/ / Language: Русский / Genre:adv_history,

Последний Год

Михаил ЗуевОрдынец

Историко-приключенческий роман о русских колониях в Северной Америке.

ru ru Black Jack FB Tools 2005-06-12 Library Г.Любавина: gurongl@rambler.ru AD3D6146-C664-4D53-8188-C973F9AE7308 1.0

Михаил ЗУЕВ-ОРДЫНЕЦ

ПОСЛЕДНИЙ ГОД

ЧАСТЬ I

НА БЕРЕГАХ ЮКОНА

НОЖ С ЗОЛОТЫМ ДОЛЛАРОМ НА РУКОЯТКЕ

— Стой, зверье!

Окрик, резкий и властный, осадил собак на полном ходу. Бурые юконские лайки сразу легли на снег, запаленно хватая воздух. Горячее их дыхание вырывалось из пастей густыми молочно-белыми струями и опадало на шерсть пушистым инеем.

Высокий человек в ушастой бобровой шапке и пыжиковой парке, русобородый и синеглазый, сел с усталым вздохом на нарту и принялся растирать рукавицей побелевшие скулы.

— Хорош морозец! — крякнул он. — И по коже и под кожей продирает! Верно, Молчан?

Вожак упряжки, услышав свою кличку, насторожил уши. Это был пес не аляскинских, а сибирских кровей, не бурый юконец, а черный белоглазый колымчанин с острой тонкой мордой, чуткими нервными ушами и умными глазами. Густая и пушистая шерсть делала его похожим на косматый шар. Молчан один из упряжки не лег.

Поджимая то ту, то другую мерзнущую лапу, он смотрел выжидательно на хозяина.

— Ложись, бродяга, отдыхай! — ласково пнул его человек, и собака послушно легла, по-прежнему не спуская глаз с хозяина. — Дорога у нас впереди, видимо, не близкая. Не пойму я что-то, брат Молчан, куда нас занесло?

Он спокойно, но внимательно огляделся. На юге, откуда он пришел, горизонт закрывала угрюмая горная цепь с голубыми вечными льдами на вершинах, а ниже с черной щетиной лесов. На север уходила оледенелая тундра Иди по ней и дойдешь до самого Ледовитого океана. Нет, туда он не пойдет! Это дорога к смерти. Но куда же его занесло? Судя по кустам, тянувшимся по равнине прихотливо извивающейся полосой, здесь берег реки. А какой реки: Юкона, Тананы, Медной? А может быть, это река, не известная еще ни ему, ни вообще русским? Ну что ж, тогда он добился своего! Он снова выиграл в опасной игре.

Он зверовщик, его дело настрелять и наловить красного зверя. А нагрузил нарту пушниной — вези промысел на одиночку [1] или на редут. Не однажды говорил он себе во время долгих бродяжеств по лесам и равнинам Русской Америки: «Стой! Довольно! Поверни обратно, к местам населенным!» Он останавливал собак, разжигал костер и, завернувшись в меховые одеяла, засыпал с твердым решением утром повернуть обратно. А утром в душе его снова начинал нашептывать коварный голос: «Впереди неизведанные дали, никому не известные реки, озера и горные хребты! Если ты смел, иди и разгадай их тайну!» И снова охваченный неуемной тягой к новым, все новым местам, к новым открытиям, он нетерпеливо, кнутом, поднимал визжавших измученных собак и гнал их вперед, опять вперед, к новым горизонтам, к землям неоткрытым, неизвестным, где не бывал еще ни один русский. В этой опасной игре не было даже погони за славой первооткрывателя, не говоря уже о чувствах низких, корыстных, нет, в этом беге в неизвестность было для него острое наслаждение опасности и риска. А еще были мысли и чувства высокие, благородные о возвеличении и славе отечества. Пусть поверхностны, несовершенны и неполны его открытия и исследования, но по его тропе пройдут другие и соберут богатую жатву во славу России. Только любовь к родине и согревала его душу, разучившуюся надеяться и верить. Так случилось и на этот раз. И на этот раз он шел только вперед, ни разу не оглянувшись на проложенную лыжню. Зачем оглядываться на пройденное, изведанное, когда впереди волнующая неизвестность, новые, задернутые таинственной дымкой горизонты! Буран ослепил, закружил, запутал его в безлюдных ущельях и распадках. Боясь, что снег завалит перевалы и запрет его надолго, до весны, в горах, он ринулся очертя голову вниз, на равнину. Где же он теперь? Куда ему идти? Повернуть опять в горы или идти берегами этой неведомой реки?

Он влез на нарту, нагруженную мехами, и встал, оглядываясь. Молчан с беспокойством следил за непонятными действиями хозяина. Небо на востоке уже розовело, и след нарты был виден ясно. Счастливо минуя обрывистый овраг, нарта спустилась в долинку, заросшую кустарником и уродливыми полярными березками. В редком и низком этом березняке темнело охотничье зимовье — наполовину землянка, наполовину шалаш из тонких жердей, крытый берестой и проконопаченный оленьим мохом. Такие строят и русские зверовщики, и кочевые индейцы. Кто же его хозяин — друг или враг?

Синеглазый человек слез с нарты и подошел ближе к зимовью, прихватив ружье. Прячась в березняке, осторожно выглянул, внимательно, неторопливо разглядывая строение.

— Не знаю я этой зимовки, — покачал он головой. — Не встречалась мне нигде такая.

По-прежнему прячась в березняке, он сделал вокруг зимовья большой круг, потом начал уменьшать круги, спиральными завитками приближаясь к внушавшему опасения строению. Он разглядывал снег, «читая» на нем следы, и невольно вспомнил при этом стихи любимого поэта:

Нет! Это труд несовершимый!
Природы книга не по нас:
Ее листы необозримы
И мелок шрифт для наших глаз… [2]

— Ты не прав, милый поэт! — улыбнулся синеглазый человек, не снимавший пальца с ружейного курка. — Я научился читать великую книгу природы, и мелкие ее буквы, и целые фразы, даже строки. Что вот здесь написано? Это нарыск лисы, бежала кумушка рысцой и оставила свою «веревочку». А здесь она напала на белую куропатку, ночевавшую в снегу. Конец пришел глупой копухе — сытно пообедала ею лиса! — Как все люди, живущие в одиночестве, синеглазый человек мог подолгу, не замечая того, разговаривать сам с собой. — А эти следочки напутал горностай. Вот его «потаск», здесь он тащил водяную крысу, пойманную вон в тех болотных кочках. Это «стакан» оленя-карибу — след глубокий и крепкий. Места зверистые, добычливые! А кто же здесь охотится?..

Осторожных, легких звериных следов было много, а тяжелого грубого человеческого следа нигде не видно. Синеглазый подошел вплотную к зимовью и остановился, насторожившись. Нет, и это не человеческий след, это широкая, почти в мужскую ладонь «лыжа» росомахи. Вот проклятый, хитрющий зверь! Идет за охотником по пятам и грабит его путики и пастники [3]. И не только ловушки, она и зимовку, и лабаз, если в них хранится продовольствие, развалит и разграбит. Что не съест, утащит и спрячет под колодой, в снег закопает или на деревья повесит. И голодает охотник, а подчас и гибнет по ее милости Недаром индейцы считают росомаху не зверем, а злым духом, лесным дьяволом. И здесь она, воровка, добычу выискивала, поскреблась в дверь зимовья и ушла. Видно, в зимовке пусто, нечем поживиться.

— Посмотрим, что за привал нам бог послал, — сказал человек, отдирая стволом ружья примерзшую, сплетенную из ветвей дверь. Он хотел уже шагнуть внутрь зимовки, но услышал за спиной тихое шипение и покряхтывание. Человек засмеялся, но не обернулся. Это Молчан голос подает. Трудно услышать лай, вой или хотя бы рычание этого на диво молчаливого сибиряка. Молча гонит зверя, молча расправляется с непослушными упряжными собаками, молча и на человека бросается, если почует в нем врага. Тихий омут — собака! И только в очень редких случаях, когда надо позвать или предупредить далеко отлучившегося хозяина, Молчан лает отрывистым, мощным и гулким лаем, как перед пустой бочкой. А если хозяин рядом, хватит и такого вот шипения и покряхтывания. Это значит: «Осторожно! Опасность!»

— Сюда, Молчан! — позвал человек и, когда собака встала рядом с ним, указал ей на открытую дверь: — Что ты там чуешь? Пойдем, посмотрим.

Молчан первый шагнул через порог. Он перестал шипеть, но шерсть на его загривке вздыбилась. Человек успокоительно свистнул и тоже вошел в зимовье. Пахнуло, как из старого погреба, затхлой холодной гнилью. В дальнем углу что-то темнело. Человек сделал еще шаг и остановился, медленно сняв шапку. На полу лежал скелет, прикрытый рваными, изъеденными грызунами мехами.

«По одежде судя, не индеец, — опускаясь перед скелетом на колени, подумал человек. — Индеец украшаться любит бисерными пронизками, медными серьгами да кольцами. На этом ничего такого не видно».

Он снова заговорил негромко, задавая вопросы и сам же отвечая на них.

— Видать, наш брат зверовщик. Как же это угораздило тебя, бедолага? Заблудился? Свою же мету на дереве проглядел или тропой ошибся? Бывает. А может, патроны неосторожно расстрелял и перед смертью олений мох жевал и свои же мокасины варил? И это с нашим братом случается. Бродяжья жизнь, бродяжья и смерть! А ну-ка покажись, сударь!

Стволом ружья человек поворошил изъеденные меха. Обрывки шапки, как только он дотронулся до нее, свалились, и череп с прилипшими к скулам клочками кожи оскалил зубы в мертвой, вечной улыбке. А меха парки и штанов рассыпались трухой. Из их вороха выскочила большая белоногая полярная мышь и взлетела по стене на потолок. Она свила гнездо внутри скелета, под ребрами.

— А где же его оружие? — спросил человек Молчана, сидевшего рядом. Но внимание пса было целиком занято мышью, шуршавшей под потолком. — Ничего нет! Ни ружья, ни пистолета, ни топора. Даже ножа нет!

Человек поднялся с колен и сказал по-прежнему негромко, но теперь уже тревожно:

— Убит и ограблен! Ясно, как божий день. А убили индейцы, это тоже ясно. Эх, испортили мы этих детей природы! Мы разбудили в их детских душах алчность и корысть. А за это ученики и стреляют нам, учителям, в спину да режут сонным горло за нитку бисера или ржавый топор. Надо гнать отсюда собак в три кнута!

Человек пошел было к двери, но остановился и вернулся к скелету.

— А ведь тебя, братец, похоронить надо, — грустно сказал он и вдруг быстро опустился снова на колени. В обрывках мехов что-то золотисто блеснуло. Сняв рукавицу, синеглазый человек откинул лоскут меха. Под ним, в левой стороне груди, меж верхними ребрами, там, где билось когда-то сердце, торчал длинный узкий нож с рукояткой из моржовой кости. Синеглазый порылся в сопревших мехах и нашел пустые ножны из вороненого металла с медными бляхами на медной же цепочке.

— Пустые ножны! Убит собственным ножом. А может быть, самоубийство? А что блестело на ноже золотом?

Он перехватил нож за лезвие, освободив рукоятку, и вскрикнул изумлённо:

— Американский пятидолларовик! — В торец моржовой рукоятки была искусно врезана золотая монета с гербом Соединенных Штатов — одноглавым орлом, держащим в лапах оливковую ветвь и пук стрел. — Так ты, приятель, янки, оказывается? Издалека забрел, гость незваный! А зачем приходил, что приносил, дружбу или вражду? — Синеглазый помолчал, глядя на скелет, и добавил задумчиво: — Молчишь? А интересно бы услышать твой ответ!

Подойдя к двери, он при свете осмотрел нож еще раз, отыскивая на нем какую-нибудь надпись или хотя бы инициалы. Но ничего этого ни на лезвии, ни на рукоятке не было. А нож показался ему очень знакомым. Он подумал и вспомнил. Матросский нож! Не один такой он видел в Ново-Архангельском порту у матросов с иностранных китобоев. Новая загадка! Как и зачем занесло американского моряка в глубь материка, в аляскинские дебри, куда и русские зверобои не рисковали еще ходить?

— Ладно! — решительно сунул он нож за пояс. — С мертвого какой спрос? А мыши не будут больше вить гнезда в твоих костях. Не уйду отсюда, не похоронив тебя.

Выходя из зимовки, он повторил, покачав головой:

— Американский моряк! Вот загадка!

ЕЩЕ ОДИН НЕЗВАННЫЙ ГОСТЬ

Зимнее, низкое и негреющее солнце было зловещим. По бокам его тускло светились «уши» — два ложных солнца, обещавшие лютые, все убивающие морозы. Великая северная равнина была полна особенной предательской тишины, когда невольно оглядываешься и ищешь глазами притаившегося врага И снова, как и много раз за эти годы, одиночество сомкнулось над синеглазым человеком черным омутом и сдавило сердце, как застарелая неизлечимая болезнь.

Он сидел на нарте и жевал плохо оттаявшую промерзшую лосятину. Не с кем разделить хлеб-соль! Один, как и вчера, как и месяц, как и несколько лет назад. В первые годы жизни здесь одиночество, с его необъяснимым страхом и щемящей тоской по человеку, по человеческому слову, по большому светлому миру, доводило его до исступления. Особенно зимними ночами, черными, глухими, без просвета. Даже у собак эти ночи мутили рассудок, и они выли, выворачивая душу панихидным воем. И тогда синеглазый с беспощадной ясностью начинал ощущать, что он один среди враждебной пустыни — лежит, закутавшись в меховую полость, под комлем вывороченного ветром дерева или сидит у потухающего чувала в холодной и дымной зимовке. А вокруг на сотни верст ни единого освещенного окна, ни единой родной человеческой души, только кромешный мрак, ледяное дыхание ветра и сводящий с ума вой собак. И воля его ломалась, мозг ослабевал. Он выбегал из зимовья без шапки, грозил кому-то кулаком и вопил так, что собаки прекращали свой вой и начинали рычать, приняв его вопли за крики зверя. А он, охваченный ужасом надвигающегося безумия, не помня себя, запрягал трясущимися руками собак и гнал, гнал их, безжалостно полосуя кнутом. Он гнал упряжку прямо в Петербург, к друзьям, к их восторженным речам о свободе и счастье народном, к Лизаньке, к ее сияющим глазам и нежным ласковым рукам. Мороз и встречный режущий ветер остужали его пылающую голову, и он на всем собачьем скаку так вбивал в снег ослоп, что псы падали и сплетались в рычащий, визжащий клубок. Он медленно закуривал трубку, стискивая чубук зубами, чтобы трубка не прыгала в дергающихся плачущих губах, и поворачивал упряжку к той же дымной зимовке, от которой хотел убежать.

Нет! Не убежишь! Между зимовкой и родным городом не только 18000 верст, между ними стоит и его императорское величество государь-император Александр II.

Однажды он не выдержал. Он почувствовал, что если не вернется в Россию, то или сойдет с ума, или пустит пулю в лоб из верного штуцера. Он примчался сломя голову в Ново-Архангельск и за немалые деньги купил место на английском торговом корабле, отправлявшемся в Лондон. Оттуда он думал пробраться в Россию — тайком, конечно.

Мир огромный, сияющий, совсем не такой, как грустные равнины и угрюмые неласковые леса Аляски, распахнулся перед ним. Солнечные, похожие на пышные ароматные букеты цветов Гавайи, такие же цветущие Филиппины, пожары закатов и таинственное мерцание звезд над экзотическими южными морями. В Кейптауне корабль бросил якорь в воды Атлантического океана. Сердце его билось Остался один переход до Лондона, а оттуда рукой подать и до родных российских берегов. В Кейптауне он встретил соотечественников. На рейде стояла эскадра русских военных кораблей, около года назад вышедшая в «кругосветку». В отеле, за табльдотом, он встретился с русскими офицерами, и один из них узнал в пассажире английского «купца», знакомого ему по Петербургу, гусарского корнета [4] Андрея Гагарина. Вечером они встретились на городской набережной, и моряк рассказал, что Андрей приговорен заочно к каторжным работам. Опоздай он тогда на несколько часов — звенеть бы ему сейчас кандалами в сибирских острогах. Жандармы явились на квартиру Андрея два часа спустя после его бегства из Петербурга. Нет у него и отца. Старик умер в том же году, не вынеся разлуки с единственным, горячо любимым сыном А имение их, и старый дом, и старый сад, на липовых аллеях которого он признался Лизе в любви, сиротский суд передал как вымороченное имущество в казну, ибо единственный наследник объявлен государственным преступником Книжка «Полярной Звезды» и экземпляры «Колокола», переданные им в верные руки любимой и любящей девушки, попали непонятным образом к жандармам и были расценены как злостное распространение в обществе революционной поджигательской литературы. Нельзя, правда, отказать жандармам в талантах ищеек — они нюхом учуяли, что молодой офицер связан с тайным революционным кружком. Теперь, не таясь уже, Андрей спросил моряка, не знает ли тот и его однополчанина, штаб-ротмистра Талызина? Оказалось, что моряк знал и Ваську Талызина, лихого гусара, первого по столице биллиардиста и кутилу. Но, к удивлению всего Петербурга, биллиардиста и запивоху арестовали жандармы вскоре после бегства Андрея. Был он судим, осужден за политическое преступление и отправлен не то в одну из западных крепостей, не то в Сибирь. «До свидания в парламенте!» — вспомнил Андрей последние слова милого, верного друга Васи. И с горьким стыдом подумал: «Вот почему не наладилась, как было обещано Василием при прощании, наша связь. А я-то думал о Васе плохо, решил, что струсил он и не захотел переписываться с государственным преступником». Оставалось еще выяснить самое важное и самое страшное. С сердцем, забившимся от черных предчувствий, Андрей спросил моряка, не слышал ли тот, что в Петербурге как-то связывалось имя государственного преступника Гагарина с именем Елизаветы Лаганской, светской барышни, теперь уже окончившей Смольный [5] институт. Моряк, подумав, ответил, что он не имел чести быть знакомым с мадемуазель Лаганской, ничего о ней не слышал, а поэтому ничего не может сообщить о ней. Андрей поник головой. Опять все та же неизвестность!

Андрей тепло простился с соотечественником и в тог же вечер перебрался с «англичанина» на компанейский [6] бриг, возвращавшийся из России на Аляску.

И весь обратный путь на север он снова и снова мучительно думал: кто же выдал его Третьему Отделению? Как попали в зловещий особняк у Цепного моста его экземпляры герценовских изданий? Кто передал их туда, назвав и имя владельца? Неужели?!. Нет! Нет! Этого не может быть!..

…Андрей Гагарин поднялся с нарты, на которой сидел.

— Плохие мысли, черные мысли! Не надо думать об этом!

Он сунул в меховую торбу недоеденный кусок лосятины и обернулся, услышав рычание и повизгивание собак. Он накормил их, и теперь они начнут, как всегда, драку за место поближе к костру. А начнет свару, конечно, Царь. Отвернись на минуту — и он перессорит всю упряжку. Подлый пес! Глаза истеричные и трусливые, губы нервно и злобно приподнятые, легко и быстро свирепеет, а в драку не лезет, лишь визжит от трусливой злобы.

— Царь, цыц! — крикнул строго Андрей и погрозил собаке кнутом. Но Царь не стал, как обычно при виде кнута, притворяться послушным и преданным, не завилял хвостом и не полез лизать раболепно руку, державшую кнут. Из пасти его по-прежнему вырывалось клокочущее рычание. Волновались, визжали и взлаивали и все остальные собаки, встревоженно глядя в одну точку. Даже сдержанный, неболтливый Молчан шипел и кряхтел, собирая лакированный нос в мельчайшие складочки.

— Кого они почуяли — волка, оленя, лису? — пробормотал Андрей и, приложив ко лбу ладонь, посмотрел внимательно в ту сторону, куда уставились глаза и носы собак. Он ничего не увидел, кроме сверкающего снега, так как смотреть приходилось против солнца, но все же надел на собак хомуты-алыки. Затем, приподняв с трудом тяжело нагруженную нарту, поставил ее полозья на кусты, задок привязал к березке. Обычная предосторожность, когда упряжные собаки почуют зверя, чтобы они не покалечились в драке. У него и без того из одиннадцати псов осталось только семь. Он хотел накинуть алык и на Молчана, но вожак отбежал и вдруг молча ринулся от костра в березняк. Остальные собаки взвыли и начали рваться из алыков. Он хотел обернуться, чтобы навести порядок кнутом, но неожиданно увидел огромного черного зверя. Преследуемый Молчаном, он выбежал из березняка, и Андрей разглядел громадное бочковатое туловище, шаткие лапы, лобастую голову и широкий белый галстук на груди. Еще один незваный гость! Самый опасный из медведей, черный, да еще шатун! Кто-то поднял его из берлоги, и он зол сейчас, как дьявол. Зверь уходил к реке длинными, похожими на неуклюжий лошадиный галоп прыжками. Опасаясь за Молчана, зная, что отважный пес берет в одиночку любого зверя, хотя бы и медведя, Андрей, приложив ко рту ладони, закричал звонко:

— Молчан, наза-а-ад!.. Ко мне-е!..

Но Молчан либо не понял приказа хозяина, либо азарт звериной травли взял в нем верх над послушанием: он сделал как раз обратное тому, что требовал от него хозяин. Пес, выбросившись вперед, кинулся на медведя и рванул его за ухо. Зверь метнулся в сторону, затем круто повернул и помчался к костру. Теперь Андрей увидел, что медведь тащит в зубах детеныша, маленького, только что родившегося. Злее, свирепее и храбрее медведицы, защищающей детеныша, нет ничего на свете! Андрей схватил с нарты штуцер и отбежал за костер. А Молчан гнал зверя на стоянку, молча хватая его за гачи. Собаки рвались из алыков навстречу медведю, Царь, поджав хвост, кидался назад, упряжка сбилась в кучу, псы опрокидывали, сшибали друг друга.

Медведица подкатила к собакам почти вплотную и с разбегу, бороздя задом снег, остановилась, осев на задние лапы Положив детеныша на снег, она минуту молча и злобно смотрела на беснующихся собак, затем оскалила пасть и двинулась на них. Андрей вскинул ружье к плечу, но выстрелить не успел. Медведица привстала и обрушилась на собак. Андрей закричал, отвлекая внимание зверя на себя, но крик его заглушили визг, рычание собак и рев зверя. Собаки рвали медведицу за «шаровары», повисли на ее загривке, а медведица, взбешенная, страшная, вымазанная своей и собачьей кровью, свежевала псов ударами когтистых лап, разбивала им черепа, давила их многопудовой своей тушей Андрей опустил ружье. Стрелять в эту свалку невозможно: пули могут попасть в собак. Он растерянно оглянулся и увидел собачью плеть — пучок перевитых оленьих жил. Залубеневшая на морозе, тяжелая и твердая, она разорвет кожу и поломает кости, а русские научились у дикарей бить плетью так метко, что срезали, как ножом, собаке ухо, не повредив головы.

Не бросая ружья, Андрей схватил плеть и, подбежав к зверю, начал хлестать его, метко попадая по носу и по глазам. Медведица, почувствовав обжигающие удары, попятилась, закрывая морду лапами, потом начала отбивать и ловить кнут. Но нос ее был уже располосован в клочья, один глаз залился кровью. Тогда, стряхнув собак, она медленно поднялась на дыбы. Минуту потопталась на месте, разозленно прижав круглые уши, потом, глухо урча и мотая головой, пошла на Андрея. А он, бросив кнут, смотрел настороженно в маленькие, свиные, олютевшие глаза. И только почувствовав на лице горячее, зловонное звериное дыхание, он спустил курок. От выстрела с веток березки упала и рассыпалась сухая снежная пыль. Сквозь ее радужный полог Андрей увидел, как зверь рухнул на нарту, ломая ее своей тяжестью, потом свалился на снег. Привычно послав в ствол новый патрон, зверовщик ждал со штуцером на изготовку. Медведица лежала неподвижно, покорно и смиренно раскинув страшные лапы. Голова ее уже подплывала кровью, дымившейся на морозе. Собаки, жадно урча, хватали покрасневший снег.

Андрей отер рукавом со лба обильный пот и сел на выброшенный с нарты тюк пушнины. Под коленками дрожало от недавнего нервного напряжения. Ногой он пошевелил раздавленную медведицей нарту. Сломан был баран, передняя дуга нарты, поломаны стояки-копылья, порваны алыки, а толстый ремень потяга в двух местах перегрызен медведицей или собаками. Легче и проще новую нарту сделать, чем чинить эти обломки. Но еще страшнее и непоправимее — покалеченные и убитые собаки. Стрелка подыхает с вырванным медвежьими когтями боком. Казбек с разбитым черепом уже сдох, придется пристрелить и Валдая — у него сломан позвоночник. Зверовщик посмотрел на три больших тюка, туго перевязанных сыромятными ремнями. Бобры, соболя, выдры, куницы — вся его зимняя добыча! С таким грузом не потянут его нарту четыре оставшиеся собаки. Бросать добро, добытое ценою тяжких трудов, лишений, а порою и ценой смертельных опасностей? А продукты, собачий корм, палатка, меховые одеяла? Без этого он пропадет в снежных пустынях!

— Поистине медвежью услугу оказал ты мне, Молчан, — сказал горько Андрей, отыскивая глазами вожака упряжки.

Молчан стоял над медвежонком, жадно облизывая мордочку звереныша. Заинтересованный такой нежностью сурового сибиряка, Андрей подошел к собаке.

— Поди прочь, бродяга! — испуганно крикнул он, ударив собаку ногой. — Ты ему и нос отгрызешь, войдя во вкус.

То, что издали он принял за медвежонка, оказалось грудным индейским ребенком, запеленатым в меха и безжалостно перетянутым ремнями. Бронзовое личико с карими бессмысленными еще глазками чуть виднелось под оборкой мехов. Оно для предохранения от мороза было намазано жиром, который и слизывал Молчан.

Зверовщик опустился на колени и неумело взял ребенка на руки,

— Вот так история! Подкидыш? Нет! Детей подкидывают лишь в обществе образованном, а дикари на такое варварство не способны. А это что? — поднялся он с колен. — Слышишь, Молчан? О ста рублях бьюсь, что это родители ищут свое возлюбленное чадо.

Где-то далеко за снежными холмами послышалось характерное взлаивание и повизгивание ездовых собак, бегущих в упряжке. Прокаленный морозом воздух ясно доносил эти опасные для одинокого охотника звуки.

ВСЛЕД ЗА ГОСТЯМИ ПОЯВЛЯЮТСЯ ХОЗЯЕВА

Андрей положил ребенка между двумя тюками пушнины и начал считать черные точки, сползавшие с холма. И с каждой новой движущейся точкой тревога его возрастала. Он насчитал не меньше полсотни. Передние между тем настолько приблизились, что можно было разглядеть людей, бежавших на лыжах мелкой частой рысью. Они именно бежали, а не скользили по снегу, ибо на ногах их были не русские лыжи, а местные «лапки» — овальные деревянные обручи, заплетенные ремнями. «Лапки» хороши для ходьбы по глубокому рыхлому снегу, но у русских от них распухают лодыжки, и зверовщики отказались от «лапок». Вслед за передовыми, утаптывающими снег, показались упряжки, не нарты, а тобогганы, без полозьев, целиком из березовой коры, с передком, загнутым вверх и назад. Собаки были запряжены не цугом, по-сибирски, как ездили русские, а веером, с выдвинутым вперед вожаком. Ходят на «лапках» и ездят на тобогганах с веерной упряжкой только индейцы да эскимосы Нортонова залива. Но до Нортонова залива и в неделю не доберешься, значит — индейцы.

— Вслед за незваными гостями появляются хозяева, — пробормотал зверовщик. — А что это за племя? Поморцы или дальновские? [7] С поморцами можно столковаться и по-мирному разойтись. Угощу их прошкой [8] — и друзья! А вот дальновских, немирных — кто их знает! По-всякому про них говорят, но чаще худо говорят.

Индейцы, подходя к русскому, переменили рысь на медленный важный шаг. Теперь можно было разглядеть их лица, раскрашенные графитом с блестками слюды, свирепые и мрачные Но Андрея тревожило другое: в одежде индейцев не было ничего выменянного на русских одиночках и редутах. В косах их не было бисерных нитей, они были перевиты простыми ремнями, на меховых штанах и куртках не видно колокольчиков, металлических пуговиц и медных обрезков, на руках нет медных колец, а в ноздрях не продеты цукли [9] или бронзовые сережки. Не было на индейцах и ходких в обмене с племенами байковых одеял, обычно красных с черной каймой, и суконных плащей, которые ценились тем дороже, чем крупнее было на них фабричное московское или владимирское клеймо. На индейцах были плащи из лосиной кожи, а на одном, с особенно свирепым лицом и угрюмыми глазами, плащ был сшит из шкур густоволосых и пушистых лесных матерых волков. Только в оружии краснокожих Андрей увидел знакомые по обменным товарам одиночек якутские ножи в медной оправе и якутские же с медной насечкой копья; были и насаженные на длинное древко тунгусские пальмы, широкие односторонние лезвия, — ими можно и колоть, и рубить, и ветви обсекать в лесной чаще. А каменные или сделанные из лосиного рога томагавки свои индейцы заменили так называемыми енисейскими топорами, тяжелыми десятифунтовыми колунами. Только ружей у индейцев было мало, Андрей насчитал всего три старинные кремневые фузеи. Наметанный его глаз по всем этим приметам определил, что племя отказывается почему-то от торговли с русскими или ведет с ними обмен только переторжкой, через посредничество других племен. Удивил его и строгий умный выбор русских товаров — никаких побрякушек, украшений, только то, что нужно для жизни, для охоты и защиты от врагов. Что же это за странное племя?

— Стой! — крикнул русский, подняв ружье прикладом кверху. Для всех аляскинских племен это было знаком мира.

Индейцы остановились. Один из них, развязав путцы, ремни на «лапках», подошел к русскому, тоже подняв прикладом вверх свою кремневку. Красную лисью его шапку украшало орлиное, белое с черным кончиком перо. Русский знал значение орлиного пера: это почетный знак тойона [10]. Но и без орлиного пера в нем можно было узнать вождя. Орлиный нос, гордые брови, крупный львиный лоб и глаза, большие, горячие и умные, придавали его лицу, словно высеченному из красного порфира, выражение независимое и властное. Он заговорил первый, медленно и гортанно, голосом, похожим на клекот большой хищной птицы.

— Я Красное Облако, из рода Великого Ворона, — взмахнул он полой лосиного плаща, на котором была нарисована голова ворона с багряными глазами. — Я охотник и воин. Кто ты, касяк? [11] Ты торгован? Ты слышишь мой язык?

Он говорил на смеси русского, эскимосского и атапасского наречий, как говорили во всей Аляске при встрече русских с племенами.

— Я хорошо слышу твой язык, Красное Облако. Я не торгован. Я, как и ты, охотник. Племена называют меня Добрая Гагара.

Так индейцы побережья перевели его фамилию — Гагарин. Под этой кличкой он был известен среди всех туземцев, на землях которых охотился. По лицу Красного Облака прошла тень, не то он вспомнил что-то, не то что-то заподозрил. Андрей это заметил и крепче сжал ствол штуцера. Он знал коварную повадку индейцев неожиданно и быстро ударом копья или топора выбивать из рук касяков страшное для них ружье.

— Ты тойон, Красное Облако, — сказал почтительно Андрей, посмотрев на орлиное перо индейца. — Я рад, что глаза мои видят великого охотника и воина.

Губы индейца дрогнули в презрительной улыбке.

— Тойон — слуга касяков и их верная собака. Я анкау — выбранный народом! Моим глазам неприятна белая, как дохлый лосось, кожа касяков и их пушистые бороды. У лисы тоже пушистый хвост. Я сказал, ты слышал. Но на тебя, Добрая Гагара, мои глаза смотрят с радостью. Мы знаем твое имя. Хорошее имя, правильное имя. Ты добрый, ты не обижал кочевые племена, не отнимал у индейцев пушнину, не обманывал их, опоив ерошкой [12], ядовитой, как отвар чилибухи. Ты будешь гостем нашего народа.

Андрей вздохнул с облегчением и опустил поднятое ружье, не чувствуя себя больше котенком в своре свирепых псов. Если индеец назвал тебя гостем, можешь быть спокойным за свою жизнь и пожитки. А в больших, блестящих, прекрасных, как у женщины, глазах Красного Облака появилась усмешка, теперь мягкая и лукавая. Индеец все заметил, все понял и втайне смеялся над касяком, «потерявшим сердце».

— Спасибо, анкау! — наклонил голову зверовщик. — Гостем какого народа я буду?

— Касяки не знают наш народ. Мы живем далеко от вас, мы не ходим на ваши одиночки, мы не любим, когда касяки приходят к нам. Ттынех — имя нашего народа.

Русский снова почувствовал тревогу.

Ттынайцы! [13] Тогда надо держать ухо востро, хоть вождь и говорит ласковые слова. У ттынайцев плохая слава. К русским они относятся настороженно, а подчас и враждебно. Миссионерам лучше не заезжать к ним, не любят они что-то попов и могут снять со священнослужителя пышный скальп. А от служащих Компании, пытавшихся завести с ними расторжки, они убегают, как от чумных, или встречают их стрелами и пулями. В Ново-Архангельске, в канцелярии Главного управителя, да и на редутах тоже считают, что все нападения на транспорты Компании и набеги на одиночки — дело рук ттынайских племен. Называют ттынайцев еще и «бешеными» за ритуальные и воинские пляски, такие неистовые, что во время их исполнения русские зрители ставят пистолеты на второй взвод.

«Виду робкого, во всяком случае, я им не покажу, — подумал Андрей. — Плохо только, что револьверы в торбу сунул. Ну, ничего, у меня и в штуцере еще четыре патрона… »

— Ты не те слова оказал, анкау. Касяки знают ттынехов, — как можно приветливее сказал Андрей. — Двадцать и еще три зимы назад у вас был касяк. Он жил у ттынехов и дружил с ними. Ттынехи прозвали его Белый Горностай! [14]

— Белый Горностай! — оживился Красное Облако, а индейцы, услышав это имя, зашептались. — Наши отцы рассказывали о Белом Горностае у вечерних костров. У него было смелое и доброе сердце. Он приходил к ттынехам с добрым словом и добрым делом. Он научил наших людей лечить болезни, делать запасы на голодные годы, плести ременные сети на лосося и сажать картошку. — На лице Красного Облака снова появилась тонкая насмешливая улыбка. — О доброе сердце Белого Горностая! Зачем охотнику и воину картошка? Наша еда не растет, а бегает и летает.

— А зачем ты привел своих охотников на мое стойбище? — спросил Андрей. — Вы шли по моему следу, вы искали меня? Зачем?

— Мы шли по следу медведицы. Мы убили ее медвежонка. Он отстал от матери. Медведица ночью украла моего сына. Она умеет подкрадываться, как воин, к стойбищу врагов. Моя жена закричала, собаки бросились за зверем. Мы быстро встали на лыжи. Ночь была темная, буран в горах еще не перестал. Собаки потеряли след зверя. Я думал, мой дан погиб. Кому я передам мое ружье, мое копье, мой лук и стрелы? Кто положит меня на костер смерти? — Индеец помолчал и добавил равнодушно: — Ты спас моего сына. Я слышу его голос.

Андрей только теперь услышал громкий, требовательный плач ребенка. Он вынул его из меховой колыбели и молча протянул Красному Облаку. Тот, не взглянув на спасенного сына, передал его подбежавшей молодой индианке, своей жене. Она хотела отойти, но ее остановил стоявший рядом с Красным Облаком молодой индеец со свирепым лицом и мрачными глазами, тот, у которого плащ был сшит из волчьих шкур И шапка его была искусно сделана из головы волка, черный нос зверя спускался охотнику на лоб, а между широкими волчьими ушами торчало орлиное перо. Значит, это был тоже ттынехский анкау, вождь волчьего рода.

— Женщина, окури своего сына дымом священной травы вэбино-вэск, — сурово сказал он жене Красного Облака. — Тунгак [15] касяков с длинными волосами и большим железным крестом на груди послал медведицу украсть твоего сына. Он хотел искупать маленького ттынеха а большой чашке и дать ему касяцкое имя. Называется крещение, — сказал он по-русски последнее слово и опасливо дотронулся до амулета — ожерелья из волчьих клыков.

Мать крепче прижала сына к груди, сверкнула на русского глазами, вспыхнувшими, как черное пламя, и скрылась в толпе.

— Ты идешь по ложному следу, Громовая Стрела, — покачал головой Красное Облако. — Иди, посмотри, мой сын завернут в шкуру убитого медвежонка. Лицо его вымазано жиром медвежонка. Медведица подумала: вот мой сын.

Громовая Стрела не ответил и отошел с недовольным, угрюмым видом. А во взгляде его, брошенном на русского, было такое гадливое отвращение и такая жгучая ненависть, что зверовщик вздрогнул.

— Ты убил хорошего зверя, Добрая Гагара, — сказал Красное Облако, поставив ногу на косматый бок медведицы. — Много мяса, много жира, хорошая шкура.

— Вы подняли ее из берлоги? — спросил русский.

— Нет. Смотри, шкура не облезла, волос длинный, блестящий. В лесу осталось много ягод и орехов, и она забыла, что надо ложиться в берлогу.

— Возьми ее, Красное Облако, это твоя добыча, — сказал Андрей, зная, что, по обычаю краснокожих, добытый охотником зверь принадлежит племени, на земле которого он убит.

— Нет, здесь охотничьи земли волчьего рода. Громовая Стрела, возьми свою добычу! — крикнул Красное Облако стоявшему в отдалении анкау волчьих людей. Тот сказал что-то негромко своим охотникам, и четверо дюжих парней, связав медведице лапы и продев меж ними толстую жердь, с трудом, покачиваясь, подняли и унесли огромного зверя. И не больше чем через минуту Громовая Стрела принес и протянул русскому вырезанные медвежьи когти. Это была изысканная индейская галантность. Длинные, длиннее человеческих пальцев, медвежьи когти ценились среди краснокожих очень высоко. За ожерелье из них индейцы платили десять и более лучших зимних бобров.

— Возьми когти себе, анкау, — сказал дружески Андрей.

Индеец молча покачал головой, по-прежнему протягивая зверовщику когти.

— Я на твоей земле, Громовая Стрела, я твой гость. Скажи, а как называется твоя река, вот эта, с кустами на берегах? — указал русский вдаль. Ему хотелось вызвать на разговор молодого вождя, растопить его ледяную враждебную свирепость.

Индеец не ответил, не пошевельнулся, не моргнул даже глазом.

— Это отец наших рек! — ответил за Громовую Стрелу Красное Облако. Вождю вороньих людей не нравилась, видимо, враждебность к русскому его молодого собрата. — Мы зовем ее Юна, что значит Большая река. Как зовут ее касяки, я не знаю.

— Юкон! — воскликнул зверовщик.

— Вы испортили хорошее ттынехское слово, — сказал с огорчением Красное Облако. — Юкон — пустое слово, в нем ничего не слышно.

А зверовщик улыбался, с трудом сдерживая ликование. Ему хотелось взбросить под небо шапку и прогреметь салютом из штуцера. Значит, он добрался до среднего течения Юкона! Первый из русских! Даже Белый Горностай, славный землепроходец Лаврентий Загоскин, поднялся по Юкону от его устья только на семьсот верст. Он не смог одолеть речные пороги и, огорченный, повернул обратно. А эти равнины — знаменитые «юконские низины», о которых так много говорят в Ново-Архангельске, и на редутах, и на одиночках. Говорят восторженно, но и с сожалением о несметных пушных богатствах этих благословенных мест, где не бывали еще русские. Пугали трудности пути и якобы лютая свирепость здешних племен. Он первый снимет таинственный покров с этого загадочного края!

Его ликование и радость оборвал дикий пронзительный крик. Андрей вздрогнул и, схватив отложенный штуцер, опустил рукавицы так, что они висели только на пальцах. Кричал Громовая Стрела. Он стоял в открытой двери зимовья. Индейцы побежали к нему толпой. Молодой вождь крикнул им что-то отрывистое, хриплое, как охотничий крик, и ттынехи дико взвыли. С этим воем и визгом они кинулись волчьей стаей обратно к русскому и окружили его. Андрей опустил бесполезное ружье.

К нему подошел Красное Облако. Глядя на русского сразу похолодевшими настороженными глазами, вождь вороньего рода сказал, указывая на зимовье:

— Мы знаем человека, который лежит там. Мы с ним встречались.

— Там лежат человеческие кости, анкау. Как узнать по костям человека? — улыбнулся спокойно и насмешливо русский.

— Мы жгли у него на правой ладони бересту. Это нельзя сейчас видеть. Мы отрубили на его правой руке два пальца. Такой и такой, — поднял Красное Облако «верху большой, потом указательный пальцы правой руки. — Тогда человек не может стрелять из ружья и лука, не может бросить метко копье. Так мы делаем с ворами. Воровать можно только у касяков и эскимосов.

— Говори дальше, ттынех.

— Скажу. Их было двое. Два подлых касяка!

— Ты ошибаешься, Красное Облако. В зимовке лежит не касяк, а нувук. [16]

— Человек из Нувуки? — тревожно вырвалось у вождя. — Ты говоришь нам плохие слова. Как ты узнал, что это нувук?

Русский вытащил из-за пояса найденный на скелете нож и на ладони поднес его индейцу.

— Видишь орла на желтом кружке? Это тотем нувуков.

— Нож! Смотрите, ттынехи, у него такой же нож, какой был у тех двух подлых воров! — крикнул Громовая Стрела. Его бронзовое лицо начало темнеть от ярости. — У тебя лживый язык! Ты не касяк, ты нувук! Ты пришел тропой тех двух и принес их мысли!

Громовая Стрела ударил копьем по руке русского. Тяжелый нож упал с ладони и ушел в снег по кончик рукоятки. Только золотой доллар ехидно поблескивал. Молодой вождь занес назад свое копье, замахнувшись для удара. Сейчас насаженная на его конце острая, как бритва, пальма вонзится в грудь и выйдет меж лопаток. Андрей бросил ружье, но не отвернулся и не опустил глаз. Что ж, он умрет, как русский, как офицер!

— Ты опять идешь по ложному следу, Громовая Стрела. — Длинными тонкими пальцами Красное Облако схватил копье за древко и с силой нагнул его острие к земле. — Нож снят с мертвых костей. Нож ржавый, посмотри. Зачем говоришь с касяком громким голосом, анкау волчьих людей?

Андрей вытащил нож из снега и высоко поднял его.

— Смотрите, ттынехи! Красное Облако сказал правду. Нож ржавый. Я снял его с мертвых костей.

Громовая Стрела положил копье на плечо и, повернувшись, по-медвежьи на пятках, отошел, но недалеко.

— У тебя беда, Добрая Гагара, — указал Красное Облако на убитых собак и поломанную нарту. — Как ты будешь пробивать тропу! Бери моих собак, бери мою нарту. Надень свои длинные «лапки» и направь их по нашему следу. В наших долинах, лесах и горах много зверя. Мы будем вместе охотиться. Ты привезешь на редут полную нарту мехов. Нет, привезешь две нарты мехов. Я сказал.

Зверовщик, потирая ушибленную копьем руку, посмотрел на Громовую Стрелу. Лицо индейца было бесстрастно, глаза полузакрыты. Он словно дремал, опершись обеими руками на копье.

«Черт его знает, при случае укокошит и глазом не моргнет! — подумал Андрей. — Отказаться разве от их гостеванья? Обидится тогда крепко Красное Облако, а он мужик хороший. И еще смеяться будет — струсил, касяк! Нет, не посрамлю русского имени. Медведя бояться — от белки бежать!.. »

— Если анкау волчьих людей не будет больше кидаться на меня, как рысь, и говорить со мной громким голосом, я пойду с вами, — улыбнулся русский.

— Не буду кидаться, как рысь, не буду говорить громким голосом, — ответил Громовая Стрела, не меняя позы и не поднимая глаз.

— Хорошо. Но сначала я зарою в землю мертвые кости. Таков закон белых людей.

— Уг. Делай по закону белых людей. Мои юноши помогут тебе поднять землю для мертвеца, — ответил Красное Облако.

Когда на месте костра поднялся могильный холмик, солнце уже скрылось. Зари не было. Сразу пришла ночь, вспыхнувшая вдруг зелеными, желтыми, красными и фиолетовыми огнями северного сияния. Мертвенно-холодное пламя металось по небу в неистовом, бесшумном разгуле, и освещенные им лица людей казались мертвыми. На снег легли от людей и собак длинные, до горизонта, тени. Они шевелились при переливах небесного пламени, будто пытаясь встать. Индейцы, закрыв в страхе ладонями глаза, шепотом молились Киольи, духу северного сияния.

Андрей подошел к своей упряжке, уже не нарте, а тобоггану. Его собаки и подпряженные собаки индейцев приглушенно рычали друг на друга, но свалку начать не решались. Молчан сидел на снегу мордой к упряжке и молча смотрел на рычащих псов. Зверовщик обнял пса за шею и шепнул ему в ухо:

— Гости мы или пленники, как думаешь, Молчан?

Пес молча ткнулся мордой ему в колени. Он чувствовал, что на сердце хозяина неспокойно.,

— Кей-кей!

Кнут русского щелкнул громко и резко, словно выстрел. Собаки влегли в алыки, царапая когтями снег. И сразу зазвучала бездомная, бесприютная, наводящая тоску песня полярных странствий, — хруст, звон и визг сухого, прокаленного морозом снега.

БЕЛАЯ ЗАПАДНЯ

Следы, следы, следы…

«Четверки» песцов и волков, ровная «нитка» лисы, не то лапоть, не то валенок шатуна-медведя, пушистый след рыси, «вздвойки» и «сметки» зайцев, точечки шедшей низом белки, широкая лапа выдры, мелкие следочки словно на цыпочках прошедшего щеголя соболя, «двухчетки» куницы, «челночок» горностая, длинный шаг лося, «порои» оленей, «нырки» куропаток…

Русский зверовщик Андрей Гагарин теперь своими глазами увидел, как велики охотничьи богатства этого неизвестного до сих пор русским края, холмистого внутреннего плато Аляски. На сотни верст тянулись не виданные нигде, ни в каких других странах, причудливые леса, где перемешались канадская и черная ель, аляскинский кипарис-душмянка, драгоценная, как красное дерево, сосна-цуга, и здесь же — российская береза, осина, ольха и шиповник. И всюду следы зверей и птиц. Иногда нарыски были так густы, что, казалось, красный пушной зверь бежал здесь стаями.

Андрей вместе с индейскими охотниками стрелял оленей-карибу на равнинах и диких козлов в ущельях предгорий, настораживал западни и капканы на соболей, горностаев и куниц, в нескончаемых чернолесьях, ставил верши из еловых ветвей на водяную крысу, ременными сетями вытягивал из-подо льда через проруби бобров и ловил выдру, догоняя ее и хватая за хвост. Тут нужна была большая ловкость, чтобы быстро, одним взмахом ножа, распороть ей брюхо, иначе зверь, остервенясь, обернется и нанесет охотнику смертельные раны.

Они шли по великому ледяному щиту Юкона, по льду Тананы и бесчисленных мелких рек и озер, они спускались по Сушитне почти до русских редутов, дошли до стойбищ плосколицых алеутов-чугачей и снова поднимались по Кускоквиму на север. Здесь в низине междуречья, в самой многолюдной когда-то местности, они увидели вымершие стойбища или только ямы огнищ сожженных жилищ. Здесь прошла страшная «корявая болезнь» — оспа: отчаявшиеся люди, еще не заболевшие, но чуявшие неизбежный конец, сожгли себя вместе с женами и детьми. Жирные ленивые собаки, всю зиму пожиравшие трупы своих хозяев, пытались было пристать к охотникам, но племя отогнало их стрелами и метнулось испуганно в сторону, как оленье стадо от ружейного выстрела. Ттынехи знали «корявую болезнь», у них было много людей с рябыми лицами, были кривые и ослепшие после болезни. До прихода русских Аляска не знала оспы.

На север они поднялись до реки Уналаклик, впадающей в залив Нортон. По реке этой издревле проходила граница между индейцами и эскимосами. На север и запад от Уналаклика шли стойбища эскимосов-улукагмютов и малейгмютов, и переход этой реки был уже объявлением войны. У индейцев считалось делом молодечества, прикочевав к Уналаклику, переправиться на ту сторону и пограбить богатые песцами и соболями жила эскимосов. Но Красное Облако запретил своим людям переходить границу и послал эскимосам таловые ветви, знак мира и дружбы. Его примеру последовал и Громовая Стрела. Вороны и Волки кочевали и охотились вместе. Андрей заметил, что вообще во время этого зимнего похода Красное Облако избегал набегов, стычек и перестрелок с кем бы то ни было, избегал хотя и малой, но коварной и кровавой «индейской войны», которая у индейцев считалась обычным жизненным обиходом. Русский обратил также внимание на то, что вождь вороньих людей задерживался на несколько дней на стойбищах, где жили вожди других ттынехских родов, и подолгу совещался о чем-то с ними. На совещаниях этих всегда присутствовал и Громовая Стрела. У Андрея создалось даже впечатление, что Красное Облако водит вороньих и волчьих людей из края в край по всей необъятной юконской низине не ради охоты, а именно ради этих таинственных совещаний вождей. Только стойбища родственных такаякса-ттынехов обошел Красное Облако и не совещался с их анкау. Андрей, знавший, что у такаяксов побывал Белый Горностай во время зимнего своего похода 1843 года, и намеревавшийся расспросить их о Загоскине, был удивлен и огорчен этим объездом и спросил Красное Облако, почему тот не захотел встретиться со своими сородичами.

— Такаяксы — люди нашего племени, они тоже ттынехи, а мы зовем их югельнут, чужие. Они не охотники и не воины, они торгованы. Они отдают своих дочерей в жены касякам, пьют ерошку и крестятся. Это не наш народ. Это жирные, пьяные торгованы. Они опозорили свой тотем!

Андрей долго думал над этими словами анкау и пришел к выводу, что Красное Облако не хочет никаких связей ттынехов с русскими. Что ж, пожалуй, он прав, умный правитель маленького народца!..

Так шли дни суровой, тяжелой и неприглядной индейской жизни. Вместе с индейскими охотниками Андрей уходил далеко от стойбищ налегке, без нарты и палатки. Даже в жестокие морозы, когда от дыхания на бровях и ресницах нарастал лед и надо было срывать его, чтобы видеть, он, боясь насмешек индейцев, спал, как и они, без палатки, кутаясь в меховое одеяло. Он просыпался среди ночи от холода и с удивлением смотрел на спящих индейцев. На лица их падал" снег и тотчас таял от жара густой и пылкой крови. А застигнутые на охоте бураном, ттынехи вырубали пальмами середину большого куста, оставленные же по кругу ветви связывали вершинами. Забравшись в такой «шалаш» ползком, индейцы ложились там вповалку и лежали до конца бурана, раз в сутки набивая рот пеммиканом.

Выносливость, неприхотливость и трудолюбие индейцев восхищали русского, но он возмутился, когда при первой же перекочевке Красное Облако снял со спины Андрея тяжелый мешок и отдал его одной из своих жен. При кочевке мужчина должен нести только свое оружие, а под ношей пусть гнутся женщины, дети и собаки. Андрею пришлось покориться и уступить мешок женщине: рядом стоял Громовая Стрела и ждал случая заговорить «громким голосом».

Племя и русский шли по великой северной тропе, по белому простору Аляски, и суровая пустыня щедро награждала их своими дарами. Ттынехи оставляли на охотничьих тропах, на деревьях или на высоких столбах промысловые лабазы-саибы, откуда пушнину забирали на обратном пути. Немало было на саибах и тючков пушнины, помеченных тамгой касяка. Продажа их Компании сулила крупную сумму. Но не корысть, не жажда наживы, а другое, высокое и гордое чувство волновало Андрея во время этих странствий. Он первый из русских идет по этим землям, даже на Генеральной карте Российских владений в Америке изображенных белым пятном!

И вот однажды, это было в конце зимы, Красное Облако объявил, что племя пойдет обратно на древнее летнее кочевье предков, в родные лесные края. Это было в «земле тоненьких палочек», в лесотундре, подступавшей к горам, отделявшим Аляску от Канады. Андрей срубил одинокую сосну, врыл столб и, сделав на нем затес, револьверным шомполом выжег свои инициалы, год и число посещения этого места. Возвращались ттынехи по своему же следу, уже не видимому, засыпанному снегом, но индейцы, великие искусники «идти по палке», легко находили старую убитую тропу, нащупывая ее древком копья. А сегодня, когда начались уже родные леса, Андрей и Красное Облако нашли этот зловещий знак «белой западни».

Русский и вождь вороньего народа обходили свои пастники, настороженные на соболя и куницу, и на опушке чернолесья наткнулись на труп лесного волка, серого, крупного, лобастого бирюка. Пасть зверя была судорожно разинута, толстые, окоченевшие ноги вытянуты, как палки. Волк издох недавно, труп его еще не терзали звери и не клевали птицы. Красное Облако перевернул несколько раз тяжелую волчью тушу, но нигде не было следов стрелы, пули или копья.

— Белая западня, — сказал бесстрастно вождь, но щека его гневно дернулась.

Андрей удивленно посмотрел на индейца. «Белой западней» и русские и индейцы называли белый порошок стрихнина. Но русских зверовщиков лишали навсегда права охоты за пользование отравленной приманкой. Да и какой охотник, если он не враг себе, решится на это! От зверя, отравленного стрихнином, если его труп сожрет другой зверь или расклюют птицы, смерть пойдет кругами. И где конец этой смертоносной цепочке?

— Нашим зверовщикам запрещена «белая западня», — сказал Андрей.

— А мы за это убиваем! — глухо ответил индеец. — Здесь ходят нехорошие люди. Откуда они пришли?

Он посмотрел на восток, на канадскую границу, потом на север. И оттуда, от моря Бофорта, со зверобойных шхун могли прийти нехорошие, чужие люди…

В глубоком овраге, в затишье, они развели большой жаркий костер и взвалили на него труп волка. Он горел долго, смрадно чадя паленой шерстью и горелым мясом. И ни слова не сказал за это время вождь. Строгие глаза его были печальны. Лишь когда в костре остались только обуглившиеся кости, он прошептал:

— Охотники кенай-ттынехов поймали белую лису. Это знак. Для людей с красной кожей пришло плохое время.

Прошептав эти загадочные слова, он снова надолго замолчал, глядя пристально в потухающий костер. Что он видел там, какие страшные для его народа видения вставали перед печальным взором вождя?

Он вдруг с ожесточением сломал о колено сосновую ветку и, бросив обломки в костер, решительно встал.

— Идем, Добрая Гагара!

— Осматривать пастники?

— На пастники я пошлю наших юношей. Сегодня охота окончена, Идем в стойбище. Будет большой разговор.

ПЕРВАЯ НОЧЬ БОЛЬШОГО РАЗГОВОРА

Сначала показались тонкие синие столбы дыма, поднимавшиеся над лесом, затем из лесной чащи вынеслись с веселым приветственным лаем оставшиеся дома упряжные собаки, и, наконец, ветерок принес древний кочевничий чад поджариваемого на костре мяса. Значит, стойбище близко.

