/ / Language: Русский / Genre:sci_politics, prose_counter

Четвертая мировая война

Маркос

Четвертая мировая война — это война, которую ведет мировой неолиберализм с каждой страной, каждым народом, каждым человеком. И эта та война, на которой передовой отряд — в тылу врага: Сапатистская Армия Национального Освобождения, юго-восток Мексики, штат Чьяпас. На этой войне главное оружие — это не ружья и пушки, но борьба с болезнями и голодом, организация самоуправляющихся коммун и забота о чистоте отхожих мест, реальная поддержка мексиканского общества и мирового антиглобалистского движения. А еще — память о мертвых, стихи о любви, древние мифы и новые сказки. Субкоманданте Маркос, человек без прошлого, всегда в маске, скрывающей его лицо, — голос этой армии, поэт новой революции.

В сборнике представлены тексты Маркоса и сапатистского движения, начиная с самой Первой Декларации Лакандонской сельвы по сегодняшний день.


Субкоманданте Инсурхенте Маркос

Четвертая мировая война

Предисловие

«А что, если Маркос — это не Маркос…»

Читатель!

1987 год. Киев. Разгар перестройки. Время «Огонька», «Взгляда» и хита группы «Наутилус Помпилиус» «Скованные одной цепью». Под горбачевские рассуждения об «общечеловеческих ценностях» скоропостижно кончалась целая эпоха, наступало время больших перемен и мы, политически девственные обитатели одной шестой части суши, с трудом привыкая к отсутствию цензуры, начинали все смелее рассуждать в еще советских трамваях и очередях о «новом мировом порядке». Мы были совершенно искренни и приветствовали крушение стен и гранитных кумиров. «Новый порядок» начинался невинными латиноамериканскими телесериалами и «МакДональдсами» в центре Москвы, чтобы закончиться ракетными ударами по Белграду и Багдаду и агонией российской провинции.

В 1987 году, когда мы слушали о «связанных одной целью» и переполнялись очередными светлыми надеждами о разрыве вышеупомянутой цепи и грядущем без прописок и цензур, в сельве южно-мексиканского штата Чьяпас готовилось одно из последних безумий уходящего века — индейское вооруженное восстание как раз против того, ради чего руками нашего поколения с таким энтузиазмом разрушался Союз.

Потом в мире и жизни каждого из нас произошло много всего разного. История еще раз доказала нелинейность времени, и в мире не осталось учебников, способных объяснить, почему слово «будущее» вызывает сегодня у стольких из нас это неудобное молчание, как будто бы в самом этом слове заключалось что-то неприличное. Но есть у разных историй в истории нечто общее. Нелюбовь к цепям. Независимо от их цвета и материала, из которого они сделаны.

Может быть, поэтому Илья Кормильцев, автор «Скованных одной цепью», издает сегодня этот сборник военного командира мексиканских индейцев. А я в Сантьяго пишу к нему это предисловие, пытаясь распутать вполне шизофренический клубок мексиканско-украинско-чилийско-российских реальностей. Потому что нынешние цепи оказываются куда тяжелее нашего светлого авторитарного прошлого. Потому что, изменяясь, этот мир уменьшился настолько, что судьба, подготовленная в нем для русского крестьянина, все больше напоминает участь, отведенную мексиканскому индейцу. И речь даже не о России, и не о Мексике. Трагедия и надежда нынешнего мира — в его сегодняшнем объединении. «Антиглобализм» — идеологическая манипуляция, ярлык, успешно навешенный сторонниками «нового мирового порядка» — неолиберализма — на его противников. Глобализация человечества — желанный и неизбежный процесс. Проблема в другом — нынешние хозяева планеты, рыночные фундаменталисты — приучили нас называть глобализацией, то что субкоманданте Маркос более точно назвал Четвертой мировой войной.

Чтобы лучше понять излагаемые в этой книге идеи и мысли — важно учесть, что они результат не только и не столько литературно-политических изысканий самого Маркоса, сколько продукт опыта многолетних размышлений, сомнений и борьбы организованных индейских общин, от имени которых он обычно выступает.

Эта книга — второй и самый полный сборник его эссе, коммюнике и интервью на русском языке. Сюда включена лишь малая часть множества работ субкоманданте, переводимых сегодня на десятки языков мира, потому что то, о чем он говорит нам «из гор юго-запада Мексики» — стало в последние годы частью нашей с вами реальности. В результате одной из неслучайных случайностей, название индейского селения, возле которого расположен Генеральный штаб Сапатистской Армии Национального Освобождения (САНО), которой командует субкоманданте Маркос, называется Ла-Реалидад — в переводе с испанского — Реальность.

Поскольку тема сапатистского восстания была и остается табу в нынешних российских средствах массовой информации (впрочем, с советскими, наверняка, было бы то же самое), а в Интернете опубликовано немало разных глупостей, попытаюсь дать небольшой контекст.

1. Прогулка в реальность

Каждый день и час пребывания в Чьяпасе, приносили с собой все новые вопросы. Мы понимали, что ничего не понимаем. Ясно становилось только одно — об этой истории нельзя судить исходя из публикаций в Интернете, разговоров с политиками в Мехико или с журналистами в кафе Сан-Кристобаля-де-лас-Касас. Необходимо было срочно ехать в сапатистскую «столицу» — Ла-Реалидад. Ла-Реалидад — это селение индейцев-тохолабалей, в глубине Лакандонской сельвы, возле границы с Гватемалой. Время уже поджимало, и отъезд был назначен на 6 утра в воскресенье. Нашим единственным будильником в постоялом дворе Сан-Кристобаля был жирный попугай цвета исламистского флага, который с рассветом поднимал такой галдеж, что к моменту написания этих строк, я не сомневаюсь, что кто-то из слабонервных туристов уже наверняка свернул ему шею. Но настоящей проблемой был даже не попугай, а то, что рассветало намного позднее шести. Поскольку встреча с джипом наших знакомых сапатистов должна была состояться на одном из перекрестков Сан-Кристобаля, а с будильниками в этих краях гораздо хуже, чем с попугаями, пришлось провести еще одну бессонную ночь. И когда в условленном месте в без пяти шесть утра воскресного дня нас уже ждали, нашему удивлению не было границ (впрочем, как это бывает в Чьяпасе довольно часто). Потому что любой, хоть немного знакомый с Латинской Америкой, скажет, что так не бывает. Все страны региона очень разные — и одна из немногих черт, что их объединяет (кроме католической религии и неудачного соседства с Соединенными Штатами), это то, что все пунктуальные люди уезжают отсюда в лучшем случае с язвой, а в худшем — в состоянии легкого психического расстройства. Пунктуальность всех наших сапатистских знакомых не уступала немецкой. Но если в Германии это обычно немного раздражает, в Мексике это вызывает не меньшие симпатии, чем правое дело за которое они борются.

Другая их замечательная черта — это привычка молчать. После неумеренной разговорчивости некоторых латиноамериканских «левых», склонных вести круглосуточные дебаты о Че Геваре и неделями рассказывать о собственных подвигах в борьбе с той или иной диктатурой (в зависимости от страны), после чего единственное, что остается непонятным, это почему диктатуры длились так долго, сопровождавшие нас все восемь часов пути через сельву обменялись с нами всего несколькими фразами, односложно отвечая на вопросы или говоря ровно столько, сколько следует.

Поездка в Ла-Реалидад закончилась рядом странных встреч и подтверждением наших предположений о том, что сапатистский проект — это всерьез и надолго. Маркосу была передана его первая книга на русском, а на военной заставе, которая делит дорогу в Реальность на две одинаковых части, остались ксерокопии наших паспортов и наши фотографии для какого-нибудь бесполезного досье. Все это происходило во время официального молчания сапатистов, когда больше полутора лет от САНО не было никаких заявлений и, как обычно бывает в подобных случаях, интернет полнился сплетнями о болезни Маркоса, его бегстве из страны, расколе в индейских общинах и прочими «проверенными новостями». В результате поездки мы убедились, что все это — не более чем слухи и что просто сапатисты в очередной раз готовят миру очередной сюрприз. Так и получилось.

Но наверное главная особенность сапатистов все-таки в другом. В полном отсутствии в них претензий на какую-либо особенность. В их человеческой нормальности и обычности. В том, что никто из них не чувствует себя героем.

Отношение к Маркосу следующее: в сапатистских общинах, он пользуется безусловным уважением, которое может быть точнее было бы определить словом «любовь»; старшие по возрасту относятся к нему скорее, как к сыну, чем к командиру армии. Кстати, никто из его знакомых не называет его Маркосом, все говорят ему «Суп» — производное от «субкоманданте». И, естественно, знаменитые черные маски-«пасамонтаньяс» — это аллегорический атрибут используемый только для общения с «внешним миром».

Часто думают, что все индейцы Чьяпаса — сапатисты. Это не так. Всего около 10–15 % индейских общин штата являются сапатистскими. Поэтому нет в Чьяпасе, как когда-то во время гражданских войн в Никарагуа и Сальвадоре, партизанских «освобожденных территорий». Партизан не видно. Они в горах. Есть гражданские сапатистские общины, выживающие, существующие и развивающиеся, несмотря на постоянное стремление правительства покончить с ними.

Последние годы были периодом целенаправленной дезинформации и клеветы в адрес сапатистов. При отсутствии новостей в средствах массовой информации, большинство из владельцев которых далеки от симпатий к сапатистам, ходят слухи о том, что «сапатисты сложили оружие и Маркос распустил свою армию» (как будто эта армия — собственность Маркоса и у него есть подобные полномочия). Говорят много всего разного, причем даже в самой Мексике. Поэтому…

Попробую по-порядку:

2. Краткий курс истории Чьяпаса от времен Бартоломе де Лас Касаса до договора Нафта

Как известно, «открытие Америки» в 1492 году было началом конца великих американских цивилизаций, в науке и культуре нередко превосходивших своих «открывателей» и уступавших им прежде всего в военных технологиях (любые совпадения с военно-политической ситуацией начала ХХI века, разумеется, случайны). Известно также, что для испанских конкистадоров, мечом и крестом проводивших антитеррористическую кампанию тех времен, индейцы были опасной разновидностью диких животных, и те из них, что не поддавались приручению, уничтожались. Дикари — создатели точнейших для своего времени календарей и звездных карт, архитекторы великих городов и хирурги, проводившие операции на мозге, не смогли противостоять огнестрельному оружию и эпидемиям — первым благам европейской цивилизации, завезенным на континент. Уничтожение индейцев считалось делом чуть ли не богоугодным, ибо церковь считала, что у индейцев «нет души».

Одним из первых испанцев, выступивших в их защиту, стал миссионер-доминиканец Бартоломе де Лас Касас, который, сделавшись епископом города Сьюдад-Реаль, впервые добился освобождения индейцев в подвластном ему округе. Александр Мень писал о Лас Касасе и его предшественнике священнике Антонио де Монтесиносе следующее: «30 ноября 1511 года колонисты Санто-Доминго… собрались в своей церкви. Воскресное богослужение должны были совершать приехавшие из Саламанки монахи-доминиканцы. Присутствовали и сам адмирал Диего, сын Колумба, и вся местная знать. На кафедру поднимается человек в поношенной черно-белой рясе. Это отец Антонио де Монтесинос. Темой проповеди он берет слова наставника покаяния — Иоанна Крестителя: «Я — глас вопиющего в пустыне»… Незаметно проповедь превращается в гневную обвинительную речь. «Ответьте, — гремит монах, глядя на испанцев, — по какому праву, по какому закону ввергли вы сих индейцев в столь жестокое и чудовищное рабство? На каком основании вели вы столь неправедные войны против миролюбивых и кротких людей, которые жили у себя дома и которых вы умертвляли и истребляли в неимоверном количестве с неслыханной свирепостью?!»… Сцену эту детально и живо описал сам Лас Касас, бывший ее свидетелем. Скорее всего, именно в тот день в его сознании шевельнулся вопрос: законна ли сама по себе Конкиста?.. Пройдут годы, и взгляды отца Бартоломе станут куда более радикальными. Он уже не будет довольствоваться облегчением участи индейцев и улучшением миссионерской работы. Он объявит военное сопротивление Конкисте справедливым делом, поскольку захваты индейских земель были насильственной узурпацией. «Уроженцы всех земель в Индиях, — напишет он, — куда мы вступили, имеют право вести против нас самую справедливую войну и смести нас с лица земли. Это право они будут иметь до Судного дня»…»

Именно в его честь этот город называется сейчас Сан-Кристобаль-де-Лас-Касас — один из старейших в испанских городов в Америке, основанный в 1528 году, в течение ХIХ века он был столицей Чьяпаса и является, несомненно, самым красивым колониальным городом штата.

В течение нескольких веков нынешний мексиканский штат Чьяпас был частью территории Гватемалы. В 1821 г. Мексика добилась независимости от Испании. В 1823 г. чьяпасская элита решает отделиться от Гватемалы и присоединиться к Мексике, потому что «лучше быть хвостом льва, чем головой мыши». Мнения индейцев, естественно, никто не спрашивал. После мексиканской революции 1910–1920 годов, провозглашавшиеся ею гражданские свободы и аграрная реформа коснулись Чьяпаса в меньшей мере, чем какого-либо другого штата. Лучшими землями здесь, как и во времена де Лас Касаса, владеют белые помещики, пользуясь фактически рабским трудом индейцев и, содержа частную охрану — так называемые «белые гвардии» — вооруженные банды, готовые выполнить любой приказ хозяев. Телесные наказания и право «первой брачной ночи» по отношению к дармовой рабочей силе индейцев — вовсе не редкость. До 70-х годов двадцатого века в самом «цивилизованном» городе Чьяпаса — Сан-Кристобале можно было видеть обыденные уличные сцены того, как индеец, идущий по узкому колониальному тротуару навстречу белому или метису, спускался с тротуара, уступая ему дорогу. Сидевшие на скамейках рынка Сан-Кристобаля индейцы вставали, когда мимо них проходили белые мексиканцы или туристы.

По официальным данным, население Чьяпаса составляет около 3 600 тысяч человек, из которых индейцев — более миллиона. На самом деле эти цифры, особенно вторая, более чем относительны, в большинстве общин нет учета ни рождаемости, ни смертности, и вполне возможно, что индейцев в Чьяпасе значительно больше, чем обычно считается. Следуя той же официальной, то есть насколько можно приукрашенной статистике, — 2/3 населения штата проживает в сельской местности, и доход 90 % из них является минимальным или нулевым. Половина жителей Чьяпаса не обеспечена питьевой водой и 2/3 не имеют водопровода. Электричество есть только в трети жилищ. Из 100 детей 72 не заканчивают даже начальной школы. 40 % населения штата моложе 15 лет. Из 16058 школ, имевшихся в 1989 г., всего 1096 были расположены на территориях проживания индейцев. 1,5 млн жителей Чьяпаса не получают никакого медицинского обслуживания. Поэтому около 15 тысяч детей умирают в год от излечимых болезней: число, сравнимое с количеством жертв недавних гражданских войн в соседних Гватемале и Сальвадоре. В Чьяпасе — 0,2 медпункта на каждую тысячу жителей; это в пять раз меньше, чем в среднем по стране. 54 % населения Чьяпаса страдает от истощения и среди индейцев голодает около 80 %.

При этом в штате производится более 55 % гидроэлектроэнергии страны, 35 % кофе и значительная часть мексиканской нефти, природного газа, ценной древесины, меда, бананов, какао, кукурузы и мяса. Значительная часть всего этого идет на экспорт…

В начале 1980-х годов больше сотни тысяч гватемальских индейцев пересекло мексиканскую границу, спасаясь от геноцида проводившегося властями их страны. Это была одна из самых кровавых и малоизвестных миру страниц новейшей латиноамериканской истории. За 36 лет вооруженного конфликта между «банановыми» правительствами, армия которых обучалась и вооружалась США и Израилем, и левыми партизанами, поддерживавшимися Кубой, в стране с населением в 10 миллионов жителей, погибло более 200 тысяч человек. 93 % погибших стали жертвами правительственных сил и 3 % — партизан. Индейцы составляют 44 % населения страны, среди погибших их — 83 %.

Обилие дешевых рабочих рук из Гватемалы еще больше обострило социальные противоречия Чьяпаса. После экономического кризиса 1989 года, приведшего к резкому падению цен на кофе и мясо, ситуация подавляющего большинства жителей штата оказалась просто критической.

Этот период совпал с апогеем проведения неолиберальных реформ в мексиканской экономике и подготовкой подписания договора о свободном экономическом обмене между Мексикой, США и Канадой — НАФТА. Договор НАФТА открывал двери неограниченному доступу транснациональных корпораций к природным богатствам страны, лишая ее жителей последних ресурсов государственной защиты и полностью исключал из этого процесса индейские общины, являющиеся самой неконкурентоспособной и нерентабельной с точки зрения макроэкономических раскладов, частью населения. Впрочем, точно так же, как и пенсионеры, инвалиды, безработные, больные и прочие сегменты, не попадающие под категорию потребителей или производителей. Кроме того, договор НАФТА являлся смертным приговором для десятков местных культур, сохранявшимся, несмотря на пять веков конкисты.

Основные индейские народы, населяющие штат это:

цельтали, что в переводе с их языка значит «пришедшие издалека», их более 400 тысяч, они являются потомками майя и живут в Сельве, в Лос-Альтос и на севере штата;

цоцили, в переводе — «люди—летучие мыши», которые тоже майя, их около 400 тысяч и живут в основном в горном районе Лос-Альтос и на севере, красота вышивки их женщин известна во всей Мексике;

тохолабали, в переводе «говорящие на верном языке», они тоже потомки майя, их число — около 100 тысяч и живут в основном в муниципалитете Лас-Маргаритас в Лакандонской сельве. Это народ ставший крестьянским в результате веков проживания в поместьях белых плантаторов в качестве полурабов. Они потеряли значительную часть своих корней и главным образом — язык. Это народ наиболее массово участвующий в САНО;

соке — более 100 тысяч, населяют центральную и северную части штата. Это единственный из индейских народов Чьяпаса, не принадлежащий к группе майя;

мамы — около 10 тысяч представителей этой народности группы майя-киче, очень близких к гватемальским индейцам и живущих в горах Сьерра-Мадре-де-Чьяпас на границе с Гватемалой.

3. Немного о Мексике

Мексика — крупнейшая испаноязычная страна мира, население которой перевалило недавно за 100 миллионов человек. На ее территории, где возделывание маиса началось в V тысячелетии до нашей эры, возникали и развивались культуры ольмеков, теотиуакана, сапотеков, майя, тольтеков, ацтеков и других народов древности. Земля здесь буквально переполнена памятниками истории и археологическими реликвиями.

И это не только история. Несмотря на кажущееся преобладание западных элементов в менталитете и пейзаже крупных городов и туристических центров Мексики, эта страна, как и некоторые другие в Латинской Америке, является не монокультурной, а бикультурной. Хотя 64 индейских народа проживающих в Мексике составляют всего около 10 % ее жителей, по своей общей численности они превышают коренное население любой другой страны континента. Большинство из них говорят на родных языках и сохраняют свои традиции. Несмотря на века разрушения, запретов и отрицания, эта другая культура — мезоамериканская, — порой вступая в различные связи и смешения с культурой Запада, а порой и без этого, мощно присутствует на всей мексиканской территории.

В то же время, Мексика обладает рядом черт, отличающих ее от остальных латиноамериканских стран. В результате революции, свергшей диктатуру Порфирио Диаса, Мексика стала и осталась чуть ли не единственным государством Латинской Америки, где церковь действительно отделена от государства. Говорю «действительно», потому что формально она отделена во всех странах, но на практике активнейшим образом участвует в государственной жизни и влияет на нее. В Мексике этого нет. И в то же время мексиканцы — самый религиозный народ континента. Еще Мексика — единственная латиноамериканская страна, где испанские конкистадоры не являются национальными героями; здесь нет ни одного памятника Эрнану Кортесу. Великое прошлое индейских народов Мексики — предмет национальной гордости с точки зрения «официальной истории». Ни одно другое правительство Латинской Америки не выделяло столько средств на археологические раскопки, научные исследования и содержание музеев, как мексиканское. Таким образом, мексиканский индеец оказался превращен в музейный экспонат и окаменелость — где любим и почитаем всеми. И в это же время существовали и существуют сильнейшая дискриминация современного индейского населения и презрение к их нынешней культуре со стороны «белой» и «метисной» части страны. В этом отношении можно — с некоторой натяжкой — сравнить роль индейцев в культуре и быту Мексики с ролью цыган в России или Испании.

Многочисленные черты культурной и исторической близости между Мексикой и Россией — отдельная и малоизученная тема. Не знаю, существуют ли этому какие-то рациональные объяснения, но ни в одной другой латиноамериканской стране наш человек не чувствует себя так «по-домашнему», как в Мексике. Первой новостью дня после нашего первого прилета в Мексику было столкновение между самолетом и поездом. Где еще, кроме России и Мексики, такое было бы возможно? И как после этого не любить Мексику?

Система правящей государственной Институционно-Революционной партии (ИРП), созданной в 1929 году постреволюционной бюрократией, пришедшей к власти после свержения диктатуры Порфирио Диаса — событиям известным нам по книге Джона Рида «Восставшая Мексика», единолично правившей страной до 1990 года, была весьма похожа на схему правления КПСС. Партийные структуры полностью подмяли под себя государственные и, несмотря на формальную демократию и существование оппозиционных партий, все это время в стране сохранялась жесткая вертикальная система правления, получившая название «дедократии», от слова «дедо» — палец, в смысле — указывающий перст.

Мексика стала первой страной Западного полушария, признавшей Советский Союз и установившей с ним дипломатические отношения. После поражения Испанской Республики, Мексика стала убежищем для сотен тысяч республиканцев. С победой Кубинской революции Мексика поддержала ее, и в течение всего времени правления ИРП сохраняло тесные отношения с правительством Фиделя Кастро. В течение всей бурной истории Латинской Америки ХХ века, в Мексике находили вторую родину жертвы диктатур и политических преследований со всего континента. Многочисленность проживающей здесь интеллектуальной элиты, множество университетов и первоклассных исследовательских центров, национальный кинематограф, театр, активная издательская деятельность — все это превращало город Мехико в культурную столицу Латинской Америки.

В то же время существовала и другая, менее афишируемая сторона этой реальности. За десятилетия бесконтрольной власти ИРП коррупция в правительственных сферах всех уровней стала неотъемлемой частью национальной жизни. По несправедливости распределения доходов Мексика, несмотря на всю свою прогрессивную внешнюю политику, ничем не отличалась от любой другой капиталистической страны «третьего мира». Нищета и социальная неравенство для многих ее жителей и большинства ее индейцев были вполне сравнимы ситуацией в соседних центральноамериканских странах.

И была у Мексики еще одна особенность, кардинально отличавшая ее от остальных стран региона: ее отношения с Кубой. Особая политика, проводившаяся ИРП в отношении Кубы и других социалистических стран, требовали точно такого же «особого отношения» с Мексикой. Ни Советский Союз, ни Куба никогда не поддержали бы никакого «партизанского очага» в Мексике. На протяжении 1960-х — начала 1980-х годов на Кубе проходили военную подготовку представители революционных движений практически всей Латинской Америки, всей — за исключением Мексики. Соображения «реалполитик» оказывались превыше всех прочих. В условиях региональной изоляции и североамериканской блокады Куба не могла себе позволить лишиться единственного постоянного союзника на континенте, поддерживая его врагов, в этом случае — мексиканских революционеров. Более того, весьма вероятно существование обмена информацией между властями Кубы и Мексики, позволявшего политической полиции ИРП, помогавшего подавлять в зародыше любую попытку создания в стране левых вооруженных групп. Поэтому революция здесь была невозможна.

В нескольких известных случаях попыток создания в стране революционных движений, политическая полиция Мексики в самом начале их возникновения проводила хирургические операции по задержанию, а часто и по физической ликвидации их лидеров. Эти репрессии не становились темой обсуждения в прогрессивных кругах, подконтрольные правительственной партии средства информации молчали, а тысячи проживавших в Мексике левых интеллектуалов континента были благодарны мексиканским властям за предоставленное убежище и не могли и не хотели верить в злодеяния своих амфитрионов. Нечто подобное произошло и 2 октября 1968 года, накануне Олимпиады в Мехико, когда войска в самом центре мексиканской столицы расстреляли на площади Тлателолько сотни студентов, требовавших демократических преобразований. В течение долгих лет тема бойни на площади Тлателолько была табу для «мировой прогрессивной общественности». Если многие не хотели верить в преступления Сталина, к чему было забивать себе голову преступлениями ИРП…

4. Транскультуризация, ультраправые боевики, церковь и традиции

Существует ли противоречие между развитием технологий и сохранением космогонизмов культур, отличных от нашей? Насколько справедливы частые обвинения в адрес противников неолиберальной глобализации вообще и сапатистов в частности в том, что они — «новые луддиты, сопротивляющиеся прогрессу»?

Один из интересных ответов (не единственный, конечно) на эти вопросы был дан в интервью 1999 года известного мексиканского журналиста, уже много лет живущего в Чьяпасе, Германа Беллинсгаузена испанскому писателю и политику Мануэлю Васкесу Монтальбану, автору книги «Маркос — властелин зеркал»:

«Васкес Монтальбан: Сегодня уже не остается индейцев, полностью изолированных от атрибутики современности, да и нет в этом необходимости. Если у них появляется телевизор или стиральная машина, влияет ли это каким-то образом на их мировосприятие? В какой степени проникновение всех этих элементов, связанных с одним восприятием мира, способно повлиять на их традиционную космогонию?

Беллинсгаузен: Лет двадцать или двадцать пять назад предсказания Фернандо Бенитеса, самого уважаемого историка мексиканского индеанизма, отличались пессимизмом и сводились к тому, что эти цивилизационные различия между одними и другими полностью исчезнут лет через пятьдесят или немного позже. Но сегодняшняя тенденция как раз обратная. Жизнь показала, что индейцы могут интегрировать в свой быт стиральную машину, могут пользоваться телевизором и компьютером, и все эти и другие элементы западной цивилизации не только не изменяют, но и напротив, еще больше утверждают их в том, кем они являются. Интересен пример того, что происходило с миштеками, отправлявшимися на заработки в Соединенные Штаты. Они изобрели новую форму писания писем. Поскольку они не умели писать ни по-испански, ни по-английски, ни по-миштекски, но могли купить себе видеокамеры, они снимали окружающую их действительность и отправляли это своим родителям и родственникам в общину. Матери отправляли им письма, наверняка написанные под диктовку деревенским священником, а они отвечали видеокассетами. Элементы, которые, казалось бы, должны были интегрировать их в «другую цивилизацию», лишь усилили их отличие. Левые идеи сапатизма укрепили их особость — и как личностей, и как индейцев. Я думаю, что индейцы в зоне конфликта чувствуют себя сегодня сильнее и увереннее, чем пять лет назад, и это дает им чувство гордости и делает их гораздо терпимее по отношению к отличиям, которые они видят между собой и иностранными наблюдателями, этими молодыми ребятами с кольцами, татуировками, эти культурные меньшинства, которые приезжают сюда чтобы сблизиться с ними и помочь им. Все это индейцы должны были пропустить через свое мировосприятие и в конце концов обогатиться этим.

Васкес Монтальбан: Взгляд другого.

Беллинсгаузен: Первые наблюдатели и добровольцы, приезжавшие сюда с кольцами и татуировками, получали осуждение. Зачем они раскрашивают себе кожу? — спрашивали индейцы. В результате общения и совместного проживания предрассудки были преодолены».

Тем не менее, ситуация в большинстве индейских общин Чьяпаса весьма далека от представлений восторженных индеанистов. Самоуправление организованных повстанческих муниципалитетов — скорее не норма, а исключение, ставшее продуктом сложного и противоречивого процесса. Повседневной реальностью так называемых «традиционных общин» является безраздельная власть престарелых вождей и шаманов, сконцентрировавших в своих руках полный контроль над населением.

