

– Принцесса Фауста, – говорил великий инквизитор, – это та самая, которая возмечтала возродить традицию папессы Иоанны. Та самая, которая заставила трепетать Сикста V и чуть было не сбросила его с папского престола. У нее редкий ум и к тому же она ясновидящая... Ее следует оберегать, ее помощь может быть чрезвычайно полезна.

– А этот шевалье де Пардальян?

– Насколько я слышал, это грозный соперник, которого надо будет любой ценой привлечь к себе на службу или раздавить без всякой жалости. Впрочем, надо бы посмотреть его в деле, чтобы судить о нем... Сколько репутаций оказываются дутыми!.. И однако уже можно установить следующее: шевалье де Пардальян есть на самом деле граф де Маржанси, но он пренебрегает этим титулом... Быть может, таково свойство его характера... Не исключено, однако, что этот титул кажется ему недостаточным. С другой стороны, в самый день его приезда в Севилью у него произошло столкновение с одним из моих агентов... Этот Пардальян выбросил его на улицу, как выбрасывают ненужную вещь... Он, безусловно, храбрец.

– Он осмелился поднять руку на агента инквизиции? – с сомнением в голосе произнес король.

Эспиноза поклонился, подтверждая сказанное.

– В таком случае, – категорическим тоном приказал король, – следует его покарать... хоть он и посланник.

– Необходимо прежде узнать чего хочет и что может господин де Пардальян.

– Хорошо, – произнес король по-прежнему ледяным тоном. – Но нельзя оставлять безнаказанным оскорбление, нанесенное государственному агенту... в назидание другим.

– Внешне все соблюдено: у агента не было письменного приказа... Он действовал по своей собственной инициативе и проявил излишнее рвение... Это серьезнейшее нарушение дисциплины, которое заслуживает строгой кары. Он понесет ее... Это и будет назидание, необходимое тем из наших агентов, кто дерзает превышать свои полномочия, в то время как им надлежит лишь исполнять, даже не стараясь понять, приказы вышестоящих... Что до господина де Пардальяна, то мы сумеем найти предлог... если в том возникнет нужда.

– Согласен! – безразлично обронил король.

Поднявшись, он медленным и величественным шагом подошел к письменному столу и с тем мрачным видом, который почти никогда не покидал его, приказал:

– Пригласите принцессу Фаусту.

Затем Филипп вновь принял свою излюбленную позу: сел, заложив правую ногу за левую, опершись локтем о подлокотник кресла, а подбородком – о сжатый кулак.

Эспиноза отвесил глубокий поклон, передал приказ короля и вернулся, скромно встав в оконном проеме, неподалеку от Красной бороды.

В тот же миг появилась Фауста.

Она шла медленно, с тем августейшим величием, которое заставляло склоняться все головы. Ее огромные лучистые глаза, подобные черным бриллиантам, заглянули в глаза Филиппа, но тот, оставаясь невозмутимым, застыв в своей нарочитой неподвижности, неотрывно смотрел на нее с поистине королевской настойчивостью.

Между этими двумя силами, между этими двумя гордынями с первой же встречи начался беспощадный поединок. Их взгляды скрестились словно шпаги: противники желали метко нанести первый удар и побыстрее сломить сопротивление своего визави.

Но если взгляд короля был холоден, повелителен и уничтожающ, как прямой смертельный удар, нацеленный в сердце врага, то взгляд Фаусты обволакивал, был невыразимо нежен и, в то же время, обладал неодолимой силой. Иными словами, принцесса прекрасно умела выбивать оружие из рук чуть зазевавшегося противника.

Эспиноза, – тайный свидетель этого безмолвного поединка, – отметил про себя – хотя ничто, разумеется, не выдало его радости, – что победа в первой схватке досталась Фаусте.

Медленно, словно нехотя, король отвел свой взор, и легкий румянец окрасил его мертвенно бледные щеки.

Тогда Фауста присела в безупречнейшем придворном реверансе.

Но в благороднейшей гармонии ее позы, в горделивой посадке головы, в сверкающих глазах сквозила такая монаршая властность, что она, казалось, всецело сокрушала того, перед кем склонялась.

Впечатление было столь поразительным, что Эспиноза невольно пришел в восхищение и прошептал: – Несравненная актриса!

А король, по-видимому, ослепленный неземной красотой этого изумительного создания, внезапно почувствовал, что его тщеславие готово отступить.

Он встал, сделал два быстрых шага, жестом, исполненным горделивого испанского изящества, снял шляпу и, взяв принцессу за руку, поднял ее, прежде чем она закончила свой реверанс, а затем подвел к креслу, говоря:

– Благоволите сесть, сударыня.

Этот неожиданный поступок высокомерного, государя, всегда строго соблюдавшего все мелочи тщательно разработанного придворного этикета, поразил Эспинозу и явился ярчайшим триумфом Фаусты.

С безмятежной улыбкой на устах она согласилась принять дань, уплаченную высшей власти ее могучего гения, хотя на самом деле, быть может, то была лишь дань уважения ее женской красоте.

Что за человек был король Филипп?

Он был искренне верующим.

С самого раннего детства епископы, кардиналы, архиепископы медленно, терпеливо и умело обработали его мозг, посеяв в нем неискоренимый ужас перед силами ада.

Он верил так, как другие дышат.

Наделенный необычайным умом, он возвел эту веру в абсолют, сделал ее своим оружием и своей защитой и мечтал о том же, о чем, должно быть, некогда мечтал Торквемада: о вселенной, подчиненной его святой вере, иными словами – ему самому.

Повествуя о нем, история говорит: мрачный фанатик, высокомерный деспот... Может быть!.. Во всяком случае, такое сказать несложно, это первое, что приходит в голову.

Мы же говорим иначе: он верил! И это объясняет все.

Он полагал, что истинная вера необходима человеку, чтобы счастливо жить и спокойно умереть. Посягать на эту веру означало для него, таким образом, посягать на счастье людей и обрекать их на смерть без утешения, ибо ничто, никакая надежда, никакая иная религия не могли умерить горечь последних минут человека на этой земле... Неверующие, еретики оказывались теми кто нес зло, и их необходимо было уничтожить.

Вот чем вызваны ужасающие кровавые бойни. Вот чем вызвана неслыханная изощренность пыток.

Жестокий зверь? Нет! Он спасал души, терзая тела...

Он верил.

А так как он хотел быть недоступным для чувства жалости, он говорил себе:

– Король выше всего. Король – это длань Господня, назначение коей – удерживать людей в вере, и удерживать безжалостно.

Вот чем объяснялась его гордыня.

– Я – король испанцев, король Португалии, император Индии, монарх Нидерландов, сын германского императора, супруг английской королевы; я самый могущественный монарх на свете, тот, кому Господь назначил установить Его веру над всей землей!

И его религиозная вера перерастала в веру политическую, и он поверил во всемирную монархию.

Вот чем вызваны его интриги во всех странах Европы.

Вот чем вызвано его прямое вмешательство в дела Франции. Совершенно логично, что эта страна должна была быть захвачена первой: она вставала у него на пути, и, завоевывая ее, он тем самым объединял все свои государства в одно великолепное целое.

Таков был человек, над которым Фауста – силой своего взгляда, сиянием своей поразительной красоты – только что одержала первую победу и по праву могла ею гордиться.

Фауста села и приняла одну из тех грациозных поз, секретом которых она обладала.

Король тоже сел и сказал даже с некоторой почтительностью:

– Говорите, сударыня.

И она заговорила – мелодично и чуть нараспев:

– Я привезла Вашему Величеству манифест короля Генриха III, где вы признаетесь преемником и единственным наследником короля Франции.

Эспиноза устремил свой огненный взор на Фаусту, размышляя: «Неужто она и в самом деле передаст ему пергамент?»

Король сказал:

– Ну что ж, посмотрим этот манифест.

Фауста бросила на него быстрый и уверенный взгляд, привыкший проникать сквозь самые плотные маски и в самые закрытые уголки души. Но сейчас ей не удалось увидеть все так ясно, как она хотела бы.

– Прежде чем передать вам этот документ, я почитаю необходимым сделать для вас некоторые пояснения и представиться вам. Вашему Величеству непременно следует знать кто такая принцесса Фауста, что она уже сделала и что может и хочет сделать еще.

Эспиноза вжался в оконную нишу и пробурчал:

– Я так и знал! Король сказал просто:

– Я слушаю вас, сударыня.

– Я та, кого двадцать три князя церкви, собравшись на тайный конклав, сочли достойной носить ключи святого Петра. Та, за кем они признали достаточно силы и воли, чтобы реформировать нашу религию. Та, кто убеждением или насилием сумеет установить истинную веру на всей земле. Я – папесса!

Филипп, в свою очередь, бросил на нее мимолетный взгляд.

Такое признание, сделанное ему, католическому королю, свидетельствовало о редкой отваге говорившего, ибо могло иметь самые губительные последствия.

Филиппу, возможно, пришлась по душе подобная смелость, однако он произнес:

– Итак, вы – та, кого глава христианства легким мановением руки низложил прежде, чем вы поднялись на ступени столь желанного папского престола. Вы – та, кого папа приговорил к смерти! – заключил он жестко.

– Я – та, кого предательство заставило споткнуться, это верно!.. Но я и та, кого ни предательство, ни папа, ни сама смерть не смогли сокрушить, потому что я – Богоизбранница, которую Господь ведет к неизбежному торжеству на благо веры!

Это было сказано с таким проникновением и так убежденно, что король, хоть он и был человеком глубоко верующим, испытал немалое волнение и стал смотреть на нее с почтением, смешанным с тихим ужасом.

Эспиноза, настроенный, конечно, более скептически, подумал: «Какая сила! И какой великолепный агент инквизиции! Ах, если бы мне только удалось...»

Фауста продолжала:

– Разве существует закон, запрещающий женщине занять трон святого Петра? Ученые теологи произвели тщательные, дотошные расследования, но – тщетно: ни в Священном писании, ни в словах Христа ничто не свидетельствует о том, что этот путь закрыт для нее. Церковь допускает ее на все ступени иерархии. Она может принять пострижение, она несет слово Христово. Есть аббатисы и есть святые. Почему же не может быть папессы? Впрочем, один прецедент уже был. Письменные источники подтверждают, что папесса Иоанна занимала этот трон. Почему же то, что уже случилось однажды, не может повториться снова? Или женский пол является препятствием для великих свершений? Вспомните папессу Иоанну, вспомните Жанну д'Арк, а в этой стране – Изабеллу Католическую, посмотрите на меня самое: вы полагаете, эта голова согнется под тяжестью тройной папской короны? Она излучала отвагу и пылкую веру. – Я признаю, – сказал Филипп сурово, – что блеск королевской короны потускнеет от ослепительной белизны этого целомудренного лба... Но тиара!.. Простите меня, сударыня, но мне кажется, что такие красивые губы не созданы для столь серьезных речей. На сей раз Фауста почувствовала себя задетой. Она пыталась перенести своего слушателя на вершины, где голова кружится от высоты, а ее грубо спустили на землю с помощью какой-то ерунды. Она считала, что явила себя в глазах короля исключительным существом, парящим над всеми человеческими слабостями, а он увидел в ней лишь женщину.