Оно скучилось на большой поляне, закрытое со всех сторон лесом от зимних ветров и буранов. Тесно друг к другу стояли бараборы — зимние жилища индейцев из мелких бревен и жердей, вбитых стоймя в землю. Их двухскатные крыши, совсем как на русских избах, были покрыты корою и дерном. Окон в бараборах не было, только в потолке имелась дыра для дыма, а вместо дверей висели медвежьи и волчьи шкуры. Вместе с собаками по стойбищу бродили прирученные песцы.

А рядом с бараборами стоял второй лес высоких, выше крыши, деревянных столбов-тотемов. Искусная тончайшая резьба тотема рассказывала всю жизнь индейца. Животные, люди, гирлянды оружия и даже предметы домашнего обихода, пестро и сочно раскрашенные, были неожиданной радостью для глаза, как яркие цветы, распустившиеся в хмуром зимнем лесу под низким серым небом. Тотем не только гордость отдельного индейца, это гордость всего племени, летопись его подвигов на тропе войны и охоты. Недаром слово «тотем» означает: «мой род».

У дверей бараборы Красного Облака стоял самый высокий столб-тотем. На верхушке его Великий Ворон таращил багровые глаза. Это был тотем не только вождя, но и всего народа. Вслед за Красным Облаком Андрей шагнул в барабору, в густой, щипавший глаза дым. Стены и потолок жирно блестели от сажи. За жерди были заткнуты копья, луки и топоры, а на сучьях бревен висела одежда, куски мяса и связки вяленой рыбы. Горько пахло застарелой копотью, кисло воняло дубленой кожей и несло тухлятиной от плохо провяленной рыбы. Темная, неуютная, смрадная жизнь.

Вождь сел на низкие; устланные шкурами нары и молча указал русскому место рядом с собой. Андрей сел по-индейски, поджав под себя согнутые калачиком ноги и выставив ступни. Тотчас жены Красного Облака, их было три, начали подавать еду: толкушу из рыбы и морошки, копченую оленину и лакомое блюдо — жареные хвосты бобров. Подав еду, жены отошли и сели на пол, спиной к нарам. Неприлично женщине смотреть в рот насыщающегося мужчины. Оленья ветчина и жареные бобровые хвосты были очень вкусными, и Андрей подумал что от них не отказались бы и в Петербурге, в ресторане Излера. Пустые посудины тотчас женщины убрали, ни разу не обернувшись. Непонятно было, как они узнали, что обед мужчин кончен. Тогда Андрей высыпал на нары горстку сухарей, зная, что чай и сухари — любимое лакомство индейцев.

— Это сухани, еда касяков? — с любопытством посмотрел вождь на сухари. — Мой отец рассказывал мне о сухани. Он ел их. Я не ел.

Андрей взял пригоршню сухарей и молча протянул вождю.

— Мне не надо, — мягко отстранил индеец руку русского. — Я возьму один. Пусть мой сынок попробует еду касяков.

Он крикнул что-то женам и перебросил им сухарь. Послышались удивленные, радостные голоса женщин, потом сопение сосущего сухарь ребенка. Индеец молча послушал эти уютные домашние звуки, и в умных, строгих глазах его появилось что-то простодушное, почти детское, это смягчило их суровую властность. Потом одна из жен Красного Облака поставила на нары зажженный жирник — каменную плошку, налитую расплавленным жиром. Мужчины закурили из кисета Андрея, и запах русской махорки смешался с первобытными запахами бараборы. Красное Облако глубоко затянулся пахучим дымом прошки и начал медленно выпускать его сквозь сжатые губы, наслаждаясь и смакуя. Видимо, ему здорово надоел пресный индейский кепик-кепик. [17]

— Ттынехи любят собираться зимними ночами вокруг костра или жирника и слушать сказания стариков, — начал Красное Облако ровным, спокойным голосом, с лицом бесстрастным и строгим. — Если ты, Добрая Гагара, спросишь, откуда эти сказания, я скажу, я отвечу тебе так: от наших бескрайних равнин, от наших темных лесов, от наших рек, светлых и полноводных. В них плеск речной волны, хлопанье орлиных крыльев, рев медведя, нежное воркование омими-голубя и синий дымок наших стойбищ. Вот как я тебе отвечу. Но от меня ты не услышишь этой ночью сказаний. Ты услышишь печальную правду жизни несчастных ттынехов.

Вождь снова затянулся глубоко, пустил дым под потолок и снова заговорил:

— Я буду много говорить, и многие мои слова будут горьки тебе, Добрая Гагара, как кора осины. Мы, ттынехи, не любим вас, касяков.

— Касяки знают это, — коротко ответил Андрей.

— А почему? Это касяки тоже знают? Я скажу. У нас красная кожа и красные мысли. Вы люди белой кожи, и мысли у вас белые Вы гордитесь своей мудростью, своими знаниями, своей силой. Мы не понимаем вас, вы для нас как боги. Добрые или злые? Чаще злые. Вы даете нам жизнь и смерть. Чаще смерть. Не поднимай на меня сердито свои синие глаза. Я говорю правду. Слушай, как пришли касяки в страну ттынехов. Это рассказ отцов, наших отцов…

Продолжать ему помешала откинувшаяся на двери медвежья шкура. В барабору вошел Громовая Стрела и сел на нары, не удостоив русского даже взглядом. Красное Облако снова набил трубку русской махоркой. Вытащил свою трубку и вождь Волков. Андрей молча подвинул к нему свой кисет, но Громовая Стрела также молча отодвинул его обратно и набил в свою трубку кепик-кепик. Красное Облако улыбнулся:

— Громовая Стрела, брат мой, ты идешь дальше наших отцов и дальше отцов наших отцов. Они не любили касяков, но любили их прошку.

Молодой вождь не ответил. Долго молчал и Красное Облако, медленно выпуская дым из широких ноздрей. Не прерывал молчания и Андрей. Он знал, что торопливость в беседе, по индейским понятиям, — верх неприличия. Потрескивал жирник, нагоняя дремоту.

— В тот год тоже появился знак, — заговорил Красное Облако так неожиданно, что Андрей вздрогнул. — Охотники-ттынехи поймали белую лису. Потом на больших лодках по Туманному морю приплыли белые люди. Атна-ттынехи, живущие по реке Атна, которую касяки называют Медной рекой, впервые встретились с белыми людьми. Они послали навстречу белым тучу стрел и копий, но жала из камня и зубов акулы застряли в тулупах касяков, а пули белых пробивали наши лосиные плащи. Атнайцы покорились касякам. А кто они теперь? Нищие, воры и пьяницы! Они делали налеты на стойбища алеутов, теперь делают налеты на огороды касяков. Они потеряли ум от ерошки, а свою храбрость променяли на ситец, бисер, кашу и картошку касяков. Народ одеяльных шатров — вот как зовем мы теперь атнайцев. Не шкурами зверя, как подобает охотнику и воину, покрывают они свои шатры, а одеялами, купленными у касяков.

— Вы, касяки, уносите от нас бобров и соболей, уводите наших самых красивых девушек, а приносите тряпки, бисер, ерошку и корявую болезнь! — сказал с горькой ненавистью Громовая Стрела. — Ты видел, касяк, сколько кривых и слепых в наших стойбищах? А ваша гнилая болезнь? От нее человек по кусочкам выплевывает свои легкие! Вот дары касяков!

Андрей не ответил. Молчал и Красное Облако, откинувшись к стене. В глазах его была упорная и тяжелая мысль. Шептались робко жены, трещал жирник, пуская к потолку черную витую струю копоти. Вождь вороньих людей поправил огонь и сказал:

— А наши братья такаякса-ттынехи? Нет, я стыжусь называть такаяксинцев братьями. Могучие, храбрые такаяксы! Их тотемом был Орел! От боевого клича Орла бежали свирепые самоеды и хитрые алеуты. Но приплыли касяки и по Ледяному морю, поставили редут Михаил [18] и начали… Опять ты поднимаешь на меня синие глаза, Добрая Гагара? Касяки начали не убивать такаяксинцев, нет, они начали торговать. И кто теперь люди Орла? Торговцы, обманщики! Аршином и гирей они убьют тебя скорее, чем копьем и томагавком… — Жаркие, большие глаза Красного Облака блеснули, а тонкие ноздри сухого носа задрожали от гнева. — Нет, не будет мой народ ходить с аршином на плече или воровать картошку на огородах касяков! Не будет, или пусть Великий Ворон склюет мою печень! — закончил вождь с яростной силой. Но только на миг прорвались наружу эти сильные чувства, и снова лицо его стало «немым», а голос ровным и спокойным.

— Ты охотник, Добрая Гагара, и ты видел медвежьи метки на деревьях. Медведь дерет на них кору задними лапами. Он отмечает границу своих земель, своего охотничьего участка. И другой медведь не придет на его землю. У медведей есть справедливый закон — у вас, белых людей, нет справедливых законов. Вы приходите на чужие земли и выгоняете хозяев. Касяки пришли и в наши земли, земли вороньих людей. Это было давно. В те черные дни мой отец впервые раскрасил лицо красками атаутла. У касяков впереди идет поп, торговец молитвами. Поп первый пришел к нам и начал уговаривать вороньих людей отказаться от Нуналишты, Того, Кто Создал Все, и принять бога касяков, мертвого человека, прибитого к столбу пыток, к двум перекрещенным бревнам. Вот этот бог!

Вождь снял со стены большой берестяной короб и вытащил из него красочную лубочную картинку, изображавшую распятие. Посмотрев на лубок, Андрей засмеялся. У подножия креста вместо обычных двух римских воинов изображены были очень верно два свирепых индейских воина, опиравшихся на пальмы.

— Ты смеешься, Добрая Гагара? Смеялись и наши люди. Они сказали: «Какой это бог? Наши воины прибили его к столбу пыток, и он умер!» Поп начал говорить громким голосом и уехал, прокляв наш народ именем своего бога…

Красное Облако опять замолчал надолго. В лесу, за стенами бараборы, гулко выстрелило от мороза дерево. Молодая жена вождя, заснувшая сидя с ребенком на руках, проснулась и начала укачивать его, напевая тихим гортанным голосом.

— Потом приехали торгованы, — заговорил Красное Облако. — Они положили на снег бисер, блестящие пуговицы, ситец и бочонки ерошки. А Большому Томагавку, анкау нашего вороньего рода, они сказали: «Великий тойон касяков, тот, что живет в стойбище Питибур, хочет дружить с тобой, тойоном ттынехов-воронов. Он хочет быть твоим родным братом. А чтобы об этом знали все племена, он посылает тебе, Большому Томагавку, свою парку, свою шапку и большую пуговицу, которая называется медаль… » Смотри, Добрая Гагара.

Красное Облако раскрыл берестяный короб, из которого раньше вытащил лубочную икону, и разложил на нарах ливрею алого сукна, обшитую по бортам золотым галуном, огромную треуголку с плюмажем и булаву с золоченым шаром. Полный наряд швейцара из богатого барского дома. Последней он вытащил большую, с чайное блюдце, медную медаль с русским орлом и вензелем Николая I на одной стороне и с надписью «Союзные России» на другой. Такие медали колониальные власти выдавали ими же поставленным тойонам племен и отдельных стойбищ. Андрей, глядя на ливрею, прикрыл ладонью рот. Он боялся расхохотаться.

— Но Большой Томагавк был мудр, — продолжал Красное Облако. — Он знал, что начать торговать с косяками — сунуть ногу в капкан. Он знал: позволить торгованам приезжать в наши стойбища — это привести врага в наши бараборы и посадить их у наших костров. Он поднял копье, поднял томагавк, который был в два раза больше боевых топоров других атаутлов, и сказал торгованам: «Уходите! Мои воины сейчас начнут вас убивать!» Торгованы поехали от нас во всю собачью прыть. Но, уезжая, они тоже говорили громким голосом и грозили прислать своих воинов, которые сожгут наши стойбища и перебьют наших людей. Они так спешили уехать, что оставили эту красную парку, шапку с перьями и большую пуговицу. А зачем она Большому Томагавку? Он никогда их не надевал. Он не тойон, слуга касяков, он анкау, выбранный всем народом, даже женщинами!

— Приезжали к вам воины касяков? — спросил Андрей.

Красное Облако медленно покачал головой.

— Этого никто не знает. Большой Томагавк приказал сжечь все наши стойбища на старом кочевье и увел народ сюда, на Юну. Мы спрятались от касяков на берегах отца рек. Разве можно жить лосям, хотя у них могучие рога, на тропе волков? Разве положит женщина при кочевке в один мешок тяжелый топор и хрупкую посуду из раковины? Горе лосям, горе раковине! Мы положили между нашими стойбищами и редутами касяков многие реки, болота и горы. Мы не хотим ни вашей ласки, ни ваших ударов. К нам не приходил ни один касяк с тех пор, как Большой Томагавк увел вороньих людей сюда, на Юну. Ты пришел первый. Но пусть приходят касяки-охотники, такие, как ты. Мы им скажем: «Стреляйте и ловите наших птиц и зверей. Вам тоже надо каждый день есть и надо кормить ваших жен и детей». Но пусть не приходят попы. Они наши тотемы называют богами и бросают их в костер. Это позор всему племени! Они отнимают жен, если у ттынеха две или три жены. Это горе и позор мужу! Я правильно говорю, Добрая Гагара?

— Ты говоришь правильно, анкау.

— И пусть не приходят к нам торгованы! Для торгованов у нас только пули, стрелы, копья и ножи. Нам не надо их побрякушек и ерошки.

— Касяки запретили привозить ерошку в стойбища племен, — сказал Андрей.

— Уг. Знаю. Это хорошо. У касяков не совсем черное сердце. Они умеют делать и добрые дела. Но торгованы привезут к нам то, что страшнее ерошки. Они привезут торговлю. А у торговли жадное, холодное и злое сердце. Торговля — это как белая западня. Смерть от нее идет во все стороны… А теперь давай собираться на охоту, Добрая Гагара. Ночь кончилась. Наступает день охоты.

С улицы донесся утренний стоголосый лай собак стойбища, требовавших кормежки.

— А вечером приходи сюда. У нас опять будет ночь большого разговора, — добавил Красное Облако, когда они поднялись с нар.

ВТОРАЯ НОЧЬ БОЛЬШОГО РАЗГОВОРА

Когда женщины убрали пустую посуду, а вокруг жирника сели Красное Облако, Андрей и Громовая Стрела, вождь Вороньего рода сказал:

— Скажи, Добрая Гагара, у вашего великого тойона из Питибури [19] много атаутлов?

— Мы, касяки, называем его царь. Да, анкау, у царя воинов как мошкары летом!

— Твой язык, касяк, длиннее чем язык нюника! [20] — сказал насмешливо Громовая Стрела.

А Красное Облако изумленно ударил себя ладонью по губам.

— Тогда мой ум запутался, как заяц в силках. У касяцкого царя атаутлов, как мошкары летом, а он не может защитить свои земли и свой народ. Он продает их другому племени.

— Царь продает свои земли и своих людей? Я не понимаю тебя, анкау.

— Царь продал Алаешку и весь ее народ нувукам. Тебя он тоже продал, Добрая Гагара.

— Помолчи, анкау! — вскочил с нар Андрей. — Это неправда. Кто принес тебе эти вести?

— Это правда, Добрая Гагара, — поднял Красное Облако на русского печальные глаза. — Когда ты ушел с редута?

— В мае, по-нашему, — по-вашему, в месяце Светлых Ночей. В ноябре, в месяце Лыж, я хотел вернуться на редут, но встретил тебя и пошел по твоему следу.

— Уг. Ты олень, отбившийся от своего стада. Эти черные вести не дошли до твоих ушей. Кто принес нам эти вести? К нам приходят верные люди с красной кожей оттуда, из-за Небесного Белого Пояса, [21] — указал вождь на восток, потом указал на запад. — А с берегов Ледяного моря приходят такаяксы. Их языку не всегда верь, они торгованы. Но нам они говорят правду. За правду мы им платим, за ложь бьем собачьей плетью. Теперь слушай совсем последние вести, Добрая Гагара. В месяц Первых Буранов [22] в ваше большое стойбище Ситку [23] придут тойоны нувуков, и там ваши тойоны передадут им Алаешку из рук в руки, как мы передаем ремень проданной собаки.

Андрей опустил голову. Давно уже говорили в Ново-Архангельске и на редутах о продаже Аляски то англичанам, то американцам. Но все считали, что эти слухи распускают агенты английской Компании Гудзонова залива и американской Сент-Луиской меховой Компании, конкурентов Российско-Американской Компании по добыче и торговле мехами. Этими слухами они хотели напугать русскую Компанию, заставить ее отказаться от расширения деятельности на не освоенных еще просторах Аляски. И вот зловещие слухи подтвердились! Полтора миллиона квадратных верст земли, политой русской кровью и потом, жестокий и ничтожный самодержец продает, как свое романовское поместье, и, как скот, продает тысячи людей! Какая поистине царская подлость! У людей отнимают родину. Ведь многие из русских родились здесь, Аляска — их родина.

Андрей поднял голову и увидел добрый, жалеющий взгляд Красного Облака. Индейцы молчали в знак сочувствия горю касяка

— До ушей дошло, а в голову не входит, — горько улыбнулся Андрей. В синих глазах его были боль и гнев.

— Ваш царь — плохой тойон, — осуждающе качнул головой Красное Облако. — Он не любит свой народ.

— Очень плохой! — с ненавистью вырвалось у Андрея.

— Тогда обломайте ему рога! — гневно крикнул Громовая Стрела.

Андрей непонимающе посмотрел на него.

— Когда ттынехи выбирают себе анкау, они говорят: «Надеваем тебе рога», — начал горячо объяснять молодой вождь. — Анкау оказался плохой, глупый, трусливый, злой — народ говорит: «Обломать ему рога!»

— Анкау по-ттынехски значит «советник народа», — тихо добавил Красное Облако. — А глупец или трус, какой же это советник?

Ему никто не ответил, и все надолго замолчали. Лепетал только разгулявшийся, не хотевший засыпать ребенок, и мать шепотом уговаривала его, совсем как бабы в русских избах: «Спи, а то медведю отдам!»

— Дай нож мертвого нувука. Добрая Гагара, — сказал вдруг Красное Облако. Очищенный Андреем от ржавчины, он блеснул сталью и золотом, когда русский протянул его вождю. Красное Облако положил палец на золотой доллар. — Ты сказал, Добрая Гагара, что этот орел — тотем нувуков? Это неправда! На большой пуговице тоже тотем касяков. Тоже орел. Тоже неправда.

— Почему?

— Тотем нувуков не орел, а росомаха. Это будет правда. Скажи, Добрая Гагара, сколько раз бешенство туманило твои глаза, когда ты видел свои западни и капканы обкраденными росомахой? В росомахе сидит джиби, злой дух лесов. Росомаха грабитель капканов, злой дух — вот тотем нувуков! Я верно сказал, Добрая Гагара?

— Ты неправ, анкау! — горячо возразил Андрей. — Не все нувуки похожи на росомаху. Я встречал и храбрых, и честных, и добрых нувуков, с сердцем орла и голубя в одной груди.

— Значит, мои слова, как дождь в лесу, падают на все деревья без разбору? — задумчиво спросил Красное Облако. — Не знаю, кто прав, я или ты. Я не слыхал о добрых делах нувуков, но я много слыхал об их черных, кровавых делах. А тотем касяков — медведь. Он сильный, храбрый, но не злой. Медведь не нападает из засады, а идет на врага открыто, поднявшись во весь рост. Скажи, Добрая Гагара, кого ты хотел бы иметь соседом — медведя или росомаху?

— Лучше бы ни того, ни другого, — улыбнулся Андрей.

— Ты прав. Но в лесу нельзя без зверей. Касяки уходят, нувуки придут, а ттынехам надо много и хорошо думать, как дальше жить?

Вождь сделал глубокую затяжку и передал трубку Андрею.

— Кури из моей трубки. Ты наш друг. И я спрашиваю нашего друга, а он пусть отвечает и умом и сердцем, — как-то особенно торжественно заговорил Красное Облако. — Отвечай, ттынех — человек?

— Да, анкау. Ттынех — человек! — невольно подчиняясь тону индейца, также торжественно ответил Андрей.

— Настоящий человек?

— Да, анкау. Настоящий человек!

С мягкостью и быстротой рыси Красное Облако спрыгнул с нар, подбежал к огнищу и бросил в костер охапку сухих еловых дров. Взлетел сноп искр, потом вспыхнуло яркое пламя, и по стенам бараборы заплясали желтые и алые отсветы. Вождь вернулся на нары и долго, пытливо и молча глядел в ярко освещенное лицо русского. Андрей заметил, как все напряглось в этот миг в индейце. Наконец он облегченно вздохнул и откинулся устало к стене.

— Я увидел по твоему лицу, что ты ответил мне и умом и сердцем. Вот слова правды! Так говорил Белый Горностай, так сказал и ты, Добрая Гагара. А нувуки говорят: краснокожий — собака, хуже собаки! Индейцу нужен кнут, а если он оскалит зубы — пуля!

В голосе вождя звучала уязвленная гордость.

— Я воин, Добрая Гагара, и язык мой не знает лжи. Между нашими народами лежит кровь. Атаутлы ттынехов убивали касяков, а касяки посылали наших юношей на охоту в вечные поля. Старики наши рассказывали у вечерних костров о великой битве на Сушитне, когда трое касяков убили двадцать воинов кенай-ттынехов из рода Лосося. Но это было давно, с тех пор по Юне прошло тридцать ледоходов.

Красное Облако помолчал, потом сказал, покачав головой:

— Великая битва!.. Убито двадцать воинов!.. Теперь слушай, Добрая Гагара, другой рассказ, о других битвах… Краснокожее племя вампаногов погибло целиком под пулями и ножами нувуков. Даже женщины и дети! Вождю вампаногов Митакоме, нувуки называли его «король Филипп», отрубили голову и надели на кол. «А Митакома спас нувуков от смерти в голодную зиму… Слушай дальше. У нас жил и умер воин из племени черноногих. Он прибежал к нам с Белого Небесного Пояса. Там, в горах, жило их племя. Нувуки загнали черноногих в безводное ущелье и порохом взорвали скалу. Она упала и завалила выход. Черноногие потеряли ум от жажды, начали убивать друг друга и пить кровь убитых. Черноногие были могучим племенем. Лебеди, пролетая над их стойбищем, чернели от дыма костров. Теперь черноногих нет на земле. Последний черноногий умер у нас. Ты охотник, Добрая Гагара, ты знаешь лес, и ты видел. Растут вместе дуб, лиственница, ель, клен и немного черной сосны. Приходи на это место через десять зим — одна черная сосна. А где другие деревья? Погибли, задушены. Черная сосна быстро бежит по земле, быстро губит. Зло, которое принесли нам вы, касяки, — костер; зло, которое принесут нувуки, — лесной пожар. В его огне погибнут люди, звери, птицы, деревья. Они захватят наши земли, построят на них свои стойбища из камня и железа, они будут продавать наших зверей, нашу рыбу, наши леса, а мы будем бродить голодные и голые по голой земле! Торговля, торговля, торговля! Горе нам! В сердцах наших сидит страх. Черный, глазастый, ушастый страх! У него цепкие лапы, он вцепился в наши сердца! Нашу добрую, нашу ласковую землю отнимут у нас враги! — крикнул Красное Облако.

На лице вождя было отчаяние. Испуганные его криком, поднялись на меховых постелях жены. Заплакал ребенок. Тогда закричал что-то дикое, яростное Громовая Стрела, спрыгнул с нар и так взмахнул томагавком, что свистнул воздух. В костре взметнулось пламя, осветив его искажённое ненавистью лицо. Андрей нащупал локтем лежавший в куртке револьвер.

Потом все надолго стихло. Красное Облако был снова спокоен, лицо его опять стало «немым», но в широко раскрытых гордых глазах вождя был унизительный для индейца страх. Он видел, как женщины его народа, задыхаясь от слез, катаются по земле и цепляются за нее, родную, ласковую землю, избитыми, растоптанными, окровавленными пальцами. Напрасно! Их выгонят прикладами и плетьми. Вспыхнут родные стойбища, где у входов в бараборы лежат убитые мужчины, и, опьянев от жгучей тоски и ненависти, они побредут неведомо куда, выброшенные, избитые, ограбленные и обездоленные.

— А когда нувуки узнают, что в нашей земле много золота, они бросятся сюда, как мыши в год «мышиной напасти», — услышал Андрей тихий голос Красного Облака. — Они покроют всю нашу землю!

— У вас много золота? — удивленно посмотрел на вождя Андрей. — Значит, вы очень богаты!

— Богатство лисы — ее шкурка. За шкурку она погибает, — горько ответил вождь — Богатство и несчастье ттынехов — их золото. Смотри, Добрая Гагара!

Из-за отворота своей кожаной рубахи он вытащил замшевый мешочек, развязал его, и на нары тяжело хлынул золотой песок и маленькие, с пшеничное зерно, самородочки.

— Вот шкурка ттынехов, — сказал Красное Облако. — Эта шкурка дороже черно-бурой лисы. Так говорят. Это правда, Добрая Гагара?

— Дороже двадцати черно-бурых лисиц!

— И дороже мешка соли? Что может быть дороже мешка соли?

— Дороже ста мешков самой лучшей сибирской соли!

— Тогда гибель ттынехов близка. Я вижу ее. Она У порога наших барабор! — заговорил глухо вождь, глядя широко раскрытыми глазами в темноту, залегшую в углах жилья. — Она пришла по реке Атна, наша гибель. Их было двое. Мы думали, это касяки, теперь знаем, это были нувуки. Они несли нам гибель. Что другое могут принести нувуки людям красной кожи? С Атны они перешли на Каменистую реку и попали в земли ттынехов. По Каменистой нельзя плыть: много больших камней. Нувуки привязали себя к бревнам. Так плыли. Их било о камни. Мы подобрали их чуть живыми. Их ружья утонули. Все утонуло. Остались только ножи. У одного нож был этот, с золотым орлом, — дотронулся Красное Облако до рукоятки ножа, лежавшего около Андрея. — С тех пор мы зовем Каменистую рекой Дураков.

— Когда это было, анкау?

— Юна три раза сбрасывала лед в море… Они жили у нас лето и осень Они ходили по ручьям и мыли песок. В ручьях песок чистый, зачем его мыть? Мы поняли: белые люди потеряли разум от страха, когда их било о камни реки Дураков. Потом наши юноши выследили: они доставали из ручьев золото. Наше золото! Они были воры, а ворам мы жжем на ладони бересту и отрубаем два пальца. Ты знаешь, какие. Так мы сделали. Когда руки их зажили, мы дали им немного еды и сказали: «Уходите!» Мы вернули им ножи, пусть перережут себе горло, когда не будет сил жить.

— И они ушли?

— Один, кости которого ты нашел, не хотел уходить и плакал, как женщина. Второй, ростом с мальчика, но с черной бородой до пояса, сказал нам тихим голосом, в котором слышалось шипение рыси: «Я вернусь сюда, выпущу вам кишки и удавлю вас этими кишками!» Потом он начал кричать на второго, бить его ногами. И они ушли.

— Они, конечно, погибли, — вздохнул русский.

— Один погиб, ты видел его кости.

— Он убит своим же ножом. Вот этим, — поднял нож Андрей.

— Его убил маленький с черной бородой до пояса. Атна-ттынехи видели его два лета подряд на Медной и ее ручьях. С ним было еще пять белых. Они опять мыли речной песок. Искали наше золото, но не нашли. И не найдут! Кто скажет им, где золото ттынехов? Скалы, реки, ручьи — немые. Говорить может эта тряпка. Она без языка, но она говорит.

Снова из-за ворота ровдужьей рубахи Красное Облако вытащил скатанный в трубку небольшой, с носовой платок, кусок материи и протянул его Андрею. Это был лоскут ровендука — толстой парусины для больших морских парусов. На парусине были нанесены красной татуировальной краской индейцев кроки какой-то местности. В правом нижнем углу была изображена большая гора с белой конусообразной вершиной, каких много встречается в хребтах Аляски. По диагонали от нее — вторая гора с дымящейся вершиной — вулкан. Но и вулканы не редкость на Аляске. Между двумя горами прихотливо извивались реки, ручьи, поднимались невысокие горные хребты и залегали долины с причудливыми изгибами. В конце одной из долин с протекавшим по ней ручьем был нарисован доллар с одноглавым орлом. Рисовал план, видимо, моряк, так как страны света обозначались компасной картушкой, со всеми тридцатью двумя румбами. Карга была немая, без названий местных предметов.

— Ты отобрал эту карту у нувуков, Красное Облако?

— У нувука с длинной черной бородой. Он смеялся, когда мы взяли у него этот мешочек с золотом, но за эту тряпку он дрался руками, ногами, даже грыз нас зубами. Громовая Стрела совсем тихо стукнул его по голове обухом томагавка.

Вождь склонился над картой, разглядывая ее.

— Велика мудрость белого человека! Словно на крыльях поднялся он к облакам и оттуда нарисовал землю ттынехов.

Красное Облако скатал парусину, сунул за пазуху и долго молчал, закрыв глаза. Андрей знал, что так индеец думает о важном и трудном. Но вот веки его приподнялись, и взгляд, острый, как осока, остановился на русском.

— Ты хочешь видеть, где растет золото ттынехов?

— Не хочу, — просто ответил Андрей. — Белый человек жаден до золота. Я боюсь его соблазнов,

— Хорошо сказал, — довольно кивнул головой Красное Облако. Губы его дрогнули было в улыбке, но он не выпустил улыбку наружу и, поднимаясь с нар, сказал:

— И большой тропе, и большому разговору бывает конец. И ночь кончилась.

Он первый пошел к выходу. Андрей вышел за ним.

Небо посветлело, но солнце еще не взошло. Горы стояли в нежно-голубых тенях. В лесу проснулся и застучал дятел. По стойбищу раздавались женские злые крики и глухие удары. Женщины запрягали собак ехать в лес за хворостом для костров. «В лес по дрова, совсем как в наших деревнях, — подумал Андрей. — Боже, как похожи все люди друг на друга!»

— Я сказал: ты олень, отбившийся от своего стада, — легко прикоснулся Красное Облако к плечу русского длинными изящными пальцами — И ты не скоро прибьешься к своему стаду. Ты пойдешь со мной на реку Дураков. Я покажу тебе золото ттынехов.

Андрей быстро и удивленно обернулся к вождю. Но тот смотрел на небо, горы, лес, спрашивал их, каким будет наступающий день? Не помешают ли охоте буран, снегопад или предвесенняя оттепель?

ОГНЕННОЕ ПОГРЕБЕНИЕ

Племя снова кочевало Одной тропой шли два рода — вороньих и волчьих людей. Путь кочевки обычно определяли гаданием по брошенной оленьей лопатке. Куда ляжет лопатка острым концом, в ту сторону и тянуть кочевую тропу. А на этот раз тропу указал умерший. Старший брат Красного Облака, Хромой Медведь, перед смертью назвал место своего погребения. Туда и шло сейчас племя.

Хромой Медведь на охоте провалился в полынью и, обледенев, долго не мог развести костер. На другой день он лежал в бреду и никого не узнавал. Лечивший его тунгак сказал, что спасти больного может только соединившаяся с ним в браке молодая, здоровая девушка. Ее молодость и здоровье отгонят смерть По сговору между Красным Облаком и Громовой Стрелой было решено в жены умирающему Хромому Медведю отдать шестнадцатилетнюю Айвику, Летящую Зорянку, сестру Громовой Стрелы.

Но с браком опоздали. Айвика послала соседям ветви ивы, приглашение на веселое свадебное обжорство, но когда гости собрались, жених лежал уже головой к стене бараборы. Так лежат мертвые

Хромой Медведь умер месяц назад, но прежде всего охота, пища и теплые меха для людей. Труп, зашитый в кожух, ттынехи таскали с собой. Днем около покойника ставили мальчишек отгонять голодных собак, а ночью его клали под голову И безопасно для покойника, и живым спать удобнее. А сейчас апрель, месяц Линьки, и охоты нет. Теперь можно заняться похоронами Хромого Медведя.

Племя шло на юг, а навстречу племени шла весна. Под снежными сугробами забормотали ручьи, снег, словно облизанный оттепелями, отражая солнце, блестел нестерпимо, и люди одели на глаза очки из волосяного сита; на вершинах, на угревах, линяющие лисы оставляли на лежках рыжую ость, а с высокого весеннего неба падали, медленно кружась, перья прилетевших на гнездовья птиц. А когда племя подошло к вставшим мрачной стеной великим лесам, подала свой веселый голосок пуночка и запорхали суетливо пестрые американские дрозды. Наступил май, месяц Светлых Ночей.

Племя остановилось на большой поляне на берегу лесного озера. Здесь просил Хромой Медведь похоронить его. Летние шатры-яххи ттынехи не ставили. Племя задержится здесь на один только день, для похорон.

Андрей сидел одиноко у своего костра и тоскливо думал, что вот уже ровно год, как он слышал в последний раз русскую речь и видел родные русские лица. Тоску нагнало похоронное пение женщин, тонкие завывающие рыдания и вопли. Встревоженные этими криками, собаки рвались с привязей и тоже выли, протяжно, тоскливо, на разные голоса.

Пение женщин вырвалось неистовым взрывом горестных воплей. И тотчас в глубине леса вспыхнуло пламя, дымно-красное, косматое, какое-то угрюмое и дикое. Это зажгли погребальный костер. Мужчины первые двинулись к лесу, за ними пошли, приплясывая и вопя, женщины. На фоне освещенного леса они казались демонами. Убежали в лес и ребятишки Русский остался один.

На поляне, освещенной двигающимися, шевелящимися отсветами погребального костра, было мрачно и тихо. Глухие вопли, доносившиеся из глубины леса, были как крики о помощи людей, которых душат. Все вокруг чуждо, неясно, обманчиво, угрожающе. Андрей вздрогнул от пронзившего его чувства одиночества и бессознательного страха. Все в нем напряглось, задрожало, как от нестерпимой боли, от нестерпимого желания увидеть то простое, привычное, понятное и милое сердцу, что мы называем родным.

— Господи, боже, где я? Зачем я здесь? Как сюда я попал?..

Он зажег трубку и жадно выкурил ее. Затем поднялся и пошел в лес.

Огромный погребальный костер горел так ярко, что видны были верхушки гигантских сосен и расплывшийся над ними в неподвижную тучу синий дым. Посередине костра, на связках сухого лапника, лежал Хромой Медведь, зашитый в шкуры, а поверх их одетый сразу в две парки — беличью и оленью. Пламя уже подбиралось к нему, и мужчины племени торопились проститься с умершим. Они подходили к костру и коротко, но пышно говорили о военных и охотничьих доблестях умершего. И если верить их речам, то оказывалось, что немолодой, тщедушный и колченогий Хромой Медведь затмил своими доблестями всех охотников и воинов племени. Закончив речь, мужчины клали на костер кто лук, кто копье, томагавк, ножи, взгромоздили нарту и пяток убитых собак. В огненную могилу было отправлено все необходимое для странствий покойника по стране теней. Но самое важное, самое нужное должна положить его невеста, так и не ставшая женой.

Выступив из толпы женщин, Айвика подошла к костру. Одетая в лучшие свадебные наряды, тоненькая и гибкая, скорее девочка, а не девушка-невеста, она начала подниматься на костер, выкрикивая: «Я иду!.. Я иду!.. »

Пламя, будто преграждая девушке путь, выбросило навстречу ей клуб черного дыма и сноп искр, взлетевших высоко над лесом. Летящая Зорянка протянула руку в дым, в искры, в пламя и оставила в ногах покойника мешочек с кремнем, огнивом, сухой берестой и трутом, выпаренным из древесного гриба, чтобы Хромой Медведь мог на полях Счастливой Охоты зажечь свой костер, а не стоять за спинами других греющихся, ранее умерших. На плечах и груди девушки затлелась ее ровдужная парка. Девушка откинула назад голову от тянувшихся к ней огненных языков и, закрыв одной рукой лицо, другой волосы, сделала еще шаг вперед. Из связок сухого лапника вымахнула со свистом струя белого пламени и ударила в ноги девушке. Ярко вспыхнул подол ее парки.

Андрей оттолкнул стоявшего впереди мужчину и бросился к костру. Но чья-то цепкая рука ухватила его плечо, из глаз его посыпались искры, такие же яркие, как и в костре, а рот наполнился горячей соленой кровью. Мужчина, которого он оттолкнул, ударил его головой в лицо. Это был Громовая Стрела. Вождь Волков кричал:

— Убью и за волосы в чащу уволоку! На приманку зверям!

Крикнув еще что-то, Громовая Стрела выдернул из ножен длинный охотничий нож Жаркий туман бешенства застлал Андрею глаза. Он тоже выдернул нож и услышал жесткий и повелительный голос Красного Облака:

— Уходи, касяк! Ттынехи убьют тебя… Уходи!

Андрей, будто просыпаясь, глубоко вздохнул и медленно отер тыльной стороной ладони кровь сочившуюся изо рта на подбородок. Громовая Стрела все еще стоял перед ним, не отводя от лица касяка бешеных, немигающих глаз. Он закрывал Андрею костер. Русский властно отстранил его и поискал глазами Айвику. Девушка стояла уже у подножия костра. Женщины срывали с нее клочья тлеющей парки.

Андрей улыбнулся чему-то и пошел от костра медленным спокойным шагом. В небрежной его походке был вызов. Не утерпев, он оглянулся. Громовая Стрела стоял спиной к нему, глядя на полыхавший костер.

На ночь он положил рядом с собой Молчана. Неизвестно, что затаили против него индейцы. Может быть, он, сам того не зная, совершил кощунство, святотатство, желая спасти Айвику от огня. И когда Молчан привалился к его груди теплой спиной, он крепко и ласково обнял пса. Ведь это русская собака, выращенная русскими людьми в «Сибирской России».

Глубокой ночью его разбудил женский вопль. Он вскочил, нащупывая штуцер. Но Молчан был спокоен, не поднял даже головы, лежавшей на вытянутых лапах. Андрей прислушался. Вопли и причитания доносились из леса, и он узнал голос Айвики. Она оплакивала жениха, горестно выкрикивая его имя. Андрею показалось, что в криках Летящей Зорянки нет искреннего горя.

Утром на месте погребального костра были вбиты четыре невысоких столба и на них повешен берестяной ящик, выкрашенный красной краской, с пеплом Хромого Медведя. А племя, круто повернув, опять пошло к юконским равнинам. Андрей знал, что индейцы идут к Сидящему Быку — так называлась одинокая вершина на берегу Юкона. Но зачем понадобился племени Сидящий Бык, тогда Андрей еще не знал.

Во время этой кочевки он не раз ловил себя на том, что ищет глазами Айвику. Но увидеть девушку ему так и не удалось.

„НА ХОЛМАХ ГРУЗИИ…"

На холмах Грузии лежит ночная мгла,
Шумит Арагва предо мною…

Андрей опустил на колени пушкинский томик в самодельном переплете из мягкой лосиной замши. Этот драгоценный томик он привез из Петербурга, а здесь не расставался с ним даже во время самых дальних своих бродяжеств. Недаром же на многих страницах красно-бурые пятна раздавленной мошкары и комаров или дырки, прожженные искрами походных костров.

Он поднял глаза от книги.

Не Арагва шумела перед ним, а широкий, как море, Юкон могуче и свободно мчался к океану. Противоположный гористый его берег проступал на горизонте узенькой чертой. И не холмы Грузии, а великая равнина, радостная, по-весеннему молодая, в пышном уборе майских трав и цветов, зеленым морем окружила одинокого Сидящего Быка, куда Андрей уходил, спасаясь от проклятого гнуса. И не ночная мгла стояла в этом цветущем, ликующем мире, а северная ночь негасимых зорь с голубыми нежными тенями и серебристой дымкой. В ней и неясная тревога, и покой, и грусть.

Он снова опустил глаза на страницы книги.

Мне грустно и легко, печаль моя светла,
Печаль моя полна тобою…

Печаль моя светла… Нет! Черной тенью лежит на душе подозрение и, как отрава, жжет и гложет. Это, как заноза, с годами она притупилась, но бывает вдруг, вот как сейчас, снова вонзится в душу острой, разрывающей болью.

Нельзя жить с вечной занозой в душе. Ему не будет покоя, пока он не очистит душу от отравы подозрения. Пять лет он не мог решиться на это, но теперь решил. Теперь он не отступит! Он наберется мужества и в молчаливом спокойствии вспомнит и оценит по справедливости те далекие дни. Все спит в этом сияющем ночном мире, один он будет говорить со своим прошлым. И пусть либо вернется к нему во всей чистоте ее Лизина любовь и ее верность, либо — страшное падение в черную бездну отчаяния.

Он кончиками пальцев провел по глазам. Неожиданная горячая слеза обожгла их, и перед затуманенным взором встал старинный дом, подпертый по фронтону жиденькими колоннами, выкрашенный крепостным маляром в нелепый пегий цвет. Знали эти покосившиеся хоромы и лучшие времена, видел старый дом и буйные утехи, и праздную лень многих помещичьих поколений. Но прожиты, прогуляны, выброшены на ветер дедовские богатства, и теперь в ветхом родовом гнезде скромно живет помещик средней руки, отставной секунд-майор Гагарин.

Дряхл и хил гагаринский дом, но вечно юн, вечно прекрасен большой помещичий сад. Липовые его аллеи всю жизнь будут памятны Андрею. Здесь он впервые увидел Лизаньку Лаганскую, дочь соседа по имению. Они не знали, что отцы их, оба вдовые, обсудив однажды за чаркой домашней медовухи все pro и contra, ударили по рукам: должно Андрюше и Лизаньке соединиться узами Гименея, когда Лизанька кончит Смольный. Тогда и поместья их сольются воедино, тогда при общем сундуке смогут их дети жить в достатке, не краснея за бедность своих старинных дворянских родов.

Андрей и Лиза не знали о сговоре отцов. Они поладили и без помощи стариков. Корнет, хотя и столичного, но скромного армейского полка, и смолянка, готовившаяся выпорхнуть из надоевших институтских стен, и днем и вечерами встречались в запущенном, разросшемся, как лес, гагаринском саду. Они слушали соловьев, вздыхали от переполнявших их томительных чувств, читали тютчевские стихи и однажды, душным июльским вечером, полыхавшим беззвучными зарницами, поклялись друг другу в вечной любви. Андрей был искренен и в чувстве, и в клятве. Он полюбил Лизаньку глубоко и крепко, на всю жизнь. А Лиза?..

На юконских отмелях тучей поднялись напуганные чем-то утки. Крики их долетели до вершин Сидящего Быка, но Андрей слышал не кряканье их, а скрип снега под лакированными санями петербургского лихача. Гусарский корнет Андрей Гагарин мчится в Смольный. Сегодня в институте большой святочный бал. Он весел, на душе его светло и радостно. Улыбаясь чему-то, он тихо напевает:

Трубят голубые гусары,
В ворота въезжают толпой,
И завтра мою дорогую
Гусар уведет голубой… [24]

А вот и сияющий огнями Смольный. Дверь перед ним распахивает огромный швейцар, отставной гвардеец в парадной ливрее малинового цвета, обшитой золотым галуном, в треуголке с плюмажем, с длинной тростью, сияющей медным набалдашником. Точно такая же парадная швейцарская ливрея лежит и в берестяном коробе Красного Облака. Корнет сбрасывает шинель на руки институтского служителя, а сердце его замирает от нежно-вкрадчивого шопеновского вальса, льющегося сверху, из бального зала, и от радостного предчувствия встречи с Лизой.

По мраморным ступеням, устланным бархатной малиновой дорожкой, он нетерпеливо взбегает на второй этаж. Сияющий огнями гигантских люстр, блещущий полированным мрамором колонн, бальный зал Смольного, огромный, как площадь, очаровывает красотой и пропорциональностью линий. По блестящему, отражающему, как зеркало, паркету, скользят бесчисленные танцующие пары, и все же Андрей сразу находит глазами Лизу. Она тоже заметила Андрея и с бессознательным кокетством подняла руку поправить волосы. В этом простом жесте столько изящества и грации, что сердце Андрея опахивает восторженный холодок, будто от трепетания крылышек бабочки.

Андрей подходит к ней размеренной светской походкой, с трудом сдерживая желание подбежать. Ему хочется протянуть ей обе руки, почувствовать в них ее руки и целовать маленькие теплые ладони, целовать, зарываясь в них лицом, как это было летом, в старом саду. Но вместо этого он отвешивает ей церемонный бальный поклон: плавный перелом в поясе, не сгибая спины, руки свободно опущены. И, не выдержав всей этой церемонности, говорит горячим шепотом:

— Лизанька, вы слышите? Ваш любимый вальс! Скорее!..

Она, улыбаясь, протягивает ему руку, и они несутся по залу. Бальное светское правило требует, чтобы кавалер во время танца занимал даму легкой causerie, пустозвонной болтовней. Но на этот раз первой заговорила Лиза и заговорила раздраженно, возмущенно:

— Зачем ты дал мне эти гнусные листы? Я умирала от страха, когда читала ужасное «Письмо из провинции». Кто его автор?

— Там написано — «Русский человек». Честный, любящий Россию человек.

— Неправда! «К топору зовите Русь!» Это пишет преступник, нигилист, вроде отвратительного Базарова. А что написано там о нашем добром, великодушном, обожаемом государе!

— Я согласен с «Русским человеком» Я тоже считаю, что народ обманут царем. Старое крепостное право заменено новым.

Лиза смотрит на него испуганно и удивленно.

— Андрей, ты столбовой дворянин, помещик, офицер!

— Прежде всего, Лиза, я честный человек! Я много думал… Ах, Лизанька, сейчас в России все, кто честен, думают так же, как и я. У всех, наделенных душой честной и смелой, у всех, способных мыслить глубоко и пытливо, те же чувства в душе, что и у меня, и те же мысли в голове.

— Это не твои мысли, Андрюша! Это тоже из твоего ужасного «Колокола». Чего ты хочешь, скажи?

— Хочу не я один. Все честные люди хотят дать человеческую жизнь мужику, перед которым мы грешили столетиями!

Это вырвалось у Андрея так горячо, что танцевавшая визави пара с удивлением посмотрела на него.

— Андрей, ради бога, спокойнее! — зло шепнула Лиза.

— Да, да, конечно. Извини, — понизил голос Андрей. — Мы хотим свободы нашей рабской Родине. Только совершенное уничтожение позорного самодержавия создаст в России жизнь новую, прекрасную, чистую!

— Андрюша, ты на краю гибели!

Так говорили они, делая изящные па под звуки придворного оркестра. Оба очень волновались. На глазах Лизы показались слезы.

— Мне надоела эта теснота и толкотня! — раздраженно сказала она, прекращая танец. — Посади меня.

Он поклонился и повел ее к креслам, стоявшим по кругу зала меж колоннами. Лиза выбрала одно из самых дальних кресел, почти у окон, закрытых тяжелыми голубыми шторами Андрей встал за спинкой кресла и, глядя с нежностью на пушок, вившийся на тоненькой девичьей шее, сказал горько:

— Мы любим друг друга, а думаем по-разному.

— Mais non [25], думать по-твоему я не буду, — холодно, не оборачиваясь, ответила Лиза.

Андрей тоскливо вздохнул. Да, они перестали понимать друг друга! В последнее время он начал замечать в глазах Лизы, обращенных на него, раздражение и даже унизительный стыд. Но Андрей объяснял эти чувства любимой девушки, заставлявшие его страдать, просто завистью, просто ложным стыдом бедности перед богатством. Лиза стыдилась его скромного армейского мундира, она со злой завистью смотрела на блестящие гвардейские мундиры поклонников и родственников ее институтских, подруг.

И среди разговора совсем на другую тему она вдруг говорила тихо и горько: «Боже, как мне хочется быть богатой-богатой, как Аннет Юсупова или как Мери Шихматова! Отвратительно быть бедной! И это на всю жизнь! N'est ce pas, Андрей?» [26]

Они, и Лиза и он, не были бедны, но и богатыми их нельзя было назвать. Все их состояние заключалось в небольших имениях, плохо и вяло управляемых одряхлевшими отцами А в голосе Лизы звучали в эти минуты беспросветное отчаяние и жадная, жгучая зависть. Но разве можно сурово судить за это неопытную девушку, широко раскрытые глаза которой каждый день видят чужую роскошь и чужое ослепляющее богатство?

И тогда он решил освободить душу любимого человека из плена низких, низменных чувств, увлечь Лизу иными, высокими и благородными чувствами и стремлениями. Эту решительную борьбу за душу любимой девушки нельзя было откладывать, и в одно из воскресений, на церемонном институтском приеме, когда под недреманным оком всевидящих «синюх» институтки встречаются с родственниками и знакомыми, Андрей передал Лизе роскошную атласную бонбоньерку. А в коробке под слоем конфет лежали тоненькая тетрадка «Полярной Звезды» и листы «Колокола».

О, эти тоненькие книжечки альманаха с силуэтами повешенных Николаем I декабристов! Эти листы мятежной газеты с боевым девизом: «Живых призываю!»! За одну прочитанную из них строку грозила красная шапка или Сибирь, и все же тысячи людей тянулись к ним, искали их. Эти листы, тайно присланные из Лондона, читали не только студенты, офицеры, профессора, адвокаты, купцы, писатели, читали действительные и тайные советники, генерал-губернаторы и министры, читали их и во дворце. Читали конечно, с разными чувствами.

Андрей прочитав впервые герценовский альманах, со слезами восторга и благодарности поцеловал его обложку. И тогда же у него появилась мысль познакомить и Лизу с полными огня и страсти правдивыми словами Искандера. Он беззаветно любил Лизу, а кто из любящих не стремится разделить с любимой девушкой сокровища, которые он вдруг нашел? И он верил в Лизаньку, верил, что женщина пойдет куда угодно за тем, кого она любит, пойдет и на радость, и на горе, и на труд, а может быть, и на подвиг и страдания.

И здесь, на балу, была их первая встреча после того рокового воскресенья. Но не восторг, не жажду борьбы и подвига вызвал в Лизе набатный призыв «Кококола», а злобу и открытую враждебность. Однако и тогда Андрей пытался оправдать Лизу. Она ведь смолянка, а у Смольного постоянные связи с дворцом, царь часто приезжал запросто в институт, смолянки воспитывались в духе обожания царя, у многих из них это обожание доходило до экзальтации, а мятежная газета смело говорила, что обожаемый Лизой государь — ограниченный и злой человек, тупой самодур и мучитель народа. Сначала Лиза, наверное, испугалась, затем возмутилась, и, наконец, появилась злоба и враждебность к человеку с чужими и ненавистными ей идеалами.

…Андрей сбросил шапку и подставил горячий лоб теплому весеннему ветерку, тянувшему снизу со спящей равнины. Чайки, сидевшие в нескольких шагах от него по краю Сидящего Быка, как по команде, повернули головы в его сторону. В их черных глазах-смородинках не было страха, а только любопытство. Он упер локти в колени и положил на ладони голову, сразу точно отяжелевшую от безжалостных мыслей…

…И тогда же на этом веселом балу Андрея озарила догадка, от которой сжалось его сердце: они с Лизой идут разными дорогами, и никогда дороги их не сойдутся. Но он со своего пути не сойдет! И сознавая, что сам роет пропасть между собою и любимой девушкой, Андрей, стоя за ее креслом, воскликнул отчаянно и восторженно:

— Пусть я на краю гибели, как сказала ты! Пусть каторга, виселица. Мой выбор сделан! Отдам жизнь борьбе против царя-деспота!

Лиза взволнованно поднялась. Она хотела что-то ответить, но сзади них нежно зазвенели шпоры.

ЭТО КАТОРГОЙ ПАХНЕТ!…

Андрей оглянулся. К ним подходил барон Штакельдорф, гвардейский ротмистр и царский флигель-адъютант. Барон кивнул небрежно Андрею и склонился перед Лизой в почтительном поклоне. Потом встал рядом с ее креслом, весь воплощенная победоносность и неотразимость: голова величественно закинута, грудь выпячена, плечи вздернуты.

…Андрей жгуче, всей душой ненавидел Штакельдорфа. И не потому, что видел в нем счастливого соперника. Андрей знал, что барон серьезно ухаживает за Лизой, а вместе со своим сердцем он положит к ногам девушки не только баронский титул, не только флигель-адъютантские аксельбанты и блестящий мундир (а как важно это для Лизы!) офицера аристократического полка гвардейской кавалерии, но и добрый пяток имений в Прибалтике. Что по сравнению с этими титулами, чинами и богатствами Андрей Гагарин, помещик средней руки и корнет ничем не замечательного гусарского полка? Но ревность Андрей считал чувством пошлым, низменным, и ненавидел он барона за новенькие аксельбанты флигеля и за новенький орден Владимира с мечами, украшавшие баронский мундир. Весь Петербург знал, что эти высокие отличия барон получил за то, что в Казанской губернии он штыками и розгами «уговаривал» мужиков признать царский февральский «освободительный» манифест, освободивший крестьян от земли.

«Не может Лиза ответить на чувства этого народного палача. Это невозможно!» — думал Андрей, стоя за креслом Лизы. И вдруг он увидел, как покраснели уши девушки и ее шея. Этот румянец радости вызвал барон, склонившийся к Лизе и негромко что-то говоривший ей…

…Андрей поднял голову и крепко провел ладонью по глазам. И опять чайки, как по команде, повернули головы в его сторону. Белая ночь шла к концу. С Юкона потянула зорька — острый предрассветный ветерок. Подставив его освежающим струям разгоряченное, взволнованное лицо, Андрей сказал вслух:

— Я любил сильно, но не умно!..

И снова перед его глазами встал Штакельдорф, склонившийся к счастливо разрумянившейся Лизе.

— Весьма сожалительно, Lise, что вы не хотите танцевать, — сказал он с немецким акцентом. — Тогда не угодно ли полюбоваться жутким, но величественным зрелищем? Пожары снова начались.

Ротмистр подошел к окну и резко раздернул шторы. За окном, на черном ночном небе, стояло высокое яркое зарево. Освещенный им шпиль Петропавловской крепости пламенел, как раскаленный. В том году по Петербургу прокатилась огненная волна громадных пожаров. Они вспыхивали с необъяснимой яростью то за рекой, на Выборгской стороне и на Васильевском острове, то перекидывались в центр столицы. Сгорел даже Апраксин рынок на центральной Садовой улице. Полиция и жандармерия распускали слухи, что виновники пожаров — нигилисты, социалисты и студенты, враги царя и православной веры. На улицах были уже случаи расправы озлобленных погорельцев со студентами. На пожаре Апраксина рынка разъяренные обманутые люди пытались бросить в огонь ни в чем не повинного студента.

— Вот плоды политического разврата! — сказал торжественно барон. — Плоды злонамеренной деятельности так называемых нигилистов!

Андрей молчал, облизывая внезапно пересохшие губы.

— Но, слава богу, там, — многозначительно поднял барон указательный палец на уровень уха, — там решено принять крутые меры. Самые крутые! И, повторяю, слава богу! Это спасет Россию

— Она уже спасена, мне кажется, — с деланным спокойствием сказал Андрей — Говорят, в Петропавловской крепости нет уже мест для арестованных студентов. Пришлось отправить их в Кронштадтские казармы [27].