В городке Сан-Хуан-Чамула, который находится в десяти минутах езды от Сан-Кристобаля, на башенных часах свое, на час отличающееся от общемексиканского, время. Потому что, по мнению местных властей, «человеку не дано изменять заданное ему богом время». За день до нашего туда прибытия, толпа линчевала четверых местных жителей, обвинив их в колдовстве. Под властью вождей Чамулы — более ста тысяч человек. Эти вожди — высшая религиозная, политическая и экономическая инстанция Сан-Хуана-Чамулы. Политическую карьеру здесь можно сделать, только будучи в родственных отношениях с семейством престарелых вождей и путем медленного восхождения по карьерной религиозной лестнице, начиная помощником помощника какого-нибудь церковного завхоза. В Чамуле всего одна церковь. Все остальные, вместе с домами их прихожан, давно сожжены, а сами иноверцы с семьями изгнаны из чамульских общин. В течение всех 70 лет правления в Мексике ИРП эти религиозно-политические власти обеспечивали голоса всех здешних избирателей всем ее кандидатам. И власть верховная всегда закрывала глаза на беспредел власти местной. Однажды один из членов клана вождей совершил в окрестностях Чамулы серию изнасилований и убийств. Его вина была доказана и на территорию одной из общин вошла полиция и задержала его. На состоявшихся через несколько месяцев после этих событий выборах все сто процентов голосов чамульцев были отданы за оппозицию. Федеральные власти немедленно освободили арестованного «из-за недостатка доказательств». Вожди Чамулы вновь стали верными союзниками ИРП. За последние двадцать лет около 30 тысяч жителей, то есть почти треть населения, были изгнаны из общин Чамулы за «ересь, идолопоклонство и неуважение к традиции». «Еретики» и «идолопоклонники» — это евангелисты, адвентисты, неверующие и другие католики, просто считающие своим покровителем не святого Иоанна (Сан-Хуана), а какого-нибудь другого святого. В этом — основной принцип религиозной политики властей Чамулы. Связь религии с экономикой здесь достаточно пряма и проста — во всех здешних многочисленных церковных церемониях обязательно потребление поша — крепкого алкогольного напитка из кукурузы, немного напоминающего на вкус смесь среднего по качеству самогона с очень плохим ромом. Впрочем, пош здесь активно потребляется и вне религиозных церемоний. Производство и торговля пошем полностью в руках властей. Отсюда и особая необходимость в изгнании евангелистов, которые, как известно, обходятся без спиртного. Такой вот опиум для народа.

Правда, бежавшие из католических общин евангелисты, когда становятся большинством в общинах своей новой дислокации, традиционно забыв о любви к ближнему, в свою очередь изгоняют оттуда католиков и сжигают их дома.

Чтобы зайти в собор Сан-Хуана-Чамулы, необходимо купить билет, деньги за который поступают на личный счет старейшины города. Внутри церкви, где с момента ее построения не было сделано ни одной фотографии, бросается в глаза невероятная в этих нищих краях роскошь, на устеленном соломой мраморном полу — сотни зажженных свечей, на коленях перед которыми — в состоянии молитвенного транса индейцы. Между их лицами и свечами — бутылки кока-колы, поша и другие, неведомые нам предметы. Сопровождающая нас американская журналистка, которая уже 30 лет живет в Чьяпас, тихо объясняет, что все присутствующие — шаманы, «заряжающие» кока-колу и пош божественной энергией для проведения ритуалов и церемоний в окрестных общинах. Все эти шаманы убеждены, что они — единственные истинные католические священники. На входе в церковь — несколько совершенно пьяных прихожан, пьющих из бутылок прямо перед образами святых и что-то со слезами им доказывающих.

Религиозный синкретизм народов майя, проживающих в беднейшем штате Мексики, — настолько богат, разнообразен и неожидан, что это стало темой сотен серьезных научных исследований. Здесь есть десятки католических и протестантских конфессий и сект. Примерно десять лет назад в самом центре Чьяпаса возникла даже первая в Латинской Америке мусульманская община индейцев. И единственное, что объединяет большинство из них, — это религиозный пыл и нетерпимость к другому, отличному. Индейское командование САНО запретило субкоманданте Маркосу высказываться на тему религии. Сапатизм — единственное движение в Чьяпасе, в котором участвуют представители различных конфессий и люди, достаточно далекие от религии, и любое мнение на эту тему, высказанное сапатистским руководством, неизбежно привело бы к обострению религиозных конфликтов в штате.

«Традиционные» общины обладают не меньшей реальной автономией от мексиканского государства, чем сапатистские, представители федеральных властей практически никогда не появляются на их территории, но еще ни разу ни один из мексиканских президентов не обвинил их власти в «нарушении суверенитета мексиканского государства над частью национальной территории», как это происходит с сапатистами.

Вот еще одна иллюстрация из жизни «традиционных» общин. От Овентика нам было нужно добраться до лагеря беженцев в Поло, где проживают сотни семей гражданских сапатистов, бежавших из селения Актеаль и окрестностей, где в декабре 1997 года ультраправые боевики убили десятки мирных жителей (боевики — это те же индейцы из соседних «традиционных» общин, получающие деньги, оружие и военную подготовку от правительства, дабы спровоцировать военные столкновения с сапатистами и оправдать таким образом использование войск для «умиротворения конфликта между индейцами»). Поскольку никакого прямого транспорта не было, мы сели в первый попавшийся грузовик, который должен был доставить пассажиров в ближайший к Поло муниципальный центр, Ченало. Это название показалось мне знакомым. И только уже подъезжая, я вспомнил, что Ченало — один из главных центров подготовки боевиков и военного присутствия в Чьяпасе. Когда грузовик остановился возле рынка, и мы вышли, и впервые за все время пребывания в Мексике мы почувствовали себя крайне неуютно. На улице было много пьяных или находящихся под действием какого-то наркотика мужчин, очень недружелюбно на нас смотревших, потом некоторые из них начали к нам приближаться, размахивая руками и крича что-то на местном языке. Никто не говорил ни слова по-испански. Мы были единственными иностранцами в Ченало, и было очевидно, что мы — друзья сапатистов, потому что среди иностранцев друзей боевиков не бывает. Надо было бежать. Мы бежали по улицам Ченало в направлении, как нам казалось, центра. Кстати, в этот момент мне впервые пригодились удочки, которые я взял с собой в Чьяпас. Я их взял на случай того, что, если нас поймают в сельве военные или боевики, сделать вид, что мы туристы, увлекающиеся спортивной рыбалкой. Когда я объяснял это мексиканским друзьям, они говорили, что теперь понимают, почему распался СССР… потому что если КГБ всех так готовил… Издалека чехол с удочками весьма смахивал на гранатомет. Но на этот раз удочки помогали отбиваться от подступавшего с разных сторон противника. Нам повезло. Насчет центра мы угадали. После пробежки через несколько кварталов мы увидели квадратную центральную площадь с церковью, которые одинаковы во всех провинциальных городах Латинской Америки от Мексики до Чили. На площади стояли танкетки, военные джипы и солдаты. Кроме нас, это были единственные неиндейцы в Ченало. Пьяная толпа отстала. Увидев военных, я не смог скрыть чувства облегчения, полагая, что, пусть теперь нас арестуют, пусть депортируют из Мексики без права на возвращение, мы раскаемся и пообещаем больше не ездить в гости к сапатистам… все что угодно, лишь бы не быть растерзанными пьяными бестиями в каком-нибудь переулке Ченало… Наверное, я, как всегда, немного утрирую, но было просто страшно. На площади мы успокоились, нашли такси и шепотом предложили водителю очень хорошие деньги, если он отвезет нас отсюда в Поло, где нас ждут. Он сообщнически кивнул, наше путешествие продолжилось, и мы теперь всегда будем помнить, что такое Ченало и почему оно не подходит в качестве промежуточного пункта.

Религиозный фанатизм, усиленный почти поголовным пьянством в «традиционных» общинах является главной причиной конфликтов и вооруженных стычек в Чьяпасе. Поэтому практически с самого начала слияния САНО с автономными общинами, на их территории был введен сухой закон. А законы там соблюдаются. Если вы привезете в какую-нибудь сапатистскую общину хотя бы бутылку пива, вас попросят навсегда покинуть ее.

Как принимаются решения в общинах? Почему военный командир сапатистов должен им подчиняться? Ответы на эти вопросы можно найти в истории сапатистской армии.

5. История САНО, война и мир

Генерал Эмилиано Сапата — выходец из Чьяпаса — был самым популярным героем мексиканской революции 1910–1920 годов. Представляя интересы беднейших крестьян страны, он не стремился к власти (говорят, что другой герой революции, Панчо Вилья, был ближе к коммунистам, идеи же Сапаты напоминали скорее позиции анархистов) и после его убийства в 1919 году Эмилиано Сапата превратился в настоящую легенду, в Чьяпасе до сих пор живы слухи, что он не умер, а ушел с остатками своей армии в горы, что его видели, то здесь, то там. легенда о Сапате смешалась с более древней индейской мифологией.

Сапатистская Армия Национального Освобождения была создана 17 ноября 1983 года группой из трех индейцев и трех метисов, разбивших в Лакандонской сельве свой первый лагерь. Все они были политическими активистами из различных организаций, стремившимися создать партизанский очаг в стиле революционных теорий Че Гевары. Маркоса среди них еще не было, он появился примерно через год.

Там же, в глубине Лакандонской сельвы нашли убежище многие индейцы, бежавшие от религиозных преследований со стороны «традиционных» общин и от террора «белых гвардий» помещиков-скотоводов. Они создали собственные диссидентские общины, резко отличавшие их от большинства других: так, все решения в них принимались коллективно на «ассамблеях», не существовало засилья вождей и шаманов, различные религиозные кредо мирно сосуществовали и не являлись поводом для конфликтов. Процесс этот развивался в условиях относительной независимости от внешнего мира, места проживания общин были слишком удалены от очагов федеральной власти и источников мракобесия вождей и расизма помещиков.

В результате первых лет скитаний и одиночества, маркистско-ленинское ядро Сапатистской Армии, насчитывавшей в те годы от силы полтора десятка человек, вступает в первые контакты с этими диссидентскими общинами и, согласно «официальной истории» сапатистов, терпит свое первое поражение. «Мы вас не понимаем», — отвечали индейцы на зажигательные революционные речи партизан. Партизаны, в свою очередь, не понимали отношений, существовавших в общинах. Это положило начало долгому и трудному процессу взаимного обучения. Из учителей и, как тогда предполагалось, будущего авангарда революционного процесса, Маркос и его товарищи превратились в учеников индейцев, признав недостаточность своих университетских теорий. Этот процесс совпал по времени с началом крушения социалистического лагеря и распадом Союза. В соседних центральноамериканских странах был очевиден кризис всех революционных проектов: в Никарагуа сандинисты проиграли президентские выборы, в Сальвадоре и Гватемале партизаны вели мирные переговоры и готовились к сдаче оружия. Оказавшаяся без советской поддержки Куба осталась наедине с США и уже не могла поддерживать никакие национально-освободительные движения.

Тем временем мексиканский президент Мигель де ла Мадрид начал проведение в мексиканской экономике неолиберальных реформ, резко обостривших противоречия в сельской местности. Участились нападения на диссидентские общины со стороны «белых гвардий» латифундистов. Общины обратились к сапатистам с просьбой сначала взять на себя функции по их защите от нападений, а затем и обучить их воевать в обмен на питание и обеспечение продуктами первой необходимости САНО, находившейся в горах. Так началось постоянное сотрудничество между сапатистами и общинами, постепенно приведшее к фактическому слиянию и объединению одних с другими.

В 1992 году мир отмечал 500-летие открытия Америки. В этом же году правительство Карлоса Салинаса де Гортари внесло в 27 статью конституции Мексики поправку, позволяющую куплю-продажу общинных земель, что под давлением местной сельскохозяйственной олигархии и транснациональных корпораций, заинтересованных с природных богатствах Чьяпаса ставило под угрозу само существование индейских общин и привело к стремительному росту рядов САНО. В течение одного года число регулярных сил Сапатистской армия выросло от нескольких десятков до нескольких тысяч бойцов. Когда мексиканское правительство приняло решение о подписании договора НАФТА, призванного покончить с остатками мексиканской независимости и передать природные ресурсы страны на волю рыночных стихий, организованные сапатистские общины в результате всеобщей консультации населения принимают решение о вооруженном восстании. В декабре 1992 года командование Сапатистской армии, к этому моменту уже полностью подчиненной гражданским общинам, получает от них приказ о подготовке войны против федерального правительства. Субкоманданте Маркос, являвшийся командиром САНО, просит год срока для подготовки войны. Вооруженное восстание назначено на 1 января 1994 года, дату вступления в силу только что подписанного договора НАФТА.

В условиях глубочайшей секретности, которой способствуют только что принятый сухой закон и удаленность повстанческих общин от основных центров цивилизации, сапатисты весь 1993 год готовят эту войну. В коллективном заговоре участвуют десятки тысяч индейцев. В военной структуре САНО предусмотрены три уровня участия: базы поддержки — гражданские участники движения, оказывающие всяческую посильную помощь армии и принимающие участие в мирных мобилизациях, милисианос — проходящие курс военной подготовки в рядах САНО, но основную часть времени занимающиеся крестьянским трудом в общинах, готовые к мобилизации в случае тревоги или ведения военных действий, и бойцы — военные, постоянно находящиеся на своих базах в горах. Эта схема вовсе не является жесткой, и участники различных уровней могут по собственному желанию переходить с одного на другой. В число обязанностей бойцов САНО входит обучение письму и истории.

Весь 1993 год число рядов САНО растет. В Лакандонской сельве проводятся широкомасштабные военные учения, происходит накопление оружия и сбор информации о силах противника. Разведывательные службы федеральной армии кладут на столы правительственных чиновников первые донесения о наличии партизан на юге страны, но, поскольку признание этого факта может поставить под угрозу готовящийся к подписанию договор НАФТА, правительство предпочитает игнорировать или приуменьшать значимость этой информации. Никто не в состоянии представить себе масштабов готовящихся событий.

В первые часы 1 января 1994 года — дня, когда вступал в силу договор о НАФТА, — возникшие из ночного тумана и небытия истории тысячи вооруженных индейцев в масках занимают семь муниципальных центров Чьяпаса, включая главный туристический город штата — Сан-Кристобаль-де-Лас-Касас. Восставшие называют себя Сапатистской Армией Национального Освобождения, объявляют войну мексиканскому правительству и обязуются соблюдать международное законодательство о ведении военных действий. Восстание на юге Мексики становится информационной бомбой. Пока власти и мир пребывают в состоянии полной растерянности, сотни вооруженных и едва говорящих по-испански индейцев беседуют на улицах Сан-Кристобаля с удивленными туристами и горожанами. В словах восставших нет призывов к мести или ненависти. Их поведение, их взгляды и их слова значат одно — «Мы здесь». «Мы пришли». «Мы существуем». «Что вы дальше с этим будете делать?!». Единственный метис среди восставших, которого его товарищи называют субкоманданте Маркосом, — военный командир армии. Все въездные пути в город перекрыты сапатистами. Никого не впускают и никого не выпускают. Одна из туристок возмущается тем, что у нее срывается уже оплаченный тур к руинам города майя Паленке, находящимся поблизости. «Извините за неудобства, но это революция», — отвечает ей Маркос.

На следующий день, оправившись от неожиданности, федеральные войска атакуют Сан-Кристобаль и другие города штата, захваченные восставшими. В большинстве случаев, избегая прямых столкновений с войсками, сапатисты отходят в горы. В этот же день, 2 января отборные подразделения САНО атакуют казармы федералов в Ранчо-Нуэво, чтобы отвлечь основные силы противника и прикрыть отход своих товарищей. Бронетехника федералов направляется к индейским общинам, и авиация начинает бомбежки сельвы. На улицы Мехико и других городов страны стихийно выходят сотни тысяч людей, требуя от правительства прекращения бойни и начала переговоров. Имидж правительства, уничтожающего своих индейцев, оказывается для президента слишком дорогой ценой за военные успехи, и 12 января он заявляет об одностороннем прекращении огня, издает закон об амнистии для всех восставших и, получив от сапатистского руководства категорический отказ, соглашается на начало переговоров о мире. К этому моменту в национальной и международной прессе и Интернете уже циркулируют первые декларации и интервью сапатистов, объясняющие причины и цели восстания.

С 21 февраля по 2 марта 1994 года в соборе Сан-Кристобаля при посредничестве городского епископа Самуэля Руиса проходит мирный диалог между командованием САНО и представителем правительства Мануэлем Камачо Солисом. Диалог заключается в передаче властям требований восставших и получении ответа и предложений правительства для их обсуждения в общинах.

12 июня 1994 года, после их обсуждения во всех гражданских общинах, САНО отвергает условия правительственных предложений о мирном урегулировании конфликта, однако при этом она обязуется соблюдать соглашение о прекращении огня и созывает Гражданскую Демократическую Конвенцию, для проведения которой в сельве, в районе селения Гуадалупе-Тепейак строится первый Агуаскальентес — нечто наподобие центра для контактов с гражданским обществом. Цель Конвенции — встреча всех демократических сил страны для создания широкого единого социального движения для свержения диктатуры ИРП. Гражданская Демократическая Конвенция проходит с 6 по 9 августа, в ней участвуют около семи тысяч делегатов со всей страны.

19 декабря в обход военных застав и КПП сапатисты прорывают кольцо военного окружения и мирно занимают позиции в новых селениях, которые раньше находились вне зоны конфликта.

В феврале 1995 года начинается новый раунд переговоров между правительством и САНО. Тем не менее, 9 февраля, в нарушении договора о прекращении огня, федеральные силы неожиданно атакуют Гуадалупе-Тепейак — место, где расположен генеральный штаб сапатистов, с целью физического уничтожения руководства движением. Войска разрушают Агуаскальентес, библиотеку, школы и жилища и оккупируют часть повстанческих общин. САНО отступает в горы. Вместе с ней в горы, спасаясь от репрессий военных, уходят более 30 тысяч гражданских жителей. Одновременно с военным ударом, правительство «разоблачает» «настоящую личность Маркоса»: это Рафаэль Себастьян Гильен Висенте, 39 лет, выходец из семьи торговцев мебелью города Тампико, закончивший философский факультет Мексиканского национального автономного университета (УНАМ), бывший, до ухода в подполье, преподавателем теории коммуникационных технологий Столичного автономного университета.

В апреле 1995 года в поселке Сан-Андрес-Ларраинсар, переименованном сапатистами в Сакамч’ен-де-лос-Побрес, возобновляются переговоры между сапатистами и правительствам. Повстанческую делегацию возглавляет команданте Тачо. Переговоры продолжаются в течение десяти месяцев, в работе обеих сторон участвуют советники и специалисты самой разной политической ориентации. Подписанные САНО и федеральным правительством первые «соглашения Сан-Андреса», предполагающие изменение конституции Мексики и признания в ней прав и культуры индейских народов, а также права на автономию и самоуправление индейских общин и населяемых ими территорий, так и остались на бумаге, и их существование просто игнорируется нынешними властями.

С 27 августа по 3 сентября 1995 года САНО проводит национальную и международную консультацию по поводу методов своей борьбы. На их вопросы отвечает более миллиона человек в Мексике и более ста тысяч за границей. Большинство опрошенных требуют от правительства и сапатистов поиска мирного решения конфликта и заявляют о своей поддержке требований восставших.

1 января 1996 года создается Сапатистский Фронт Национального Освобождения — общенациональная гражданская организация, выступающая с теми же требованиями, что и САНО, но легально и без оружия.

С 27 июля по 3 августа 1996 года САНО проводит на территории пяти новых сапатистских Агуаскальентес Первую Межконтинентальную Встречу за Человечество и против Неолиберализма. В ней участвуют более 5 тысяч делегатов из 42 стран. На встрече принято решение о создании всемирной сети за человечество и против неолиберализма для поддержания связи и обмена опытом между различными участниками сопротивления «новому мировому порядку».

В 1997 году усиливается военное давление на сапатистские территории: с одной стороны, продолжается милитаризация Чьяпаса, а с другой, — власти и местные отделения ИРП проводят подготовку ультраправых боевиков из соседних с сапатистскими «традиционных» общин с тем, чтобы спровоцировать столкновения между индейцами и создать повод для вмешательства армии.

В сентябре САНО отправляет в Мехико 1111 сапатистов для встреч с гражданским обществом и независимыми организациями. Цель этих встреч — организация мирных мобилизаций с требованием выполнения договоров Сан-Андреса, демилитаризация Чьяпаса и освобождение десятков заключенных сапатистов.

Официальные власти все чаще говорят о необходимости «восстановления национального суверенитета» над сапатистскими территориями. Боевики регулярно убивают представителей гражданских сапатистских властей и угрожают иностранным наблюдателям. Жители многих сапатистских селений под давлением боевиков вынуждены бежать из родных мест в лагеря для беженцев, находящиеся под контролем международного Красного креста и неправительственных организаций. 4 ноября, накануне визита Папы Римского, происходит покушение на епископа Сан-Кристобаля Самуэля Руиса — последовательного защитника прав индейцев и через два дня — на его сестру.

22 декабря, несмотря на все предупреждения и заверения властей о «полном контроле над ситуацией», ультраправые боевики учиняют в деревушке Актеаль бойню, жертвами которой становятся 45 человек, в большинстве своем женщины и дети. Расправа длилась больше 6 часов, все это время в 200 метрах от места трагедии находилась полиция, вмешавшаяся только после окончания бойни, чтобы… помочь преступникам спрятать трупы.

1998 год начинается в обстановке крайней напряженности. Войска, полиция и боевики продолжают нападения на гражданские общины, гибнут и пропадают без вести десятки мирных жителей, власти ведут охоту на генеральное командование САНО. Из Мексики депортируют множество иностранцев — журналистов, сотрудников неправительственных организаций и наблюдателей за соблюдением прав человека. Все они обвиняются во вмешательстве во внутренние дела страны. Пока в Мехико правительство говорит о стремлении к возобновлению диалога и отсутствии у него агрессивных намерений, федеральные силы штурмуют безоружные индейские селения, 38 танкеток по четыре раза в день проводят «военные парады» в самом центре общины Ла-Реалидад и военная авиация ведет постоянные маневры, пикируя на хижины индейцев в сельве. В течение практически всего этого года САНО пребывает в молчании, отдавая приоритет организации ненасильственных гражданских акций давления на правительство с целью выполнения договоренностей Сан-Андреса. В конце года САНО выступает с инициативой о проведении «Национальной консультации для признания индейских народов и прекращения войны на уничтожение». Одновременно с этим САНО заявляет, что в сложившейся ситуации диалог с правительством совершенно невозможен и определяет в качестве своего единственного собеседника гражданское общество.

В воскресенье 21 марта 1999 года, рассредоточившись по всей Мексике, почти пять тысяч сапатистских делегатов — по одному на каждый из муниципалитетов страны и тысячи добровольцев проводят общенациональную консультацию, вопросы которой связаны с необходимостью конституционного признания прав и культуры индейских народов. В ней принимают участие 2 миллиона 800 тысяч человек по всей Мексике и 48 тысяч мексиканцев, проживающих за границей, главным образом, в Соединенных Штатах. Ответ подавляющего большинства: «да» — признанию прав индейцев и «нет» — войне. Реакцией правительства становится телевизионное шоу о «сдаче сапатистами оружия и униформ федеральной армии». Через несколько дней выясняется, что в роли сапатистов-дезертиров были боевики из группы МИРА, и что за выступление в эфире им заплачено натурой (коровами) и деньгами.

Через две недели после проведения консультации спецподразделения полиции штата берут штурмом муниципалитет Сан-Андреса и взамен избранных сапатистских властей, сажают в кабинеты представителей ИРП. Проправительственная пресса сообщают новость о «конце еще одного сапатистского муниципалитета». Тем не менее, на следующий день около трех тысяч гражданских сапатистов мирным путем восстанавливают контроль над административным центром и берут его под свою охрану.

В этом же 1999 году начинается крупнейшая в истории Мексики забастовка главного вуза страны — УНАМ. Студенты и преподаватели требуют ограничить приватизацию образования. Многие из них становятся регулярными посетителями Лакандонской сельвы, где происходит постоянный обмен опытом и идеями. Сапатисты заявляют о своей поддержке студенческого движения и ведут постоянные дискуссии о путях совместного сопротивления.

В феврале 2000 года федеральная полиция Мексики нарушает университетскую автономию и, чтобы положить конец забастовке, входит на территорию УНАМ. Сотни студенческих руководителей и преподавателей оказываются за решеткой. САНО выступает с заявлением, осуждающем насилие и организует акции солидарности с заключенными студентами.

2 июля в стране проходят президентские выборы, кладущие конец 70 годам правления ИРП. Сапатисты, как обычно, не вмешиваются, не препятствуя проведению избирательных кампаний на своей территории и не выражая поддержки ни одному из кандидатов. Они выступают с заявлением, которое отражает позицию, которой они неизменно придерживались все эти семь лет: «Избирательный период — это не время сапатистов. И не только из-за нашего вооруженного сопротивления или потому, что у нас нет лица. Кроме всего этого и прежде всего — из-за нашего стремления найти новую форму делать политику, у которой мало или вообще ничего общего с формой сегодняшней… Согласно сапатистской идее, демократия — это нечто выстраивающееся снизу и вместе со всеми, даже с теми, чей образ мысли отличен от нашего. Демократия — это осуществление людьми власти постоянно и повсеместно». На выборах побеждает кандидат правой Партии Национальный Альянс, бывший управляющий мексиканским филиалом Coca-Cola Висенте Фокс Кесада. Фокс обещает, что решит чьяпасский конфликт за 15 минут и дает слово, что его правительство примет закон о конституционном признании прав и культуры индейцев, согласованный когда-то с сапатистами в Сан-Андресе.

2 декабря, на следующий день после принесения Фоксом президентской присяги в присутствии десятков местных и иностранных журналистов сапатисты проводят в Ла-Реалидад пресс-конференцию. Перед ее началом Маркос читает письмо-обращение к новому президенту: «Для сапатистов, во всем, что касается доверия, вы начинаете с нуля… У вас не должно быть сомнений — мы ваши противники. Единственное, что под вопросом, — это каким образом будет развиваться наше противостояние: путем гражданским и мирным или же мы должны оставаться с оружием в руках и со скрытыми лицами, чтобы добиться того, к чему стремимся, что является, сеньор Фокс, ничем иным, как демократией, свободой и справедливостью для всех мексиканцев… За эти почти семь лет войны мы пережили двух глав государства (самопровозгласившихся «президентами»), двух секретарей министерства обороны, шесть государственных секретарей, пять уполномоченных «по мирному урегулированию», пять «губернаторов Чьяпаса» и множество чиновников рангом ниже… В течение этих почти семи лет мы все время настаивали на диалоге. Мы делали так потому, что это наша обязанность перед гражданским обществом, потребовавшим от нас заставить замолчать оружие и искать мирного решения…. Если вы изберете путь честного, серьезного и уважительного диалога, то докажите на деле вашу готовность. Не сомневайтесь, что со стороны сапатистов ответ будет положительным. Так сможет возобновиться диалог и начнет строиться настоящий мирный процесс…» В качестве предварительных условий для возобновления диалога с правительством САНО выдвигает три условия: ратификация договоренностей, подписанных в Сан-Андресе, освобождение всех заключенных сапатистов в Чьяпасе и за его пределами и ликвидация семи из 259 военных баз в штате.

На этой же пресс-конференции субкоманданте Маркос сообщает о решении сапатистов осуществить мирных поход на Мехико («поход цвета земли») с требованием конституционного признания прав и культуры индейских народов. В походе примут участие 23 команданте и один субкоманданте из подпольного революционного индейского комитета и тысячи добровольцев из Мексики и из-за границы. За три недели до начала похода президент Фокс заявляет: «Мексика больше, чем Чьяпас… Поход так поход. Не хотят похода — пусть не идут. Как хотят». Но проходит всего несколько дней, и под влиянием результатов опроса общественного мнения и интереса мировых СМИ мнение президента резко меняется: «В эти дни мой приоритет — это помочь успеху похода. Я рискую моим президентством и всем моим политическим капиталом. Но надо дать Маркосу шанс», — заявляет Фокс 23 февраля 2001 года. В шесть утра 25 февраля вместе с командованием САНО из Чьяпаса отправились более трех тысяч сапатистов и симпатизирующих. На пути к ним присоединялись многие другие. Поход продолжался в общей сложности 37 дней, в нем участвовали десятки тысяч индейцев и неиндейцев, были пройдены 13 штатов страны, где состоялось в общей сложности 77 массовых встреч и митингов. 11 марта сапатисты прибывают на центральную площадь страны — Сокало. На ней и вокруг нее — около полутора миллионов встречающих. Маркос отказывается от предлагаемой Фоксом личной встречи и вместе с остальными участниками сапатистского командования в течение почти двух недель в Мехико практически круглосуточно проводит сотни встреч с представителями самых разных общественных организаций и движений. Поход на Мехико заканчивается 28 марта выступлением в Конгрессе команданте Эстер, говорящей о тройной дискриминации индейских женщин — как бедных, как женщин и как индианок.

25 апреля мексиканский сенат «единогласно» ратифицирует новый закон о правах и культуре индейцев. Президент Фокс и все три ветви государственной власти аплодируют этому решению. Этот закон не имеет ничего общего с сапатистскими требованиями и соглашениями Сан-Андреса, из него выхолощены все сколько-нибудь значимые пункты. Это пощечина не только сапатистам и индейцам, но и большинству мексиканцев, поддержавших эти требования. Сапатисты заявляют о прекращении переговоров и полном разрыве контактов с правительством и, в качестве последней попытки спасти мирный процесс, обращаются в Верховный суд страны с просьбой о пересмотре этого решения.

Наступает период молчания сапатистов, длящийся более полутора лет. Ходят всевозможные слухи о болезни, смерти или бегстве субкоманданте Маркоса из Мексики. На одном из светских приемов в Мехико Висенте Фокс спрашивает у португальского писателя Жозе Сарамаго, известного своей близостью к сапатистам, о причинах молчания Маркоса. «Они не молчат, — отвечает ему Сарамаго, — это вы не слышите».