Удар был жестоким; но Фауста была не из тех, кто отказывается от своего из-за подобных пустяков. И потому она настойчиво продолжала: – Если я – Избранница Господа и избрана Им, чтобы править людскими душами и их направлять, то вы избраны Им, чтобы править народами. Мечта о всемирной монархии владела самыми могучими умами, но именно вы предназначены осуществить ее... с помощью главы христианского мира, наместника Бога на земле. Я не имею в виду папу, всецело занятого своей земной властью, – чтобы увеличить свои собственные владения, он отбирает правой рукой то, что дал левой... Я имею в виду такого папу, который станет поддерживать вас везде и во всем, потому что он будет обладать необходимой независимостью, потому что он будет нуждаться в вашей поддержке точно так же, как вы будете нуждаться в его моральной помощи. И что же необходимо, чтобы все происходило именно так? В сущности – безделица: чтобы государство этого папы оказалось достаточно большим и соответствовало папскому сану. Дайте ему Италию, и он даст вам весь христианский мир. Вы можете стать таким хозяином мира... а я могу стать этим папой...

Филипп слушал с неослабевающим вниманием, никак не выдавая своих чувств.

Когда Фауста кончила, он сказал:

– Но, сударыня, Италия мне не принадлежит. Ее еще надо будет завоевывать.

Фауста улыбнулась:

– Я низвергнута не так низко, как порой думают. У меня почти везде есть множество решительных сторонников. У меня есть деньги. Я прошу вас не о помощи для очередного завоевания. Я прошу вас о нейтралитете в моей борьбе против папы. Я прошу обещания, что Ваше Величество признает меня, если я одержу победу в этой битве. Все остальное – мое дело... включая объединение Италии.

Король погрузился в глубокие размышления; наконец он задумчиво прошептал:

– Для такого дела понадобятся миллионы. Наши сундуки пусты.

В глазах Фаусты сверкнул огонь.

– Стоит Вашему Величеству сказать одно только слово – и по моему приказу менее чем через неделю в этих сундуках окажется десять миллионов, а если понадобится, то и больше, – сказала она уверенно.

Филипп пристально посмотрел на нее, потом покачал головой:

– Я понимаю чего вы у меня просите и чего я не смог бы вам дать, ибо оно мне не принадлежит... Но я плохо понимаю, что вы могли бы дать мне взамен.

– Я даю Вашему Величеству французскую корону... По-моему, это с лихвой возместило бы отказ от Миланского герцогства.

– Э, сударыня, если я захочу получить французскую корону, то мне придется ее завоевывать. И если я ее получу, то дадут ее мне мои пушки и мои армии, а вовсе не вы!

– Ваше Величество забыли о манифесте Генриха III? – живо спросила Фауста.

– Манифест Генриха III? – произнес король, делая вид, будто вспоминает. – Признаюсь, я не совсем понимаю.

– В этом манифесте все сказано вполне определенно. Благодаря ему по меньшей мере две трети французского королевства наверняка признают Ваше Величество.

– В таком случае, это совсем другое дело... Тогда этот манифест действительно может иметь ценность, о которой вы говорите... Впрочем, на него еще надо посмотреть. Вы, кажется, должны передать его мне, сударыня? – небрежно спросил король, пристально глядя на Фаусту.

Фауста выдержала этот взгляд, не дрогнув, и спокойно ответила:

– Ваше Величество не думает, в самом деле, будто я настолько безумна, чтобы носить при себе документ, имеющий такую ценность?

– Ну конечно, сударыня, вы не из тех женщин, что совершают подобную неосторожность! – ответил Филипп; в его словах, произнесенных с обычной суровостью, нельзя было уловить ни малейшей иронии.

Однако Фауста почувствовала надвигающуюся бурю; впрочем, по обыкновению бесстрашная, она не отступила. По-прежнему спокойная и улыбающаяся, она заметила:

– Ваше Величество получит его, как только сообщит мне свое решение касательно предложения, которое я имела честь сделать.

– Я не смогу ничего решить, сударыня, пока не увижу этот пергамент.

Она посмотрела ему прямо в глаза:

– Не высказываясь со всей определенностью, вы могли бы дать мне понять, каковы ваши намерения.

– Боже мой, сударыня, все, что вы сказали мне относительно папессы, необычайно меня заинтересовало... По правде говоря, что бы там ни говорилось в Писании, но в мысли о женщине, восседающей на престоле святого Петра, есть нечто, что возмущает мою весьма простодушную веру... Однако все это было бы осуществимо, будь вы в том возрасте, который внушает уважение. Но, право, сударыня, вы – такая молодая, такая упоительно красивая? Ведь мы, бедные грешники, никогда не осмелимся поднять глаза на вас, ибо тогда мы испытали бы не глубочайшее почтение, какое должно испытывать к наместнику Бога на земле, но пылкое и ревнивое восхищение несравненной женской красотой. Ради одного вашего взгляда распростертые ниц верующие станут вскакивать с колен, готовые заколоть себя кинжалом. Ради одной вашей улыбки они продадут душу Сатане... Вместо того чтобы спасать души, вы будете обрекать их на вечное проклятие. Да разве такое возможно? Вы мечтаете о папской власти! Но со своей грацией, обаянием, красотой вы уже являетесь властительницей из властительниц, и ваше могущество столь велико, что мое могущество без колебаний склоняется перед вашим!

Если вначале король говорил со своей обычной холодностью, то постепенно, захваченный бурными чувствами, он оживился и закончил страстным тоном, куда более красноречивым, нежели сами слова.

Фауста ощутила, как под ее улыбающейся маской нарастает раздражение.

Итак, ее попытки доказать королю, что у нее мужской ум, способный возвыситься до самых дерзновенных, честолюбивых замыслов, оказались тщетными; он ничего не понял, ничего не почувствовал. Он упрямо желал видеть в ней лишь красивую женщину и, в конце концов, весьма плоско и без особых обиняков объяснился ей в любви. Это было жестокое разочарование.

Неужели ей отныне суждено всегда и повсюду сталкиваться с любовью? Неужели она никогда не сможет обратиться к мужчине, не превратив его при этом в своего обожателя? Если дело обстоит именно так, значит, ей остается только исчезнуть, ибо все ее планы будут заранее обречены на неудачу, а всякую попытку возвыситься неизбежно ожидает крах.

Везде, везде она сталкивалась с влюбленными в нее мужчинами, и единственный человек чьей любви она пламенно желала – Пардальян, – оказался также единственным кто пренебрег ею!

Размышляя об этом, Фауста в то же время поклонилась Филиппу и произнесла своим мелодичным голосом:

– Я подожду, когда Его Величество соблаговолит сообщить мне свое решение.

Филипп отвечал с равнодушным видом:

– Я это сделаю, как только увижу манифест. Фауста поняла, что сейчас она больше ничего из него не вытянет, и подумала: «Мы продолжим этот разговор позднее. И раз уж этому королю, которого я считала возвысившимся над всеми человеческими слабостями, угодно видеть во мне лишь женщину, я, если понадобится, опущусь до его уровня и воспользуюсь своим женским оружием, чтобы стать выше его и достичь цели.»

Пока она так рассуждала, Эспиноза направился в приемную, по-видимому, желая передать какой-то королевский приказ, а теперь как раз вернулся и намеревался снова скромно стать в стороне, однако государь подал ему знак:

– Ваше преосвященство, вы уже организовали какую-нибудь торжественную процессию, дабы по-христиански отпраздновать воскресный день, день Господень?

– Перед алтарем на площади святого Франциска будет водружено столько костров, сколько дней в неделе, и на них получат очищение огнем семь закоренелых еретиков, – сказал Эспиноза, сгибаясь в поклоне.

– Отлично, – холодно ответил Филипп. И обращаясь к Фаусте, бесстрастно добавил:

– Если вам будет приятно присутствовать на этой богоугодной церемонии, я буду рад вас видеть там, сударыня.

– Поскольку король изволил пригласить меня, я не могу пренебречь таким поучительным зрелищем, – серьезно сказала Фауста.

Король со столь же серьезным видом кивнул и коротко бросил Эспинозе:

– Коррида?

– Она состоится послезавтра, в понедельник, на той же самой площади святого Франциска. Все распоряжения уже сделаны.

Король пристально взглянул на Эспинозу и с какой-то странной интонацией, поразившей Фаусту, спросил:

– Эль Тореро?

– Ему сообщили королевскую волю. Эль Тореро будет участвовать в корриде, – ответил Эспиноза спокойно.

Повернувшись к Фаусте, король спросил ее с галантным видом и почему-то весьма зловеще:

– Вы не знаете Эль Тореро, сударыня? Это первейший тореадор Испании. Он действует по-новому, это в своем роде художник. Его обожает вся Андалузия. Известно ли вам что такое бой быков? В любом случае я оставлю вам место на своем балконе. Приходите, вас ожидает любопытное зрелище... Вы никогда не видели ничего подобного, – настаивал он все с той же интонацией, уже прежде поразившей Фаусту.

Его слова сопровождались прощальным жестом, любезным ровно настолько, насколько вообще могла быть любезной подобная личность.

Фауста поднялась и сказал просто:

– Я с радостью принимаю ваше приглашение, сир.

В это время отворилась дверь и лакей объявил:

– Господин шевалье де Пардальян, посланник Его Величества короля Генриха Наваррского.

И в то время как Фауста невольно застыла на месте, в то время как король впился в нее глазами с той настойчивостью, которая приводила в трепет самых бесстрашных и самых знатных людей его королевства, а великий инквизитор, по-прежнему скрывшись в оконной нише, бесстрастный и спокойный краешком глаза следил за ней с неослабным вниманием, шевалье приближался ровным шагом, высоко подняв голову, смотря не столько на короля, сколько прямо перед собой. С простодушно-наивным видом, скрывавшим его истинные чувства, он остановился в четырех шагах от короля и поклонился со свойственным ему горделивым изяществом.

Весь этот огромный торжественный зал, вся обстановка королевского дворца не произвели на Пардальяна ровно никакого впечатления. Глядя на Филиппа, шевалье думал: «Черт возьми! И вот это – государь?! Вот это – властелин полумира?! Как же я был прав давеча, утверждая, что король Испании – весьма жалкая особа.»

Беглая улыбка коснулась его насмешливых губ, а быстрый взгляд скользнул по Красной бороде, который застыл у окна, и по Эспинозе, стоявшем ближе к нему.

Увидев его спокойное, едва ли не веселое лицо, шевалье прошептал:

– Да, вот настоящий соперник, с которым мне придется бороться. Только его и следует опасаться.

Эспиноза, весьма внимательный наблюдатель, тем не менее не смог бы сказать – адресовался ли поклон этого чрезвычайного посланника королю, Фаусте, вперившей в него горящий взор, или же ему самому.

И великий инквизитор, со своей стороны, прошептал:

– Вот человек!

Его спокойные глаза, казалось, оценили поочередно Фаусту и Филиппа, затем вновь устремились на Пардальяна; на лице его промелькнула почти неуловимая гримаса, словно говорившая:

– К счастью, здесь есть я!

И он еще теснее прижался к оконному переплету, стараясь быть как можно менее заметным.