— О, студиозы — мелочь, мелкая рыбка, — махнул барон небрежно рукой. — С ними расправляется народ на улицах. Но имею сведения, что в Петропавловскую крепость, наконец-то, посажен сам вождь нигилистов и эманципаторов, господин Чернышевский!

— Чернышевский арестован?! — вскрикнул Андрей. — Лучший и честнейший человек России посажен в Петропавловскую крепость!

— Мне удивительна, корнет, в ваших устах эта чрезмерная апофеза государственного преступника Чернышевского, — уставился барон в Андрея тяжелым взглядом. Затем повернулся к окну и указал на яркое зарево. — Вот плоды лондонских пропагандистов во главе с Герценом и внутренних пропагандистов во главе с Чернышевским. Вот к чему призывает их «Колокол»! К новой пугачевщине!

— У вас очень свежие и точные сведения, барон! Почерпнули их в «Полицейских ведомостях»? — со злой насмешливостью спросил Андрей. — А в газете Герцена нет призыва к поджогам столицы Это ложь! В каком номере «Колокола» вы это прочитали?

Барон искоса остро взглянул на Андрея.

— Вы, корнет, видимо, весьма осведомлены о содержаниях лондонских изданий. А я «Колокол» не читал и не собираюсь читать. Gott sei dank! [28] — брезгливо ответил он.

— А так ли? — ядовито прищурился Андрей. — В Петербурге говорят, что и во дворце кое-кто усиленно читает «Колокол». Без удовольствия, конечно. А если читает барин, то почему бы не читать и челяди?

— Тшелядь? — раздумывая, барон опустил тяжелые коричневые веки. — Что это такое?

— Андрей! — быстро поднялась с кресла Лиза и встала между ними. — Ради бога!..

— Погоди, Лиза, — мягко отстранил ее Андрей и обернулся к барону. — Не понимаете? Ну… valet… laguais, — объяснил он по-французски.

— Лакей? Кто лакей? — угрожающе сдвинул брови барон.

Андрей сжал кулаки с такой силой, что на правой руке лопнула белая бальная перчатка. Рукой в лопнувшей перчатке указывая на грудь ротмистра, он сказал громко и отчетливо.

— Я вижу на вас славный боевой орден Владимира с мечами. В боях с какими врагами России заслужили вы сию регалию? В осажденном, кровью истекающем Севастополе? В боях с Шамилем, с персами, с бухарцами? Нет, нет и нет! По мужикам пальба шеренгами! Рота, пли!.. Вот ваши подвиги, господин барон!

На них начали уже оглядываться и прислушиваться. Подруга Лизы, княжна Шихматова, крикнула от соседнего окна:

— Lise, у вас весело? Такой оживленный разговор!

— О, да, мы не скучаем! — беззаботно и весело бросила в ответ Лиза и, тиская руки, бледная от волнения, шептала умоляюще: — Господа… Барон… Andre… Ради бога!.. Такой скандал!..

— Успокойтесь, mademoisell, скандала не будет, — учтиво поклонился ей барон. И, выпятив грудь, вздернув плечи, он шагнул к Андрею. — Вы ответите мне за это, Гагарин!

— Извольте, хоть сейчас! — рванул Андрей с руки лопнувшую перчатку. Он хотел бросить ее барону, но в этот момент в зале кто-то крикнул:

— Карета у главного подъезда!

У главного подъезда имели право останавливаться только экипажи царской фамилии, а приезжал в Смольный обычно царь.

— Приехал государь. Простите, Lise, я обязан быть при особе императора, — поклонился Лизе барон и поспешно отошел, не взглянув на Андрея.

— Бог мой, что ты наделал! Ты грубый, невоспитанный человек! Милый барон был так фраппирован! — Лиза отчаянно приложила к вискам кончики пальцев. И тотчас же деловито и озабоченно спросила: — Как у меня лицо? Пудра нужна? Dieu [29], пудра в дортуаре! А какое ужасное у тебя лицо. Успокойся, и идем встречать государя, — протянула она руку Андрею.

— А я не пойду встречать его, — сказал Андрей. И, отчетливо выговаривая каждое слово, он добавил: — Не хочу видеть этого деспота, мучителя и обманщика народа! Я могу залепить ему пощечину!

— Хорошо. Давайте объяснимся, — с лицом спокойным, холодным и чужим ответила Лиза. — Мне надоели ваши фарсы. Мы разные люди, а с этого часа и чужие люди. — Она помолчала и сказала медленно, раздумывая и что-то для себя решая: — Да. Это конец. Избавьте меня от ваших посещений, писем и прочих знаков внимания. Noti'z bien [30], господин Гагарин.

Она внезапно побледнела, но отошла спокойно, гордая, надменная, неприступная. Андрей долго смотрел ей вслед, пока она не смешалась с толпой институток, взволнованно ожидавших царя. Он не знал тогда, что видит Лизу в последний раз…

…Молчан, лежавший за спиной Андрея, зашевелился, встал и подошел к обрыву, вспугнув чаек, поднявшихся тучей. Они покружились с негодующим писком над Сидящим Быком и улетели к Юкону. А Молчан, стоя на краю обрыва, начал внимательно глядеть вниз, забавно наклоняя голову то в ту, го в другую сторону, будто любуясь открывавшейся перед ним картиной.

Много раз видел Андрей летние стойбища индейцев, и всегда они волновали его своей дикой поэзией. Конические шатры-яххи ттынехов, крытые оленьими шкурами и берестой, отражались в водах Юкона. Здесь же, между яххами, стояли поднятые на шесты легкие берестяные каноэ и многочисленные юкольники — вешала и решетки для провяливания рыбы. Позади яхх нежно зеленел небольшой лесок. Стойбище просыпалось. Засинели уже дымки первых костров, залаяла первая собака. Молчан насторожил уши и, повернувшись к хозяину, припав на передние лапы, прошипел, прося о чем то.

— Хочется дать ей трепку? — слабо улыбнулся Андрей собаке. — Потерпи, сейчас пойдем вниз. Немного нам осталось вспоминать Эх, Молчан, и лучше бы не вспоминать!..

…Вечером следующего дня в полковом офицерском собрании Андрея отозвал в сторону однополчанин и задушевный друг, штаб-ротмистр Талызин. Понизив голос, он спросил:

— Что произошло у тебя вчера на балу в Смольном?

— Не понимаю твоего вопроса. Танцевал с Лизой, комплименты ей говорил. Что я мог еще делать?

— А похуже что-нибудь не говорил?

— Послушай, Вася… Ты, видимо, уже знаешь о моей ссоре с Лизой. Но даже тебе, другу моему…

— Погоди, Андрей. Какая там ссора с Лизой, тут бедой пахнет! А ты не называл Чернышевского лучшим человеком России? Герцена и его «Колокол» не защищал?

Андрей растерянно глядел на друга.

Талызин невесело вздохнул:

— И где? В Смольном! Эх, Андрюша!.. Слушай дальше. Я встретился сегодня с однокашником по юнкерскому училищу. Не больно я его жалую за голубой мундир, он старший адъютант корпуса жандармов, но, сам понимаешь, для нас выгодно иметь знакомого человека в стане врагов, как говорится. И начал он мне такое рассказывать, что пришлось тащить его в ресторацию Излера и мозельвейном накачивать, чтобы окончательно развязать ему язык. А когда накачался, рассказал, что у них в штабе сегодня утром был разговор о тебе. Там все это уже известно. И будто ты признался, что «Колокол» читаешь.

— Этого я не говорил. Я лишь возмутился, когда один негодяй начал клеветать на Чернышевского, на Герцена и на «Колокол».

— Экий ты неосторожный, брат! Сам знаешь, какое сейчас время. Чернышевский в крепости, студенты в матросских казармах под арестом сидят, жандармы остервенели, как собаки на гоне. Нам сейчас надо быть особенно осторожными… А кто этот негодяй?

— Барон Штакельдорф.

— Конногвардеец и флигель? Знаю. По казанской расправе с мужиками знаю.

— Я ему в глаза сказал правду о его Владимире с мечами.

— Ну и прыткий же ты, Андрюша! За один вечер сколько натворил!

— Э-э, ерунда все это! — беззаботно махнул рукой Андрей, но было заметно, что он взволнован.

— Едва ли ерунда. За вчерашний вечер ты нажил двух смертельных врагов: барона и царя. Царек-то наш злопамятен. Не простит он тебе Герцена и Чернышевского.

Андрей обнял друга.

— Вася, мне одно душу гнетет!..

— Знаю, что тебя гнетет, — сказал Талызин, отводя взгляд в сторону. — При разговорах этих и Лаганская была. Но помочь тебе ничем не могу. И дай мне слово — никаких объяснений с нею, пока мы тебе это не разрешим. Надо быть очень осторожным. Сиди смирненько дома и жди от меня известий. Я небесный мундир еще раз прощупаю.

Известия Андрей получил через три дня. Поздно вечером к нему на квартиру явились Талызин и еще три члена их кружка: два офицера артиллериста и чиновник министерства иностранных дел. Все трое были очень молоды, со свежими, розовыми, но серьезными лицами. Судя по строгой осанке, удивившей Андрея, они явились с важным делом.

— Живо одевайся, Андрей, едем! — еще от дверей крикнул Талызин.

— Куда?

Штаб-ротмистр подвел его к окну и, откинув штору, показал две стоявшие у крыльца тройки в наборной сбруе, с медными бляхами и кистями, с колокольчиком под дугой коренников, с бубенцами и лентами на шлейках пристяжных.

— Святки ведь на дворе. Кататься поедем, а потом в Стрельну, к цыганам

— Нашли время! Не шути, Вася!

— Я не шучу, Андрюша. А как иначе проскочить заставу? Полицмейстер поди, отдал уже приказание не выпускать тебя из Петербурга.

— Значит…

— Да. Дело твое доложено шефу жандармов, и пахнет оно каторгой. Ты обвиняешься в сношениях с лондонскими пропагандистами и в распространении в обществе их печатных изданий. В штаб жандармов доставлены «Полярная Звезда» и «Колокол». Те самые, которые ты давал кому-то читать.

Андрей побледнел. Он схватил Талызина за руку, увел в угол и горячо зашептал:

— Вася, «Колокол» я давал Лизе. Этот дьявол Штакельдорф, наверное, запутал ее, и она призналась во всем. Лиза теперь погибла! Я погубил ее! Она арестована?

— Не только не арестована, но даже имя ее не упоминается в следственных материалах, — хмуро ответил Талызин.

— Ты хочешь сказать, что она… — задыхаясь, прошептал Андрей.

— Успокойся, ничего я не хочу сказать. Преждевременно делать какие-либо выводы.

Один из артиллеристов встал с дивана и подошел к Андрею:

— Во всем этом деле есть подозрительные странности. Объясниться по этому поводу мы и приехали к вам, Гагарин. Вы передавали нумера «Колокола» и «Полярной Звезды» кому-либо, помимо лиц, рекомендованных кружком?

— Передавал, — опустил голову Андрей.

— Вы плохой конфидент, Гагарин, — сказал назидательно тоном старшего молоденький чиновник. — Вы навлекаете опасность на всех нас.

Андрей вспыхнул, но промолчал.

— Потрудитесь сообщить, кому вы передали лондонские издания? — строго спросил второй артиллерист. — Мы должны принять свои меры.

Андрей молчал и смотрел умоляюще на Талызина. Штаб-ротмистр понял все.

— Господа, я знаю, кому корнет передал герценовские издания, — решительно вступился он. — Но имени этого человека корнет назвать не может. Это женщина. И если вы, господа, верите чести корнета и моей чести…

— Талызин!.. Дорогой друг!.. Что за вопрос?.. — крикнули в один голос все три гостя.

— Тогда все хорошо! — успокоенно закончил ротмистр. — А нам надо спешить, друзья. Не хотите же вы, чтобы лазоревые мундиры накрыли нас здесь, как перепелов. Андрюша, собирайся живее в дальнюю дорогу. А это тебе индульгенция. С нею ты чист, как голубь, перед жандармами Заплачено за нее властям предержащим ровно тысячу серебром.

Талызин положил на стол лист бумаги с двуглавым орлом в верхнем левом углу. Это был паспорт на имя Онуфрия Мартыновича Бокитько, нежинского помещика и титулярного советника, заседателя земского суда.

— Обрати внимание на эту аттестацию. Это же прелесть! — провел Талызин пальцем по строке паспорта и прочел: «Уволен со службы по третьему пункту». Иначе говоря — за взяточничество. Высшая аттестация благогонамеренности! Жандармы с тобой в банчок будут играть. А это твоя подорожная, — положил штаб-ротмистр на стол второй лист. — И за нее немало отсыпано крапивному семени.

— Как? Я еду в Иркутск? — взглянув на подорожную, удивленно и огорченно воскликнул Андрей.

— Сразу все концы в воду! Даже жандармы не догадаются искать в Сибири человека, которого они в Сибирь же и намерены сослать. Иркутск не обязательно, выбери любой город, но из Сибири пока что носа не кажи. Собирайся живее, Андрюша!

Полчаса спустя по столице пронеслись две тройки, звеня бубенцами и развевая ленты. Талызин, пьяно развалившись в санях, удало пел:

Какая была передряга!
Гусары — народец лихой!
Пришлось и твое мне сердечко
Гусарам отдать на постой…

Заставный солдат отдал честь, не задерживая саней, Сразу видно, мчатся господа офицеры кутить к цыганам в Стрельну. Но не кутили они в Стрельне, а выпили в горьком и печальном молчании по одному лишь прощальному бокалу. Здесь ждала Андрея не святочная, а настоящая дорожная тройка На ней поскачет он в Ярославль, а оттуда в объезд Москвы, по убитой арестантскими котами и облитой горючими слезами «Владимирке» прямехонько в Сибирь.

Штаб-ротмистр хлопнул об пол разлетевшийся хрустальными брызгами выпитый бокал и со слезами на глазах и в усах обнял Андрея.

— Христос с тобой, голубчик… Держись! Мы тебя не забудем, связь наладим, как только получим от тебя весточку.

Он посмотрел в молящие, страдающие глаза Андрея и зашептал, успокаивая:

— Хорошо, хорошо, обещаю!

— Ради нашей дружбы, Вася, — стиснул его руки Андрей. — Этого не может быть! Ее запутали, возможно, запугали. Я уверен, что все это дело баронских рук.

— Я тоже так думаю Ужасно подумать, что юность, невинность, девичья чистота способны на такую подлость, на донос! Дружбой нашей клянусь, Андрюша, все досконально выясню, все узнаю и при первом случае сообщу тебе.

Они крепко обнялись еще раз, затем обняли Андрея трое провожавших, и он, как на эшафот, пошел к кошевке. Ямщик разобрал вожжи, свистнул, и полозья завизжали. Но он услышал все же голос Талызина, крикнувшего вслед:

— До встречи в парламенте, Андрей!..

При выезде на тракт стояла первая на его долгом пути полосатая верста. Он смотрел на нее сквозь слезы…

…Андрей порывисто встал. С коленей его упал пушкинский томик. Он поднял книгу. Она была раскрыта на много раз читанной странице, на строках, всегда звучавших в его душе. Вот и сейчас они звучат, бередя сердце:

…Тобой, одной тобой. Унынья моего
Ничто не мучит, не тревожит…

«Ничто не мучит, не тревожит». Ах, если бы так!.. » — горько подумал он.

Что-то давило душу, хотелось что-то выкрикнуть, от чего-то освободиться. Он знал, что его гнетет, но заставил себя думать о другом,

Бережно закрыв книгу, он начал спускаться с Сидящего Быка. Молчан обрадованно кинулся вперед.

ЛЕТЯЩАЯ ЗОРЯНКА

Стойбище проснулось.

Всюду горели костры, и в дыму их пронзительно перебранивались женщины. На берегу Юкона слышны были мужские голоса. Мужчины снимали с шестов и опускали на воду каноэ. Начался ход лосося. Только мужчины и приветствовали касяка коротким, но добрым «Уг!» А женщины пугливо, исподтишка, наивно закрывшись ладонью, смотрели на русые волосы и синие глаза русского. Разве могут быть у человека такие глаза, теплые и синие, как летнее небо? Одна из женщин все же прикрыла лицо своего младенца, чтобы не упал на него взгляд касяка. Но если бы могли индианки заглянуть поглубже в пугающие и странно влекущие их синие глаза, они увидели бы в них тупую, глухую тоску.

Палатка его была раскинута в лесу, подальше от шума и непереносимых для русского запахов стойбища. На поляне он спугнул ребятишек, охотившихся с маленькими детскими луками на кроликов и лесных голубей. Полуголые, чумазые охотники прыснули от него в кусты, и русский улыбнулся, увидев их глазенки, блестевшие в листве нестерпимым любопытством.

Весенний лес встретил его горьковатыми запахами отогревшейся коры, клейкими ароматами лопающихся почек и еще какими-то по-весеннему острыми и волнующими запахами. Он остановился около черемухи и, подняв глаза, поискал цветы на ее ветвях. Он каждый день ждал, когда черемуха расцветет, но и сегодня не распустились еще ее белоснежные ароматные гроздья.

Здесь, под черемухой, он и увидел Айвику.

Девушка сидела на упавшем дереве. Поблескивая на солнце ножом, она снимала шкурки с бобров. Она низко склонилась над работой и не заметила подошедшего русского. Андрей в нерешительности остановился, глядя на Айвику. Ее нельзя было назвать в полном смысле краснокожей. Орехово-смуглое лицо Айвики нежно круглилось, без обычных для индейцев резких и жестких линий. Не безобразила девушку и так называемая «борода шита» — татуировка, перенятая у эскимосов. На подбородке продергивалась иглой под кожей в несколько рядов вымазанная сажей нитка. Получалась безобразная и нелепая на женском лице эспаньолка. Татуировка Айвики была очень легкой — две синие тонкие продольные линии на переносице. Если бы не многочисленные косички, она, в легкой летней камлейке [31] из рыбьей кожи и ровдужных, украшенных вышивкой штанах сошла бы за мальчишку-подростка.

Андрей решился и шагнул к девушке, зашумев кустами. Айвика подняла голову, вглядываясь, а когда узнала касяка, густой вишневый румянец залил ее лицо. Андрей сел на упавшее дерево, по ттынехскому обычаю молча, без приветствий. Девушка так низко склонилась над работой, что он видел теперь только тонкий ровный пробор на ее черноволосой головке. Она снимала мездру с изнанки шкурки, соскребая ее пеколкой — тонким серповидным ножом. Индейцы зовут пеколку «женским ножом», а женщины кроят им шкуры быстрее и безошибочнее, чем русские портнихи ножницами. Кончив мездрить шкурку, она отбросила ее и, подняв нового бобра из лежавших у ее ног, начала обдирать его.

Андрей, пошевелив ногой лежавших на земле бобров, выбрал крупного самца и тоже начал шкурить его. Работая, он заметил, что Айвика смотрит на него искоса, сторожким взглядом. Так смотрит с ветки на идущего внизу охотника не пуганная, но все же осторожная белочка. Он невольно улыбнулся: в ней было много от хорошенького милого зверька. Когда Андрей встряхнул ободранную шкурку, она сказала одобрительно:

— Ты обдираешь бобра, как ттынех.

Андрей обдирал бобров на индейский манер, от головы к хвосту.

— Так удобнее, шкурка не рвется, — ответил он и поднял голову.

Теперь она глядела на него, не таясь, сначала смущенно, а потом с бесхитростным женским любопытством. Глаза ее, лукавые, живые и веселые, были глазами ребенка, но в строгих губах маленького рта было что-то настойчивое и по-взрослому серьезное. Они одновременно опустили глаза, оба чем-то смущенные.

— Ты смелая. Зачем ты пошла на костер? — спросил Андрей, и в голосе его звучало уважение.

— Положить на грудь Хромого Медведя мешочек с огнивом. И дотронуться до его сердца. Я дотронулась.

Она переложила нож в левую руку и показала правую в черных ранах ожога. А потом на лбу ее, над синими черточками татуировки, появились две недобрые морщинки.

— Зачем ты хотел вытащить меня из огня? Ты хотел, чтобы Айвика покраснела от стыда, как лиса?

— Я не знал, что это стыд для тебя, — смущенно ответил он.

— Громовая Стрела, мой брат, хотел убить тебя за это.

— Теперь мне стыдно и перед Громовой Стрелой. Я буду просить у него прощения. — Андрей посмотрел ей прямо в глаза и добавил с грустным спокойствием: — Знаю, ты хочешь, чтобы твой брат убил меня.

Айвика не ответила, опустила глаза и снова залилась вишневым румянцем.

Можно было подумать, что Громовая Стрела услышал разговор о нем и потому появился бесшумно, выйдя из лесных зарослей. Он молча бросил к ногам сестры еще двух пойманных бобров и, не садясь, по-прежнему молча вытащил трубку и начал набивать ее. Но глядел он не на трубку, а исподлобья уставился угрюмым взглядом на касяка. Андрей отбросил шкурку, с которой счищал мездру, и тоже начал глядеть в упор на индейца. Он заметил недоброе во взгляде Громовой Стрелы но сам не почувствовал к нему ни вражды, ни страха. Молодой вождь по-простому, по-хорошему нравился Андрею. Высокий и стройный, как все индейцы, с гибкой и тонкой талией, широкой голой грудью, переплетенной жесткими могучими мускулами, с косопоставленными рысьими бровями и крупным орлиным носом, он был очень красив мощной и ловкой красотой мужчины.

Трубка его раскурилась, он отвел глаза от русского и сказал строго сестре:

— Трещишь, как сорока. Помни, из какого ты рода. И кто твой брат.

Громовая Стрела потрогал висевшее на его голой груди ожерелье из волчьих клыков и орлиное перо на голове. Затем снова перевел взгляд на русского.

— Я хотел убить тебя, касяк, — глухо сказал он Андрей начал медленно подниматься с дерева, не отводя глаз от индейца. Но Айвика вскочила прежде его, выдернула из губ брата горящую трубку и поднесла к губам русского. Андрей отвел рукой трубку и вопросительно посмотрел на вождя.

— Не хочешь курить, потому что ее касались мои губы? — тихо спросил индеец и выставил подбородок.

Андрей улыбнулся, взял трубку из рук девушки и сунул в рот. Сделав несколько затяжек, он выбил из трубки кепик-кепик, набил ее прошкой, раскурил и протянул Громовой Стреле. Индеец сделал глубокую затяжку и, глядя в землю, сказал в раздумье:

— Для удара томагавком или копьем нужна злоба. А ее сейчас нет у меня Клянусь сердцем Волка, я не знаю, почему ее нет, — с недоумением закончил он и, снова затянувшись, с удовольствием сплюнул под ноги касяка.

Айвика вдруг засмеялась, но брат недовольно остановил ее. Они собрали содранные шкурки и пошли к озеру прополоскать их в воде. Андрей грустно почему-то вздохнул и пошел к своей палатке.

Через щели ее неплотно сдвинутых полотнищ ложились на землю солнечные пятна. Кончилась белая ночь с ее ранящими, язвящими душу воспоминаниями, а печаль по-прежнему не уходила из души. Он измученно кинулся на нарту, заменявшую кровать, и вдруг вспомнил:

— А там сейчас тоже белые ночи…

СОБСТВЕННОЙ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА РУКОЙ

Там белая ночь только начиналась. Но она уже мучила тревогой и страхом человека, ходившего по огромному, как плац-парад, кабинету. Он после выстрела в Летнем саду [32] ненавидел ночи, ему мерещились неотвратимые опасности, крадущиеся к нему в ночном мраке и тиши, и он в страхе и тревоге ждал наступления дня. Сейчас, правда, в Петербурге белые ночи, но все же ночи, проклятые ночи!

Он подошел к окну. За окном бледно голубело, а в кабинете горели многорожковые канделябры. Желтый их свет грубо гасил сочившуюся из-за штор бледную голубизну. Так и должно быть! Пусть не обманывает этот неверный предательский свет! Сейчас ночь с ее подкрадывающейся неведомой угрозой.

Прежде его кабинет выходил окнами на Неву, на Петропавловскую крепость. Вид ее низких гранитных бастионов успокаивал, вселял уверенность. Там, за стеной Алексеевского равелина, стоит «секретный дом». Дед Павел построил его как собственную «цареву тюрьму». Дед умно сделал! «Секретный дом» не пустует. В его каменных мешках сидели декабристы петрашевцы, писатель Достоевский, опаснейший из опасных Чернышевский, сидел в прошлом году студент Каракозов, стрелявший в него в Летнем саду, откуда отправился на виселицу.

После выстрела Каракозова он и во дворце не чувствовал себя в безопасности. Могут бросить с набережной бомбу в дворцовые окна. Это теперь у революционеров модно. Пример показали французы, Фиески и Орсини, бросившие «адские машины» в короля Луи Филиппа и в императора Наполеона III. А русские падки на все французское, начиная с дамских мод и кончая «адскими машинами», губительными идеями анархического безначалия и революционных мятежей. Кабинет был перенесен в другую комнату, низкую, сводчатую, с подслеповатыми окнами, похожую на тюрьму или казарму. Но окно ее выходило на внутренний дворцовый дворик.

Он чуть откинул штору и заглянул в щель. На гранитных плитах дворика стояли парные часовые Ветерок колыхал султаны на высоких киверах гвардейцев-преображенцев. Они стоят и по всему дворцу, по всем комнатам, залам, переходам и лестницам. Целый гвардейский полк! И все же на душе смутно и беспокойно.

Трусливый, подозрительный и мелочный, как все Романовы, он не верил никому, даже своим генералам и министрам. Он редко решал важные дела на министерских докладах, он подозревал, что министры хотят склонить его к какому-то неверному, опасному решению, он и здесь видел западню. Важные дела он решал наедине, в тишине ночного кабинета, в часы тревожной бессонницы.

Он покосился на письменный стол. Посередине его лежала сафьяновая папка с оттиснутыми золотом на переплете двуглавым орлом и надписью: «К докладу Его Императорскому Величеству».

Он отошел от окна к столу. Все равно не заснуть!

В папке лежал договор об уступке Россией американских колоний Соединенным Штатам Америки. Договор, подписанный русскими министрами и американским послом в Петербурге, требовал только его высочайшей ратификации.

Да, это затянувшееся дело надо, наконец, решить! Министр иностранных дел докладывал, что американский посол Клейн торопит ратификацию. Янки давно тянуг руки к Аляске. Еще восемь лет назад, в 1859 году, Америка предлагала купить Аляску. Давали янки в то время пять миллионов долларов. Цена хорошая, если вспомнить, что казна была тогда пуста, а империя ослабела после неудачной Крымской войны. Но не улеглось еще возмущение России позорной войной, сдачей Севастополя, и продавать русские владения значило признаться в бессилии верховной императорской власти.

Откинувшись на спинку кресла, он задумался.

Спустить русский флаг на американском континенте? А не докажет ли это снова бессилие русского царя, торгующего своей империей? Но какая слава лично для него в этих американских колониях? Разве он завоевал Аляску, как завоевал его отец ханства Ериванское, Нахичеванское и пашалык Ахалцыхский? Аляску завоевали, смешно сказать, какие-то «гулящие люди», беглые крестьяне, отбывшие наказание каторжники, дезертиры солдаты и матросы, ремесленники, мастеровые, мещане, мелкие купцы, словом, сброд! И не завоевали, нет, у них не было войска, пушек, военных кораблей, а просто заселили американские берега, построили город, поселки, торговые фактории, и вот живут! Отлично будто бы живут! Сенаторская ревизия докладывала, что живут русские люди на Аляске хорошо, сытно. Носят кафтаны тонкого сукна, плисовые шаровары и шелковые рубашки. Парадиз гиперборейский!

Он начал перелистывать договор.

А что он продает янки? В Аляске отличные меха: бобры, соболя, песцы, черно-бурые лисицы. Шуба его отца из аляскинских голубых песцов была оценена в Лондоне на выставке 1851 года в 30000 рублей серебром. Меха там отличные, это верно. Кроме того, докладывал Первенствующий директор Российско-Американской Компании, в Аляске найдены обильные руды — железные, медные, свинцовые, а также каменный уголь. Ну, этого добра и на Урале, и на Дону много! Это не столь заманчиво. А еще! Ах да, еще золото. Министр финансов говорил на докладе, что об аляскинском золоте пишут и заграничные, и русские газеты.

Он протянул руку к пачке газет, лежащих на левой стороне стола, и взял первую попавшуюся. Это оказался лондонский «Тайме». Начал читать столбец, обведенный для него красным карандашом: «Аляскинская Гора святого Ильи есть начало и глава золотоносной цепи, пролегающей по Калифорнии, Неваде, Мексике. Средней и Южной Америке. Почему бы не предположить, что в ней скрываются прииски, богаче всех прочих, даже калифорнийских?»

Он отложил английскую газету. Игра англичан ему понятна. Англия сама тянется к Аляске, соседке Канады. Они, как огня, боятся продажи ее американцам. Карточный блеф, чтобы сбить партнера с толку! Для этого Лондон и сеет слухи о золотых богатствах Аляски.

Следующей в пачке была солидная парижская газета «Матэн». Французы писали в обычной своей ядовито-критической манере и без всякого пиетета к русскому императору:

«Изумление каждого мудрого государственного деятеля вызовет намерение России продать американцам Аляску. Русские продают поистине курицу, несущую золотые яйца. В окрестностях горы св. Ильи найдены самородки весом, близким к половине килограмма. Еще в 1862 году горный инженер Андреев разрабатывал золотые россыпи на реке Стахин. Немного позже горный инженер Дорошин нашел золото на берегах Кенайского залива, а североамериканец Кеннет Макли-младший обнаружил золото на острове Кадьяк. От русской администрации господин Маклиев, так называли его русские, находку свою скрыл. Золотые знаки обнаружены и близ редута св. Николая, и на реке Сушитне, и на острове Дуглас, то есть буквально под носом высшей аляскинской администрации, в двух шагах от ее резиденции — города Ново-Архангельска. А вот и курьез. Посол Соединенных Штатов в Петербурге мистер Клейн сообщил американскому Конгрессу о распространении золотой полосы Орегона и Британской Колумбии до русских владений в Америке. Не секрет, что эти секретные сведения господин посол почерпнул из русских источников… »

«Вот почему мистер Клейн торопит с ратификацией договора, — раздраженно подумал он. — Но, бог мой, разве угнаться русским увальням за американской энергией!»

Окончание парижской статьи взбесило его. Это был прямой неприличный выпад персонально против него.

«Золотой аляскинский клад отнимают у народа, который ради открытия его предпринял героические путешествия, часто по едва проходимым горам и по ледовым морям, во время таких бурь и снежных вихрей, когда зрение и на несколько шагов не могло достигать. Неограниченная народным представительством монархическая власть России отрекается от своего народа, столь упорно и мужественно открывавшего эти земли. Неблагодарная Россия отрекается от своих сынов, умноживших за океаном ее мощь».

Скомканный «Матэн» полетел на пол.

— Проклятые французишки! Вот истинная язва Европы!

Он был так разозлен концом парижской статьи, что забыл, о чем писалось в начале ее. Раздраженно покосился на не просмотренные еще газеты. На очереди была русская газета. Он прочитал заголовок и поморщился. Это был либеральный «Голос». Но все же взял газету и начал читать столбец, обведенный красным.

«Сегодня слухи: продают Николаевскую железную дорогу, завтра — русские американские колонии. Кто же поручится, что послезавтра не начнут продавать Крым, Закавказье, Остзейские губернии? За охотниками до покупки дело не станет.

Но Русская Америка действительно продается. Это уже не слухи. И продажа совершается тогда, когда в недрах ее открыты весьма многообещающие признаки золота. Мы не можем отнестись к подобному невероятному факту иначе, как к самой злобной шутке над обществом. Неужели трудами самоотверженных для России людей должны воспользоваться иностранцы и собрать в свою пользу плоды их?»

Холодные, цвета осеннего петербургского неба, глаза царя округлились, как у разъяренной кошки.

— «Злобная шутка над обществом!» — повторил он, больно дергая себя за бакенбарду. — А кто это общество? Поповичи-студенты, мещане-адвокаты, мужицкие сыновья — народные учителя, пехотные поручики, не имеющие калош, чиновники и, конечно, сами господа журналисты.

Parbleu! [33] Распустились газетные писаки! Отец умел держать их в тугой узде! При нем Булгарины да Гречи являлись еженедельно в штаб жандармского корпуса и докладывали о чем и как будут писать. А теперь, voila [34], свобода печати!

Он положил руки на стол, то сжимая, то разжимая кулаки. С каким наслаждением давил бы этих писак, вот так, чтобы сок из них потек! Позволил бы печатать только таксы на мясо и хлеб да объявления о продаже жеребцов и колясок! Пример берут с проклятого «Колокола»! Даже в ящиках его царского стола лежат «Колокол» и «Полярная Звезда». Получил их городской почтой, как простой смертный. Черт с ним, с аляскинским золотом! Золото в Сибири открыли. Не посылать же ради этого мифического золота в Аляску армию и флот. Без оружия американские владения не отстоять. Англичане начали открыто говорить в парламенте и писать в газетах об изгнании русских из Аляски. Англичан поддерживает, тоже открыто, Луи Наполеон, этот quisi-император из адвокатского рода.. Диспозия весьма нехороша! Посылать через всю Сибирь армию, а через два океана флот и получить на далеких аляскинских берегах новый Севастополь, новый позор на всю Европу? Нет, господа журналисты, вашему так называемому обществу нет дела до повелений, исходящих с высоты престола! Аляска будет продана Америке!

Он сморщил нос, будто услышал дурной запах.

С презрением он подумал об этой стране лавочников и менял, об их неотесанных президентах, об их нелепых послах, не умеющих танцевать полонез и напивающихся на придворных куртагах, как армейские штабс-капитаны. А приходится дружить с этой торгашеской страной. Вот именно, приходится!

В Кронштадте стоит сейчас американский броненосец «Миантономо». Командиру корабля поручено поздравить императора со спасением от пули Каракозова. Ловкий, черт возьми, ход! Республиканское правительство поздравляет русского императора со спасением от пули республиканца! А в Севастополь на пароходе «Город квакеров» прибыла целая орда их вояжеров. Через министра двора они просят дать им аудиенцию. Очень неприятно, что среди них есть и писака, какой-то Марк Твен. О, бог мой, что за нелепая фамилия — Ометка Два! Черт его знает, что он потом напишет! А придется их принять. Опять — придется! Козлобородым, пропахшим бакалейной лавочкой джентльменам отвечено, что император примет их в Ливадии, в летнем крымском дворце.

Он улыбнулся, вспомнив остроту по этому поводу одной из фрейлин: «Не забудьте, Ваше Величество, после их визита пересчитать серебряные ложки».

Он сделал строгое лицо и начал читать первую статью договора. В ней говорилось, что Америке уступается территория, площадью в 1519000 квадратных километров. Однако! Все европейские государства без Скандинавии разместились бы на Аляске. А платят за это янки семь миллионов двести тысяч долларов. Дорого это или дешево?

Он беспомощно вздохнул и начал читать вторую статью о том, что вместе с территорией передаются Соединенным Штатам все укрепления, казармы, арсеналы, доки… Ну, и так далее, и так далее! Это не интересно.

— А люди? Людей я тоже продаю?

Он перелистал договор. Вот и о людях!

«Русские ее обитатели могут или возвратиться в Россию в течение 1867—1870 гг.. или принять подданство Соединенных Штатов».

Большое белое лицо царя гневно передернулось. Дурацкие условия! Надо было и людей продать. Нельзя пускать их в Россию. Шелковые рубашки носят! Хорошо, что русские мужики плохо знали американские владения, и хорошо, что на пути туда лежит море, А то бросилось бы мужичье на Аляску толпами. Губернаторы доносят, что мужики целыми деревнями уходят искать какую-то Белую Арапию. Болваны, дикари!

А зачем ему эта аляскинская зараза? Сенаторы-ревизоры сообщали, что аляскинские русские жители смелы и дерзки с начальниками, особенно с приехавшими из России. Наглотались там демократического духа! И как не наглотаться? На огромную страну ни одного полицейского или жандарма. Из таких, живших в политическом разврате, и выходят Чернышевские и Каракозовы! C'est clair! [35] К дьяволу эту заразную страну!

Он взял перс и посмотрел на большой бронзовый бюст Николая I. Отец грозно пучил на него глаза. Казалось, он сейчас гаркнет на нерешительного сына, как гаркал на генералов, не угодивших ему на смотрах и маневрах. Александр покорно склонился над договором и перелистал его, отыскивая титульный лист. На нем, поверху, каллиграфическим писарским почерком было написано: «Собственной Его Императорского Величества рукою начертано».

Он посмотрел еще раз на бронзовое лицо отца и написал:

«Быть по сему. Александр».

Он положил перо и откинулся на спинку кресла. В холодных его глазах было бездушное спокойствие. И вдруг замер, прислушиваясь, В соседней с кабинетом комнате послышались осторожные крадущиеся шаги.

Сквозь щель в шторах прорвался золотой солнечный луч и осветил напряженное бледное лицо с широко раскрытыми от ужаса глазами. Луч передвинулся на золотой генеральский погон, но в глазах по-прежнему было выражение притаившегося затравленного зверя. Шаги в соседней комнате приблизились, затем раздалось выжидательное покашливание лейб-камердинера.

Царь облегченно вздохнул и, подняв глаза на большую, висевшую над бюстом отца, икону, широко и благодарно перекрестился.

ВОСЕМЬ КОСТРОВ НА ВЕРШИНЕ СИДЯЩЕГО БЫКА

Андрей, выйдя из леса, остановился, глядя из-под ладони на яххи, освещенные солнцем. В стойбище было заметно небывалое оживление. Дети бегали, стаскивая сучья, хворост и плавник с отмелей Юкона. Мужчины сходились кучками, вполголоса о чем-то говорили, расходились и снова собирались для тихих разговоров. Даже крикливые женщины были сегодня необыкновенно молчаливы. Подойдя ближе, он понял причину их молчаливости.

На окраине стойбища курганом, выше человеческого роста, лежали заполеванные охотниками звери и птицы. Подплывали жирными лужами крови олени-карибу, лоси, медведи-двухлетки, дикобразы, зайцы, кролики, бобры, выдры, гуси, утки, куропатки, тетерки, цапли — все, во что можно пустить стрелу, что можно затянуть петлей, что можно поймать сеткой и захлопнуть западней. Женщины в мокасинах, промокших от крови, просовывая крепко сжатый кулак под кожу, приподнимая ее быстрыми движениями одного только кулака, свежевали зверей. Руки их были окровавлены до локтей, они вытирали их о подолы кухлянок или давали облизывать собакам. Лохматые индейские псы, громко дыша и поскуливая от жадного нетерпения, умильно глядели на женщин. В стороне от индейских псов сидел Царь, судорожно облизываясь. И когда летели в сторону сизые потроха, псы бросались в драку, а Царь, пользуясь свалкой, выхватывал кусок побольше и мчался по стойбищу, волоча длинные кишки.

«Только великому Рабле по силам описать эту великолепную, эту чудовищную гору еды! — подумал Андрей. — Но и гостей наехало немало!»

Он окинул стойбище внимательным взглядом. И в эту ночь прибыли новые гости. Они приходили ежедневно, вот уже целую неделю, и ставили у подножия Сидящего Быка свои яххи, разрисованные тотемами индейских родов. А на вершине Сидящего Быка вспыхивали все новые и новые костры. Зачем зажигаются эти костры, зачем съезжаются ттынехские роды к подножию Сидящего Быка?

— Почему ты смотришь на вершину священной горы, Добрая Гагара? — послышался за спиной Андрея веселый голос.

Он обернулся. К нему подходил, опираясь на копье, Кривой Бобр. Старый охотник, кривой от оспы и с рукой, изгрызенной медведем, но все же веселый и неунывающий, часто приходил к Андрею в лес покурить прошку. Они стали друзьями, и Андрей решился спросить его:

— Зачем горят костры на Сидящем Быке?

— А сколько костров горит там?

Андрей сосчитал и ответил:

— Восемь костров.

— Ты верно сказал — восемь. А должно гореть десять, ибо десять — священное число владыки мира Нуналишты. Десять лососей держат на себе землю, десять шестов должно быть в остове яххи, десять родов было и у ттынехов. А на священной горе — восемь костров. Почему? Слушай, касяк!

Он сел на землю, вытащил трубку и протянул руку за табаком. Андрей сел рядом с ним и передал ему кисет.

— Десять родов было у ттынехов, но два рода изменили родному племени — воры атнайцы и торгованы такаяксы. Пусть будут прокляты их тотемы! — Кривой Бобр с наслаждением сделал глубокую затяжку. — Осталось восемь. Ты знаешь Воронов и Волков, а другие шесть: Лососи, Лягушки, Совы, Медведи, Дикобразы и Олени. Ты видишь их славные тотемы на яххах у подножия Сидящего Быка. Ттынехи — великий народ, и роды его живут по всей Алаешке: на реках Юна, Кускоквим, Танана, на озере Ноггой, в горах, в лесах и на земле тоненьких палочек. Вороний род — ствол, отец племени, Волк — старший сын, еще три рода — средние сыновья, еще три рода — младшие сыновья. Ворон — отец всех ттынехов. Он похитил с неба огонь и дал его ттынехам.

— Индийский миф о Прометее! — подумал Андрей по привычке вслух.

— Слушай, Добрая Гагара! — бесцеремонно ткнул его Кривой Бобр под ребра тупым концом копья. Старый индеец боялся, что касяку надоест слушать его рассказы, а он собирался говорить долго и выкурить у русского по крайней мере полкисета. — Восемь родов осталось у ттынехов, но это стрелы одного колчана. Восемь костров горит на Сидящем Быке. Восемь больших ярких костров! — воодушевленно указал Кривой Бобр острием копья на вершину горы.

— А зачем роды сошлись к Сидящему Быку? — спросил Андрей и снова протянул кисет старому индейцу.

Кривой Бобр долго молчал, долго курил, от удовольствия закрывая единственный глаз. Потом сделал комически-таинственное лицо.

— Это тайна! Но эту тайну знают все, даже женщины и дети. Почему нельзя знать эту тайну тебе? Ты хороший человек, Добрая Гагара. Сколько прошки выкурил я у тебя за эти дни? Пять кисетов? Больше! Слушай. Лицо Кривого Бобра стало серьезным и даже торжественным.

— У подножия священного Сидящего Быка будет зажжен сегодня Великий Костер. У костра сядут все восемь анкау ттынехских родов. Великий Костер не зажигался давно. Последний раз его зажигали, когда я был молод и имел два глаза и две руки. И между братьями бывают раздоры, и братья дерутся. Это было. Но Красное Облако зимою помирил все роды. Он старший среди анкау, он сахем [36] ттынехоз. Восемь острых стрел он собрал в один колчан! А недавно он послал вампумы [37] всем анкау, созывая их на Великий Костер. Сегодня будет великий совет. Что принесет он ттынехам? Счастье, горе, славу, позор? Знает один владыка мира — Нуналишта!

«Вот результат зимних совещаний Красного Облака с вождями ттынехских родов», — подумал Андрей.

— О чем будут совещаться анкау? — спросил он.

Веселое подвижное лицо Кривого Бобра стало по-индейски «немым», непроницаемым.

— Это ты услышишь на Великом Костре. Тебе можно быть на совете. Ты друг ттынехов. Так говорит сахем… Ха! Слышишь? Уже зовут ттынехов на Великий Костер, — поднялся Кривой Бобр с земли.

По стойбищу бежали два вестника и, размахивая шестами, украшенными пучком орлиных перьев, пронзительно кричали:

— Слушайте все! Слушайте слова сахема Красного Облака! Зажигается Великий Костер! Ттынехи, идите к его священному огню! Идите все, и мужчины, и женщины! Идите!..

ВЕЛИКИЙ КОСТЕР

Большая яхта сахема Красного Облака из двадцати четырех шкур белого оленя стояла отдельно от других шатров на невысоком холме. Яхху обступили деревянные тотемы всех восьми ттынехских родов — жуткие, пестро раскрашенные звери, птицы и рыбы. А вожди родов сидели в яххе сахема.

Племя собралось у самого подножия невысокого холма, в большой долине, словно устроенной природой для народных собраний. Края ее были приподняты со всех четырех сторон, как в амфитеатре, и всю эту гигантскую чашу заполняли ттынехи, мужчины и женщины. Андрей, стоявший чуть в стороне, рядом с не покинувшим его Кривым Бобром, испытывал необыкновенное волнение. «Это агора [38] античных греков, это древнерусское вече! — думал он. — И когда, где? В девятнадцатом веке, в суровой северной стране, у людей, которых мы называем дикарями!»

Меховой полог, прикрывавший вход в яхху Красного Облака, откинулся, и вожди вышли к народу. Они были в боевой раскраске, в черных их волосах, собранных в пучок, и обмазанных ярко-красной глиной, торчали орлиные перья. Сзади каждого из вождей шел «подпорка», его помощник, неся кожаный плащ вождя и связку кедровых ветвей.

Кривой Бобр ткнул Андрея кулаком в бок.

— Дай прошку, Добрая Гагара, и смотри, какие ветви несут «подпорки», белого или красного кедра? Мой глаз не видит.

— Ветви красного кедра, — ответил, вглядевшись, Андрей.

— Хвала Нуналиште. Великий Костер будет говорить о войне! — со свирепой радостью воскликнул кривой индеец.

Вожди сели в круг на разостланных плащах, положив перед собой кедровые ветви. Сзади них сели «подпорки» и «мудрые люди», как назвал их Кривой Бобр. Это были старейшины племени, опытные в мирной жизни, на охоте и на тропе войны.

Красное Облако сделал молчаливый знак, и в круг, образованный сидящими вождями, вошли тунгаки. Они ударили в бубны и начали танцевать. Впрочем, едва ли кривлянье их можно было назвать танцами. Они раскачивались, прыгали, перегибались, доставая головой до земли, корчились, и все это делалось с неимоверной быстротой. Пляска их становилась все более неистовой, глаза полезли из орбит, рот кривился, на губах появилась пена, лица стали зверскими. Тунгаки бросили бубны, и в руках их сверкнули ножи. За эти пляски русские и прозвали ттынехов «бешеными».

Не прекращая пляски, тунгаки запели гортанно и визгливо. С безумной улыбкой на припадочно дергающихся лицах, с глазами без мысли, пели они гимны своим древним богам. Тунгаки хотели, чтобы песня их была страшной, но Андрею она показалась скучной. Наскучило ему и убогое, однообразное их кривлянье. Он наклонился к уху Кривого Бобра и шепотом спросил:

— Для чего они пляшут? Что они поют?

— Они молятся, — с благоговейным страхом ответил индеец. — Так просили они раньше Нуналишту и духов умерших защитить ттынехов от касяков. Теперь они просят защитить наш народ от нувуков.

Протяжными жалобными воплями тунгаки кончили свои молитвы. Уходили они расслабленно, измученно шатаясь. Некоторые падали от изнеможения и уползали на четвереньках.

Красное Облако снова сделал знак, и в круг вошел не принимавший участия в плясках дряхлый тунгак, «хранитель огня Великого Костра». Он вытащил из кожаной сумки два куска священного сухого дерева и священный трут. При общем глубоком молчании он начал тереть куски дерева друг о друга. Дело у дряхлого колдуна шло плохо. Он жалобно шмыгал носом, глаза его заливал пот.

Но вот дерево задымилось, тунгак поднес к нему трут и стал дуть. И опять у него долго не получалось священного огня. Он удушливо кашлял от дыма, сморкался и сердито плевался. Наконец трут вспыхнул. Тунгак зажег от него сухую палочку и пошел по кругу, поджигая ветви красного кедра. Загорелось восемь костров. Это и был Великий Костер.

«Подпорка» Красного Облака передал ему уже набитую кепик-кепиком большую трубку, в два раза больше обычных индейских трубок, вырезанную из камня Сидящего Быка. С длинного деревянного чубука свисали орлиные перья и меховые кисточки. Это был священный калюмет, «Большая трубка народа». Красное Облако зажег ее от своего костра и, затянувшись три раза, пустил дым в небо — благодарность великому Нуналиште, в землю — благодарность ей, Матери, и в сторону солнца — благодарность ему, никогда не гаснущему, всем светящему и всех греющему. Затем он передал калюмет сидящему справа «старшему сыну» — Громовой Стреле, а от него трубка пошла по кругу. И все повторяли ту же церемонию, делая по три затяжки. Это был обет верности, чести и дружбы.

Когда калюмет вернулся к Красному Облаку, он выбил из него пепел и сразу заговорил, не вставая с плаща и не меняя позы:

— Зимой, когда ночи длинны, когда спали все — мужчины, женщины, дети, я не спал и думал о тяжелой жизни моего народа. Мы первые пришли сюда на равнины, в леса и горы Алаешки, это наша родная земля, и мы никому не отдадим ее. Мы охотились здесь, ловили лосося в наших реках, думали, что мир мал, и были счастливы. Потом мы узнали, что мир велик. Из большого мира приходят к нам горе и гибель. Из большого мира пришли к нам касяки, принесли ерошку, неизвестные нам болезни и, самое страшное, торговлю. Но касяки приходят к нам одиночками. Они приходят и уходят. А теперь из большого мира идет к нам самое большое горе. Идут нувуки. Вы слышали о них, и вам известны их черные дела.

По долине прошел глухой, затаенный, но полный угрозы ропот.

Народ ответил им на слова сахема. Но ропот этот пролетел, как порыв ветра, и стих. В наступившей тишине слышен стал шелест крыльев гусиной стаи, летевшей над стойбищем. Напуганная сборищем людей, стая круто свернула к Юкону.

Красное Облако поднялся со своего плаща и заговорил громко и страстно:

— Ттынехи, в нашей земле найдено сокровище, от которого белые люди теряют рассудок. Еще рано говорить громко, для ушей всего народа, какое это сокровище. О нем знают ваши анкау. Но когда узнают об этом сокровище нувуки, они бросятся на наши земли стадами, как олени, бегущие от гнуса, и растопчут нас.

От стойбищ ттынехов останется только холодный пепел костров. А что может остановить взбесившихся от гнуса бегущих оленей? Вы знаете. Выстрелы из многих и многих ружей, чтобы их гром был громче топота бегущих стад. А убитые, упавшие передние напутают бегущих сзади, и они повернут. Мы не хотим войны. Мы хотим охотиться, ловить лососей и радоваться, слушая смех наших детей. Мы хотим мира. А что нам делать? Ждать, когда эти пролетевшие над нашими головами гуси принесут нам мир на своих крыльях? Нет. Хочешь мира — иди и сражайся без страха…

Он снова опустился на свой плащ и закончил прежним бесстрастным гоном:

— Мы зажгли сегодня костры из ветвей красного кедра. Беда и горе наши близки. Я, сахем Красное Облако, сказал. Теперь думайте, братья и сестры. Думайте, анкау и «подпорки», «мудрые люди» и весь народ. Думайте, ттынехи!

Он смолк, прикрыв яркие глаза опущенными веками. Лицо его было снова бесстрастно, но вздувшаяся на лбу толстая жила выдавала, в каком напряжении был он сейчас.

Вожди молчали, тоже прикрыв глаза веками. Их рассеченные суровыми морщинами лица хранили каменную неподвижность. И только внимательно и долго всматриваясь, можно было заметить, как на этих «немых» лицах то чуть сдвигались брови, то губы становились жестче, неумолимее, то вспыхивали в глазах огни боевой ярости. Молчал и народ. Снова стало очень тихо. Слышно было только взволнованное дыхание сотен людей.

И вдруг над долиной прозвучал веселый детский смех. Младшая жена Красного Облака, сидя у дверей яххи, играла со своим грудным сыном, шутливо кусая его за пятки. Голенький ребенок сучил коротенькими ножками и заливисто хохотал беззубым слюнявым ротиком. А на них с тотемов, стоявших вокруг яххи, скалили клыки, нацеливались острыми клювами, таращили безумные глаза жуткие звери, птицы и рыбы.

ВЕТКА ЧЕРЕМУХИ

После духоты толпы, после язвящих укусов проклятых мух, слепней и оводов, черными гудящими тучами висевших над людьми, в лесу было спокойно и прохладно. Свежо пахло сырой землей, травами, и все запахи забивал радостный аромат цветущей черемухи. Где же она, распустившаяся, наконец, черемуха?

Шагая по лесу, Андрей думал о только что закончившемся Великом Костре, о будущем ттынехов. Смелые, гордые, честные люди! С оружием в руках собираются они защищать свою землю и свою свободу. Так решил единогласно весь народ: и мужчины, и женщины. Неравная борьба! Война, заранее обреченная на поражение! Разве мало тому примеров? Двести с лишним лет борьбы индейцев Штагов и Канады с французами, англичанами и американцами. Горящие стойбища индейцев, горы трупов людей с красной кожей и пылающие поселки белых поселенцев, скальпированные трупы белых мужчин, женщин и детей. Море крови! А результат? Последние могикане спиваются или умирают от чахотки в резервациях.

— Последние из могикан! Последние могикане! — шептал Андрей. Его охватила печаль. — Не вижу ли я последних ттынехов?

Андрей вспомнил слова Красного Облака. Он понял, на что намекал сахем, и вообразил людскую лавину, которая хлынет сюда, как только разнесется весть о золоте ттынехов. Первыми примчатся авантюристы, рыцари быстрого обогащения, у которых стволы револьверов стерты от частых выстрелов; за ними стаями прибегут торговцы, продающие все, от солонины до собственной совести; шулера, кабатчики, кафешантанные полупевицы-полупроститутки, полицейские и рядом с ними воры и громилы с городского дна. Ядовитая накипь цивилизации! Прав Красное Облако! Только оружие может остановить эти орды насильников И это будет справедливая война! Войны за свободу справедливы. Как знать, и маленький народ может делать великие дела, если он един в своей воле!

Его мысли перешли на Красное Облако. На Великом Костре сахему «надели рога великого воина ттынехов». Он теперь не только глава племени, но и ттынеховский главнокомандующий, военный вождь народа.

«Краснокожий Гарибальди! — подумал Андрей. — Но сколько отчаяния было в его глазах, когда зимней ночью в бараборе он крикнул: „Горе нам! Черный страх вцепился в наши сердца!“ Что ж, отчаяние — последнее оружие, иногда и оно дает победу»…

А запах черемухи становился все сильнее и сильнее. Так пахло весной в старом гагаринском саду. Всюду, даже в комнатах дома, томительно пахло черемухой. А вот и она, увешанная гроздьями распустившихся цветов, вся, как один огромный белоснежный букет. Он потянул к себе ветку понюхать, и черемуха щедро осыпала его желтой плодоносящей пыльцой. Ему захотелось сорвать благоухающую гроздь, но ветка, налитая весенними соками, упруго сопротивлялась. От его усилий начали осыпаться нежные соцветия, и он выпустил ветку, жалея дерево. И вдруг перед глазами его сверкнула сталь, и перерубленную ветку подхватила маленькая смуглая рука. Перед Андреем стояла Айвика с веткой черемухи в одной руке, с маленьким алеутским топориком в другой. Верхняя ее губа с темным нежным пушком вздрагивала в радостной улыбке. Она спрягала лицо в цветах и красивым змеиным движением опустилась на землю. Андрей нерешительно помялся и сел рядом с ней.

Девушка снова улыбнулась и маленькой жесткой ладонью провела по лбу русского.

— Ты все думаешь? О чем ты думаешь, Добрая Гагара?

Андрей тоже улыбнулся, пожав плечами.