6 сентября 2002 года Верховный суд Мексики заявил о своей некомпетентности для внесения поправок в конституцию. Последняя дверь на пути к мирному решению захлопывается. Одновременно с этим ультраправые боевики продолжают нападения на гражданские общины, убийства и похищения сапатистских активистов повторяются по всему штату. Вопреки ожиданиям, САНО не делает никаких заявлений, общины на время прерывают контакты с внешним миром и закрываются для проведения внутренних консультаций в ситуации, которая кажется безвыходной.

Неожиданно в октябре в прессе появляется письмо Маркоса испанскому музыканту Анхелю Ларе по прозвищу «Русский», в котором субкоманданте… Впрочем, вся эта история и переписка достаточно подробно изложены на страницах этой книги и вряд ли стоит их пересказывать.

6. Сапатизм и левые движения

Очень интересно отношение к сапатистам средств массовой информации. В первые дни января 1994 года практически все они выступили с осуждением и утверждениями «бесперспективности» вооруженного пути. Буквально через несколько дней после публикации первых коммюнике САНО, писем и интервью Маркоса столь однозначные оценки встречаются все реже. Даже правительственная пресса уже через несколько месяцев после восстания вынуждена отказаться от своего первоначального тезиса о «белых профессионалах насилия, манипулирующих индейцами» и начинает признавать, что сапатизм опирается на реальную социальную базу. Потом наступает период моды на сапатизм, так называемой «маркомании», и, как когда-то Куба или Никарагуа, штат Чьяпас превращается в одно из главных направлений «революционного туризма». Некоторые теряют чувство меры. Другие пытаются сделать бизнес. Фирма Benetton тщетно пытается связаться с Маркосом, чтобы сделать эксклюзивный ролик рекламы своей походной одежды. На одной из пресс-конференций в Ла-Реалидад какая-то журналистка пытается подарить Маркосу пачку презервативов с его портретом. Он взрывается: «С индейской кровью не шутят». Пик популярности Маркоса приходится на период «похода цвета земли» на Мехико. Тогда, согласно опросам, его рейтинг составлял более 70 % — это было почти в два раза выше, чем у только что избранного президента Фокса. Благодаря безукоризненной моральной репутации сапатистов и полному отсутствию таковой у всех без исключения политических партий Мексики, в разные моменты различные политики предлагали сапатистами свое «бескорыстное представительство» их интересов. Вспоминая об этом периоде, Маркос отмечал, что особенно больно было еще раз убедиться в цинизме и прагматизме множества различных «левых альтернатив». В то же время многие догматики слева восприняли мирный поход на Мехико как отказ от революционной борьбы и скатывание к реформизму. Многие традиционные политики ожидали в результате похода сапатистов на Мехико превращения САНО в еще одну политическую партию, а Маркоса — в очередного вождя оппозиции. Разрыв всех контактов с правительством и возвращение в сельву казалось политическим самоубийством. В период молчания сапатистов, длившегося с апреля 2001 по октябрь 2003 года (прерванного только одним кратким заявлением в связи с убийством в Мехико правозащитницы Дигны Очоа), тема восстания в Чьяпасе исчезла с первых страниц мировой прессы. Некоторые восприняли это молчание как крупную ошибку в коммуникационной политике сапатистов. Так или иначе, это послужило поводом для многих превратить эту тему в табу и сегодняшние интереснейшие события в общинах не освещаются никем, кроме нескольких мексиканских газет и испаноязычных левых сайтов.

Вообще история отношений сапатистов с традиционными левыми движениями складывалась сложно. Не желая иметь проблем с мексиканскими властями, правительство Кубы — форпост революционного движения — все эти десять лет предпочитало воздерживаться от комментариев. За все эти годы Фидель лишь два раза коснулся этой темы. В первый раз непосредственно после восстания, подтверждая уже известную истину о том, что Куба не занималась и не занимается подготовкой мексиканских партизан, и во второй — во время «похода цвета земли», признав, что идея мирного похода на Мехико — очень удачный политический ход.

В интервью, данном французским социологам Ивону Ле Боту и Морису Нажману, в 1996 году Маркос достаточно подробно излагает свое отношение к краху социалистического лагеря и задачам современной левой:

«С этими идеями — нация, человечество и другие, вы уже довольно далеки от ортодоксального марксизма…

Маркос: Да, и все это началось уже довольно давно, вместе с процессом перевода с университетской марксистско-ленинской культуры на культуру индейскую. Этот перевод был скорее превращением. Я помню, что читал где-то, что тот, кто переводит поэзию, на самом деле является поэтом; в этом смысле настоящими создателями сапатизма были переводчики, теоретики сапатизма, такие люди, как майор Марио, майор Мойсес, майор Ана Мария, все те, кому приходилось переводить на местные языки; Тачо, Давид, Севедео — это настоящие теоретики сапатизма… Это они создали новую форму видеть мир.

Бывший преподаватель философии некого Рафаэля Гильена говорит, что в Маркосе от марксизма, по крайней мере, альтюссерианского, уже ничего не осталось, что в нем уже нет ничего от революционера. Что думает сам Маркос по этому поводу?

Маркос: Возможно, Маркос уже не марксист, и я не знаю, плохо ли это, является ли это поводом для упрека или для признания. Я думаю, что Маркос, в смысле, этот персонаж, до сих пор мог быть полезным для общин инструментом, и он был нужен им для того, чтобы выражать свои проблемы и продолжать этот сложный переход, в который превратилась война 1994 года. Вопрос, который нужно было бы задать о Маркосе: сможет ли он оставаться таким инструментом, и на протяжении какого времени еще, или же уже подошел момент, когда он должен умереть. Не умереть физически, а умереть, как персонаж.

Но, возвращаясь к вашему вопросу, я думаю, главное то, что начался процесс трансформации, причем, я имею в виду не Маркоса, а вообще левую мысль. Я не говорю, что быть марксистом — это грех, но если быть левым — значит постоянно находиться в процессе движения и обновления, сапатизм является движением революционным и последовательным…

Какую роль в этом процессе идеологических изменений сыграло падение Берлинской стены? Какой была ваша реакция, когда к вам пришла эта новость, и какова была реакция лично Маркоса?

Маркос: Да, падение Берлинской стены означало для нас оказаться в полной пустыне. Мы говорим о периоде нашего абсолютного одиночества в горах. Это значило, кроме всего прочего, задать себе вопрос о том, может ли выжить некая концепция мира без постоянной обратной связи с теми, в интересах кого, как предполагалось, она существовала. То, что нас удивляло, это не столько само падение Берлинской стены, само падение социалистического лагеря, сколько удовлетворение, с которым его восприняли народы, которые, как предполагалось, были освобождены благодаря социализму. А теперь они чувствовали себя свободными от социализма. Все это было для нас очень странно. Мы не могли объяснить это просто так при помощи поверхностного анализа, так как это делалось в средствах массовой информации, ограничившись заявлениями типа «они проиграли потому, что там у людей не было свободы».

Оказалось очевидным, что что-то не удалось. Да, социалистические страны сильно пострадали в период холодной войны, но нас удивляло, что люди даже не попытались защитить то, что, как предполагалось, являлось их завоеваниями. Для нас это значило, что невозможно навязать экономическую модель силой оружия.

Но самые трудные для нас вопросы были в том, что же следует за падением Берлинской стены, то есть какие другие стены возводило ее падение, стены, которые мировой капитализм выстраивал на своей неолиберальной стадии. Однополярный глобализированный мир, границы, которые, исчезая для капитала и товаров, умножаются для людей, чтобы дойти до таких гротескных и трагических ситуаций, как в Югославии, расовые войны конца ХХ века, когда твоя кровь может стоить тебе жизни, весь этот абсурд.

Этот мир был построен на лжи. Но это не значит, что это предложение потерпело поражение как мировая идея, я имею в виду левую идею вообще. Вместе с Берлинской стеной исчезла лишь модель политической организации этих левых… Необходимо вспомнить, что эта стена и социалистический лагерь получали серьезную критику не только справа, но и слева, всегда были левые, которые говорили, что необходимо многое изменить. Например, преодолеть эту закрытость, при которой «все то, что против меня, служит моему врагу», которая не позволяла социалистическим странам воспринимать какую-либо критику, не навешивая немедленно на нее ярлык критики предательской, реакционной, ревизионистской и так далее. В результате этого все ошибки, недостатки и нерешенные проблемы накапливались и увеличивались, пока все это не начало разлагаться изнутри.

Уроком для нас стало то, что любая политическая система, стремящаяся сохраниться, должна иметь общественную поддержку, должна быть в состоянии постоянного открытого контакта с обществом, и являться более открытой по отношению к критике. Если кто-то тебя критикует — он вовсе не обязательно является твоим противником, не обязательно это твой враг, что является привычной тенденцией левых — «если ты меня критикуешь — ты или не революционер, или реакционер или невежда, не понимающий ведущей роли авангарда». Все это понимание пришло к нам после падения Берлинской стены. Но самым трудным было ощущение одиночества. Вдруг мы поняли, что нам совершенно не на кого опереться, даже морально. До этого у нас было чувство того, что мир, за который мы боролись, существовал, был реален. И вдруг его не стало, он оказался уничтожен.

— А Куба?

Маркос: Куба — это другая история… Куба очень дорожит своими отношениями с Мексикой и не будет помогать ни одному национально-освободительному движению в Мексике, в частности, нам. Сохраняется та же позиция — дело Мексики заключается в том, чтобы поддерживать кубинскую революцию. Но из-за процесса становления многих из наших товарищей, Куба была или остается, в зависимости от личного видения каждого, одиноким островом достоинства. Несмотря ни на что, нравится это кому-то или нет, ее правительство пользуется поддержкой большинства кубинского населения, и в то же время существует внутренний конфликт, есть процесс разочарования и изменений — все это должно решаться изнутри кубинского общества, это политические вопросы, которые решать самим кубинцам.

По отношению ко всему этому сапатизм занимает дистанцию уважения, но не следования. Мы не фанатики Кубинской революции… точнее, кубинского политического режима, но должны признать, что нам неизвестно, что на самом деле там происходит. Поэтому любое мнение, за или против, было бы ошибочным. Средства информации заявили бы, что кубинцы поддерживают сапатистов, или что «гусанос», — хотя уже нельзя говорить о «гусанос», — что кубинские диссиденты поддерживают сапатистов. В этих условиях, при постоянной манипуляции новостями, которые мы получаем, нет смысла делать публичных заявлений…

— Однопартийная система, отсутствие свободных профсоюзов… вопрос принципов, правда? Кубинская революция — это другое, но сегодняшний кубинский режим находится в полном противоречии со всем, что вы говорите по поводу демократии, плюрализма, общественных движений…

Маркос: Да, конечно. Любая власть находится в противоречии с тем, что мы говорим. В мире нет ни одной страны, которая соответствовала бы стремлениям сапатизма, ни одной в мире. Но в этом конкретном случае, при этой ситуации войны, наши товарищи сказали, что мы должны соблюдать дистанцию, ту же дистанцию, что и они занимают по отношению к нам. Они не говорят о нас ни хорошо, ни плохо. Значит и мы тоже не говорим о них. Можно сказать, что мы смотрим друг на друга соблюдая социалистические расстояния, и все.

— Возвращаясь к теме падения так называемого социалистического лагеря, как вы это видите сегодня, как поражение или как шаг вперед? Был бы возможен сапатизм без падения социалистического лагеря?

Маркос: Не знаю. Мы рассматриваем это как поражение в военном отношении, в смысле войны политической. Столкнулись две большие силы, и одна из них потерпела поражение. Почему? Очевидно, потому, что сильнее оказалась другая. Но нужно проанализировать, почему социалистический лагерь не смог преодолеть этого. Доказательством того, что он потерпел поражение являются события, происходящие после падения социалистического лагеря, то есть вместо расширения в мире борьбы за демократию начинается повсеместное наступления правых. С исчезновением Советского Союза к власти приходит не открытое и демократическое правительство, а Ельцин. Немедленно после этого начинается война в Чечне. Наступает период новых войн и распада, не наступает обещанный лучший открытый плюралистический мир. Это не значит, что то, что было раньше, являлось чем-то однозначно хорошим, просто его исчезновение не решило ни одного из вопросов. Кроме того, мировые левые силы погрузились в раскаяние, сожаления о прошлом и нередко цинизм, переход в стан правых, весь этот процесс разложения…

Нет ни малейшего сомнения, что речь для левых идет о политическом, военном, общественном, культурном и, прежде всего, моральном поражении.

— Но, может быть, неосапатизм был бы невозможен в условиях столкновения блоков при биполярности. Тогда было невозможно изобрести что-то новое. Или да?

Маркос: Нет, думаю, что нет. В той ситуации сапатизма бы не было. Или он пошел бы по пути традиционных партизанских движений и поэтому потерпел бы поражение, или же оставался бы все это время в горах, ожидая подходящего момента. Хотя нет, наверняка не было бы сапатизма, не было бы Маркоса, не было бы ничего, если бы всего этого не произошло. Это еще один момент, о котором можно пожалеть. Проклятые социалисты! Если бы не они, мы бы не торчали сейчас в Ла-Реалидад, страдая от дождя, грязи, москитов и не рассуждали бы обо всем этом.

— Сапатизм послужил определенным образом для разрушения некоторых схем, и не только в интеллектуальном смысле, но в результате самой практики движения, одно из доказательств этого я вижу на примере книг, которые оставляют в здешней библиотеке. Здесь полные собрания сочинений Мао Цзедуна, Энвера Ходжи… люди оставляют это здесь и уходят налегке, готовые к новой жизни!

Маркос: Я помню, что в библиотеке Агуаскальентес в Гуадалупе-Тепейак, которая была побольше этой, находилась самая полная коллекция собраний всех классиков марксизма-ленинизма. Нам туда присылали все книги, которые уже никто не хотел читать. Полные собрания сочинений Энгельса, Маркса, Ленина, Мао, Кастро, все это там было, но почти не было ни романов, ни поэзии, ни драматургии…

— И насчет сапатизма здесь тоже совсем немного.

Маркос: Это все забирают! И мне было очень смешно, когда я шутил с библиотекарями: «когда сюда придет армия, они увидят, что все самые страшные слухи о нас — это правда», потому, что полки переполнены, и все эти книги старые и им не меньше 20 лет, от них избавились и отправили их нам.

— Наверняка службы армейской разведки придут к выводу, что вы «албанцы»!

Маркос: Как минимум. Наверняка они уже совершенно запутались, поскольку не знают, кто мы — троцкисты, маоисты, кастристы, геваристы или сталинисты из Тираны. У нас еще были полные собрания сочинений вождя и учителя Ким Ир Сена».

К этому можно лишь добавить, что с возникновением на исторической арене сапатизма, большинство традиционных партизанских движений континента среагировали на это событие с привычным высокомерием «исторических авангардов». Так, руководство Гватемальского Революционного Национального единства, рассматривавшее соседний Чьяпас как стратегический тыл, отнеслось к выступлению сапатистов откровенно враждебно, а престарелый командир Революционных Вооруженных Сил Колумбии Мануэль Маруланда («Тирофихо»), назвал сапатистов «партизанской комедией». Кто-то из мексиканских ультра изобрел термин «субкомедианте Маркос». Большинство аргументов — наподобие того, что если вы настоящие революционеры, то почему вы до сих пор не погибли?! Многие не прощают сапатистам того, что они живы. Видимо, потому что с мертвыми легче.

Кроме коренного отличия в самих проектах общественного устройства, критики военной культуры и признания абсурдности «вооруженного пути», сапатистами была создана собственная культура, отличная от культуры традиционных левых сил. У них нет культа смерти и стремления к мученичеству. Как точно заметил один чьяпасский журналист, «их не убили вовремя, и они обнаружили, что им нравится жить».

7. За нами находимся вы

После посещения Лакандонской сельвы Васкес Монтальбан писал: «Какое впечатление от Маркоса я увожу с собой? Он кажется мне университетским товарищем, который лет на двадцать моложе меня и лет на двадцать моложе маразматической левой, из которой я всю жизнь пытаюсь выбраться, как из засасывающей трясины… Сапата, Сандино и Гевара были убиты в 39 лет… В свои 39 он еще молод, но это момент пересечения «теневой черты»… согласно утверждениям… о том, что, начиная с 40 лет, каждый из нас становится ответственным за свое лицо. А как быть в случае маски?.. Писатель Кэмпбелл… убежден, что у Маркоса должна быть «мотивация христианского происхождения, иначе идея самопожертвования и отдачи была бы необъяснима». Меня поразило его внутреннее равновесие. Его спокойствие. В нем не было ни притворства, ни раздражения. Чувствовалось полное согласие между его разумом и его сердцем. Это человек, который много, очень много лет постоянно над собой работает, познает себя. Больше всего мое внимание привлекла, кроме политических синтаксиса и воображения, его уверенность в себе. «Победа, — говорил он, — будет для других. Для тех, кто придет потом». И мне показалось, что ему уже исполнилось или вот-вот исполнится 39. Маркос старше своей маски. Сейчас ему должно уже быть года 42, а маске всего 5, он преодолел проклятие тридцати девяти, может быть потому, что увеличение средней продолжительности жизни делает нас сегодня ответственными за свое лицо начиная уже с пятидесяти. Я бы лишь отметил противоречивое расхождение-совпадение с Кэмпбеллом в том, где он находит христианские истоки мотивации: я бы вспомнил о теории «фактора сознания», о котором говорил Че Гевара, когда объяснял нам и себе, почему долг должен быть важнее классовых интересов»

Тема маски — отдельный вопрос в этой войне символов и метафор. Почему-то главным символом сапатистов стали не горы, не сельва и не оружие, а именно эта маска — «пасамонтаньяс». Многие их спрашивают или критикуют — зачем вам маски? Почему вы скрываете лица? Как будто до восстания 1994 года лица этих индейцев кого-то интересовали… Маркос отвечает, что они готовы снять с себя маску, когда мексиканское общество ее тоже с себя снимет. Изначальный смысл масок заключался в следующем: поскольку большинство участников движения являются лицами гражданскими, проживающими на территории под контролем федеральных сил, необходимо было защитить их и их семьи от репрессий властей. С другой стороны, маски на лицах сапатистского командования планировались как защита от культа личности: в случае гибели одного его место должно был занять другой, избегая каудильизма, столь характерного для всех латиноамериканских революций. Добиться этого не удалось, по крайней мере, по отношению к «внешнему миру». Как рассказывает сам Маркос, единственная разница оказалась в том, что вместо привычного каудильо с открытым лицом, он стал первым каудильо в маске, благодаря этой самой маске еще более узнаваемым. Это — одна из множества проблем, которую пытаются решить сапатисты. Очевидно и другое, — если в предыдущих революциях центр внимания был сосредоточен на личностях, ее возглавлявших, на лице, на личных характеристиках ее ведущих персонажей, то в сапатизме все происходит как раз наоборот, маска на лицах гражданский властей, военных командиров и простых крестьян делает всех частью единого целого, где нет места официальным портретам и биографиям, где маска является зеркалом, отражением, не сокрытием себя, а открытием другого, то есть своей полной противоположностью. Самое употребляемое слово на сапатистских территориях — это «тик», «мы». По этой же причине все интервью Маркоса даются им только во множественном числе. На любом языке это звучит странно и непривычно, особенно в эти времена торжествующего индивидуализма и одиночества. «За нами находимся вы», — этими словами сапатисты приветствовали в 1996 году представителей гражданского общества, прибывших в Лакандонскую сельву на Межконтинентальную Встречу за Человечество и против Неолиберализма. За нами находимся вы. В этих четырех словах — суть этического и политического проектов, которые не противостоят, а дополняют друг друга.

8. Война продолжается

На непростом пути строительства новых путей сопротивления и новых отношений общества с властью, сапатизм ожидает немало угроз. Одна из них — в изоляции и иллюзии самодостаточности сапатистских общин, которые в силу сегодняшних объективных причин остаются отделенными от остальных частей штата. Другая — в изоляции сапатизма извне, которая, что бы на этот счет ни говорили Маркос и его товарищи, во многом реализуется; сапатисты оттеснены в самые труднодоступные районы Чьяпаса, все окружающие их «традиционные» общины получают массированную экономическую помощь со стороны различных политических сил — как правительства, так и оппозиции, дабы склонить сапатистов к дезертирству. В том, что они, как и было ими обещано, не возьмут от властей ни цента в виде подачек, мы убедились лично. Их общины — беднейшие из бедных. Третья угроза: оставаясь модой и эстетическим искушением для многих, оказаться в конце концов задушенными в дружеских объятиях «международного гражданского общества». «Не следуйте нашему примеру, не подражайте нам, те, кто пытается превратить нас в сверхлюдей и героев, тот просто не понимает нас», — настаивает Маркос. Нерешенной остается и тема беженцев, которые под давлением боевиков продолжают оставаться в импровизированных лагерях, находящихся на большей части территории штата.

Все эти сложности усугубляются тем, что в условиях бурных международных событий последних лет, проблематика Чьяпаса в мировых СМИ оказалась отошедшей на задний план, что полностью совпадает с интересами политического истеблишмента Мексики, уже давно взявшего курс на их изоляцию.

Следуя зеркальной логике установленных сапатистами связей между внутриэтническим и общечеловеческим временами, в которых прошлое и будущее всегда является настоящим, история и опыт этого почти неизвестного нам движения столь же необходим нам, как и им наша помощь. Потому что все попытки разделить человечество на всяческие «мы», «вы» и «они» становятся сегодня частью далекой предыстории. А история, что бы нам не говорили на этот счет умудренные цинизмом обитатели прошлого, продолжается. И мы думаем, что наиболее эффективный вид помощи сапатистам извне должен заключаться в прорыве существующей сегодня информационной блокады. Как этого можно добиться? Давайте думать вместе. Мой электронный адрес: oleg@netexpress.cl

Олег Ясинский

Ла-Реалидад—Сантьяго—Киев

август 2004 года

Декларация Лакандонской сельвы

СЕГОДНЯ МЫ ГОВОРИМ — БАСТА!

Народу Мексики:

Мексиканские братья,

Мы — результат 500 лет борьбы, сначала — против рабства, в войне за независимость от Испании, возглавленной повстанцами, потом — против угрозы быть поглощенными североамериканским экспансионизмом, потом — за утверждение нашей Конституции и изгнание с нашей земли Французской империи, потом, когда порфиристская диктатура[1] отказала нам в справедливом исполнении законов Реформы[2] и народ восстал, рождая своих собственных вождей, появились Вилья и Сапата, такие же бедняки как и мы, лишенные какого бы то ни было образования, чтобы нас было легче использовать в качестве пушечного мяса и грабить богатства нашей родины, не обращая внимания на то что у нас нет ничего, совершенно ничего, ни достойной крыши над головой, ни земли, ни работы, ни здравоохранения, ни питания, ни образования, ни права избирать свободно и демократически наши власти, ни независимости от иностранцев, правящими на наших землях, ни мира и справедливости для нас и наших детей.

Но СЕГОДНЯ МЫ ГОВОРИМ БАСТА! мы — наследники истинных основателей нашей независимости, мы — миллионы обездоленных и призываем всех наших братьев объединиться с нами, протому что это единственный выход, чтобы не умереть от голода перед неутолимой алчностью диктатуры, уже более 70 лет возглавляемой камарильей предателей, представляющих самые консервативные и продажные группы. Они — те же, кто выступил против Идальго и Морелоса,[3] те, кто предал Висенте Герреро,[4] они — те же, кто продал более половины наших земель иностранным захватчикам,[5] они — те же, кто возвел на наш престол принца из Европы,[6] они — те же, кто привели к власти диктатуру ученых порфиристов, они — те же, кто оказал сопротивление Нефтяной Экспроприации,[7] они те же, кто в 1958 году организовали массовые убийства железнодорожных рабочих[8] и в 1968 г. — студентов,[9] они — те, же кто сегодня отнимает у нас все, абсолютно все.

Чтобы избежать этого и в качестве нашей последней надежды, после попыток добиться законности, основанной на нашей Конституции, мы вновь обращаемся к ней, нашему Основному Закону, чтобы заставить действовать его 39 статью, дословно гласящую:

«Национальная независимость целиком и полностью опирается на народ. Вся общественная власть проистекает из волеизъявления народа и действует в его интересах. Народ всегда обладает неотъемлимым правом сменить или изменить форму своего правительства.»

Исходя из этого, и следуя нашей Конституции, мы обращаемся с настоящей декларацией к мексиканской федеральной армии, главной опоре правящей в стране диктатуры, монополизированной находящейся у власти партией и возглавленной высшим исполнительным лицом страны, которым является сегодня ее верховный и незаконный лидер — Карлос Салинас де Гортари.[10]

Согласно этому Объявлению войны, мы просим остальные ветви государственной власти объединиться с целью восстановления законности и стабильности в стране и свергнуть диктатора.

Кроме того, мы просим международные организации и Международный Красный Крест с целью защиты гражданского населения, взять под свое наблюдение бои, которые ведут наши силы, потому что мы заявляем, что сегодня и всегда обязуемся соблюдать все военные законы, предусмотренные Женевской Конвенцией и что САНО является вооруженным участником этой борьбы за освобождение. На нашей стороне мексиканский народ, у нас есть Родина и трехцветный флаг любим и уважаем ПОВСТАНЧЕСКИМИ бойцами, в нашей военной форме используются красный и черный цвета, символы трудящегося народа и его борьбы за свои права, на нашем знамени — инициалы «САНО», САПАТИСТСКАЯ АРМИЯ НАЦИОНАЛЬНОГО ОСВОБОЖДЕНИЯ, и с ним мы будем идти в бой всегда.

Мы заранее отвергаем любую попытку исказить справедливые цели нашей борьбы, обвиняя нас в связях с наркобизнесом, бандитизме и прочие лживые предлоги, которые могут использовать наши враги. Наша борьба основана на конституционном праве и вызвана стремлением к справедливости и равенству.

Поэтому, и согласно этому Объявлению войны, мы даем приказ нашим вооруженным силам Сапатистской Армии Национального Освобождения следующие приказы:

Первое. Начать наступление в направление столицы страны, побеждая федеральную мексиканскую армию, защищая в своем освободительном наступлении гражданское население и позволяя населению освобожденных территорий свободным и демократическим путем избирать свои собственные административные власти.

Второе. Уважать жизнь военнопленных и передавать раненых Международному Красному Кресту для обеспечения им медицинской помощи.

Третье. Начать предварительные следственные процессы над солдатами федеральной армии и элементами политичской полиции, прошедшими курсы и получившими обучение или оплаченными иностранцами в нашей стране или за ее пределами, по обвинению в предательстве Родины и надо всеми, кто принимал участие в репрессиях или плохом обращении с гражданским населением и воровал или покушался на народные блага.

Четвертое. Создавать новые воинские подразделения из тех мексиканцев, которые выразят желание принять участие в нашей справедливой борьбе, включая и тех, кто будучи солдатами противника, сдадутся без боя нашим силам и поклянутся выполнять приказы этого Генерального Командования САПАТИСТСКОЙ АРМИИ НАЦИОНАЛЬНОГО ОСВОБОЖДЕНИЯ.

Пятое. Всегда до начала атак предлагать казармам противника сдаться безоговорочно.

Шестое. На территориях контролируемых САНО прекратить грабеж наших природных богатств.

НАРОД МЕКСИКИ: Мы, свободные и честные мужчины и женщины, сознаем, что война, которую объявляем — это последнее, но необходимое средство. Различные диктатуры уже давно ведут против наших народов необъявленную войну на уничтожение, поэтому мы просим тебя о решительном участии в поддержку этого мексиканского народного движения, которое борется за труд, землю, крышу, питание, здравоохранение, образование, независимость, свободу, демократию, справедливость и мир. Мы заявляем, что не прекратим борьбу пока не добьемся выполнения этих основных требований нашего народа и пока не будет создано свободное и демократическое правительство нашей страны.

Вступай в ряды повстанческих сил

Сапатистская Армия Национального Освобождения

Генеральное Командование САНО

1993 г.

За что нас будут прощать?

18 января 1994 г.

Господа!

Вынужден начать с извинений (как говорила моя бабушка — плохое начало). Из-за ошибки нашего департамента печати и пропаганды предыдущее письмо (от 13 января 1994 г.) среди прочих, не было направлено в национальный еженедельник «Просесо». Надеюсь, наша ошибка будет понята в «Просесо» и послание это будет принято без обид и раздражения.

Итак, я обращаюсь к вам, чтобы уважительно попросить о публикации прилагаемых коммюнике ПИРК[11] САНО. Речь в них идет о постоянном нарушении перемирия со стороны федеальных войск, об инициативе президента, предложившего Закон об амнистии, и о вступлении в должность уполномоченного по вопросам мира и примирения в Чьяпасе господина Камачо Солиса.