Пардальян же, склоняясь в поклоне с той прирожденной, хотя и несколько высокомерной элегантностью, которая уже сама по себе являлась кричащим нарушением строжайшего испанского этикета, мысленно говорил: «Ага, ты пытаешься заставить меня опустить глаза!.. Ага, ты снял шляпу перед госпожой Фаустой и опять надел ее, принимая посланника французского короля!.. Ага! Ты приказываешь отрубить голову смельчаку, осмелившемуся заговорить с тобой без твоего дозволения!.. Черт! Тем хуже для тебя...»

И стремительно шагнув к медленно удалявшейся Фаусте, он воскликнул с той обезоруживающе наивной улыбкой, из-за которой подчас было непонятно – говорит ли он серьезно или шутит:

– Как! Вы уходите, сударыня!.. Останьтесь же!.. Коли случаю было угодно свести нас троих всех вместе, то мы, надеюсь, сможем немедля уладить все наши дела.

Эти слова, произнесенные с сердечной простотой, произвели впечатление разорвавшейся бомбы.

Фауста застыла как вкопанная и обернулась, глядя поочередно то на Пардальяна, – причем так, словно она не была с ним знакома, – то на короля, который, как она предполагала, вот-вот должен был отдать приказ об аресте наглеца.

Король сделался смертельно бледным; в его серых глазах сверкнула молния, и он посмотрел на Эспинозу, будто спрашивал: «Что это за человек?»

И даже Красная борода весь напрягся, поднес руку к эфесу шпаги и приблизился к королю, ожидая приказания немедля пустить ее в ход.

В ответ на немой вопрос своего повелителя Эспиноза пожал плечами и чуть шевельнул рукой, что означало:

– Я вас предупреждал... Оставьте его... Настанет пора, и мы все сделаем как надо.

Король Филипп, следуя совету своего инквизитора, и безусловно (хотя и против воли), заинтересованный блистательной отвагой и дерзостью этого безумца, столь мало походившего на его придворных, вечно согнутых перед ним в поклонах, – Филипп смолчал, но про себя подумал: «Посмотрим, как далеко зайдет дерзость этого французишки!»

Его взгляд по-прежнему оставался пронзительные, но из безразличного он теперь стал зловещим.

Фауста, позабыв, что она откланялась, позабыв о самом короле, устремила на Пардальяна решительный взгляд, готовая принять его вызов, – и однако душа ее была столь возвышенна, что в то же время она восхищалась Пардальяном.

Восхищение же Эспинозы выразилось в следующем размышлении: «Нужно, чтобы этот человек во что бы то ни стало оказался на нашей стороне!»

Что до Красной бороды, то он удивлялся, почему король до сих пор не подал ему знака.

И лишь Пардальян улыбался своей простодушной улыбкой; казалось, он даже не догадывался, какую бурю вызвало его поведение, не догадывался, что рискует головой.

И все так же улыбаясь, все с той же простотой, все с той же прямотой, он, повернувшись к королю, сказал:

– Я прошу у вас прощения, сир, я, быть может, нарушил этикет, но меня извиняет то, что наш государь, король Франции (шевалье сделал ударение на последних словах), приучил нас к большой терпимости в этих вопросах – ведь в следовании всем придворным правилам есть что-то ребяческое.

Положение грозило сделаться смешным, иными словами – ужасным для короля. Совершенно необходимо было пресечь то, что Филипп счел дерзостью, или же попросту уничтожить шевалье своим презрением. Однако король решил проявить выдержку и поэтому вынужден был отвечать.

– Действуйте, сударь, так, как если бы вы стояли перед королем Франции, – сказал он, в свою очередь делая ударение на последних словах, голосом, едва слышным от переполняющей Филиппа ярости, и тоном, который заставил бы бежать без оглядки любого, кроме Пардальяна.

Но шевалье слыхивал и видывал и не такое. Он пребывал в хорошем настроении; кроме того, он с радостью убедился, что наконец-то задел гордость короля, донельзя не нравившегося ему.

А посему он не только не отступил, но даже легонько улыбнулся и склонился в изящном поклоне; в глазах его мерцало беспредельное ликование человека, который забавляется от души.

– Я благодарю Ваше Величество за позволение, дарованное мне с такой благожелательностью. Представьте себе, мне было бы крайне любопытно поближе взглянуть на пергамент, владелицей коего является принцесса Фауста. Он настолько занимает меня, что я без колебаний проехал всю Францию и всю Испанию с единственной целью удовлетворить свое любопытство, которое, я мог бы в том поклясться, разделите и вы, учитывая, что сей пергамент представляет определенный интерес и для вас.

И внезапно добавил с тем холодным спокойствием, что бывало порой ему присуще:

– Я совершенно уверен, что вы спрашивали этот пергамент у госпожи Фаусты, я совершенно уверен, что она вам ответила, будто не взяла его с собой и он спрятан у нее в надежном месте... Так вот! Это неправда... Этот пергамент – здесь...

И вытянув вперед руку, он почти коснулся груди папессы кончиком указательного пальца.

В его тоне звучала такая неодолимая уверенность, а жест оказался столь неожиданным и точным, что над актерами этой поразительной сцены на несколько секунд вновь нависло тяжелое молчание.

Эспиноза в очередной раз пришел в восхищение.

– Какой жесткий игрок!

Слова Пардальяна были правдивы и напугали Фаусту. Однако она не шелохнулась, а лишь горделиво вскинула голову. Надменная принцесса с холодным бесстрашием выдержала сверкающий взор шевалье, но внутри она так и кипела: «О! Дьявол!»

Король же заинтересовался странным посланником до такой степени, что даже позабыл смертельно оскорбившие его непринужденные манеры шевалье.

А тот продолжал:

– Ну же, сударыня, возьмите с вашей груди этот пресловутый пергамент да покажите-ка его нам, чтобы мы могли обсудить, насколько он ценен, ибо, если он интересует Его Величество короля испанского, то он интересует и Его Величество короля французского, коего я имею честь представлять здесь.

С этими словами Пардальян подбоченился и подкрутил ус. В его глазах бушевало такое пламя, в его жестах и речах сквозили такая сила и властность, что на сей раз и сам король невольно залюбовался этим человеком, который казался ему теперь представительным и величавым.

Фауста была не из тех женщин, что отступают перед подобными ультиматумами; она подумала: «Раз этот человек бьет самых искусных дипломатов своей откровенностью, почему бы и мне не воспользоваться той же самой откровенностью, словно грозным оружием, повернутым против самого шевалье?»

И она поднесла руку к груди, чтобы взять пергамент, который и в самом деле находился там, и развернуть его вызывающим жестом.

Но, надо полагать, в намерения короля не входило обсуждать этот вопрос с посланником Генриха, потому что он остановил ее, повелительно произнося:

– Я позволил принцессе Фаусте удалиться.

И Фауста отказалась от своего намерения. Она склонилась перед королем и, взглянув Пардальяну прямо в лицо, очень спокойно сказала:

– Мы еще встретимся, шевалье.

– Я в этом не сомневаюсь, – негромко отозвался Пардальян.

Фауста серьезно и одобрительно кивнула головой и медленно и величественно покинула зал, сопровождаемая Эспинозой: то ли желая оказать ей честь, то ли по какой другой причине, но он проводил принцессу до приемной. Там он оставил ее, а сам с заметной поспешностью вернулся назад, чтобы присутствовать при беседе короля и Пардальяна.

Когда великий инквизитор вновь занял свое прежнее место, король повелел:

– Извольте сообщить нам, господин посланник, цель вашей миссии.

Воспользовавшись своим особым даром – замечательной интуицией, которая всегда направляла его в тех серьезных случаях, когда предстояло принять незамедлительное решение, Пардальян, проникнув в суть характера Филиппа II, уже знал, как надо действовать.

«Ум мрачный и лукавый, искренний фанатик, безмерная гордыня, осторожный, терпеливый и упорный в своих планах, изощренный в осуществлении своих замыслов... Коронованный священник. Если я попытаюсь перехитрить его, то наш поединок может затянуться до бесконечности. Я должен ошеломить его, ошеломить правдой и смелостью».

Мы уже видели, что он тотчас же и не без успеха прибегнул к этой тактике.

Итак, Филипп II сказал, обращаясь к Пардальяну:

– Прошу вас сообщить нам цель вашей миссии. Пардальян вынес, не дрогнув, пристальный взгляд короля и ответил со спокойной непринужденностью, беседуя словно бы даже на равных:

– Его Величество король Франции желает, чтобы вы вывели те испанские войска, которые вы держите в Париже и в самом нашем королевстве. Король, преисполненный лучших чувств по отношению к Вашему Величеству, полагает, что сохранение этих гарнизонов в его стране является малодружественным актом с вашей стороны. Король полагает, что вы не должны вмешиваться во внутренние дела Франции.

В холодных глазах Филиппа мелькнул огонек, тотчас же погасший:

– И это все, чего желает Его Величество король Наварры?

– Это все... пока, – холодно сказал Пардальян. Король, казалось, на секунду задумался, потом ответил:

– Просьба, переданная вами, была бы справедливой и законной, если бы Его Величество король Наваррский был бы действительно королем Франции... Но это не так.

– Этот вопрос не подлежит здесь обсуждению, – твердо произнес Пардальян. – Речь идет не о том, сир, согласны ли вы признать короля Наваррского королем Франции. Речь идет о простом и ясном вопросе... о выводе ваших войск, которым нечего делать во Франции.

– Что мог бы предпринять король Наваррский против нас, если он не может даже взять штурмом свою столицу? – с презрительной улыбкой спросил Филипп.

– В самом деле, сир, – сказал Пардальян, нахмурившись, – это крайность, на которую король Генрих не может решиться.

И внезапно продолжил с иронически-почтительным видом:

– Что поделаешь, сир, король хочет, чтобы его подданные пришли к нему по своей воле. Мысль взять их штурмом, что само по себе не представляло бы никаких трудностей, ему отвратительна. Подобная щепетильность вряд ли будет понята чернью, она покажется ей излишней, но, конечно, будет высоко оценена таким государственным деятелем, как вы, Ваше Величество.

Филипп закусил губу. Он почувствовал, как в нем нарастает гнев, но сдержался, не желая показать, что понял, какой урок преподал ему этот заезжий французский дворянин. Он ограничился уклончивым:

– Мы рассмотрим просьбу Его Величества короля Генриха Наваррского. Там будет видно...

К несчастью, он имел дело с противником, исполненным решимости не поддаваться на увертки.

– Следует ли заключить из этого, сир, что вы отказываетесь пойти навстречу справедливой, законной и любезной просьбе короля Франции? – настаивал Пардальян.

– А если даже это и так? – произнес Филипп надменно.

Шевалье спокойно продолжал:

– Говорят, сир, вы обожаете максимы и афоризмы. Вот поговорка, весьма распространенная у нас и достойная того, чтобы над ней поразмыслить: «Всякий угольщик у себя в доме хозяин.»

– И что это значит? – пробурчал король.

– Это значит, сир, что вам придется пенять лишь на самого себя, если ваши войска постигнет та участь, какой они заслуживают, и они будут изгнаны из французского королевства, – холодно сказал Пардальян.