— Айвика знает, о чем ты думаешь. Ты хочешь поскорее уйти от наших костров к кострам твоего народа, к своей яххе и к своим женам. — Она взяла руку Андрея и, перебирая его пальцы, спросила тихо, почти шепотом: — Сколько у тебя жен, Добрая Гагара? Две, три? Их лица приятны для глаз?

— У меня нет ни одной жены, Айвика, — печально ответил Андрей.

Глаза девушки широко раскрылись в молчаливом удивлении. Они были не черными, как показалось Андрею сначала, а темно-золотистыми. Черными их делали длинные жесткие ресницы. И Андрей прочел в этих глазах то, что мужчина читает в глазах женщины. Он смутился. Он начал бояться самого себя, его волновала близость Айвики, терпкая женственность ее цветущего юного тела.

Девушка, обхватив руками круглые колени, обтянутые тонкой, как полотно, рыбьей камлейкой, заговорила, не спуская глаз с лица русского.

— Твое белое лицо — холодный свет луны. Твои синие глаза — зимние звезды. Луна и звезды не греют. Мне холодно смотреть на них.

В голосе ее были печаль и жалоба, Андрей смутился еще более. Это было похоже на «души доверчивой признанье».

Айвика вдруг тревожно выпрямилась и посмотрела пристально в глубину леса. Там кто-то шел. Вглядевшись, Андрей увидел индейца. Он решил, что это снова Громовая Стрела, но из зарослей орешника вышел незнакомый ему пожилой и очень толстый индеец. Такого франта Андрей видел впервые. Короткая замшевая кухлянка его была обшита по рукавам и подолу бисером, пластинками меди и маленькими колокольчиками. При каждом его движении слышались звон и бряцание, как на упряжке праздничной тройки. Запястья индейца украшали тяжелые браслеты красной меди, а на груди, от горла до пояса, висели пронизки цветного бисера и стекляруса, сверкавшие на солнце, как щит. На голове его была зеленая чиновничья фуражка, а на ногах смазные сапоги.

— Какой щеголь и богач! — засмеялся Андрей. Он знал меновые цены редутов и одиночек, и определил, что на индейце навешено целое состояние. — Смотри, Айвика, он навесил на себя сто бобров! Какой хороший охотник!

— Это не охотник. Это торгован, Такаякса! — презрительно прищурила Айвика глаза. — Он утром сказал мне: «Приходи в лес, когда солнце уйдет в подземный мир. Я дам тебе стекло касяков, в котором ты увидишь свое лицо».

— А что ты ему ответила? — Андрей неожиданно почувствовал, что ему было бы неприятно, если бы Айвика вышла на ночное rande-vous с этим франтом.

— Я ничего ему не ответила. Я показала ему, как остра моя пеколка, — тронула она свой «женский нож», висевший на груди в ножнах.

Такаяксинец заметил Айвику и остановился. Желтые лисьи глаза его блудливо забегали. Он, казалось, ощупывал ими девушку. Айвика закусила губу и, схватив свой топорик, замахнулась. Толстяк испуганно пригнулся и побежал, виляя, с неожиданной быстротой и ловкостью. Он был похож на лису, ищущую укрытия.

Айвика засмеялась, и внезапно мрачное и презрительное ее лицо стало по-детски любопытным.

— Правду сказал Толстый Журавль? Есть у касяков такие стекла, в которых можно увидеть свое лицо?

— Такаякса сказал правду, — Андрей посмотрел на бежавшего толстяка и засмеялся. — Ты научила Толстого Журавля бегать по-оленьи. Он будет бежать до стойбища!

— Он будет жаловаться на меня сахему. Он пришел к Красному Облаку.

— Зачем?

— Спроси у сахема.

Она поднялась с земли.

— Уходи, Добрая Гагара. Я пошла в лес за хворостом, а что я делаю? Болтаю, как сорока, — указала она на сорок, трещавших на соседнем дереве. — Смотри, собрались сплетничать, совсем как наши женщины. — Она звонко засмеялась, но тотчас стала серьезной. — Иди в стойбище, человек с синими глазами. Скоро начнется великая еда. Красное Облако будет искать тебя. Сахем любит синеглазого. Скоро ты пойдешь с ним на реку Дураков.

Андрей удивленно взглянул на девушку, но она уже повернулась и пошла, неспокойная, чем-то растревоженная, обрывая на ходу листья с деревьев. Андрей смотрел ей вслед, думая в счастливом и неясном беспокойстве, что он не хотел бы расставаться с Айвикой. Потеряет тогда он в жизни что-то нежное и ласковое, как теплый луч скупого аляскинского солнца. А когда он хотел уйти, увидел на земле пышную ветку цветущей черемухи. Забыла ее Айвика или оставила нарочно?

Он поднял черемуху и, прижав к лицу прохладную ароматную гроздь, жадно вдохнул. И вот он снова в своем старом саду. Ранним утром он спускается с крыльца в седой от росы сад, и какая-то пронзительная радость и свежесть души, неизъяснимое ликование жизни наполняют его до желания петь, кричать без слов. Радостно и свежо было и сейчас в его душе.

Так, с веткой черемухи в руках, он пошел в стойбище, на великую еду ттынехов.

НА РЕКЕ ДУРАКОВ

Тобогганы в поход не взяли, хотя долго шли юконскими равнинами, встречая на каждом шагу куропаток, зайцев и мелких рыжеватых равнинных волков. Путь по равнине был нелегким и для пешехода. Она была покрыта высокими, в половину человеческого роста, кочками, с длинной косматой травой на макушке. Русские называли такие кочки «непричесанными бабами». Ноги путались в этих космах и срывались в промежуточные впадины, в сырые ямы, где снова путались в клубках корней.

На реку Дураков, кроме Красного Облака и Андрея, шел только Громовая Стрела. Шли налегке с заплечными мешками и оружием.

За равниной начались Чугацкие Альпы — лабиринт ущелий, долин, озер, небольших рек и ручьев. Островерхие горные хребты вгрызались в небо, как пилы. Ночами над горами трепетало зарево вулканов.

На пятый день пути вдали на западе что-то блеснуло алмазной искрой, а к концу дня эта искра превратилась в огромную гору с ледяной вершиной. Андрей узнал в ней по конусообразной вершине гору на парусиновой карте. Он искал глазами вторую гору карты с дымящейся вершиной, но не находил. Значит, не близок еще конец их пути.

Дымящаяся гора показалась под вечер следующего дня. Но не дым, а густые облака пара стояли над ее вершиной.

— Гора Духов, — благоговейным шепотом сказал Красное Облако и первый упал на землю. Его примеру последовал Громовая Стрела. Лежа ничком, они шептали заклинания. И духи горы откликнулись на их молитвы. Из недр ее послышался глухой гул. Индейцы поднялись с радостными, посветлевшими лицами: духи приняли их молитвы.

Гору Духов огибала быстрая порожистая река. Она с грохотом неслась по каменным порогам, прыгала вниз невысокими водопадами и снова металась, прыгала, ревела, обдавая ледяными брызгами прибрежные скалы.

— Река Дураков, — подумал Андрей и не ошибся. Когда они дошли до места, где берег обрывался в реку отвесной скалой, такой пронзительно белой, что слепило глаза, Красное Облако сказал:

— Река Дураков. Здесь нувуков прибило к берегу. Здесь мы их нашли.

За белой кварцевой скалой река Дураков разделилась на четыре рукава. Красное Облако свернул на второй, считая от белой скалы. Рукав этот сразу вошел в узкое ущелье, вернее, в каменную щель, угрюмую и полутемную, как комната с закрытыми ставнями. А по верху этой щели стояли освещенные солнцем стройные хвойные леса. Сделав крутой изгиб, каменная щель внезапно расширилась и превратилась в долинку, заросшую густым и пестрым подлеском.

— Мы пришли, — сказал Красное Облако.

Андрей сел на мшистый, теплый от солнца камень и огляделся. По долине лениво тащился небольшой ручей, выстланный по дну галькой, с широкими песчаными отмелями. «Золото в этом ручье, — решил Андрей, глядя на отмели, покрытые песком, глиной и галечником. — С гор вода смывала и сносила золото в эту долинку. Смывала тысячелетиями!»

— Идем, Добрая Гагара, — легко дотронулся Красное Облако до плеча задумавшегося Андрея. — Сначала я покажу тебе силу и мощь ттынехов! Покажу то, что даст нам победу над нувуками!

Удивленный Андрей поднялся с камня и пошел за индейцами. Они привели его в густой кустарник, и Андрей не сразу заметил низкую нору в скале. Сначала они ползли по ней на четвереньках, но вскоре нора стала расширяться, и они встали. Андрей чувствовал, что он находится в пещере, но видеть ничего не мог. Но вот застучало в чьих-то руках огниво о кремень, брызнули искры, и вспыхнуло яркое пламя. Громовая Стрела зажег три толстых сосновых сука, густо обмазанных смолой, и один из этих ярких факелов передал русскому. Андрей удивленно оглянулся. В большой пещере с черными поблескивающими сводами был скрыт тайный арсенал индейцев. По стенам в строгом порядке, совсем как в солдатской казарме, стояли ружья. Их было много, не одна сотня.

Андрей поднял над головой факел и пошел по ружейному ряду, внимательно разглядывая оружие. «Не арсенал, а музей», — невесело улыбаясь, подумал он, глядя на гладкоствольные фузеи, с какими русские ходили еще на Фридриха Великого. А рядом стояли казачьи кремневки, грохавшие в ватагах землепроходцев Владимира Атласова, Семена Дежнева и Ерофея Хабарова, и короткие мушкетоны с раструбом на конце ствола для стрельбы картечью. Оружие петровских драгунов и флибустьеров Южных Морей!

И в каком жалком виде было это оружие! За долгую свою жизнь побывали эти самопалы и под дождем, и под снегом, и в воде, и в огне. У одного мушкетона ложе обгорело, а на ствол другого неумело приварена заплатка. Такое оружие для хозяина опаснее, чем для врага. Кто-то ловкий и бесчестный скупил этот хлам по полтиннику за штуку на Ново-Архангельском базаре или на складах Компании, где валялись они как лом для переплавки, и, наверное, по цене раз в двадцать выше действительной перепродал неопытным, доверчивым краснокожим.

Красное Облако, стоявший близко за спиной Андрея, жарко дышал ему в затылок. Андрей обернулся. Вождь улыбался не по-индейски скупо, а широко и радостно. Он гордился своим оружием, он ждал и от русского восхищенных похвал. Но русский молчал.

— Похвали наше оружие, Добрая Гагара, — сказал Красное Облако. В глазах его начало появляться беспокойство. — Могут ттынехи начать большую войну?

— Я не буду, анкау, хвалить твои ружья. С ними нельзя начинать войну. На медведя не ходят с ржавым ножом.

У Громовой Стрелы вырвался крик бешенства. Он готов был броситься на русского. Красное Облако молча, вытянутой рукой остановил его.

— Мои ружья хорошие, — неуверенно сказал вождь. В его глазах был теперь испуг. — Если завернуть пулю в кожу и крепко забить в ствол, они хорошо стреляют.

— Пойдем, попробуем в стрельбе твои ружья, — ответил русский.

Громовая Стрела взял в охапку десяток ружей, и они вышли из пещеры. На берегу ручья Андрей сказал:

— Ты не поверил мне, Громовая Стрела. Бери любое ружье и стреляй в ручей. По всплеску воды мы увидим, как далеко оно бросает пулю.

Молодой вождь выбрал длинноствольную тяжелую фузею, тщательно зарядил, прицелился и спустил курок. Кремень дал искры, но выстрела не было. Громовая Стрела, недоумевая, опустил фузею, и тогда из-под курка показался вдруг дым, а в стволе что-то зашипело. Индеец едва успел вскинуть фузею к плечу, как раздался оглушительный выстрел. Пуля плюхнулась в ручей, шагах в трехстах, подняв тучу крохалей, чирков и уток.

— Лениво стреляет, — смущенно сказал Громовая Стрела, вытирая засыпанные порохом глаза. — Долго ждать надо.

— А враг ждать не будет. Где купил ты, Красное Облако, эти ружья? Торгованов вы к себе не пускаете, сами на редуты не приходите. Да и не продадут вам касяки ружья и порох.

— Такаякс продал, — сказал коротко Красное Облако.

— Толстый Журавль? — воскликнул Андрей.

— Ты его знаешь? — удивился вождь.

— Я видел его в твоем стойбище. На нем столько бисера, что две собаки не увезут. Что давал ты ему за ружье?

— Двадцать бобров.

— Он обманул тебя. Полтинник цена этому ружью.

— Что такое полтинник?

— Половина белки. Толстый Журавль содрал с тебя в десять раз больше.

— Торговля! — с философским спокойствием ответил вождь. — На вешалах Толстого Журавля я видел двести собольих шкур, столько же бобровых и столько же оленьих. В бараборе у такаяксы стояло три бочки соли. Зачем одному человеку столько шкур и три бочки соли?

— Оборотный капитал, — засмеялся Андрей. — Для торговли.

— Торговля, — сказал задумчиво Красное Облако. — Охотники отбирают щенков: у которых черное нёбо, злые глаза и широкие лапы, тех оставляют, остальных убивают. Так и торговля перебирает людей. Кто самый злой, у кого жесткое сердце и широкая лапа, тот будет жить. Зачем Толстому Журавлю торговля?

— Он счастье себе делает. Богатство делает.

— Разве богатство — счастье? — с искренним удивлением спросил вождь. — Толстый Журавль от богатства поворачивается медленно и вяло, как бобр перед спячкой. Охотники смеются над ним и плюют на его следы. Он ест мясо, добытое не им. Разве можно быть счастливым, пожирая мясо, добытое не твоим копьем и не твоей стрелой? Мы не любим богатства. У кого много мяса и шкур, должен дать старикам, больным, изувеченным на охоте и на войне. Когда охотник умер, мы все самое лучшее кладем на его костер. Пусть сыновья не надеются на добытое отцом, пусть добывают сами.

Он долго молчал, глядя куда-то вдаль. Потом решительно встал, взял в охапку принесенные из пещеры фузеи, зло швырнул их в ручей.

— Больше я не будут покупать ружья у такаяксы!

— Ттынехам нужны вот какие ружья! — похлопал Андрей по прикладу своего ружья. Это был «медвежатник», дальнобойный и скорострельный магазинный штуцер, новинка славных тульских заводов. — Вы, анкау, видели его работу на охоте, посмотрите еще раз.

Андрей вскинул штуцер к плечу, и прогремели пять выстрелов, один за другим, а на белом стволе далекой березы зачернело пять пулевых отметин.

— Ваши глаза видели, анкау? Вы стреляете один раз, я стреляю десять раз, и пули мои летят дальше ваших пуль тоже в десять раз. С такими ружьями можно начинать большую войну.

Громовая Стрела восхищенно хлопал ладонью по губам. Красное Облако молча взял штуцер из рук Андрея, внимательно осмотрел, пощелкал затвором, прицелился и молча же вернул ружье русскому.

— Иди, Добрая Гагара, смотри наше золото! — сказал вдруг он каким-то особенно значительным тоном, глядя в глаза русского.

ДОБРАЯ ГАГАРА ОТВЕЧАЕТ НА ТРУДНЫЙ ВОПРОС

— Здесь они копали золото, — остановился Красное Облако над глубокой ямой.

Яма была не одна. По обоим берегам ручья зияли шурфы и закопушки, грунт из которых был вынут до коренной породы, до гранитного дна Аляски. И около каждого шурфа высились отвалы чистых, до белизны промытых песков. Здесь же были раскиданы инструменты золотоискателей: обломок копья с каменным наконечником и обломок лосиных рогов, заменявших кайла, грубо вытесанная из дерева лопата и лосиная лопатка со следами глины на ней.

Андрей с изумлением разглядывал иззубренную кость. На что способен человек, если перед глазами его блестит золото! Грунт был здесь, правда, рыхлый, но на поверхность выкинуты горы песка и глины. Они знали, что не смогут унести все добытое ими здесь золото, и все же копали и мыли, копали и мыли, пока смерть не подошла к ним на два шага.

— Они копали песок, а потом мыли его в воде, — сказал Громовая Стрела. — Я видел, как это делают.

Он взял лежавшее на берегу большое деревянное блюдо, наполнил его песком и водой и начал ловко, совсем по-приискательски, вертеть и встряхивать его. Индеец несколько раз сиял глину и крупные куски горных пород, снова вертел, встряхивал, доливал водой, а когда выплеснул из блюда воду в последний раз, на дне, на черном песке шлиха, жирно блеснула широкая золотая полоса.

Громовая Стрела протянул блюдо Красному Облаку. Сахем собрал золотой песок на ладонь и небрежно кинул его куда-то за спину. Андрей оглянулся. Ничем не укрытая, никем не охраняемая, на потертом кожаном одеяле тускло поблескивала куча золотого песка и самородков, высотою до колен человека.

— Здесь везде золото. Смотри, Добрая Гагара.

Красное Облако ухватил пучок травы и вырвал его. В корнях что-то поблескивало. Сахем тряхнул пучок, и с корней, как гравий, посыпались на землю золотые самородки.

— Здесь везде золото, — равнодушно повторил вождь, перебирая пальцами самородки. — Оно лежит здесь толще, чем жир на ребрах осеннего оленя.

Андрей поднялся с земли и сел на валун. Он растерялся. Что ему делать? Как он должен поступить? Одновременно с растерянностью его охватило злобное бешенство. Этот золотой клад, сокровища эти равнодушный Петербург отдает американцам! За гроши, наверное! [39] Что же делать ему? Мчаться в Ново-Архангельск, предупредить?..

Андрей поднял голову и поискал глазами Красное Облако. Сахем сидел рядом, почти у его ног. Чуть в стороне сидел Громовая Стрела. И оба они строго смотрели на касяка, чего-то ожидая от него.

Сахем поймал взгляд русского и заговорил, не отводя глаз от глаз Андрея, словно не отпуская его от себя. Андрей напряженно вслушивался в его гортанный, будто заикающийся говор.

— Я думаю, думаю, думаю! Голова моя кружится и слабеет, как у бобра, попавшего в весенний водоворот. Это земля ттынехов, — повел он рукой вокруг. — Тут все наше: земля, камни, вода, небо. Нам оставили их наши предки. А что будет с ттынехами, когда нувуки узнают про это? — протянул вождь руку к Андрею. На ладони лежал крупный самородок. — Тогда земля наша застонет от шагов белых людей, а для ноги ттынеха не будет места на родной земле.

Красное Облако смотрел на русского беспомощно и жалобно, и это было необычно для гордого вождя.

«Я никому не скажу об этом золоте! — решил Андрей. — Напустить сюда, на бешеные деньги, орды жадных и жестоких людей, русских или американцев — безразлично?! И этим отплатить индейцам за доверие и дружбу? Бесчестно это!»

— Ты задумал великое дело, анкау! — взволнованно сказал он. — Борись за родную землю и за свободу своего народа! Закрой все тропы в свои земли, не пускай нувуков, если они придут в стойбища ттынехов.

Красное Облако опустил голову.

— Как я закрою тропы в мою землю? Чем? Этими ружьями, которые лениво стреляют? — поднял он свою кремневку. — Ты верно сказал: на медведя не идут со ржавым ножом. Добрая Гагара, спаси мой народ! Возьми золото, бери все золото, что есть в этом ручье и на его берегах, и купи нам часто и далеко стреляющие ружья. И научи нас хитростям войны. Научи ттынехов нападению в лесу, засадам в горах, сражениям на равнинах и защите наших стойбищ. Ты спас моего сына, теперь спаси весь мой народ! Белая Западня задушит его!

Андрей ошеломленно поднялся с камня. Этого он не ожидал. Купить индейцам оружие? Опасная игра! Но на это он пойдет без колебаний. Страшно другое. Учить индейцев искусству войны? Воинов, знающих только «индейскую войну», нападения в одиночку или стычки мелких партий, обучать тактике и стратегии большой войны?! На это нужны годы! Это значит запереть себя в пустынях, жить жизнью первобытной, дикой, без книги, журнала, газеты — единственной связи с далекой родиной…

Андрей молчал. Молчали и индейцы, опустив глаза в землю, не тревожа русского даже взглядом. Пусть думает. Только зудение комара тонко и остро, как иглой, сверлило настороженную выжидательную тишину. И вдруг послышался громкий, насмешливый голос Громовой Стрелы:

— Добрая Гагара — касяк, торгован. Он думает сейчас, сколько бобров взять за свой ответ.

— Зачем говоришь плохие слова, Громовая Стрела? Я не торгован, я охотник, как и ты, — горячо, волнуясь, ответил русский. И, обращаясь к сахему, заговорил еще более взволнованно: — Красное Облако, я куплю ружья ттынехам. Я куплю вам хорошие ружья! И я пойду по тропе войны рядом с моими братьями ттынехами! Мое ружье будет стрелять по врагам ттынехов!.. — с внезапным порывом вскинул он свой штуцер.

Красное Облако не шевельнулся, лицо его застыло в холодном спокойствии, но в глазах вождя было ликование. Потом он тихо сказал:

— Я верю тебе, Добрая Гагара, ты наш брат.

— А ты, Громовая Стрела, веришь мне? — улыбнулся Андрей вождю Волков.

Молодой анкау глубоко и шумно вздохнул и долго не выпускал вздох, будто удерживая себя от чего-то. И ответил он не сразу и не твердо.

— Зачем торопиться, касяк! У рыси пятна снаружи, у человека пятна внутри. Я не буду торопиться. — Он поднялся и, подойдя к одеялу, на котором лежало золото, начал связывать его концы. — Бери золото, касяк, и привези нам ружья.

— Подожди, анкау, — остановил его Андрей. — Золота очень много. Все я не возьму.

— Возьми сколько надо, — ответил Громовая Стрела. Он снял с пояса мешок из волчьих шкур и, опустившись на колени перед кучей золотого песка, начал насыпать его в мешок.

— А если золота мало будет, приди и возьми сам Говорящая тряпка приведет тебя сюда, — послышался за спиной Андрея голос Красного Облака.

Он обернулся. Сахем протягивал ему парусиновую карту.

— Сахем, ты отдаешь в мои руки жизнь своего народа?! — потрясенно воскликнул Андрей.

Вождь взял руку русского, долго смотрел на нее и слабо пожал запястье. Это было рукопожатие индейцев. — Добрые руки! Хорошие руки!

Он повернул руку Андрея ладонью вверх и положил на нее карту.

— Теперь идем обратно в стойбище, — сказал Громовая Стрела, кладя к ногам Андрея завязанный мешок с золотом. — Ты возьмешь своих собак, касяк, и погонишь их на редут. Ты будешь очень гнать своих собак! Наше дело надо скоро делать.

— Уг. Наше дело надо скоро делать! — сурово повторил Красное Облако,

ПРИШЕДШАЯ ИЗ НОЧИ

Дышишь — будто сосешь тонкую хрупкую льдинку. Воздух ломкий, чистый и крепкий. Вода в Юконе отяжелела, стала тугой и плотной, как нерпичий жир, а над речными отмелями носились косяки молодых, поднявшихся на крыло уток. Готовились к отлету. А вскоре пропали и утиные косяки. В тальниках вскрикивала тоскливо серая цапля, последней покидающая север. Утра вставали туманные и холодные, без солнца, и однажды, багряным вечером, выпала не роса, а иней. Шел октябрь — месяц Инея, а также месяц Первых Буранов.

Андрей был давно готов в дорогу Мехов у него набралось на два тобоггана. Спасибо ттынехам! Никогда не было у него такого богатого промысла, какой он повезет теперь на редут. А под мехами, в самом низу, лежал тяжелый мешок из волчуры. Золото!

Андрей все решил и все обдумал. Он пойдет на Береговой редут, к закадычному своему другу, отставному капитану Сукачеву. На сукачевский редут часто заходят иностранные корабли, зверобои, китобои и просто купцы. И каждый шкипер, особенно американец или англичанин, обязательно браконьер и контрабандист. Эти авантюристы северных морей приволокут любой товар, лишь заплати им хорошо и обязательно наличными. А контрабандным оружием они издавна снабжали весь американский берег, от Мексики до Аляски. Не решил Андрей только одного — стоит ли втягивать в это опасное дело старика Сукачева? Сам-то Македон Иванович с восторгом согласится принять участие. Любит лихой кавказец и аляскинский зверобой поиграть в прятки с опасностью и даже со смертью.

Андрей давно готов, дело за индейцами. И однажды, ранним утром, когда по-настоящему еще не развиднелось, в его палатку вошли Красное Облако и Громовая Стрела.

— Пора, Добрая Гагара, — сказал сахем. — Тропа ждет.

— А куда собрался Громовая Стрела? — неприятно удивился Андрей

Вождь Волков был одет по-дорожному, в парку с капюшоном и в меховую шапку из волчьей головы

— Он будет тянуть след.

— Разве я женщина или ребенок? Я не первый раз встану на тропу.

— Ты не можешь! — решительно сказал сахем. — Ты не знаешь нашей кочевой тропы к берегам Туманного моря. Громовая Стрела знает.

Андрей молчал. Все это было очень подозрительно! Ттынех, и даже не простой охотник, а вождь, идет на редут касяков! Редкий, исключительный случай! А что это означает? Братская, дружеская забота Красного Облака или индеец все же остается индейцем, и в темной необузданной душе сахема проснулись недоверие и подозрение?

Сахем, зорко следивший за лицом русского, подошел к нему. Взяв руку русского, он приложил ее к своему сердцу:

— Когда твоя рука лежит на моем сердце — сердцу тепло. Я доверил тебе, Добрая Гагара, жизнь моего народа. Она в этой, твоей руке, — с добрым укором сказал Красное Облако.

Андрей пристыженно покраснел, потом улыбнулся, открывая всю душу;

— Я пойду по следу Громовой Стрелы, брат мой!

…Прощальный костер зажег сам Красное Облако. Тунгаки громко, с воплями и плясками, молили духов сохранить жизнь уходящих, защитить их на тропе. Их вопли, от которых у белых людей замирает душа, не пугали ребенка, висевшего в мешке за спиной матери. Он сосредоточенно сосал кусок сырого сала и спокойно смотрел на Андрея живыми черными глазенками. «Кем вырастет он? — подумал Андрей. — Свободным охотником или всегда голодным, но пьяным попрошайкой, пресмыкающимся перед белыми хозяевами его жизни и смерти?»

К костру подошел Кривой Бобр и в последний раз попросил прошки на трубку. Единственный его глаз смотрел печально. О чем жалел старик? О крепкой касяцкой прошке или о приветливых словах и ласковой улыбке Доброй Гагары?

Вопли тунгаков смолкли, и в наступившей тишине Красное Облако сказал печально:

— Сердце мое болит. Разлука с тобой, Добрая Гагара, расколола его надвое. Пусть будет долгой твоя жизнь, браг мой!

Он отошел, накрыв голову плащом.

— Чук! — крикнул на своих собак Громовая Стрела.

— Кей-кей! — крикнул своим упряжкам русский.

Молчан первый влег в набитый мохом алык, собаки, натужно горбя спины, стронули с места тобогганы.

Воины в последнем прощальном приветствии подбросили копья, женщины и дети закричали пожелания счастливого пути. И тогда Андрей увидел Айвику. Молчаливая и неподвижная, она стояла отдельно от толпы и печально смотрела на уходящих. Андрей вскинул ружье и помахал ей. Девушка тоже подняла руку, сделала неуверенный, слабый жест и смешалась с женщинами.

Горечь разлуки обожгла сердце Андрея. Оно было полно нежности и жалости. Встретятся ли они снова? Андрей тряхнул головой и, давая выход настроению, пронзительно свистнул. Упряжка ответила взволнованным лаем.

Они шли чуть волнистыми равнинами. Идти было легко. Тобогганы не хуже, чем по снегу, мчались по густым пружинистым мхам, синим, темно-красным, фиолетовым. Громовая Стрела шел впереди, «тянул след». За его легкой спорой побежкой собаки поспевали только рысью, нередко переходя и на галоп. Тобогганы неслись так, что вылетали из-под них брызги и струи ржавой воды. На стоянках индеец молчал, изредка роняя скупые, только необходимые слова. Андрей снова удивлялся, зачем сахем послал вместе с ним на опасное, требующее осторожности дело этого угрюмого, надменно-презрительного и явно недоброжелательного человека!

И сейчас, поздним вечером, они молча сидели у костра. Андрей разогревал на костре оленьи кости и, разломав их ножом, высасывал нежный, тающий во рту костный мозг. Громовая Стрела осматривал промокшие за день, исходившие возле костра паром мокасины. Мокасины были изношены до последней степени. Он швырнул их в костер и вытащил из походного мешка новые, из белой оленьей шкуры. Надевая их, он пробормотал довольно:

— Лягу спать с теплыми ногами. Айвика любит своего брата.

Андрей весело прищурил глаз. Точно такие же мокасины он нашел в своей палатке накануне отъезда. Теперь он будет знать, кто их подбросил ему. Русский развязал мешок, достал мокасины и надел их.

— Ха! — изумленно вскрикнул Громовая Стрела. Трубка выпала из его губ. Он поднял ее, поднес было ко рту, но плюнул зло в костер и отшвырнул трубку.

Андрей, лежа на меховом одеяле, печально смотрел в звездное небо. Айвика, милая краснокожая девочка! И с тобой разделила меня эта черная ночь!

Лежавшие вокруг костра собаки вздыхали во сне и по временам поднимали головы, прислушиваясь к чему-то в тишине ночи. Но вот поднялся Молчан и сел, сторожко поставив уши. Нос его начал морщиться.

— В чем дело, Молчан? — спросил Андрей собаку. — Зверя чуешь?

Тотчас откликнулся Громовая Стрела:

— В ту сторону дым от костра. Зверь не пойдет с этой стороны.

— Люди? — Андрей сел на одеяле.

Индеец молчал. Отвернувшись от костра, он напряженно глядел в ночную тьму. Затем послышалось его неясное бормотание, похожее на квохтанье курицы. Так индейцы выражают удивление.

— Что ты видишь, Громовая Стрела? — встревожился Андрей.

— Айвика, — ответил спокойно индеец, снова поворачиваясь к костру…

Андрей вскочил, хотел бежать от костра, но услышал, как где-то близко затрещал промерзший за ночь мох. Собаки тоже вскочили, но сразу успокоились и сели, сонно зевая.

Айвика остановилась в свете костра, но не подошла к нему. Черные длинные волосы висели космами из-под мехового капора парки. Нос заострился, щеки впали, резко обозначились скулы.

— Я пришла, — несмело сказала она.

Ей не ответили. Андрей не имел права заговорить с девушкой, когда молчит ее брат. Он смотрел на осунувшееся, как в тяжелой болезни, лицо Айвики и морщился от жалости: «Боже ты мой! Мы, два здоровенных мужика, то шли, то ехали, а этот ребенок пять дней бежал по нашему следу!»

Не дождавшись ответа и, видимо, не удивившись этому, Айвика снова заговорила:

— Я вышла из стойбища, когда не стало слышно лая ваших собак. Я сразу побежала. А вы бежали, как ветер. Мне было трудно…

Громовая Стрела по-прежнему равнодушно смотрел в костер, как будто здесь не было сестры. А она, качаясь на онемевших от безмерной усталости ногах, продолжала рассказывать ровным спокойным голосом, как после первого же ночлега за нею пошли волки. Целый выводок. Два матерых, три молодых длинноногих переярка и пяток прибылых, почти щенят. Днем звери бежали по сторонам, а с темнотой начинали подкрадываться со спины. Она знала, что волки, бросаясь на человека, хватают сзади за ноги, вцепляясь в сухожилия Она то и дело оборачивалась, отпугивая волков. А ночью, едва она ложилась, звери начинали окружать ее. Костра она не зажигала, боясь, что брат заметит огонь и вернет ее в стойбище. Ей оставалось только молиться волкам, тотему ее рода. Она садилась на корточки и кричала в ночную тьму:

— О, мои серые братья волки! О, мудрые охотники! Не трогайте меня, дочь Великого Волка! Я ваша сестра!

А прокричав молитву, она бросала в жертву братьям свои украшения, — то костяные серьги, то ожерелье из раковины или деревянные браслеты. Волки шарахались во тьму, конечно, подбирать ее жертвы.

Громовая Стрела, не отрывая взгляда от костра, иронически скривился. Видимо, он не слишком верил в миролюбие серых братьев.

Но украшения вскоре кончились, а одни молитвы уже не помогали. Серые братья все теснее смыкались по ночам вокруг Айвики. Тогда она стала устраивать ночевку поближе к костру брата и касяка. А спала она все эти дни очень мало. Последние две ночи совсем не спала. Она знала, что если заснет, то больше не проснется. Но сегодня у нее не было сил бороться со сном. Она заснула на ходу и не помнит, как упала на землю. Проснулась она, почувствовав на лице жаркое звериное дыхание.

— Я открыла глаза. Братья сидели вокруг меня. Я вскочила, они отбежали. Недалеко отбежали. А ваш костер горел, как низкая звезда. Я побежала к вам. Я бежала и кричала…

Громовая Стрела посмотрел на сестру через костер.

— Я слышал. Я думал, заяц кричит в зубах лисицы.

— Волки бежали рядом со мной, — закрыв глаза и опустив голову, как в забытье, говорила Айвика. — Один забежал вперед и прыгнул на меня. Это был неопытный охотник, переярок. Матерые нападают сзади. Его зубы щелкнули около моей щеки.

А я уже вытащила пеколку. Гуп!.. Уах!.. Я распорола ему шкуру на боку. Он завизжал, завертелся. Я побежала еще быстрее. Вот я здесь. А братья очень злы. Слышите?

С равнины доносился злобный и тоскливый вой, волнуя собак у костра.

— Я хочу спать, — прошептала Айвика и качнулась, падая. Андрей успел подхватить девушку на руки.

— Громовая Стрела, иди на мое одеяло! На твоем будет спать Айвика! — крикнул он индейцу.

Громовая Стрела не шевельнулся.

— Айвика не будет спать на моем одеяле. Айвика пойдет обратно в стойбище.

— О, брат мой, Громовая Стрела, — жалобно прошептала девушка, открыв глаза.

— Кто сказал тебе: иди по следу брата и касяка? Я сказал? Сахем сказал?

Когда мужчина говорит с женщиной «громким голосом», она должна безмолвствовать. Айвика села, в знак смирения, на землю, уткнув голову в колени и низко опустив капюшон парки.

— Клянусь сердцем Волка, ты пойдешь обратно, в стойбище! Я буду бить тебя палкой, как собаку, и ты пойдешь!

— Я не пойду обратно в стойбище, — донеслось тихо из-под капюшона.

— Тогда я убью тебя и брошу твое тело серым братьям! — крикнул Громовая Стрела, схватив лежавший на одеяле нож.

Андрей молча подошел к Айвике и встал, загородив ее от брата.

Косые рысьи брови Громовой Стрелы соединились на переносье Индеец попробовал пальцем лезвие ножа, встал и пошел на русского.

— Опять ты, анкау, грозишь мне ножом? Я могу рассердиться! — глухо сказал Андрей. Синие глаза его потемнели, стали черными.

С головы Айвики слетел капюшон. Она вскочила и, обойдя русского, встала перед братом. Андрею показалось, что она улыбается.

— Брат мой, ты забыл, что началась осенняя охота Сахем повел народ на ту сторону Юны, в леса. Скажи мне, где наше стойбище, и я пойду туда. Где оно, брат мои?

— Ха! — смущенно сказал Громовая Стрела. Он медленно вернулся к костру, сел на одеяло и хлопнул ладонью по меху.

— Садись, Айвика! Ты хочешь есть?

…А утром Летящая Зорянка уже хлопотала у костра, приготавливая завтрак мужчинам Выбрав минуту, когда Громовая Стрела отошел к собакам, Андрей шепнул девушке, лукаво улыбаясь:

— Зачем Летящая Зорянка идет в стойбище касяков? Чтобы купить стекло, которое показывает лицо человека?

Айвика быстро приложила руку к его губам, опасливо оглянувшись на брата, и шепнула, опуская длинные жесткие ресницы на глаза:

— Летящая Зорянка идет в Ситку, чтобы смотреть на девушек касяков. Красивее они ттынехских девушек? Мне надо это знать!

Андрей отошел улыбаясь. И весь этот день он чему-то тихо улыбался.

На одиннадцатый день пути равнины кончились, и они вошли в сырой, пахнущий тленью полумрак аляскинских лесов.

Вершины деревьев висели сплошным сводом. Неба не было. В зелено-черной стене переплетенных ветвей, стволов, лиан, мхов, огромных папоротников Андрей и Громовая Стрела целыми днями прорубали просеку, Айвика вела по ней три упряжки.

К концу дня Андрей сваливался у костра, буквально не чувствуя ни рук ни ног. Но сердце его радостно билось. За лесом русские селения, родные липа, родная речь! И долгожданные книги, журналы, газеты! Как долго он был лишен всего этого! Что делается на белом свете, что делается в России, в Петербурге?

Андрей с мучительным нетерпением ждал конца лесов, и все же для него было неожиданностью, когда они вышли на опушку.

Вдали мерно и мощно дышала зеленая грудь океана. Оттуда дул резкий ветер, сизая плотная туча закрывала солнце. Было пусто, холодно, неуютно. А Андрею хотелось петь, плясать, хотелось бежать навстречу разгулявшейся океанской волне.

Первый же холм закрыл океан, но теперь Андрей увидел дым. Не опасливый бледный дым костров зверобоев, а густой важный дым из трубы русской избы И сразу же на него пахнуло ароматом подового хлеба. Пахло скорее океанским ветром, солью и рыбой, а он ясно слышал запах теплого хлеба, только что испеченного на поду русской печи Больше года не ел он хлеба! А потом им встретилась валявшаяся ситцевая тряпка, потом летевший по ветру, напугавший собак, скомканный лист бумаги, а потом, смеясь от радости, Андрей смотрел на аккуратную поленницу заблаговременно заготовленных на зиму дров.

Зверобой вернулся из диких пустынь в края цивилизованные, в мир образованности!

С последнего на их пути холма им открылся Береговой редут: ров, земляной вал и частокол из толстых, почерневших от океанских ветров сосновых бревен, с амбразурами для стрелков и двумя шатровыми башнями пушечного боя. Внутри частокола стояли: пятистенная изба начальника редута, приземистая казарма зверобоев и зверовщиков, амбар для пушнины, пороховой погреб, провиантский магазин, сарай для собак и большая артельная баня. Андрей поежился счастливо, глядя на баню. Снаружи к частоколу прижалась маленькая часовенка, а около нее десяток покосившихся крестов: могилы зверобоев и зверовщиков, умерших от цинги, ран и лютой простуды. Была здесь и могила англичанки Джейн, жены начальника редута, капитана Сукачева. Над редутом, на высоком флагштоке, плескался на ветру яркий на фоне зеленого океана, красно-сине-белый русский флаг. Сердце Андрея сжалось. Неужели правду говорили ттынехи, и скоро на этом флагштоке будет развеваться другой флаг, чужой!

На крыльцо жилой избы вышел кто-то, высокий и тонкий. Андрей узнал донкихотскую фигуру Македона Ивановича Сукачева начальника редута. Прикрыв глаза ладонью от сверкнувшего из туч солнца, капитан глядел на людей, стоявших на холме.

Андрей вытянул руки и побежал с холма вниз, к редуту, радостно и счастливо смеясь.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЛОЖНОЕ СОЛНЦЕ

БЕРЕГОВОЙ РЕДУТ

— Андрей Федорович, ангелуша, вот радость-то! Явился, наконец! Компания, поди, вычеркнула вас из реестра, а я, честное слово офицера, хотел уже отца Нарцисса просить панихиду по вас служить!

Македон Иванович, сбежавший с крыльца навстречу Андрею, в одной нижней рубахе, в ночных туфлях и подтяжках, не замечал резкого ветра с океана. Радость грела его.

— Я вас, как всегда, в начале весны ждал, а вы эвон как припозднились. И целых две нарты промысла приволокли? Ну, молодец! Где это вы пропадали?

— У индейцев застрял.

— У поморцев?

— У дальновских, кочуев.

— У кочуев? Этак вы, ангеленок, и к «бешеным» в лапы попадетесь.

— У них и был, — улыбнулся Андрей.

— Эва! — притих удивленно капитан. — Смел, смел, ничего не скажешь. То-то я смотрю, у вас не нарты, а тобогганы индейские. А все же с кочуями осторожнее надо бы. Они, что чечены бритолобые, может быть, помилуют, а может, и секим-башка! А в яму да колодки на ноги, — это обязательно.

— У индейцев другое правило: не колодки, а веревку из вязового лыка на шею. Знак раба.

— Хрен редьки не слаще. И не надейтесь, что вас какая-нибудь дева молодая из плена освободит, как это господин Лермонтов в своем «Кавказском пленнике» изобразил!

Македон Иванович встал в театральную позу и загрохотал фруктовым басом:

Вдруг видит он перед собою:
С улыбкой жалости немой
Стоит черкешенка младая!
Дает заботливой рукой
Хлеб и кумыс прохладный свой,
Пред ним колени преклоняя…

Увлекшийся капитан, может быть, и дальше читал бы лермонтовскую поэму, но увидел сидевших на тобогганах индейцев, и седые брови его удивленно поднялись.

— Погодите-ка! А эти парень и девка кто такие?

— «Бешеные», юна-ттынехи.

— Вот завязал узелок! А девка с какой стати в вашей компании? Нашлась, значит, и у вас черкешенка младая? Невесту, что ли, с индейского стойбища привели? Идет, значит, Федора за Егора?

— Нет, Македон Иванович, вы ошиблись, — смущенно улыбнулся Андрей.

— Ошибся ли? Знаем вас, гусаров! А ну-ка, ангелуша, спойте «Голубых гусаров»! Давно не слышал.

Веселое, озорное поднялось в Андрее, и, подбоченясь по-гусарски, он запел:

Трубят голубые гусары
И едут из города вон…
Опять я с тобою голубка,
И розу принес на поклон…

— Лихо! Люблю! — притопнул Македон Иванович, подкручивая молодецки длинный седой ус. Единственный его глаз заблестел по-молодому, задорно и драчливо.

Индейцы с испугом смотрели на поющих, непонятно почему развеселившихся касяков.

— Песенку вашу гусарскую мы за чарочкой допоем. Давайте-ка в избу. Милости прошу к моему шалашу! — широким жестом указал Македон Иванович на избу.

Вслед за русскими несмело вошли в избу Громовая Стрела и Айвика. Индеец, входя, положил на порог копье, лук, томагавк и даже нож. Он слышал, что таков обычай в стойбищах касяков. Затем сел в угол на корточки. Айвика опустилась на пол рядом с братом.

— Знает парень порядок! — засмеялся довольно капитан и сказал индейцу по-атапасски: — Вы верили нашему человеку, Доброй Гагаре, верим и мы вам. Возьми свое оружие, атаутл.

Громовая Стрела обрадованно перенес оружие ближе к себе.

— Ну, ангелуша, давайте поздороваемся чин по чину! — раскинул руки старик. Они крепко обнялись, безжалостно хлопая друг друга по спинам, и трижды крест-накрест расцеловались.

— А теперь надо в редутный журнал запись о вас сделать. Служба прежде всего! — Капитан подошел к стоявшей у окна конторке и вытащил из нее толстую книгу. — Значит так… Октября месяца… числа… прибыл на редут с пушного промысла реестровый компанейский зверовщик Андрей Гагарин в полном здравии и благополучии. — Македон Иванович подумал, почесывая бровь бородкой пера. — А как добычу вашу запишем? Запишем так… Промысла доставлено оным Гагариным две нарты, опись коего будет приложена… Ну, служебная обряда кончена, можно и угощение начать. Чем потчевать прикажете, Андрей Федорович?

— После, после! Сначала баня! — закричал Андрей, стаскивая через голову парку, а за нею и кожаную рубаху. — Больше года не парился, шутка ли? Показывайте, где у вас дрова? Вода, знаю, в ручье.

— Воды я натаскаю И дрова не ваше бы дело. Вы сегодня гость у меня.

— Какой там гость! А компанию нам никто не составит?

— Зверовщики все на тропе, осенняя охота, а зверобойная артель в море. В казарме ни души. Один кручусь.

— А индейцы редутные?

— Ну их! Я индианов теперь без крайней нужды на редут не пускаю.

— Что так?

— А вот так! Жили настежь, теперь другое пошло. После расскажу…

Андрей колол дрова на редутном дворе. После хвороста и валежника походных костров наслаждением было разваливать топором сухие, белые как сахар березовые чурки. Вот теперь он дома! Македон Иванович смерчем крутился по двору, то в баню, то в избу, то в кладовку, таскал воду, гремел в избе самоварной трубой, пилил мерзлую оленину на обед и снова мчался в баню так, что развевались усы. Длинный и тонкий, на длинных жердеобразных ногах, к тому же кривой на левый глаз, он был однако быстр и точен в движениях И отовсюду слышался его громыхающий голос и смех, добрый, от всей души. Чувствовалось, что человек любит жизнь и радуется ей.

— Как вы здесь жили, Македон Иванович? — спросил Андрей пробегавшего мимо капитана. — Что нового у вас?

— А что мне, старому шомполу, делается? Жил-поживал! И дале жил бы. Да вот… — Лицо Македона Ивановича помрачнело. — Да вот приходится флаг спускать.

— Слышал я к об этом от индейцев. И туда об этом слух дошел.

— А теперь не слух, а сущая быль. В избе на книжной полке «Голос» посмотрите. Свеженький, позавчера с компанейского брига получил.

Андрей бросил топор и пошел в избу. Июльский номер петербургского «Голоса» был для Аляски действительно свежим На первой странице бросился в глаза крупный шрифт: «Высочайше ратификованный договор о продаже российских американских владений Северо-Американским Соединенным Штатам». С газетой в руке Андрей опустился на скамью.

Если до сих пор была какая-то надежда, то теперь ни малейшей. Продана! А ведь для многих и многих людей Аляска — подлинная родина. Другой они не знают и знать не хотят! Взять хотя бы Македона Ивановича. За двадцать лет крепкими корнями врос он в эту неласковую землю, полюбил ее горячо и многих научил любить суровый аляскинский край как истинную родину.

Андрею вспомнилась его первая встреча с капитаном пять лет назад, здесь, на Береговом редуте. По-петушиному косясь на Андрея единственным глазом, Македон Иванович спрашивал ехидно и жестко.

— Спать на снегу можете, тюлений жир пить и тухлую рыбу юколу лопать можете? Ах, не приучены! А сыромятные ремни или собственные сапоги жевать, когда харча нет, ни синь пороху, можете? Ах, тоже не можете? Тогда верная смерть через полгода, от силы через год. И хотел бы я знать, за коим лихом посылают к нам таких вот… гусаров?

Капитан тогда не знал еще, что Андрей действительно гусар, а попал в точку Андрей вспылил:

— А гусар взял да и прискакал! Никто меня не посылал! Сам прискакал!

— А зачем? Думаете, небось, что Аляска для всех раскрытый сундук со всяким добром? Что песцов здесь, как в России зайцев, бьют, а бобра не труднее дворняжки поймать? Что умей только водку хлестать да туземцев по морде бить, как квартальный, и будешь богат сверх меры? Нет, господин гусар! Здесь люди работают, как черти, а умирают, как герои! Способны на это?..

Работать, как дьявол, Андрей оказался способен. Чувствовал, что и умереть он способен, если не как герой, то уж и не как трусливая душонка. И научил его этому, и не одного его, Македон Иванович. Много доброй силы было в этом чудаковатом человеке, неуемном горлане и упрямце. Любил он смелых и неленивых людей, любил трудную, опасную работу, любил всякую кутерьму, потасовки, чтобы крепко бить того, кто этого заслужил, но и сам не прятался от ударов, принимая их грудью. Поэтому и не сделал он для себя жизни спокойной и благоденственной.

— Сочинители наши ужасно много насочиняли про доблестных офицеров, кои за храбрость в боях, за благородство души и за беспорочную службу щедро были награждены богом, государем и любезным нашим начальством, — рассказывал однажды Македон Иванович Андрею. — Может, и были такие примеры, не спорю А меня вот возьмите. Отец мой тоже из оберов [40], тоже армеец, пехтура, с дула заряжающаяся. Не было у него ни родового, ни наследственного, ни благоприобретенного. Как говорится, — ни кола, ни двора, ни тычинки! И я на походе родился, на походе рос, на походах учился, на походе меня отец и в полк записал. Получил и я эполеты. Служил со рвением и усердием, но на глаза начальству не лез. И вижу я, что на бога да на начальство надейся, а сам не плошай. Не было мне движения по службе, и подал я рапорт о переводе меня на линию, на Кавказ. Там будто бы ордена прямо на кустах висят, а чины направо и налево раздают, как свечки на панихиде…

На Кавказе Македон Иванович вошел во вкус «малой» партизанской войны и показал чудеса храбрости. Участвовал в набегах и засадах, брал завалы, выбивал горцев из аулов. В одной из рукопашных схваток чеченцы выкололи ему кинжалом левый глаз. Но Македона Ивановича это мало опечалило: «И светлейший Кутузов кривой был, — сказал он, посмеиваясь. — А бритолобым спасибо, теперь и прищуриваться не надо. Вскидывай ружье да пали!.. » И кривой отличался он в боях, но начал убеждаться, что все его геройство ни к чему, что ждет его только шашка или пуля чеченская, или кавказская гнилая лихорадка. А чины да ордена не в боях, а в штабах добываются, и нужна для этого не храбрость, а спина без костей. За все свои геройские дела он был повышен всего на один чин, до штабс-капитана дослужился, и дали ему захудалый орденок, Станислава. Среди офицеров орден этот назывался «На и отвяжись!» И без того был у Македона Ивановича беспокойный, ершистый характер, вспыхивал он, как порох, и прежде говорил, потом думал, а несправедливость любезного попечительного начальства окончательно его распалила, и сделал он вгорячах оплошку.

Однажды, после бессмысленной атаки укрепленного аула, против которой штабс-капитан Сукачев протестовал вслух при отрядном генерале, была уничтожена на заложенном горцами фугасе вся его рота. Сидя на барабане, глядя сквозь слезы горя и бешенства на изуродованные тела боевых товарищей, Македон Иванович написал генералу такой рапорт:

«Доношу, что вся моя победоносная и христолюбивая рота полегла костьми. Господа офицеры, братья мои во Христе и мундире, тоже живот свой на поле брани положили. В живых остались я да барабанщик, оба жестоко израненные, за что, полагаю, Вы, Ваше Превосходительство, будете награждены орденом Святого Георгия, за личную храбрость даруемым».

Генерал рапорту Сукачева огласки не дал, боясь насмешек, но на другой же день вызвали Македона Ивановича в штаб отряда. Адъютант сказал строго:

— Пишите прошение об отставке.

— По каким таким обстоятельствам?

— По любым. По семейным, что ли, обстоятельствам.

— А у меня и семьи-то нет,

— Не важно. Пишите! Начальников обожать должно, а вы, сударь мой…

— Во-первых, поручик, я вам не сударь мой, а господин штабс-капитан. А во-вторых, прошение писать я не буду.

— Как угодно-с, высокоуважаемый господин штабс-капитан. Тогда будете отданы под следствие го поводу гибели вашей роты. Виноваты в этом один вы. Военный суд разберет!

Македон Иванович ударил левой рукой по правой, потянувшейся к шашке, и выбежал из штаба Три дня он мрачно пил и служил молебны преподобному Трифону, защитнику утесненных от начальства. Но и преподобный Трифон не защитил, и подал Македон Иванович прошение об отставке. Негоже против рожна прати — напорешься!

По истечении положенного времени последовал высочайший приказ по пехоте об исключении штабс-капитана Сукачева из списков армии по собственному желанию, а посему без пенсии, но с мундиром.

И сел Македон Иванович, как рак на мели. На что жить, коли пенсии не дали? Был он нищ, как турецкий святой, и гол, как бубен. Ни гроша за душой, только раны, лихорадки и ревматизмы кавказские. Хоть в квартальные иди! И предлагали ему квартального, предлагали даже капитан-исправника и начальника винной конторы. Но воротило боевого офицера ходить в полицейских или акцизных ярыгах, и устроился он заставным капитаном в большом губернском городе. А здесь и поджидала его самая большая беда. Снова споткнулся Македон Иванович на генерале. Прибывшему в город генералу показалось, что инвалиды заставной команды долго не поднимают шлагбаум, а заставный офицер не спешит с записью его подорожной.

Генерал взбесился и вызвал Сукачева на расправу.

— Почему долго «подвысь заставу!» не командовал? — заорал генерал на побледневшего Македона Ивановича.

— Не долго, а сколько положено.

— Разговаривать? Как фамилия?

— Штабс-капитан Сукачев, ваше превосходительство.

— Не Сукачев ты, а сукин сын! — крикнул генерал.

Македон Иванович побледнел еще больше и съездил генерала по физиономии так, что слетела с головы генеральская треуголка.

Судили, разжаловали и послали в сибирский батальон. Македон Иванович, как только немного огляделся, дезертировал. Побежал не в Россию, а еще глубже — в Сибирь. Разбежался так, что остановился только на Чукотке, а оттуда чукчи сплавили его на байдарах на Аляску. Македон Иванович знал уже, что на Аляске нет ни жандармов, ни полицейских, и выдачи оттуда нет, как из былой Запорожской Сечи Такие привилегии были у Российско-Американской Компании.

Диковатый этот край ничуть не напугал Македона Ивановича. Бани есть, русские печки есть, значит, жить можно! А привольные здешние просторы по сердцу пришлись кавказскому партизану. Недолго раздумывая, пошел он по пушному промыслу, определился в компанейские зверовщики и не прогадал. Пригодилась кавказская сноровка попадать без долгого прицела, с трехсот шагов, в копейку.

В охотничьих бродяжествах не раз заносило капитана в Канаду, граница с которой была неясна. Гостил он однажды в одном из фортов Гудзонбайской Компании и нашел там великое свое счастье. Непонятно, как могли они полюбить друг друга, — тихая, неяркая и нежная, как подснежник, дочь пастора и лихой, отчаянный зверовщик. И внешность у Македона Ивановича была не романтического героя — высокий шишковатый лоб, варварски-длинные, тронутые уже сединой усы, один-единственный маленький глаз и веселый, вислый нос, явно заглядывающий частенько в чарочку. Усердная посетительница молитвенных собраний, Джейн знала только два развлечения: чтение библии и игру на виолончели. А мистер Мак-Эдон начал обучать ее стрельбе из ружья, а затем и сложному искусству управления собачьей упряжкой. И выхватил озорной русский робкую девушку из пасторского домика, обители благочестия, и с треском, шумом, с ружейной пальбой помчал на вихревой упряжке по снежным равнинам. Выхватил не только пасторскую дочку, но и ее виолончель, укутанную в меха. Джейн, лежа на снегу рядом с возлюбленным, помогла ему перебить меткими выстрелами собак в упряжках погони и, не обращая внимания на жалобные призывы и воздетые к небу руки отца-пастора, крикнула на своих собак: «Кей-кей! Вперед, собачки!.. »

В трескучие морозы перемахнули они через грозный хребет святого Ильи и очутились на русской территории, на Аляске. Новее семейное положение обязывало Македона Ивановича к спокойной оседлой жизни. Он предложил свои услуги Компании в качестве начальника одного из редутов, и предложение его было принято с удовольствием: грамотный, храбрый, энергичный, во всем чувствуется бывший военный. Здесь, на Береговом редуте, и поселился Македон Иванович с молодой женой. Строгая пуританка и сумасбродный русский не чаяли души друг в друге.