Надеюсь, вы уже успели получить документы, которые мы направили вам 13 января текущего года. Мне неизвестно, какую реакцию они вызовут и какой ответ на наши аргументы последует со стороны федерального правительства, так что не стану касаться этого вопроса. До сегодняшнего дня, 18 января 1994 год, до нас дошло только предложение «прощения», которое делает федеральное правительство нашим силам. За что мы должны просить прощения? За что нас будут прощать? За то, что мы не умерли от голода? За то, что не промолчали в нашей беде? За то, что не приняли со смирением гигантский исторический груз презрения и забвения? За то, что восстали с оружием в руках, когда все остальные пути оказались закрыты? За то, что не придерживаемся Уголовного Кодекса Чьяпас — самого абсурдного и репрессивного из всех, что были в истории? За то, что показали остальной стране и миру, что человеческое достоинство еще живо в самых бедных жителях Мексики? За то, что перед тем, как начать мы сознательно хорошо подготовились? За то, что вместо луков и стрел мы взяли в бой винтовки? За то, что до того, как начали воевать, мы научились этому? За то, что мы все мексиканцы? За то, что большинство из нас индейцы? За то, что мы призвали всех мексиканцев бороться всеми возможными путями за то, что им принадлежит? За то, что боремся за свободу, демократию и справедливость? За то, что не следуем схемам предыдущих партизанских войн? За то, что мы не сдались? За то, что мы не продались? За то, что мы себя не предали?

Кто у кого должен просить прощения и кто кого должен прощать? Те, кто все эти годы садился за переполненный яствами стол и обжирался, тогда как за наш стол садилась смерть, такая будничная, такая наша, что мы потеряли страх перед ней? Те, кто наполнили наши сумки и души декларациями и обещаниями? Мертвые, наши мертвые, такие смертельно мертвые «естественной» смертью, то есть от кори, туберкулеза, лихорадки, денге, холеры, тифа, мононуклеоза, столбняка, воспаления легких, малярии и прочих кишечных и легочных прелестей? Наши мертвые, такие в большинстве своем мертвые, такие демократически мертвые от боли, потому что никто не обращал на них внимания, потому что все мертвые, наши мертвые, уходили просто так, и никто их не считал, никто не говорил, в конце концов, «Баста!», чтобы вернуть их смертям смысл и никто не просил этих постоянных мертвых, наших мертвых, чтобы они умерли еще раз, но на этот раз — чтобы жить? Те, кто лишил наших людей права и дара править и самим решать наши вопросы? Те, кто отказал в уважении нашим традициям, нашему цвету и нашему языку? Те, кто относится к нам, на нашей собственной земле, как к иностранцам и требует от нас бумаг и подчинения законам, о существовании и справедливости которых нам неизвестно? Те, кто нас пытал, бросал в тюрьмы, убивал и скрывал наши тела за страшное «преступление»: желание иметь клочок земли, не большой участок, не маленький участок, а просто клочок, на котором можно что-то вырастить, чтобы утолить голод?

Кто у кого должен просить прощения и кто кого должен прощать?

Президент страны? Секретари штатов? Сенаторы? Депутаты? Губернаторы? Президенты муниципалитетов? Полицейские? Федеральная армия? Хозяева банков, промышленности, торговли и земли? Политические партии? Интеллектуалы? Галио[12] и Нексос?[13] Средства массовой информации? Студенты? Учителя? Колонисты? Рабочие? Крестьяне? Индейцы? Мертвые бесполезной смертью?

Кто у кого должен просить прощения и кто кого должен прощать?

На сегодня это все.

Примите мой привет и объятия, в эти холода ни то, ни другое не помешает (надеюсь), несмотря на то что исходит от «профессионала насилия».

Субкоманданте Маркос.

Представление Дурито

10 апреля 1994 г.

Мариане Могель

Субкоманданте Мариане Могель.

Рад приветствовать и поздравить вас с новым званием, полученным за этот рисунок. Позвольте рассказать вам одну историю, которую вы когда-нибудь поймете. Это — история…

ДУРИТО

Я расскажу тебе эту историю, что произошла со мной недавно. Она — о маленьком жучке, который носит очки и курит трубку. Я познакомился с ним, когда искал и не мог найти табак для моей трубки. Неожиданно я увидел под своим гамаком горсть просыпанного табака, и уходившую от нее табачную ниточку-тропинку. И я пошел по ней, чтобы разобраться, куда делся мой табак, и кто и какого черта вытащил его у меня и теперь рассыпает. Пройдя несколько метров и заглянув за камень, я увидел жучка, сидящего за маленьким столиком, который читал какие-то бумаги и курил крошечную трубку.

— Гм, гм… — сказал я, чтобы жучок заметил мое присутствие, но тот не обращал на меня никакого внимания.

Тогда я сказал ему:

— Послушайте, этот табак — мой.

Жучок снял очки, посмотрел на меня сверху вниз, и страшно рассерженным голосом сказал:

— Капитан, прошу не отвлекать меня. Разве вы не видите, что я очень занят?

Я немного удивился и собрался было хорошенько пнуть его, но потом успокоился и решил присесть возле него и подождать, когда он закончит. Вскоре он собрал свои бумаги, сложил их в стол и покусывая трубку, сказал мне:

— Все. Теперь я вас слушаю. Чем могу быть полезен, капитан?

— Мой табак, — ответил я ему.

— Ваш табак? — спросил он, — Вы хотите, чтобы я вам дал немного?

Я почувствовал, что терпение мое опять заканчивается, но жучок протянул мне лапку с пакетом табака и добавил:

— Не сердитесь, капитан. Поймите, что здесь негде достать табак, и мне пришлось взять немного вашего.

Я успокоился. Жучок показался мне симпатичным и я сказал:

— Не беспокойтесь. У меня есть еще.

— Ммм, — ответил он.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Навуходоносор, — сказал он и продолжил, — Но мои друзья зовут меня Дурито. Вы можете звать меня Дурито, капитан.

Я поблагодарил его за любезность и спросил, что это он так внимательно изучает.

— Я исследую вопросы, связанные с неолиберализмом и его стратегией по подчинению Латинской Америки, — ответил он мне.

— Зачем это нужно жуку? — спросил его я.

Он рассерженно ответил:

— То есть как это зачем? Мне нужно знать, сколько будет продолжаться ваша борьба и победите вы или нет. Кроме того, жукам положено интересоваться событиями в мире, в котором живут. Разве вы с этим не согласны, капитан?

— Не знаю, — сказал я. — Зачем вы хотите знать, сколько будет продолжаться наша борьба и победим ли мы?

— Я вижу, вы ничего не поняли, — сказал он мне, надев очки и закуривая трубку. Он выпустил первый клуб дыма и продолжил: — Чтобы знать сколько еще времени, нам, жукам, нужно беречься, чтобы вы не растоптали нас своими сапогами.

— А! — сказал я.

— Ммм, — сказал он.

— И к какому выводу вы пришли? — спосил я.

Жучок достал из стола бумаги и принялся перебирать их.

— Ммм, — повторял он, время от времени, просматривая свои записи. Потом остановился, посмотрел мне в глаза и сказал:

— Вы победите.

— Это я и так знаю, — сказал я ему, — Но сколько времени это займет?

— Много, — сказал он, смиренно вздыхая.

— Это тоже знаю. Но сколько именно? — спросил я.

— Это невозможно знать с точностью. Необходимо учесть многие факторы: объективные условия, степень зрелости субъективных условий, расстановку сил, кризис империализма, кризис социализма, и так далее, и так далее…

— Ммм, — сказал ему я.

— О чем вы думаете, капитан?

— Ни о чем, — ответил я. — Сеньор Дурито, мне пора идти. Было очень приятно с вами познакомиться. И можете брать мой табак — когда хотите и сколько хотите.

— Спасибо, капитан. Если хочешь, можешь быть со мной на «ты», — сказал он.

— Спасибо, Дурито. Сейчас я отдам приказ моим товарищам, запрещающий наступать на жуков. Надеюсь, это поможет.

— Спасибо, капитан, этот твой приказ будет для нас очень полезен.

— Несмотря на это, будьте осторожны, потому что наши ребята очень рассеянны и не всегда смотрят под ноги.

— Постараюсь, капитан.

— До встречи.

— До встречи. Приходи, когда хочешь и поговорим.

— Хорошо, — сказал я и ушел в интендатство.

Это все, Мариана. Надеюсь когда-нибудь познакомиться с вами лично, чтобы обменяться масками и рисунками.

Привет и новых фломастеров, потому что в тех, которыми ты рисовала, наверное, уже не осталось краски.

Субкоманданте Маркос

Горы юго-востока Мексики

Когда ручьи спускаются

28 мая 1994 г.

Мы полностью окружены и «героически» сопротивляемся урагану ответных действий, последовавших за событиями 15 мая.[14] К «пасущим» нас самолетам теперь добавляются вертолеты. Повара жалуются, что если все эти пташки упадут одновременно, им не хватит кастрюль. Суперинтендант сообщает, что на одно хорошее асадо[15] дров хватит и почему бы нам не пригласить какого-нибудь аргентинского журналиста; аргенинцы — эксперты в приготовлении асадо. Я на мгновенье задумываюсь и понимаю, что это бесполезно: лучшие аргентинцы — партизаны (например Че), или поэты (например Хуан Хельман), или писатели (например Борхес), или артисты (например Марадона), или хронопы (конечно, Кортасар), но нет аргентинцев, специалистов по готовке из дюралюминия. Кто-то наивный предлагает подождать маловероятных гамбургеров от Европейского Экономического Сообщества. Вчера мы съели пульт и два микрофона, на вкус прогорклые, будто испорченные. Вместо обезбаливающего санитары раздают листки с анекдотами, говорят, что смех тоже лечит. Вчера я застал Тачо и Моя рыдающими… от смеха. Я их спросил: «Чему смеетесь?» Они не смогли мне ответить — от хохота им не хватало воздуха. Санитарка с грустью объяснила: «Дело в том, что у них сильно болит голова». 136 день окружения… (Вздох)…

И вдобавок ко всему Тоньита просит рассказать сказку. Я рассказываю ей сказку, рассказанную мне стариком Антонио,[16] отцом другого Антонио, из ветра, который поднимается в «Чьяпасе — юго-востоке двух ветров, грозы и предсказания»:[17]

«Когда мир спал и не хотел просыпаться, великие боги собрались на ассамблею, чтобы договориться о работе и решили создать мир и в нем — мужчин и женщин. Потому что так решило их большинство. И захотели боги, чтобы люди, которых они сделают, были очень красивыми и жили долго, и создали они первых людей из золота. Довольны остались боги, потому что люди, которых они сделали, все сверкали и были сильными. Но потом боги увидели, что люди из золота не двигались, никогда никуда не ходили и не работали, потому что люди из золота были очень тяжелы.

И тогда вновь собралась община богов, чтобы договориться как быть, и решили они создать других людей, и сделали их из дерева, и люди эти были цвета дерева, и работали много и ходили много. И снова обрадовались боги, потому что человек уже ходил и работал, и уже было собрались они идти это праздновать, как вдруг заметили, что люди из золота заставляли людей из дерева носить их на себе и работать на них.

И тогда увидели боги, что то, что они сделали было плохо и опять собрались боги искать выход. И на этот раз решили они создать людей из маиса, хороших, настоящих мужчин и женщин. Создали они их и ушли спать, и остались люди из маиса, настоящие мужчины и женщины, учиться сами решать все вопросы, потому что боги отправились спать. И заговорили люди из маиса на настоящем языке, чтобы договориться между собой, и ушли они в горы, чтобы искать добрый путь для всех людей».

Старик Антонио рассказал мне, что люди из золота были богатые, их кожа была белого цвета, и что люди из дерева — бедные, со смуглой кожей, что люди из дерева всегда работали на людей из золота и носили их на себе, и что люди из золота и люди из дерева ждут прихода людей из маиса, первые — со страхом а вторые — с надеждой. Я спросил старика Антонио, какого цвета кожа у людей из маиса и он показал мне много сортов маиса, у которого много разных цветов, и сказал, что кожа может быть любого цвета, никто этого точно не знает, потому что у людей из маиса, настоящих мужчин и женщин, нет лиц…

Умер старик Антонио. Я познакомился с ним десять лет назад, в одной дальней общине в глубине сельвы. Курил он, как никто, и когда у него заканчивались сигареты, он просил у меня табак и делал сигареты своей «крутилкой». Он смотрел на мою трубку с любопытством, но когда однажды я попытался предложить ему ее, он показал мне свою сигарету с «крутилкой», давая понять, что предпочитает свой метод. Пару лет назад, в 1992 году, когда мы обходили общины, проводя собрания, чтобы решить начинать ли эту войну, я попал в селение старика Антонио. В дороге меня догнал Антонио-сын и мы вместе долго шли через пастбища и плантации кофе. Пока община обсуждала вопрос войны, старик Антонио взял меня за руку и повел к реке, метров на сто южнее центра селения. Стоял май, и река с полупересохшим руслом была зеленой. Старик Антонио молча сел на бревно. Через несколько минут он заговорил: «Ты видишь? Все спокойно и тихо. Кажется, ничего не происходит…». «Ммм», — сказал я, зная, что он не ждет никакого ответа. Потом он указал мне на вершину ближайшей горы. Там собирались густые серые тучи и смутную синеву холмов разрывали молнии. Это была настоящая буря, но она казалась такой далекой и безобидной, что старик Антонио начал сворачивать сигарету и искать зажигалку, которой у него не было, просто чтобы дать мне время протянуть ему свою. «Когда внизу все спокойно, в горах начинается гроза, ручьи набирают силу и спускаются в долину», — сказал он после долгой затяжки. В сезон дождей эта река превращается в бестию, в коричневую плеть, в землятресение без русла, в сплошную силу. Ее мощь — не из капель дождя, падающих на берега, его питают ручьи, спускающиеся с гор. Разрушая все на своем пути, река воссоздает землю: ее воды станут маисом, фасолью и хлебом на столах сельвы.

«Так и наша борьба, — говорит старик Антонио мне и себе. — Сила рождается в горах, но пока она не спустится вниз ее не видно». И, отвечая на мой вопрос, считает ли он, что пришло уже время начинать, добавляет: «Наступило время, чтобы цвет реки изменился…». Старик Антонио замолкает и встает, опираясь на мое плечо. Возвращаемся медленно. Он говорит мне: «Вы — ручьи, мы — река… теперь вам пора спускаться…». Наступает тишина; в укрытие мы возвращаемся уже в сумерках. Вскоре приходит Антонио-сын с актом договора, гласящим примерно следующее:

Мужчины, женщины и дети собрались в школе общины, чтобы посмотреть в свое сердце и увидеть пришло ли время начинать войну за свободу. И разделились все на 3 группы, то есть на группы мужчин, женщин и детей, чтобы обсудить это. И потом мы опять собрались в школе, и большинство думает, что война должна начаться, потому что Мексику продают иностранцам, и кругом много голода, но неправда что мы уже не мексиканцы. К этому согласию пришли 12 мужчин, 23 женщины и 8 детей, потому что правильны их мысли и подписали его те, кто умеет, и кто не умеет — тот отпечатал свой палец».

Наутро, когда я покинул это селение, старика Антонио не было; еще раньше он ушел к реке.

В следующий раз я встретил старика Антонио два месяца назад. Когда он увидел меня, он ничего не сказал. Я присел возле него и начал ковыряться в кукурузных початках. Через какое-то время он сказал мне: «Выросла река». «Да», — ответил я. Я объяснил Антонио-сыну вопрос с консультацией и передал ему документы с нашими требованиями и ответом правительства. Мы поговорили о том, как он выбрался из Окосинго, и опять рано утром я отправился назад. За одним из поворотов старой дороги меня ждал старик Антонио. Я остановился и снял рюкзак, чтобы угостить его табаком. «Сейчас — нет», сказал он мне, отказываясь от протянутого мной мешочка. Он отделяет меня от колонны и уводит к подножию сейбы. «Ты помнишь, что я говорил тебе о горных ручьях и реке?», — спросил он. «Да», — ответил я таким же шепотом, как и он. «Я не все тебе сказал», — добавляет он, глядя на пальцы своих босых ног. Я молчу. «Ручьи…», — он начинает говорить, но останавливается из-за приступа кашля, который овладевает им, потом немного восстанавливает дыхание и пытается продолжить: «Ручьи… когда спускаются…», — новая волна кашля заставляет меня позвать санитара из колонны, но он отказывается от помощи товарища с красным крестом на плече; санитар смотрит на меня и я жестом прошу его удалиться. Старик Антонио ждет когда вдалеке исчезнет рюкзак с лекарствами, и в полумраке продолжает: «Ручьи… когда спускаются… уже не могут вернуться… разве что под землю». Он коротко обнимает меня и быстро уходит. Я остаюсь, глядя, как удаляется его тень, разжигаю трубку и надеваю рюкзак. Уже сидя на лошади, я вспоминаю эту сцену. Не знаю почему, было очень темно, но старик Антонио… мне показалось, что он плакал…

Только что мне пришло письмо от Антонио-сына с резолюцией деревенской общины в ответ на правительственные предложения. Антонио-сын пишет, что старику Антонио неожиданно стало плохо и этой ночью умер. Он не захотел, чтобы мне об этом сообщали. Антонио-сын пишет, что когда его пытались убедить, чтобы со мной связались, старик Антонио сказал только: «Нет, я ему уже сказал все, что должен был сказать… Теперь оставьте его, сейчас у него много работы…».

Когда я закончил сказку, шестилетняя Тоньита с источенными кариесом зубками, торжественно сообщила мне, что любит меня, но больше не будет со мной целоваться, потому что «очень колется». Роландо говорит, что когда ее ведут к доктору, она всегда спрашивает, будет ли там Суп. И если ей отвечают, что будет, она отказывается идти в наш лазарет. «Потому что Суп хочет только целоваться и очень колется» — заявляет по эту сторону окружения неумолимая шестилетняя логика по имени Тоньита с источенными кариесом зубками.

Природа делает первые намеки на приближение дождей. Какое облегчение! Мы уже думали, чтобы получить воду, придется ждать машин для разгона демонстраций.

Ана Мария говорит, что дождь — от туч, которые дерутся высоко в горах. Они поступают так, чтобы люди не были свидетелями этой брани. Свой бой тучи начинают на вершинах тем, что мы называем громом и молниями. Вооруженные неисчислимым могуществом, тучи дерутся за право умереть в дожде, чтобы напоить землю. Так и мы, без лица, как тучи, как они, безымянные, безо всякого расчета для себя… как и они, мы боремся за право стать семенем в земле…

Ладно. Здоровья и хорошей клеенки (для дождей и демонстраций).

С гор юго-востока Мексики

Субкоманданте Маркос

P.S. Большинству, притворяющемуся нетерпимым меньшинством. Насчет вопросов, типа гомосексуалист ли Маркос: Маркос — гей в Сан Франциско, негр в Южной Африке, азиат в Европе, чикано в Сан Исидро, анархист в Испании, палестинец в Израиле, индееец на улицах Сан Кристобаля, беспризорник в Несе, рокер в деревне, еврей в Германии, омбусдмен в Седене,[18] феминист в политических партиях, коммунист после холодной войны, заключенный в Синталапе, пацифист в Боснии, мапуче в Андах, учитель из профсоюза, артист без галереи и мольберта, домохозяйка в субботу вечером в любом округе любого города любой Мексики, партизан в Мексике конца ХХ века, бастующий на любом предприятии, репортер, пишущий для заполнения лишнего пространства, мачист в феминистском движении, одинокая жещина в метро в десять вечера, пенсионер на лестнице Сокало, безземельный крестьянин, маргинальный издатель, безработный рабочий, врач без кабинета, несогласный студент, диссидент в неолиберализме, писатель без книг и читателей, и конечно — сапатист на юго-востоке Мексики. В конце концов, Маркос — любой челoвек в любом из мест этого мира. Маркос — это все нетерпимые, подавляемые, эксплуатируемые, сопротивляющиеся меньшинства, заявляющие свое «Баста!». Все меньшинства в момент речи и большинства во время своего молчания и терпения. Все нетерпимые в поисках слова, нашего слова, которое вернет нам, вечным разобщенным, способность стать большинством. Маркос — это все то, что неудобно для власти и для «благоразумия».

Не за что, господа из Генеральной Прокуратуры, всегда готов служить вам… свинцом.

P.S.2 Для партии Демократической Революции. О логике мертвых. Товарищи прочитали, что «у нас больше потерь, чем у САНО» и сразу же занялись подсчетами. Вот уже больше 10 лет, как они блуждют в ночи по старым и новым тропам, разыгрывая между собой засады «на бандитов», носят на себе тяжесть наших четырех букв и складывают и умножают. Товарищи говорят, что в деле подсчета мертвых никто не превзойдет их. «Как раз в этом мы натренированы очень даже хорошо», — говорит Габино. Обостряется спор между «тенденциями» САНО: наиболее радикальные предлагают вести отсчет от того момента, когда испанцы начали загонять их как зверей в леса и горы, более умеренные и осторожные предлагают начать с момента создания САНО. Некоторые спрашивают, включать ли в число погибших в результате 136 дней и ночей окружения, спрашивают, учитывать ли Амалию, которой было 25 лет и у которой было 7 детей, которой стало «немножко плохо» в 6 часов дня 125 дня окружения. У нее начался озноб, понос, рвота и кровотечение между ног, и в 12 ночи нам сообщили об этом и попросили вызвать «скорую помощь», и на «скорой помощи» нам сказали, что они не могут, и в 4 утра мы достали бензин и повезли ее на разваливающейся на ходу трехтонке в наш лазарет. Всего 100 метров не доехав до лейтенанта Элены, она сказала: «Я умру», и сдержала свое слово, и в 98 метрах от смуглого лица Элены она умерла, кровь и жизнь вышли из нее между ног, и я спросил, точно ли что она мертва, и Элена мне сказала, что да, что она умерла «сразу». И утром 126 дня окружения, вторая дочь Амалии увидела смерть на носилках из веток и тростника и сказала своему папе, что пойдет попросить немножко посоля[19] в одном из домов, потому что «мама больше не сможет». Спрашивают, считать ли девочку из Ибарры, которая умерла «просто от кашля». Все заняты подсчетами, кто-то пользуется калькулятором, захваченным в муниципальном дворце Окосинго. Все полностью погружены в это. Хуана просит учесть старика Антонио, «который умер от печали». Потом Лоренсо начинает требовать, чтобы не забыли Лоренсо-сына, «который умер от ночи». По радио перечисляют имена и смерти, умерших «сразу». Потом вдруг все застывают с калькулятором-ручкой-карандашом-мелом-палочкой-ногтем в руке, и в недоумении смотрят друг на друга, запутавшись, не зная складывать… или вычитать…

О верховных или возвысившихся. Чудесно, самокритика всегда своевременна.

И наконец: нас могут обвинять в неуместности, в неучете корреляции сил, в политической неповоротливости, в отсутствии спутника, чтобы следить за дебатами в прямой трансляции, в том, что у нас нет подписки на основные газеты и журналы, чтобы узнавать об оценках этих дебатов, в нелюбезности, в невежливости, в страдании «горной болезнью», в нераспознавании возможных союзников, в сектантстве, в неуступчивости, в ворчливости. Можно обвинять нас во всем, кроме непоследовательности…

Ладно, но помните, что единственное, что мы смогли, — это приделать курок к надежде.

Привет, и оставьте обиды праздным карликам.

Примите объятия с этой стороны окружения.

Неуместный и навязчивый Суп,[20] готовясь чихнуть.

26/8/94

Лев убивает взглядом

24 августа 1994 г.

…В эти рассказы о 50 процентах и о «полном возе» могут поверить только гринго (поэтому у них во всем дела идут так же, как и в международной политике). Давайте! Продолжайте в том же духе! Их тактика — повторять большую ложь, пока она не превратится в правду. Они опять ошибутся, и опять, как в январе, все у них обрушится. Нужно только чуть-чуть подуть…

Добро. Привет и пары хороших легких.

Из гор юго-востока Мексики

Субкоманданте Маркос

P.S., говорящий «нет». Не обращайте внимания на издателей. Не обращайте внимания на дрессировщиков. Не обращайте внимания на телевидение. Не обращайте внимания на радио. Не обламывайтесь. Не продавайтесь. Не сдавайтесь. Не позволяйте. Не бойтесь. Не замолкайте. Не садитесь отдыхать.

P.S. для кандидатов, у которых около 50 процентов голосов. Магнитофон поет «Как в жизни бывает, Мариана. Как в жизни бывает. Чем выше летаем, Мариана, тем падать больнее».

P.S. повстанческий, для лисоловов. Разговоры о вирусе Карписо ведут, чтобы отвлечь внимание и «починить» компьютер, таким образом удастся избежать сюрпризов после подсчета голосов.[21]

P.S., отвечающий на вопрос «И дальше что?». Прочитайте XIV (или XXIV) главу второго тома Хитроумного идальго Дон Кихота Ламанчского. Да, это, о приключении с рыцарем зеркал. Не за что.

P.S., где рассказана история для Тоньиты, занятой сейчас тряпичным кроликом, присланном конвенционистами, которая говорит мне: «Этот не колется»…

Я делаю вид что ничего не понял и начинаю рассказывать, вдруг, ни с того ни сего, одну из историй 1985 года, года землятресений и гражданских мобилизаций (мобилизующих и других):

Старик Антонио подстрелил из своей старой чимбы (кремневого ружья) горного льва (из тех, что всегда очень похожи на американскую пуму[23]). За несколько дней до этого я подшучивал над его ружьем. «Этим оружием пользовались еще в те времена, когда Эрнан Кортес завоевывал Мексику», — сказал я ему. Он ответил: «Да, но смотри, в чьих руках оно сегодня». Он удаляет остатки мяса со шкуры, чтобы ее можно было высушить. И гордо демонстрирует мне ее. Ни одного отверстия. «Прямо в глаз», — говорит он. И добавляет: «Это единственный способ сохранить шкуру». «И что вы с ней собираетесь делать?», — спрашиваю я. Старик Антонио не отвечает и в тишине продолжает выскребать шкуру своим мачете. Я подсаживаюсь к нему и, набив свою трубку, пытаюсь свернуть ля него сигарету из папиросной бумаги. Молча протягиваю ему, он проверяет ее и затем разрушает. «Еще нет», — говорит он, сворачивая ее заново. Начинаем нашу церемонию курения.

Между затяжками Старик Антонио связывает нить истории:

«Лев силен, потому что слабы другие звери. Лев питается мясом других, потому что другие позволяют себя есть. Лев убивает не лапами или клыками. Лев убивает взглядом. Сначала подкрадывается… в тишине, потому что на лапах у него маленькие тучки, они поглощают шум. Потом прыгает и переворачивает свою жертву одним ударом лапы, но не столько за счет силы, сколько за счет неожиданности.

Потом он на нее смотрит. Просто смотрит. Вот так… (старик Антонио сводит брови и смотрит на меня своими черными глазами). Бедный зверек, который должен умереть, замирает, глядя на льва, смотрит, как лев смотрит на него. Зверек уже не смотрит сам, он видит то, что видит лев, видит во взгляде льва свой образ, видит себя во взгляде льва, видит себя маленьким и слабым зверьком. Зверек никогда не думал, что он маленький и слабый, он был просто зверек, не большой, не маленький, не сильный, не слабый. Но сейчас, видя себя во взгляде льва, видит свой стах. И глядя, как на него смотрят, зверек сам убеждается в том, что он мал и слаб. И от страха, с которым он смотрит на смотрящего на него льва, ему становится еще сташнее. И теперь этот зверек уже никуда не смотрит, его кости стынут, как это бывает с нами, когда в горах нас застает холодный ночной дождь. И теперь зверек просто сдается, отдаетя воле льва и лев его безжалостно разрывает. Так убивает лев. Взглядом. Но есть один зверек, который не ведет себя так. При столкновении со львом он продолжает вести себя как ни в чем не бывало, и если лев его трогает, он отвечает ударами своих лапок, они маленькие, но значат для льва достаточно боли и крови. Этот зверек не становится добычей льва, потому что не смотрит на то, как он на него смотрит… он слепой. Этих зверьков зовут кротами.».

Кажется, что старик Антонио закончил. Я вмешиваюсь одним «да, но…». Старик Антонио не дает мне договорить, и сворачивая сигарету, продолжает свою историю. Он говорит медленно, все время поглядывая на меня, чтобы убедиться, что я внимательно его слушаю.

«Крот остался слепым, протому что он, вместо того, чтобы смотреть наружу, стал смотреть себе в сердце, научился смотреть вовнутрь. Никто не знает, как ему пришло это в голову — смотреть вовнутрь. И поскольку этот странный крот привык смотреть себе в сердце, его совершенно не волнует, кто сильный, а кто слабый, кто большой, а кто маленький, потому что сердце — это сердце, и его не измерить теми мерками, которыми измеряются вещи и животные. Но смотреть вовнутрь могли только боги, и боги наказали крота и больше не позволили ему смотреть наружу, и кроме того, приговорили его жить и ходить под землей. Поэтому крот, наказанный богами, живет под землей. Но он особо не страдает по этому поводу, ведь он продолжает смотреть вовнутрь. И поэтому крот не боится льва. И еще льва не боится человек, который умеет смотреть себе в сердце.