– Клянусь Девой Марией! Вы, сударь, кажется, берете на себя смелость угрожать королю Испании! – взорвался Филипп, смертельно бледный от ярости.

Пардальян же с невозмутимостью, поистине замечательной в данных обстоятельствах, обронил:

– Я не угрожаю королю Испании... Я предупреждаю его.

Король, до сих пор сдерживающий свой гнев лишь благодаря необычайному усилию боли, позволил теперь излиться тем чувствам, которые вызывало у него до дерзости смелое поведение этого странного посланника.

Филипп уже повернулся к Красной бороде, чтобы велеть ему нанести удар, и Пардальян, понявший намерение короля, решительно взялся за эфес шпаги, когда в разговор вмешался Эспиноза. Очень спокойным, умиротворяющим голосом он сказал:

– Король, который требует от своих слуг абсолютной преданности и рвения, ни в чем не может упрекнуть вас, ибо вы – поистине замечательный слуга, и эти качества развиты у вас в высшей степени. Напротив, он отдает должное вашему пылу и в случае надобности может засвидетельствовать это вашему хозяину.

– О каком хозяине вы говорите, сударь? – спокойно спросил Пардальян, сразу же и без всяких околичностей обращаясь к этому новому сопернику.

Невзирая на всю свою невозмутимость, великий инквизитор чуть не потерял самообладание, услышав этот неожиданный вопрос.

– Но, – запинаясь, произнес он, – я говорю о короле Наваррском.

– Вы хотите сказать – о короле Франции, сударь, – хладнокровно поправил Пардальян.

– Пусть будет так, о короле Франции, – снизошел Эспиноза. – Разве не он – ваш хозяин?

– Да это верно, я – посланник короля Франции. И все-таки король мне не хозяин.

Эспиноза и Филипп переглянулись с изумлением, которое они даже не пытались скрыть, и одна и та же мысль пришла им в голову: «Он, вероятно, сумасшедший?»

А Пардальян, прочтя эту мысль на их растерянных лицах, лукаво улыбнулся. Однако он был по-прежнему напряжен как натянутая струна и готов ко всему, ибо чувствовал, что происходящее в любой момент может обернуться трагедией.

Наконец Эспиноза пришел в себя и тихо произнес:

– Если, по-вашему, король вам не хозяин, то кто же он для вас?

Пардальян поклонился с независимым видом:

– Это друг, к которому я испытываю симпатию.

Шевалье произнес нечто чудовищное, нечто невероятное! Эти слова, сказанные таким людям, как Филипп II и его великий инквизитор, представлявшими власть в ее абсолютном виде, казались вершиной глупости.

Однако самое удивительное заключалось в том, что Эспиноза, бросив мимолетный взгляд на лицо шевалье, которое светилось умом и отвагой, и оценив этого человека, сознающего свою силу, воспринял его слова как совершенно естественные, и, в свою очередь, отвесив поклон, заявил:

– Судя по вашему виду, сударь, у вас и вправду не может быть другого хозяина, кроме вас самого, и дружба такого человека, как вы, есть дар достаточно ценный, чтобы почтить ею даже короля.

– Ваши слова трогают меня тем более, сударь, что насколько я могу судить по вашему виду, вы тоже не расточаете понапрасну знаки своего уважения, – сказал Пардальян.

Эспиноза быстро взглянул на него и одобрительно и чуть заметно кивнул головой.

– Однако вернемся к цели вашей миссии; Его Величество не отказывается удовлетворить переданную вами просьбу. Но вы должны понимать, что столь важный вопрос может быть разрешен лишь после напряженных размышлений.

Отведя на время грозу, Эспиноза вновь отошел в тень, оставив королю возможность продолжать беседу в указанном им направлении. Филипп же, понимая, что, по мнению инквизитора, время прервать переговоры еще не настало, добавил:

– У нас есть свои соображения.

– Именно эти соображения, – сказал Пардальян, – и было бы интересно обсудить. Вы мечтаете сесть на французский трон, выдвигая в качестве предлога ваш брак с Елизаветой Французской. Такое право будет внове для Франции: вы забываете, сир, что для признания этого права вам понадобился бы закон, принятый по всей форме. Но наш парламент никогда не примет подобный закон.

– Откуда вам знать?

Пардальян пожал плечами:

– Ах, сир, уже несколько лет ваши агенты, желая добиться этой цели, разбрасывают золото направо и налево. И что же, вы стали ближе к престолу Франции?.. Каждый раз вы сталкивались с сопротивлением парламента... Вам никогда не сломить этого сопротивления.

– А кто вам сказал, что у нас нет других прав?

– Пергамент госпожи Фаусты?.. Ну что ж, поговорим об этом документе! Если вам удастся завладеть им, сир, обнародуйте его, и я могу вам поручиться, что в тот же миг Париж и Франция признают Генриха Наваррского.

– То есть как? – удивленно спросил Филипп.

– Я вижу, сир, – холодно сказал Пардальян, – что ваши агенты плохо информируют вас о состоянии умов в нашей стране. Франция устала подвергаться бесстыдному и безудержному разбою и грабежу со стороны горстки честолюбивых безумцев. Франция стремится к тишине, покою, к миру, наконец. И чтобы получить этот мир, она готова принять Генриха Наваррского, даже если он останется еретиком... и тем более она примет его, если он согласится принять католичество. Король еще колеблется. Обнародуйте этот пресловутый манифест, и его колебаниям придет конец; чтобы добиться своего, он отправится к мессе, и тогда Париж откроет ему ворота, а Франция станет радостно приветствовать его.

– Таким образом, вы считаете, что у нас нет никаких шансов на успех наших планов?

– По-моему, – безмятежно сказал Пардальян, – вы и впрямь никогда не будете королем Франции.

– Почему же? – тихо спросил Филипп. Пардальян пристально посмотрел на него своими ясными глазами и отвечал с невозмутимым спокойствием:

– Франция, сир, – страна света и радости. Прямодушие, верность, отвага, щедрость – все эти рыцарские чувства так же необходимы там для жизни, как воздух, чтобы дышать. Это живая, темпераментная страна, открытая для всего благородного и прекрасного, она стремится к любви, то есть к жизни, и к свету, то есть к свободе. Чтобы править в такой стране, король должен соединять в себе множество качеств, он должен быть красив, любезен, храбр и великодушен, как никто.

– Так что же? – искренне удивился Филипп. – Разве я не могу стать таким королем?

– Вы, сир? – и Пардальян принял изумленный вид. – Но ведь там, где вы проходите, начинают пылать огромные костры, жадно пожирающие человеческую плоть. И вы ни за что не захотите расстаться с вашей инквизицией – этой мрачной властью ужаса, которая стремится управлять всем, даже мыслью. Посмотрите на себя, сир, – разве одного вашего строго-величественного вида будет недостаточно, чтобы заставить погрустнеть самых веселых и самых радостных людей на свете? Ведь во Франции известно, какое правление вы установили во Фландрии. Франции, этой стране радости и света, вы принесете лишь мрак и смерть... Даже камни сами собой поднимутся с земли, чтобы преградить вам дорогу. Нет, сир, все это, может, и годится для Испании, но Франция никогда этого не примет.

– Вы жестоки в вашей откровенности, сударь, – проскрежетал Филипп.

Пардальян принял простодушно-удивленный вид, что он делал всякий раз, когда собирался сказать нечто из ряда вон выходящее.

– Почему? Я говорил с королем Франции с той же самой откровенностью, которую вы расцениваете как жестокую, и он ничуть не оскорбился... напротив... По правде говоря, вряд ли мы с вами сможем понять друг друга, – мы говорим на разных языках. А с Францией так будет всегда: вы не будете понимать ваших подданных, они же не будут понимать вас. А потому лучше всего вам оставаться тем, что вы есть сейчас.

На мертвенно бледном лице Филиппа появилась улыбка.

– Я обдумаю ваши слова, поверьте мне. А пока я хочу оказать вам все знаки внимания, подобающие человеку ваших достоинств. Будет ли вам угодно присутствовать на завтрашнем воскресном аутодафе?

– Тысяча благодарностей, сир, но подобные зрелища внушают отвращение моей слишком нервной натуре.

– Мне очень жаль, сударь, – сказал Филипп с искренней любезностью. – Но, в конце концов, я желаю развлечь вас, а не навязывать зрелища, которые подходят нам, испанским дикарям, но наверняка могут оскорбить вашу изысканную французскую чувствительность. Испытываете ли вы подобное же отвращение к корриде?

– Вот к ней – нет! – ответил, не моргнув глазом, Пардальян. – Признаюсь даже, я был бы не прочь посмотреть на этот самый бой быков. Мне уже довелось слышать о знаменитейшем тореадоре Андалузии, – добавил он, пристально глядя на короля.

– Эль Тореро? – спокойно спросил Филипп. – Вы посмотрите на него... Я приглашаю вас на корриду послезавтра, в понедельник. Вы увидите необычайное зрелище, которое, я уверен, удивит вас, – продолжал Филипп, и его странная интонация насторожила Пардальяна так же, как незадолго перед тем она поразила Фаусту.

Тем не менее шевалье ответил:

– Благодарю Ваше Величество за оказанную мне честь и не премину посетить столь любопытное зрелище.

– Ну что ж, господин посланник, я сообщу вам свой ответ на просьбу Его Величества Генриха Наваррского... И не забудьте о корриде в понедельник. Вы увидите нечто любопытное... очень любопытное...

«Ого, – подумал Пардальян, склоняясь в изящном поклоне, – уж не кроется ли тут какая-нибудь ловушка, предназначенная для меня?.. Проклятье! Но кто сказал, что этот мрачный деспот заставит меня отступить?!»

Он выпрямился; глаза его блестели.

– Я ни в коем случае не забуду, сир!

А про себя подумал: «Но и ты не забудешь те несколько истин, которые я тебе преподал.»

И решительным шагом Пардальян направился к двери.

За ним, повинуясь властному жесту Филиппа II, последовал Красная борода.

Проходя мимо своего хозяина, Красная борода на миг остановился.

– Накажи его, высмей перед всеми... но не убивай, – прошептал король.

Гигант вышел вслед за шевалье, бормоча:

– Черт бы побрал королевские капризы! Ведь так легко было схватить его за шею и придушить, как куренка!.. Или вот еще хороший способ чисто сделать работу: один славный удар кинжала, а то и шпаги... Наказать его! Ну, это еще куда ни шло, я, слава Богу, знаю, как за такое взяться... Но высмеять?.. Разрази меня гром, что бы такое придумать?

Когда Красная борода вышел, король тотчас же поднялся, встал за тяжелой парчовой портьерой, легонько толкнул дверь и принялся через щель внимательно наблюдать за происходящим.

Шевалье, казалось, и не подозревал, что за ним по пятам следует зловещая тень. Приемная, где он оказался, была огромным залом с длинными скамьями, которые тянулись вдоль стен. Зал этот был заполнен дворянами, состоящими на королевской службе, дежурными офицерами, лакеями в сверкающих ливреях (торопливые и озабоченные, они сновали взад-вперед) и неподвижными слугами, стоявшими у дверей и сжимавшими в руках эбеновые палочки. Некоторые придворные сидели на скамьях, другие прохаживались мелкими шажками, третьи, собравшись в оконных нишах, оживленно беседовали.