Но недолго прожили они вместе. Вскоре белокурая Джейн начала покашливать тем характерным сухим кашлем, который вызывается омертвением легких, сожженных морозом. Это сказалась переправа через хребет святого Ильи при лютом морозе. И все реже и реже раздавались в редутной избе меланхолические звуки виолончели, вызывавшие суеверный страх индейцев, считавших их голосом бога касяков. На третьем году замужества Джейн не вставала уже с постели, а трагический случай, какие в те годы нередки были на редутах, ускорил ее конец. Индейцы, подогретые чьими-то рассказами о несметных сокровищах редутного амбара и магазина, выбрав время, когда зверовщики вышли на тропу, а зверобои ушли в море, напали на редут. Целый день отбивались от вопящей орды Македон Иванович и случайно зашедший на редут поп-миссионер Нарцисс, перебегая от одной бойницы палисада к другой. Но к вечеру краснокожие прорвались через палисад, и русские отступили в избу. А среди ночи индейцы ворвались и в избу. И поплатился бы Македон Иванович своим солдатским бобриком, Джейн — белокурыми косами, а Нарцисс — поповской гривой, если бы капитан не швырнул в горящую печь патронную сумку, полную зарядов. Печку разнесло, вынесло и угол избы, а краснокожих как ветром сдуло. Многих убило, а живые выпрыгнули в окна, перемахнули через палисад и припустили в лесные свои дебри.

Больше года не показывали они оттуда носа, а у костров их создавалась очередная легенда о касяках, упрятавших в сумку гром и молнию.

Македон Иванович сокрушенно разглядывал щепки разбитой взрывом виолончели, когда отец Нарцисс позвал его испуганным шепотом в кладовку, где под мехами была спрятана Джейн. Она не вынесла воплей дикарей, грохота взрыва и страха за жизнь мужа. Македон Иванович плакал, как ребенок, и целовал холодные руки жены. Отец Нарцисс отпел в редутной часовенке новопреставленную рабу божию Евгению, а над могилой ее Македон Иванович намеревался послать прощальный салют не в небо, а себе в голову. Монах вовремя заметил это, после немалой возни отобрал у капитана ружье и разрядил в облака.

Не сразу выпрямился Македон Иванович после этого удара, но металась в его жилах горячая кровь, и много было в его крепкой и светлой душе жадной любви к жизни, к ее радостям и невзгодам, а всего больше к. ее бурям и борьбе…

«А как он примет последний удар, — подумал Андрей, — когда придется ему своими руками спустить знамя родимы, под которым он родился, сражался и умереть думал? Куда понесет он седую и гордую, непривыкшую кланяться голову? Здесь все чужое будет: и знамя, и люди, и речь, и обычаи, а в Россию ходу ему нет. Беглый арестант, преступник!»

— Одинаковая у нас с тобой судьба, милый мой Дон-Кихот российский! — прошептал Андрей в ладони, закрывавшие лицо.

— Э-ге-гей! — загремел на дворе бас капитана. — Готова банька!

ОБМИШУЛИЛСЯ, ТЫ ЦАРЬ — БАТЮШКА!..

Какое наслаждение — русская баня после года беспрерывных походов по морозам, по сырости промозглой и по влажной жаре! Какое наслаждение пройтись распаренным в кипятке веником по коже, растертой грубой меховой одеждой, искусанной гнусом и клещами! А горячая мыльная пена без следа смоет всю боль с натруженного тела, и кровоточащие пузыри на ладонях, и струпья на стертых ступнях, и ломоту во всех костях.

— Отсюда, ясное дело, в Ново-Архангельск двинетесь? — кричал с полки невидимый в пару капитан. — Городским воздухом подышать, мясца на костях после тропы нагулять?

— Да. Двинусь в город.

— И долго там думаете пробыть?

— Дело покажет. Важное дело есть.

— Не секрет, какое?

— От вас секретов нет. Должен я купить индейцам, ттынехам, ружья. Много ружей. Хороших. Скорострельных.

— Благое дело. Для охоты?

— Для войны.

На полке затихло. Затем показался на миг Македон Иванович. Широко размахнувшись шайкой, он щедро плеснул на раскаленную каменку. Вода взорвалась, тугое облако пара ударило в баню. И снова скрывшийся в горячем облаке капитан крикнул:

— С кем воевать-то индейцы собираются?

— Ух! — схватился Андрей за обожженные паром уши и присел на пол. Оттуда простонал: — Совесть-то у вас есть?.. С новыми хозяевами, американцами.

Послышалось шлепанье босых ног по мокрым доскам, и появился снежно белый, в мыльной пене капитан. Встав над сидевшим на полу Андреем, он коротко и серьезно спросил:

— Инсуррекция?

— Нет, война! — также серьезно ответил, поднимаясь, Андрей. — Справедливая война за свободу и родную землю! А с кремневыми ножами, дубинками да луками победы не добьешься.

— Это верно. У кого пистоли, а у них дубинки христовы, — задумчиво сказал Македон Иванович. — А деньги есть?

— Есть, Золотой песок. Я привез мешок.

— И много у них золота?

— Сколько хотите. Кучи! Я сам видел.

— Прямо тысячу и одну ночь вы мне рассказываете, ангелуша! — покрутил головой капитан. И вдруг захохотал громово, звонко хлопнул Андрея по голой, мокрой спине. — Вы что, в военные министры к индианам определились? А янков выгоните, республику у них сделаете? Вы, карбонарии и эмансипаторы, бредите республикой!

— Их учить не надо. У них уже республика. А я теперь всей душой в этом деле!

— А дело-то опасное. Веревкой пахнет!

— Знаю Поэтому я и не решаюсь просить вас помочь мне в покупке оружия.

— Поэтому и не решаетесь? — медленно, глядя в пол, спросил Македон Иванович. И решительно взмахнул веником. — Пару пустим! Мыться давайте. Не в бане же такое дело решать…

Распаренные, блаженно отдуваясь, сидели они за столом, заставленным аляскинской снедью: жареной олениной, копченой медвежатиной, тушками жирной чавычи, жареной тетеркой, обложенной морошкой, тушеным с луком зайцем, г на любителя — и черной жирной китовиной. Под рукой у Македона Ивановича стоял четырехгранный штоф с ерофеичем и толстостенные морские стаканчики.

Андрей отдыхал и душой и телом. Тепло, чисто, уютно в избе Македона Ивановича. Дрожит, гудит, постукивает дверцей от тяги печка, бросая отсветы на чисто вымытый пол, устланный травяными плетенками индейской работы Широкие скамьи мягко застланы волчьими шкурами Стены увешаны индейским и алеутским оружием, длинными луками с жильной тетивой, резными копьями, каменными томагавками, которые Македон Иванович называет по-русски головоломами. Рядом с ними висят два длинноствольных капитанских пистолета и чеченский кинжал с рукояткой в чеканном серебре. Внутренняя безоконная стена избы сплошь занята простыми сосновыми книжными полками. Капитан и Андрей вместе пополняли библиотеку, покупая книги, альманахи, журналы каждый по своему вкусу. А на верхней полке, над томами Пушкина, Гоголя, Лермонтова, над «Современником», «Отечественными записками", „Библиотекой для чтения“, над брошюрами Фурье и Сен-Симона на французском языке гримасничали плясочные маски алеутов и боевые маски индейцев с тотемными зверями и птицами. Мир дряхлый, гибнущий встречался здесь с беспокойным миром сегодняшнего дня и с миром грядущим, рождавшимся в ошибках, сомнениях и муках,

— Выпьем, ангелуша! — поднял стаканчик Македон Иванович. — И первую чарочку за вас поднимем!

— Почему за меня? — опустил Андрей поднятый стакан. — Первую полагается за хозяина. И по старшинству ваш черед.

— Корнет, смирно! — гаркнул по-строевому капитан. — Пьем!

А когда выпили и закусили, Македон Иванович сказал:

— Почему первую за вас пили? Помните, я старый шомпол, учил вас, как малого ребенка, ходить ножками по здешней земле. И чего я больше всего боялся? Боялся, что сердце ваше здесь шерстью обрастет. При нашей с вами жизни до этого недолго. Однако напрасно я боялся. Человек среди людей — вот кто вы, ангелуша! Вон вы как с индейцами-то! Душу им отдаете. Ну, хватит вас хвалить. Зазнаетесь еще. А теперь, по второй, и за хозяина можно. Ух, берегись душа, потоп будет!..

— Богато, значит, у индианов золота? — обсасывая косточку, с любопытством спросил капитан.

— Богато, Македон Иванович. Думаю, не беднее, чем в Сибири.

— Там бешеное золото открылось! В газетах пишут, по пуду в день на многих приисках намывают. Как пуд намоют — из пушки выстрел и работе шабаш! Пьянка начинается. А ведь мужики с корочкой хлеба за пазухой эти золотые клады открыли. Только мало им от этого корысти… Нищими были, ими и останутся. А купцы да дельцы руки нагревают. И на индианском золоте американские дельцы руки нагреют.

— Не нагреют! — враждебно сказал Андрей. — Индейцы держат свое золото в строжайшем секрете, и я тоже никому не открою эту тайну. Под пыткой, под угрозой смерти не открою! — горячо закончил он.

— Вот это хорошо! Это правильно! — ударил по столу ладонью Македон Иванович. — Сколько оно, золото, зла и несправедливости несет. На каждой добытой золотинке слезы горючие! Насмотрелся я на это золото в Калифорнии. В годы последней войны там был. Вычитал из газет про дружины народного ополчения в помощь Севастополю и решил Родине послужить. Сел на корабль, а доплыл только до Сан-Франциско. Там услышал, что мир уже заключили. Вот и застрял в Калифорнии. Своими глазами видел эту золотую лихорадку…

Капитан помолчал, раскуривая трубку, а заговорил зло, нервно и враждебно.

— Слышали вы, как ночью лают и воют собаки, идущие по следу негра или индейца? Я слышал. И век не забуду! И только потому их собаками травили, что негр и индеец соглашались с голоду на любую работу за любую цену. Чего больше!.. А погромы китайцев в самом Фриско? Убивали на улицах камнями, палками! Дети, вы понимаете, дети, школьники, забивали камнями китайчат. Нет, мы, русские, на это не способны. Душа у нас не та, что ли. И ваших индианов растопчут, когда на золото бросятся, просто растопчут, как дождевых червей, и не заметят!..

За кожаным занавесом, отделявшим угол избы, где капитан поместил Громовую Стрелу и Айвику, послышался шепот девушки, потом сдержанное ворчание ее брата. Македон Иванович подошел на цыпочках, послушал, посмотрел осторожно поверх занавеса и отошел, хорошо улыбаясь.

— Девчонка индианская — настоящая божья коровка. Ребенок еще. — Капитан заговорил неожиданно мягким голосом, сдерживая свой гудящий бас. — Я против ихнего племени большой зуб имею. Но прощаю. По дикости творят. А по душе сказать, жаль мне их. И наши, кто чин имеет, любая чиновничья тля шпыняет их да общипывает, что горох при дороге, а янки их таково тряхнут! Первым делом у них здесь всякие компании появятся: пушные, лесные, рыбные, горные. В коммерции американцы сильны, надо правду сказать. Видел я в Калифорнии, как они золотое дело развернули. Земля сплошь изрыта, верхние пласты содраны, горы разворочены. Землетрясение! Какие великие капиталы вложены! У них это быстро! Акции, облигации, и пошли финансовые махинации и спекуляции! Плутократы, одно слово! И слово-то какое верное. А индианам ихние махинации — нож к горлу! Первым делом начнут янки травить индейцев ромом да виски. Мы-то ерошку племенам не продавали, а янки зальют их спиртным. Пей, некрещеная душа, скорее сдохнешь!

— Надо помочь индейцам оружием, а защитить себя они сумеют, — убежденно сказал Андрей.

— Сумеют ли? — покачал с сомнением головой Македон Иванович. — А помочь, конечно, надо. И вот как отвечу я на ваш вопрос, что в бане был задан. Всем сердцем я с вами!

— Македон Иванович! — вскочил с лавки Андрей. Синие глаза его сияли.

— Тихо, тихо, гусар! — выставил ладонь капитан. — А дело наше так вырисовывается. Во-первых, за ружья придется втридорога платить и обязательно голенькими деньгами.

— Лишь бы ружья исправные были и современные.

— Плохие или старые не возьмем. Во-вторых, придется нам оружие в Ново-Архангельске покупать. Ясное дело, вместе поедем. Вместе в деле и в ответе вместе!

— А когда тронемся? — нерешительно спросил Андрей.

— Как только байдары с моря вернутся.

— А когда они вернутся?

— Экий вы! — поморщился капитан. — Нельзя так спрашивать. Люди в море, а не на полатях. Пора бы моим зверобоям вернуться. Каждую минуту жду, а они где-то замешкались… Ну-с, пригубим еще по одной, за победу и одоление над врагами! — поднял Македон Иванович стакан. — Эх, берегись душа, потоп будет!

Капитан был уже пьян и стал угрюмым и злым. Размахивая зажженной трубкой с длинным чубуком из китового уса, он кричал зло:

— Я с янками давно мечтаю счет свести! А счет у нас, ох, крупный! Они все время здесь в тесную бабу с нами играли! Выпихивали. Шныряли, вынюхивали, щупали, что тебе миткаль в лавке. И ведь как хитро подкапывались. Вы долго на берегу не были, больше года, и не знаете, что у нас опять «подснежники» начали появляться.

Андрей заинтересованно посмотрел на капитана. «Подснежники» — слово сибирское, занесенное в Аляску, означает трупы, зарытые в снег, а весной обтаявшие.

— То там, то здесь, какого-нибудь нашего горемыку найдут, зверовщика или зверобоя, — продолжал Македон Иванович. — У того череп головоломом развален, у другого грудь оперенной стрелой пробита, третьему горло алеутским ножом перехватили, у четвертого двухконечный индианский кинжал в спине торчит. А на острове Аланашке до того тамошние алеуты изнаглели, что среди бела дня начали стрелы в наших зверобоев кидать. Одного стрелами утыкали, что твой дикобраз. Или возьмите тех двух янков, про которых вы рассказывали. Зачем они приходили? Золото разведывали! Шпионы, одним словом! Я и своих-то индианов из редута в лес выселил. Ерошку, видите ли, начали они где-то доставать. И пьют, и опохмеляются! Кунаки они мои, а с пьяных глаз запросто копье в спину всадят! Вот и выселил. Как говорят: на аллаха надейся, а ишака привязывай!

Македон Иванович сердито вытер вспотевшее лицо платком с изображением какого-то сражения и продолжал пьянеющим, но еще твердым голосом:

— А кто индианам и алеутам водку продает и нож им в руки против нас вкладывает? Догадались, ангелуша? Заметьте вот что: на каком бы острове не нашли убитого русского, там обязательно побывало чье-то китобойное или какое иное судно и дикарей щедро ромом угощало. А расплата за угощение известно какая. Не одно такое судно задерживал наш сторожевой крейсер «Алеут», а ухватиться не за что. Мирные купцы! Или Сент-Луиской меховой американской Компании судно, или торговой фирмы «Гутчинсон и Компания», или «Астор и Сын». А есть ли такие фирмы? Фальшь, наверное, одна?

— Про фирму Астора я читал в газетах, — сказал Андрей. — Известные американские негоцианты из Нью-Йорка. Миллионеры! Основатель фирмы Джон Астор, отец теперешнего Астора, еще к Баранову [41] посылал своих эмиссаров. Предлагал совместную коммерцию на Аляске.

— Вот видите, — американский негоциант, да еще миллионер! Эти самые асторы да гутчинсоны и подталкивали нас, и не перстом, а пестом, чтобы мы скорее отсюда убирались, чтобы скорее флаг наш спустили. И спустим! Своими руками спущу я славный российский флаг над моим редутом! Каково это боевому офицеру? А коли государь-император приказал? Смею я высочайший приказ не выполнить?

Македон Иванович, слегка покачиваясь, подошел к царскому литографированному портрету, висевшему под иконой, и встал перед ним навытяжку, как стоял бы на высочайшем смотру. Он долго смотрел на царя единственным глазом, смотрел преданно и горько и вдруг погрозил царю пальцем:

— Обмишулился ты, царь-батюшка! С\чковато у тебя получилось! Редут мой, как амбар, продал. И могилку Женечки продал. Эх! — всхлипнул капитан и махнул горько рукой.

Он вернулся к столу, налил полный стакан:

— Трех императоров я помню, а добра от них не помню. Ин, ладно! Не нам царей судить. Нам все ни по чем, была б ерошка с калачом! — со злой удалью выкрикнул Македон Иванович и выплеснул стакан в рот.

Он был уже основательно пьян. Бурно обнимая смеющегося Андрея, прижимаясь жаркой щекой к его щеке, капитан мощно гудел на всю избу:

— Все для вас, ангелуша, сделаю! Ружья индианам мы непременно купим! Солдат без ружья, что гусь бесхвостый! Я их фрунту и рассыпному строю обучать буду У меня они не забалуют. Мы под пушкой рождены, на барабане пеленуты!

Размахивая длинным чубуком, он начал командовать:

— Индианы с дула заряжающиеся, смирна-а! Чтоб никакого шевеления! Шаг твердый дай! Ша-агом, арш!

Топая под столом ногами, он запел старую аляскинскую песню:

В годе восемьсот втором
Шли мы в драку напролом.
Город Ситку защищали,
От индеев сберегали!

Песня его отрезвила. Он поднялся с лавки, глядя конфузливо в сторону.

— Простите великодушно, Андрей Федорович. Совсем размок старый ржавый шомпол. Я теперь спать буду до зоревого барабана.

Укладываясь на полатях, он беспокойно вздыхал:

— А зверобоев моих все нет и нет.. На чертовых асторов не натакались бы!..

ПИСЬМО С ДАЛЕКОГО БЕРЕГА

Андрей прилег на лавку, не раздеваясь Выпил он мало, но в голове шумело. Он лежал, закинув руки за голову, глядел в низкий потолок и не видел его. Как всегда, Андрея волновала мысль о скорой поездке в город. В Ново-Архангельске не было у него ни одной родной души, и все же каждый раз при мысли о городе его волновало предчувствие какой-то особенной встречи, которая не только наполнит его жизнь, но и сделает ее снова светлой и прекрасной.

Он рывком поднялся, решительно подошел к капитанской конторке, взял перо, чернила, бумагу и, освободив от посуды край стола, сел. Зная, что если хоть на минуту задумается — стоит ли писать? — то писать не будет, как было уже не один раз, он поспешно обмакнул перо в чернильницу.

«Едва взявшись за перо, я вижу уже две трудности для себя. Первая — мой язык. Заранее прошу извинить мой неотесанный стиль. В оправдание могу сказать, что обращаюсь я теперь среди людей необразованных и просто неграмотных и что для меня теперь легче действовать ружьем и ножом, чем пером.

Вторая трудность — наибольшая. Как передать на равнодушной бумаге все чувства человека, обреченного на бессрочное отлучение от родины, им пламенно любимой, и от людей, любимых столь же беззаветно и пламенно? Как передать через посредство бездушной бумаги тоску, а подчас и отчаяние, терзающие сердце изгнанника? Эту сердечную боль ч могу сравнить лишь с той болью, какую, я воображаю, испытывают белые медведи, убиваемые здешними эскимосами поистине варварским способом. В кусок топленого сала вмораживается спираль из китового уса. Зверь глотает вкусную приманку, сало в его желудке тает, китовый ус распрямляется и начинает терзать его внутренности. Но зачем я омрачаю Ваш взор этой ужасной картиной?

Я пишу вам с очень далекого берега. С какого? Откуда? Об этом ниже. А пока знайте, что ароматы многих экзотических стран и ветры многих океанов и морей принесет Вам вместе с моим письмом петербургский почтальон.

Ах, почтальон, почтальон! Вот он стоит передо мной в форменном мундире, в черной лакированной каске с гербом, с красивой полусаблей на перевязи и с большой черной сумкой через плечо. Бог мой, не надо было вспоминать этого почтальона! Вот уже и другие воспоминания встают передо мной, а самое печальное — это весело освещенные окна Вашего дома на Миллионной. Я знал, что в этот вечер у Вас елка, будут святочные гадания и ряженые, будут милые дурачества с переодеваниями, будут танцы, но не будет на этом веселом празднике меня. Я в этот вечер проехал мимо Ваших окон на лихой тройке, якобы в Стрельну, кутить. Но я ехал в изгнание.

Я уверен, что нет надобности объяснять Вам, с каким адом в душе покидал я Петербург. Но не только мое беспросветное будущее тревожило меня. Были и другие причины для моих страданий. Возможно, Вы догадываетесь, о чем я хочу сказать… »

Андрей бросил перо и горько, страдальчески улыбнулся: «Неужели я так и не найду в себе силы прямо спросить ее и потребовать такого же прямого ответа? Как попали к жандармам лондонские издания? Барон передал их, выпытав у Лизы хитростью или угрозами всю правду обо мне? А ее он выгородил, погубив одного меня. Или она сама отвезла газету и альманах в дом у Цепного моста, спасая себя ценой моей гибели? Или она сделала это в восторженном порыве преданности к обожаемому царю? Да, она узнала, что я враг царю, она считала меня нигилистом, „отвратительным Базаровым“, но способна ли она на подлый донос? Нет, не могу я оскорбить мою Лизу этим страшным подозрением! Я верю в нее. Она не предатель, она тоже жертва подлеца!..»

Андрей схватил перо и написал:

«Продолжать разговор на эту тему я не буду. Боюсь и Вам причинить душевную боль… Лучше расскажу о путешествии через всю Сибирь Онуфрия Мартыновича Бокитько, титулярного советника и заседателя земского суда, уволенного со службы по третьему пункту, то есть за взятку. Какова метаморфоза?

Но начну описание странствий моих прямо с Иркутска. Этот небольшой сибирский городишко, недавно казачье зимовье, запомнился мне, во-первых, потому, что его трясла лихорадка только что открытых в Сибири богатейших золотых месторождений, а по сему случаю в городе менее чем за полгода была выпита тысяча дюжин шампанского. А во-вторых, потому, и это основное, что здесь я купил за пятак в бакалейной лавочке уже пущенную на бумажные фунтики книгу: «Российского купца Григория Ивановича Шелихова [42] странствования в 1783 году из Охотска по Восточному океану к американским берегам». Жизнь этого купца, мореплавателя, открывателя новых земель, воина, дипломата, строителя городов, крепостей и основателя российской колонии в Америке восхитила меня. От иркутян я узнал, что Шелихов и похоронен в их городе. Я пошел на его могилу. На могильном камне высечена эпитафия Державина:

Колумб Российский погребен,
Проплыл моря, открыл страны безвестны..

И здесь, на славной могиле русского Колумба, в душе моей родилось желание повторить не жизнь его, на что я не находил в себе энергии и таланта, а хотя бы его странствование. И я из Иркутска, который намечал концом своего путешествия по Сибири, поехал дальше на восток, в Охотск. Я решил переплыть два моря и в далекой Аляске похоронить себя и свое отчаяние. С аляскинского берега и пишу Вам.

В Охотск я прибыл весной и, долго не раздумывая, направился в охотскую контору Российско-Американской Компании, где и подписал контракт на службу в наших американских колониях. По условиям контракта, я обещался «в течение пяти лет со всем усердием способствовать к успехам Компании, коя всех нас питающая мать». Компанейский бриг, доставивший в Охотск аляскинские меха, через три дня уходил обратно в Ново-Архангельск с товарами для колонии. Название брига было «Авось». Многозначительное название, неправда ли? Пуститься на авось в неизвестность! Бриг выпалил из двух пушек, и прощай Россия, прощайте и Вы, горькая моя любовь! Я плыл в мерцающий блеск моря, в неведомые дали, в мир приключений!

Хотите знать о моей жизни здесь, на Аляске? Я зверовщик, то есть промысловый охотник на пушного зверя. Это очень тяжелое и опасное ремесло, но я полюбил его. У меня каждый день поединок с дикой беспощадной природой и зверями, затяжная и тяжелая борьба за жизнь. И эта борьба многому научила меня. Я научился тащить на себе десятки верст многопудовую кладь, мчаться на собачьей упряжке, лететь среди порогов и водоворотов на хрупкой берестяной лодке-каноэ и ходить по темным, сырым аляскинским лесам, не проваливаясь в завалы гниющих деревьев. Я умею найти нужную мне тропу и в лесу, и в горах, и в тундре, и в лабиринте озер, ручьев, рек. Я сумею в голой тундре, где нет ни деревца, ни кустика, найти топливо для моего костра и смогу, если пробирает дрожь, раздеться и сесть в ледяную воду. Замечательное согревающее и укрепляющее нервы средство! Рекомендую это петербургским нервическим девицам и нежным дамам, которые вылезают из-под пухового одеяла не раньше, чем горничная затопит в спальне печь. Я умею днями обходиться собачьей едой, полугнилой рыбой юколой. А бывало и хуже: обмораживая пальцы, выцарапывал из-под снега олений мох и с отвращением жевал его. И никто здесь не считает это за подвиг или за особенную доблесть. Это наш повседневный прозаический труд ради куска хлеба. Так добываются горностаевые боа, собольи палантины, куньи муфты, бобровые воротники, беличьи и лисьи салопы.

А нападения свирепых дикарей, которым посвящены многие и многие страницы, и Вами, наверное, читанных Фенимора Купера и Майн Рида? Бывало и это, но не столь часто. Дикари, что дети, они по-детски жестоки и по-детски справедливы. Если вы привязали их к себе ласковым обращением, они, рискуя жизнью, выручат вас из беды, вытащат из речного водоворота или поделятся с вами последним куском, зная, что это грозит им голодной смертью. А если сердца их к вам равнодушны, они не будут разборчивы в средствах, и то, чего не смогут у вас выторговать или выпросить, отнимут насильно, просто-напросто застрелят вас из-за угла за пару одеял или дешевенькое ружье. Случалось и мне защищаться и наносить удары, и отражать нападения и самому нападать. А верными моими союзниками в этой кровавой войне были лишь мой штуцер и Молчан. Особенно последний. Он первый бросался на врага и на себя принимал удары, направленные в меня. Вы спросите, кто же этот великодушный, благородный человек? Это не человек, а пес. Но у этого пса золотое, преданное и смелое сердце. Кроме того, он не болтлив, чем и заслужил свою кличку. А я как, возможно, Вы помните, и среди людей не любил болтунов.

Вы наверное, уже решили, что такая жизнь сломала меня, погасила во мне «дум высокое стремленье»? О нет! Я считал раньше, считаю и теперь, что поскольку мы живем только раз, то должны жить как честные и мужественные люди, а не как крысы, забившиеся в теплую нору. Знаете, что вырезано на стволе моего штуцера? Строка из мильтоновского «Потерянного рая»:

Лучше свобода в аду, чем рабство в раю

Прекрасная жизнь!

Сначала мне казалось, что теперь я в разлуке со всем миром и навсегда лишен красоты и гармонии мира образованного. Но в здешних пустынях я нашел иную красоту — суровую, величественную и торжественную И мне трудно будет уйти от тихого, но властного зова этих пустынь. Я всюду буду слышать его Здесь я понял, что любящий природу и сам будет иметь в сердце кусочек неба. Нет этого кусочка неба в людях, окружающих Вас Они и природа зевают, глядя друг на друга.

И полную гармонию я тоже нашел здесь, ибо убедился, что человеку дает право называться человеком только честный труд, а беспрерывные трудности охраняют душу от растления и закаливают ее. Здесь я нашел самое дорогое — смысл и радость жизни! И радость эта была бы полной, если бы не тоска по родным местам и по немногим людям, оставленным там мною… »

Оплывшая свеча затрещала. Андрей долго оправлял ее, уминая теплый воск, глядя задумчиво на маленький язычок пламени, затем снова начал писать.

«Теперь мне хочется рассказать Вам о моих друзьях зверовщиках и зверобоях, о всей нашей друговщине. Так называют здесь охотничьи артели, и мне очень нравится это слово. Друг за друга, один за всех и все за одного! Меня в это лихое братство приняли не совсем охотно и недоверчиво Я к ним явился с другого берега, из другого ненавистного им мира, гнет которого они чувствуют на себе Но потом мы поладили. Люди эти красивы внутренней красотой, это люди душевно щедрые, стойкие и широкие, как широка здесь и природа. Их бодрая шутка, улыбающееся лицо, дружеский взгляд нужны мне, как воздух, в нелегкой моей теперешней жизни.

А сколько в здешних русских людях ушкуйничьей отваги и нелоседливости, древнего славянского упорства, русской сметки и энергии. Их предки со щепоткой соли в кармане, но с богатым запасом пороха и свинца, на «шитиках», утлых ладьях, сшитых ремнями, отправились за океан искать новые земли. Они открывали новые острова, съезжали на них, варили кашу и плыли дальше. Без броней и кольчуг, в армяках, зипунах, самое лучшее — в овчинных тулупах шли они навстречу стрелам и копьям дикарей и «покоряли народы». И только ли нажива, только ли бобры, соболя и песцы влекли их за туманные и студеные моря? Нет, они шли, движимые мечтой о вольных землях, о вольной судьбе и вольном труде. Они правду искали, которой не было на их неласковой отчизне. Этим ватагам не помнящих родства беспокойных и вольнолюбивых бродяг тесно и душно было в царской вотчине. Но не так ли создаются великие города и целые государства? И первые поселенцы Рима были, по легенде, пастухи и бродяги. А когда во главе этих ватаг встали такие талантливые люди, как Шелихов и Баранов, и внесли в их ряды стройность и организованность, тогда Россия раздвинула свои пределы на третью часть света.

Так живу я в обществе простолюдинов и дикарей. Первые — великие патриоты, ревнующие к пользе отечества неизмеримо более, чем окружающие Вас бездельники и пустословы, а дикари, незнакомые с нашей христианской цивилизацией, по нравам и обычаям вызвали во мне высокое уважение. Купер и Шатобриан, которыми нельзя не восхищаться, все же рисовали индейцев в духе буколическом и романтическом. В этих заманчивых повествованиях индейцы показаны только со стороны парадной, в живописных одеяниях, среди воинских подвигов или идиллических картин лесной охоты. Они закрасили романтическими красками истину и погнушались говорить о жизни повседневной, о трудах и нуждах индейцев. Полнее и точнее их многотомных романов сказал всего в нескольких строчках наш великий Пушкин:

«Это длинная повесть о застреленных зверях, о метелях, о голодных дальних шествиях, об охотниках, замерзающих на пути, о скотских оргиях, о ссорах, о вражде, о жизни бедной и трудной, о нуждах, непонятных для чад образованности».

И я утверждаю, что каждая из этих строк правдива. Я стрелял вместе с индейцами зверей, рядом с ними лежал под метелями, шел в дальних шествиях по их следу, поднимал замерзающих на пути, видел их веселую оргию обжорства, когда за одну ночь был съеден курган настрелянных зверей и птиц, видел их жизнь и нужды их, «непонятные для чад образованности». Но видел я и людей трудолюбивых и благородных, у которых под обликом дикости скрывается многое, достойное уважения и даже примера и подражания для образованного человечества. Какое чудесное у них управление! Без жандармов и полиции, без податей и рекрутских наборов, без судей, тюрем, дворянства, губернаторов и царей. У этих дикарей все работают одинаково и все получают поровну за свой труд. Они в достоинствах и пороках людей разбираются столь же хорошо, как и в шкурах бобров, и жить среди них нетрудно. Правда, мытья посуды они не признают, и после вашего обеда посуду вылижут собаки.

С конца прошлой зимы и до половины этой осени я прожил у индейцев-ттынехов. Завел меня в их земли зуд открытий, неутолимая жажда видеть края, никем еще не виданные. Этот зуд мучает меня с детства. Еще мальчишкой я географические карты разглядывал с большим удовольствием, чем картинки в детских книгах. И особенно влекли и волновали меня на картах «белые пятна». Они словно шептали мне: «Приди и разгадай!» И я клал на них сжатый кулак и отвечал: «Вырасту, приду и разгадаю вашу тайну!»

И к диким, немирным ттынехам меня завлекла страсть стирать «белые пятна». А каково было мое удивление и моя радость, когда за плоскими болотистыми равнинами и унылыми каменистыми пустынями я открыл мир цветущий и веселый. Я открыл совсем новую Русскую Америку, целые государства с могучими лесами, горными хребтами, с обильными реками и озерами, с лугами, покрытыми мощной, пышной растительностью, — настоящий рай! И все это под широтами Архангельска и Вологды.

Я первый из белых людей открыл эту страну, и было у меня намерение, с расчетом на славу первооткрывателя, дать названия всем этим горам, долинам, озерам. Но оказалось, что нет во мне червя честолюбия, и я махнул рукой на славу. Бог с ней!.. Но все же одному прекрасному озерку, чудесно-голубому, как Ваши глаза, я дал имя, Я назвал его Лизино озеро.

Индейское племя ттынехов живет там почти в таком же первобытном состоянии, в каком жило оно века два назад. Я случайно спас сына их сахема, правителя племени, и был его гостем. Сахем Красное Облако владеет Краем, равным по территории двум Франциям. В Европе Он был бы облачен в пурпур и носил бы на голове золотую корону, но здесь его голову венчает только орлиное перо. Я не переставал восхищаться этим человеком. В движениях его ничего лишнего и фальшивого, они полны поистине королевского достоинства. Слово его крепко, как закон, он деятелен, храбр, отзывчив и мудр. Он, как стрела, пущенная из лука, не свернет в своем полете и неотвратимо вонзится в свою цель. О цели этой рано еще говорить. И он было откровенен со мной и доверчив, как с братом или сыном. Вот Вам пример. Красное Облако показал мне свои сокровища, горы золота. Поверите ли Вы, что я попирал ногой золотые кучи, и нога моя уходила в золотой песок чуть не до колена. Индейцы знают жадность белых людей к золоту, поэтому место золотого клада держится в глубокой тайне. А мне Красное Облако дал карту золотого месторождения, и я могу приходить и брать золота столько, сколько мне угодно. Я чувствую, что Вы с трудом верите моему рассказу. Но это правда. И Вы, наверное, удивлены: «Мы с Гагариным в ссоре, а он открывает мне свои золотые тайны!» Но ведь я же знаю, что никогда Вы не ступите на эту обледенелую землю. А потом… потом я верю, что у Вас честное сердце! Без этой веры я не смог бы жить!..

Мне хочется описать Вам еще одного краснокожего, вернее краснокожую. Это сестра одного из вождей, значит, в некотором роде принцесса. У нее поэтическое имя — Летящая Зорянка. Она тоже обладает неоценимыми сокровищами. Она красива, как принцесса в сказках, но важно не это. У краснокожей принцессы нетронутая, чистая душа, чуждая лжи и ханжеских условностей. Она не будет скрывать свои чувства и не изменит им. Разве это не сокровище? А наши женщины изменяют и обманывают холодно и жестоко… »

Над головой Андрея кукушка на часах деревянно прокуковала три. Он посмотрел на часы, не веря кукушке, и торопливо опустил перо в чернильницу.

«Скоро утро, с хлопотами, суетней, разговорами. Надо кончать письмо, а я не сказал самого важного.

Возможно, Вы задумаетесь, — почему вдруг Гагарин решил писать мне? Отвечаю, к тому есть важная причина. Вы, конечно, знаете уже, что Аляску продали американцам. Не знаю как, но чувствую, что это изменит мою судьбу и мою жизнь. Под ногами моими будет теперь чужая земля, Снова изгнание! А Родина зовет меня настойчиво и нежно, и я рвусь к ней. Но вернусь ли я в Россию?.. »

Андрей бросил перо и стиснул лицо руками. Написать ей о своих подозрениях, о муках, терзающих его сердце?.. Но ведь для этого он и взялся за письмо, для того, чтобы написать эти, решающие его судьбу, строки. А если он ошибается?..

Кукушка над его головой прокуковала полчаса. Он схватил перо и написал:

«Нет, не вернусь я в Россию! Возвращаю Вам Ваши клятвы. А мои клятвы нерушимы. Прощайте… »

Он запечатал письмо в найденный у Македона Ивановича грубый серый конверт, в каких посылаются домой солдатские письма, и снова тяжело задумался. На его плечо легла чья-то рука. Он обернулся. За спиной его стояла Айвика. Указывая на письмо, она спросила шепотом:

— Это что? Зачем ты долго царапал это концом пера?

Оказывается, она не заснула, пока он писал.

— Это… — затруднился с ответом Андрей. Но быстро нашелся: — Это вампум касяков.

— Кому ты его пошлешь? Женщине?

Андрей не успел ответить. На полатях сонно закряхтел Македон Иванович, и Айвика скрылась за кожаным занавесом.

ДЕРЕВО ВВЕРХ КОРНЯМИ НЕ РАСТЕТ

Македон Иванович, морщась, пил хвойный настой. Его мучило похмелье.

— Переложил вчера, — вздыхал капитан. — Сколько раз закаивался пить ее, окаянную, и опять губы мочу. И хорошо, ангелуша, что вы не привержены к ней. Охотник на ногу легким должен быть, а она, проклятая, тяжелит человека.

Андрей не ответил. Он обложился петербургскими газетами. Одно лишь прикосновение к газетной бумаге и слабый, чуть сохранившийся запах типографской краски доставляли ему тонкую и глубокую радость. Это было дыхание большой жизни, яркой, красивой и умной, и в то же время суетливой, крикливой и пошлой. Она неслась, сверкая красками, гремя музыкой, переговариваясь многими голосами, где-то далеко-далеко от неприветливого берега Якутатского залива, от старой редутной избы…

В избе удушливо пахло зверями. Капитан, обложившись мехами, привезенными Андреем, принимал и записывал их в реестр.

— Ишь, лиса-то какая славная, шубная! И белка тоже хороша, спелая, — говорил капитан, любовно поглаживая шкурки. — А-а, и снеговая лиса есть, — встряхивал он песцовую шкурку. — Теперь бобры пошли. Мы их по чинам разложим. Эти, с богатой сединой, для тайных советников, сенаторов да полных генералов. Под стать их золотому шитью и лампасам. Эти, что поменьше сединки, для действительных статских и генерал-майоров. Совсем без седины — статским советникам и полковникам. А титулярные да наш брат капитан не дослужились до бобров, енотом обойдутся.

— Вы и зверей по чинам раскладываете! — засмеялся Андрей, отложив газеты и перейдя к книжным полкам.

— Россия — страна казенная, без чинов жить не может, — ответил капитан, укладывая пушнину в аккуратные тючки и увязывая их ремнями. — А ваша пуля и чинов не почитает. Неплохой у вас промысел, ангелуша, а все же не та теперь охота. Лег десять назад я, поверите ли, стрелял лисиц из ворот редута, а на песцов капканы хоть на дворе ставь. А какие птичьи базары были на озерах! Они рядом, с вала видны. Голоса в двух шагах не слышно, как в кузнице. Перьев, пуха по колено навалено. Ложись на готовую перину! Зверистый, пушной край наша Аляска! Повычерпали ее, матушку, а американы до дна ее вычерпают. Плутократы, одно слово, плуты прожженные! Им что — наплутовали да уехали.

Андрей снова не ответил. Он перелистывал какую-то книгу. Македон Иванович покосился на него и покачал головой. Никак не скажешь, что это лучший зверовщик редута. И лицо совсем другое стало, как взял в руки книгу, словно солнцем его осветило.

Капитан отошел к увязанным тючкам пушнины и начал клеймить их, ставя на мездре черной краской печать Российско-Американской Компании: буквы РАК над коротенькой охотничьей стрелой.

Поставив последнее клеймо, Македон Иванович задумался с печатью в руке.

— В последний, видимо, раз ставлю я «рака» на нашу пушнинку, Да-а, в последний разочек…

Бесшумно ступая по полу ногами в «чижах» — чулках из оленьих выпоротков, капитан подошел к окну. Он долго молчал, глядя на горы, подступившие к редуту. Молчал и Андрей, занятый книгами. Лишь Молчан, пробравшийся в избу, щелкал зубами, выкусывая из шерсти клещей.

— Сколько здесь русских могил, — вдруг тихо заговорил капитан, — сколько крови на аляскинской землице! Речка Убиенных, Могильная Сопка, долина Шести Могил, переволока Двух Убитых! О чем названия эти говорят? И неужто ради прибытка только, ради корысти одной омывали русские люди кровью своей эти скалы? Чтобы ярославские холсты, московские ситцы да медные тульские чайники на соболей и бобров менять?

Македон Иванович говорил уже горячо, с болью, с гневом, с близкими слезами. Андрей перестал читать и слушал, прислонясь к полке, сложив на груди руки с зажатой в пальцах книгой.

— Ан нет! Корыстовали прибылыцики-компанейщики, а не простые русские люди. — Капитан подбежал к конторке и яростно защелкал на счетах — Им, колониальному нашему начальству, вот что надо было! Пощелкивали костяшками да в гроссбуха барыши выводили. Бежали рысью за корыстью! А мужички русские пухли с голоду, цингой маялись, в океанских бурях тонули и в буранах замерзали ради другой корысти. Ради славы России, для славы святого ее имени! Мечтали они заселить и укрепить Аляску русским корнем. Обрастай русским народом, американская земля!.. Я вот даже сверчком обзавелся на доброе бытование. Из Сибири мне его через море привезли. А теперь… Какие уж теперь сверчки, — поникла седая, по-солдатски стриженная голова.

Македон Иванович вытащил платок с изображением сражения и вытер внезапно заслезившийся глаз Затем подошел к висевшим на стене под стеклом «Указаниям редутам».

— Извольте вот взглянуть, какие нам указания были даны. Самим Александром Андреевичем Барановым сии «Указания» составлены.

И голосом крепким, проникновенным, он прочитал, как молитву;

«Утвердясь крепко и навечно на американских берегах Великого океана, сделать тем Россию океанической всемирной державой. Мы освоители нового отечества. Дорожите славным именем Русским».

Македон Иванович вытащил снова платок и высморкался сердито.

— Вот тебе и держава океаническая! Вот тебе и новое отечество! Хотелося лося, да не удалося! Тошнит меня от петербургской подлости и скудоумия! Им, попугаям да стервятникам петербургским, Родиной торговать не в диковинку, а нам это не лапоть на лапоть иль сапог па сапог менять! Родину с кровью от сердца отрывают!

— Эх, взять бы дубину да размахнуться бы! — крикнул Андрей зазвеневшим голосом. От яростного его замаха книга вырвалась из пальцев и отлетела далеко в сторону. Андрей отвернулся и уткнулся лбом в полки.

Македон Иванович поднял книгу, аккуратно положил ее на стол.

— Главный управитель князь Максутов, знаете, чем сейчас занимается в замке своем на Кекур-Камне? — сказал от стола капитан. — Пишет списки, кто хочет в Россию поехать, а кто, может быть, и остаться захочет и американское подданство принять. Таким американцы бесплатно две десятины земли дают. И мне такой запрос прислан.

— И что же вы решили? — быстро обернулся Андрей.

Капитан сунул ладони под мышки и опустил голову. У него была привычка в минуты трудных раздумий совать ладони под мышки.

— Дерево вверх корнями не растет! — решительно поднял голову и выдернул руку капитан. — Я шомпол старого закала и российскому имени не изменю!.. А вы, человек просвещенный и в демократических кружках вращавшийся, как вы в сей последний час решаете?

— Решаю так же, как и вы! — воскликнул Андрей.

— Значит, по рукам? — протянул руку Македон Иванович.

— По рукам! — крепко ударил Андрей ладонью по его ладони.

— Значит, опять вместе будем? — схватив руку Андрея обеими руками и тряся ее, обрадованно загремел Македон Иванович. — На Амур подадимся! Там просторно! Там квартальных и жандармов нет еще. Зверовать там будем!..

Македона Ивановича прервал стук в окно.

АПОСТОЛ С БАЛАЛАЙКОЙ

Стучали в волоковое окно без рамы и стекол, закрывавшиеся наглухо деревянной задвижкой — волоком. Оно было прорублено в стене, выходившей за палисад. В дни большого скопления приехавших с пушниной индейцев на двор редута не пускали, а расторжку с ними вели через это окно.

— Кого бог принес? — крикнул капитан, подойдя к окну, но не открывая волока.

— Хвала господу Иисусу и пресвятым угодникам! — пропел за окном детский дискант.

— Отец Нарцисс пожаловал, — сказал капитан и, открыв волок, крикнул: — Иди к воротам, отец, отопру!

Македон Иванович вышел. Вскоре послышался скрип редутных ворот и повизгивание усталых ездовых собак. Затем загремело что-то в сенях, отворилась дверь, и в избу влетел тяжелый объемистый мешок, за ним второй такой же, а за мешками, прогибая половицы, поступью Каменного Гостя, вошел иеромонах Нарцисс, наезжий поп, как звали на Аляске миссионеров. Был поп огромен ростом, широк до жути в плечах, могуч в груди и тяжек на поступь, как высеченный из желтого камня языческий идол. В жилах отца Нарцисса текла медленная густая кровь эскимосов. Покарябанное оспой, желто-дубленое лицо его было плоско, как тарелка, и ничто не выражалось на этом лице, словно иеромонах не знал никаких страстей: ни горя, ни радости, ни гнева, ни любви. Но черные, как уголь, глаза его в узких азиатских щелках были по-детски невинны, ясны и добры. За широкий кожаный пояс свой иеромонах заткнул, как нож или топор, огромный медный наперсный крест, чтобы не мешал в пути управляться собаками, а в руках он бережно держал маленькую, изящно сделанную балалайку.

Вошедший вслед за монахом Македон Иванович подошел к нему, сложив руки лодочкой, под благословение. Отец Нарцисс вытащил из-за пояса и одел на грудь крест и тогда только прривычно замахал волосатыми ручищами. А благословив, ткнул руку в губы капитану. Македон Иванович благоговейно приложился к ней.

— А ты, атей [43], без божьего благословения живешь? — с добродушным осуждением посмотрел монах на Андрея. Тот молча улыбнулся.

Скинув теплый ватный подрясник, отец Нарцисс бесцеремонно затопал к столу. Придвинув скамью, пошатал ее, испытывая прочность, и сел, тяжелый, широкий, неподвижный.

— Угощай, Македон, зело бо взалкал на стезе моей.

— А откуда и куда, отче, тропу ведешь? — спросил капитан, придвигая к монаху доску с жареной олениной и штоф с ерошкой.

— С Хорошей Погоды [44] теку. Бегал проведать тамошних индианов-новокрещенов, как они, мои овечки, без пастыря пасутся.

— Путина добрая! — сказал уважительно Македон Иванович. — Верст триста отмахал! И дивно мне, как тамошние овечки до сей поры пастыря своего не прирезали.

— Все бога для. А от тебя в Икогмют, в миссию побегу.

Андрей знал, что до Икогмютской православной миссии в устьях Юкона еще добрых верст восемьсот будет. И он вообразил, как именно побежит монах, погоняя собак, грохоча среди безмолвия пустынь пудовыми яловыми сапогами с широчайшими, в ведро, рыжими голенищами. Развевая полы подрясника и космы прямых и жестких эскимосских волос, будет он бежать, задыхаясь от ледяного ветра по необъятным равнинам, под холодной луной, и длинная тень огромного монаха заскользит по снегам. И так всю жизнь, в трудных походах, в лишениях, в голоде, в смертельных опасностях. Только религиозные фанатики, вроде попа Нарцисса, способны месяцами бродить по тундрам, горам, лесам, ночевать под сугробами, тонуть на порогах, сушиться на ветру и крестить индейцев, алеутов, жечь их идолов, расторгать браки многоженцев, оставляя им одну жену, и ждать за это мучительной смерти под дикарскими топорами и копьями. Они ставили на своих тропах кресты из бревен или вбивали их на приморских скалах, и кресты эти были маяками для русских моряков или метой для зверобоев и купцов, идущих по следам наезжих попов. На полях евангелий и псалтырей они записывали не только имена крещеных дикарей, но и версты расстояний от стойбища до стойбища, и пометы о рудных местах, бобровых запрудах, о горных перевалах и волоках между реками. Они считали свое дело святым, апостольским, работой «бога для», не замечая, что выполняют работу разведчиков и пролагателей путей для купцов и завоевателей.

— А к тебе, Македон, завернул я в страхе и смятении. Слыхал, дела-то какие?

Капитан понимал, о чем говорит монах. Об этом сейчас каждый русский на Аляске говорит.

— Дела хорошие, хуже некуда, — сдержанно ответил капитан. — Продали нас с тобой, отче, как упряжных собак!

— Богу только и плакаться, коли престол царский от нас отвернулся! — отец Нарцисс вздохнул сокрушенно. — Пошто оставил нас господь? Во многие печали вверг ты нас, боже!

— А тебе, отче преподобный, какая печаль? И при янках будешь крестики на бисер менять.

— Не пустословь, Македон! Крыло России, — крыло матери для всех нас. В жилах моих кровь иннуита [45], а по душе я русский. А како при иноверах нам будет?

Македон Иванович не ответил, только дрогнул седым усом. Он пощупал в мешке монаха и вытащил из одного горсть медных нательных крестиков, а из другого горсть бисера.

— Мало ты что-то, отец, крестов раскрестил. — Капитан обернулся, улыбаясь, к Андрею. — Отец Нарцисс, как и я, реестр ведет. Я меха записываю, а он — новокрещенные души. Я записываю, сколько за меха товару дал, а он — сколько бисера отсыпал крестившемуся индиану или алеуту.

— Мы, черноризцы смиренные, не токмо крестим язычников, мы их огороды разводить поучаем, пользу ремесел гончарных, кирпичных, плотничных и всяких других в их темные умы внедряем, избы теплые строить учим, с сенями, банями и нужниками.

— Это весьма хорошо! — кивнул ободряюще головой капитан. — Считаю, что индиану для благоденствия нужно не только ружьишко, а и пара поросят, и огорода грядок десять. Тогда он действительно исправный хозяин будет. В огороде его спасение.

— Поросятами да огородами не спасешься. Во грехах язычники погрязли! Кто их очистит?

— Кто про что, а цыган про солонину! — махнул рукой Македон Иванович.

— Ты руками-то не маши, не маши! — закричал строго монах. Но в детском писклявом его голосочке не получилось строгости. — Возьми, для примера, их грех многоженства. Апостол Павел по случаю сему глаголет…

— Грех многоженства ты, отче, особо рьяно искореняешь! — весело перебил его капитан. — И будто бы калечат тебя за это индианы тоже весьма рьяно!

— Были такие случаи, отец Нарцисс? — спросил Андрей.

— Всяко бывало! Стрелой в ребра уязвлен, копием глаз едва не вышибли, — показал монах на глубокий шрам, разрубивший надвое бровь, — собаками своими лютыми не единожды травили. А братья мои единокровные, иннуиты, хотели меня, раба божьего, на костре сжечь. На проповедь еду, будто на смертный промысел, на медведя иду! Ничего! Все бога для.

Отец Нарцисс рассказывал спокойно и лениво, то поглаживая жиденькую и узенькую бороденку, то почесывая эскимосский нос пуговкой.

— Спаслись от костра? — заинтересованно спросил Андрей. — У вас оружие с собой бывает?

— Монахам по сану оружие не положено, — ответил строго Нарцисс.

— Он при нужде своих овечек крестом по башке лупит! — засмеялся Македон Иванович, указывая на медный наперсный крест монаха. — Взгляните-ка, что твой головолоы индианский или кузнечная кувалда. Были такие дела, отче благий?

— Ох, были! — опустил виновато глаза отец Нарцисс. — Не по-христиански поступал, каюсь!

— Коли начал каяться, отец, кайся до конца. Про пятьдесят седьмой год расскажи и про печку вот эту расскажи. Она тебя спасла. Не хуже камнеметного фугаса дунула! А то содрали бы твои овечки поповскую твою гриву на скальп!

— Не осуждаю, — коротко ответил монах. — Ибо нищие духом, светом христовым не просветленные.

— Ты их здорово тогда просветил! — подмигнул ему капитан. — Штуцером не хуже кропила орудовал. Тебе, отче, не в попах, в егерском полку служить!

— Не вспоминай, Македон, не вспоминай! — испуганно замахал руками Нарцисс. — Грех неотмолимый монаху из ружья пулять… Вы вот про иннуицкий костер интересовались, — повернулся он к Андрею. — Разве я штуцером от смерти огнеопальной тогда спасся? Балалаечкой спасся!

— Как это балалаечкой? — удивился Андрей.

— Талант я имею играть на ней, — поднялся отец Нарцисс и снял со стены балалайку. — А язычники шибко любят эту музыку. Обо всем забудут, завораживает их балалайка. Весь день горела моя пещь огненная, весь день я на балалайке играл. А ночью сбежал, яко апостол Павел из Рима языческого!

— Ой, боже ты мой! — захохотал снова Македон Иванович. — Апостол с балалайкой!

Монаха не обидел смех капитана. Он не слышал уже, что говорилось рядом, он тихо бренчал на балалайке. И по глазам его, отсутствующим и задумавшимся, можно было понять, что он вспоминает что-то, может быть, перебирает в памяти дни тяжелой своей жизни, как перебирали сейчас его пальцы струны балалайки.

В бренчание балалайки вплелся вдруг новый звук. Нарцисс, не переставая играть, поднял голову, вслушиваясь. За кожаной занавесью запел Громовая Стрела, запел очень тихо, видимо, не открывая рта. Индеец пытался вторить балалайке, и в бедном однообразном его напеве, как и в бренчании струн, не было ни одного радостного звука

— Кто такие? Из каких? — услышал Андрей шепот монаха, поглядел на него и удивился. Светлая, детская улыбка удивительно преобразила непроницаемо-сумрачное лицо Нарцисса, сделало его добрым и жалеющим.

— Со мной пришли. Ттынехи, с Юкона, — тоже шепотом ответил Андрей.

— Наслышан о них. Суровый, сильный народ! Мечтание имел и до них добежать, свет веры христовой им принести.

Громовая Стрела, услышав шепот, оборвал песню. Монах подождал, не запоет ли снова индеец, и недождавшись, сказал со щемящей скорбью:

— Пропадет теперь индиан. Пропадет! Беспременно пропадет этот самый идиан! Сожрал американ своих индианов и этих сожрет!

Он потрогал струны балалайки и сказал скорбно:

— Надумал я было уйти на Преподобную гору. Я так гору святого Ильи называю. Думал, построю там келью, и будем мы вдвоем, я да балалаечка, хвалу господу воспевать. Ибо не вместих аз злодеяний грядущих! Но заглянул я в душу свою и восчувствовал: не могу! Не могу оставить овечек моих возлюбленных, не могу бросить их в пасть льву рыкающему!

Монах опустил низко голову, скрыв отчаяние и скорбь своих глаз. Македон Иванович ласково и сочувственно тронул его за плечо. Отец Нарцисс поднялся и прошептал:

— Молиться пойду. Помолюсь за них, несчастных…

Он снял из угла икону, перенес ее в кладовку, зажег перед ней лампадку с чистым тюленьим жиром, и вскоре послышалось оттуда тяжкое бухание монахова лба в пол.

— Помилуй мя, господи, яко смятешеся кости моя и душа моя смятеся!.. Мнози восстают на мя, но ты, боже, заступник мой!