Потому что человек, умеющий смотреть себе в сердце, не видит силы льва. Он видит силу своего сердца и смотрит на льва, и лев смотрит, как человек на него смотрит, и видит, как человек его видит, — как не более чем льва, и лев смотрит на себя так, как на него смотрят, и чувствует страх, и прячется.»

«И вы заглянули себе в сердце, чтобы убить этого льва?», — перебиваю я. Он отвечает: «Да нет, я смотрел в прицел чимбы и в глаз льва и просто выстрелил… о сердце я и не вспомнил…». Я начинаю почесывать голову, как согласно тому, чему я научился, здесь делают всегда, когда чего-то не понимают.

Старик Антонио медленно поднимается, берет в руки шкуру и внимательно ее рассматривает. Потом сворачивает ее и передает мне. «Бери, — говорит он. — Дарю тебе ее, чтобы ты никогда не забывал о том, что льва и страх можно убить, зная, куда для этого нужно смотреть…». Старик Антонио отворачивается и направляется к своей лежанке, спрятанной в зарослях. На языке старика Антонио это значит: «Я закончил. До свидания.». Я спрятал львиную шкуру в целлофановый мешок и ушел…

Тоньита делает то же самое и уходит с вышеупомянутым тряпичным кроликом, «который не колется». Чтобы утешить меня, Бето сообщает, что у него есть дохлый тлакуаче,[24] и что поскольку его мама уже сказала, чтобы он его выбросил, он, Бето, готов поменяться со мной на пять пузырей. Я вежливо отказываюсь, но один из поваров услышал предложение и предлагает Бето три пузыря. Бето колеблется. Повар приводит аргументы: один пузырь зеленый, другой белый, а третий красный. Бето настаивает на первоначальном предложении пяти пузырей. Повар предлагает два пузыря и два презерватива. Бето колеблется. Я ухожу до окончания торга.

Такая вот история о старике Антонио и льве. С тех пор я носил с собой львиную шкуру. В нее мы завернули флаг, который был передан Национальной Демократической Конвенции. Хотите еще и шкуру?

Еще раз добро. Привет и кусочек стеклышка, из тех, что служат, чтобы выглядывать вовнутрь…

Из гор юго-востока Мексики

Субкоманданте Маркос

8/10/94

История ночи и звезд

6 октября 1994

Приходят коммюнике с различными предложениями для обсуждения на ближайшей сессии Национальной Демократической Конвенции (НДК). Просматривая их, Тачо говорит мне, что проблема НДК в том, что они не поняли, что должны создать новую организацию. «Современную, как принято говорить сейчас, — уточняет Тачо. — Все хотят командовать, но никто не хочет подчиняться. НДК состоит из сплошных команданте, а должны бы быть еще и субкоманданте, майоры, капитаны, лейтенанты, рядовые и база поддержки. Но все хотят командовать, не подчиняясь. Как они смогут предложить что-то новое народу, если совершенно все делают по-старому?», — спрашивает он у меня. Я пытаюсь ответить, раскуриваю трубку, поправляю на себе патронташ и чихаю (все это одновременно). Тачо не дожидается пока я закончу столь сложное мероприятие и сам себе отвечает: «Необходимо нечто новое, современное. Что-то вроде нас, но без оружия и без масок». Тачо уходит собирать оставшуюся часть Комитета, занятого подготовкой праздника, который мы, сапатисты, каждое 8 октября посвящаем Че и нашим вечным мертвым. Я остаюсь, концентрируясь на чихании. Тут появляются Эриберто и Эва для того, чтобы я им нарисовал утенка в маске. «В маске?», — спрашиваю в перерыве между чиханиями. «Да», — говорит Эва, в свои четыре года убежденная в том, что другие объяснения не нужны. Эриберто, которому еще три, но скоро будет четыре, более понятлив и сочувственно смотрит на меня, говоря: «Нарисуйте его в маске, это же сапатистский утенок». «А!» — говорю я, как будто понял. Утенок у меня оказывается больше похож на рыцарский шлем и Эва начинает кукситься. Эриберто говорит ей, чтобы не хныкала, потому что пока он, Эриберто, поправит маску на утенке, Cуп расскажет им сказку. Эва присаживается возле меня, но отодвигается, когда понимает, что мое чихание похоже на дождь над Агуаскальентес. Я разжигаю трубку, поправляю патронташ и, вы угадали, чихаю. Тем временем, старик Антонио диктует мне на ухо, чтобы я повторил…

Историю ночи и звезд

«Много ночей назад все было ночью. Длинной крышей тени было небо и печальной была песня мужчин и женщин. Услышав эту печальную песню мужчин и женщин, боги почувствовали к ним жалость и решили собраться, чтобы договориться что делать. Потому что боги всегда договаривались между собой, чтобы что-то делать, и этому научились наши старейшие и от них мы тоже этому научились. Договариваться мы научились, чтобы что-то делать. Боги договорились убрать крышу ночи, чтобы весь свет, что вверху, опустился на мужчин и женщин, чтобы не была печальной песня мужчин и женщин. И убрали они всю крышу ночи, и пришел весь свет, и его было много, потому что ночь была длинной и покрывала все от реки до гор — много было света, который сдерживала длинная крыша ночи. Мужчины и женщины ослепли, потому что слишком много было этого света, и не было отдыха глазам, и тело работало постоянно, потому что бесконечен был день. И стали жаловаться мужчины и женщины на этот свет, причинявший им столько вреда, ведь были это мужчины и женщины — летучие мыши. И боги поняли свою ошибку, потому что были они богами, а не глупцами и умели видеть свои ошибки. Снова собрались боги и решили вновь установить длинную крышу ночи — на время пока будут продолжать думать и искать лучшее решение. Много времени прошло до тех пор, когда вновь смогли договориться. Длинной была эта ночь, поэтому мужчины и женщины — летучие мыши научились жить и ходить в ночи без света, потому что очень долго боги решали что делать с длинной крышей ночи. Потом, когда боги наконец смогли договориться, они спустились к мужчинам и женщинам и вызвали добровольцев, чтобы помочь им решить задачу. И сказали боги, что добровольцы станут частицами света, которыми будет усыпана крыша ночи, чтобы ночь не была такой длинной. «Они станут звездами», — сказали боги. И все мужчины и женщины сказали, что они добровольцы, потому что все хотели быть звездами, и не хотели быть мужчинами и женщинами — летучими мышами. И все они стали звездами и изрешетили всю крышу длинной ночи, и не уцелело ни малейшего кусочка крыши и опять все залил сплошной свет. Стало даже хуже, чем раньше, потому что была разрушена вся крыша ночи и нельзя было заслониться от света, который слепил со всех сторон. Боги не заметили этого, потому что они уже спали, очень довольные тем что решили задачу. Не осталось у них никакой печали, и они уснули.

И тогда мужчины и женщины — летучие мыши должны были сами решить зту задачу, которую они сами же и создали. И тогда они поступили как боги: собрались все вместе, чтобы договориться, и увидели, что нельзя всем быть звездами: чтобы одни светили, другие должны погаснуть. И тогда начался еще больший спор, потому что никто не хотел гаснуть и все хотели светить и быть звездами. Но тогда настоящие мужчины и женщины, те, чьи сердца — цвета земли, потому что маис рождается от земли, сказали, что они погаснут, и погасли. И так ночь стала хорошей, потому что была в ней темнота и был свет, потому что оставшиеся звезды смогли светить благодаря тем, что погасли, потому что иначе мы бы до сих пор были слепыми. И боги проснулись и увидели что была ночь, и были звезды, и был красив мир, который они придумали, и ушли они, поверив в то, что они, боги, решили эту задачу. Но было это не так; теми, кто смог найти хорошее решение и выполнить его, были мужчины и женщины. Но боги об этом не узнали, потому что они уснули, а потом ушли, думая что они все это сделали. Бедняги, они никогда не узнали того, как на самом деле родились звезды и ночь, ставшие крышей настоящих мужчин и женщин. Такая вот история — некоторые должны погаснуть, чтобы другие светили, но те, кто светит, светят благодаря тем, кто погас. Если бы это было не так, никто бы не мог светить.»

Эриберто говорит, что закончил поправлять маску на сапатистском утенке. Лист бумаги в руке Эриберто стал большой черной кляксой. Эва куксится, потому что не осталось ни утенка, ни маски, ничего. Но Эриберто уже доказывает ей, что его рисунок лучше, чем рисунок Супа. «Но на нем ничего не видно», — говорит Эва. «Дело в том, что это сапатистский утенок ночью, поэтому его не видно», — говорит Эриберто и уводит Эву показывать, что его утенок может плавать в луже Агуаскальентес, в отличие от утенка Супа, который надел ему на голову железяку и поэтому наверняка тот бы бы утонул. Бедный утенок Супа. Эва уходит с Эриберто испытывать плавательные характеристики нового утенка. Я остаюсь чихать, что мне еще остается…

Ладно. Привет и пусть в вашей ночи будет все что положено.

Из гор юго-востока Мексики

Субкоманданте Маркос

P.S. Современный. До того, как я успеваю это распечатать, приходит Тачо, чтобы предложить: «Скажите этим, из Конвенции, что если они хотят, мы можем предложить им курс политической формации, то есть курс о том, как создается новая современная организация». Потом он замолкает, задумавшись, и спрашивает меня «Думаете, эти великие мыслители допустят, чтобы мы преподавали им курсы?». Я отвечаю чиханием. «Допишите все-таки в приложении, что мы приглашаем их на курс». Тачо уходит встречаться с представителем Красного Креста. Я прячусь, потому что сюда идет Эриберто, чтобы я нарисовал ему павлина в маске. Чихание выдает меня…

P.S., где извлекаются уроки из прошлых ошибок. Сапатистский павлин выходит у меня оооочень красиво. Я надеваю на него….. шлем, спасательный жилет и пару водолазных кислородных баллонов — на случай, если Эриберто найдет повод чтобы его утопить. Говорят, Агуаскальентес вновь отплывает 12, 13, 14 и 15 октября.[25] Нашей задачей является вторжение в Испанию. Проблема в том что в Эсаэно[26] продолжается борьба между различными тенденциями — одни хотят высадиться в порту Палос, а другие — на Канарах. Я говорю им, что Гаити намного ближе — и сейчас в моде «мирные» вторжения. Как бы там ни было, отплываем в назначенное время. Вы приглашены. Принесите платки, потому что… аапчхи! Спасибо (вздох).

P.S., подтверждающий поражение. Эриберто смотрит на павлина, которого я ему нарисовал и говорит: «Разве этот павлин на что-то годится? Разве вы не видите, что воды осталось мало. Из-за всех этих штук, которые вы повесили на бедного павлина, он увязнет в грязи, и умрет, потому что не сможет есть, и Эва начнет плакать, и тогда…». Потом Эриберто шепчет мне на ухо, чтобы я не беспокоился, что Эвы сейчас здесь нет и он, Эриберто, исправит моего павлина, чтобы Эва не хныкала. Я чихаю. Эриберто удовлетворен моим ответом и уходит исправлять павлина. Появляется Тачо и сообщает, что госпиталь солидарности будет называться «Крестьянский Госпиталь имени генерала Эмилиано Сапаты — Че Гевары». Такое большое имя, как тяжесть которую носим за спиной…

Письмо тем, чьи послания остались без ответа

Соответствующим адресатам:

С тех пор как я родился

Всего я избегаю.

Меня во мне закрыли

Но я бежал оттуда.

По горам и по долинам

Душа моя меня ищет.

И дай ей бог, чтобы больше

Она меня не нашла.

Фернандо Пессоа

декабрь 1994 г.

В то время, как я это пишу, с одной стороны товарищи докладывают о подготовке наступления наших подразделений, а с другой — догорает последняя стопка писем, оставшихся без ответа. Поэтому я пишу вам. Я всегда ставил перед собой задачу ответить на все и каждое из пришедших нам писем. Я считал и продолжаю считать, что наименьшее из того, что мы можем сделать, это ответить взаимностью стольким людям, побеспокоившимся написать нам пару строк и рискнувшим поставить свое имя и адрес в ожидании ответа. Возобновление войны неизбежно. Я должен окончательно отказаться от мысли хранить эти письма, я должен их уничтожить, потому что если они попадут в руки правительству, они могут создать проблемы многим хорошим людям и очень немногим плохим. И вот уже языки пламени набрали высоту и переливаются, иногда вспыхивая синим цветом, который не перестает удивлять в эту ночь сверчков и далеких молний, что приближаются к холодному декабрю предсказаний и неоплаченных счетов. Да, писем было много. Я успел ответить на некоторые, но едва уменьшалась одна стопка, немедленно приходила следующая пачка. «Сизиф» — сказал я себе. «Или орел, пожирающий внутренности Прометея», — добавляет мое второе «я», всегда такое своевременно встревающее со своим ядовитым скептицизмом. Хочу быть честным с вами и признаться, что в последнее время пачка приходящих писем становится все тоньше и тоньше. Сначала я подумал, что это результат происков правительства, но постепенно мне стало ясно, что люди, пусь даже хорошие, устают… и перестают писать… и иногда перестают бороться…

Да, я знаю, что написать письмо — это не совсем то же самое, что взять штурмом Зимний дворец, но письма эти позволяли нам бывать так далеко… Один день мы проводили в Тихуане, другой — в Мериде, иногда — в Мичоакане, или в Герреро, или в Веракрусе, или в Гуанахуато, или в Чиуауа, или в Найарите, или в Керетаро, или в столице… В других случаях мы попадали еще дальше — в Чили, в Парагвай, в Испанию, в Италию, в Японию. И хотя эти путешествия вызвали у нас не одну улыбку, согрели нас в холодные бессонные ночи и освежили нас в изнуряющие жаркие дни, теперь они окончены.

И, как я уже сказал вам, я поставил перед собой задачу ответить на все письма. Мы, странствующие рыцари, умеем выполнять обещания (кроме, разумеется, любовных), так что, взывая к добродетели, призванной облегчить мое тяжкое бремя вины, нижайше прошу у всех вас дозволения ответить вам одним разящим посланием, в котором вы можете вообразить себя частными адресатами столь нерегулярной корреспонденции.

И, поскольку расклад — в мою пользу, потому что протестовать или выразить свое несогласие вы не можете (можете, конечно, но я об этом не узнаю, так как письма и прочее будут уже бесполезны), я перехожу к следующей части и даю зеленый свет неумолимой диктатуре, владеющей моей искусной правой рукой, когда дело доходит до писания писем. И разве можно не начать это письмо со стихов Пессоа, в которых — и проклятие и пророчество. Гласят они примерно следущее…

Взора не встречает взор,
Но на сердце полегчало;
Возникает разговор,
Хоть ничто не прозвучало.
Где конец и где начало?[27]

Такого-то такого-то числа такого-то месяца непередаваемого 1994 г.

Соответствующим адресатам:

Хочу говорить с вами о том, что началось в январе и продолжается до сих пор. Большинство из вас написали нам, чтобы поблагодарить. Представьте себе наше удивление, когда мы читали ваше послание, в котором вы благодарили нас за то, что мы существуем. Самое ласковое, например, что я получаю от наших войск когда попадаю на одну из позиций — это жест вынужденного смирения. Я удивляюсь своему удивлению, и когда удивляешься, от удивления могут произойти самые непредвиденные события. Бывает, например, что я слишком сильно закусываю трубку и отламывается мундштук. Бывает, что я не могу найти замазку, чтобы починить его. Бывает, что в поисках какой-нибудь другой трубки я натыкаюсь на конфету и совершаю грубую ошибку, выдавая находку характерным звуком, издающимся исключительно конфетами в целлофановой упаковке, который эта чума, именуемая детьми, может услышать за десятки метров, а то и за километры, если ветер в их сторону. И бывает, например, что я увеличиваю громкость магнитофончика, чтобы заглушить шелест целлофана песней со словами…

Имеющий нынче песню
завтра бурю получит,
и тот кто в сейчас компании
будет еще одинок,
идущий прямой дорогой
споткнется о страшные стулья.
Но песня всегда стоит бури,
компания — одиночеств.
И самое дорогое —
это агония спешки,
сколько бы стульев ни было
в нашей единственной правде.

В домике (потому что все это неизменно происходит в домике, где крыша — это кусок картона, связка хвороста или клеенка) возникает Эриберто, лицо его выражает «наконец-то ты мне попался!». Я делаю вид, что его не вижу, и насвистываю песенку из фильма, названия которого я не помню, но главному герою она помогала достичь превосходных результатов, потому что под ее насвистывание одна девушка, из тех, что в самый раз для того, чтобы, как говорят в этих случаях, «это самое», с улыбкой приближалась к нему, — и я вдруг замечаю, что это приближается не девушка, а Эриберто. Вместе с ним идет Тоньита, со своей куклой-олоте[28] в руках. Тоньита — отказывающая в поцелуе, «потому что очень колется», с источенными кариесом зубками, которой исполняется пять лет и наступает шесть — любимица Супа. Эриберто — самый скорый плач Лакандонской сельвы, рисовальщик утят антисупмарин, ужас вьючных муравьев и рожденственского шоколада, любимец Аны Марии, наказание, которое послал Супу какой-то злопамятный бог за то, что он нарушитель насилия и профессионал закона. Что? Не так? Хорошо, не беспокойтесь…

Внимание! Не отвлекайтесь и внемлите! Эриберто приходит и говорит, что Эва хнычет, потому что хочет смотреть про поющую лошадку, а майор ей не дает, потому что он смотрит «Декамерон» Пазолини. Конечно, Эриберто не говорит «Декамерон», но я это заключаю из его жалоб, что «майор смотрит только этих голых старух». Для Эриберто все женщины, носящие юбку до колен и выше — «голые», и все женщины старше четырех лет, исполнившихся недавно Эве, — «старухи». Я знаю что все это — часть тщательно подготовленной Эриберто грязной стратегии, цель которой — завладеть конфетой, чья целлофановая обертка прозвучала как сирена «Титаника» в тумане, и Эриберто со своими утятами уже спешит на помощь, потому что нет в этом мире ничего более печального, чем конфета без ребенка, вызволяющего ее из целлофанового плена.

Тем временем, Тоньита обнаруживает игрушечного кролика, «которого невозможно испачкать», то есть он черного цвета, и решает окунуть его в лужу, что, по ее представлениям, обладает всеми необходимыми характеристиками для проведения испытаний качества.

Перед этой атакой, целью которой является «генеральное командование САНО», я делаю вид что ооочень сосредоточен на письме. Эриберто замечает это и рисует утенка, которого непочтительно называет «Суп». Я притворяюсь обиженным, потому что Эриберто настаивает, что мой нос похож на утиный клюв. Тоньита кладет на камень вымазанного в грязи кролика рядом с олоте и оценивает их критическим взглядом. Мне кажется, результат ее не удовлетворяет, потому что с тем же упрямством, с которым отказывает мне в поцелуях, она отрицательно качает головой. Эриберто, кажется, признает свое поражение перед лицом моего безразличия, и уходит, и я остаюсь доволен своей сокрушительной победой, когда вдруг замечаю, что конфеты на месте нет и вспоминаю, что когда я рассматривал его рисунок, Эриберто сделал какое-то странное движение. Он увел ее у меня из-под носа! И поверьте, при таком носе, это особенно обидно. Мне становится еще грустнее от того, что я замечаю, что Салинас[29] уже собрал чемоданы чтобы перейти в ВТО,[30] и мне кажется, что он был несправедлив с нами, навесив на нас ярлык «нарушителей». Если бы он был знаком с Эриберто, он бы понял, что в сравнении с ним мы даже законопослушнее руководства ИРП.[31] Ладно, вернемся к тому, что я был удивлен своим удивлением, читая ваши послания с этим «спасибо», которое иногда было адресовано Ане Марии, иногда — Рамоне, Тачо, Мою, Марио, Лауре или любому и любой из мужчин и женщин, скрывающим свои лица, чтобы быть увиденными другими и открывающими их, чтобы ото всех укрыться.

Я готовлю наилучший из своих реверансов, чтобы поблагодарить за столько благодарностей, когда в дверях появляется Ана Мария, держа за руку хнычущего Эриберто и спрашивает, почему я не хочу дать Эриберто конфету. «Я не хочу дать ему конфету?», — говорю я и с удивлением смотрю на лицо Эриберто, на котором следы конфеты умело замаскированы слезами и соплями, которые и привлекли симпатии Аны Марии на его сторону. «Да, — неумолимо продолжает Ана Мария, — Эриберто сказал, что он отдал тебе рисунок в обмен на конфету, а ты не сдержал слова». Я чувствую себя жертвой столь несправедливого обвинения, что лицо мое становится похожим на лицо экс-президента ИРП, готовящегося овладеть могущественным государственным секретариатом и поднимающегося на трибуну, чтобы произнести лучшую из своих речей. Тут Ана Мария просто берет неизвестно откуда взявшийся кулек с конфетами и отдает его — весь! — Эриберто. «Бери, — говорит она, — сапатисты всегда держат слово». И они вдвоем уходят. Я ооочень расстраиваюсь, потому что конфеты эти были приготовлены Эве на день рождения, которой не знаю уже сколько исполняется: когда я спросил у ее мамы, сколько ей лет, она мне сказала что шесть. «Но вы же совсем недавно мне сказали, что ей только что исполнилось четыре», — упрекнул я. «Да, ей исполнилось четыре, идет пятый, то есть теперь ей будет шесть», — тоном не допускaющим никаких возражений, отвечает мне сеньора и оставляет меня, вынуждая вновь пересчитывать все это на пальцах и сомневаться во всей нашей системе образования, ясно учившей тому, что 1 + 1 = 2, 6 x 8 = 48 и прочим столь же серьезным вещам, которые, как это становится очевидно, оказываются совершенно иными в горах юго-востока Мексики; здесь действует другая математическая логика. «Мы, сапатисты, совершенно другие», — заявил однажды Монарх, когда рассказывал мне, что когда он остается без тормозной жидкости, он просто мочится в резервуар. В другой раз, например, мы праздновали день рождения. Собралась «молодежная группа» и организовала «сапатистскую олимпиаду»: «ведущая мероприятия» ясно сказала, что затем пройдут соревнования по прыжкам в длину, что значит «кто выше прыгнет», а потом — в высоту, в смысле «кто прыгнет дальше». Я опять занялся счетом на пальцах, но пришел лейтенант Рикардо и сообщил мне, что на завтрашнее утро для именинника поготовлены утренние куплеты. «Где будет исполнена серенада?» — спросил я, радуясь, что все вернулось в норму, потому что петь утренние куплеты с утра мне показалось совершенно логичным. «На кладбище», — ответил Рикардо. «На кладбище?» — повторил я и вернулся к счету на пальцах. «Да, потому что это день рождения товарища, погибшего в январских боях», — сказал Рикардо и ушел, так как уже объявили начало конкурса по бегу «ползком».

«Да, — сказал я себе, — день рождения для мертвого. Совершенно логично… в горах юго-востока Мексики». Вздыхаю.

Я вздыхаю от ностальгии, вспоминая добрые старые времена, когда плохие были плохими, а хорошие — хорошими, когда ньютоново яблоко продолжало свое неудержимое падение с дерева в руку ребенка, когда у мира был запах школьного зала первого дня занятий — запах страха, запах тайны, запах нового. Я глубоко погружен в воспоминания, когда появляется Бето и бесцеремонно спрашивает, остались ли у меня пузыри. Не дожидаясь ответа, он начинает рыться среди карт, оперативных планов, военных приказов, табачного пепла, сухих слез, красных цветков, нарисованных фломастером, патронташей и вонючей маски. Наконец где-то Бето находит пакетик с пузырями и фотографию какой-то красотки из журнала, которая выглядит достаточно потертой (фотография, а не красотка). Несколько секунд Бето проводит в сомнении, выбирая между пакетиком с пузырями и фото, и решает то, что в этих случаях решают все дети — забирает и то, и другое. Я всегда говорил, что это не командование, а детский сад. Вчера я попросил Моя, чтобы он установил вокруг несколько противопехотных мин. «Ты думаешь, сюда придут солдаты?», — озабоченно спросил он. Я, не в силах справиться с дрожью во всем теле, ответил: «Солдаты — не знаю, а вот дети…». Мой с пониманием кивает, присаживается и начинает объяснять мне довольно сложную систему ловушки («для дураков», как он говорит), состоящей из замаскированной ямы и заточенных колов с ядом на дне. Эта идея мне нравится, но кем-кем, а дураками этих детей не назовешь, так что я в ответ предлагаю ему протянуть вокруг проволоку под высоким напряжением и установить на входе станковые трехствольные пулеметы. Мой вновь сомневается, говорит, что ему пришла в голову еще одна отличная мысль и уходит, оставляя меня в сомнении…

На чем мы остановились? Ах, да! На конфетах, которые были для Эвы, но их забрал Эриберто. Я делаю по радио срочное сообщение с просьбой поискать во всех наших лагерях и передать мне какой-нибудь кулек с конфетами, чтобы возместить подарок для Эвы, когда вышеупомянутая особа собственной персоной предстает передо мной с кастрюлькой тамалес,[32] «которые передала моя мама, потому что сегодня у меня день рождения», и смотрит на меня глазами, которые лет через десять приведут не к одной войне.

Я благдарю ее как могу и говорю ей — а что мне еще остается? — что у меня для нее подарок. «А де он?», — говорит-просит-требует Эва, и я покрываюсь потом, потому что нет ничего страшнее, чем этот черный укоряющий взгляд, и перед моим оцепеневшим молчанием взгляд Эвы постепенно превращается, как в фильме «Святой против оборотня»… и в этот момент, чтобы добить меня окончательно, появляется Эриберто: он пришел выяснить «перестал ли уже Суп на него сердиться». Я начинаю смеяться, чтобы выиграть время и просчитать, достанет ли отсюда мой пинок до Эриберто… Тут Эва замечает, что у Эриберто в руках заметно похудевший кулек с конфетами и спрашивает, кто ему дал конфеты, и Эриберто, липким от шоколада голосом говорит ей: «Чуп». Я не понимаю, что Эриберто хотел сказать «Суп», пока Эва не поворачивается ко мне и не напоминает: «А мой подарок?». Когда Эриберто слышит «подарок», он прячет глаза, выбрасывает уже пустой кулек от конфет, подходит к Эве и говорит мне с бесконечным цинизмом: «Да, наш подарок?». «Наш?», — повторяю я, вновь пытаясь просчитать траекторию пинка, но в этот момент вижу, как поблизости рыщет Ана Мария, и с сожалением отказываюсь от этой идеи. Тогда я говорю: «Я его спрятал». «Де?», — спрашивает Эва, стремящаяся избежать всяких загадок. Эриберто, в отличие от нее, принял мои последние слова как вызов и уже открывает мой рюкзак и откладывает в сторону одеяло, альтметр, компас, табак, коробку с патронами, носок, и в этот момент я его останавливаю убедительным окриком: «Не там!». Тогда Эриберто пикирует на рюкзак Моя и уже начинает открывать его, но я добавляю: «Чтобы знать, где спрятан подарок, вы должны разгадать сказку». Отчаявшийся от того, что ремни рюкзака майора оказались затянуты очень крепко, Эриберто подходит и садится возле меня. Эва тоже. К нам подсаживаются Бето и Тоньита. И вот я уже разжигаю трубку, чтобы дать себе время подумать о масштабах проблемы, которую я себе устроил с этой загадкой, когда ко мне приходит старик Антонио, и указав жестом на маленького серебряного Сапату, прикрепленного к сандалии, повторяет, на этот раз моими устами

Историю вопросов

В горах поджимает холод. В этой разведке, за десять лет до январского рассвета, меня сопровождают Ана Мария и Марио. Они тогда только-только пришли в партизанский отряд и я — в то время лейтенант пехоты — должен был обучить их тому, чему другие обучили меня: жизни в горах. Вчера я впервые столкнулся со стариком Антонио. Мы оба соврали. Он, сказав, что шел смотреть свою мильпу,[33] и я — что был на охоте. Мы обы знали, что врали, и знали, что оба знаем об этом. Я оставил Ану Марию на намеченной нами тропе, а сам вернулся к реке, чтобы попытаться найти на карте высоченный холм, который виднелся напротив и, если удастся, еще раз встретить старика Антонио. Он, наверное, подумал то же самое, потому что вновь появился точно в месте нашей вчерашней встречи.

Так же как и вчера, старик Антонио садится на землю, опирается спиной на покрытый зеленым мхом ствол и начинает скручивать сигарету. Я сажусь напротив и разжигаю трубку. Старик Антонио начинает:

— Ты не на охоте.

Я отвечаю:

— А вы не на мильпе.

Что-то заставляет меня обращаться к нему, человеку неопределенного возраста, с выдубленным как кедровая кора лицом, которого я вижу второй раз в жизни, на «вы», с уважением.

Старик Антонио улыбается и добавляет:

— Я слышал о вас. В ущельях говорят, что вы бандиты. В моем селении обеспокоены, потому что вы можете быть в чем-то таком замешаны.

— А вы думаете что мы — бандиты? — спрашиваю я.