Время от времени сквозь толпу ловко проскальзывал какой-нибудь паж, на которого никто не обращал внимания. Иногда зал медленно, чинно пересекал священник. Но перед ним, будь то простой монах или епископ, все расступались и сгибались в поклонах, ибо король требовал от всех – и от грандов, и от мелкой сошки – глубочайшего уважения к любому служителю церкви. А поскольку король первым подавал пример, каждый, желая быть на хорошем счету, старался превзойти в этом Его Величество.

В одной из оконных ниш Пардальян увидел знакомые лица и прошептал:

– Смотрите-ка! Три бывших охранника Генриха Валуа! Они, по-видимому, дожидаются свою хозяйку, достойную Фаусту. Но я не вижу ни славного Бюсси, ни замечательного во многих отношениях племянника господина Перетти.

В этой передней, где толпилось множество людей, слышался лишь неясный шепот и приглушенный звук шагов. Возникало ощущение, что вы находитесь в церкви. Ни у кого здесь не хватило бы смелости заговорить громко.

Имея вид человека совершенно нелюбопытного, шевалье, однако, был крайне любопытен и потому несколько раз обошел весь зал. Внезапно он заметил, что над толпой, еще секунду назад сдержанно-шумной, теперь повисла гробовая тишина. И – вещь еще более странная – прекратилось всякое движение в зале. Казалось, все присутствовавшие окаменели, так что Пардальян шел словно среди статуй.

Объяснение сего феномена было, однако, очень простым.

Красная борода все раздумывал, что бы такое сделать, дабы хорошенько высмеять Пардальяна перед всеми, кто находился в приемной. А поскольку он никак ничего не мог надумать, то пока просто-напросто шел за шевалье след в след. Правда, его уловку быстро заметили. И тогда по всему залу от одного человека к другому, прошелестел шепот: сейчас что-то случится. Что именно? Никто не знал, но каждый хотел видеть и слышать. Все умолкли и застыли в предчувствии задуманного спектакля – то ли комедии, то ли трагедии.

Посреди всеобщего молчания и неподвижности Пардальян оказался той точкой, где скрестились все взгляды.

Впрочем, его, по-видимому, это ничуть не смутило; неторопливым шагом он двинулся к выходу.

Перед дверьми застыл навытяжку, словно на параде, офицер, вооруженный шпагой. Красная борода за спиной Пардальяна повелительно махнул рукой. Офицер, вместо того, чтобы посторониться, перегородил шпагой дверь и сказал, впрочем, весьма вежливо:

– Здесь проход запрещен, сударь!

– А! – отозвался Пардальян. – В таком случае, окажите мне любезность – объясните, где я смогу выйти.

Офицер сделал неопределенный жест, указывавший на все выходы сразу и ни на один в отдельности.

Пардальяна, казалось, это вполне удовлетворило – он ничего не сказал и, по-прежнему притягивая к себе все взоры, решительно направился к другой двери. Там он наткнулся на лакея; как и офицер, тот преградил ему дорогу своей эбеновой палочкой и очень вежливо, с нижайшим поклоном, сказал, что здесь пройти нельзя.

Пардальян легонько нахмурился и бросил через плечо взгляд, который навел бы Красную бороду на самые невеселые размышления, если бы тот сумел на лету перехватить его.

Но Красная борода ничего не заметил. Желая высмеять шевалье, он все искал, что бы такое придумать, и ничего не мог найти.

Пардальян огляделся и тихонько выругался:

– Клянусь Пилатом, по-моему, эти титулованные лакеи смеются надо мной!

И продолжал, ехидно улыбаясь:

– Смейтесь, надутые спесивцы, смейтесь!.. Сейчас ваши улыбки превратятся в гримасы, зато уж я-то насмеюсь вдоволь.

Все с той же невозмутимостью он возобновил свое шествие по залу и вскоре оказался – случайно или намеренно – неподалеку от охранников Фаусты.

Монсери, Шалабр и Сен-Малин без колебаний приблизились к нему, изысканно приветствуя шевалье, который ответил им не менее галантно; любезно улыбаясь, но едва слышными голосами, они быстро обменялись несколькими фразами:

– Господин де Пардальян, – сказал Сен-Малин, – вы, конечно же, догадываетесь – мы имеем поручение убить вас... что мы и сделаем, как только нам представится такая возможность.

– Впрочем, весьма о том сожалея, – добавил Монсери вполне искренне.

– Ибо мы прониклись к вам величайшим уважением, – добавил Шалабр, отвесив безупречный поклон.

Пардальян, улыбаясь, ответил тем же.

– Но, – продолжал Сен-Малин, – нам кажется, что вас хотят здесь выставить... на посмешище. Я прошу прощения за это слово, сударь, я не желаю обидеть вас, я всего лишь называю вещи своими именами.

– Так скажите же, в чем дело, господа, – любезно отозвался Пардальян.

– Дело вот в чем, сударь, – сказал Монсери, всегда бывший самым горячим из всей троицы, – мысль о том, что на наших глазах станут потешаться над нашим соотечественником, а мы безропотно снесем все эти насмешки, невыносима для нас.

– Особенно если соотечественник – такой благородный человек, как вы, сударь, – подчеркнул Сен-Малин.

– И?.. И что же вы решили, господа? – Пардальян напрягся, как и всегда в минуты большого волнения.

– Черт подери! – сказал Шалабр, многозначительно похлопывая ладонью по эфесу шпаги. – Мы решили преподать этим пропахшим луком наглецам урок, которого они заслуживают.

– Мы сочтем за честь, сударь, сражаться со шпагой в руке рядом с вами, – галантно пояснил Сен-Малин с глубоким поклоном.

– Это вы оказываете мне честь, господа, – произнес Пардальян, отвечая на поклон.

– Естественно, мы сохраняем за собой свободу в наших последующих действиях, как только эти действия станут возможными, – добавил Монсери.

– Само собой разумеется, – мягко согласился с ним Сен-Малин.

Пардальян одобрительно кивнул и секунду смотрел на них с выражением глубокой печали. Наконец он сказал очень серьезно:

– Господа, вы истинные дворяне. Примите мою искреннюю благодарность. Я чрезвычайно взволнован вашим поступком; он будет засчитан вам на страшном суде. Что касается меня, то, как бы ни повернулись события, я никогда его не забуду. Но, – и тут к нему вернулось его всегдашнее насмешливое выражение лица и ехидная улыбка, – но не обременяйте себя никакими заботами на мой счет. Вы можете оставаться здесь, не опасаясь, что в вашем присутствии выставят на посмешище вашего соотечественника. Если сейчас и раздастся смех, то, клянусь, господа, это вовсе не будет смех над вашим покорным слугой, который еще отблагодарит вас.

– Как вам будет угодно, сударь, – сказал Сен-Малин, ни на чем более не настаивая.

– Тем не менее, сударь, мы в вашем распоряжении, – еще раз подтвердил Шалабр.

– И по первому же вашему знаку мы бросаемся в бой, – добавил Монсери.

После чего вновь произошел обмен самыми любезными поклонами, и Пардальян возобновил свою прогулку по залу.

Внезапно он почувствовал, что ему наступили на пятку. Среди придворных раздался взрыв приглушенных смешков.

Пардальян живо обернулся и обнаружил Красную бороду, который в растерянности вращал глазами. Гигант вовсе не желал касаться шевалье – это получилось случайно. Но в результате сего банального происшествия его посетило озарение – он хлопнул себя по лбу и пробормотал:

– Придумал! Наконец-то!.. Ну, теперь мы немножко повеселимся.

Какое-то мгновение Пардальян глядел на него, улыбаясь своей холодной и насмешливой улыбкой. Красная борода выдержал этот взгляд; он тоже улыбался, ничего не подозревая.

– Простите меня, сударь, – ласково произнес Пардальян, – надеюсь, я не сделал вам больно.

И он мирно продолжил свой путь посреди всеобщего веселья. В этот момент он как раз проходил мимо двери в королевский кабинет. На секунду в его глазах сверкнул огонек, тотчас же погасший.

В тот же миг Красная борода наступил ему на обе пятки.

Пардальян обернулся и сказал все с той же неизменной улыбкой:

– Решительно, сударь, эдак вы подумаете, что я до крайности неловок.

Он намеревался идти дальше, но Красная борода положил ему руку на плечо.

Под мощным нажимом длани исполина Пардальян внезапно присел.

Если бы Красная борода был мало-мальски знаком с шевалье, он, наверное, подивился бы столь легкой своей победе. К несчастью для себя, Красная борода вовсе не знал нашего героя и, памятуя о своей геркулесовой мощи, искренне решил, что одержал над ним верх. Он презрительно поставил на ноги своего слабосильного соперника и вдруг отпустил его, да так неожиданно, что тот пошатнулся.

Всеобщий хохот, сопровождаемый восторженными криками, приятно щекотал тщеславие Красной бороды и вместе с тем поощрял цепного пса Филиппа II продолжать начатую игру.

Придворные знали, что Красная борода всегда действует только по приказу короля, а посему шумные аплодисменты были для них таким же выражением дворцовой лести, как и любое другое. Они не преминули проявить свое усердие, и почтительная тишина уступила место шумному оживлению.

Пардальян тихонько потер плечо, по-видимому, испытывая боль, и с жалобным и вместе с тем ошеломленно-восхищенным видом, отчего смех в зале только усилился, произнес:

– Поздравляю вас, сударь, до чего же у вас крепкая хватка!

Красная борода махнул рукой, подзывая лакея, стоящего при дверях. Он взял у него эбеновую палочку, не торопясь поднял ее горизонтально приблизительно на один фут над мраморным полом и велел:

– Держите палку в таком положении.

Лакей, выполняя приказание, присел на корточки, а Красная борода, повернувшись к Пардальяну, который, как и все, внимательно следил за этими приготовлениями, спесиво заявил:

– Я держал пари, сударь, что вы перепрыгнете через эту тросточку.

– Через эту тросточку? Проклятье! – произнес шевалье, в замешательстве теребя свой ус.

– Надеюсь, вы не хотите, чтобы я проиграл пари из-за такой малости?

– В самом деле, такая малость, – пробормотал Пардальян, по-прежнему в замешательстве.

Красная борода шагнул к нему и, указав на палочку (у лакея, который держал ее, на лице было написано кровожадное ликование), угрожающе приказал:

– Прыгайте, сударь!

Вид у шевалье был жалкий; со всех сторон посыпались восклицания.

– Он прыгнет! – предположил один сеньор.

– Не прыгнет!

– Сто двойных дукатов против одного мараведи, что прыгнет!

– Согласен!..

– Не прыгнет!.. Даже если он и захочет прыгнуть, у него на это не хватит сил!

– Прыгайте, сударь! – повторил Красная борода.

– А если я откажусь? – спросил Пардальян почти робко.

– Тогда я подтолкну вас вот этим, – холодно сказал Красная борода, взяв в руку шпагу.

«Наконец-то!» – подумал Пардальян с чувством огромной радости; он улыбался.

В тот же миг он обнажил шпагу.

Дуэль в королевской приемной... Это было нечто неслыханное, беспримерное. Красная борода был единственным человеком, кто мог себе такое позволить.