Пламенно молился отец Нарцисс за своих чад, предвидя их трагическую участь. Исступленно вымаливал он у бога счастье и спокойствие соплеменникам своим, пасынкам жизни и судьбы. Из кладовки доносился то молитвенный шепот, то страстный, молящий вскрик детского дисканта, и тогда казалось, что там жалуется и умоляет плачущий ребенок.

— Воспарил в горняя наш отец Нарцисс! Молиться он лют, — тихо, но восхищенно сказал капитан, затем подошел к дверям кладовки и стеснительно покашлял: — Прости, отец Нарцисс, что мешаю твоей молитве. Просьбишка к тебе есть. Отслужи, будь добр, завтра утром молебен о здравии моих зверобоев. Второй месяц байдары в море, а вестей нет. Далеконько, правда, они ушли, на Тукушку.

— Пошто на Тукушку? — поднимаясь с колен, хозяйственно спросил монах. — Твои ведь на анатальских лежбищах промышляют.

— Опять в этом году ушел зверь с Анатала на Тукушку. Вот какая история!

— А ты, вижу, и не знаешь, почему он ушел. А я вот знаю! Анатальский водяной бес, дедушка с зеленой бородой, в карты проиграл своих котиков тукушкинскому водяному. Тот и угнал к себе на Тукушку ваших зверей. Ладно, отслужу завтра молебен. И сейчас за твоих зверобоев помолюсь. Уйди, не мешай!

Македон Иванович на цыпочках отошел от двери кладовки.

ВСТРЕЧА В ОКЕАНЕ

Сквозь сон Андрей услышал, как хлопнула входная дверь. А глаза он открыл от капитанского крика:

— Андрей Федорович, ангелуша, вы послушайте, что случилось! Не успел отец Нарцисс молебен отпеть, а зверобои мои, глядь, в бухту входят! Вот она, молитва-то! Можем мы теперь в Ново-Архангельск отправляться по нашему уговорному делу. Теперь у меня руки развязаны!

Македон Иванович сел на лавку рядом с одевающимся Андреем и сказал горестно:

— А знаете, какую весть зверобои принесли? Встретили они в море ново-архангельскую байдару-почтовуху, и почтари рассказали им, что в город пришли три американских военных корабля. Чуете? Вот он, конец-то!

Андрей нахмурил брови, но ничего не сказал, продолжая торопливо одеваться.

— Зверобои наши решили, не мешкая, в Ново-Архангельск морем идти, — продолжал капитан. — Хотят своими глазами посмотреть на наше позорище. Вот и попутчики нам. Идите индианов торопите, а я к байдарам побегу.

Индейцы, когда Андрей заглянул к ним за занавеску, уже уложили свои мешки. Видимо, их встревожил громкий, возбужденный голос капитана.

— Громовая Стрела, мы едем в Ситку покупать оружие для твоего народа, — сказал Андрей молодому вождю.

— Уг. Хорошо говоришь, — медленно наклонил голову индеец и спокойно, без угрозы добавил: — Я хотел ночью зарезать тебя. Поп мешал, всю ночь со своим богом говорил.

— Что, что? — попятился Андрей. Он растерялся, как было уже не раз, от неожиданных слов и поступков этого непонятного человека. — Ты хотел зарезать меня ночью?

— Уг. Так надо. В Ситку за ружьями день не идем, два дня не идем. Значит, ты предатель.

Андрей еще секунду смотрел оторопело на индейца и захохотал:

— Ох, чадушки возлюбленные! С вами дело иметь, что медведя за хвост держать!..

Андрей и индейцы вышли из редута. За палисадом сразу открылся залив Якутат, пустынный и темный. С просторов его тянул на берег слабый утренний бриз. Легкий прибой шипел, растекаясь по гальке, и покачивал большие алеутские лодки байдары. Деревянные или из китового уса остовы их обтягиваются лахтаком, тюленьей кожей, со всех сторон, даже и сверху. Гребцы сидят в люках — круглых прорезях с подзорами, то есть кожаной оторочкой. Подзор затягивается вокруг пояса гребца, и байдара становится водонепроницаемой, даже если перевернется.

Байдарщики-зверобои, русские и алеуты, закусывали и выпивали перед тяжелым морским походом. Столом им служил лежавший на берегу огромный китовый череп. И хотя стакан с крепкой ерошкой не в первый раз обходил диковинный стол, буро-красные, настеганные морскими ветрами лица байдарщиков были хмуры и задумчивы.

Македон Иванович и отец Нарцисс стояли на редутной пристани около байдар. Прислушавшись к их разговору, Андрей улыбнулся. Монах обещал побыть на редуте до возвращения капитана из города, и Македон Иванович сдавал ему свое хозяйство.

— Оставляю тебе редут, скалы, воды в заливе и гальку на берегу, — с деланной серьезностью указывал капитан. — Храни, отец, как зеницу ока.

— Ладно. Буду хранить, как зеницу ока, — тоже серьезно отвечал монах. — Расписка нужна?

— Не требуется, так верю.

— А если мне отлучиться приспичит?

— Уходи. Не забудь только редутные ворота запереть и собак моих выпустить.

— Не боитесь, Македон Иванович, редут без присмотра оставлять? — удивился Андрей.

— Не впервой! — небрежно отмахнулся капитан. — А что там взять? Амбар и магазин пустые. Ну, выставят индианы стекла из окон, ну, двери снимут, половиц несколько выломают. Доски они ценят. Не велик убыток, пускай! Оставил я, правда, на редуте пудов пятьдесят пороха, так они и подойти к нему близко боятся.

Заскрежетала галька под многими ногами. Зверобои шли к пристани, нагруженные ружьями, веслами и походными мешками. Редутные байдары были пятилючные, но на двух было только по три зверобоя. На одну из этих байдар сели Македон Иванович и Айвика, на другую Андрей и Громовая Стрела. Молчан прыгнул на байдару, не ожидая приглашения, и лег за спиной Андрея.

— С богом! — крикнул оставшийся на пристани отец Нарцисс и осенил байдары крестом. Закрестились и зверобои, крепко вдавливая в лоб, грудь и плечи одеревеневшие, негнущиеся пальцы. Послышались тяжелые вздохи. Зверобои оглядывались печально и растерянно. Они прощались и с угрюмой бухтой, и с неласковыми скалами, и даже с низким, суровым небом, поднимая на него глаза. Зверобои из русских решили не возвращаться сюда, в края, ставшие чужими. Немало мест и в России-матушке для их тяжелого, опасного и смелого труда!

— Трогай! — крикнул взволнованно капитан.

Его байдара отошла первой, за нею отвалили и три другие, выстроились на ходу в кильватер и понеслись по волнам. И тогда прилетел с пристани детский голосок монаха.

— А ежели без тебя американы придут? — кричал он надсадно. — И флаг потребуют спустить?

— Не сметь спускать! — громыхнул басом Македон Иванович, порываясь вскочить, забыв, что он стянут подзором. — Взорви редут, а не спускай! Строго с тебя спрошу, монах!

Что ответил отец Нарцисс, не слышно было. Пристань уходила уже в утреннюю мглу.

Байдарщики гребли легко и слаженно глубокими, но плавными гребками двухлопастных алеутских весел. При каждом взмахе распахивались, как крылья, их кожаные плащи, и байдары были похожи на птиц, стремительно летящих над водой.

В полдень байдары вышли из Якутатского залива. Ледяным осенним ветром встретил их Великий океан. Начался мелкий секущий дождь, но и через его пелену байдарщики увидели прямо по носу два судна. Они лежали в дрейфе, и байдары быстро сближались с ними. В одном из них Андрей узнал русский сторожевой крейсер «Алеут», второе, траурно-черное, судно он никогда раньше не видел. Это был по оснастке бриг, но высокий нос, низкие борта и корма делали его похожим на яхту. Во всем облике брига, в мачтах и обводах корпуса было изящество и благородство.

— Чье это черное судно? Русское, иностранное? — спросил Андрей гребца, сидевшего к нему спиной.

— Джона Петельки посудина, — неохотно ответил гребец. — Не приведи господь байдаре с ним в море встретиться.

— А почему? Ограбит?

— И ограбит, а бывает и душу вынет. На его руках немало, чай, человечьей крови запеклось.

Зверобой, сидевший посередине байдары и прислушивавшийся к их разговору, крикнул, обернув злое лицо:

— Зовут Петелькой, а на него петли нет, как заколдованный!

Шедшая передовой байдара начала табанить, видимо, по приказу Македона Ивановича. А капитан, сложив руки рупором, крикнул:

— Андрей Федорович, а ну-ка прочитайте название черного брига!

Андрей вгляделся и прочел на корме: «Серпрайз. Бостон».

За время, пока он разбирал надпись на бриге, его байдара подгребла к остановившейся байдаре Македона Ивановича. Они встали борт о борт, и теперь можно было разговаривать, не напрягая голоса.

— Каково название? — кивнул капитан на бриг. — Истинно сюрприз, неприятный и опасный. Джон Петелька. Что вы хотите…

— Объясните мне, наконец, кто же он, Джон Петелька?

— Настоящая его фамилия Пинк. Капитан Джон Пинк из Бостона, — начал рассказывать Македон Иванович, не спуская глаз с палубы брига. — Старый Пинк, бородатый Пинк! Расскажут о нем многое, а за руку или за бороду никто его не схватил. Ловок, хитер и быстрокрыл. Истинно — быстрокрыл! Нежданный-негаданный появится, а неладное почует — исчезнет, как птица!

— Это хорошо для морского разбойника, — сказал Андрей.

— И этим ремеслом занимался он в пятьдесят пятом [46]. Лихую память оставил на наших береговых редутах и на зверобойных стоянках. Он и не скрывает этого. А после войны черным мясом торговал, опиум из Кантона возил, ловцов жемчуга в южных морях грабил, а теперь на наших котиковых лежбищах хищничает или водку и оружие дикарям возит. После его визитов и появляются «подснежники» на наших берегах. Чем не сюрприз?

— А почему у него кличка Петелька? — полюбопытствовал Андрей.

— По Сеньке и шапка! Доведется вам, ангелуша, встретиться с ним, посмотрите на его глаза. Выпучены, как у краба. Попался он все же однажды, вешали его на ноке, а он, сатана, вырвался из петли! А глаза выпученными остались. И сейчас, бьюсь об заклад, возвращался он из какого-нибудь воровского набега, а наш «Алеут» его выследил. Вывернется и на этот раз, бородатая акула! — вздохнул Македон Иванович.

Андрей посмотрел на стоявшие друг против друга суда и невольно улыбнулся. Черный бриг и белый как лебедь крейсер, раскачиваясь на катившихся под их носы волнах, приседали и кланялись церемонно, совсем как благовоспитанные девицы в глубоких реверансах.

— Что я говорил? Вывернулся змей! — зло и сожалеюще крикнул вдруг капитан. — Смотрите на вельбот. Не взяли Петельку! Я его по бороде и отсюда бы узнал.

От брига отвалила военная шестерка и пошла к крейсеру. И тотчас на реях брига взлетели паруса. «Сюрприз» увалился немного под ветер, и сразу же по обе стороны его острого, как бритва, форштевня взлетели седые усы. Бриг словно сорвался с места и помчался, с каждой секундой все быстрее и быстрее. В его высоко поднятом носу и в изящно наклоненных мачтах было что-то презрительное и вызывающее.

— Вся повадка пиратская, а хоро-ош! — восхищенно протянул Македон Иванович, глядя на улетающий бриг. И вдруг, подавшись через борт к Андрею, сказал тихо:

— Что ежели нам к Пинку по нашему делу постучаться? Пока будем мы в городе подходящих людей искать да негоциации [47] с ними вести, уйму времени ухлопаем. А проволочка — нашему делу гибель. Пинку ведь дела с оружием хорошо знакомы. Стриженая девка косы заплести не успеет, как он выложит нам ружьишки! — Заметив отвращение на лице Андрея, капитан добавил скороговоркой: — Вы, ангелок, свою дворянскую спесь забудьте. Мы теперь тоже супротив закона идем, нам теперь и черт — родной брат.

Ответить Андрей не успел. Капитан крикнул зверобоям:

— Мочи весла, молодцы! В городе всем по штофу и на закуску рубец с горчицей!..

В Ситкинский залив байдары вошли ночью. И едва обошли Японский остров (около него разбилась когда-то японская джонка), как на передовой байдаре крикнули:

— Вспышку вижу!

На горизонте вспыхнул золотистый огонек маяка Кекур-Камня, башня замка Баранова. Он вспыхнул всего на миг, но живая теплая искра эта словно позвала измученных, перезябших людей в тепло, в уют, на долгожданный отдых А затем еще искра, еще и еще, и весла живее, нетерпеливее забили по черной ночной воде. А навстречу летели запахи и звуки города: зернистый запах каменного угля, сразу заглушивший первобытные запахи океана, уханье парового молота в арсенале, гудок парохода и визг терзаемого резцом металла.

— Город! — радостно и почтительно сказал гребец впереди Андрея. — Наш город!

«Сегодня еще наш. А завтра?» — с внезапной тоской подумал Андрей.

СТОЛИЦА АЛЯСКИ

Андрей стоял на молу из неохватных свай. Он ждал Македона Ивановича, который назначил ему здесь встречу. Но капитан почему-то задерживался.

Утром, до прихода сюда, на пристанский мол, Андрей побывал в почтовой конторе. Он справлялся, когда пойдет почта в Россию, с каким кораблем и как скоро она придет в Петербург. Ему вдруг захотелось узнать, когда Лиза получит его письмо. Почтмейстер ответил, что почта в Россию пойдет с паровым пакетботом «Бородино», на днях прибывшим из Петербурга с пассажирами и почтой. В обратный вояж, в Россию, «Бородино» уходит сразу после торжеств по случаю спуска российского флага.

— А кто же торжествовать собирается? Уж не вы ли, господин почтмейстер? — зло спросил Андрей. — Торжествовать будут только недруги России!

Почтмейстер смутился и поспешил переменить разговор.

— Не желаете ли, сударь, полюбопытствовать, кто прибыл к нам из Петербурга на «Бородине»? Мы и списочек пассажиров вывесили.

Андрей подошел было к списку, но вспомнил, что Македон Иванович, может быть, нашел уже возможность купить оружие, и не стал читать, а поспешил на свою городскую квартиру.

На квартиру он пришел вовремя, чтобы предупредить рукопашную схватку, готовую разгореться между квартирной хозяйкой, вдовой компанейского чиновника мадам Печонкиной, и Громовой Стрелой. Вождь решил, что довольно ему задыхаться в душной бараборе касяков, и приказал Айвике перетащить все их пожитки во двор. Он разжег во дворе большой костер и расположился совсем как в родном стойбище: на углях жарился лосось, а на воткнутых в землю шестах сушились его мокасины. Когда Андрей вошел во двор, мадам Печонкина, истошно вопя, тыкала Громовую Стрелу ухватом в спину, а презрительно-неподвижный анкау не отвечал женщине ни жестом, ни словом. На них смотрели державшие нейтралитет смеющаяся Айвика и тупо-равнодушная служанка Печонкиной, старая индианка-колошенка [48]. Держал нейтралитет и Молчан. Он молча смеялся, подняв губу. Андрей увел Громовую Стрелу в свой двухкомнатный флигель и взял с индейца слово, что он не будет разводить костер во вдоре. В стойбище касяков это запрещено.

А Македона Ивановича Андрей дома не застал. Капитан был на квартире, но торопился снова уйти и оставил Андрею записку. Македон Иванович писал:

«Встретил я на Михайловской улице — кого бы вы думали? — самого черта, морскую гиену, сухопутную акулу, словом, Джона Пинка. Как да почему, после доложу. А пока рапортую: дело в шляпе! Я и ружья уже видел. Триста скорострельных винтовочек Снайдера. Американцы продают их после войны [49], Пинк и ухватил три сотни. Я уже и задаток Пинку дал, отсыпал малую толику вашего золотого песка. А вы, ангелуша, не морщитесь! Полно гусарить-то, гусар голубой! Приходите лучше на мол, где кантонская джонка разгружается, туда же съедет с «Сюрприза» на шлюпке Пинк. Там договоримся окончательно и без помех… »

На молу было весело и шумно. Хлопали на ветру паруса, скрипели блоки, пели матросы, чирикали по-птичьи китайцы, выгружавшие из большой джонки тюки чая в зеленоватых рогожах с таинственными иероглифами. Крепко пахло смолой, серой и канифолью, залитыми в стыке палубных досок, свежей краской и пенькой. Веселый, радостный запах дальних странствий! А на душе Андрея было мрачно и тревожно. Все в нем возмущалось от мысли, что теперь он связан одной веревкой с Пинком, с Джоном Петелькой. Ошибку сделал Македон Иванович!

Андрей посмотрел на пинковский «Сюрприз». Бриг стоял рядом с американскими мониторами, похожими на гигантские коробки из-под сардин. На передней палубе брига дымилась печь для вытапливания китового жира. Делать это на рейде русскими правилами запрещалось, но Пинк показывал, что теперь он здесь хозяин. И стлалась смрадная вонь над заливом и городом. Казалось, что от этого смрада и убегают те, кто толпился на конце мола. На свертках, узлах, сундуках сидели русские простые люди, уезжавшие из Аляски в Россию. Лодки и шаланды перевозили их на «Бородино». Андрей слышал в городе разговоры о том, что высокопоставленные путешественники «Бородина» подняли крик, когда на пакетбот начали грузить сиволапых мужиков и баб. Эта великосветская надменная челядь бросила бы простых людей и на необитаемом острове, лишь бы не лишать себя удобств. До Андрея долетел с конца мола детский плач, и он, отвернувшись от моря, стал смотреть на город.

Необыкновенный город, странный город! В своем росте и расцвете он похож на те необычного вида аляскинские папоротники, что после первого теплого дождя возникают из земли с мощью и великолепием взрыва. Он возник и расцвел за несколько десятков лет буквально на голом месте, на камнях, среди лесов, в которых совсем еще недавно разгуливали медведи и соболи, а свирепые индейцы-колоши встречали русских копьями и стрелами. Именно сюда пришло первое русское судно, бот «Святой Павел» [50], отбившееся от Великой Северной экспедиции Беринга. Туземцев русские моряки так и не увидели, но «Святой Павел» потерял здесь таинственным образом две свои лодки с пятнадцатью матросами. Были они убиты или взяты в плен и стали рабами дикарей — тайна, не открытая до сей поры. Командир бота лейтенант Чириков вынужден был уйти, увозя в Россию… бочку американской воды. А теперь отсюда уходят морские, выстроенные здесь, пароходы, увозя в трюмах не только американскую воду, но и американскую пушнину, моржовую кость, китовый ус и жир, кожи, ценную рыбу, переработанный лес и сукно из местного сырья. Ново-архангельские лесопилки, единственные на западном побережье Америки, посылали свои доски, баланс, балки на Гавайские острова, в мексиканский порт Гваямас и в далекую Аргентину. В Средней крепости на литейном дворе гудели небольшие домны, шумело пламя в горнах, скрежетали станки. Здесь лились колокола для калифорнийских иезуитов, делались плуги для той же Калифорнии, отливались и обтачивались машинные части для верфи, где строились морские пароходы, строились до последнего винтика из своих материалов, из аляскинской руды, выплавленной на аляскинском каменном угле. И пароходы эти, ходившие на Гавайи, Филиппины, в Китай и Индию, также были первыми на западно-американском побережье.

Ново-Архангельск во многом был похож на все губернские города России и в то же время во многом разительно отличался от них. Здесь были, как и во всяком губернском городе, кафедральный собор, школы (в том числе мореходная) и духовная семинария, общественное собрание, общественный сад и общественная библиотека. Была, конечно, больница, аптека, музей и обязательная для российских городов каланча. Но какая губернская библиотека получает газеты и журналы из многих стран Европы, Америки и Азии? В каком губернском соборе ризы священнослужителей сделаны из китайской парчи с огнедышащими драконами, вместо крестов, а церковные сосуды заменяют золотые кубки и чаши, отобранные еще при Баранове у испанского пирата, здесь же на городской площади повешенного? И в какой губернский город не входит ни одна дорога и ни одна дорога не выходит из него? А в Ново-Архангельске все улицы кончались тупиками, упираясь либо в похожую на сторожевую башню гору Эджекомб, либо в океан. В каком губернском городе выезд губернаторши восхищает горожан огромными, с теленка, самоедскими лайками в краснобархатных алыках и нартой из мамонтовой кости? А по Ново-Архангельску разъезжала так княгиня Максутова, жена последнего правителя колонии. И, наконец, в каком губернском городе нет тюрьмы, жандармов и полицейских? А в столице Аляски не было даже будочников, сонно опирающихся на ржавую алебарду…

С любовью и грустью смотрел Андрей на город, вросший в его сердце и ставший родным. Необыкновенный, странный город, очаровывающий именно этой необыкновенностью, непохожестью на обычные города. Стоит он, продутый насквозь океанскими ветрами, вцепившись в голые скалы, зажатый между величественными горами и океаном. И соседи его — не мирные деревни и села, а алеутские и индейские стойбища. Помнит он кровавый урок, данный ему этими соседями [51], а потому целит в бараборы и яххи пушками своей двухъярусной батареи на Кекур-Камне. Правда, с того страшного года ни разу не выстрелили эти пушки, и живет город теперь весело, шумно и богато!

— Крепко держится славный городок! — услышал Андрей голос незаметно подошедшего Македона Ивановича. Капитан тоже смотрел на город серьезно и грустно.

— И от голода он с ног валился, чайками и водорослями питался, — с тихим восхищением сказал Андрей, — и от цынги вповалку лежал, и жгли его индейцы, и кровью он обливался под индейскими ножами, а стоит, живет, шумит!

— Потому, что характер у него русский! — подхватил геройским басом Македон Иванович. И, сразу понизив голос, спросил: — Как решили, Андрей Федорович? Говорите прямо! Если очень тошнит, давайте поломаем мою ряду с Пинком.

Он посмотрел на Андрея и увидел на его лице что-то такое, от чего голос капитана стал сердитым и обиженным:

— Такое дело, ангелуша, в бальных перчатках не сделаешь. По американским законам нам за это каторга грозит. Плевать в тетрадь, не мне их законы читать! — выкрикнул с заносчивой отвагой, не сдержавшись, Македон Иванович.

Андрей молчал. Он повернулся к бухте и опять поглядел на «Сюрприз». Бриг стоял, натянув нетерпеливо якорные цепи, как гончая на смычке. Капитан понял, куда глядит его друг.

— И шкипер, кандидат висельных наук, и вся команда до юнги — коренное варначье! У всех руки в крови. Разве я спорю? — он помолчал, разглаживая запорожские усы, и сказал с тихой, но твердой силой: — Но полагаю я, что ради нашего святого дела можно и в грязи вываляться. Да-с, ради святого дела!

— Я согласен, — трудно сказал Андрей. — Где же Пинк? Он должен был приплыть сюда, на мол?

— А вы где пропадали? Опоздали вы здорово, ангелуша. Но это неплохо. Пинк разозлился, а злого скорее раскусить можно. Петелька ушел в трактир, в «Москву». С ним еще один человек был. Вас, говорит Пинк, двое, пусть и нас будет двое. Французик некий, маркиз Шапрон.

— Маркиз? Настоящий? Или авантюрист какой-нибудь?

— Прах его знает! На нем пробы нет.

— А вы его знаете, Македон Иванович?

— Откуда мне маркизов знать? Чиновники здешние его на руках носят. Он в Ново-Архангельске с весны прошлого года. Однако пошли в «Москву», ангелуша!

Македон Иванович взял Андрея под руку, и они зашагали в ногу к спуску с мола.

ДЖОН ПЕТЕЛЬКА И ДВОЕ ДРУГИХ

Главная улица города, Михайловская, хотя и была с тротуарами из досок, но шириной и прямизной напоминала Андрею Невский. На разных сторонах Михайловской стояли друг против друга кафедральный собор Михаила-архангела и гостиница «Москва».

Деревянный собор, срубленный в форме креста выходцами из северных областей России, был так огромен, что загадкой оставалось, как поднимались на такую высоту тяжелые, будто железные, кедровые бревна и балки. В то же время, казалось, его можно поднять на ладони — так легок, на взгляд совсем невесом, был этот величественный храм [52]. А рядом с собором, в двух шагах от его паперти, стояла святыня индейцев-колошей — Женщина Туманов, двадцатиаршинный деревянный тотем. Баранов поставил его здесь как трофей русских после победы над колошами. Бог Саваоф [53], парящий в облаках над входной соборной аркой, не спускал глаз с тотема и двумя поднятыми пальцами не то грозил красно-зелено-черной, загадочно улыбающейся Женщине Туманов, не то благословлял ее.

Единственная ново-архангельская гостиница с трактиром «Москва» в точности повторяла сотни других гостиниц русских губернских городов. В такой же гостинице, очень длинной, с некрашеным верхним этажом и с нижним, выкрашенным вечной желтой краской, останавливался когда-то Павел Иванович Чичиков. Даже половой, встретивший Македона Ивановича и Андрея на лестничной площадке второго этажа, очень смахивал на полового, встретившего Чичикова, то есть был вертляв до такой степени, что невозможно было рассмотреть, какое у него лицо.

«Русский половой и восемнадцать тысяч верст пройдет, и по соседству с Северным полюсом ничуть не изменится, будет извиваться все так же преданно и помахивать грязной салфеткой», — подумал, улыбаясь, Андрей.

Половой поджидал их на лестнице, чтобы проводить. Он повел Андрея и капитана через «общую» на «чистую» половину, куда допускались только купцы, чиновники и шкиперы. В «общей», набитой промысловиками, матросами, работными людьми, лязгала, ухала, била в литавры «машина» — немецкий оркестрион. За буфетом стоял степенный, с могучей бородой и строгими глазами растриженный поп Петр Клыков, известный всему побережью и всем островам, как «питейный бог» Петька Клык. По обе стороны «питейного бога» высились многоведерный шипящий и свистящий самовар и многоведерная же бочка с ерошкой, обставленная кружками, стаканами и стаканчиками. Над бочкой, на гвоздях и крючьях, висели медвежьи, лисьи, бобровые, собольи шкурки, пластины китового уса и моржовые бивни. Это были залоги нетерпеливых зверовщиков, зверобоев и китобоев, дорвавшихся, наконец, до города с его радостями, но не успевших еще сдать свою добычу на склады Компании и получить за нее деньги. Они наливали себе ту или иную посудину, а в заклад вешали на стену ту или иную шкурку. Расплатившись потом с Клыком деньгами, они сами снимали с крюка свой залог.

В «чистой» половине были и отдельные кабинеты, и около одного из них, тесной комнатушке с тесовыми перегородками, половой остановился и постучал. За дверью послышался горловой звук, будто кто-то полоскал горло. Половой распахнул дверь и с трактирной элегантностью взмахнул салфеткой, приглашая войти.

В комнатушке сидело трое, но чувствовалось, что хозяин здесь человек в матросской, из лакированной соломки, шляпе и в грубой матросской куртке с медными пуговицами. Андрей взглянул на ненормально выпученные глаза этого человека, и в памяти его всплыли слова Македона Ивановича: «Сорвался с виселицы». Теперь не трудно было догадаться, что это Пинк, мрачно-знаменитый Джон Петелька.

Шкипер встал, приветствуя вошедших, и Андрей увидел карлика, худенького и низкорослого. Никак не вязалось с этим тщедушным тельцем огромное бульдожье лицо с мясистыми отвисающими щеками, широким приплюснутым носом и толстой морщинистой верхней губой, вздернутой над мелкими острыми зубами. И еще более неожиданной и нелепой была черно-смолевая, широкая и какая-то особенно плотная длинная борода, глядя на которую становилось жарко.

Андрей вздрогнул. Он остро почувствовал, что видел где-то этого жутковатого человека. Да, да, видел! Он точно знает — видел! Но где, когда?

Пинк мотнул головой, издав непонятные звуки, не снимая шляпы и не протянув русским руки. В левой он держал небольшую библию, заложив палец меж страницами, а правую засунул глубоко в карман куртки.

Второй из трех, бывших в комнате, тоже встал при входе русских и учтиво поклонился Андрею.

— Монтебелло де Шапрон, — сказал он, приветливо улыбнувшись.

Андрей тоже невольно улыбнулся и протянул французу руку, назвав себя. Шапрон ответил крепким рукопожатием маленькой горячей руки, затем подошел к Македону Ивановичу, громко и дружески заговорил с ним на чистом русском языке.

Шапрон понравился Андрею, любившему красивых людей. А француз был красив тяжелой, властной красотой античного римского патриция: массивная голова, широкий безгубый рот, крупный, но тонкий орлиный нос, квадратный подбородок. Портили впечатление только его волосы, вульгарно рыжие с краснинкой, как лисий мех, и еще более — глаза, небольшие, круглые, суетливо-беспокойные, будто бегали в них мышки: мелькнут и спрячутся, снова мелькнут и снова спрячутся.

Третий сидевший за столом не поднялся и даже не посмотрел на вошедших. Гарпунщик «Сюрприза», креол Ванька Живолуп, считал, что с «господами» первому здороваться не следует. Не раз бывало, что его протянутую руку господа встречали презрительной улыбкой, а Ванька был затаенно, значит особенно болезненно, самолюбив. От матери алеутки Ванька унаследовал маленький рост и прямые жесткие волосы, а от русского отца — белое и рыхлое, как картофелина, лицо и толстый багровый нос запойного пьяницы. Живолуп был франт, но и франтовство его было наполовину алеутское — серебряные рубли, привешенные к мочкам ушей на грязных ремешках, и наполовину русское — цветной шелковый кушак, туго перетянувший кухлянку. Длинным концом кушака Ванька то и дело вытирал губы, вымазанные темным соусом. Он что-то ел, громко чавкая и низко склонившись над тарелкой.

Андрей посмотрел на серый с голубым кантом элегантный сюртук Шапрона, на грубую куртку Пинка, затем на засаленную кухлянку Живолупа и подумал, что компания подобралась более чем странная. Что может связывать таких разных людей?

ДВА ОТРУБЛЕННЫХ ПАЛЬЦА…

Пинк сел первым, положив на стол библию, придавив ее большим морским револьвером, — тяжелым старинным капсюльным кольтом. Андрей не заметил, когда и откуда вытащил шкипер револьвер, и такое приготовление к разговору ему очень не понравилось.

Когда сели все остальные, Шапрон вскинул в глаз монокль, висевший на широкой черной ленте, и, улыбаясь, посмотрел на Андрея:

— Гагарин — старинная родовитая фамилия. Я с первого взгляда понял, что имею дело с джентльменом, с дворянином. Тем лучше для нашего общего дела. Джентльменское соглашение!

— Вы уверены, что наше общее дело, как вы изволили выразиться, действительно джентльменское? — спросил иронически Андрей, пряча под иронией настороженность. Разговор ему сразу стал неприятен, и он попытался переменить тему: — Господин маркиз очень хорошо говорят по-русски.

— О, je vous pris [54], не надо этого пышного титула! — поднял Шапрон руки в комическом ужасе. — Я скромный человек, живущий своим трудом. А по-русски я говорю хорошо, потому что часто бываю в России и подолгу живу там. Я и сейчас недавно из Петербурга.

— Что вы делали в Петербурге? — с интересом спросил Андрей.

— Дела… — медленно, неопределенно ответил маркиз. — Я горный инженер, как говорят в России. Во Франции нас называют геологами. Копаюсь в недрах земли, ищу. Вы спросите, что я ищу? Извольте! Золото, только золото! — напряженно повысил он голос. — Только этот желтый, неокисляющийся металл с удельным весом 19,32. Только его!

— Много нашли, ваше сиятельство? — серьезно спросил Македон Иванович.

— Helas! [55] — плавно развел руки Шапрон. — Царь Мидас [56] из меня не получился! Но я не теряю надежды. О нет, наоборот!

— Надеетесь найти золото у нас, на Аляске? — спросил капитан. — Пустое дело, ваше сиятельство! Какое у нас золото? Пушнина — вот наше золото.

Не ответив капитану, глядя только на Андрея, Шапрон сказал тихо, но с силой:

— Да, надеюсь найти золото здесь, на Аляске. Я уже нашел его!

Пинк снова издал горловые твердые, перекатывающиеся звуки. Маркиз быстро взглянул на него и продолжал так же сильно и напряженно:

— Я слышал здесь чудесный рассказ о горном ущелье, где на дне ручья лежат самородки величиной с яблоко, где в корнях растений запуталось золото. Выдерни пук травы, потряси, и самородки посыплются градом! — В глазах Шапрона мелькнули мышки и спрятались. — Вы охотник, мосье Гагарин, не приходилось ли вам бывать в этом ущелье, на этом ручье?

Стараясь, чтобы голос его звучал спокойно, Андрей ответил:

— Я никогда не интересовался золотом, маркиз. Я охотник.

— Передай бутылку, Луи, — сказал по-русски молчавший до сих пор Пинк. Налив из переданной маркизом бутылки одному себе, он поднял стакан: — Пью за самородки на дне ручья и в корнях травы! Я их видел!

Он выпил стакан рома залпом, как холодный чай, выплеснул остатки через плечо и добавил сонным, равнодушным голосом:

— Я брал эти самородки в руки. Я перекидывал их с ладони на ладонь… Они обжигают, как уголь…

Живолуп, до сих пор неудачно боровшийся с дремотой, вскинулся и посмотрел на шкипера. Глаза креола загорелись беспокойной алчностью. А маркиз, играя лентой монокля, сказал насмешливо:

— Я верю, Джонни, что ты перекидывал самородки с ладони на ладонь. Но ты не захватил хотя бы один на память.

— Я приполз оттуда на четвереньках и босой. Я съел свои сапоги.

— Рискните еще парой сапог, шкипер, и вернитесь за своими самородками, — осторожно нащупывая, сказал Андрей.

Он только внешне был спокоен. Нервы его натянулись так, что ломило в висках. Его мучило страстное желание вспомнить, где и когда он видел шкипера? Видел, в этом он уверен?

— Вернуться? А вы проводите меня туда? — резко подался шкипер через стол к Андрею.

Андрей спокойно улыбнулся и пожал плечами. Пинк опять выпил, выплеснул остатки через плечо и снова сонно и вяло сказал:

— Вернуться! И рад бы в рай, а дорога где? Два года ищу я дорогу к моим самородкам. Они совсем рядом, где-то близко. Кажется, протяни руку, и схватишь…

«Сейчас, сейчас я вспомню!» — лихорадочно думал Андрей, не спуская глаз с лица Пинка.

— Протяни руку, и схватишь их! — вытянул шкипер над столом правую руку, которую до сих пор прятал в кармане куртки. Он стиснул при этом пальцы, будто хватая свои самородки, но стиснул только три пальца. Большого и указательного пальцев на руке Джона Петельки не было.

"Вспомнил! — вскрикнул мысленно Андрей с ликующей угрозой. — Два отрубленных пальца! Вот о каком нувуке рассказывал мне Красное Облако! Вот кто ты, Джон Петелька! Твои самородки и я видел!»

Но одновременно с ликованием его охватила тревога:

«А почему Пинк и Шапрон так подозрительно и ожидающе смотрят на меня? И эти опасные намеки… Не могут же они знать, что я был на золоте, открытом шкипером… »

Андрей очнулся от своих тревожных мыслей и прислушался. Пинк что-то говорил лениво, словно нехотя. Оказалось, что он продолжал воевать с маркизом из-за бутылки:

— Передай бутылку, Луи. Зачем ты отодвигаешь ее от меня? Не бойся, Джон Петелька глотает ром, как ахтерлюк, и никогда не пьянеет. А ты молодец, Луи! О, какой ты молодец! Вы знаете, мистер Мак-Эдон, и вы, мистер, не знаю как вас там, молодчага Луи нашел человека, который покажет дорогу к моим самородкам. — Пинк помолчал, кивая на Шапрона и переводя проснувшиеся, по-ястребиному острые глаза на Андрея. — Как вам это нравится?.. Хеллоу, я вас спрашиваю, мистер, как вас там!

— Моя фамилия Гагарин, — холодно ответил Андрей.

— Хорошо. Постараюсь запомнить. Я спрашиваю именно вас, мистер Гагарин, нравится вам, что Луи знает человека, видевшего и, наверное, державшего в руках мои самородки? Ответьте одно слово. Нравится? Нет?

У Андрея дернулся уголок рта и потемнели глаза. Он сцепил крепко пальцы рук, лежавших на столе. Это всегда его успокаивало. Помогло это и сейчас.

— Я не люблю, Пинк, когда ко мне подкрадываются сзади, — спокойно ответил он, глядя в глаза шкипера, как смотрят в глаза опасного врага. — Говорите прямо, что вы от меня хотите?

Рядом раздалось осторожное, предупреждающее покашливание. Андрей посмотрел на Македона Ивановича. Капитан разгладил значительно усы и снова покашлял.

— Вы хотите что-то сказать, мистер Мак-Эдон? — перевел на него Пинк настороженный взгляд.

— Я хочу сказать, что разговор мне не нравится. В нем слишком много чесноку, как в дешевой колбасе

— Какой чеснок? — с угрюмым недовольством пробурчал шкипер. — При чем здесь чеснок?

— А при чем здесь золото? Только и слышишь — золото, золото, золото! Мы пришли к вам не лясы точить, а о деле говорить. Когда ты, Пинк, выйдешь в море? С нашим грузом, само собой.

— Идите вы в петлю с вашим делом! — прохрипел Пинк, и в горле его начало урчать.

— Вот теперь все понятно! — откинулся на спинку стула Македон Иванович. — Значит и сговору нашему конец? Так, что ли, Пинк?

Шкипер не ответил. Молчали и все остальные.

Живолуп, уже напившийся, решил, что молчание это означает конец скучным деловым разговорам и что теперь можно повеселиться. Он пьяно сунулся под стол и выволок обшарпанную, с заплатанными мехами и выпавшими ладами гармошку. Диковинный инструмент взвизгнул в его руках, как собачонка от пинка, а гарпунщик истошно взвыл:

И-эх… как было дело славное
Да на острову Кадьяке!..
И-эх… промыссленник молоденький
Да плыл на быстром каяке!..

— Замолчи, скот! — нервно крикнул маркиз.

Живолуп ответил хлестким взглядом задавленной ненависти, будто метнул в маркиза острый гарпун. Но играть не перестал. Он еще шире развернул меха и задел Пинка. Шкипер, не обернувшись, схватил гармошку и швырнул в угол. Она вякнула по-щенячьи и смолкла. Маркиз засмеялся, а Пинк сказал решительно:

— О-кей, мистер Мак-Эдон. Будем говорить о деле.

…И НОЖ С ДОЛЛАРОМ НА РУКОЯТКЕ

Он сунул руку в карман куртки, вытащил кожаный кисет и высыпал на стол золотой песок. Сразу глаза всех опустились на золотую горку, поднявшуюся на грязном столе, залитом вином и засыпанном табачным пеплом.

— Я хотел бы знать, мистер Гагарин и мистер Мак-Эдон, откуда у вас это золото? — спросил Пинк. — С какого конца Аляски? Вот теперь у нас пошел настоящий деловой разговор! Правильно?

Македон Иванович поправил для чего-то повязку на глазу и задумчиво провел концами пальцев по золотой горке, разравнивая ее.

— Ты, шкипер, всегда нюхаешь деньги, которыми тебе платят?

— Не виляйте, сэр! — зло отшвырнул Пинк руку капитана от золота. — Я аляскинский ольд-таймер… Как это по-русски?

— Старожил, — перевел спокойно Сукачев. Он хорошо знал английский, научившись у Джейн.

— Спасибо, сэр! — иронически поклонился Пинк. — Да, я старый аляскинский волк. И я знаю, что нигде на Аляске нет такого золота, кроме одного местечка. Это золото чистое, без всякой примеси. Чище даже калифорнийского! Я уже сделал анализ. Говорю вам, сэр, я знаю место с таким золотом. А где вы взяли это золото?

Андрей молчал, глядя в сторону. Капитан опять равнял пальцами золотую кучку и непонятно вздыхал.

— Отвечайте же! Джону Петельке нельзя не отвечать!

Македон Иванович, по-прежнему вздыхая, снял руку с золота и сунул ее за голенище сапога. Зорко следивший за ним Пинк положил руку на свой кольт, маркиз опустил руку во внутренний карман сюртука, а Живолуп потянулся к кушаку, где у него висело сразу два ножа.

Капитан поднял руку. В ней была трубка-носогрейка. По солдатской привычке он носил ее за голенищем. Пинк снял руку с кольта, Шапрон вытащил из кармана надушенный носовой платок, Живолуп снял с кушака копалку, железный коготь для выскабливания трубки, и начал чистить свою медную алеутскую трубочку.

— Вот это правильно! — сказал весело и дружески Андрей. — Давайте, господа, покурим и тогда поговорим.

— О, с удовольствием! — весело откликнулся маркиз и протянул Андрею толстую зеленую гавану. — Прошу.

— Благодарю. Я привык к махорке, — ответил Андрей вытащил из кармана папушу листового табака, затем вытащил нож с золотым долларом на рукоятке и начал крошить табак.

В комнате стало как-то особенно тихо. Все удивленно смотрели на Пинка. Глаза шкипера, не отрывавшиеся от ножа, сверкавшего в руке Андрея, выпучились еще больше, будто невидимая петля сдавила его горло.

Искрошив папушу, Андрей положил нож на стол и принялся тщательно растирать табак меж ладонями. Уголком глаза он увидел, как к ножу протянулась рука и схватила его. Андрей поднял глаза. Шкипер разглядывал нож. По лицу его было видно, что он ничуть не испуган, а только удивлен.

— Вам знаком этот нож, Пинк? — спросил Андрей и начал собирать со стола в ладонь искрошенный и перетертый табак.

Пинк бросил нож на стол и проурчал что-то непонятное. Он встретился со взглядом Андрея и медленно опустил глаза, сдаваясь.

— Этот нож торчал меж ребер мертвеца. Вот здесь, под сердцем, — Андрей взял нож и приставил его острием к груди. — Этим ножом совершено убийство. А какая причина? На двоих не хватило провианта? Или убийца не хотел делить что-то с убитым? Как вы думаете, Пинк? — шел Андрей напролом. — И кто убийца? Если вы ответите на мой вопрос, я отвечу на ваш. Согласны? Баш на баш, как у нас говорят.

Пинк взял кольт и начал вертеть рассеянно его барабан.

— Положите револьвер, Пинк! — жестко сказал Андрей. — Капсюльные револьверы часто дают осечку!

Шкипер бросил кольт на стол.

— Не хотите ли вы притянуть Джона Петельку к суду? — Он вдруг взвыл от хохота. — Джон Петелька даже на страшный суд не явится! Пусть господь-бог судит его заочно! — Смех его внезапно смолк. — Но вам я отвечу. Слушайте. У нас, моряков, есть примета. Если ветер был, но ушел, почеши мачту, и он вернется. И я почешу кое-кого, кто не хочет проложить мне курс к моим самородкам! Понятно?

Македон Иванович провел крепко ладонью по седому солдатскому ежику и встал:

— Вот теперь все понятно! Сделка наша поломалась. Задаток ты, Пинк, знаю, не вернешь. Лопай, акула, дьявол с тобой! А засим, судари мои, чувствительно благодарим за угощение, и до свидания. Пошли, Андрей Федорович.

Уже за тоненькой дощатой дверью Македон Иванович и Андрей услышали твердое урчание Пинка:

— Я должен рассчитаться с индейцами за два моих пальца. И я рассчитаюсь, клянусь библией! Я обещал вымотать грязным дикарям кишки и повесить их на этих кишках. И я сделаю это, клянусь второй раз библией!

Шапрон захохотал в ответ визгливо и возбужденно, высоким женским смехом.

— Так значит, это Пинк убил того парня в зимовке, про которого вы рассказывали? — спросил Македон Иванович, когда они вышли из трактира на улицу.

— Он. Их было только двое. А может быть, я напрасно показал ему нож? — виновато посмотрел Андрей на капитана.

— Это неважно! — отмахнулся капитан. — Они знают уже, какая игра у нас на руках. Но откуда они знают, от кого?

— Это и для меня задача со многими неизвестными, — ответил Андрей.

Они перешли на противоположную сторону улицы, к собору, и около Женщины Туманов капитан остановился.

— Постойте-ка! Давайте разберемся. Кто знает, кроме вас, конечно, об этом золоте? Я говорю о русских, индейцы не в счет.

— Только два человека. Первый — вы.

— Я Пинку об индейском золоте не рассказывал.

— Разумеется! Второй человек — женщина. На вашем редуте я написал ей письмо.

Андрей рассказал Македону Ивановичу о письме к Лизаньке и о посещении почтовой конторы. Капитан покачал головой:

— С этой стороны все чисто. Она в Петербурге, а ваше письмо, сами же говорите, еще не отправлено. И все-таки они знают о золоте. Знают, что и вы бывали в этом золотом ущелье.

— Точно знают! Теперь я в этом убедился.

— Вот видите? А самое главное — знают ли они, что у вас есть карта золотого месторождения? Вот где главная опасность! Теперь держитесь, ангелуша! Сегодня они только шипели да тявкали, а завтра бросятся на нас, как бешеные!

— Что ж, горжусь! Пинк и маркиз — враги сильные!

— Ох, а мне этой гордости не надо. Лучше бы недруги наши послабее были. Вы заметили, как Джон Петелька все время за пистолет хватался? Он и в трактире мог пальбу открыть. Его на съезжую не стащишь, он, вишь, даже на страшный суд не явится!

— Не успел бы, я бы ему в лицо табак бросил, — вытащил Андрей из кармана накрошенную и растертую махорку. — Я ее все время в кулаке наготове держал.

— Умно! А с ружьями как? — пытливо посмотрел капитан на Андрея. — Отказаться от этого дела?

— Ни в коем случае! — твердо ответил тот. — Наоборот, особенно энергично будем продолжать поиски оружия!

— Вот добре! Мы под пушкой рождены, на барабане пеленуты!.. А золото где у вас? Под диваном валяется? Надо его немедленно перепрятать! — двинулся было капитан, но сзади крикнули:

— Мосье Гагарин, прошу на одну минуту!

Андрей узнал голос Шапрона и, не оборачиваясь, спросил капитана:

— Как быть? Оставаться?

— Оставайтесь. Но ухо востро держите. Был волчий зуб, теперь лисий хвост будет. Шерстка-то у француза что у лисы-огневки! А я побегу золото прятать.

Македон Иванович торопливо зашагал. Андрей обернулся, глядя на быстро подходившего Шапрона.

ЛИСИЙ ХВОСТ

Маркиз поверх сюртука накинул короткий плащ, подбитый дорогим мехом. В нем француз был бы окончательно похож на римского патриция, если бы не прозаический зонт, на который он опирался. Шапрон остановился у подножия Женщины Туманов, вскинул в глаз монокль и начал молча разглядывать Андрея. В глазах маркиза появилась холодная брезгливость.

Андрей покраснел. Он знал, что его оленья куртка с пятнами звериной крови и с рубцами от собачьих когтей пестрит заплатками разных цветов и размеров из различных кусков меха, что его кожаные штаны, обшарканные о кусты и скалы, побелели и залоснились и что недавно еще щеголеватые, сшитые Айвикой из белого оленя мокасины, а теперь растоптанные, были похожи на опорки. В Петербурге его приняли бы за нищего.

— Вам не нравится мой костюм, господин маркиз? — улыбаясь, но начиная уже сердиться, спросил Андрей.

Шапрон моргнул, выбросив монокль из глазной орбиты.

— Очень не нравится. И зачем вам эта разбойничья борода? Фи! Вы же человек нашего круга. — Он сожалеюще покачал головой. — Пять лет животной жизни! Я знаю, что вы прожили на Аляске пять лет. Не дешево вам это стоило!

— Животная жизнь? — весело засмеялся Андрей. — Однако жить этой жизнью очень легко. Я всех понимаю и меня все понимают. Люди здесь честные и бесхитростные, а это главное, маркиз!

— Нет, нет, не оправдывайте эту жизнь. Скотская жизнь! И я думаю, что после этой каторги цивилизованная жизнь, красивая, удобная, полная наслаждений, покажется вам очень приятной. Vive le vin, vive 1'amour! [57] — игриво прищурившись, пропел маркиз и значительно добавил: — Особенно, если в средствах не стесняешься. Какая сказочная может быть жизнь!

— Маркиз, говорите прямо! — помрачнел Андрей. — Довольно экивоков!

— Хорошо, буду говорить прямо. Вступаю в открытый бой с поднятым забралом! — изящно взмахнул маркиз рукой около лица. — Вы мальчик, мосье Андрэ. Вы всего лишь храбрый и чистый мальчик, несмотря на вашу пышную бороду. — В углах безгубого рта маркиза появилась умная, холодная усмешка. — Вы не умеете хитрить.

Андрей выжидательно молчал.

— Где-то на притоках Медной, на маленьком ручье есть богатое золотое месторождение. Настоящее Эльдорадо! Открыл его Джон Пинк! Но индейцы выбросили оттуда шкипера, и он приполз на побережье на четвереньках. Попасть снова на свое Эльдорадо он не может, хотя ищет его два года. Дорога запутана. И вот он узнает, что после него на золотом ручье побывал еще один человек — вы!

Андрей молчал, давя пяткой сырую землю. Он тревожно думал: «О золоте, и о том, что и я был там, они знают. Ну и черт с ними! Это еще полгоря. А знают ли они о карте?.. »

— Гагарин, я поднял забрало. Вы джентльмен, и вы должны тоже открыться. И не будьте, в конце концов, дураком, если только сможете.

— Думаю, что смогу! — улыбнулся весело Андрей. — Откуда у вас эти нелепые сведения, что я был на каком-то золотом ручье, открытом Пинком? Какие у вас основания для этого? Анализ Пинка, после которого он узнал свое золото? Может быть, он и прав. Но я выменял это золото у индейцев на два ружья, одеяло и два топора.

— А нож? — крикнул Шапрон.

— Не кричите, держите себя прилично, — холодно одернул его Андрей. — А что нож? Я раскрыл одно из преступлений Пинка, вот и все. Там, где я нашел этот нож, и не пахло никаким золотом на сотни верст вокруг. Спросите у Пинка.

— Вы сильны в диалектике, Гагарин! — покачал головой Шапрон. Он снял для чего-то серую лайковую перчатку, опять надел и долго тщательно натягивал ее на пальцы. Андрей понял, что француз не может на что-то решиться.

— А карта? Что вы про это скажете? — наконец тихо, осторожно сказал он, искоса глядя на Андрея.

«Все известно!» — невольно вздрогнул Андрей.

— Какая карта? — с удивлением спросил он и поразился искренности своего тона.

— Карта, нанесенная шкипером Пинком на кусок парусины! — опять раздраженно повысил голос француз. — Предупреждаю еще раз, не валяйте дурака, Гагарин!

— Валяете дурака вы, Шапрон. Кто вам сказал про эту карту? Пинк? Он видел ее в моих руках? Говорите, кто вам сказал про карту?

Маркиз отвел глаза. Заметно было, что он не ждал такого вопроса или не хотел на него отвечать. Шапрона выручил внезапно пошедший снег, густой и мокрый. Француз поспешно раскрыл зонт и пригласил Андрея.

— Что же вы мокнете? Идите сюда, под зонт.

Андрей брезгливо поморщился, не двигаясь с места. Маркиз недобро нахмурился:

— Жаль! А я был уверен, что мы, два джентльмена, великолепно пойдем в одной упряжке.

— В одной упряжке с вами и Джоном Петелькой? Целых три джентльмена! Кстати, спросите у этого пирата, приятно, когда жгут бересту на ладони?

— Спрошу. Уверен, что Джонни очень обрадует ваш вопрос. И он постарается поблагодарить вас за это, — с недобрым намеком ответил маркиз.

— Вы, видимо, хорошо знаете Джонни. Друзья?

— Пожалуй, нет. От Джонни за версту несет виселицей. Но козырей из игры не выбрасывают. А Джонни — козырный туз. Без него я в аляскинских условиях ничто.

— Понятно. А теперь разрешите откланяться, — наклонил Андрей голову.

— О нет! Давайте продолжим наш разговор. Мы остановились на самом интересном месте.

«Что еще нужно от меня этому мерзавцу?» — подумал раздраженно Андрей.

Снег так же внезапно перестал, как и начался. Медленно закрывая зонт, Шапрон сказал:

— И продолжим мы наш деловой разговор с того места, где он оборвался. По глазам вашим я вижу, что вы дорого дали бы за то, чтобы узнать, откуда у меня сведения о карте. Но я не скажу. Мне доставляет огромное удовольствие помучить вас неизвестностью. В последний раз говорю вам, Гагарин, не валяйте дурака. Карта у вас, вы это знаете, и мы это знаем! Ваша игра уже проиграна. Согласны?

Андрей собрал все силы, чтобы и теперь, под прямым ударом, сохранить спокойствие. Глядя в глаза Шапрона, он недоумевающе пожал плечами:

— Какая игра? Я ничего не понимаю!

— Вот наши условия, — продолжал торопливо француз. — У американских властей будет сделана заявка на золотое месторождение от имени компании из четырех лиц. Четвертым будет ваш друг, старый офицер. Все прилично, все законно! А даже четвертая часть — это миллионный куш!

— Четыре джентльмена в одной упряжке! — засмеялся зло Андрей.

Маркиз яростно взмахнул зонтом:

— Вы думаете, я не знаю причину вашего глупого упрямства? Вот, вот причина! — начал он злобно тыкать зонтом в Женщину Туманов. — Ваша глупая, недостойная белого человека, любовь к дикарям, индейцам!

— Не сметь! — враждебно крикнул Андрей. — Этот тотем — слава и честь целого народа!

Шапрон опустил зонт и засмеялся нервно.

— Орда дикарей — народ? Странное и нелепое понятие! Нелепы и ваши принципы. Золото найдено на земле индейцев, и вы, как верный пес, охраняете его! Принципы — вещь неплохая, достойная уважения, но они хороши на своем месте, а на Аляске принципы надо забыть! Хотите, я докажу это? Давайте пройдем вон туда, на площадь. Вы знаете, почему там стоит могильный крест?

— Когда я бываю в Ново-Архангельске, я прихожу поклониться лежащим под этим крестом, — ответил Андрей.

Они говорили о памятнике свирепых русско-колошенских войн, о братской могиле русских, погибших в 1802 и 1804 годах при осаде, а затем штурме города. Когда они подошли к скромной деревянной ограде, окружавшей невысокий холм с большим деревянным крестом, Андрей снял шапку. Маркиз посмотрел на него и тоже снял цилиндр.

— В местном музеуме, — сказал он, — есть картина «Осада Ново-Архангельска». На ней эта трагедия выписана в деталях. Над крышами домов молодого города поднимается высокое пламя. Пылает дом правителя, крепость, склады, корабли, стоящие у пристани. Вожди колошей, ложные друзья русских, Скаутлельт и его племянник Котелян, в красных суконных кафтанах, подаренных им русскими, и с большими почетными медалями на груди стоят вон на том, может быть, пригорке, — указал Шапрон снятым цилиндром на далекий холм. — А их воины врываются в казармы промысловых, в дома, в церковь, разбивают томагавками черепа всем без разбору Русским, даже женщинам и детям. Скальпы сдирают с живых еще людей! А на Кекур-Камне стоит под дождем индейских стрел комендант города славный Медведников. Он сам наводит пушки на толпы воющих дикарей, но поздно! — Шапрон надел цилиндр и победоносно прихлопнул его. — Русские пушкари падают замертво под копьями и топорами индейцев. Убит храбрый комендант. Все русское население перебито. Уцелели очень немногие, работавшие в лесу. С опушки они смотрели на горящий город, на гибель своих братьев. Так платят индейцы русским за их благодеяния! — с пафосом закончил Шапрон. — А вы играете с ними в глупое благородство!