Старик Антонио выпускает большой клуб дыма, кашляет и отрицательно качает головой. Я вдохновляюсь и задаю ему следующий вопрос:

— И кто-же мы такие, по-вашему?.

— Лучше ты сам скажи мне это, — отвечает старик Антонио и застывает, глядя мне в глаза.

— Это очень длинная история, — говорю я и начинаю рассазывать ему о Сапате и Вилье, и революции, и земле, и несправедливости, и голоде, и невежестве, и болезнях, и репрессиях, и обо всем остальном. И заканчиваю мою речь фразой:

— И, таким образом, мы — Сапатистская Армия Национального Освобождения.

Я жду на лице старика Антонио, на протяжении всего разговора непрерывно смотревшего мне в глаза, какой-нибудь реакции.

— Расскажи мне еще об этом самом Сапате, — говорит он мне после следующей порции дыма и кашля.

Я начинаю с Аненекуилько, продолжаю планом Аялы, военной кампанией, организацией народов и предательством в Чинамеке. Когда я заканчиваю, старик Антонио продолжает глядеть на меня.

— Не так это было, — говорит он мне. Я делаю удивленный жест и успеваю лишь пробормртать:

— Нет?

— Нет, — настаивает старик Антонио. — Я расскажу тебе настоящую историю этого самого Сапаты.

Старик Антонио достает табак и «крутилку» и начинает свою историю, где соединяются и смешиваются старые времена с новыми, точно так же как смешивается и соединяется дым моей трубки и его сигареты.

«Много историй назад, когда самые первые из богов, те, что создали мир, еще бродили по ночам, беседовали два бога, имена которых были Ик’аль и Вотан. Оба они были одним целым. Когда один поворачивался — было видно другого, когда поворачивался другой — было видно первого. Они были противоположны. Один — чистый свет, как майское утро на реке. Другой был мраком, как пещера холодной ночью. И были они одним и тем же. Оба они были одним, потому что существование одного делало возможным существование другого. Но не двигались они, неподвижными оставались эти два бога, которые были одним и тем же. «Что нам делать?» — спрашивали оба. «Грустно так жить, всегда на одном месте», — печалились оба, которые были одним. «Не кончается ночь», — сказал Ик’аль. «Не кончается день», — сказал Вотан. «Пойдем в путь», — сказал один, который был обоими. «Как?», — спросил другой. «Куда?», — спросил один. И увидели они, что так они сдвинулись немного, сначала, чтобы спросить «как», а потом, чтобы спросить «куда». Обрадовался один, который был обоими, когда увидел, что они немножко сдвинулись. Попробовали они оба двигаться одновременно, но не смогли. «Что же нам делать?». И шевельнулся сначала один, потом — другой, и так они сдвинулись еще чуть-чуть, и так они заметили, что движение удавалось, если сначала двигался один, а потом другой. И они договорились, что чтобы двигаться, сначала будет двигаться один, а потом другой, и так они начали двигаться, и никто не помнит, кто сдвинулся первый, когда они начали двигаться, потому что они очень обрадовались этому движению. «Какая разница, кто был первый, если мы уже движемся?», — говорили два бога, которые были одним, и смеялись они, и первое, о чем они договорились, это устроить танец, и станцевали они, сначала шажок одного, потом шажок другого, и долго они танцевали, потому что довольны они были своим открытием. Потом они устали от долгого танца и решили подумать о том, что делать дальше, и увидели они, что первый вопрос «как двигаться?» привел к ответу «вместе, но по отдельности, как договорились» и этот вопрос их уже мало интересовал, потому что когда они это поняли, они уже двигались. Другой вопрос возник тогда, когда они увидели что есть два пути. Один был очень коротким и заканчивался совсем рядом, и было хорошо видно место, где заканчивался этот путь, но ногам их так понравилось ходить, что они быстро решили что этот путь был для них слишком коротким и не захотели они идти по короткому пути. И договорились они идти по пути длинному и уже было собрались отправиться в путь, когда их ответ, в котором они выбрали длинный путь, вызвал у них другой вопрос: «Куда этот путь ведет?». Долго они думали над ответом, двое, которые были одним, и вдруг они поняли, что только если они пойдут по этому длинному пути, можно будет узнать, куда он ведет, потому что если они так и останутся на месте, они так никогда и не узнают, куда ведет длинный путь. И тогда они сказали себе оба, которые были одним: «Пошли» — и пошли, сначала один и потом другой. Вскоре они поняли, что дорога по длинному пути занимает много времени, и у них возник следующий вопрос: «Что нам сделать, чтобы суметь идти долго?», и задумались они надолго и тогда Ик’аль сказал, что он не умеет идти днем, а Вотан сказал, что ему страшно идти ночью. И остались они плакать, но потом вдруг прекратили плач и договорились, потому что поняли, что Ик’аль может идти ночью, а Вотан может идти днем, и что Ик’аль может вести Вотана ночью, и так нашли они ответ на вопрос о том, как идти все время. С тех пор боги идут с вопросами и никогда не останавливаются, никогда не приходят и никогда не уходят. И так настоящие мужчины и женщины научились тому, что вопросы служат для того, чтобы идти, а не для того, чтобы оставаться на месте. И с тех пор настоящие мужчины и женщины, чтобы идти — спрашивают, чтобы приходить — прощаются и чтобы уходить — здороваются. И никогда не остаются на месте».

Я продолжаю грызть ставший уже коротким мундштук трубки, в ожидании того, что старик Антонио продолжит, но он, кажется, не собирается этого делать. Опасаясь прервать нечто очень серьезное, я спрашиваю:

— А Сапата?

Старик Антонио улыбается:

— Теперь ты уже знаешь, что для того, чтобы знать и чтобы идти, нужно спрашивать.

Он кашляет и зажигает следующую сигарету, я не заметил, когда он ее свернул, и среди струящегося из его губ дыма как семена в землю падают слова:

— Этот самый Сапата появился здесь, в горах. Он не родился, говорят. Просто, появился. Говорят, что это — Ик’аль и Вотан, которые пришли сюда своим долгим путем, и которые, чтобы не пугать добрых людей, превратились в одно. Потому что много уже прошли вместе Ик’аль и Вотан, и научились они тому, что они одно, и умели легко превращаться в одно целое днем или ночью. И придя сюда, они превратились в одно и дали себе имя Сапата, и сказал Сапата, что пришел он в эти места, чтобы здесь найти ответ на вопрос, куда ведет длинный путь, и сказал он, что иногда он будет светом, а иногда мраком, но всегда он один и тот же, Вотан Сапата и Ик’аль Сапата, белый Сапата и черный Сапата и что оба — это один и тот же путь для настоящих мужчин и женщин.

Старик Антонио достает из своего вещмешка целлофановый пакетик. Внутри — очень старая, 1910 года, фотография Эмилиано Сапаты. В левой руке, на уровне пояса, Сапата сжимает саблю. Правой он опирается на карабин, на груди его — два патронташа, и слева направо перекинута двухцветная черно-белая лента. Ноги его создают впечатление, что он остановился и в то же время идет, во взгляде его нечто, говорящее «я здесь» и вместе с тем — «я уже иду». За Сапатой две лестницы. На одной, ведущей из темноты, видны смуглые лица сапатистов, которые будто вышли из глубины чего-то, на другой лестнице, освещенной, нет никого и не видно откуда и куда она ведет. Я бы соврал вам, если бы сказал, что сам заметил все эти детали. Это старик Антонио обратил на них мое внимание. На обратной стороне фотографии написано:

Генерал Эмилиано Сапата, главнокомандующий Южной Армии.

Gen. Emiliano Zapata, Commander in Chief of the Southern Army.

Le Général Emiliano Zapata, Chef de l’Armée du Sud.

C. 1910. Photo by: Agustín V. Casasola.

Старик Антонио говорит мне:

— Этой фотографии я задал много вопросов. Благодаря этому я пришел сюда.

Он кашляет и выпускает струйку дыма. Он дает мне фото.

— Бери, — говорит он. — Чтобы ты научился спрашивать… и идти.

— Когда приходишь, лучше попрощаться. Тогда не так больно, когда мы уходим, — говорит мне старик Антонио, протягивая руку, чтобы дать понять, что уходит, то есть что приходит. С тех пор старик Антонио когда приходит, приветствует словом «прощай» и прощается, протягивая руку и говоря «сейчас приду». Старик Антонио встает. То же самое делают Бето, Тоньита, Эва и Эриберто. Я достаю из своего рюкзака фотографию Сапаты и показываю им.

Он поднимается или спускается? — спрашивает Бето.

Он идет или остается на месте? — спрашивает Эва.

Он достает или прячет шпагу? — спрашивает Тоньита.

Он уже перестал стрелять или только сейчас начнет? — спрашивает Эриберто.

Я не перестаю удивляться всем этим вопросам, которые задает мне эта карточка восьмидесятичетырехлетней давности, отданная мне стариком Антонио в 1984 году. Я смотрю на нее в последний раз перед тем, как подарить ее Ане Марии и она, эта фотография, задает мне еще один вопрос:

— Это наше вчера или это наше завтра?

Уже в духе обсуждения серьезных вопросов и с удивительной для ее исполнившихся-четырех-лет-пошедшего-пятого-то-есть-шести последовательностью, Эва наконец выдает мне: «А мой подарок?». Слово «подарок» вызывает ту же реакцию и у Бето, Тоньиты и Эриберто, то есть все они начинают кричать: «А мой подарок?». Я в окружении, на грани самоубийства, но в этот момент появляется Ана Мария, которая так же, как и почти год назад в Сан-Кристобале, но при других обстоятельствах, спасает мне жизнь. Ана Мария несет большой-пребольшой кулек с конфетами. «Вот ваш подарок, который приготовил вам Суп», — говорит Ана Мария и смотрит на меня с видом «что-бы-вы-мужчины-делали-без-нас-женщин».

Пока дети договариваются, то есть дерутся по поводу разделения конфет, Ана Мария по-военному приветствует меня и сообщает:

— Докладываю: войска готовы к выступлению.

— Хорошо, — говорю, вешая пистолет на ремень, — выступаем, как обычно, на рассвете.

Ана Мария собирается уходить.

— Подожди, — говорю я и отдаю ей фото Сапаты.

— И это? — спрашивает, глядя на нее.

— Пригодится, — отвечаю я.

— Для чего? — настаивает она.

— Чтобы знать, куда мы идем, — отвечаю я, проверяя карабин. В небе маячит военный самолет…

— Ладно, не отчаивайтесь, я уже почти заканчиваю это «письмо писем». Но сначала мне нужно выпроводить отсюда детей…

И наконец, я отвечу на некоторые вопросы, которые наверняка у вас остались:

— Знаем ли мы, на что идем? Да.

— Знаем ли мы, что нас ждет? Да.

— Стоит ли? Да.

Кто из тех, кто может ответить «да» на три предыдущих вопроса, может остаться сложив руки и не чувствовать, что внутри что-то рвется?

Хорошо. Привет и цветок для этой нежной ярости, думаю, она этого заслуживает.

Из гор юго-востока Мексики

Субкоманданте Маркос

P.S. для писателей, аналитиков и народа в целом. Выдающиеся перья нашли в сапатистском движении немало интересного, но они исказили нашу суть — национальную борьбу. Для них мы остались деревенскими жителями, способными осознать наше «животное состояние» и все из него вытекающее, но неспособными, без «внешней» помощи, понять и сделать нашими такие концепции, как «народ», «родина», «мексика». Да, все с маленькой буквы, в духе этого серого времени. Согласно им, борясь за наши материальные нужды, мы были правы, но наша борьба за нужды духовные — это уже излишество. Будет понятным, если эти перья повернутся сейчас против нашего упрямства. Жаль, конечно, но кто-то должен быть последовательным, кто-то должен сказать «нет», кто-то должен повторить свое «Баста!», кто-то должен забыть о благоразумии, кто-то должен поднять достоинство и стыд выше жизни, кто-то должен… Ладно, я хотел только сказать им, этим выдающимся перьям, что мы понимаем их осуждение. В нашу защиту я могу сказать лишь следующее: ничего из всего, что мы сделали, не было сделано для того, чтобы вам понравиться, все что нами сказано и сделано, было сделано для того, чтобы нравиться нам самим, делаем это мы из нашего вкуса к борьбе, к жизни, к слову, к пути… Нам помогали хорошие люди всех социальных классов, всех рас, всех полов. Некоторые — чтобы облегчить свою совесть, другие — чтобы следовать моде, и большинство — по убеждению, из уверенности в том, что встретили нечто новое и хорошее. А мы, поскольку мы считаем себя людьми хорошими, прежде чем что-то сделать, мы всегда предупреждаем об этом, чтобы другие учли это, чтобы подготовились, чтобы мы не застали их врасплох. Я знаю, что это ставит нас в невыгодную ситуацию, но по сравнению с невыгодной ситуацией в технологии, мы тем более можем позволить себе не обращать внимания на потерю фактора неожиданности.

Хорошим людям я хотел сказать, чтобы оставались хорошими, чтобы не теряли веры, чтобы не позволяли скептицизму заключать их в сладкую тюрьму комформизма, чтобы продолжали искать, чтобы продолжали находить то, во что стоит верить, то, за что стоит бороться.

У нас были и замечательные враги. Перья, которые не ограничились осуждающими ярлыками или пустыми фразами, перья, которые искали сильные, серьезные и убедительные аргументы, чтобы атаковать, осудить и изолировать нас. Я читал прекрасные тексты, осуждающие сапатизм и защищающие режим, который должен платить, причем дорого, чтобы создать видимость того, что он кому-то нравится. Жаль, что в конце концов они встали на защиту дела бесполезного и напрасного, жаль, что они провалятся вместе с этим рушащимся зданием…

P.S., который на коне и с марьячи поет под окном одной бабушки серенаду на слова Педро Инфанте, под названием «Говорят, что я бабник», заканчивающуюся…

На дне любви моей сладкой
Одна есть средь струн и ран
Что любит меня без оглядки
И без тарарираран
Старушка моя прекрасна
Во мгле моих лет пустых
И сердцу ее подвластна
Любовь, коей нет в других.

Перед этой бабушкой каждый из нас — ребенок, с болью теряющийся вдали… Прощай, бабушка, уже иду. Уже заканчиваю, уже начинаю…

5/3/95

Портрет Супа

20 февраля 1995 г.

Приходят коммюнике. Выглядит все настолько в черном свете, что это уже начинает казаться кануном. Поражает цинизм, с которым отрицается очевидное — ставка на военное решение. А мы? Вот так, уже почти скребемся в небо. Это первое падение снизу вверх, я падаю.

Ладно. Привет и хорошо отточеного лезвия чтобы отскрести столько тумана.

Из гор юго-востока Мексики

Субкоманданте Маркос

P.S., описывающий 15 февраля 1995 г., шестой день нашего отступления (рекомендуется читать это каждый раз перед принятием пищи в качестве идеального диетического средства).

Ночью 15-го мы собрались пить мочу. Говорю «собрались», потому что сделать этого не удалось — всех начало рвать после первого глотка. Сначало было обсуждение. Хотя все мы согласились с тем, что каждый будет пить только свою собственную мочу, Камило уверял, что нужно подождать до утра, чтобы моча в наших флягах остыла и мы смогли бы ее выпить, представляя себе, что это освежающий напиток.

Защищая свою позицию, Камило использовал как аргумент то, что он слышал как-то по радио, будто воображение может все. Я с этим не согласился, предположив, что чем больше пройдет времени, тем больше будет вони, и еще заметил, что радио в последнее время не блистало своей объективностью. Мое второе «я» возразило, что отстаивание может помочь отделить аммиак, который осядет на дне. «Это из-за адреналина», — сказал я, удивляясь тому, что скептицизм на этот раз принадлежал мне, а не моему второму «я». Наконец мы решили сделать первый глоток все вместе одновременно и посмотреть что из этого получится. Не знаю, кто начал «концерт», но почти одновременно всех нас вырвало выпитым и невыпитым. Так мы и остались валяться, еще более обезвоженные, чем раньше. Как алкаши, воняющие мочой. Думаю, вид у нас при этом был не очень боевой. Через несколько часов, незадолго до восхода, неожиданно пошел дождь, который позволил нам справиться с жаждой и совсем никудышним настроением. С первыми лучами солнца мы продолжили путь. К вечеру шестого дня удалось добраться до окраины какой-то деревни. Камило отправился в деревню попросить какой-нибудь еды.

Вскоре он возвратился с куском холодной и жесткой жареной свинины, с которым мы прикончили на месте без особых осторожностей. Через несколько минут у всех начались схватки. Понос был незабываемым. Потом мы совершенно обессиленные разлеглись у подножья лесистого холма. Федеральный патруль прошел примерно в пятистах метрах от нас. Они не обнаружили нас только благодаря тому, что Господь велик. Дерьмом и мочой от нас разило на километры…

P.S., утверждающий наше восстание.

Они могут прислать сюда еще солдат. И в каждой нашей деревне будет как в Гуадалупе Тепейак, где на каждого жителя — взрослого или ребенка — приходится по десять солдат, на каждую лошадь — по танку и на каждую курицу — по бронетранспортеру. Пять тысяч солдат патрулируют опустевшее село и «защищают» свору отощавших псов и скотину, оставшуюся без присмотра. Сделайте это во всех округах, во всех хуторах, на всех ранчо. Переполните солдатами весь штат Чьяпас…

Несмотря ни на что и несмотря ни на кого, горы юго-востока Мексики останутся территорией восставшей против негодного правительства. Останутся сапатистской территорией.

И так будет всегда…

P.S., который объясняет и утверждает.

Тем, кто прервал диалог и возобновил войну, была не САНО. Это сделало правительство.

Тем, кто делал вид, что желает политического решения, а тем временем готовил предательский военный удар, была не САНО. Это сделало правительство.

Тем, кто подготовил заговор, чтобы найти повод, оправдывающий иррациональное поведение, была не САНО. Это сделало правительство.

Тем, кто арестовывал и пытал гражданских, была не САНО. Это сделало правительство.

Тем, кто убивал, была не САНО. Это сделало правительство.

Тем, кто бомбил деревни и расстреливал их с воздуха, была не САНО. Это сделало правительство.

Тем, кто насиловал индейских женщин, была не САНО. Это сделало правительство.

Тем, кто грабил и лишал крестьян крова, была не САНО. Это сделало правительство.

Тем, кто предал волю всей страны, заключающуюся в требовании поиска политического решения конфликта, была не САНО. Это сделало правительство.

P.S., указывающий на несостоятельность выводов расследования, проведенного ГПМ.

Если бы «Суп» прошел военную и политическую подготовку у сандинистов, он бы уже разыграл отобранные поместья в «пиньяту»,[36] и выгнал бы из организации всех критически настроенных. Если бы «Суп» был подготовлен сальвадорцами, он бы уже подарил свое оружие Кристиани.[37] Если бы «Супа» обучали русские инструкторы, он бы уже бомбил Чечню, то есть, извините, Гуадалупе Тепейак.

Кроме того, какие еще «милленаристские» «фундаменталистские» партизаны «под руководством белых профессионалов» смогли бы осуществить такие военные акции, какие провела САНО в январе и в декабре 1994 г., когда удалось прорвать окружение? Какие еще партизаны смогли бы сесть за стол переговоров всего через пятьдесят дней после вооруженного восстания? Какие еще партизаны призывали к борьбе за демократию не пролетариат как исторический авангард, а гражданское общество? Какие еще партизаны остаются в стороне, чтобы не вмешиваться в избирательный процесс? Какие еще партизаны созывали национальное демократическое, гражданское и пацифистское движение, для того чтобы сделать невозможной военную альтернативу? Какие еще партизаны спрашивают у своей базы поддержки о том, что они должны сделать, перед тем, как что-либо делать? Какие еще партизаны боролись не за власть, а за демократическое пространство? Какие еще партизаны прибегли больше к словам, чем к пулям?

P.S., назначающий себя «специальным следователем по делу Супа» и приглашающий национальное и международное гражданское общество стать присяжными и вынести приговор.

Во столько-то часов и минут такого-то дня этакого месяца текущего года, перед настоящим P.S. предстает лицо мужского пола неопределенного возраста, от пяти до шестидесяти пяти лет, лицо которого закрыто головным убором, что напоминает дырявый носок (который гринго называют «скимаск», а латиноамериканцы «пасамонтаньяс»). Из особых примет можно выделить две больших выпуклости на лице, одна из которых, как удалось заключить по многократному чиханию, является носом. Другая, если судить по испускаемому дыму и запаху табака, может быть трубкой из тех, что используются моряками, интеллектуалами, пиратами и скрывающимися от правосудия. Пообещав говорить правду и одну только правду, допрашиваемый индивидуум назвался Маркосом Сельвогорским, сыном старика Антонио и доньи Хуаниты, братом Антонио-сына, Рамоны и Сусаны, дядей Тоньиты, Бето, Эвы и Эриберто. Провозгласив себя физически здоровым и умственно вменяемым и подтвердив, что не подвергался никакому давлению со стороны (если не считать 60 тысяч федеральных солдат, ищущих его живым или мертвым) допрашиваемый заявил и признал следующее:

Первое. Что родился в партизанском лагере, под назанием «Агуа Фриа», находящемся в Лакандонской сельве штата Чьяпас, в одну из ночей августа 1984 г. Допрашиваемый утверждает, что вновь родился 1 января 1994 г., и впоследствии неоднократно возрождался — 10 июня 1994 г., 8 августа 1994 г., 19 декабря 1994 г., 10 февраля 1995 г. и каждый день, и каждый час, и каждую минуту, и каждую секунду начиная с того дня и до момента дачи настоящих показаний.

Второе. Что кроме своего имени обладает следующими прозвищами: «Суб», «Субкоманданте», «Суп», «Супко», «Маркитос», «Красавчик Суп», «Супкин сын» и прочие, которые стыдливость следователя P.S. не позволяет здесь воспроизвести.

Третье. Допрашиваемый признает, что начиная с момента своего рождения принимал участие в заговорах против теней, покрывающих небо мексиканцев.

Четвертое. Допрашиваемый признает, что до своего рождения вместо того чтобы иметь все, чтобы не иметь ничего, он решил не иметь ничего, чтобы, таким образом, иметь все.

Пятое. Допрашиваемый признает, что с группой других мексиканцев, в своем абсолютном большинстве, индейцев майя, было решено заставить действовать бумагу, которой, согласно допрашиваемому, когда-то учили его в школе, потому что в ней указаны права мексиканских граждан и она называется «Политическая Конституция Мексиканских Соединенных Штатов». Допрашиваемый сообщает, что в статье 39 этой бумаги говорится, что народ имеет право изменить свое правительство. Дойдя до этого пункта P.S., ревностно исполняющий свой долг, требует конфисковать эту столь подрывную бумагу, приказывает сжечь ее без малейшей жалости, и после этого продолжает слушать показания индивидуума с выдающимся носом и загрязняющей воздух трубкой.

Допрашиваемый признает, что в результате невозможности использовать это право мирными и законными путями, он вместе со своими сообщниками (которых допрашиваемый называет «братьями») решил с оружием в руках восстать против верховного правительства и заявить свое «Баста!» лжи, которая, согласно допрашиваемому, правит нашими судьбами. Перед такой невероятной клеветой P.S. приходит в ужас; его передергивает только от мысли о том, что может он остаться без честно заслуженной «кости».

Шестое. Допрашиваемый признает, что между удобством и долгом, он всегда выбирал долг. Это заявление вызывает всеобщее неодобрение ассистентов, присутствующих на предварительных слушаниях, и инстинктивное движение P.S., прячущего руку в сумку.

Седьмое. Допрашиваемый признает, что всегда относился с подозрением ко всем истинам, именуемым высшими, за исключением тех, что происходят от человека, и которые, по его словам, заключены в достоинстве, демократии, свободе и справедливости. По офису Святой Инквизиции, извините, Генеральной Прокуратуры, пробегает шумок несогласия.

Восьмое. Допрашиваемый признает, что «его пытались запугать, купить, развратить, посадить и убить, но не запугали, не купили, не развратили, не посадили и не убили» («Пока», — угрожающе уточняет Следователь P.S.).

Девятое. Допрашиваемый признает, что с момента своего рождения он решил, что ему лучше умереть, чем отдать свое достоинсто тем, кто сделал преступления и ложь современной религией. Эта столь непрактичная мысль вызывает у присутствующих циничную ухмылку.

Десятое. Допрашиваемый признает, что с тех пор он решил быть простым с людьми простыми и быть высокомерным с теми, у кого в руках власть. К выдвинутым допрашиваему обвинениям, P.S. добавляет статью о «неподчинении».

Одиннадцатое. Допрашиваемый признает, что верил и верит в человека, в его способность неустанного поиска того, как с каждым днем становиться немного лучше. Признает, что среди всего рода человеческого, наибольшую привязанность он испытывает к мексиканскому народу; верил, верит и будет верить в то, что Мексика — это нечто большее, чем семь букв или недооцененный товар на международном рынке.

Двенадцатое. Допрашиваемый признает, что твердо убежден в необходимости свержения негодного правительства всеми средствами и повсеместно. Признает, что считает что нужно построить новые политические, экономические и общественные отношения между всеми мексиканцами и заодно между всеми людьми. Следует указать, что от этих его столь нечистоплотных намерений у Следователя P.S. пробежали мурашки по спине.

Тринадцатое. Допрашиваемый признает, что всю свою жизнь до предпоследней секунды посвятит борьбе за то, во что верит.

Четырнадцатое. Допрашиваемый признает, что в качестве мелочного и эгоистичного акта посвятит последний момент своей жизни смерти.

Пятнадцатое. Допрашиваемый признает, что этот допрос ему уже весьма надоел. Это вызвало суровое осуждение Следователя P.S., который объяснил допрашиваемому, что расследование должно продолжаться до тех пор, пока Верховный суд не найдет другой сказки чтобы развлечь уважаемого судью.

После этих признаний допрашиваемому было предложено немедленно признать себя невиновным или виновным по отношению к следующим обвинениям. На каждое обвинение, допрашиваемый ответил:

Белые обвиняют его в том, что он черный. Виновен.

Черные обвиняют его в том, что он белый. Виновен.

Чистокровные обвиняют его в том, что он индеец. Виновен.

Индейцы-предатели обвиняют его в том, что он метис. Виновен.

Мачисты обвиняют его в том, что он феминист. Виновен.

Феминисты обвиняют его в том, что он мачист. Виновен.

Коммунисты обвиняют его в том, что он анархист. Виновен.

Анархисты обвиняют его в том, что он ортодокс. Виновен.

Англосаксы обвиняют его в том, что он чикано. Виновен.

Антисемиты обвиняют его в том, что он занимает проеврейскую позицию. Виновен.

Евреи обвиняют его в том, что он занимает проарабскую позицию. Виновен.

Европейцы обвиняют его в том, что он азиат. Виновен.

Сторонники правительства обвиняют его в том, что он оппозиционер. Виновен.

Реформисты обвиняют его в том, что он ультра. Виновен.

Ультра обвиняют его в том, что он реформист. Виновен.

«Исторический авангард» обвиняет его в том, что он апеллирует не к пролетариату, а к гражданскому обществу. Виновен.

Гражданское общество обвиняет его в том, что он нарушает его спокойствие. Виновен.

Финансовая биржа обвиняет его в том, что он сорвал ей обед. Виновен.

Правительство обвиняет его в том, что он спровоцировал увеличение потребления таблеток от изжоги в государственных секретариатах. Виновен.

Серьезные обвиняют его в том, что он шутник. Виновен.

Шутники обвиняют его в том, что он серьезен. Виновен.

Взрослые обвиняют его в том, что он ребенок. Виновен.

Дети обвиняют его в том, что он взрослый. Виновен.

Ортодоксальные левые обвиняют его в том, что он не осуждает гомосексуалистов и лесбиянок. Виновен.

Теоретики обвиняют его в том, что он практик. Виновен.

Практики обвиняют его в том, что он теоретик. Виновен.

Все обвиняют его во всем плохом, что с ними происходит. Виновен.

Поскольку признавать на предварительном слушании больше нечего, Следователь P.S. сообщает об окончании сессии и улыбается, представляя себе поздравления и чек, которые получит от начальства…

P.S., где рассказывается о том, что было услышано 16 февраля 1995 г., во второй половине седьмого дня нашего отступления.

— Почему бы вместо этого отхода нам не атаковать? — выдает мне Камило посреди подъема, как раз в момент, когда я больше всего озабочен тем, чтобы набрать достаточно воздуха и не упасть в овраг, который совсем рядом. Я не отвечаю и знаком приказываю ему подниматься. На вершине холма мы втроем присаживаемся. Ночь приходит в горы раньше, чем на небо; в сумерках этого нерешительного времени свет уже перестает быть светом, дрожат тени и издалека доносятся какие-то звуки…

Я говорю Камило, чтобы внимательно слушал.

— Что ты слышишь?

— Сверчки, листья, ветер, — отвечает мое второе «я».

— Нет, — настаиваю я, — Слушай внимательно.