Помимо того, что исполин обладал недюжинной физической силой, он стыл одним из лучших фехтовальщиков Испании, и если только иностранец прилично владел шпагой, зрелище обещало быть необычайно захватывающим, особенно учитывая обстоятельства, в которых оно происходило. Вот почему в зале мгновенно наступила тишина. Все встали полукругом, освобождая как можно больше места для двух соперников, находившихся неподалеку от двери в королевский кабинет; она была чуть приотворена, так что Филипп II, оставаясь невидимым, наблюдал за всей сценой, причем глаза его сверкали жестокой радостью. Пардальян замечательно сыграл роль труса, и у монарха, равно как и у большинства присутствующих, не осталось ни малейшего сомнения: сейчас королевский фаворит сурово покарает дерзкого француза.

Лакей хотел посторониться, но Красная борода был так уверен в себе, что приказал:

– Не двигайтесь. Он сейчас прыгнет.

Привратник с улыбкой повиновался. Соперники, окруженные внимательно следящими за ними людьми, приготовились к бою.

Все произошло быстро, почти мгновенно. Шпаги скрестились всего только несколько раз, несколько раз сверкнула сталь – и оружие Красной бороды, неодолимой силой вырванное у него из рук, со звоном ударилось о плиты пола; зрители замерли от изумления.

– Поднимите, сударь, – сказал Пардальян ледяным тоном.

Исполин устремился к своей шпаге. Убежденный, что происшедшее с ним более не повторится, ибо оно было следствием несчастной случайности или же невероятной оплошки, он вновь атаковал Пардальяна.

Шпага, резко выбитая из его руки, вторично покатилась по мраморным плитам и на этот раз переломилась пополам.

– Дьявол! – взревел Красная борода и бросился вперед, зажав в руке кинжал.

Стремительным, словно молния, движением Пардальян переложил свою шпагу в левую руку, а правой крепко обхватил и высоко поднял руку исполина и без всякого видимого усилия, с грозной улыбкой на устах, намертво сжал запястье королевского слуги.

Красная борода неимоверным усилием напряг все свои мускулы, так что они, казалось, чуть не разорвались, однако ему не удалось освободиться от этой немыслимой хватки, и в нависшей над залом гробовой тишине послышался приглушенный хрип. На лице великана появилось выражение изумления и нечеловеческой боли, его занемевшие пальцы непроизвольно разжались, кинжал выскользнул из них и, с силой ударившись острием о мраморный пол, с глухим звоном переломился.

Тогда Пардальян внезапным движением завел руку Красной бороды ему за спину и аккуратно вложил свою ненужную теперь шпагу обратно в ножны. Красная борода, чувствуя, что его кости трещат, словно обхваченные железным обручем, был вынужден пригнуться.

В этой позе, согнутого в три погибели, Пардальян подтолкнул его к привратнику – от удивления или ужаса тот осел на плиты пола и чисто машинальным жестом продолжал обеими руками удерживать свою палочку.

– Прыгай! – повелительно приказал Пардальян, указывая пальцем на эбеновую тросточку.

Красная борода предпринял последнюю, отчаянную попытку вырваться.

– Прыгай! – повторил Пардальян. – Или я сломаю тебе руку!

Зловещий хруст, за которым последовал жалобный стон, доказал ошеломленным придворным, что то была не пустая угроза.

И едва ли не приподнятый над полом, чувствуя, как связки его руки разрываются под сокрушительным нажимом, с искаженным лицом, смертельно бледный от стыда, рыча от ярости и боли, Красная борода прыгнул.

Пардальян беспощадно заставил его повернуться и прыгнуть обратно.

Теперь они оказались у самого кабинета короля.

Казалось, Красная борода вот-вот потеряет сознание; он хрипло дышал, по лицу его катился пот, глаза вылезали из орбит.

Пардальян отпустил его руку.

Но тут же он схватил исполина за пышную бороду и молча, не оглядываясь, словно скотину, которую волокут на бойню, подтащил верного королевского слугу, уже почти не сопротивлявшегося, к кабинету Филиппа И.

Король, заметив приближение шевалье, едва успел отшатнуться, чтобы уклониться от створки двери, которую Пардальян бесцеремонно пнул ногой.

Оставив дверь широко распахнутой и сильным толчком швырнув потерявшего сознание Красную бороду к ногам Филиппа, Пардальян зычно провозгласил:

– Сир, я привел вам этого негодяя обратно... В следующий раз не отпускайте его без гувернантки, ибо если он еще хотя бы раз вздумает сыграть со мной какую-нибудь из своих неуместных шуток, мне придется выдрать по одному все волосы из его бороды... что для него будет очень печально, ведь тогда он станет уродом.

И шевалье неспешно покинул королевскую приемную, напоследок окинув всех сверкающим взором.

Тогда чей-то голос прошептал на ухо оцепеневшему Филиппу:

– Я же говорил вам, сир, что вы беретесь за это дело не так!.. Позволите ли вы теперь действовать мне?

– Вы были правы, господин инквизитор... Ступайте и действуйте по своему усмотрению, – ответил король дрожащим от ярости голосом.

Однако тут же с восторгом, смешанным с ошеломлением и смутным ужасом, добавил:

– Но каков, каков!.. Он же почти прикончил этого беднягу!

Когда дворяне и офицеры, придя наконец в себя от изумления, решились преследовать дерзкого француза, было уже поздно – Пардальян исчез.

Глава 13

ДОКУМЕНТ

Проводив Фаусту до дверей, Эспиноза сказал ей: – Угодно ли вам будет, сударыня, одну минуту подождать меня в моем кабинете? Мы с вами продолжим разговор с того самого момента, на котором он закончился у короля; быть может, нам удастся договориться.

Фауста пристально взглянула на него:

– Будет ли дозволено моим людям сопровождать меня?

Эспиноза ответил, не колеблясь:

– Присутствия господина кардинала Монтальте, которого я здесь вижу, будет достаточно, я думаю, чтобы успокоить вас. Что до охранников, сопровождающих вас, то вряд ли им будет возможно присутствовать при столь важном разговоре.

Фауста размышляла не более секунды. С тем строгим спокойствием, которое как раз и делало ее величественной, она сказала:

– Вы правы, господин великий инквизитор, присутствия кардинала Монтальте будет достаточно.

– В таком случае – до скорой встречи, сударыня, – коротко ответил Эспиноза; он подал знак некоему доминиканцу, поклонился и вернулся к королю.

Монтальте живо приблизился к принцессе. Трое охранников последовали его примеру, также намереваясь сопровождать свою хозяйку.

Подойдя к Фаусте, доминиканец с глубоким поклоном сообщил:

– Если сиятельная принцесса и его высокопреосвященство соблаговолят следовать за мной, я буду иметь честь проводить их до кабинета монсеньора.

– Господа, – сказала Фауста своим охранникам, – извольте подождать меня минутку. Кардинал, вы пойдете со мной. Идите, преподобный отец, мы последуем за вами.

Сен-Малин, Шалабр и Монсери, сокрушенно вздохнув, вновь уныло вернулись в одну из оконных ниш; их окружала толпа незнакомых людей, и им было тоскливо и грустно. Разве что история с Пардальяном немного развеяла их скуку.

Идя впереди Фаусты и Монтальте, доминиканец прокладывал себе путь сквозь толпу, которая и сама, впрочем, торопливо и почтительно расступалась перед ним.

В конце зала монах открыл дверь, выходившую в широкий коридор, и посторонился, чтобы пропустить Фаусту.

В то мгновение, когда Монтальте собирался последовать за ней, чья-то рука с силой опустилась ему на плечо. Он обернулся и глухо воскликнул:

– Эркуле Сфондрато!

– Он самый, Монтальте. Не ждал? Доминиканец секунду смотрел на них каким-то странным взглядом, а затем, не закрывая дверь, решительно нагнал Фаусту.

– Чего ты хочешь? – спросил Монтальте, теребя рукоятку своего кинжала.

– Оставь эту детскую игрушку, – сказал герцог Понте-Маджоре с холодной улыбкой. – Как видишь, удары, что ты мне наносишь, отскакивают от меня, не принося вреда.

– Чего ты хочешь? – повторил разъяренный Монтальте.

– Поговорить с тобой... Мне кажется, мы можем сказать друг другу немало интересного. Разве ты со мною не согласен?

– Да, – отвечал Монтальте с глазами, налитыми кровью, – но... позже... Сейчас у меня другое дело.

И он уже хотел бежать за Фаустой – тайное предчувствие говорило ему, что она в опасности.

Рука Понте-Маджоре вторично с силой опустилась на его плечо, и глухим от ярости голосом герцог угрожающе прошипел прямо в лицо Монтальте:

– Ты сейчас же последуешь за мной, Монтальте, или же, клянусь Господом Богом, я дам тебе пощечину на глазах у всего двора!

И герцог резким движением занес руку.

– Хорошо, – прошептал смертельно бледный Монтальте, – я иду за тобой... Но горе тебе!..

И он, нехотя и бормоча глухие угрозы, последовал за Понте-Маджоре, покинув Фаусту в тот самый момент, когда она, быть может, нуждалась в его защите.

Тем временем Фауста, ничего не заметив, продолжала свой путь; пройдя шагов пятьдесят, доминиканец открыл вторую дверь и посторонился, как он уже делал это ранее.

Фауста вошла в комнату и только тогда заметила, что Монтальте больше не сопровождает ее.

Она едва заметно нахмурилась и, посмотрев доминиканцу в глаза, спросила без волнения и без удивления:

– Где кардинал Монтальте?

– В тот момент, когда его преосвященство оказался в коридоре, его остановил какой-то сеньор, имевший, по-видимому, для него некое срочное сообщение, – ответил доминиканец совершенно спокойно.

– А! – только и сказала Фауста.

И ее проницательный взор с напряженным вниманием впился в бесстрастное лицо монаха, а затем внимательно-изучающе пробежал по всей комнате.

Это был кабинет средних размеров, с несколькими табуретами и письменным столом, стоявшим перед единственным в комнате окном. Одну стену комнаты занимал огромный книжный шкаф, где на полках в образцовом порядке выстроились внушительных габаритов манускрипты. Другую стену украшало исполинское полотно, заключенное в массивную эбеновую раму без всякой резьбы и изображающее снятие с креста работы Куелло.

Почти напротив входной двери виднелась другая дверь, маленькая.

Фауста неторопливо подошла к ней и открыла; она увидела нечто вроде тесной молельни, освещенной стрельчатым окном с разноцветными витражами; никакого выхода из молельни она не заметила.

Принцесса закрыла дверку и подошла к окну кабинета. Оно выходило в маленький внутренний дворик.

Доминиканец, который бесстрастно наблюдал за этим подробнейшим, невзирая на всю его стремительность, осмотром, предложил:

– Если сиятельная принцесса пожелает, я могу отправиться на поиски его преосвященства кардинала Монтальте и привести его к вам.

– Пожалуйста, святой отец, – ответила Фауста и поблагодарила его улыбкой.

Доминиканец тотчас же вышел и, чтобы успокоить ее, оставил дверь распахнутой настежь.