— Вы нарисовали неполную картину, Шапрон, — сдержанно сказал Андрей. — Вы не сказали, что за несколько дней до резни в Ситкинский залив пришел черный корабль «Юникорн». Шкипер «Юникорна» американец Барбер несколько дней вел тайные переговоры с Котеляном и Скаутлельтом. А когда началась резня, в толпе колошей видны были белые матросы с «Юникорна». Они бросали зажженные пыжи на крыши домов, хватали окровавленными руками бобровые и собольи шкурки. Белые пираты бросились в первую очередь на склады пушнины. А Барбер подвел свой черный корабль вплотную к берегу и нацелил на город двадцать пушек. Потом, когда город был разграблен и сожжен, Барбер вызвал на «Юникорн» Скаутлельта и Котеляна на победный пир. Связав перепившуюся охрану вождей, Барбер потребовал от них выдачи всего награбленного ими в русском городе. Он указал при этом красноречиво на две петли на ноке реи. А затем Барбер ушел на Гавайи, пьянствовал там и хвалился, что в следующий раз выгонит своими пушками русских из Аляски. Кто же виновник зверских убийств? Кто убил тех, кто лежит под этим холмом? И не напоминает ли вам пират Барбер вашего приятеля Джона Петельку? Удивительно схожая метода! А я верю, что индеец и русский могут жить в дружбе, если между ними не стоят барберы и пинки!

— О русские! Какое благородное сердце! — поднял маркиз к небу блудливые глаза.

— И я признаюсь вам, Шапрон, что я действительно нашел у индейцев неоценимые золотые сокровища!

Маркиз ошеломленно откинулся. На щеках его заиграли желваки. Он до боли стиснул зубы.

— Я нашел там золото дружбы, доброты, верности и чести, которые даже в диких сердцах неискоренимы!

Шапрон устало вздохнул и ничего не ответил.

— А вы мне так отвратительны, господин маркиз, — брезгливо отодвинулся Андрей, — мне так гадка мысль снова встретиться с вашим сиятельством, что я прошу впредь даже не подходить ко мне близко. Иначе я не отвечаю за себя!

— Хорошо, исполню ваше желание, — равнодушно ответил Шапрон, учтиво поклонившись. — Но завтра, например, я вынужден буду с вами встретиться. Разве вы не будете завтра на балу в замке? Прощальный grand bal pare! [58] Говорят, княгиня Максутова решила напоследок повторить великолепие и пышность петербургских придворных балов. Будет много хорошеньких дам. Я говорю не о местных чиновницах и креолках. Петербургские дамы! Прибыли на «Бородине». Кругосветное hartie de plaisir [59]. Пассажиры «Бородина» пожелали заглянуть в Ново-Архангельск Кому не лестно быть очевидцем исторического события! Среди Петербургских дам одна изумительная красавица Баронесса Штакельдорф.

— Штакельдорф? — отшатнулся Андрей и тотчас метнулся к маркизу. — Баронесса Штакельдорф, сказали вы?

— Такая ажиотация? — удивился Шапрон, а в глазах его забегали мышки. — Вам знакома эта фамилия? Говорят, она вдова. Барон умер три года назад.

— Имя ее?.. Вы знаете ее имя? — схватил Андрей француза за борт плаща.

Шапрон плавно развел руки:

— К сожалению.. Я видел прелестную баронессу всего один раз, вчера, на приеме у княгини Максутовой. — Его глаза были снова спокойны, мышки спрятались. — Меня, правда, представили баронессе, но имя… Тысячу извинений! Имя либо не было названо, либо я его забыл.

В синих глазах Андрея было страдание. Маркиз сочувственно вздохнул.

— Очень сожалею, но… Постойте! — Он вдруг по-приягельски хлопнул Андрея по плечу. — В почтовой конторе висит список пассажиров «Бородина». Контора еще открыта…

Маркиз смотрел вслед бегущему Андрею, пока тот не скрылся за поворотом. В глазах француза прыгали, плясали мышки.

СБОРЫ НА БАЛ И В ЦЕРКОВЬ

От фрака, хранившегося в сундуках мадам Печонкиной густо несло нафталином. Андрей поморщился: «Несет, как от бедного чиновника!»

Надевать галстук он подошел к зеркалу и удивился, увидев голое лицо, без бороды, только с небольшими гусарскими усиками. Ему хотелось явиться перед Лизой в таком виде, в каком она привыкла видеть его в Петербурге. Македон Иванович, увидев в зеркале лицо Андрея, ghобормотал:

— Эка обезобразился! Вылитый польский ксендз или комедиант из театра!

Капитан стоял у окна. Совсем рядом, камнем можно докинуть, торчали за окном мачты и виднелась высокая корма большой морской джонки. Ее владелец и шкипер, китаец Ванька, был хорошим знакомым Македона Ивановича, не раз заходившим на редут. Джонка и сейчас шла на Север, мимо Якутата, и капитан думал, глядя на ее мачты, не уехать ли им подобру-поздорову из города? Теперь Пинк натравит на них свою банду. Джон Петелька пойдет на самые крайние средства, на любое преступление, лишь бы вырвать у Андрея свою карту. Но капитан знал, что для его молодого друга сохранить, особенно от белых людей, тайну индейского золота — дело чести, что у Андрея и пыткой не вырвешь эту тайну.

На душе Македона Ивановича было тяжело. Ведь это он втянул Андрея в сделку с Пинком! Он навлек на него беду! А тяжелее всего то, что Андрей Федорович, ангельская душа, не кинул капитану ни единого упрека, даже утешал его: «Не расстраивайтесь, вы ни в чем не виноваты. Дело случая!» А какой там случай, какое там «ни в чем не виноват!» Кругом виноват! Значит, он, старый ржавый шомпол, и должен думать о том, чтобы спасти друга из западни, которая вот-вот захлопнется! Не поговорить ли с ним сейчас об отъезде? Ванька уходит завтра ночью и пойдет в Кенайский залив.

Македон Иванович осторожно, через плечо посмотрел на Андрея. Тот, удивляясь, почему стали малы петербургские бальные перчатки, с трудом и страхом натягивал их на ставшие большими и тяжелыми, как гири, руки. «Нет, не надо сейчас его тревожить, — решил капитан. — У него через несколько часов встреча с любимой женщиной после пятилетней разлуки. Он только виду не показывает, умеет, ангелуша, в руках себя держать, а у самого, поди, внутри все огнем горит. Что-то принесет ему эта встреча? Дал бы бог ему счастья! Золотой же человек!»

Андрей, натянув, наконец, перчатку, оглянулся и только теперь заметил подавленное настроение капитана.

— Что с вами, Македон Иванович? — участливо спросил он. — Вы чем-то расстроены?

— А отчего бы мне расстраиваться? Это вам показалось. Кавказский ревматизм разыгрался, всего и дела. К погоде, чай.

— От меня вы, родной мой, ничего не скроете! — обнял Андрей капитана за плечи — Вижу, есть у вас что-то на душе. Знаете что? Пойдемте вместе в замок! Для дворян вход открыт. Вот и развлечетесь. А для меня какая это радость будет! Хочется показать вам ее… Лизу. Боюсь я этой встречи. Что найду я в ней? Идемте, Македон Иванович.

— Не пойду, не обижайтесь, Андрей Федорович. Кавказскому офицеру и смотреть-то зазорно, как наши чиновные будут выплясывать у янков хозяйскую улыбку. Новый барин появился — старого долой! Холопы! А на встречу эту вам лучше одному идти. Как на медведя! Ничего, справитесь! А я лучше в собор ко всеношной схожу. Помолюсь архангелу Михаилу. Он ведь тоже офицер, архистратиг! [60] Должен он помочь старому кавказскому офицеру. Угадали вы, на сердце у меня что-то неспокойно. А мое сердце — вещун!

Счастливо-возбужденное настроение Андрея сразу пропало. Он понуро опустился на стул.

— А вы идите, идите! Вам непременно надо идти! — подал ему Македон Иванович охотничью куртку в разноцветных заплатах. — Эх, шуба-то у вас не по фраку. Хламида! Извольте одеваться, сударь мой!

Когда, одевшись, Андрей шел к выходу, тихо открылась дверь и на пороге встала Айвика. Он внезапно смутился и опустил глаза. Потом, пересилив себя, несмело улыбнулся ей. Девушка ответила ликующим взглядом.

Македон Иванович вышел на крыльцо, провожая. Андрея. И когда тот подошел уже к калитке, вдруг тревожно сказал:

— Погодите!.. Слышите?

Андрей остановился и прислушался. На улице раздался свист, долгий и резкий, как плач чайки в бурю. Настоящий матросский свист. Вдали, видимо, в конце улицы, ответил второй такой же свист.

— Матросы рассвистелись Мало ли их теперь по улицам шляется, — сказал Андрей, открывая калитку.

— Может, и так, — согласился капитан, но долго еще стоял на крыльце, прислушиваясь к удаляющимся шагам Андрея.

БАЛ В ЗАМКЕ БАРАНОВА

Дом Главного правителя колонии называли обычно в городе замком Баранова Первый Главный правитель Александр Баранов решил, что лучшим местом для его замка будет вершина Кекур-Камня — отвесного каменного утеса, обрывающегося к океану. Дом, построенный из дикого черного камня, подступивший с одной стороны к десятисаженному обрыву в океан, а стрех других сторон окруженный многопушечными батареями, был действительно замком, способным выдержать самый свирепый штурм или длительную осаду. Колошенская резня 1802 года научила Баранова осторожности, и он целых 16 лет, до конца своего правления, укреплял и вооружал замок по всем правилам фортификации. Видный со всех концов города, замок в этот вечер сиял, как резной фонарь. Окна двух его этажей пылали яркими огнями.

Андрей подошел к воротам старой крепостной башни, и часовой опустил было ружье, загораживая дорогу оборванцу в заплатанной куртке. Но, заметив белевшие под вытертым мехом воротничок и манишку, солдат поспешно отступил к будке. Покосились на Андрея и ливрейные лакеи, принимавшие от гостей верхнюю одежду в большом вестибюле замка. Но, увидев фрак, и они почтительно закланялись.

Андрей взбежал на второй этаж, чувствуя приятную легкость городского костюма, тонкого и почти невесомого после меховых доспехов. На просторной площадке второго этажа, огороженной перилами, он остановился. Здесь, перед большим зеркалом, освещенным шандалами, толпились дамы, оправляя туалеты. «Нет такой женщины, которая прошла бы мимо зеркала, не остановившись, — подумал Андрей. — Здесь я наверняка увижу Лизу». Он прислонился к стене и начал разглядывать проходивших дам.

Съезд только начался. По лестнице поднимались и жеманились у зеркала жены служебной компанейской мелкоты, чиновницы в старомодных чепцах и неуклюжих, хотя и дорогих платьях, и румяные курносые креолки, спутницы жизни компанейских инженеров, шкиперов, лекарей, учителей, заведующих складами, в платьях поскромнее, из тафтицы и китайской канфы. Но какая креолка устоит перед соблазном не навесить на себя яркие и пестрые ленты? И они обмотались немеренными аршинами лент, как их матери обвешивались аршинами бисера, стекляруса и цуклей.

«Где же повторение пышности и роскоши петербургских балов? — думал, усмехаясь, Андрей. — Это больше похоже на петровские ассамблеи. Тут и шкипер, и мастер, и купец, и вельможа. Впрочем, вельмож что-то не видно. Ах, нет, вот и они!»

На лестнице стало вдруг тесно и шумно, как на базаре. Это появились американцы, румяные, откормленные, горластые. Они с хозяйской бесцеремонностью перекликались во всю глотку, как через улицу, пинали друг друга и оглушительно хохотали.

На площадку поднимались все новые и новые гости. Нарастал гул оживленных голосов, журчал женский смех, в зеркале сверкали возбужденные женские глаза, из далекого зала доносились звуки настраиваемых скрипок. Вся эта атмосфера начинающегося бала будоражила Андрея, как будоражил когда-то каждый петербургский бал молоденького корнета Гагарина. И вдруг перед глазами его встала полутьма, а горло перехватила острая вонь индейской бараборы. Он сидит на нарах, рядом с Красным Облаком, нащупывая револьвер, опасаясь очередной злобной вспышки Громовой Стрелы. Давно ли это было? Совсем недавно, словно вчера. Андрей провел по глазам, и снова загорелись бальные огни.

Появились, наконец, и петербургские дамы с «Бородина». Их окружали морские офицеры русской эскадры, стоявшей на ново-архангельском рейде. Андрею пришлось вытягивать шею и становиться на цыпочки, чтобы разглядеть лица столичных дам. Но Лизы среди них не было. Он вдруг встревожился: не приехала ли Лиза раньше его, а он бесцельно торчит на лестничной площадке. Кинув последний взгляд на дам, поднимавшихся по лестнице, он пошел к широким арочным дверям, через которые виднелась длинная анфилада комнат. Все они были ярко освещены, всюду горели жирондели и лампы, масляные и только что появившиеся керосиновые. А вдали, в бальном зале, сияла огромная люстра, зажженная на все рожки. И все же и при этом ярком свете было в парадно убранных комнатах уныло и тоскливо, как во всяком доме, живущем прошлым Радовали глаза лишь гигантские морские раковины, майолики неистовых расцветок и старинные китайские вазы из стыдливо-розового нефрита и нежно-зеленой яшмы. Это были свидетели былой славы, подарки Баранову его друга гавайского короля, кантонских мандаринов и купцов.

«Да, была слава, летевшая на аляскинских бригах по всем океанам! А завтра и славу русскую продадут! — Андрей подошел к окну, откинул штору. Окно было узкое, как бойница в крепостной стене. Глубоко внизу, к подножию Кекур-Камня, накатывал черно-зеленые валы освещенный луной океан. — Не для балов строил свой замок незабвенный Баранов, а для отражения неприятеля. Говорят, он сбрасывал отсюда в океан казнокрадов, шпионов и предателей. Это, конечно, легенда. А сегодня он швырнул бы, пожалуй, в океан не одного собирающегося отплясывать на панихиде по его любимой Аляске!.. »

В мрачно-торжественном бальном зале грянул оркестр. В Ново-Архангельске, как и в Петербурге, бал начали полонезом. Но местные музыканты сделали из медлительного, певучего произведения Шопена что-то залихватское. Особенно отличались гнусавая скрипка и бубен, захлебывавшийся от усердия.

— Музыка дикарская! — засмеялся кто-то сзади Андрея неприятно-знакомым смехом. — Не пригодны моржовые жилы на скрипичную квинту.

Андрей оглянулся. Сзади стоял Шапрон, во фраке, с пестрой орденской розеткой в петлице. Встретившись глазами с русским, маркиз склонился в изящном светском поклоне.

Андрея взбесила эта элегантная наглость. «Я же просил его не подходить близко ко мне! Сволочь! Наглая сволочь! Дать ему по физиономии? Выйдет публичный скандал. Нет, никаких скандалов! Сюда должна прийти Лиза…»

Под звуки залихватского полонеза лакеи распахнули двери, и в зал вошел последний Главный управитель Российско-Американской Компании князь Максутов, известный также под кличкой «Собачья смерть». По владениям своим этот вице-король Аляски ездил в большой нарте, устроенной в виде домика с железной печкой. Запрягали в такой дормез [61] на полозьях не один десяток собак, а так как князь, как и всякий русский барин, любил быструю езду, то и дохли загнанные псы тоже десятками. Князь вел под руку жену. На черном, расшитом блестками платье княгини эффектно выделялся снежной белизной горностаевый палантин, бесценный дар Аляски. Царственной осанкой, широким пухлым лицом и пышными седыми волосами, похожими на пудреный парик, Максутова напоминала Екатерину II. Андрей невольно улыбнулся, вообразив Екатерину II, восседавшей не на троне, а на нарте, запряженной собаками в ало-бархатных алыках.

Князя и княгиню сопровождала свита компанейских олимпийцев, высших чиновников управления. Высокое достоинство и грозная неприступность отражались на темно-благородных лицах отставных статских, советников или на генеральских мурластых и квадратных физиономиях с холеными бакенбардами. В России статские советники управляли департаментами и казенными палатами [62], генералы кого-то покоряли, кого-то усмиряли, но, уволенные со службы по пункту третьему или за легкое отношение к полковым суммам, они примчались в далекий американский край с надеждой на высокие оклады и на новые взятки, если и не в звонкой монете и ассигнациях, то в аляскинских соболях и бобрах. И, видимо, они преуспели уже на колониальной службе. На женах их были дорогие туалеты, выписанные из Сан-Франциско. Такие в России и не снились этим советницам и генеральшам, а их боа и накидкам из соболя, куницы или голубого песца позавидовали бы и петербургские министерши. Андрей глядел на физиономии, полные благородства и величия, на шелковые, атласные, кружевные платья, и в голове его проносились гневные и презрительные мысли:

«Для этих продажа русских земель в Америке не позор, а всего лишь перемена хозяина. Эти и будут, с глазами искательными и голодными, расшаркиваться перед новым хозяином, выпрашивая его улыбку и снисходительное о-кей!»

— Я с вами согласен. Я тоже возмущаюсь, — сказал Шапрон таким тоном, будто продолжал прерванную дружескую беседу. Андрей не заметил, когда маркиз встал рядом. — Все так поразительно нелепо! Игра в величие, пляски и танцы накануне дня когда будет продан кусок России. Странный народ русские! Никогда нельзя угадать, как русский поступит в следующую минуту.

— Родину продает не русский народ! — не вытерпев, резко повернулся Андрей к Шапрону. — Плясать по этому случаю он тоже не будет. Плясать будут все эти Иваны, не помнящие родства. — Он кивнул на благородно-дворянские физиономии и на петербуржцев с «Бородина», стоявших отдельной группой и занятых веселой, беззаботно-праздничной болтовней. — Пляшут люди, для которых Родина там, где им удалось урвать кусок пожирнее!

Андрей спохватился и, сердясь на себя, что не утерпел и заговорил с Шапроном, отошел. Но через минуту Шапрон снова стоял рядом.

— Вы напрасно обиделись. Вы не поняли меня. Я глубоко уважаю русских, нацию, спалившую пороха больше, чем какая-либо другая, исключая, конечно, нас, французов. Русские умеют воевать, умеют работать, но торговать они должны поучиться, у американцев хотя бы. Теперь здесь будут драть с дикарей две трети шкуры, а не жалкую треть, как делали русские. Почему не всю шкуру целиком? Пусть снова обрастают, а потом снова будут обдирать. Свободное предпринимательство, свобода грабежа! Умно, черт возьми! Вы, наверное, хотите спросить меня, для чего я говорю вам все это?

— Я хочу, чтобы вы ушли прочь! — тихо, с угрозой, сказал Андрей.

— А вы знаете, кто купил у вас, у русских, Аляску? — спокойно продолжал Маркиз. — Генри Астор! За сто тысяч долларов он получил от вашингтонского правительства право на все имущество бывшей — теперь можно так сказать, — бывшей Русской Америки, на все ее богатства: пушные, рудные, лесные и рыбные. Аляска уже в жилетном кармане сэра Генри! Вместе со зверями, рыбами, лесами и недрами Аляски ему продано и человеческое стадо, то есть монополия на торговый обмен с дикарями. — Шапрон. помолчал и хихикнул: — Ваши краснокожие друзья тоже в жилетном кармане сэра Генри! Концессия дана ему на неопределенный срок. Значит, завтра великая держава России спустит свой флаг перед банкирским домом «Астор и сын»! — с въедливым ехидством закончил маркиз.

Андрей яростно, шумно вздохнул. Он понимал, для чего француз говорил ему все это. Он хотел обезволить Андрея, спутать его по рукам и ногам безнадежностью, отнять у него веру в будущее и волю к борьбе. Куда скрыться от этого наглого и опасного человека?

— Гадина! Ядовитая гадина! — шептал он, с трудом удерживаясь, чтобы не ударить Шапрона.

Словно угадав мысли Андрея, Шапрон вдруг сорвался с места и побежал куда-то. Андрей почувствовал, что по залу, среди присутствующих, прошло скрытое волнение, какое возникает, когда появляются особо высокие гости, которых ждали с нетерпением, волнением и трепетом. Но в зал вошли три человека, ничем не примечательные: два молодых американца с линкольновскими бородками, в клетчатых, совсем не бальных пиджаках и брюках, третий — наголо бритый, костлявый и сутулый старик. Темный и неприметный костюм и постное выражение лица делали его похожим на пастора. Старик вошел, шаркая ногами, опираясь на толстую палку и подслеповато щурясь из-под мохнатых бровей. И тотчас, забыв свое царственное величие, к нему устремилась быстрыми шажками княгиня Максутова. За княгиней побежал ее муж.

— О, вот он, исполин среди великих мира сего! Сам большой хозяин Генри Астор! — восхищенно и преданно сказал снова появившийся рядом Шапрон. Он помолчал, не сводя с Астора молитвенно-восторженных глаз. — Клянусь, это какие-то особенные люди, особая раса! Это боги, спустившиеся на землю. У него сотни миллионов! О, боже! — сладостно простонал маркиз.

В почтительно притихшем зале был слышен только воркующий, обвораживающий голос княгини:

— Сэр, Генри, вы видите, я в трауре. Завтра у этого окна, — указала она на окно, штору которого откинул Андрей, — я буду рыдать, когда спустят русский флаг.

Астор ничего не ответил княгине, даже не посмотрел на нее, скучающе поглаживая сухими желтыми пальцами бритый подбородок.

— Он не обращает на княгиню ни малейшего внимания. Он не слушает ее! — засмеялся Шапрон. — О, миллионы! Миллионы не обязаны слушать, а их должны слушать все смертные!

Астор вдруг заинтересованно зашевелился и с грубой бесцеремонностью указал палкой на большое майликовое блюдо, висевшее на стене зала. И, повинуясь указанию палки, один из олимпийцев княжеской свиты ринулся к стене через испуганно расступившуюся толпу, снял блюдо и поднес Астору с низким поклоном и выражением восторга и преданности на благородном лице. Банкир посмотрел на прохладную, как вечерний океан, синеву майолики и постучал согнутым пальцем по краю блюда, будто покупая миску на базаре. Затем передал блюдо секретарю, кивнул одной княгине и вышел, стуча в пол палкой. И только.

— Настоящий большой хозяин! Все мое! — задохнулся от восторга Шапрон. — Говорят, он много работает, по двадцать часов в сутки, и других заставляет работать, как чертей! Теперь кончится здесь сонное царство. Он привез сюда свору коммерческих советников и специалистов. Вчера здесь высадился целый полк трапперов. Астор переманил их из Канады и Штатов. Завтра после полудня каждый пойманный бобер или застреленная лиса тоже ляжет в жилетный карманчик Астора. Вся пушнина Аляски в его руках! Какие колоссальные барыши!

Речь Шапрона, то восторженная, то ехидная, угрожающая, начала действовать на Андрея. Он чувствовал себя обложенным медведем. Куда ни кинься — нет выхода!

А маркиз зашептал возбужденно:

— На днях горные инженеры Астора отправятся в разные концы Аляски. А весной будут отправлены роскошно экипированные поисковые партии Вы надеетесь, что они не найдут ваше золото? — Андрей не мог видеть, как в глазах Шапрона заюлили мышки. — Надеяться глупо, надежды нет, а вы умны. Значит, вы решили преподнести ваше золото банкиру Астору?

Андрей яростно обернулся. Но маркиз смотрел куда-то в сторону восторженными глазами.

— А вот и баронесса. Dieu [63], какая красавица! — восхищенно сказал он.

ВСЕ ПОНЯТЬ — ВСЕ ПРОСТИТЬ

В следующую секунду и Андрей увидел ее. Она стояла в дверях, рассеянно оглядывая зал, и красота ее, сияющая, уверенная, ослепила его. Он крепко зажмурил глаза от необыкновенного света, загоревшегося в нем. Так закрывает глаза человек, ослепленный солнцем, а у него солнце вспыхнуло внутри, и от знойного этого сияния стало горячо и глазам и сердцу. Она двинулась от дверей в сторону, к окнам, а он рванулся, к ней навстречу, но остановился за несколько шагов, охваченный непонятным страхом. Лиза подошла к нему вплотную, подняла глаза и тоже остановилась.

— Вы… — потрясенно прошептала она и приложила обе руки к груди.

Андрей чувствовал, что у него жалкое лицо. Он хотел улыбнуться, но губы и щеки дрожали, будто он собирался заплакать.

— Здравствуйте, — сказал он. Голос его тоже дрожал.

Лиза не ответила. Она что-то глотала судорожно и не могла проглотить. А он, вскинув к подбородку, как на молитве, сложенные ладонями руки, сказал срывающимся голосом:

— Господи, какая встреча. Снова вижу…

Он смущенно смолк, не зная, как ее назвать. Лиза поняла.

— Зовите меня Лизой. По-прежнему. Еще лучше — Лизанькой. Если можете…

В голосе ее были мольба и ожидание.

— Лизанька! — тихо, счастливо засмеялся Андрей. — Тогда… Слышите? Ваш любимый вальс. Помните Смольный?

Она поняла и в знак согласия наклонила с улыбкой голову. Андрей положил руку на ее талию и смелым, сильным поворотом с места увлек ее в танец.

Теперь, несясь по залу, он увидел наконец ее по-настоящему. И не узнал прежней Лизы Прежняя юная красота Лизы, тонкая, чуточку изнеженная, превратилась в красоту цветущей женщины, ослепительную, волнующую и чужую, недоступную. Чужим был и пряный запах ее духов, экзотического иланг-иланга, и ее прическа с прямым пробором и волосами, спущенными на уши, по моде, введенной королевой Викторией, и особенно ее усталые, безрадостные глаза. Не может быть светло и спокойно на душе человека с такими измученными. глазами. Сердце Андрея защемило от жалости.

Он не замечал, что и Лиза смотрела на него с откровенным и жадным любопытством, смотрела удивленно и неспокойно на его большую гордую голову, на втянутые жесткие щеки, упрямо выдвинутый подбородок, смотрела в его широко расставленные глаза со жгучим синим пламенем в их глубине. Она тоже хотела видеть в нем прежнего Андрюшу, то бурного, мальчишески не сдержанного, то робкого и застенчивого. Но от прежнего мальчишества осталась только ребячья ямочка на подбородке, а былой робости и застенчивости не может быть в этом очень сильном и душевно и физически человеке. Она покосилась на его руку, на которую он забыл надеть перчатку, большую, широкую, в ссадинах и мозолях. Потом посмотрела на свою руку, тонкую и слабую, с точеными изящно суживающимися к ногтям пальцами, лежавшую на его огромной, твердой, как доска, ладони, и вздрогнула. Андрей заметил это и удивленно поднял брови.

— Вы по-прежнему хорошо танцуете, Андрэ, — поспешила она нежно улыбнуться. — Наверно, часто здесь танцевали?

— Пять лет не танцевал, — счастливо ответил он, — Последний мой танец, пять лет назад, с вами. А теперь — первый, тоже с вами.

Румянец теплой волной разлился по ее лицу, и она поблагодарила его взглядом.

— Я знаю, вам было не до танцев Я знаю вашу здешнюю жизнь.

— Кто вам рассказывал обо мне? — улыбнулся Андрей.

— Вы сами. Я получила ваше письмо.

— Получили мое письмо? Когда?

Лиза на миг замялась, потом ответила быстро:

— Сегодня. Всего несколько часов назад! Это вышло случайно. Я пришла в почтовую контору сдать свои письма. Одно из них было адресовано отцу, Лаганскому. А ваше письмо тоже адресовалось Лаганской. Почтмейстер и выдал его мне.

— Очень глупое письмо, — пробормотал Андрей.

— О нет! Когда я читала его, мое сердце билось от восхищения, от гордости за вас, за моего Андрюшу! Вы Колумб, открыватель новых земель!

— Вот это здорово — Колумб, — смущенно засмеялся Андрей. Она вторила ему, но смех ее оборвался неожиданно.

— Вы знали, что я была замужем, а затем овдовела?

Рука Андрея дрогнула, он выпустил ее руку, и танец их прекратился. Пролетавшие мимо в вальсе пары смотрели на них с любопытством.

— Андрэ, на нас смотрят, — умоляюще прошептала Лиза. — Умоляю, танцуйте!

— Нет. Танцевать я не могу.

— Хорошо. Идемте!

Она взяла его под руку, они вышли из зала и свернули в маленькую диванную. Здесь было полутемно, горело только двулапое бра.

Лиза села на низенький диван, Андрей остался стоять.

— Зачем вы приехали сюда? — спросил он после долгого, недоброго молчания.

— Так… От тоски мыкаюсь по свету.

Она сидела, сжимая лицо ладонями, и чуть заметно вздрагивала.

— Лиза… успокойтесь… — беспомощно сказал Андрей.

Она сняла руки с лица и указала на место рядом с собой:

— Сядьте, Андрюша. И давайте говорить начистоту, если мы уважаем друг друга. Я знаю, у вас ко мне тысяча вопросов. Спрашивайте, я на все отвечу!

Андрей молча сел. Лиза задумчиво гладила пышный страусовый веер, глядя прямо перед собой измученными глазами.

— Вы, Андрюша, всегда судили людей очень сурово. Это одна из причин, которые нас разлучили. Но теперь я убедилась, что вы всегда были правы. — Андрей поднял на нее внимательные глаза. — Мне не хотелось бы дурно говорить о мертвом, но барон действительно оказался подлецом. Он поступил подло и со мной. Сразу после его смерти я обнаружила, что все его имения заложены и перезаложены, а его якобы огромное состояние оказалось огромной кучей долгов. Он даже и мое имение продал, а деньги потратил на очередную неудачную спекуляцию. Я очень нуждалась после его смерти. Конечно, я не нищенствовала, но положение в свете требует известного декорума. Вы это понимаете. Меня загрызла тоска. Я продала немногие оставшиеся от матери драгоценности и переданные мне отцом процентные бумаги и поехала мыкать тоску по свету. И вот я здесь. И без гроша в кармане. Пролетарий! Теперь это слово модно. Мало того. Узнав бедность, я стала esprit fort! [64] Вербуйте меня в свою революционную партию!

Она засмеялась нервным, высоким смехом. Андрей успокаивающе положил ладонь на ее руку.

— И вас это мучает, беспокоит? Я помню, вы всегда боялись бедности. Вы видите в бедности трагедию. Какая чепуха!

Лиза облегченно вздохнула и откинулась на спинку дивана.

— Я знала, что с вами мне сразу станет легче, что все мои глупые страхи рассеятся. А теперь самое трудное. — Она долго, молча смотрела на него, и это был молящий взгляд любящей женщины. — Вспомните тог роковой вечер, Андрей, и попытайтесь понять меня. Tout comprende — c'est tout pardonner. [65] Я так была взволнованна тогда и оскорблена в чувствах верноподданной, восторженной монархистки. Теперь, правда, это чувство выветрилось. Но в тот вечер я готова была молиться на государя. А вы… — Лиза схватила руку Андрея, и голос ее зазвучал страстной настойчивостью: — Я ошиблась тогда. Я порвала с вами, но, верьте, я не переставала вас любить. И если бы не ваша несчастная судьба, если бы не ваше изгнание…

Она снова сжала ладонями лицо, вздрагивая всем телом.

— Успокойтесь, Лиза. Я все понимаю и верю вам.

Он сказал это задушевно и тепло. Лиза отняла от лица ладони и радостно, счастливо посмотрела на него. Но тотчас на лице ее отразилось беспокойство. Андрей опустил голову, на лбу его пролегли глубокие морщины тяжелого раздумья. Он собирал силы для вопроса, который решит его судьбу. Сейчас он скажет, и жизнь его, расколовшаяся на две несоединимых, казалось, части, либо снова сольется, снова расцветет, как надломленное дерево, либо будет непоправимо разломана и растоптана.

Он так сжал ее руку, лежавшую на диване, что Лиза болезненно поморщилась.

— Но вот… «Колокол», — медленно и глухо сказал Андрей. — Как попали к жандармам герценовские газеты и журналы, которые я дал вам? Это мучает меня пять лет. Я не понимаю…

— Все будет понятно! — горячо и быстро воскликнула Лиза.

— Я уже все понял! — снова стиснул Андрей ее руку. — «Колокол» передал жандармам барон. Не так ли? О, эта хитрая гадина! Он запугал, запутал вас.

— Вы ошибаетесь, Андрюша. Барон в этом не виноват. Виновата одна я.

— Вы! — Андрей начал медленно подниматься с дивана. Лицо его окаменело. — Вы передали «Колокол» в жандармский штаб?

— Сядьте, сядьте же! — схватила Лиза его за руку и снова посадила рядом с собой. — Сейчас я скажу вам все. Только поверьте, что я говорю вам правду. Такому человеку, как вы, нельзя лгать!.. В тот вечер я была так напугана. Вернувшись с бала в дортуар, я решила сжечь переданные мне вами лондонские издания. Я уже начала жечь, отрывая по нескольку страниц, но не успела. Меня застала «синюха», отобрала несожженное и передала maman… [66] Андрюша, я виновата перед вами, но дайте мне возможность искупить свою вину! Всю жизнь, всю свою жизнь я буду…

Голос ее жалко оборвался. Она отвернулась. Андрей испугался, он решил, что Лиза плачет.

— Лизанька, любимая, не надо… Все хорошо! Я все понял, а прощать мне нечего. Вы ни в чем, ни перед кем не виноваты!

Лиза повернулась к чему. В глазах ее действительно стояли слезы.

— Вы спросили меня, как я попала сюда? Я ответила: тоску по свету мыкаю. Но это половина правды. Меня тянуло сюда. Мое сердце чувствовало… Оно чувствовало, что здесь, на краю света, меня ждет самая большая радость.

На лице ее была радость, глубокая и тихая.

— Мне так хорошо с тобой, но мне пора, Андрюша.

Она поднялась с дивана.

— Куда? — спросил испуганно, тоже вставая, Андрей.

— У меня сегодня визит к жене генерала Руссо. Завтра он станет здешним губернатором. — Она сделала усталый жест. — Светские обязанности, Андрюша.

Андрей посмотрел с жалостью в ее усталые глаза.

— А не лучше ли домой? Ты сегодня так устала. У тебя такие глаза.

— Не только сегодня, Андрюша. Ах, как я устала! — измученно прошептала она. И, подняв руку, нежно погладила Андрея по голове. — А волосы у тебя все такие же. Пушистые, мягкие…

Он замер под ее ладонью. Душа его рвалась к любви, к женской ласке Он обнял ее, и она прильнула к его груди, но тотчас испуганно отшатнулась, оглянувшись на дверь.

В дверях стоял маркиз Шапрон. Он почтительно поклонился Лизе и исчез, блеснув рыжей шерстью головы, как убегающая лиса-огневка.

— Ты знаешь этого человека? — спросил Андрей.

Лиза медленно закрыла веером лицо так, что виден стал только ее белый лоб. Из-за веера послышался спокойный ответ:

— Где-то я его видела… Ах, да! На приеме у княгини. Какой-то француз, маркиз Фамилию я не запомнила. А почему ты спросил меня об этом?

— Это подлый и опасный человек!

Лиза равнодушно пожала плечами.

— Ах, так?.. Андрюша, мы увидимся завтра на спуске нашего флага. Я хочу видеть эту печальную церемонию. А теперь, право же, мне надо идти.

Внизу, в вестибюле, Андрей сам накинул на ее плечи кунью ротонду и покрыл ее голову черной кружевной косынкой. Лиза, улыбаясь, вскинула прощально руку. Ротонда распахнулась, сверкнула белизна ее платья, и она исчезла.

В душе Андрея сияло ослепительное солнце, и он знал, что никогда не погаснет этот свет его потерянной и снова найденной любви.

Войдя во двор, Андрей увидел, что Македон Иванович ждет его, сидя на крыльце. У ног капитана лежал Молчан. Еще от калитки Андрей крикнул весело, дурачась:

— Были в соборе, Македон Иванович? Архангелу молились?

Македон Иванович махнул рукой:

— Молился. И пусть господь-бог не обижается, а я прямо скажу — не помогает! Ни разу не исполнилось, о чем я его молил… Встретил я в соборе знакомых горожан и услышал от них, будто передали уже янкам морские котиковые лежбища и в Кенайском заливе, и около Катмайской одиночки, и на Прибыловых островах. Правда это?

— Правда, Македон Иванович.

— А что переданы уже янкам промыслы на речного бобра, на лисиц, соболей, выдр, песцов и на материке — тоже правда?

— Тоже правда.

— Распродали, значит, мать Аляску?

— Не распродали, а в одни руки все попало. Все Астор скупил.

— Вот поди же! Как где горе или несчастье для людей, там и выплывает какой-нибудь Астор! — вздохнул капитан.

Андрей сел рядом и только теперь заметил, что на коленях Македона Ивановича лежит штуцер.

— Македон Иванович, в чем дело? — забеспокоился Андрей. — Почему вы со штуцером?

— Сучковато у нас дело получается, ангелуша Помните свист, когда вы уходили? А часа три назад, когда я из собора пришел, кинулся вдруг Молчан к окну. Встал на дыбки, оперся лапами на подоконник и шипит, как змея. Долго не мог успокоиться. А потом прибежала хозяйкина колошенка, говорит, кто-то на заборе висит, двор и флигель наш разглядывает. Вот мы с Молчаном и заложили здесь пикет. Хотелось мне какому-нибудь варнаку заряд волчьей картечью в зад влепить!

— Весьма подозрительно, — сказал задумчиво Андрей.

— Не весьма подозрительно, а весьма все ясно! Начал Пинк облаву на нас. А посему завтра вечером уезжаем на редут. Там ружья добывать будем. Пока янки не турнут нас оттуда, мы с каким-нибудь шкипером договоримся. Было бы чем платить.

Андрей молчал. В душе стало тоскливо, темно и снова одиноко.

— Я завтра джонку договорю до Якутата. Видели, под нашими окнами мачты торчат? Хозяин, китаец Ванька, мой знакомец. И ваше золото рядом. Я его в старом шлюпочном сарае зарыл. Вот так, ангелуша, и перетакивать не будем!

Андрей понуро молчал. Капитан понял его настроение.

— А ну их, всякие дела! Все дела да дела! — досадливо махнул он рукой. — О себе рассказывайте. Видели ее?

— Видел! — сильно и страстно сказал Андрей, подняв глаза к небу. Он хотел видеть звезды, чистые и яркие, но небо, закрывшись осенними тучами, было пусто и темно.

ПОСЛЕДНИЕ МИНУТЫ

Очевидцы отметили в своих воспоминаниях, что утро 18 октября 1867 года [67] было в Ново-Архангельске ясное, солнечное, с небольшим морозцем. Четко видна была покрытая снегом вершина Эджекомба, обещая хорошую погоду.

Деревянные тротуары города скрипели под ногами людей, шедших к замку Баранова. И редкий из проходивших не оборачивался на Громовую Стрелу и Айвику, шедших вместе с Андреем и капитаном Сукачевым. Индейцы были не в диковину на улицах Ново-Архангельска, их немало жило на окраине, в Колошенском поселке. Но молодой вождь, раскрасивший лицо военными, голубой и черной, красками, не мог не обратить на себя внимания. А его живописный наряд атаутла, вышедшего на тропу войны, плащ из серых густошерстных волчьих шкур и шапка из волчьей оскалившей зубы головы заставляли испуганно сторониться не только женщин, но и мужчин. Испуг их был напрасен; у Громовой Стрелы не было оружия. На этом настоял Андрей А вождь, безоружный и всем чужой, не был ни смущен, не напуган. Его мужественное лицо было спокойно и бесстрастно, может быть, чуточку напряженно.

В окнах домов, мимо которых они проходили, видны были жарко пылающие печи, на колодцах калено звенели ведра и перекликались теплые после недавнего сна женские голоса. Над занесенными первым снегом крышами поднимались веселые, пушистые дымы и таяли в нежно-бирюзовом небе. Все было русское, родное: жаркие огни печей, теплые женские голоса, звон ведер, пушистые дымы, бирюзовое небо и неяркое, невысокое солнце. И через несколько часов все это родное, прикипевшее к русскому сердцу, станет чужбиной.

Па подъеме из города на Кекур-Камень открылась бухта, ярко-синяя на солнце, с двумя стоявшими на рейде эскадрами — угольно-черными американскими мониторами и лебедино-белыми русскими крейсерами Берега бухты облепили, сочно блестя на солнце желтой кожей, каяки и байдары индейцев и алеутов, собравшихся сю и, по-видимому, со всего архипелага Александра.

Через ворота Средней крепости Андрей, капитан и индейцы вышли на плац-парад — небольшую выбитую на Кекур-Камне площадь В золотое барановское время здесь под открытым небом пировали первые русские поселенцы. Отсюда, с высоты, видели они и бесконечный океан и бесконечные просторы Русской Америки, выпестованной ими непосильными трудами и великими страданиями.

Сюда приносили кресло, покрытое медвежьей шкурой. и в пего усаживался Баранов, одетый ради веселого дня в малиновый плюшевый кафтан. А вокруг него, прямо на камень плаца, усаживались его сподвижники, зверовщики и зверобои, моряки компанейских бригов и шхун, строители города, лесорубы, кузнецы и пушкари кекурских батарей. И начинался пир, достойный гекзаметров Гомера, длившийся от утренней зари до вечерней. На плац ставился котел с ромом, в котором в обычное время варили кашу на 200 человек. И пей, сколько сможешь, душа меру знает. А когда ямайский ром ударял в голову и в пылкие сердца над Кекур-Камнем, подобно раскату грома, грохотала барановская песня:

Честию, славой сюда завлеченны,
Дружбою братской здесь соединены,
Станем создавати, дальше занимати —
Русским полезен Америки край… [68]

А на следующий день тех, кто с зарей не выходил на работу, купали в этом же котле, но уже не в роме, а в ледяной морской воде, приговаривая: «Делу время — потехе час!.. »

Сейчас на плацу, флангом к замку, выстроилась рота рослых, плечистых американцев-северян, в синих шинелях и широкополых шляпах. Это были отпрыски благополучных и благочестивых семей фермеров и лавочников, осевших в западных штатах на только что отнятых у индейцев землях. Им привычна была тревожная пограничная жизнь: — ночные дежурства на дворе, работа в поле с ружьем в руках и частые мелкие схватки с краснокожими. Они с пеленок привыкли смотреть на индейцев как на заклятых врагов. Андрей, глядя на смелые, открытые лица этих честных парней и ревностных христиан, думал с тоской: «Эти не задумаются стрелять, рубить, колоть индейцев и выжигать дотла их стойбища!.. »

Против американцев стояла русская рота Нижнекамчатского батальона. Солдаты угрюмо смотрели в землю, словно чувствовали за собой какую-то вину. Посередине их строя высился флагшток, на котором развевался последние минуты трехцветный русский флаг. Около флагштока стояли в карауле с обнаженными шашками два знаменных офицера.

А посередине плаца, между двумя ротами, возвышался помост с перилами, выкрашенный в черный цвет. Ново-архангельцы уже прозвали этот помост, построенный два дня назад, плахой. На помосте было весело, шумно и пестро от женских нарядов американок и петербургских дам с «Бородина». Напрасно искал Андрей среди них синюю бархатную ротонду. Лизы там не было, но зато назойливо лезла в глаза дородная фигура княгини Максутовой. Она, видимо, раздумала плакать у замкового окна и весело болтала с американками. Македон Иванович свирепо покосился на «плаху» и плюнул:

— Тьфу! Как сороки на плетне!

Но тихо и хмуро, без разговоров и смеха, стоял на плацу народ Аляски — мелкие служащие, рабочие верфей и литейного завода, матросы, шахтеры угольных, медных и железных копей, зверобои, китобои и заросшие до глаз зверовщики, люди, как на подбор, крупные, в плечах косая сажень, в грудь хоть кувалдой бей. На их лицах, русских, но зачастую с алеутско-индейской скуластостью и узкоглазием, не было приниженности и покорности, а отражались ум, добродушие с оттенком тонкого лукавства и трудовая гордая честь людей, несокрушимых в бою, в труде и в гульбе.

Капитан Сукачев, глядя на них, шептал что-то, и Андрей спросил удивленно:

— Что вы шепчете, Македон Иванович, молитесь или ругаетесь?

— И то и другое впору, а я говорю, что породный у нас здесь народ. Поглядите, любой быка сломит и па колени поставит. Леса да снега, да вольные просторы сохранили нашу породу!

А на окраинах плаца, там, где он переходил уже в скалы и обрывы Кекур-Камня, было тесно от алеутов и индейцев. Здесь причудливо перемешались камлейки из тюленьих кишок, плащи из байковых одеял с фабричными клеймами и тотемными зверями, меховые парки, кумачовые рубахи атнайцев и гайдасов, подражавших в одежде касякам, меховые кухлянки и темно-синие фуражки с красным околышем, особо любимыми индейцами-колошами. Жены их повязались коленкоровыми платочками, совсем как московские просвирни, но за спинами их висели в кожаных мешках дети, выставив из прорезов голые, несмотря на мороз, ноги. Отдельной кучкой, на отведенном для них месте, стояли алеутские и индейские тойоны. Они щеголяли почетным отличием: пожалованными колониальным начальством мундирами расформированных полков и упраздненных департаментов. Алеутский тойон, напомнивший Андрею толстыми отвисшими щеками и тройным подбородком гоголевского Петуха, был одет в вицмундир полицейского департамента, не сходившийся на его необъятном, голом и грязном пузе.

Щебетали на «плахе» дамы, победоносно звякали шпорами американские офицеры, пели хором завербованные канадские трапперы, но молчали угрюмо простые русские люди и таили загадочное спокойствие индейцы и алеуты.

Кончались последние минуты Русской Америки.

ФЛАГ НЕ ХОЧЕТ СПУСКАТЬСЯ

Часы соборной колокольни пробили одиннадцать, и с последним ударом, как в хорошо разыгрываемом спектакле, на парадном крыльце замка Баранова показались люди. Они задержались там на минуту, словно давая возможность полюбоваться сиянием их галунов, позументов, эполет и орденов, затем начали медленно, торжественно спускаться по каменной лестнице на плац-парад. Первым шествовал князь Максутов. Перья на его треуголке победно развевались, золотые лампасы на красных штанах ликующе сияли, словно он шел не сдавать русский город, а вступал в город завоеванный. На полшага позади «Собачьей смерти» шел маленький сухонький старик, одетый в меховую шинель американского генерала. Он нес на вытянутых руках шелковое звездно-полосатое знамя Штатов. Это был бригадный генерал Руссо, правительственный комиссар Северо-Американских Соединенных Штатов. За князем и генералом шли русский и американский адмиралы, армейские и флотские офицеры и чиновники обеих стран. Одним из последних, скромно вмешавшись в толпу мелких чиновников и газетных репортеров, шел, тяжело опираясь на палку, сутулый старик, похожий на пастора.

— Македон Иванович, видите старика в последних рядах, что на палку опирается? — обратился Андрей к капитану. — Это хозяин Аляски, миллионщик Генри Астор.

— Рожа у него постная, хоть просвирки из него лепи, — после долгого молчания ответил капитан. — Отшибет здесь потроха этот святоша, чую!

Громовая Стрела каким-то чутьем догадался, о чем идет разговор у касяков. Он тронул Андрея за рукав и тихо спросил:

— Кто главный тойон нувуков? Покажи!

Думая, что это простое любопытство, Андрей указал индейцу на Астора. Вождь сразу подобрался и напрягся, будто готовясь к прыжку, а в глазах его мелькнуло такое лютое, что Андрей на всякий случай оглядел индейца, нет ли у него спрятанного оружия.

Командир русской эскадры вице-адмирал Пещуров, представлявший особу всероссийского императора, и генерал Руссо встали друг против друга по обе стороны флагштока. Их напряженные позы делали их похожими на двух бойцов, вышедших подраться на кулачках.

— По высочайшему повелению Его Величества императора всероссийского, — заговорил громко и отчетливо адмирал, — передаю вам, уполномоченному Северо-Американских Соединенных Штатов всю территорию, которой владеет его величество на американском материке и прилегающих островах, согласно заключенному между державами договору.

Адмирал поклонился сделал шаг назад.

— Величество, вишь, передает! — громко и дерзко, на весь плац-парад, сказал вдруг кто-то в толпе простых людей. — Собачьим бы кнутом вдоль спины за этакое! Не дуди в чужую дуду!

Адмирал услышал этот дерзкий, злой голос. Он растерянно и умоляюще смотрел на американского губернатора. Генерал Руссо, наконец, заговорил, крикливо, не выговаривая, а выплевывая слова. Кончив речь, он тоже поклонился, необыкновенно громко звякнув шпорами.

После этого лязга глубокой, особенно гнетущей показалась Андрею тишина плац-парада. Слышен был только шум прибоя, шелест флага в вышине да хриплое карканье ворона, вещей птицы. Затем в тишине этой туго щелкнула часовая крышка. Князь Максутов засовывал нервно, не попадая в карман, часы. По договору русский флаг должны были спустить ровно в двенадцать часов, а до полудня оставалось еще несколько минут. Защелкали часовые крышки и в руках офицеров, чиновников, корреспондентов. Положение становилось тягостным и нелепым. По толпе пробежало волнение, зашевелились головы, покачнулись тела. Словно прошла по воде крупная зыбь. Князь Максутов испуганно попятился. Может быть, ему почудилось, что люди сейчас бросятся к флагштоку защищать свой флаг. И снова все замерло. Не владея больше собой, отчаянно выкруглив глаза, князь шепотом, слышным во всех концах плаца, прошипел:

— Спускай флаг!

Ближний к нему знаменный офицер вздрогнул и потянул флаг-линь. Русский флаг пошел вниз. Все стоявшие на площади обнажили головы, не отводя от флага напряженных, страстно сосредоточенных взглядов. Зарокотали барабаны. Русская и американская рота взяли на караул. Американская эскадра начала салют спускаемому русскому флагу. Грозно и мощно раскатываясь по бухте и громовым эхом отдаваясь в ущельях Эджекомба, ревели пушки. Индейцы и алеуты попадали на землю, в ужасе прикрыв головы руками. Для них это был грозный голос их нового повелителя.

А русский флаг медленно шел вниз, сдаваясь, уступая… И вдруг на середине флагштока остановился. Офицер уже висел на лине, а флаг словно прибитый, не двигался. Полотнище его обвилось вокруг флагштока, плотно прильнув к древку.

— Эх, не хочет! — бурно крикнул Македон Иванович. Максутов раздраженно оглянулся. Старый офицер, выделяясь гордой военной осанкой, стоял, высоко подняв обнаженную голову с львиной гривой седых волос. Князь увидел отчаяние в единственном глазу, побелевшие, дрожавшие губы под седыми усами и смущенно отвел глаза. Затем, всплеснув по-бабьи короткими руками, он закричал что-то неслышное в реве пушек, фланговому солдату, указывая на флаг. Солдат оторопело посмотрел на ротного командира. Капитан подошел, взял у него винтовку, и солдат, подойдя несмело к флагштоку, полез вверх. Он быстро добрался до флага, но тут растерялся и нерешительно поглядел вниз. В этот момент американская эскадра окончила свой салют. В наступившей тишине «Собачья смерть» крикнул:

— Рви!

Солдат рванул. Послышался треск рвущейся материи, в толпе ему откликнулся плачущий женский вскрик. Флаг отделился от линя. Солдат, зажав в зубах тяжелое полотнище, начал спускаться.

Неожиданно налетел порыв сильного ветра. Флаг, висевший бессильно в зубах солдата, встрепенулся, рванулся и, освободившись, полетел над плацем большой цветастой птицей. Его несло в сторону «плахи». Там уже протянули к нему руки, но флаг передумал, на секунду замер в воздухе и устало опустился на штыки русских солдат [69].

К флагштоку подошел генерал Руссо, привязал к линю американский флаг и сам поднял его. Русская эскадра начала салют.

— По первому разряду похоронили! С барабанным боем и салютом! — вытирая платком усы и глаз, сказал сердито Македон Иванович. — Пошли, ангелуша. И напьюсь же я сегодня в клочки.

Но уйти им не удалось. Люди вдруг куда-то хлынули, увлекая за собой Андрея, капитана и индейцев, потом неожиданно расступились, и Андрей увидел поющего человека, старика с трясущейся головой и глубоко запавшими глазами. Но во всем его облике было молодое, задорное щегольство аляскинского промыслового. Синюю, тонкого сукна «сибирку» туго подпоясывал красный шерстяной кушак с бахромой на концах, спущенных по бокам. Пола «сибирки», озорно заправленная за кушак, открывала широкие плисовые шаровары, дорогая соболья шапка с бархатным верхом сдвинута набекрень, а из-за голенища торбаза торчала костяная резная ручка охотничьего ножа. Старик пел и плакал, открыто, не стесняясь, слизывая языком стекавшие с глаз слезы.

Андрей узнал песню Баранова:

Во свете новом, в странах полунощных,
Мы стоим в ряду людей к славе мощных.
Народы смирятся, отваги боятся,
Бодрствуйте други, — русаки бо есть…

Андрей поглядел на слушавших песню людей. На лицах их не было печали или тревоги за завтрашний день, а скорее угрюмая растерянность и ошеломленность. Покачнулось что-то в их сознании.

— Русаки бо есть! — сказал горько стоявший рядом с Андреем пожилой человек. От ватного его кафтана попахивало дымом и копотью кузницы. — Эх, дед, не бередил бы душу! Барановец! Рассказал он нам, как ходил в походы с Александр Андреичем, как город наш штурмом от колошей отбивал. Знаменитый старик!

— Почему плачет старый касяк? — тихо спросила робевшая в толпе чужих людей Айвика.

— У него отняли родину, Айвика, — ответил Андрей.

— Ха! — сжала девушка кулаки. — Надо не плакать, а убивать врага, отнимающего родную землю!

— Это и есть, Андрюша, твоя краснокожая принцесса? — послышалось за спиной Андрея теплое женское контральто.

Он оглянулся и увидел Лизу. Она, насмешливо прищурившись, критически разглядывала Айвику. Индианка разгадала недобрый взгляд белой женщины. Смуглые ее щеки залил свекольно-красный румянец гнева, тонкие ноздри затрепетали и зло запульсировала жилка около глаза. Она увидела большие голубые глаза, нежную белую кожу, пушистые, нежные, золотистые, а не прямые жесткие черные волосы, и почувствовала, что ей не победить эту сияющую белую красоту Айвика перевела взгляд на Андрея. У Доброй Гагары лицо стало совсем другое, и мысли другие в его синих глазах, будто позвала его куда-то эта белая красавица, и он идет за ней, уходит и не вернется!

Белая женщина заговорила, и Айвику ударили по сердцу нежные переливы ее голоса. Еще бы, она не кричала на мчащуюся против ветра собачью упряжку, не дышала морозом и дымом костров.