На этот раз отвечает Камило:

— Голоса… очень далеко… там-там-там… похоже на барабан… оттуда… —

Камило показывает на восток.

— Вот-вот, — говорю я.

— И? — вмешивается мое второе «я».

— Это гражданское общество. Они призывают, чтобы не было войны, они хотят диалога, чтобы говорили слова, а не оружие… — объясняю я.

— И там-там-там? — настаивает Камило.

— Это их барабаны. Призывают к миру. Их много, тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч. Правительство не слышит их, хоть и находится рядом с ними. А мы, даже отсюда, должны их слушать. Мы должны им ответить. Мы не можем притвориться глухими, как правительство. Мы должны слушать их, должны избегать войны, пока есть хоть малейшая возможность…

— А если нет? — шепчет мое второе «я».

— Если нет, будем воевать, — отвeчаю я Камило.

— Когда? — спрашивает он.

— Когда они замолчат, когда они устанут. Тогда наступит черное время и слово будет за нами…

— Оружие, — говорит мое второе «я».

Я настаиваю:

— Все, что мы делаем, — это ради них. Когда мы воюем — это ради них. Когда прекращаем воевать — это ради них. Все равно победителями в результате станут они. Если нас уничтожат, у них останется удовлетворение от того, что сделали все от них зависившее, чтобы не допустить этого, чтобы избежать войны. Поэтому они поднялись, и их уже не остановишь. Кроме того, в их руках знамя, которое они должны беречь. Если мы выживем, они испытают удовлетворение от того, что они спасли нас, от того что они сорвали войну и показали нам, что они лучше нас и справятся со знаменем. Умрем мы или выживем, они выживут и станут сильнее. Всё для них, ничего для нас…»

Камило говорит, что предпочитает свою версию:

— Ничего для них, все для нас.

P.S., повторяющий свои ночные скитания.

Забвение, далекий жаворонок — в нем причина нашей дороги без лиц. Чтобы убить забвение горстью памяти, свинцом мы укрыли грудь и надежду. Если в каком-то невозможном полете ветер хоть на мгновение нас сблизит, вы сорвете с себя столько старого тряпья и масок сладкого обмана, что губами и всей своей кожей я смогу исправить и улучшить память завтрашнего дня. Поэтому с земли к бетону отправляется это послание. Слушайте!

Как тот актер, который, оробев,
Теряет нить давно знакомой роли,
Как тот безумец, что, впадая в гнев,
В избытке сил теряет силу воли, —
Так я молчу, не зная, что сказать,
Не оттого, что сердце охладело.
Нет, на мои уста кладет печать
Моя любовь, которой нет предела.
Так пусть же книга говорит с тобой.
Пускай она, безмолвный мой ходатай,
Идет к тебе с признаньем и мольбой
И справедливой требует расплаты.
Прочтешь ли ты слова любви немой?
Услышишь ли глазами голос мой?

Вильям Шекспир XXIII сонет[39]

Лети, янтарный жаворонок, и не ищи нас ниже высоты твоего полета.

Только вверху, там, куда подняла нас наша боль, к солнцу, откуда дождями исходит надежда.

P.S., у которого нет подарков на день рожденья.

5 марта у Эриберто будет день рожденья. Говорят, ему исполняются четыре года и он вступает в пятый. Эриберто сейчас в горах, в его доме разместились солдаты, а во дворе стоит танк. Игрушки, которые он получил в день Праздника Волхвов, в результате одной из «гуманитарных операций» сейчас находится в руках какого-нибудь генерала или же их исследует ГПМ в поисках наших организационных секретов. Эриберто, который так тщательно подготовился к тому, что произошло 10 февраля (вторжение федеральных солдат), в решающий момент оставил на цементированном дворике, где сушился кофе, свою любимую игрушку — машину, сидя на которой он играл в шофера. Мне говорят, Эриберто утешает себя тем, что в горах, должно быть, его машине все равно негде развернуться. Эриберто спрашивает у своей мамы, правда ли, что никогда больше он не увидит своей машины, и правда ли, что Суп больше никогда не даст ему шоколадку. Эриберто спрашивает у своей мамы, почему вернулась прошлогодняя война, и почему там осталась его машина.

— Почему? — спрашивает Эриберто. Его мама не отвечает и продолжает идти, унося на спине ребенка и боль….

P.S., вспоминающий и цитирующий по памяти стихи (Антонио Мачадо?), которые говорят о разных вещах, но подходят к случаю.

I

Ах, в сердце заноза застряла.
Однажды я вырвал ее
И чувствую — сердца не стало.
Кто скажет, где сердце мое?[40]

II

Мне снилось прошлой ночью: бог

кричит мне: «Бодрствуй и крепись!»

А дальше снилось: бог-то спит,

А я кричу ему: «Проснись!»[41]

P.S., безнадежно истекающий кровью.

Рана в моей груди
истекает пшеницей
и нет хлеба
чтобы утолить ее…
СУП наверху холма
смотрит, как солнце уносит на запад
гаснущее сияние…

Либерализм — это и есть кризис, ставший доктриной и теорией

11 марта 1995 г.

В «Просесо», «Эль Финансьеро», «Ла Хорнада», «Тьемпо»;

национальной и международной прессе

Господа:

Цель этого коммюнике следующия: показать, что человек — это единственное животное, способное дважды попасть в одну и ту же ловушку.

Было бы очень хорошо, если бы вы направили федералам копию столько раз поминавшегося ими закона. Похоже, что до них он так и не дошел, потому что наступление продолжается. Если мы продолжим отход, то скоро наткнемся на табличку «Добро пожаловать на эквадорско-перуанскую границу». И не в том дело, что мы возражаем против прогулки по Южной Америке, просто нас совершенно не привлекает идея оказаться между трех огней.

У нас все хорошо. Здесь, в сельве, можно в его самом естественном и безжалостном виде, оценить процесс обратного превращения человека в обезьяну (антропологи, воздержитесь).

Ладно. Привет и стеклышка, из тех, что позволяют видеть сегодняшний и завтрашний день.

С гор юго-востока Мексики

Субкоманданте Маркос

P.S., спрашивающий исключительно из любопытства. Как зовут генерала федеральной армии, который перед отходом из общины Прадо приказал разрушить все, что было в домах индейцев, и сжечь многие хижины? В Прадо зарабатывают, в среднем 200 песо на семью в месяц. Сколько получил этот генерал за такую «блестящую» операцию? «За заслуги в проведении кампании» его повысили в звании? Этот генерал знал, что один из этих домов, который он приказал разрушить, был домом Тоньиты? Расскажет он своим детям и внукам об этой «яркой» странице своего послужного списка?

Как зовут офицера, который через несколько дней после того, как напал и разрушил дома в общине Чампа-Сан-Агустин, вернулся туда с конфетами и сделал фотографии, как он раздает их детям?

Как зовут офицера, который, подражая герою романа «Капитан Панталеон и рота добрых услуг» Марио Варгаса Льосы, направил десятки проституток для «обслуживания» гарнизона, занявшего Гуадалупе Тепейак? Сколько стоят проститутки? Сколько при этом зарабатывает генерал, командующий столь «рискованной» военной операцией? Какие комиссионные остаются мексиканскому Панталеону? Одни и те же проститутки — для солдат и для офицеров? Эти «услуги» предоставляются во всех гарнизонах кампании «по защите национального суверенитета»?

Если задачей федеральной армии является обеспечение национального суверенитета, почему вместо того, чтобы преследовать индейское достоинство в Чьяпасе, она не сопроводила Ортиса[42] в поездке в Вашингтон?

P.S., который одевает сердце в броню, чтобы рассказать о следующем… 8 марта жители Прадо спустились с гор. Семья Тоньиты вернулась вместе с последней группой. Когда жители Прадо возвращаются к тому, что осталось от их домов, во всех семьях повторяется одна и та же сцена: мужчины молча, в ярости и бессилии, обходят то немногое, что осталось, женщины рыдают, рвут на себе волосы, молятся, повторяют: «Боже мой! Боже мой!» и собирают порванную в клочья одежду, обломки того, что было их скромной мебелью, рассыпанные по земле в перемешку с дерьмом продукты, разбитые фигурки святой Гуадалупе, распятия, валяющиеся среди оберток от рациона армии США. Эта сцена уже стала для жителей Прадо почти ритуалом. В последние дни она повторилась уже 108 раз, по разу для каждой семьи. 108 раз бессилия, ярости, слез, причитаний, Боже мой! Боже мой!..

Тем не менее, на этот раз что-то изменилось. Есть одна маленькая женщина, которая не плачет. Тоньита ничего не сказала, не заплакала, не закричала. Она прошла через всю эту свалку в угол дома, в поисках чего-то. Там, в углу, как оставленная надежда, забытая, валялась разбитая чайная чашечка. Эту чашечку кто-то прислал ей в подарок, чтобы Тоньита-Алиса могла пить чай с Болванщиком и Мартовским Зайцем. В этом марте Тоньита увидела не зайца, а свой дом, разрушенный по приказу того, кто говорит что защищает суверенитет и законность. Тоньита не плачет, не кричит, не говорит ничего. Она поднимает осколки чашки и блюдца. Тоньита выходит, опять проходит через клочья рваной, втоптанной в землю одежды, через рассыпанные в грязи фасоль и маис, мимо своей матери, теток и сестер, которые рыдают, кричат и повторяют «Боже мой!» «Боже мой!». Снаружи, у подножия гуаявы, Тоньита садится на землю и начинает склеивать грязью и слюной осколки разбитой чайной чашки. Тоньита не плачет, но в ее глазах — холодный и жесткий блеск.

Как все индейские женщины последние 500 лет, она внезапно перестает быть девочкой и превращается в женщину. Сегодня 8 марта 1995 года, Международный женский день, Тоньите уже исполнилось пять лет и идет шестой. Ее холодный острый взгляд высекает из разбитой чайной чашки ранящие отблески. Любой сказал бы, что это солнце точит острие ненависти, которую посеяло на этой земле предательство… Как разбитое сердце, склеивает Тоньита грязью и слюной свою разбитую чашку. И кто-то рядом забывает на секунду, что он мужчина. И соленые капли, падающие с лица, не дадут заржаветь свинцовой груди…

P.S., рискующий «самым дорогим, что у меня есть» (счетом в долларах?). Я прочитал, что есть «субкоманданте Элиса», «субкоманданте Херман», «субкоманданте Даниэль», «субкоманданте Эдуардо». Поэтому я решил следующее: предупреждаю ГПР,[43] что если она продолжит выдумывать новых «субов», я объявлю сухую голодовку. Более того, требую, чтобы ГПР заявила, что есть только один «суб» («К счастью», — говорит мое второе «я», читая эти строки) и что она освобождает меня от любой ответственности, связанной с девальвации по отношению к доллару японских иен и немецких МАРОК[44] (отметьте навязчивый нарциссизм). (И пожалуйста, не присылайте мне Вармана![45])

P.S., благодарящий за обещания, прикрепленные к одному сонету и изворачивающийся следующим образом:

Когда, в раздоре с миром и судьбой,
Припомнив годы, полные невзгод,
Тревожу я бесплодною мольбой
Глухой и равнодушный небосвод
И, жалуясь на горестный удел,
Готов меняться жребием своим
С тем, кто в искусстве больше преуспел,
Богат надеждой и людьми любим, —
Тогда, внезапно вспомнив о тебе,
Я малодушье жалкое кляну,
И жаворонком, вопреки судьбе,
Моя душа несется в вышину.
С твоей любовью, с памятью о ней
Всех королей на свете я сильней.

Вильям Шекспир XXIX сонет[46]

P.S., рассказывающий о том, что произошло 17 и 18 февраля 1995 года, на восьмой и девятый дни нашего отступления. «Мы следовали двойному острию лунатической стрелы.» «Месяц растет, рога на восток», — вспомнил и повторил я, года мы вышли к пастбищам. Необходимо было переждать. В небе военный самолет мурлычет свою мелодию смерти. Мое второе «я» начало напевать:

И пробило и десять и полночь,
И час ночи и два и четыре,
И укрывшихся нас на рассвете
Обнаружил дождь…[47]

Я делаю угрожающий жест, чтобы оно замолчало. Но мое второе «я» защищается:

— Моя жизнь — это песня Хоакина Сабины.

— Но в любом случае она — не любовная, — говорю ему я, забыв о собственном запрете на разговоры.

Камило сообщает, что самолет улетел. Мы выходим на пастбище и долго бредем по влажной от только что прошедшего дождя траве. Я шел, глядя вверх, пытаясь отыскать в темном небе хоть какие-нибудь ответы на старые вопросы.

— Дожди и бык, — успел я услышать предупреждение Камило.

Но было уже поздно, когда я опустил глаза со Млечного Пути, я встретился взглядом с племенным производителем, который, думаю, оказался перепуган не меньше меня, потому что тоже бросился бежать, но в противоположную сторону. Добежав до ограды, я с трудом перебросил через колючую проволоку рюкзак.

Потом я лег на землю и попытался ползком преодолеть нижний барьер. Но то, что я считал грязью, оказалось свежим навозом. Сидя на земле, Камило покатывался со смеху. А на мое второе «я» от смеха напала икота. Я знаками приказывал им замолчать:

— Шшш, нас могут услышать солдаты!

Но ничего не помогало, они продолжали хохотать. Я нарвал немного травы, чтобы, насколько это возможно очистить от навоза рубаху и брюки. Потом надел рюкзак и побрел дальше. За мной плелись Камило и мое второе «я». Они уже не смеялись. Поднявшись, они обнаружили, что тоже сидели в навозе. Влюбляя в себя окрестных коров столь сооблазнительным запахом, мы покинули огромное пересеченное ручейком пастбище.

Когда мы приблизились к лесистой местности, я посмотрел на часы. 02:00. «Юго-восточного времени», — сказал бы Тачо. С везением и без дождя, до начала рассвета нам удалось бы дойти до подножия гор. Так и случилось. Мы пошли по старой тропе, среди огромных толстых деревьев, предвещающих близость сельвы. Нашей сельвы, где живут только дикие звери, мертвые и партизаны. Фонари были не нужны: луна протянула среди ветвей белые световые дорожки, и сверчки замолкали, заслышав наши шаги по сухой листве. Мы вышли к большой сейбе, которая служит дверью в сельву, отдохнули немного и уже на рассвете еще несколько часов продвигалсь в горы.

Тропа время от времени терялась, но, несмотря на прошедшие годы, я помнил общее направление. «На восток, до горной стены», — говорили мы себе сколько? одиннадцать? лет назад. Мы расположились на берегу ручья, который в сухой сезон наверняка исчезает. Задремали. Меня разбудил крик моего второго «я». Я сорвал предохранитель с винтовки и прицелился в сторону услышанного крика. Да, это было мое второе «я»: оно держалось за ногу и стонало. Я подошел. Оно попыталось снять носок и сорвало с ноги клок кожи.

— Что же ты так, — сказал я ему, — сначало надо намочить.

Девятый день мы не снимали обуви. Из-за влаги и грязи ткань и кожа превратились в единое целое и снять носок было равнозначно тому, чтобы содрать с себя кожу. Неудобство спанья в обуви. Я показал моему второму «я», что делать. Мы опустили ноги в воду и медленно, понемногу, отделили ткань. У ног был запах дохлой собаки, а кожа превратилась в бесформенную белесую массу.

— Ты напугало меня. Когда я увидел, как ты схватилось за ногу, я решил что тебя укусила змея, — упрекнул я его.

Мое второе «я» не обращало на меня внимания и с закрытыми глазами продолжало окунать ноги в воду. Как будто призывало змей. Камило заколотил палкой по земле.

— Что с тобой? — спросил я его.

— Змея, — ответил Камило, швыряя камни, палки, ботинки и все, что попадалось ему под руку. Наконец он попал змее в голову.

Мы осторожно подошли.

— Мокоч, — говорит Камило.

— Науяка, — говорю я.

Хромая, приближается мое второе «я». И, строя из себя знатока, говорит:

— Это знаменитая Бак Не’ или четырехноска.

— Ее укус смертелен, а противоядия нет, — добавляет оно тоном уличного торговца. Мы разделываем ее.

Разделка змеи похожа на снимание куртки. Сначала ей вскрывают брюхо, как расстегивают зиппер, вынимают внутренности и потом снимают шкуру. Остается белое мясо с хрящами. Его нанизывают на тонкий прут и ставят на огонь. Вкус — как у печеной рыбы, как у макабиль, которую мы ловили в реке Безымянной сколько? одиннадцать? лет назад. Мы съели змею и выпили немного пиноля[48] с сахаром, который нам подарили. Потом, после короткого привала, мы замели следы и продолжили путь. Точно так же, как сколько? одиннадцать? лет назад, сельва приветствовала нас, как положено — дождем. Дождь в сельве совсем другой. Когда он начинается, деревья играют роль гигантского зонтика, и через стену ветвей и листьев удается пробиться немногим каплям. Потом зеленая крыша начинает протекать, насквозь промокает и начинает действовать как гигантская поливальная машина: отовсюду течет, хотя на самом деле дождь, может, уже давно закончился. С дождем в сельве происходит то же самое, что и с войной — всегда известно, когда начинается, но никто не знает, когда закончится. По пути я узнавал старых друзей: уапак’ со своим скромным плащом из зеленого мха, капризная и упрямая прямота канте, ормигильо, каоба, кедр, остролистная и ядовитая чапайя, веер уатапиля, неумеренный гигантизм листьев пих’, похожие на зеленые уши слонов, вертикальная нацеленность в небо байальте, канольте с твердой сердцевиной, постоянная угроза, исходящая от чечем или «злой женщины», которая вызывает сильнейший жар, галлюцинации и острые боли. Деревья и снова деревья. Смесь зеленого и коричневого, вновь заполняющая взгляд, руки, шаги и душу…

Так же, как сколько? одиннадцать? лет назад, когда я попал сюда впервые. Тогда я поднимался на этот проклятый холм и думал, что каждый шаг может быть последним. Я говорил себе: «Еще шаг — и умру», и делал один шаг, потом другой, но не умирал, а продолжал идти. Я чувствовал, что груз за спиной весит сто килограммов и знал, что это неправда, потому что знал, что нес всего пятнадцать килограммов, «просто ты новенький», говорили мне товарищи и с видом сообщников посмеивались. Я продолжал повторять себе, что теперь уже точно следующий шаг будет последним и проклинал тот час, когда мне вздумалось стать партизаном, и как хорошо мне было когда я считал себя интеллектуалом городской организации, и что в революции может быть множество видов деятельности, и все одинаково важны, и зачем я сюда сунулся, и на следующем привале наконец скажу им, что все, хватит, лучше я буду помогать вам там, в городе. Я продолжал идти, и продолжал падать, и доходил до следующего привала и ничего не говорил, — отчасти из стыда, и отчасти, потому что не было сил говорить, — и, хватая ртом воздух, как рыба в пересыхающей луже, говорил себе: ладно, скажу это им на следующем перевале — и повторялось то же самое. В тот первый день в сельве я провел десять часов в пути, и когда стемнело, мне сказали: здесь мы остановимся. Я просто рухнул на землю и сказал себе «я дошел», и еще раз повторил «дошел». И мы повесили гамаки, развели огонь и приготовили рис с сахаром и стали есть. Мы ели, и меня спрашивали, что я чувствовал на холме и как я себя чувствовал, устал ли я, а я только повторял «дошел». И они переглядывались между собой и говорили, что он едва провел один день в походе, но уже успел сойти с ума.

На второй день я узнал, что путь, который я проделал за десять часов с 15 килограммами груза, они проделывают за четыре часа и с 20 килограммами. Я ничего не сказал. «Пойдем», — сказали мне. Я пошел за ними и с каждым шагом спрашивал себя: «Дошел?».

Сегодня, сколько? одиннадцать? лет после этого, история, уставшая от пути, повторяется. Мы дошли. Дошли? Вечер стал облегчением; свет залил место нашего привала, как пшеница, которая облегчила мне столько рассветов. После того как Камило наткнулся на сак холь («лицо старика» или «белая голова»),[49] мы перекусили. Их оказалось семь. Я сказал Камило, чтобы не стрелял; может быть, они охотились на оленя и я подумал, что мы тоже на него выйдем. В результате — ничего: ни сак холь, ни оленя. Мы подвесили гамаки и растянули клеенки. Вскоре, когда уже стемнело, пришли куницы и стали на нас лаять, потом появились уойо или ночные обезьяны. Я не смог уснуть. У меня болело все, даже надежда…

P.S., самокритичный, позорно притворяющийся сказкой для женщин, которые иногда девочки, и для девочек, которые иногда женщины. И поскольку история повторяется, сначала в виде фарса, а затем — в виде трагедии, сказка называется…

Дурито II

(Неолиберализм, увиденный из Лакандонской сельвы)

Шел десятый день, давление на нас уменьшилось. Я отошел немного в сторону, чтобы приготовить себе место для ночлега. По пути я смотрел вверх, выбирая пару хороших деревьев, с которых ночью ничего не свалится. Поэтому окрик, прозвучавший у меня из-под ног, оказался полной неожиданностью:

— Эй! Осторожно!

Вначале я ничего не увидел, но останавился и подождал. Почти немедленно зашевелился один лист и из-под него вылез жучок, который сразу же начал возмущаться:

— Почему вы не смотрите себе под ноги? Вы чуть меня не раздавили!

Этот аргумент показался мне знакомым.

— Дурито? — решился я.

— Для вас Навуходоносор! Не фамильярничайте! — возмущенно ответил мне жучок.

У меня уже не осталось сомнений.

— Дурито, ты что, меня не помнишь?

Дурито, то есть, я хотел сказать, Навуходоносор, с задумчивым видом стал меня разглядывать. Он достал из-под своих крылышек маленькую трубку, заполнил ее табаком, зажег и после долгой затяжки, вызвавшей у него нездоровый кашель, сказал:

— Мммм, ммм.

Потом еще раз повторил:

— Мммм, ммм.

Я знал, что это надолго, так что решил присесть. После многократных «ммм…», Навуходоносор, то есть Дурито, воскликнул:

— Капитан?

— Он самый! — сказал я, удовлетворенный, что меня узнали.

Дурито (думаю, что будучи узнанным, могу снова называть его этим именем) принялся проделывать серию движений лапками и крылышками, которые на корпоральном языке жуков, является чем-то вроде радостного танца, хотя мне лично это больше напоминает приступ эпилепсии. Много раз с с разными ударениями повторив «Капитан!», Дурито наконец остановился и обрушил на меня вопрос, которого я так боялся:

— У тебя есть с собой табак?

— Да, но я…, — я попытался потянуть время, чтобы подсчитать свои запасы. В этот момент ко мне подошел Камило и спросил:

— Ты звал меня, Суп?

— Нет… ничего… Я так просто… напевал и… и не беспокойся… можешь идти, — волнуясь, ответил я.

— А, ладно, — сказал Камило и ушел.

— Суп? — удивленно спросил Дурито.

— Да, — сказал я, — теперь я — субкоманданте.

— И это лучше или хуже, чем капитан? — допытывался Дурито.

— Хуже, — ответил я ему и самому себе.

Я быстро сменил тему и со словами:

— Вот, у меня есть немного, — протянул ему мешочек с табаком.

Перед тем, как получить от меня табак, Дурито вновь продемонстрировал свой танец, на этот раз приговаривая «спасибо!».

По окончании табачной эйфории мы приступили к трудной процедуре раскуривания трубки. Я прилег на рюкзак и стал глядеть на Дурито.

— Ты совершенно не изменился, — сказал я ему.

— Зато ты выглядишь довольно потрепанным, — ответил мне он.

— Такова жизнь, — сказал я, чтобы уйти от темы.

Дурито опять начал свои «иммм, ммм.» и вскоре спросил:

— И что же привело тебя сюда после стольких лет?

— Понимаешь ли, я подумал, и поскольку никаких особых дел у меня нет, хорошо бы прогуляться по прежним местам и увидеть старых друзей, — ответил я.

— Рассказывай мне сказки! — возмутился оскорбленный Дурито.

Потом наступила следующая пауза «мммм, ммм» и инквизиторских взглядов.

Я больше не выдержал и сказал:

— На самом деле, мы отступаем, потому что правительство начало против нас наступление…

— Ты удираешь! — сказал Дурито.

Я попытался объяснить ему, что это стратегический отход, тактическое отступление и все, что мне пришло в этот момент в голову.

— Ты удираешь! — сказал Дурито, на этот раз вздыхая.

— Ладно, да, я удираю и что? — сказал я с раздражением, скорее по отношению к себе, чем к нему.

Дурито не настаивал. Он надолго замолчал, только дым наших трубок свивал мост между нами. Через несколько минут жучок сказал:

— Кажется, что-то тебя смущает, и не только «стратегическое отступление».

— Отход. Стратегический отход, — поправил я его. Дурито подождал, чтобы я продолжил.

— На самом деле, меня смущает то, что мы оказались не готовы. И мы оказались не готовы по моей вине. Я поверил, что правительство хочет диалога и отдал делегатам приказ начать консультации. Когда нас атаковали, мы обсуждали условия диалога. Нас застали врасплох. Меня застали врасплох… — сказал я с грустью и мужеством.

Дурито курил и ждал, пока я рассказал ему обо всем произошедшем за последние десять лет. Когда я закончил, он сказал мне:

— Подожди.

Oн нырнул под листик. Вскоре он вылез, толкая впереди себя свой письменный столик. Потом он принес стульчик, сел, достал бумаги и с озабоченным видом начал их пролистывать.

— Мммм, ммм, — говорил он, просматривая каждый лист. Через некоторое время он воскликнул:

— Вот оно!

— Что «вот оно»? — спросил я, заинтригованный.

— Не перебивай меня! — серьезно и торжественно сказал Дурито. И добавил:

— Слушай меня внимательно. Твоя проблема — та же, что и у многих других. Речь идет о социальной и экономической доктрине, известной как «неолиберализм»…

«Этого еще мне не хватало… уроков по политэкономии», — подумал я. Кажется, Дурито услышал мои мысли, потому что срезу же пресек меня:

— Шшш! Это не обычный урок! Это академический курс.

«Академический курс» показался мне преувеличением, но я приготовился выслушать жучка. После нескольких «мммм, ммм», Дурито продолжил:

— Это метатеоретическая проблема! Да, вы исходите из того, что «неолиберализм» — это доктрина. Под местоимением «вы» я подразумеваю тех, кто настаивает на заскорузлых и квадратных, как ваша голова, схемах. Вы думаете, что «неолиберализм» — это доктрина капитализма, стремящегося преодолеть кризис, который сам капитализм приписывает «популизму», не так ли?

Дурито не дал мне ответить.

— Конечно, это так. Хорошо, но на самом деле оказывается, что «неолиберализм» — это не доктрина капитализма, стремящегося преодолеть или объяснить кризис. Это сам кризис, ставший экономической теорией и доктриной! То есть, в «неолиберализме» нет ни малейшей согласованности, ни планов, ни исторической перспективы. То есть, это просто теоретическое дерьмо.

— Странно… Я никогда не читал и не слышал подобной интерпретации, — сказал я удивленно.

— Конечно! Это только что пришло мне в голову! — с гордостью говорит Дурито.

— А как это связано с нашим бегством, то есть с нашим отходом? — спрашиваю я, сомневаясь во столь новаторской теории.

— А! Элементарно, мой дорогой Ватсон Суп! Нет планов, нет перспектив, одна сплошная и-м-п-р-о-в-и-з-а-ц-и-я. У правительства нет постоянства: сегодня мы богатые, завтра — бедные, в сегодня оно хочет мира, завтра — войны, сегодня оно постится, завтра — давится едой, наконец. Понятно? — допытывается Дурито.

— Почти… — нерешительно говорю я и начинаю чесать голову.

— И таким образом? — спрашиваю я, видя, что Дурито прервал свою лекцию.

— Все это закончится взрывом. Хлоп! Как перенакачанный надувной шарик. У этого нет будущего. Мы выиграем, — говорит Дурито, складывая свои бумаги.

— Мы? — с нехорошей улыбкой спрашиваю я.

— Разумеется, «мы». Совершенно очевидно, что без моей помощи вам не справиться. И не пытайся возражать. Вам нужен суперсоветник. Я уже изучаю французский, это чтобы потом продолжить.

Я умолкаю. Не знаю, что хуже: открыть то, что нами правит импровизация или представить себе Дурито в качестве суперсоветника кабинета в каком-то невероятном переходном правительстве.

Дурито продолжает свое наступление:

— Я тебя удивил, а? Так что не печалься. Пока вы не растопчете меня своими ботинками, я всегда смогу прояснять вам путь, который предстоит пройти через свалку исторических поражений, и который, несмотря на все превратности судьбы, позволит поставить страну на ноги, потому что когда мы едины… когда едины… Ой, я вспомнил, что не написал письма матери! — Дурито разражается смехом.

— А я-то думал, что ты говорил всерьез! — Я делаю вид что сержусь и бросаю в него веточкой. Дурито уклоняется и продолжает смеяться.

Когда он успокаивается, я спрашиваю:

— И все-таки откуда ты взял, что неолиберализм — это кризис, ставший экономической доктриной?