Фауста встала в дверном проеме и обнаружила, что доминиканец спокойно направляется обратно тем же путем, каким они только что пришли. Она ступила в коридор и увидела, что дверь, через которую они вошли, была еще открыта, а перед ней сновали взад-вперед какие-то люди.

По-видимому, успокоенная, она вернулась в кабинет, села в кресло и стала ждать, внешне совершенно невозмутимая, но внутренне напряженная и готовая ко всему.

Несколько минут спустя доминиканец появился вновь. Абсолютно естественным движением он затворил за собой дверь и, не делая больше ни шагу вперед, объявил с величайшей почтительностью:

– Сударыня, найти кардинала Монтальте оказалось невозможным. Кажется, его высокопреосвященство покинул дворец в сопровождении сеньора, подошедшего к нему ранее.

– Коли так, – сказала Фауста, вставая, – я удаляюсь.

– Что я скажу монсеньору великому инквизитору?

– Вы скажете ему, что, оказавшись здесь в одиночестве, я не почувствовала себя в достаточной безопасности и предпочла отложить на более позднее время беседу, которую я должна была иметь с ним.

И она приказала с поистине монаршей властностью:

– Проводите меня обратно, святой отец. Доминиканец не двинулся с места и остался стоять перед дверью. Он только низко поклонился и спросил с прежней почтительностью:

– Осмелюсь ли я, сударыня, просить вас о милости?

– Вы? – удивилась Фауста. – О чем вы можете просить меня?

– Сущий пустяк, сударыня... Взглянуть на некий пергамент, что вы прячете у себя на груди, – сказал доминиканец, выпрямляясь.

«Я в ловушке! – подумала Фауста. – И этим новым ударом я обязана Пардальяну – ведь именно он открыл им, что я храню пергамент при себе.»

А вслух произнесла со спокойствием, исполненным презрения:

– А что вы сделаете, если я откажусь?

– В таком случае, – спокойно отвечал доминиканец, – я буду вынужден, сударыня, поднять на вас руку.

– Ну что ж, возьмите его, – предложила Фауста, кладя ладонь себе на грудь.

Монах, по-прежнему бесстрастный, поклонился, словно приняв к сведению данное ему разрешение, и сделал шаг вперед.

Фауста вскинула руку, и в ней внезапно блеснул маленький кинжал, всегда висевший на цепочке у нее на груди; она спокойно сказала:

– Еще один шаг – и я пущу его в ход. Предупреждаю вас, святой отец, лезвие этого кинжала отравлено и малейшей царапины достаточно, чтобы вызвать мгновенную смерть.

Доминиканец застыл, как вкопанный, и нечто похожее на загадочную улыбку мелькнуло у него на губах.

Фауста скорее угадала эту улыбку, нежели увидела ее. Стремительно осмотревшись, она убедилась, что находится наедине с монахом и что маленькая дверка за ее спиной, закрытая ею собственноручно, по-прежнему остается закрытой.

Она шагнула вперед и высоко воздела руку с кинжалом.

– Дорогу! – повелительно воскликнула она. – Или, клянусь Небом, ты умрешь!

– Святая Дева! – возопил доминиканец. – Неужто вы осмелитесь поразить беззащитного служителя Господа?

– Тогда открой дверь, – холодно сказала Фауста.

– Повинуюсь, сударыня, повинуюсь, – произнес доминиканец дрожащим голосом, одновременно безуспешно пытаясь с нарочитой неловкостью открыть дверь.

– Изменник! – прогремела Фауста. – На что ты надеешься?

В тот же миг две могучие руки обхватили ее поднятую кисть, а две другие, подобно живым клещам, зажали ее левую руку.

Не оказывая сопротивления – принцесса понимала, что оно бесполезно, – она повернула голову и увидела, что ее держат двое монахов атлетического телосложения.

Она обвела кабинет взглядом. Казалось, все оставалось на своих местах. Маленькая дверь была по-прежнему закрыта. Так как же они вошли сюда? Очевидно, в кабинет вел один, а то и несколько потайных ходов. Впрочем, все это уже не имело значения; для нее было теперь важно лишь то, что она оказалась в их власти и должна как можно быстрее вновь обрести свободу и вырваться отсюда.

Она непроизвольно выронила так и не сыгравший свою роль кинжал. Оружие мгновенно исчезло в складках чьей-то рясы. Как только принцесса лишилась его, оба монаха со слаженностью механизмов отпустили ее, отступили на два шага, спрятали свои узловатые руки в широкие рукава и застыли в созерцательных позах.

Доминиканец склонился перед ней с почтением, в котором, как ей показалось, она различила долю иронии и угрозы, и произнес своим спокойным и ровным голосом:

– Сиятельная принцесса благоволит извинить меня за насилие, кое я был вынужден учинить над ней. Надеюсь, ее блистательный ум поймет, что я тут ни при чем... Я всего только ничтожное и смиренное существо! Я лишь орудие в руках тех, кто стоит надо мною... Они приказывают – я повинуюсь, не споря и не обсуждая.

Не проявляя ни гнева, ни досады, с презрением, которое она и не пыталась скрыть, Фауста согласно кивнула.

«Этот человек произнес точное слово, – подумала она. – Он и его приспешники – всего лишь орудие в чужих руках. Они не существуют для меня. А раз так, к чему спорить или сетовать? Искать того, кто движет всем этим, следует выше. Это не Филипп II – король просто-напросто приказал бы арестовать меня. Стало быть, удар нанесен великим инквизитором. И считаться придется именно с ним.»

Обращаясь к доминиканцу, Фауста спокойно сказала:

– Чего вы хотите от меня?

– Я уже имел честь говорить вам, сударыня: пергамент, хранимый вами здесь...

И доминиканец указал пальцем на грудь Фаусты.

– Вы имеете приказ взять его силой, не так ли?

– Надеюсь, сиятельная принцесса избавит меня от этой жестокой необходимости, – сказал доминиканец с поклоном.

Фауста вынула пресловутый пергамент, не отдавая его, однако, монаху:

– Прежде чем уступить, я желаю получить ответ на свой вопрос: что сделают со мной потом?

– Вы будете свободны, сударыня, полностью свободны, – поспешно ответил доминиканец.

– Поклянетесь ли вы мне на этом распятии? – спросила Фауста, пытаясь проникнуть в тайники его души.

– Нет надобности давать клятву, – произнес за ее спиной спокойный и сильный голос. – Моего слова вам должно быть достаточно, и оно у вас есть.

Фауста живо обернулась и оказалась лицом к лицу с Эспинозой – он бесшумно вошел через одну из потайных дверей.

Взгляд Фаусты сверкнул гневом, и она произнесла оскорбительным тоном:

– Как могу я верить вашим словам, кардинал, если вы действуете, словно лакей?

– На что вы жалуетесь, сударыня? – в спокойствии Эспинозы таилось нечто зловещее. – Я лишь действую против вас теми самыми методами, какие вы применяли против нас. Вы и Монтальте должны были передать документ нам. Однако, злоупотребив нашим доверием, вы попытались продать то, что принадлежит нам по праву, а когда вам это не удалось, вы решили сохранить его у себя, по-видимому, в надежде продать его кому-то другому. Как вы сами расцениваете ваши методы, сударыня?

– Я же сказала: у вас душа лакея, – ответила Фауста с убийственным презрением. – Сначала вы применили против женщины насилие, теперь вы оскорбляете ее.

– Слова, сударыня, одни слова! – Эспиноза пренебрежительно пожал плечами.

И, помолчав, жестко добавил:

– Горе тому, кто попытается противиться замыслам святой инквизиции! Всякий, мужчина то или женщина, будет безжалостно раздавлен. Итак, сударыня, отдайте мне этот документ, принадлежащий нам, и возблагодарите небо, что из уважения к королю, который взял вас под свое покровительство, я не заставил вас дорого заплатить за вашу дерзкую и бесчестную попытку.

– Я уступаю, – сказала Фауста, – но, клянусь вам, вы дорого заплатите за ваши оскорбления и за учиненное вами насилие.

– Вы напрасно грозите, сударыня, – произнес Эспиноза, завладевая документом. – Я действую на благо государства, король лишь одобрит мои действия. Что до этого пергамента, я должен буду поблагодарить господина де Пардальяна, объяснившего, где нам следует его искать. Я не премину выразить ему свою признательность, как только встречу его.

– В таком случае поблагодарите его прямо сейчас, – произнес насмешливый голос.

Фауста и Эспиноза одновременно обернулись и увидели Пардальяна: прислонившись к косяку двери, тот с лукавой улыбкой наблюдал за ними.

Ни Фауста, ни Эспиноза ничем не выдали своего удивления. Разве что в глазах Фаусты промелькнул огонек, а Эспиноза чуть заметно нахмурился.

Доминиканец и оба монаха исподтишка переглянулись, но они были настолько вымуштрованы, что не имели другой воли и другого разума, нежели воля и разум тех, кто стоит выше их, и потому остались недвижимы. Правда, оба монаха-атлета были теперь наготове.

Наконец Эспиноза проговорил вполне естественным тоном:

– Господин де Пардальян!.. Как вы сюда проникли?

– Через дверь, милостивый государь, – отвечал Пардальян с самой простодушной улыбкой. – Вы забыли запереть ее на ключ... это избавило меня от труда взломать ее.

– Взломать дверь! Боже всемогущий! Да зачем?

– Сейчас я вам это скажу, а заодно и объясню, благодаря какой случайности я принужден был вмешаться в вашу беседу. Ведь именно это, кажется, вы изволили спросить у меня, сударь? – преспокойно произнес Пардальян.

– Я с интересом выслушаю вас, – сказал Эспиноза.

Тут оба монаха – то ли от усталости, то ли по знаку великого инквизитора – сделали крохотный шажок вперед, и Пардальян все так же хладнокровно обратился к Эспинозе:

– Сударь, прикажите этим достойным святым отцам стоять спокойно... Я терпеть не могу всяческих перемещений вокруг себя.

Эспиноза повелительно махнул рукой, и монахи вновь застыли в неподвижности.

– Прекрасно, – одобрил Пардальян. – И более не трогайтесь с места, не то я тоже буду вынужден сделать несколько движений... быть может, нанеся урон вашим почтенным хребтам.

И повернувшись к Фаусте и Эспинозе, – они терпеливо ожидали его рассказа, все так же стоя перед ним, – шевалье поведал:

– Случившееся со мной, сударь, весьма незатейливо: после того, как я привел обратно к королю этого рыжебородого великана, над которым двор захотел потешиться и которого мне пришлось защищать, я, как вы сами могли видеть, вышел из королевского кабинета. Но ваши треклятые двери все так похожи одна на другую, что я ошибся. Вскоре я обнаружил, что заплутался в каком-то бесконечном коридоре, а кругом – ни души, чтобы спросить дорогу! Проклиная свою неловкость, я бродил из коридора в коридор, когда вдруг, проходя мимо очередной двери, узнал голос госпожи Фаусты... У меня есть недостаток – я любопытен. А потому я остановился и услышал конец вашей занимательной беседы.