— Ты прав, Андрюша, она красива, как принцесса из сказки. Но мне кажется, эту принцессу неплохо бы отправить в баню. Прости за грубость. А по утрам она умывается?

Айвика поняла холодную, ядовитую издевку белой женщины. Верхняя, с темным нежным пушком губа девушки вздрогнула, обнажив зубы, как у зверька, готового вцепиться в горло врага. Айвика вообразила, как она подбежит к белой красавице, ударом в поджилки опрокинет ее себе на колено, вцепится в пушистые волосы и перережет нежное горло. Айвика подняла руку и пощупала пеколку на груди

Баронесса Штакельдорф не знала, как близко была она сейчас от смерти.

— А как ее зовут? — по-прежнему издевательски спросила она. — Сидящая Наседка? Я угадала?

— Нет, — смущенно ответил Андрей. — Я вам писал об ее имени.

— Не помню. Ну, тогда Порхающая Индюшка?

Македон Иванович, стоявший чуть сзади Андрея, крепко крякнул, Лиза перевела на него глаза. Андрей хотел представить капитана, но тот сказал сухо.

— Мы пойдем, Андреи Федорович. Не задерживайся. Насчет вечера помнишь? Извините, сударыня.

Македон Иванович коротко поклонился Лизе, позвал индейцев, и они отошли.

— Кто это? Какой неприятный человек, — сказала Лиза, глядя вслед капитану. — Одноглазый, как Циклоп! О каком вечере он говорил?

Андрей молчал. Он должен сейчас проститься с ней, сказать, что вечером уезжает, вернее, бежит из города. Он обязан это сделать! Надо объяснить ей это. Но он вернется к ней! Обязательно, и даже очень скоро вернется!

Лиза заметила охватившее его волнение.

— Что с тобой, Андрюша? Ты чем-то взволнован?

Андрей опустил глаза. Если он будет смотреть на нее, у него не хватит решимости сказать грустную правду.

Лиза стянула со своих рук рукавички и взяла в маленькие горячие ладони его большую холодную руку.

— Что с тобой, милый? — Она начала нежно поглаживать его руку. Усталые глаза ее потеплели от ласки, а голос зазвучал успокаивающе. — Приходи ко мне сегодня вечером. Я вылечу твою грусть. Мы будем много-много говорить и решим все окончательно.

— Что нам решать? Наша любовь все решила.

— Ты прав. Тогда будем говорить о нашей любви, Я буду ждать тебя. Хорошо?

Андрей посмотрел в ее умоляющие глаза и прошептал:

— Хорошо. Я приду.

— Тогда я тороплюсь. Мне надо приготовиться к приему милого гостя. Найти меня легко. Переулок против собора, дом под красной железной крышей.

Она крепко, по-мужски, пожала ему руку и, легко повернувшись, пошла вниз, в город. Он смотрел ей вслед и знал, что не тронется с места, пока она не исчезнет из глаз. Но Лиза вдруг обернулась и крикнула:

— Андрюша, иди быстрее сюда!

Андрей подбежал к ней.

— Я забыла… Боже, как я могла забыть!.. — взволнованно заговорила Лиза. — Ты же писал мне о своем четвероногом друге.

— О Молчане! — крикнул счастливо Андрей.

— Да-да, о Молчане. Говорят, он здесь, с тобой?

Андрей удивился: кто ей говорил о том, что Молчан тоже в городе? Но спросить об этом счел неудобным.

— Конечно, здесь, — ответил он. — Мы с ним неразлучны.

— Он твоя охрана? Твой сторож?

— Он вожак моей упряжки. Но и сторож тоже.

— Хороший?

Андрей пожал плечами. Удивление его возрастало.

— Давай сделаем такой опыт. Я положу что-нибудь мое, рукавицы, например, а ты попробуй их взять. Хочешь?

— Не хочу.

— Правильно делаешь. Молчан оторвет тебе руку.

— Какая прелесть! Обязательно приведи его с собой. Я хочу поблагодарить его за верную службу тебе.

— Хорошо, приведу, — засмеялся Андрей, тронутый и взволнованный Она и Молчана запомнила.

Лиза пошла и снова обернулась.

— Без Молчана не приходи! — крикнула она, грозя строго пальцем. — Без Молчана выгоню!..

…Капитана и индейцев Андрей догнал около дома.

— Почему вы, Македон Иванович, не захотели познакомиться с Лизой? — с обидой спросил он.

— Какая уж там Лиза. Баронесса! А нам баронессы не под кадриль. Мы под пушкой рождены, на барабане пеленуты.

Андрей почувствовал недоброжелательное в тоне капитана и растерялся. Теперь он не знал, как и начать.

— Македон Иванович… — несмело проговорил он и замолчал.

— Слушаю, — откликнулся капитан, не глядя на него.

— Македон Иванович, сегодня вечером я не могу уехать из города, — трудно сказал Андрей. — Ночью, утром, когда угодно, но только не вечером. Вы ведь понимаете, почему не могу!

Последние слова Андрей почти выкрикнул. Македон Иванович вздохнул.

— Понимаю — Он помолчал минуту, потом сказал сухо: — Что ж, Андрей Федорович, я вам не нянька. Поступайте как знаете

Андрей покраснел.

ЛОЖНОЕ СОЛНЦЕ

Андрей поднялся на крыльцо, прошел темные холодные сени и постучался в дверь, обитую собачьими шкурами. Никто не ответил. Набравшись смелости, он открыл незапертую дверь и шагнул через порог. В маленькой передней было тоже темно и тихо. Только где-то вдали дверь, чуть-чуть приоткрытая, бросала на пол тонкий, как нитка, луч света. Андрей опустил принесенный тючок мехов и стоял, не шевелясь, внезапно оробевший, глядя как зачарованный на эту нитку света.

Дверь неожиданно открылась. На пороге со свечой в руках стояла Лиза.

— Vous voila! [70] — сказала она. — А я начала уже бояться, что ты не придешь.

Она вся была какая-то напряженная, встревоженная Видимо, она действительно волновалась, ожидая его

Лиза светила ему, пока он раздевался, и глаза ее необыкновенно блестели Потом она провела его в комнату, и это была, конечно ее комната Резаный из кости туалетный столик, овальное зеркало в серебряной оправе, хрустальные флаконы с духами, разбросанные по стульям платья, приготовленный на ночь легкий прозрачный капот, от которого Андрей стыдливо отвернулся, — все здесь говорило о жизни красивой, утонченной и ленивой. А он, выходец из другого, трудного и жестокого мира, стоял огромный, сильный и смущенный, будто связанный по рукам и ногам. Он боялся шевельнуться, опасаясь сломать, раздавить, разбить вдребезги что-нибудь в этом хрупком мире.

— Ты пай-мальчик, — сказала Лиза тихо и, полузакрыв глаза, протянула к нему руки. — Ну?.. Иди… Ко мне…

Он ринулся к ней, опрокинул пуф, сбил ковер и не опустился, а упал перед ней на колени. Он протянул к ней руки и откинул голову, широко раскрыв глаза, словно молился в экстазе.

Лиза засмеялась. Смех ее взлетел высоко и нервно.

— Вы всегда были ужасно компрометантны, мосье Гагарин!.. Молиться на меня, Андрюша, ты будешь потом. Сядь хотя бы на этот пуф и будем говорить, а потом будем ужинать.

Андрей только теперь заметил маленький столик, накрытый на два прибора, с холодным ужином и двумя бутылками французского вина. Он покорно поднял опрокинутый пуф и сел на него, смешно упершись коленями в подбородок. Лиза тоже села, повернув кресло так, что свет свечи падал ей на лицо.

— Как давно мы не говорили с тобой, — с грустью сказала она.

— Разве? — удивился искренне Андрей. — А я говорил с тобой ежедневно. — Он помолчал, и добавил шепотом: — В мечтах.

— Боже мой, вот он какой, твой Молчан, — вдруг оживилась Лиза, увидев пса, независимо разлегшегося у ног своего господина — Какой огромный и какой пушистый!

Молчан, услышав свое имя, встал и подошел к Лизе. Обнюхав ее старательно и враждебно, он проворчал что-то, жарко дыша.

Лиза откинулась в кресле. Рот ее стал жестким и злым.

— Какие вы все дикие и свирепые здесь. Это отвратительно! Выгони свою собаку. Я боюсь ее.

— Иди вон, Молчан! — приказал Андрей, вставая. — Ты не понравился мадам.

Когда он отворил собаке дверь, Лиза вдруг остановила его.

— Погоди, Андрей. А он не убежит, не заблудится, если ты его выгонишь на двор? Я была бы в отчаянии!..

— Он и на шаг не отойдет от дома, где нахожусь я.

— Все же не выгоняй его. Оставь в передней. Так спокойнее.

— Слушаюсь, — ответил Андрей, удивляясь этим переменам в настроении Лизы,

Возвращаясь из передней, Андрей прихватил забытый там тючок пушнины. Войдя в комнату, он положил его у ног Лизы.

— Что это такое? — с женским любопытством спросила она.

— Небольшой подарок для тебя.

Он развязал тюк и начал раскладывать по полу, по стульям, по подоконникам темно-серых бобров, белоснежных песцов, нарядных огневок, пышношерстных росомах. А к ногам ее он бросил великолепную лесную куницу, черную, с грудью, отливавшей золотом. Лиза, скрестив на груди руки, в немом, восхищении смотрела на меха.

— А это всем мехам мех! Черный бриллиант! — весело крикнул Андрей. — Лови!

Мелькнуло что-то темное, гибкое, длинное и змеей обвило шею Лизы Это была шкурка черно-бурой лисицы, легкая, как шелковый платочек. Серебряно-черный, с седым хребтом зверь играл и переливался при свече действительно как черный бриллиант.

— Прекрасна как зимняя ночь. Чернь и серебро! — восторженно сказала Лиза, поглаживая мех. — Она как живая.

— Живая? О, тогда тебе не поздоровилось бы. Хит рая была бестия! Притворилась в западне мертвой. А когда я освободил ее, она искусала мне руки. Пришлось задушить.

— Как задушить? — подняла на него Лиза испуганные глаза.

— Как обычно. Опрокинул на спину, на горло ей положил палку. Потом встал на концы палки ногами и..

Он растерянно смолк, увидев на лице Лизы страх и отвращение.

Она сдернула с плеч лисицу и отбросила ее.

— В каком ужасном мире ты живешь! Бедный Андрюша!

Она взяла его за руку и посадила рядом с собой на маленькое канапе.

— Бедный мой Андрюша, — жалобно повторила она. — Когда я гляжу на тебя теперешнего, мне хочется плакать. Как ужасна твоя жизнь!

— Не жалей меня, Лизанька. Жизнь была нелегкая, это верно. И мрак, и глушь, и гнус, и звери, и дикари…

— И одиночество, — прошептала Лиза.

— Да, и одиночество. Иногда казалось, что лес, тундра, полярная ночь и одиночество сломают тебя. Наложат тяжелую, когтистую лапу и раздавят. А если ты выстоял, не сломался? Разве это уже не счастье? Почувствовать в себе не заячью душу, а душу сильную и смелую — это большое счастье, Лизанька!

Она сидела, прильнув к его плечу. Ее волосы касались его лица, и ему хотелось погладить их. Но что-то новое, дотоле незнакомое, беспокоило Андрея в ее лице, что-то страстное и опасное для нее самой и для других. Лиза откинулась от него со вздохом, и он уловил в этом вздохе досаду.

— Все это мне непонятно. Может быть, все это слишком возвышенно для моей слабой и черствой души. Скотская, животная жизнь! Она погубит тебя!

Андрею вдруг вспомнилось, что и маркиз Шапрон, не дальше как позавчера, говорил с ним об этом и такими же точно словами.

Андрей удивленно посмотрел на Лизу.

— Что ты так на меня смотришь? Ты должен бежать отсюда! Не понимаю, что держит тебя здесь? Может быть, женщина? Не эта ли краснокожая принцесса?

— Отношения между мной и этой девочкой самые чистые, — строго ответил Андрей.

— Тогда что же? А… понимаю! Я вспомнила твое письмо. Золото! Очень много золота! Но что мешает тебе…

— Не будем об этом говорить! — нахмурился Андрей.

— О чем же мы будем говорить? О краснокожей принцессе — нельзя, о золоте — нельзя! А я хочу говорить именно о золоте! — Лиза вдруг необыкновенно оживилась, схватила руки Андрея и крепко их сжала. — Ты писал мне о карте золотого клада, которую дал тебе индейский вождь. Покажи мне эту карту! Это так романтично! Снежная пустыня! Дикари! Золотой клад! Oh, romantisme c'est ma passion! [71]

Глаза Лизы блестели. В них было нетерпеливое детское любопытство.

— Я не могу показать тебе эту карту! — твердо сказал Андрей.

— Почему? Это какая-нибудь тайна?

— Да, это тайна Мне доверили, ее, и я не могу…

— Не можешь доверить ее мне?

Лиза опустила голову. У нее было лицо обиженного и разочарованного ребенка. Андрею стало жаль ее. Мелькнула мысль: «Покажу ей эту карту! Она так огорчена и обижена моим грубым отказом… »

— Нет, не могу! — вслух ответил он на эту свою мысль. — Лизанька, родная, не обижайся. Это не моя тайна. Ты знаешь, что такое долг чести!

Лиза молчала. На глазах ее были слезы обиды.

Андрей несмело обнял ее поникшие плечи.

— Лизанька через несколько часов я уезжаю из города. Не омрачай эти последние, дорогие мне минуты!

Лиза не шевельнулась, но пальцы ее забегали по столу, комкая скатерть. Андрей подумал: «Почему сегодня у этой выдержанной светской женщины руки все время в движении, казалось бы, совсем не нужном? То она вертит в руках костяной книжный нож, то заглаживает ногтями складки на платье, то, как сейчас, комкает скатерть?»

— Куда вы уезжаете? Надолго? Зачем?

Она перешла на «вы», и в голосе ее зазвучали холодность и враждебность.

— Я еду на Береговой редут, к моему другу капитану Сукачеву. Ты видела его сегодня на плацу. Зачем? У меня есть обязанности перед индейцами. Они доверили мне свои жизни! А я не из таких, чтобы дезертировать и оставить их в ловушке. Ты чуткий человек, Лизанька, и ты поймешь меня.

Она встала с канапе и начала нервно ходить по комнате.

— Нет, не пойму и предвижу для вас новый жестокий урок. Я предвижу катастрофу для вас! Обязанности перед индейцами вы возложили на себя из жалости, по мягкости характера, и они очень скоро вызовут у вас досаду и отвращение!

Андрей сидел, опустив голову. Он слышал холодный змеиный свист ее шелка при быстрых поворотах, слышал ее холодный голос и не решался взглянуть на нее.

— Отдать свою дружбу, свою верность этим дикарям? Продать душу скотам? — выкрикнула она с истерической злобой. — Вы мальчишка, начитавшийся Купера! Вам захотелось поиграть в благородство Кожаного Чулка?

Он молчал, подавленный непониманием и враждебностью, звучавшими в ее истерических криках. Лиза помолчала и неожиданно спокойно спросила:

— Хорошо. А что дальше? Вот вы вернулись с вашего Берегового редута Возможно, я не уеду в Петербург, а буду ждать вас в этой жалкой лачуге Что дальше?

Задай она ему этот вопрос вчера, он ответил бы ей горячо, уверенно, а сейчас, охваченный неприятным чувством все возрастающей внутренней неловкости, он сказал неуверенно:

— Я не успел еще обдумать, приготовиться… Но скажи мне только «да», позволь мне действовать, и я…

— Позволяю! И что же? Я буду блистать в местном beau monde [72], отплясывать на вечеринках кадриль с кавалерами в смазных сапогах, вязать шарфы и косынки, гадать на картах и читать «Мертвые души», которые здесь новинка? А вы будете делать чиновничью карьеру. Вас, может быть, в столоначальники даже произведут!

— В столоначальники я не гожусь. И жить здесь я не буду.

— Понимаю. Поедем в ваши пустыни? Рай в индейском шалаше? Может быть, на берегу моего, Лизиного озера, чудесно-голубого, как мои глаза? Боюсь, что такой романтической жизни я не выдержу. Я не индейская или алеутская баба с луженым желудком!

— Я хотел сказать, что не буду жить вообще на Аляске. Я уеду отсюда. Аляска для меня теперь чужая земля, — ответил Андрей.

Он сидел, по-прежнему опустив голову, машинально разминая в пальцах поднятую с пола бобровую шкурку.

— А в Петербург вас не пустят. Вы это знаете.

— Знаю.

— Петербургские кретины в полицейских и жандармских мундирах думают, что стоит Андрею Гагарину появиться в столице, как он снова начнет разбрасывать герценовские издания и адские машины.

— Я не прочь от этого.

— Перестаньте! Жизнь дала вам жестокий урок. Вы много страдали, и вы имеете право на счастье… Зачем нам Петербург? На земле много чудесных мест! Париж, Италия! А Швейцария? Алмазное сияние горных вершин, развалины замков, зеленые долины, водопады! Красота ослепительная, потрясающая душу!

Она внезапно замолчала. Заскрипели половицы под ее шагами. Андрей поднял голову. Лиза стояла рядом, и у нее было такое лицо, что он тоже встал, уже зная, что произойдет что-то необыкновенное Лиза вскинула руки, блеснув кольцами обвила его шею и начала целовать, молча, исступленно, крепко, будто душила его. Слышно было только ее порывистое горячее дыхание. Потом он услышал ее шепот:

— Милый… вспомни старый сад… наши клятвы… Ты хочешь вернуть наше молодое счастье?

— Лизанька, я ждал тебя пять долгих лет! — крикнул Андрей.

— Мы уедем отсюда, вместе уедем! — нежно гладила Лиза его щеки, смотрела в его глаза и смеялась тихим счастливым смехом. — Мир у наших ног! Все его радости ждут нас! Ты богат! Ты миллионер! — Андрей вздрогнул и поднял свои руки к ее рукам. А Лиза, понимая, что настала решительная минута, и догадываясь, что все, чего она достигла, снова ускользает от нее, еще крепче обнимала шею Андрея и еще неистовее целовала его. — Ты любишь меня, знаю!.. И я долгие годы ждала тебя, мучилась… А теперь моя жизнь в твоих руках. Сделай ее счастливой! Хочу полного счастья! У тебя миллионы, ты признался мне в этом… Миллионы, миллионы, миллионы! — с исступленной настойчивостью повторяла она.

Андрей с силой разорвал ее руки, обвивавшие его шею, и, шатаясь, отступил:

— О каких миллионах ты говоришь? Опять это золото? Оно не мое, я говорил уже тебе об этом!

Лиза опустилась в кресло и с такой силой вцепилась в край стола, что стол качнулся.

— Уходите! — хрипло сказала она. — Вы променяли любовь на золото! Мелкая, жадная душонка!

Андрей не двинулся. Он боялся шевелиться, будто стоял на тонком подламывающемся льду. Один шаг, и произойдет непоправимое.

— Не уйду! Не могу уйти! — он схватил ее руки, лежавшие на столе, но она брезгливо вырвала их, едва его ладони, твердые, как древесная кора, с костяными наростами мозолей, коснулись ее рук. А он продолжал тянуться к ее рукам и говорил с лихорадочной поспешностью, не скрывая своего страха снова потерять ее.

— Опять одиночество? Я увидел светлый мир, а ты опять гонишь меня во тьму и безмолвие пустынь?..

Лиза сидела, зарыв лицо в ладонях и часто вздрагивая всем телом. Она заговорила, не снимая ладоней с лица, и голос ее был пустой, тоскливый, измученный:

— Я так устала от вечной нищеты, от фальшивых бриллиантов, от туалетов, купленных в кредит, от унизительных объяснений с кредиторами… Всю жизнь я мечтала о богатстве. В детстве я любила сказки о золотых кладах… В институте я часто видела во сне золото. Много-много золота! И золото мелькнет, блеснет и исчезнет! Вот и сейчас… Были горы золота, и нет их… О, как я ненавижу!

Андрей понимал, кого злобно ненавидит Лиза. Он еле сдерживался, чтобы не застонать от душевной боли. В словах и голосе горячо любимой им женщины была обнаженная, грубая, хищная алчность. Солнце, сиявшее в его душе, потухло

Лиза опустила ладони, и лицо ее напугало Андрея. Оно стало некрасивым, угловатым и острым от исказившей его злобы Андрей понял. Путаясь ногами в разбросанных по полу шкурках, он пошел к дверям. Перед глазами его стояло в черном небе холодное, злое, ложное солнце. И вдруг, среди черного холодного отчаяния, он услышал откуда-то издалека ласковый, нежный, зовущий голос Лизы:

— Ты не передумаешь? Ты не останешься со мной? Не уходи, счастье мое…

— Не передумаю!.. Не останусь!!. — хотел крикнуть в ответ Андрей, но не успел.

Дверь, к которой он подошел, открылась перед ним сама.

В дверях стоял Шапрон,

„ВОСКРЕСШИЙ РОКАМБОЛЬ "

Маркиз был без сюртука и даже без галстука. Значит, он здесь свой человек и сидел, по-видимому, в соседней комнате, подслушивая его объяснение с Лизой. И, словно угадав мысли Андрея. Шапрон улыбнулся изысканно-вежливо:

— Я все слышал Итак, мосье Гагарин продолжает упорствовать. Тем хуже для него Уверяю, мосье, вас ждут впереди очень неприятные сюрпризы!

Андрей не ответил. Он не слышал, что говорил ему маркиз, он был оглушен и ослеплен внезапной догадкой:

— Вот от кого узнали вы про золото индейцев! — закричал он, указывая на Лизу. Он подбежал к ней, схватил за плечи и начал неистово трясти. — Ты, ты!.. И про карту ты ему рассказала! Предала меня!..

— Пусти, животное! Больно! — ударила его Лиза по руке. — Да, предала! И не первый раз! Ты поверил мне что «Колокол» попал к жандармам случайно, по моей оплошности? О, идиот! Ну, конечно же, сделал это барон и по моей просьбе. Слышишь, осел?

Андрей тяжело опустился на стул. Взгляд его упал на чернобурку, лежавшую на полу, покорно распластав лапки. Он чувствовал и на свеем горле палку, и кто-то безжалостно давил на ее концы.

Маркиз, весело насвистывая, перешел к столу и налил два бокала вина.

— Вы убедились, наконец, мой мальчик, что ваша тайна у нас в руках? Сопротивление бесполезно! — Он протянул Андрею бокал вина. — Выпьем за вашу капитуляцию. Она будет почетной и выгодной для вас. Ну же, берите бокал!

Андрей схватил Шапрона за руку. Бокал запрыгал, и вино пролилось на скатерть. В глазах маркиза заметались испуганно мышки.

— Нет, ваше сиятельство! Нет и нет! Я убил бы вас сейчас, подлец, но здесь женщина. Прощайте и не становитесь мне на дороге, маркиз!..

— Ваше сиятельство? Маркиз? — захохотала громко истерично Лиза — Может быть, и горный инженер еще? Вот это верно! Он золотоискатель, но ищет золото не в земле, а в чужих карманах!

— Вот дура! — беззлобно сказал Шапрон и отхлебнул своего бокала.

— Их сиятельство маркиз родились на Васильевском острове, от петербургской француженки-модистки и француза-парикмахера! — продолжала выкрикивать Лиза, лихорадочно блестя глазами и срываясь то и дело на трескучий безрадостный смех. — Вы читали, Гагарин, романы Понсон-дю-Террайля? Вот вам живой герой этих романов, воскресший Рокамболь! [73] — выкинула она руку в сторону Шапрона. — Но воскрес этот Рокамболь не в Париже, а в Петербурге. Он в нашей столице основал «Клуб червонных валетов». Подлоги, вымогательства, шантаж, фальшивые векселя, дутые акции. Что еще было у вас, Луи?

Шапрон беспечно отмахнулся. Удобно устроившись в кресле, он безмятежно потягивал вино.

— А когда мосье Шапроном заинтересовались столичная полиция и Окружной суд, он удрал сюда, в Русскую Америку. Здесь нет полиции, но есть широкое поле деятельности для русского Рокамболя. Люди здесь простые, доверчивые, не искушенные в подлостях Теперь вам понятна, Гагарин, тесная дружба Луи с мистером Пинком?

— Довольно! Замолчите! — страдающе крикнул Андрей

— Нет, еще не довольно. Теперь я скажу о себе. Мы с Луи большие друзья. У нас с ним было… Как вам объяснить это поприличнее? Ну, скажем, collaboration [74]. В великосветской гостиной баронессы Штакельдорф мосье Шапрон ловил свои жертвы. В моей позорной гостиной совершались отвратительные преступления! А когда стало известно, что Аляска продана американцам, он и меня вызвал сюда Для чего? Я думаю, для того, чтобы продать меня какому-нибудь американскому миллионеру. Не так ли, Луи?

Шапрон не ответил, любуясь цветом вина в бокале.

— И вот я получаю ваше письмо, Гагарин Конечно, я ознакомила с ним Шапрона. О, как возликовала его черная душа!.. Гагарин, бегите скорее и дальше от Шапрона! — Она встала и подошла к Андрею. В глазах ее появилось теплое сочувствие и жалость. — Бегите! Из его когтей никто еще не вырывался. Он способен на тайное отравление, на выстрел из-за угла, он способен…

— Замолчи! — крикнул яростно Шапрон и так стукнул кулаком по столу, что звякнула посуда.

Лиза замолчала, стиснув лицо ладонями. Ее снова начала колотить дрожь.

Шапрон встал и подошел к Андрею.

— Не верьте ей, старина. Говорит черт знает что. Это у нее бывает. А в общем она неплохая баба!.. Ну, как вы решили?

Андрей оттолкнул его и выбежал из комнаты.

Он бежал по улице, ничего не видя, натыкаясь на стены домов и заборы, но знал, что от стыда, отчаяния и отвращения и к ней, и к самому себе ему не убежать. Сердце жгло и палило, будто была в нем страшно рваная рана. Он поднял глаза к небу, к ярким чистым звездам, но они дрожали и плыли в его жгучих слезах.

Задохнувшись от бега и сдерживаемых рыданий, он пошел медленнее и тогда почувствовал, что кто-то тычется ему в ноги. Это был Молчан. Андрей опустился на колени, обнял собаку за шею и уткнулся лицом в ее густую шерсть Молчан успокоительно, ласково урча, начал слизывать слезы с его лица,

ПЕРВЫЙ УДАР

В комнате Андрея и Македона Ивановича было темно. Только в комнате индейцев горела лампа. Андрей вбежал туда. Надо предупредить капитана! Немедленно уезжать, немедленно бежать отсюда!

Ни Громовой Стрелы, ни Айвики в комнате не было. Македон Иванович в одиночестве сидел на стуле, странно сгорбившись и опустив бессильно руки. Он не пошевелился при стуке двери и при шуме шагов Андрея, упорно глядя на что-то лежавшее у его ног. Андрей подошел ближе и увидел: на полу, у ног капитана, лежит человек в одежде индейца. Лицо его было прикрыто капитановым платком с изображением сражения. Андрей сдернул платок. Горло индейца было перерезано от уха до уха. Кровь собралась лужицей около его головы на досках пола. Мертвое лицо молодого вождя было полно неукротимой отваги и гордого презрения Его губы застыли в страстно-напряженной гримасе мрачного презрительного смеха. Вождь смеялся, глядя в лицо врага, в лицо смерти. Так умирают воины-атаутлы племени Великого Ворона из рода Волка!

— Вы на ноги его посмотрите и на руки. Пытали они его, — почему-то шепотом сказал капитан.

Андрей опустился на колени. Юноша был связан смолеными веревками. Его руки и босые ноги были залиты почерневшей кровью.

— А девушка где? — крикнул отчаянно Андрей. — Тоже убита?

— Айвика им живая нужна. Уволокли, надо полагать, — тихо, не меняя позы, ответил Македон Иванович.

Андрей поднялся и оглядел комнату. Разбросанные вещи красноречиво говорили и об отчаянной борьбе и о торопливых поисках чего-то.

— Видите? Словно Мамай воевал, — глухо, мертво сказал капитан. — И в нашей комнате такой же погром. Золото шарили. А главное, конечно, карту.

— Кто? — бледнея, спросил Андрей. — Шайка Пинка и Шапрона?

— Они. Атаманил у них Живолуп

— Откуда это вам известно?

— Садитесь к столу. Здесь вся картина в полной ясности.

Андрей сел. На столе лежали: невыстреленный патрон, небольшой кусок кожи с воткнутой в нее толстой трехгранной иглой, пук сыромятных перепутанных ремней, меховая рукавица со следами на ней чьих-то зубов, разорванная пронизка из раковин и пеколка, индейский «женский нож» без ножен.

— Дело было так, — заговорил Македон Иванович, тоже сев к столу. — Выследили они, когда мы с вами ушли из дома, и махнули через забор во двор. Помните, что говорила вчера хозяйкина колошенка? Видела она людей на заборе, которые двор разглядывали. —Потом вошли они сюда, в комнату. Индиане запоров не знают, а я, старый ишак, не догадался, уходя, сказать об этом. Громовая Стрела сразу понял, что дело нечисто, и выскочил на нашу половину. Схватил он мое ружье, а оно, как на грех, дало осечку. — Македон Иванович взял со стола патрон и показал след на капсюле от удара курка. — Второй раз выстрелить индиан не успел. Навалилось на него варначье, связали, а рот вот этой рукавицей заткнули. Смотрите, как он ее изжевал. Индианские зубы что волчьи. А во время свалки потеряли пинковы пираты вот эту улику. Называется гардаман. Кожу надевают на ладонь, вроде наперстка, а игла морская, для сшивания парусов. Кто, кроме моряка, мог обронить здесь эту штуку?

— Продолжайте, Македон Иванович, — бледнея все больше и больше, сказал Андрей. — Что дальше было?

— А дальше скажу про нашу божью коровку. Связали они и ее этими сыромятными ремнями, да забыли, что первое, чему индиане учат своих детей, это освобождаться от сыромятных ремней. Выскользнула она из ремней, сорвав с себя эту пронизку, и с бабьим своим ножом кинулась на шайку душегубов. Не божья коровка, а орлица! Хотела, видно, прорваться к дверям и вас или меня разыскать. Ее, конечное дело, обезоружили и снова скрутили, на этот раз, наверное, уже веревками…

Андрей стиснул рукой лицо. Перед глазами его встала Айвика. Освещенная костром, покачиваясь на онемевших ногах, она говорит устало: «Гуп!.. Уах!.. Я распорола ему шкуру на боку!»

А Македон Иванович вдруг вскочил и забегал по комнате, выкрикивая:

— Нет нам, окаянным, никакого прощения! Какую славную девку загубили! Я ее, как дочь, полюбил. И брата ее под нож подвели. И зачем я, ржавый шомпол, ушел и не приказал им запереться? Истинно, лосей по осени бьют, а дураков круглый год!

— А куда вы уходили? Надолго?

— То-то и оно, что думал в минуту обернуться, а вышло надолго. Это тоже Пинк подстроил. Вскоре после вашего ухода получаю я от него с матросом записку. Писал он, что ему поручено отвезти партию завербованных канадских и американских зверовщиков в места, близкие от моего редута. А посему, решил-де он, пользуясь такой удобной оказией, доставить на Береговой редут и наши ружья. Приходите, писал он, в пассажирскую гавань, где мы и договоримся окончательно. Я возликовал и побежал! И правда, грузил он зверовщиков на свой «Сюрприз», это я сам видел. И с парнями я поговорил: все правильно, в наши места они направляются. А с Пинком началась старая песня: на колу мочала, начинай сначала! То он соглашается доставить ружья, то опять о золоте разговор заводит. Бился я с ним часа три, не меньше. А потом осатанел вдруг Петелька, чуть не за глотку меня схватил и требует свою карту. Так прямо и сказал: «Отдайте мою карту, не то каюк вам сделаю!» А я ему ответил: «Иди ты, знаешь, куда, каторжная душа!» И ушел. А к чему я пришел — сами видите, — показал капитан на труп индейца. — Теперь-то мне понятно, что Пинк диверсию устроил Отвлек внимание противника от места нанесения главного удара. Он меня из дома выманил, а его варнаки к нам в дом! Очень просто. И, как на горе, вы Молчана с собой взяли. Он бы им такую катавасию устроил, что весь город сбежался бы!.. Что это вы, ангелуша, уставились на меня, как медведь на градусник?

— Я не случайно взял с собой Молчана, — глядя прямо в глаза капитану, сказал со странным спокойствием Андрей. — Меня с умыслом просили увести Молчана из дома на этот вечер.

— Кто просил? — вскинул капитан на Андрея единственный глаз.

— Все, все скажу! — крепко сжал Андрей руку Македона Ивановича, лежавшую на столе. — Вы видели ее сегодня… Ангел, не так ли? Ангел красоты, чистоты и добра!

— Это вы про баронессу? Насчет ангела доброты, это кому как, — отвел свой глаз капитан. — А по-моему, она с коготком. Ну, да это ваше дело. А какое она касательство имеет к нашему разговору?.. Батюшки!.. Неужели?..

Андрей еще крепче сжал руку Македона Ивановича.

— Она лгала, что получила мое письмо только вчера, за несколько часов до бала в замке. Она получила его много раньше, и они имели время обдумать нападение на нас.

— Андрей Федорович, ангелуша, что вы говорите? Статочное ли это дело? — закричал Македон Иванович, выдернув свою руку из рук Андрея.

— Да, да, да! И они начали охоту на нас! Вас выманил из дома Пинк, меня выманила сна. Она же просила меня привести к ней Молчана. Шапрон, который никакой не маркиз, а петербургский жулик, пират Джон Петелька и баронесса Штакельдорф — это одна шайка! Одна шайка! — закричал Андрей, больно ударяя по колену крепко сжатым кулаком.

— Тише, тише, ангелуша, — поймал капитан его руку и начал ласково поглаживать ее. — Чувствую, родной мой, каково вам. Этакое душу может разорвать.

Андрей от ласки верного друга начал затихать. Губы его еще дрожали от ярости, но на лице была только душевная мука.

— Знают они, куда мы сегодня отправимся?

— Знают. Я сказал ей об этом, — с мучительным стыдом прошептал Андрей.

— Эх, совсем отвернулось от нас колесо Фортуны! — зло крякнул Македон Иванович и, спохватившись, снова с неуклюжей лаской погладил Андрея по руке. — А вы не казнитесь, ангелуша. Оба мы с вами много ошибок наделали. Да ведь непривычны мы с душегубами дело иметь.

Он встал и заходил по комнате, сунув ладони под мышки. Андрей тоскливо прислушивался к медленным шагам капитана. Вышагивая по комнате, Македон Иванович задумчиво бросал время от времени:

— Вот они какие дела-то… Сучковато получилось… Да-а, дела не хвали…

Потом решительно остановился перед Андреем и сказал:

— И все же мы поедем на Береговой! Больше нам некуда податься. А на своем редуте я и господу-богу прикурить дам!

— Айвику оставим в руках подлецов? — тоскливо спросил Андрей. — Я не согласен!

— Не оставим. Насчет божьей коровки я так оплановал. Смерть ей не грозит. Пинк попытается выпытать у нее все, касающееся золота. Ох, проклятое золото! Всегда оно за собой несчастья тащит!.. А я, не теряя времени, сообщу моим здешним кунакам, чтобы они разведали про девушку. Нападут они на ее след — мне весточку дадут. Тогда и мы начнем действовать! На такой план согласны?

— Хорошо. А когда мы отправимся? Скорее бы! — вырвалось горячо у Андрея.

— Ванька уже налаживает джонку. Готово будет, подаст сигнал. — Македон Иванович вытащил свою луковицу. — Времени v нас еще немало. Чем же нам заняться? Хотите знать, как кончилось дело с Громовой Стрелой?

Андрей молча кивнул головой.

— Сколько они ни зверствовали над ним, ни слова не добились. Креста на них, окаянных, нет! — Македон Иванович покосился на изуродованные ноги индейца. Лицо капитана страдальчески сморщилось — Не переломили они парня. А ведь знал он, наверное, дорогу к золоту?

— Знал. Я был с ним на золоте.

— Вот видите! А про карту знал он, что она у вас в рубашку зашита?

— Тоже знал.

— И тоже не выдал! А если бы выдал, быть бы и вам покойником, ангелуша. Они вас на улице подстрелили бы. Нож в спину, и дело с концом! Карта в их руках. — Капитан снял платок с лица индейца и долго молча смотрел. Потом сказал с уважением:

— С великой честью принял он смерть. Смеялся им в рожи поганые да песни пел.

— Песни пел? — удивился Андрей. — А с улицы никто не услышал?

— Флигель наш в глубине двора, далеко от улицы. А на всякий случай Живолуп в это время на гармошке играл. Помните, он и в трактире на гармошке упражнялся. Как я узнал про это? Я, как вернулся и увидел несчастье, сразу к хозяйке побежал. Вот ее дом, к флигелю близко стоит. Решил я — свяжу их, если они слышали и догадались, что у нас произошло. Чего доброго, побегут заявлять, и нам тогда подобру-поздорову из города не выбраться. Оказалось, они гармошку только и слышали, да как индиан пел. Мадам Печонкина решила, что у нас гулянка идет, гармошка играет, индиан спьяну поет. А старая колошенка сказала мне на своем языке, что вождь не пьяный был, а пел песни пыточного столба. Знаете, ангелуша, какая это песня?

— Знаю, — опустил Андрей голову.

— В конце концов убили они нашего парня, связанному горло перерезали. А убийство это нам с вами припишут. И такой расчет у Пинка и Шапрона был. Мы с вами индиана в город притащили, мы с ним не поладили или не поделили чего-то, мы его и прирезали. Попробуйте доказать, что это не так, что это работа Пинка. А посему самое позднее на рассвете янки нас заарестуют…

Македон Иванович замолчал и прислушался. С улицы прилетел осторожный, переливчатый свист, и сразу же на дворе хрипло, мощно и гулко, как перед пустой бочкой, залаял Молчан. Андрей вскочил, но Македон Иванович снова посадил его.

— Я выйду. Это сигнал Ваньки.

Капитан вышел и очень скоро вернулся.

— Живым манером собираться! Ванька говорит, прилив начался, самое время отчаливать. И хоть в одном нам удача — на дворе туман страшный!.. Индиана я не оставлю врагу на поругание. Знаменитый джигит был, царство ему небесное! На редуте, на нашем кладбище похороним…

Туман действительно был такой густой, что, казалось, его надо руками разгребать, как вату. Джонка стояла в конце улицы, упиравшейся в бухту. Хозяин и шкипер джонки, маленький, юркий южный китаец Ван Кай-лин, привык ничему не удивляться, никаким пассажирам и никаким грузам. Его не удивил и длинный, плоский сверток, в котором не трудно было угадать труп человека. Он даже помог принайтовить его к люковой решетке.

Джонка колыхнулась с борта на борт, заскрипели снасти, затрещал поднятый циновочный парус, с грохотом перекатилось что-то в трюме, и зажурчала под носом вода. Только по этим звукам и можно было догадаться, что джонка отчалила и уже плывет.

С обоих бортов стоял туман, соленый, вязкий, скользкий, вызывавший ознобливую дрожь, и тьма самого глухого часа ночи. Не видно было огней города, и не долетел оттуда ни единый звук, будто город провалился в черную, пустую бездну. Черно, пусто и томительно-мертво было и в душе Андрея, как перед обмороком или тяжелой неизлечимой болезнью.

На рассвете поднялся ветер и разогнал туман. Открылся какой-то берег, и Македон Иванович определил, что тихоходная джонка за ночь вышла всего лишь на траверз острова Кутузова. Оглядывая море, капитан увидел и небольшое судно, шедшее в кильватер джонке. Это был одномачтовый тендер, но очень ходкий, без труда догонявший неуклюжую джонку. Македон Иванович покачал головой, шепотом выругался и крикнул Ван Кай-лину:

— Ваня, видишь посудину за кормой? Если будут про нас спрашивать, не говори.

Китаец закивал головой, хитро улыбаясь.

Капитан и Андрей спустились в каюту. В окошке они увидели, как тендер поравнялся с джонкой и пошел борт о борт. С тендера крикнули в мегафон по-английски:

— Хэллоу, язычник! Куда идешь?

Ван Кай-лин визгливо крикнул в ответ на сленге, жаргоне, которым говорило все тихоокеанское побережье:

— Домой идешь! Фучжоу!

— Пассажиры есть?

— Пассажирка? Какой пассажирка? Не понимай!

— Чужие люди на борту есть?

Ван Кай-лин ответил быстро и весело:

— Есть хозяин! Смотри сюда. Видишь? — Китаец указал на труп индейца, принайтовленный к люковой решетке. — Чужой человек, не китаец. Малаец. Мой матрос был. Теперь ушел к предкам.

— От чего умер?

— Плохой болезнь, хозяин!.. Чумка, хозяин! — по-прежнему весело ответил Ван.

— Чума? — испуганно вскрикнули на тендере. — Иди к дьяволу, желтая образина!

Затем послышалась команда, и тендер круто отвалил от джонки.

— Слышали разговор, Андрей Федорович? — спросил капитан Андрея. — Нас ищут! Пинк и Шапрон уже заявили американской полиции о двух сбежавших убийцах.

Андрей не ответил. Он сидел, зажав ладони в коленях, и смотрел неотрывно в пол.

Часть III

БОЛЬШАЯ ДОРОГА

ЖИЗНЬ — БОРЬБА

Прибой шуршал галькой. Иногда волна лениво, но мощно била в береговые камни. Тогда брызги взлетали фонтаном. Падая на землю, они шумели весело и хлопотливо, как весенний дождь.

Но дождей теперь не будет долго. Кончилась теплая аляскинская осень. Через горы без конца шли темные тучи, иногда прорывался сухой и мелкий зимний снег.

Андрей стоял на валу Берегового редута. Были часы его дежурства. В полдень его сменит Македон Иванович. Они целыми днями следили, не покажется ли в океане корабль. Тогда будет зажжен сигнальный костер, зовущий корабль в редутную бухту. Они не теряли надежды купить оружие для индейцев через какого-нибудь лихого и не слишком уважающего законы шкипера. Но вот уже третий день в океане не видно ни паруса.

Андрей высунулся в амбразуру палисада и поднес к глазам старинную в медной оправе подзорную трубу. Бухту обступили сурово-прекрасные каменные громады, аспидно-черные, темно-красные и серые с зелеными прослойками скалы. Океанской волне тесно в этом каменном кольце. Она бурлит опасными водоворотами и беспокойно бьется о камни.

Андрей опустил трубу. Ему тоже тесно и душно, ему тоже нужно разорвать какое-то кольцо, сдавившее душу. Он сдвинул на затылок шапку и крепко потер ладонью лоб. Обрывки мыслей, обрывки фраз, лица людей, тени и проблески света горячечно сплетались, вертелись, перепутывались в голове. А в душе пустота и хаос. Все разрушено, опрокинуто, выжжено начисто и навеки, будто через душу его прошел огненный ураган.

Он вздрогнул и прислушался. Из океанских далей прилетел острый гудок невидимого парохода.

Великий океан! Он открывает перед Андреем двери мира! Ничто его не держит, все преграды пали и все связи порваны. Но что найдет он на далеких берегах? Опять чужая земля, чужое небо и чужие люди. У них своя жизнь, и сумеет ли он прижиться там? Душа так устала от одиночества, от хмурых дней, без ласки и любви.

Он привалился плечом к палисаду и начал думать о Громовой Стреле и Айвике. И тотчас сердце тоненько засаднило, как саднит порез осокой. Перед глазами встал молодой вождь, порывистый, беспокойный и по-своему, по-жестокому прямой и честный.

Юношу похоронили с разрешения отца Нарцисса на редутном кладбище. В могилу атаутла положили его оружие: лук, копье, томагавк, нож, чтобы не было ему стыдно перед тенями предков на полях Счастливой Охоты.

— Теперь мой кунак успокоится, — тихо и хрипло от охватившего волнения сказал Македон Иванович. — Есть с чем идти ему в последний поход.

Андрей, тоже взволнованный, снял с себя нательный золотой крест и положил его на грудь индейца.

— Это хорошо, — улыбнулся печально отец Нарцисс. — Может, и не по-православному закону, а поможет это индиану на пороге рая господнего…

Сразу же после похорон индейца отец Нарцисс погнал своих собак в Икогмют. Он с тревогой ждал появления в Миссии протестантских и католических попов.

А об Айвике пока ничего не слышно. Ново-архангельские друзья капитана обещали прислать весточку о ней с почтовой байдарой. А будет ли эта весточка? Жива ли Летящая Зорянка?..

Андрей снова приставил к глазу подзорную трубу. Бухта и залив Якутат за нею были по-прежнему пусты. Только неутомимые волны вздымались, опадали, исчезали, чтобы снова подняться. Океан был в вечном своем движении, в бурливом кипении, в вечной борьбе с берегами, и в истомленную тоской, измученную душу Андрея словно пахнуло свежим бодрящим ветром.

— Жизнь человека, как и океан, в вечной борьбе. Это хорошо. Будем бороться! — подумал он, спускаясь с палисада.

Его дежурство кончилось.

СНОВА «СЮРПРИЗ»

В избе Андрей молча сел и привалился к стене. Подумал, что хорошо бы заснуть надолго-надолго. Во сне меньше давила душу тоска.

Македон Иванович, собиравшийся на вал, покосился на Андрея. Сидит неподвижный, молчаливый, ко всему безучастный. Лицо побледнело, под глазами темные круги. И глаза нехорошие, странные какие-то. Не то он напрягает все силы, чтобы сосредоточиться на какой-то мысли, не то, наоборот, пытается что-то забыть, вырвать из души. Капитан чувствовал, что в Андрее совершается большая и тяжелая внутренняя борьба. Всегда открытый нараспашку, весь для людей, сейчас он никого не впустит в свою душу. И все же Македон Иванович не утерпел. Вздохнув, сказал бережно:

— Закостенели вы, ангелуша! Нехорошо это.

Не меняя позы, Андрей рассмеялся жестким неприятным смехом.

— Почему нехорошо? Теперь я свободен, по крайней мере.

«Чувствую я, какая у тебя свобода!» — хотелось сказать капитану, но сказал он другое: — Вам бы опять в леса, в пустыню уйти. Там сквознячки славные! Снова задышите во всю грудь.

Андрей не ответил. Македон Иванович взял лежавшую на столе подзорную трубу и вышел, почему-то на цыпочках.

Андрей снова откинулся к стене и закрыл глаза. Над головой уютно, убаюкивающе тикали часы. Деревянная кукушка скрипуче прокуковала двенадцать раз. Его начало охватывать тревожное забытье. Но вдруг хлопнула оглушительно дверь. Македон Иванович не умел закрывать двери по-человечески. От порога он закричал:

— Андрей Федорович, гости к нам пожаловали!

Андрей вскочил и подбежал к окну. Над палисадом виднелись верхушки двух мачт. Они медленно двигались.

— Кто пришел? Шкипер вам знаком? — обернулся Андрей.

— Он и вам знаком. Снова нам сюрприз преподнесли. «Сюрприз» и пришел.

Вслед за капитаном Андрей выскочил из избы и бегом взлетел на вал. С первого взгляда ему показалось, будто черный бриг подошел так близко к берегу, что сейчас его длинный, тонкий бушприт заденет кресты редутного кладбища. А бриг все двигался. Но вот послышался протяжный грохот железной цепи, пробегающей через клюз, затем резкий всплеск падающего якоря, и «Сюрприз» остановился.

Минуты через две от правого борта отвалила шкиперская гичка, а за нею две большие китобойки, набитые людьми. Лодочная флотилия подошла к редутной пристани. Из гички вылезли трое: Пинк, Шапрон и Живолуп. Черная борода Джона Петельки развевалась по ветру, как пиратский флаг. Китобойки зацепились баграми за пристань, но люди из них не высадились. Пинк, Шапрон и Живолуп, отойдя от пристани шагов на сто, остановились и начали привязывать к стволу ружья белый парламентерский флаг.

— Эй, Пинк, брось комедию с белым флагом! — проревел, сложив руки рупором, Македон Иванович. — Подходи, не тронем!

Шкипер, сняв шляпу, приветливо помахал ею и развалистым моряцким шагом направился к редуту. Маленький, щупленький, в огромных, выше колен, морских «роббер-бутсах», он походил на сказочного кота в сапогах. Шапрон шел рядом с ним, Живолуп сзади них. Подойдя вплотную к редутному валу, Пинк, задрав голову, крикнул дружелюбно:

— Хэллоу, мистер Мак-Эдон! Хэллоу, мистер Гагарин! Рад вас видеть в добром здоровье!

— Спасибо, пират! — крикнул с вала Македон Иванович. — Говори сразу о деле! Зачем пожаловал?

— Дело вот в чем, мистер Мак-Эдон! Сейчас я закон. Закон с большой буквы! — Пинк показал на серебряную звезду, приколотую к его морской куртке. — Я шериф. Видите?

— Вижу, — улыбнулся Македон Иванович. — А ты не украл эту звезду, Петелька?

Пинк тоже засмеялся,

— Ты все шутишь, старина! Я получил ее из рук его чести губернатора Аляски. И по его приказу я предлагаю русскому подданному Андрею Гагарину, известному среди индейцев под именем Добрая Гагара, отдаться в руки правосудия! Он обвиняется в убийстве гражданина Соединенных Штатов, индейца из племени ттыне!

— По бороде тебя, Пинк, хоть и в рай, а по делам ты — ай-ай-ай! — покачал головой Македон Иванович. — Индиана убили твои варнаки, а не Андрей Гагарин.

— Слушай, висельник! Где краснокожая девушка? — крикнул, не утерпев, Андрей. — И ей горло перерезали?

— Потише, мистер Гагарин, — со спокойной враждебностью ответил Пинк. — Живущему в стеклянном доме не следует швыряться камнями. Я продолжаю! По этому же приказу его чести губернатора…

— Погоди, Петелька, — остановил его капитан. — Начинай с конца. Кого еще приказано тебе арестовать по приказу губернатора? Меня, что ли?

— Тебя, старина, — с ласковой ненавистью улыбнулся Ч Пинк. — Ты обвиняешься в соучастии. А это тоже пахнет каторгой.

— Что ж, вытаскивай меня отсюда, если тебе приказано! — засмеялся капитан.

— Вытащу! — Пинк тоже начал смеяться. — Вылезай, старый медведь, из своей берлоги, не то палкой выгоню! Нам известно, что вас на редуте только двое.

— Верно, только двое! И мы повесим тебя за бороду на палисаде. А индейские бабы будут кидать снежками в твой голый зад! — хохотал Македон Иванович.

Хохотал и Пинк, задрав бороду. Отсмеявшись, вытерев выступившие от смеха слезы, он сказал серьезно:

— Хэллоу, старина, а зачем нам ссориться? У меня есть к тебе хорошее деловое предложение. Почеши меня, а я почешу тебя, как говорят у нас в Штатах. Выдай нам Гагарина и ступай, куда хочешь, и живи, где хочешь. И будешь пользоваться всеми свободами, записанными в конституции Соединенных Штатов.

— Ты что?!. Ты что, акула! — заревел хрипло Македон Иванович. От гнева и оскорбления у него перехватило горло. — Предателем меня считаешь?! Уйди к дьяволу, убью!

Македон Иванович взмахнул раздвинутой подзорной трубой Пинк испуганно попятился, не спуская глаз с трубы. Он принял ее за ружье.

— Спокойней! Спокойней! Дядюшка Сэм не любит таких штучек! За меня закон и бог! — Джон Петелька вытащил из кармана библию и выставил ее перед собой, будто закрываясь от выстрела. — Спрашиваю в последний раз. Отказываетесь подчиниться закону?

Македон Иванович молча показал ему кулак.

— О-кей! — угрожающе прохрипел Пинк. — Сколько ни учи петуха псалмы петь, он все кукарекает!

Пинк поднес к губам боцманскую дудку. Пронзительный ее звук был сигналом. Сидевшие в китобойках люди с быстротой и сноровкой морских охотников выскочили на берег и побежали к редуту. В руках их поблескивали ружья.

— Пойми, Мак-Эдон, что черт связал нас короткой веревкой. Тебе от меня не вырваться! — твердо и резко сказал Петелька и указал на свою банду. — Видишь моих «акульих детей»? Всех на куски рвут! Что теперь скажешь?

— Скажу, что вам, акулам, не прожевать кусок, на который вы целитесь! Поперек горла встанет, подавитесь!

Пинк снова потянул к губам боцманскую дудку. Его второй свисток был бы, наверное, сигналом к атаке. Но свистнуть он не успел. Шапрон отвел дудку от его рта и выступил вперед.

ПЯТЬДЕСЯТ ПРОЦЕНТОВ ФИРМЫ «АСТОР И СЫН»

— Я обращаюсь к вам, господин Гагарин! — закричал Шапрон высоким взвинченным фальцетом. — Я имею полномочия от Генри Астора предложить вам следующие условия для разработки на компанейских началах известного вам месторождения золота!

— Ах, дьявол! — заорал Пинк, в ярости дергая себя за бороду. — Ты уже перебежал к Астору?! И за моей спиной делишь с ним мое золото! Берегись, Луи, с Петелькой не шутят!

— Не дури, Джонни, — поморщился Шапрон. — Ты будешь доволен. Все будут довольны. И в первую очередь вы, господин Гагарин. Слушайте предложение сэра Генри!.. Он обязуется оборудовать золотой прииск всеми необходимыми машинами и инструментами. Он обязуется также навербовать и доставить на прииск рабочих в нужном количестве. Оплачивать их работу будет также фирма «Генри Астор и Сын». За приисковые машины и на оплату рабочих Астор получает пятьдесят процентов добытого на прииске золота. Оставшуюся половину получают владельцы прииска, то есть я, мистер Пинк, вы, господин Гагарин, и ваш друг, который стоит сейчас рядом с вами. Я жду вашего ответа, господа!

— Дьявол, это неплохо! Над этим стоит подумать, — сказал Пинк, в раздумье разгребая бороду обеими руками. — Правда, целая шайка собирается выковыривать изюм из моего пудинга, но хватать все — потерять все. Хэллоу, Мак-Эдон! — крикнул Пинк, упершись в бока и задрав голову. — Нам с вами, старина, пора отдохнуть! А тут без всяких хлопот и затрат доллары посыплются к нам в карманы. Придется согласиться, а?

— Вот соглашение между нами и сэром Генри! — крикнул Шапрон все тем же визгливым фальцетом, подняв над головой сложенный вчетверо лист бумаги. — Но, подписав его, господин Гагарин должен будет передать карту золотого месторождения инженерам фирмы для…

Шапрон не договорил. Его оборвал выстрел Андрея. Бумага, которую держал Шапрон над головой, исчезла. Ветер уносил ее к бухте, и Живолуп побежал за нею. Македон Иванович громово хохотал, ухватившись за бока.

Шапрон вскинул в глаз монокль и посмотрел жестко и внимательно на Андрея, затем повернулся и пошел прочь от редута, величавый и спокойный, как античный секатор. Пинк и Живолуп пошли за ним, опасливо оглядываясь на редут.

— Переговоры кончились, начинается генеральное сражение, — сказал Македон Иванович. Поставив локти на низ амбразуры, он начал разглядывать в трубу врагов.

И он увидел, как после команды Пинка люди, высадившиеся из китобоек, развернулись в цепь и пошли на редут. Но пошли не все, не меньше д