Отвесив изящный поклон Фаусте, он обратился к ней с очень серьезным видом:

– Сударыня, если бы мне только могло прийти в голову, что моими словами воспользуются для того, чтобы подстроить вам ловушку и вырвать у вас пергамент, столь ценный для вас, я бы скорее отрезал себе язык, чем заговорил бы. Но никто не посмеет утверждать, что шевалье де Пардальян стал доносчиком, хотя бы и невольным. Я почитаю своим долгом исправить зло, случайно причиненное мною, вот почему я и вмешался... И вот почему, сударь, я, не колеблясь, взломал бы дверь, как я уже имел честь сказать вам.

В то время как Пардальян, приняв несколько театральную позу, которая, впрочем, шла ему как нельзя лучше – в правой руке шляпа, левая покоится на эфесе шпаги, кроткий взор, лицо лучится великодушием, – с истинно мужским чистосердечием вел свою речь, Эспиноза размышлял: «Этот человек – словно природная стихия. Если он согласится быть на нашей стороне, мы станем непобедимы. Но наши обычные методы запугивания или обольщения, столь действенные для кого угодно, не дадут никакого результата, когда речь идет о такой исключительной натуре. Этот человек – воплощенные сила, отвага, честность и великодушие. Чтобы привлечь его на свою сторону, нужно проявить больше рыцарственности, чем проявляет он сам, нужно подавить его большей силой, отвагой, честностью и великодушием... Если же придуманный мною способ окажется бесполезным, то придется отказаться от этого плана... и избавиться от шевалье как можно скорее.»

С той величавой безмятежностью, которая всегда, как мы знаем, была ей присуща, Фауста произнесла своим мелодичным голосом и с бесконечной нежностью во взоре:

– То, что вы говорите, и то, что вы делаете, шевалье, мне кажется, совершенно естественно для вас.

– Подобная щепетильность, – сказал Эспиноза, – делает честь тому, кто ее проявляет и чье сердце столь благородно.

– Ах, сударь, – живо воскликнул шевалье, – вы не можете себе представить, какой радостью наполняет меня ваше лестное одобрение. Это позволяет мне надеяться, что вы благосклонно встретите те две просьбы, с коими я намерен обратиться к вашему великодушию.

– Говорите, господин де Пардальян, и если то, о чем вы хотите просить, не является совершенно невыполнимым, можете заранее рассчитывать на мое согласие.

– Тысяча благодарностей, сударь, – ответил Пардальян с поклоном. – Итак, я желаю, чтобы вы вернули госпоже Фаусте документ, отобранный вами у нее. Поступив подобным образом, вы избавите меня от упреков совести за то, что своими необдуманными словами я выдал ее, и приобретете право на мою искреннюю благодарность.

Фауста едва заметно улыбнулась. У нее не было ни малейшего сомнения: Эспиноза откажется. Она посмотрела на Пардальяна, словно желая убедиться, – действительно ли он надеется, что его просьба будет встречена благосклонно. Но Пардальян был невозмутим.

Эспиноза, однако, по-прежнему оставался бесстрастен. Он лишь спросил:

– Какова же вторая просьба?

– Вторая просьба, – произнес Пардальян со своим хитро-простодушным видом, – покажется вам, наверное, совершенно пустячной. Я хочу, чтобы вы дали госпоже Фаусте гарантии того, что она сможет покинуть дворец без всяких затруднений.

– Это все, сударь?

– О Господи, да.

Эспиноза, не колеблясь, мягко произнес:

– Мне было бы тяжело продлевать ваши муки совести, господин де Пардальян, и чтобы доказать вам, сколь глубокое уважение я к вам питаю, – вот документ, о котором вы просите. Я передаю его вам, именно вам – самому храброму и самому достойному дворянину, какого я когда-либо знавал.

Это решение было столь неожиданным, что Фауста вздрогнула, а Пардальян, принимая документ из рук Эспинозы, подумал: «Что это значит?.. Я ожидал, что мне придется оспаривать добычу у тигра, а нашел покорного и незлобивого барашка. Я ожидал жаркой и бурной схватки, но вместо обмена смертельными ударами мне предложен обмен любезностями и галантностями... Проклятие! Тут что-то нечисто!»

Вслух же он сказал:

– Я выражаю вам свою самую искреннюю признательность, сударь.

А затем, уже обращаясь к Фаусте и протягивая ей отвоеванный пергамент, даже не глядя на нее, произнес:

– Вот, сударыня, документ, который вы едва не потеряли из-за моей неосторожности.

– Как, сударь, – спросила Фауста с поразительным спокойствием, – вы не оставляете его у себя?.. Для вас этот документ имеет такую же ценность, как и для нас. Вы проехали всю Францию и всю Испанию, чтобы завладеть им. Его только что вручили именно вам лично, господин де Пардальян, так что вам выпал уникальный случай и вы можете оставить документ у себя, не преступив тех строжайших законов рыцарства, которые вы сами для себя устанавливаете.

– Сударыня, – сказал Пардальян, нахмурившись, – я просил этот документ для вас. Следовательно, я должен передать его в ваши руки, что я и делаю. Считать меня способным на подобный низкий умысел, о котором вы только что объявили, значит нанести мне незаслуженное оскорбление.

– Избави меня Боже от мысли оскорбить одного из последних рыцарей, еще оставшихся на земле! – воскликнула Фауста. – Я лишь хотела заметить, что такая возможность никогда больше вам не представится. Так как же вы поступите, чтобы сдержать слово, данное королю Генриху Наваррскому?

– Сударыня, – ответил Пардальян просто, – я уже имел честь сказать вам: я подожду, когда вы захотите по доброй воле передать мне этот клочок пергамента.

Фауста, ничего не отвечая, взяла документ и задумалась.

– Сударыня, – произнес в этот момент Эспиноза, – я даю вам слово: вы и ваш эскорт сможете свободно покинуть Алькасар.

– Господин великий инквизитор, – серьезно сказал Пардальян, – вы приобрели права на мою признательность, а для меня это не просто банальная формула вежливости.

– Я знаю, сударь, – сказал Эспиноза не менее серьезно. – И я тем более счастлив, что тоже хочу вас кое о чем попросить.

«Ага! – подумал Пардальян, – недаром я себя спрашивал – откуда такое великодушие! Ну что ж, черт возьми, так-то будет лучше! Мне претила сама мысль о том, что я буду чем-то обязан этой мрачной и загадочной личности, – черт меня подери, если я знаю, почему!»

Вслух же он произнес:

– Если это зависит только от меня, то ваши просьбы будут исполнены с тем же душевным расположением, какое вы сами только что проявили, откликнувшись на мои просьбы... пожалуй, – теперь я охотно это признаю, – несколько странные.

Эспиноза одобрительно кивнул:

– Прежде всего, господин шевалье, позвольте мне доказать вам, что если я и выполнил ваши просьбы, то единственно из уважения к вашей особе, а не из страха, как вы могли бы предположить.

– Сударь, – сказал Пардальян с тем оттенком уважения, который в его устах имел высокую цену, – мне никогда бы не пришла в голову мысль, что такой человек, как вы, может уступить перед какой-то угрозой.

Эспиноза еще раз одобрительно кивнул, а затем настойчиво продолжал:

– И все-таки, сударь, я непременно желаю убедить вас.

– Поступайте, как вам заблагорассудится, – вежливо сказал Пардальян.

Не двигаясь с места, Эспиноза ногой привел в действие невидимую пружину, и в тот же миг книжный шкаф отъехал в сторону и за ним открылся довольно большой зал, где безмолвно и неподвижно стояли вооруженные пистолетами и аркебузами люди, готовые выстрелить, как только последует приказ.

– Двадцать человек и офицер, – лаконично сказал Эспиноза.

«Ого! – сказал себе Пардальян, – неплохо я влип!.. И подумать только, я имел наивность поверить, будто ради меня тигр обратился в ягненка!»

И в его улыбке сквозила жалость к той самой наивности, в которой он себя упрекал.

– Этого мало, – сказал Эспиноза понимающе, – я знаю; но найдется кое-что другое, получше.

По его знаку люди отошли на левую и правую сторону зала, оставив в центре обширное свободное пространство. Офицер, пройдя по этому людскому коридору, настежь распахнул в глубине зала дверь, выходившую в широкий коридор, занятый военными.

– Сто человек! – провозгласил Эспиноза, по-прежнему обращаясь к Пардальяну.

«Бедный я, бедный!» – подумал шевалье, сохраняя, однако, невозмутимость.

– Эскорт принцессы Фаусты! – приказал Эспиноза отрывистым голосом.

Фауста смотрела и слушала с неизменным спокойствием...

Пардальян небрежно прислонился к двери, через которую он вошел, и горделивая улыбка озирала его тонкое лицо при виде неслыханных мер предосторожности, принятых против одного-единственного человека – против него самого! Однако в глубине души он вполне искренне и нещадно ругал себя.

«Чума меня забери! – думал он. – И надо мне было выступать в роли верного слуги этой противной Фаусты! Какое мне было дело до ее разногласий с этим главой инквизиции – а он кажется мне грозным бойцом, несмотря на все его елейно-медовые ужимки, и уж во всяком случае он не умалишенный вроде меня: взять хотя бы этих великанов-монахов или солдат, которых он сюда нагнал!.. Разрази меня гром!.. Неужто я так и останусь до конца моих дней все тем же взбалмошным и неосмотрительным юнцом, который не способен ни на какое мало-мальски разумное и трезвое суждение?! Чтоб мне несколько лет клацать зубами от болотной лихорадки! Это же подумать только, в какое осиное гнездо завела меня моя дурацкая страсть вмешиваться в чужие дела. Да если бы мой бедный батюшка видел, какую жестокую шутку сыграла надо мной моя собственная глупость, он бы долго и справедливо бранил своего непутевого сынка!.. Да, пожалуй, и мой новый друг Сервантес угостил бы меня своей вечной присказкой: «Дон Кихот!», посмотрев, как меня обложили в норе, словно несмышленого лисенка!»

Но очень скоро в настроении шевалье произошла обычная для него перемена: теперь, когда он должным образом отчитал себя, в нем вновь заговорила его беззаботность:

– Ба, в конце концов, я еще не умер!.. И не такое видывали!

И он улыбнулся своей лукавой улыбкой. А Эспиноза, по-видимому, неверно истолковав эту улыбку, продолжал с неизменно серьезным видом:

– Будет ли вам угодно настежь открыть дверь, к которой вы прислонились, господин де Пардальян?

Не говоря ни слова, Пардальян молча сделал то, о чем его просили.

За дверью обнаружилась железная решетка. Отступление с этой стороны было, таким образом, отрезано.

– Тысяча чертей! – пробормотал Пардальян.

И он невольно покосился на окно.

В тот же миг в тишине, нависшей над этой фантастической сценой, раздался легкий щелчок, и в комнате воцарился полумрак.

Эспиноза подал знак, и один из монахов открыл окно; как и дверь, оно теперь было забрано снаружи железным занавесом.

«Проклятие! – мысленно яростно прорычал Пардальян. – До чего же мне хочется задушить его!»

В этот момент в коридоре показались Шалабр, Монсери и Сен-Малин.

– Сударыня, – объявил Эспиноза, – вот ваш эскорт. Вы свободны.

– До свидания, шевалье, – сказала Фауста, никак не проявляя своего волнения.