— А! Из вот этой книги, объясняющей экономический проект Карлоса Салинаса де Гортари на 1988–1994 годов, — отвечает он и показывает мне книжонку с логотипом «Солидарности».[50]

— Но Салинас уже не президент… кажется… — говорю я с сомнением, от которого внутри у меня все сжимается.

— Я знаю, но посмотри, кто отредактировал этот план, — отвечает Дурито и показывает мне фамилию. Я читаю:

— «Эрнесто Седильо Понсе де Леон», — говорю с удивлением и добавляю: — Таким образом, нет разрыва с политикой предшественника?

— То, что есть: это шайка воров, — неумолимо говорит Дурито.

— И поэтому? — спрашиваю я с неподдельным интересом.

— Ничего, просто мексиканская политика — это как этот болезненный нарост сучьев на дереве, который нависает как раз у тебя над головой, — говорит Дурито. Я вскакиваю, смотрю наверх и вижу, что действительно, над моим гамаком свешивается клуб веток, похожих на осиное гнездо. Я перебазируюсь, а Дурито тем временем продолжает:

— Мексиканская политическая система связана с реальностью лишь частью очень хрупких ветвей. Хватит одного сильного порыва ветра, чтобы все это рухнуло. Конечно, падая, это потянет за собой и другие ветки и берегись тот, кто окажется в его тени, когда все это рухнет!

— А если нет ветра? — спрашиваю я, проверяя хорошо ли привязан мой гамак.

— Он будет… будет, — говорит Дурито и задумчиво замолкает, как бы вглядываясь в завтрашний день.

Мы оба задумываемся и замолкаем. Опять зажигаем трубки. День отступал. Дурито засмотрелся на мои ботинки и осторожно спросил:

— Сколько с тобой человек?

— Всего двое, так что не беспокойся, не наступим, — сказал я, чтобы его успокоить. Дурито практикует методическое сомнение как дисциплину, поэтому он продолжил свои «мммм, ммм» и наконец выдал:

— А тех, кто преследует тебя, сколько?

— А! Этих? Их будет примерно шестьдесят…

Дурито не дал мне договорить:

— Шестьдесят! Шестьдесят пар сапог над моей головой! Сто двадцать седенских сапог, ищущих способ растоптать меня! — истерически запричитал он.

— Погоди, ты не дал мне закончить. Их не шестьдесят, — сказал я. Дурито снова перебил меня:

— А! Я знал, что не может быть такого несчастья. Сколько же их?

Я лаконично ответил:

— Шестьдесят тысяч.

— Шестьдесят тысяч! — воскликнул Дурито и поперхнулся дымом своей трубки.

— Шестьдесят тысяч, — повторил он множество раз, с отчаянием складывая свои лапки и крылышки.

— Шестьдесят тысяч, — приговаривал он, теряя последнюю надежду.

Я постарался его успокоить. Я сказал, что они не придут все вместе, что это поэтапное наступление, что они входят с разных сторон, что им еще надо суметь отыскать нас, что мы замели за собой все следы, и наконец сказал ему все, что мне в тот момент пришло в голову.

Через некоторое время Дурито немного успокоился и вновь вернулся к своим «мммм, ммм». Он достал какие-то бумаги, похожие на карты, и принялся задавать мне вопросы о расположении вражеских войск. Я, как смог, постарался ответить. Каждый из ответов Дурито сопровождал отметками и записями на своих маленьких картах. После допроса он провел еще некоторое время, погруженный в свое «мммм, ммм». Через несколько минут после сложных математических подсчетов (как мне показалось, потому что он использовал для этого все свои лапки) Дурито вздохнул:

— Так и есть — они используют принцип «молота и наковальни», «скользящую петлю», «загон кролика» и вертикальный маневр. Это элементарно, все это описано в учебнике для рейнджеров в Школе Америк, — говорит он мне и себе. И добавляет: — Но у нас есть шанс выйти из этой заварухи целыми и невредимыми.

— Да? И каким же образом? — скептически спрашиваю я.

— Чудом, — отвечает Дурито, собирая свои бумаги и укладываясь спать.

Между нами установилась тишина; мы позволили сумеркам занять свое место среди ветвей и камышей. Позже, когда ночь спустилась с ветвей и расправила свои крылья в небе, Дурито вдруг спросил меня:

— Капитан… Капитан… Эй! Ты спишь?

— Нет. Что? — отозвался я.

Дурито печально, с бесконечной тоской в голосе спрашивает:

— Что ты собираешься делать?

Я курю и гляжу на свисающие с деревьев серебристые кудри луны. Выпускаю клуб дыма и отвечаю ему и себе:

— Победить.

P.S., настраивающий ностальгию на частоты кольца окружения. По радиоприемнику кто-то в ритме блюза разрывает мрак словами: «All’s gonna be right with a little help from my friends…».

P.S., Который наконец прощается, как платком, размахивая сердцем.

Столько дождя
и ни капли
для утоления жажды…

Еще раз всем привет. Здоровья и помните об этой сухой ветке, нависшей над головами, что наивно рассчитывает укрыть вас в своей тени.

Суп в дыму трубки… и в ожидании.

ДУРИТО III

День, который придет

(Фрагмент из Истории зеркал)

Cтекло, чтобы увидеть то, что с другой стороны

Мексика, февраль-май 1995 г.

Шлифованное со внутренней стороны, зеркало перестает быть зеркалом и превращается в стекло. Зеркала служат, чтобы видеть зту сторону, а стекла — чтобы видеть другую.

Зеркала существуют для того, чтобы шлифовать их.

А стекла — чтобы разбить их… и перешагнуть на другую сторону…

Из гор юго-востока Мексики

Субкоманданте Маркос

P.S., который, являясь отражением реального и воображаемого, ищет среди стольких зеркал стекло, чтобы разбить его.

ДУРИТО IV

Раннее утро. Город Мехико. По соседним с Сокало улицам бредет Дурито. Одетый в крошечный плащ, в нахлобученной а-ля Хэмфри Богарт из «Касабланки» шляпе, Дурито рассчитывает остаться незамеченным. Но для этого не нужны ни одежда, ни медленная крадущаяся походка Дурито, прижимающегося к теням, которые бегут от освещенных витрин. Тень от тени, неслышный шаг, нахлобученная шляпа и плащ, волокущийся по асфальту. Ранним утром идет Дурито по городу Мехико. Никто не замечает его. Его не видят не потому, что он хорошо замаскировался, и не потому, что эта маленькая фигурка, крошечный Дон Кихот, переодетый в детектива пятидесятых, едва различим среди груд мусора. Дурито идет среди клочев бумаги, разметенных чьими-то ногами или неожиданным порывом утреннего ветра федеральной столицы. Никто не видит Дурито по той простой причине, что в этом городе никто никого не видит.

«Этот город болен, — пишет мне Дурито, — болен одиночеством и страхом. Это большое сообщество одиночеств. Это много городов, по одному на каждого, кто в них живет. Дело не в сумме отчаяний (тебе знакомо одиночество, более отчаявшееся, чем это?), а в его мощи; каждое одиночество умножается на количество окружающих одиночеств. Одиночество каждого будто становится частью этих «зеркальных домов» что бывают на провинциальных ярмарках. Каждое одиночество — зеркало, отражающее другое одиночество, которое как зеркало отражает одиночества».

Дурито понимает, что он на чужой территории, что этот город — не его место. В своем сердце и в этом утре Дурито начинает собирать чемоданы. Эта прогулка для него — подведение итогов, похожее на прощальную ласку уходящего любовника. Иногда прохожих становится меньше и громче воют сирены патрульных машин, которые проносятся мимо иногородних. И Дурито, как один из иногородних, останавливается на перекрестке каждый раз, когда улицу пересекает красно-синее мигание. Дурито пользуется сообщничеством подъезда, чтобы с помощью партизанской техники зажечь свою трубку: незаметная искорка, глубокий вдох и дым, обволакивающий лицо и взгляд. Дурито останавливается. Он смотрит и видит. Напротив него — освещенная витрина. Дурито подходит и смотрит на большое стекло и то, что за ним предлагается. Зеркала всех форм и размеров, фарфоровые и стеклянные фигурки, хрусталь и музыкальные шкатулки. «А говорящих шкатулок[51] нет», говорит себе Дурито, вспоминая долгие годы, проведенные в сельве юго-востока Мексики.

Дурито пришел попрощаться с Мехико и решил сделать подарок этому городу, проклинаемому всеми и не покидаемому никем. Подарок. Таков Дурито — жучок из Лакандонской сельвы в центре города Мехико.

Дурито прощается подарком.

Он делает элегантный магический жест. Все застывает, огни гаснут как гаснут свечи, когда медленный ветер лижет их лица. Следующий жест — и яркий луч освещает одну из музыкальных шкатулок в витрине. Танцовщица в легком лиловом платье, протянув вверх руки, на цыпочках удерживает вечное равновесие. Дурито пытается повторить эту позу, но немедленно запутывается в многочисленных лапках. Следующий магический жест — и возникает пианино размером в сигаретную пачку. Дурито садится за пианино и ставит на подставку пивную банку — кто знает где он ее взял, но скорее всего взял достаточно давно, потому что она уже наполовину пуста. Дурито хрустит пальцами, пытаясь их размять, как это обычно делают пианисты из бара перед фильмом. Дурито поворачивается к танцовщице и склоняет голову. Танцовщица начинает двигаться и делает реверанс. Дурито мурлычет каку-то неизвестную тонаду, постукивая лапками в такт, потом закрывает глаза и слегка покачивается. Звучат первые ноты. Дурито играет в четыре руки. С другой стороны стекла танцовщица начинает вращение и медленно поднимает правую ногу. Дурито склоняется над клавишами и с яростью обрушивается на них. Танцовщица делает свои лучшие па, насколько это позволяет ей ее заключение в музыкальной шкатулке. Город стирается. Не остается ничего, только Дурито за пианино и танцовщица в своей музыкальной шкатулке. Дурито играет, а танцовщица танцует. Город удивлен, его щеки горят, как от неожиданного подарка, приятного сюрприза или хорошей новости. Дурито отдает ему лучший из своих подарков — небьющееся вечное зеркало, прощание, которое не болит, а облегчает и очищает. Спектакль длится всего несколько мгновений; по мере того, как вновь обретают свою форму города, населяющие этот город, гаснут последние ноты. Танцовщица возвращается к своей неудобной неподвижности, Дурито втягивает голову в плащ и делает легкий реверанс в сторону витрины.

«Ты навсегда останешься по ту сторону стекла? — спрашивает у нее и у себя Дурито. — Ты всегда будешь с той стороны моего отсюда, а я всегда буду с этой стороны твоего оттуда?

Будь счастлива и прощай навсегда, моя дорогая несчастная счастливица. Счастье — это как подарок, оно не дольше короткой вспышки, но всегда оно того стоит.»

Дурито переходит улицу, поправляет на себе шляпу и бредет дальше. Перед тем, как свернуть за угол, он поворачивается к витрине. Стекло украшает дыра, похожая на звезду. Бесполезно звучат сирены. За стеклом уже нет танцовщицы из музыкальной шкатулки…

Этот город болен. Излечение наступит, когда болезнь войдет в стадию кризиса. Коллективное одиночество, умноженное на миллионы, сможет найти себя и причины этого бессилия. Тогда и только тогда этот город лишится серого цвета, в который он одет сегодня, и украсит себя цветными лентами, которых так много в провинции.

Этот город живет в жестокой игре зеркал, но игра зеркал бесплодна и бесполезна, если нет в ней стекла как цели. Достаточно понять это и, как кто-то сказал, бороться и начать быть счастливым…

Я возвращаюсь, приготовь табака и бессонницы. У меня есть много чего рассказать тебе, Санчо», заканчивает свое письмо Дурито.

Рассветает. Несколько фортепианных нот сопровождают наступление дня, и Дурито уходит. Солнце на востоке — словно камень, разбивающий стекло утра…

Еще раз всего наилучшего. Привет и пусть сдаются пустые зеркала.

Суп, встающий из-за пианино
и растерянно ищущий
среди стольких зеркал
дверь для выхода… или для входа?

ДУРИТО V. Неолиберализм: Хаотическая теория экономического хаоса

17 июля 1995 г.

Вам пишет Дурито, потому что Супа сейчас нет. Он влез на самый высокий холм и смотрит на линию горизонта. Он надеется, что подарков, которые пришлют на его день рожденья, будет столько, что понадобится «бабушка всех караванов», чтобы доставить их все в горы юго-востока Мексики. Он говорит, что длинную вереницу грузовиков будет видно издалека. Бедняга! Он не знает, что уже всем известно, что его день рождения — 30 февраля.

— Ладно, вот вам коммюнике и найденный здесь брошенный постскриптум.

— Наконец мы можем дышать спокойно! Правительство заявило, что через два года все мы будем оччччень счастливы. Осталось только увидеть, кто переживет эти 730 дней, отделяющие нас от рая.

— Хорошо. Привет и пожалуйста не включайте Мехию Барона[52] в правительственную команду по диалогу в Сан Андресе.

Из гор юго-востока Мексики

Дон Дурито Лакандонский

P.S., приветствующий пшеницу, которая как знамя развевается на утреннем ветру.

Луна на западе падает между раскрытых колен холмов и трется своими щеками об их вершины, где со сладострастным журчанием змеится река. Некоторые возбужденные тучи роняют влагу на деревья. На востоке дрожит земля и сверкают молнии, сверчки затаили свою песню и только некоторые рассеянные звезды будут захвачены врасплох грозой, крадущейся с юга. Шпионский самолет рычит нам свою последнюю угрозу и улетает.

Еще одно утро табака и ожидания. Все спокойно. Прекрасный повод, чтобы безо всяких приглашений (как он это обычно делает) появился…

ДУРИТО VI (Неолиберализм: Катастрофическое управление катастрофической политикой)

На плече Дурито сияет светлячок. Стопка газетных вырезок является кроватью-креслом-письменным столом-офисом моему повелителю, сиятельному Дону Дурито Лакандонскому, высочайшему представителю благороднейшей из человеческих профессий — странствующего рыцарства. Среди дыма трубки лицезрею и охраняю последнего и величайшего из поборников справедливости, славного рыцаря, оберегая которого провожу ночи без сна и всегда начеку, если… аааахх…

— Опять зеваешь, негодник! — голос Дурито перебивает мою сладкую дремоту.

— Я не спал, — пытаюсь защититься я, — Я думал… — смотрю на часы и вижу что… — Уже три часа ночи! Дурито, не пора ли нам спать?

— Спать! Единственное, о чем вы думаете, — это обо сне! Каким образом вы стремитесь достичь высшей категории странствующего рыцарства, если тратите лучшие часы вашей жизни на сон!

— Единственное, к чему я сейчас стремлюсь — это ко сну, — говорю я, зевая и поправляя рюкзак, который служит мне подушкой.

— Поступайте, как вам угодно. Я же, пока Аполлон не коснется платья ночи своим острым кинжалом, предамся мыслям о высочайшей и достойнейшей из дам, коих когда-либо выбирали мы, рыцари, как мечту и знамя. О, единственная! О, прекраснейшая! О, несравненная! О… Вы меня слышите?! — слышу я крик Дурито.

— Мммфг, — отвечаю я, зная, что совершенно не обязательно открывать глаза, чтобы увидеть, что Дурито должен сейчас стоять на вершине горы из газетных вырезок, держа правую руку на Экскалибуре, а левую — на груди, другую правую — на поясе, а другой левой — поправляя на себе доспехи, и с другой… Я уже не помню, сколько у Дурито рук, ясно только, что для всех этих действий их предостаточно.

— Что вас тревожит, мой ленивый оруженосец? — спрашивает Дурито с очевидным намерением не дать мне уснуть.

— Меня? Ничего, за исключением твоих ночных речей и учений… К стати, что ты сейчас изучал?

— Правительственный кабинет, — отвечает Дурито, возвращаясь к своим бумагам.

— Правительственный кабинет? — удивленно спрашиваю я и делаю то, чего мне не хотелось, то есть открываю глаза.

— Конечно! Мне удалось открыть причину, по которой все члены кабинета противоречат друг другу, каждый тянет одеяло на себя и кажется, будто они забывают, что их шеф — это…

— Седильо, — говорю я, теряя интерес к беседе.

— Ошибка! Это не Седильо, — говорит Дурито с удовлетворением.

— Нет? — спрашиваю я и одновременно с этим пытаюсь найти в рюкзаке радио, чтобы послушать новости. — Он ушел в отставку? Его сняли?

— Холодно, — говорит Дурито, получая удовольствие от моего быстрого перехода к состоянию бодрствования. — Седильо остался на том же самом месте, где мы его вчера оставили.

— И это значит? — спрашиваю я, уже окончательно проснувшись.

— Шеф правительственного кабинета — это персонаж, которого для удобства и простоты я назову сейчас «Персонаж Х».

— Персонаж Х? — спрашиваю я, вспоминая слабость Дурито к чтению детективов. — И как же ты его открыл?

— Элементарно, дорогой Ватсон.

— Ватсон? — успеваю пробормотать я, видя как Дурито вывернул наизнанку кусочек коры колольте, которой пользовался как шлемом, и она стала похожа на кепку рэппера (хотя он настаивает, что это шляпа детектива). При помощи крошечной лупы Дурито просматривает свои бумаги. Если бы я не знал его так хорошо, то я бы мог сказать, что это не Дурито, а…

— Шерлок Холмс? Помню, был один такой англичанин, научившийся у меня собирать, на первый взгляд, незначительные детали, соединять их в гипотезу и искать новые нюансы, которые ее подтвердят или опровергнут. Это такое же простое упражнение по дедукции, как те, что мы практиковали с моим учеником Шерлоком Холмсом, когда ходили развлекаться в нижние кварталы Лондона. От меня он научился больше, чем от кого бы то ни было, но потом ушел от меня к какому-то Конан Дойлю, который ему пообещал сделать его знаменитым. Не знаю, что с ним случилось дальше.

— Он стал знаменитым, — ехидно говорю я.

— Неужели он стал странствующим рыцарем? — заинтересованно спрашивает Дурито.

— Холодно, мой дорогой Шерлок, он стал книжным персонажем и сделался знаменитым.

— Вы ошибаетесь, мой дорогой и носатый Ватсон, знаменитым можно сделаться, только став странствующим рыцарем.

— Ладно, оставим это и вернемся к теме правительственного кабинета и к таинственному «Персонажу Х». Что ты скажешь об этом?

Дурито начинает просматривать вырезки из газет и журналов.

— Ммм… ммм… ммм!… — восклицает Дурито.

— Что? Ты что-то нашел? — спрашиваю я, после его последнего восхищенного «ммм».

— Да… фотографию Джейн Фонды из Барбареллы, — говорит Дурито, восторженно сверкая глазами…

— Джейн Фонда! — спрашиваю-встаю-возмущаюсь-беспокоюсь.

— Да и «в натуральном виде», — говорит Дурито и глубоко вздыхает.

Фотография Джейн Фонды «в натуральном виде» способна разбудить любого уважающего себя человека, и поскольку я всегда уважал себя, я встаю и прошу у Дурито вырезку, который отказывается передать мне ее до тех пор, пока я не поклянусь, что выслушаю его внимательно. Я поклялся один раз и другой — а что мне еще оставалось делать?

Хорошо, внимание! — говорит Дурито с той же настойчивостью, с которой прикусывает трубку. Он складывает одну из множества пару рук за спину и начинает говорить, прохаживаясь взад и вперед по прямой:

Представим себе, что у нас есть какая-то страна, в названии которой ударение на третьем слоге от конца, и которая расположена, совершенно случайно, под империей полос и мутных звезд. Когда я говорю «под» — это значит именно «под». Представим себе, что эта страна страдает от страшного бедствия. Лихорадка Эбола? СПИД? Чума? Нет! Нечто более смертельное и разрушительное… неолиберализм! Ладно, я тебе уже говорил об этой болезни, так что не буду повторяться. Представим себе теперь, что поколение «политиков-юниоров» изучало за границей способ «спасения» этой страны, и этот единственный способ спасения заключается в полном отрицании ее истории и присоединении ее к хвосту скоростного поезда человеческой глупости и жестокости — к капитализму. Представим себе, что мы получим доступ к тетрадям с записями этих учеников без родины. Что мы там увидим? Ничего! Абсолютно ничего! Речь о плохих учениках? Ни в коем случае! Это хорошие и способные студенты. Но оказывается, что в каждом из изученных предметов они усвоили один-единственный урок. Урок этот — всегда один и тот же: «Делай вид, что знаешь, что ты делаешь». «В этом заключена главная аксиома политики власти в неолиберализме», говорит им их учитель. Тогда они спрашивают: «А что такое неолиберализм, dear teatcher?». Учитель не отвечает, но по выражению смятения на его лице, покрасневшим глазам, пузырям слюны в уголках рта и явно стершейся правой подошве можно предположить, что учитель не решается сказать своим ученикам правду. А правда заключается в том, что, как мне это удалось открыть, неолиберализм — это хаотическая теория экономического хаоса, глупая экзальтация общественной глупости и катастрофическое проведение катастрофической политики.

Я пользуюсь тем, что Дурито на момент умолкает чтобы вновь разжечь свою трубку, и спрашиваю его:

— Как ты определяешь это по лицу, слюням, глазам и подошве ботинка учителя?

Но Дурито меня не слышит, в его глазах — сияние то ли от зажигалки, то ли от речи:

— Хорошо. Продолжим. Упомянутые ученики возвращаются в свою страну или в то, что от нее осталось. Они прибывают с мессианским посланием, которого никто не понимает. Пока другие пытаются расшифровать его, они захватывают свой долгожданный трофей, то есть власть. Получив власть, они начинают применять единственный выученный ими урок: «Делай вид, что знаешь, что ты делаешь» и, чтобы достичь этой видимости, опираются на средства массовой информации. Они добиваются высочайшего уровня симуляции и даже создают отдельную виртуальную реальность, в которой все работает прекрасно. Но «другая», реальная, реальность продолжает существовать и с ней что-то нужно делать. И тогда они начинают вытворять все, что им вздумается — сегодня то, завтра — это. И тогда… — Дурито прерывается, проверяет свою трубку и молча смотрит на меня…

— Тогда что? — прижимаю я его.

— И тогда… табак закончился. У тебя есть еще? — отвечает он. Я не хочу перебивать его предупреждением о том, что наши стратегические резервы вот-вот закончатся, и бросаю ему мешочек, находившийся у меня под рукой. Дурито набивает трубку, зажигает ее и продолжает: — Тогда происходит следующее: поскольку они совершенно не понимают реальной реальности, они начинают верить в то, что созданная их собственной ложью виртуальная реальность и симуляция — это и есть «реальная» реальность. Но эта шизофрения — не единственная проблема. Пролучается, что каждый из этих учеников начинает создавать свою собственную виртуальную «реальность» и жить согласно ей. Поэтому каждый из них диктует меры, противоречащие мерам, предлагаемым другими.

— Да, это объяснение достаточно… ммм… скажем… смело. — Дурито не останавливается и продолжает объяснять: — Но в этой правительственной непоследовательности есть нечто последовательное. Я проанализировал различные показатели. Прочитал все заявления кабинета, провел классификацию всех действий и бездействий, сравнил политичесую биографию каждого из членов правительства, изучил их поступки до мельчайших подробностей и пришел к одному очень важному выводу.

Дурито останавливается, набирает для пущей важности побольше воздуха и затягивает паузу для того, чтобы я спросил его:

— Каков же этот вывод?

— Это элементарно, дорогой Ватсон! В кабинете постоянно присутствует невидимый элемент, один персонаж, незаметно придающий согласованность и систематичность всему ослиному реву правительственной команды. Шеф, которому все они подчиняются. Включая самого Седильо. То есть, существует некий «Х» — истинный политический руководитель рассматриваемой нами страны…

— Но кто же этот таинственный «Мистер Х»? — спрашиваю я, не в силах унять дрожь, овладевшую всем моим телом от мысли, что им может быть…

— Салинас?

— Похуже… — говорит Дурито, собирая бумаги.

— Похуже чем Салинас? Кто он?

— Холодно. Это не «он», а «она», — говорит Дурито и делает затяжку.

— «Она»?

— Правильно. Ее фамилия «Дурацкая», а имя «Импровизация». И запиши это именно так, как я говорю — «дурацкая импровизация». Потому что ты должен знать, дорогой Ватсон, что бывают импровизации умные, но это другой случай. «Миссис Х» — это дурацкая импровизация неолиберализма в политике, это неолиберализм, сделавшийся политической доктриной; то есть, дурацкая импровизация, управляющая судьбами этой страны… и других тоже… Аргентины и Перу, например.

— Таким образом, ты намекаешь на то, что Менем и Фухимори — это то же самое, что и…?

— Я ни на что не намекаю. Я это утверждаю. Достаточно спросить об этом у аргентинских и у перуанских трудящихся. А когда у меня закончился табак, я анализировал Ельцина.

— Ельцина? Но разве объектом твоего анализа был не мексиканский правительственный кабинет?

— Нет, не только мексиканский. Ты должен знать, дорогой Ватсон, что неолиберализм — это бедствие всего человечества. Как СПИД. Конечно, мексиканская политическая система обладает столь умилительной степенью глупости, что не может не ввести в искушение. Тем не менее, все правительства, опустошающие мир, имеют между собой нечто общее: все их успехи построены на лжи и поэтому их фундамент столь же прочен, как и эта скамейка, на которой ты сейчас сидишь…

Я инстинктивно вскакиваю, проверяю сделанную нами из бревен и камышей скамейку и убеждаюсь в ее прочности и надежности. Уже успокоившись, я говорю Дурито:

— Но предположим, мой дорогой Шерлок, что плохие смогут удержать свою ложь в течение неопределенного времени, что их ложный фундамент останется по-прежнему прочен и они продолжат пожинать лавры…

Дурито не дает мне закончить и перебивает своим:

— Невозможно! Фундамент неолиберализма — это противоречие. Чтобы сохраняться, он должен пожирать себя самого и поэтому он сам себя разрушает. Здесь тебе и политические убийства, и наступание друг другу на ноги под столом на приемах, и всевозможные противоречия в поступках и декларациях государственных чиновников, и борьба между «группами интересов», и все остальное, что так часто лишает сна биржевых маклеров…

— Лишало сна. Думаю, они уже начали привыкать, тем более что биржа пошла в рост, — скептически замечаю я.

— Это мыльный пузырь. Он скоро лопнет. И ты еще вспомнишь мои слова, — говорит Дурито, улыбается с видом знатока и продолжает: — То что сейчас удерживает эту систему, ее и свалит. Это элементарно. Чтобы понять это достаточно прочитать «Трех всадников Апокалипсиса» Честертона. Это полицейская история, но как известно, природа подражает искусству.

— Мне кажется, что вся твоя теория — это чистая фант… — я не успеваю закончить. Скамья из бревен подо мной рушится с глухим звуком удара моего тела о землю и с менее глухим — вырвавшегося у меня проклятия.

Дурито умирает от смеха. Успокоившись, он говорит:

— Ты хотел сказать, что вся моя теория — это чистая фантазия? Ладно, как можешь видеть с твоего низкого уровня, природа подтверждает мою правоту. История и народ тоже немножко помогут.

Дурито дает понять, что беседа окончена и укладывается на газетные вырезки. Я даже не пытаюсь встать. Подтягиваю к себе рюкзак и устраиваюсь поудобнее. Мы умолкаем, глядя, как на востоке пространство между коленями гор наливается медово-пшеничным светом. Вздыхаем, что нам еще остается делать…

Вот так. Привет, и пусть ни история ни народ особо не задерживаются.

Суп с нежной болью в боку.

Четвертая декларация Лакандонской сельвы

СЕГОДНЯ МЫ ГОВОРИМ — МЫ ЗДЕСЬ!

МЫ ВОССТАВШЕЕ ДОСТОИНСТВО, ЗАБЫТОЕ СЕРДЦЕ РОДИНЫ

(Сокращенный вариант)

1 января 1996 г.

Народу Мексики:

Народам и правительствам мира:

Братья!

Не умрет цветок слова. Может умереть скрытое лицо тех, кто называет его сегодня, но слово, пришедшее из глубины истории и земли уже не сможет быть вырванным высокомерием власти.

Мы родились из ночи. В ней мы живем. В ней мы умрем. Но свет для других станет завтрашним днем, для всех сегодня плачущих ночь, для лишенных дня, для тех, кому подарок смерть, для тех, для кого запрещена жизнь. Для всех свет. Для всех все. Для нас боль и печаль, для нас радость непокорности, для нас невозможность будущего, для нас достоинство сопротивления. Для нас ничего.

Наша борьба за то, чтобы нас услышали, и негодное правительство шлет нам высокомерный окрик и затыкает уши пушечной канонадой.

Наша борьба из-за голода, и негодное правительство дарит желудкам наших детей свинец и бумагу.

Наша борьба ради достойной крыши, и негодное правительство разрушает наш дом и нашу историю.

Наша борьба за знания, и негодное правительство распределяет невежество и презрение.

Наша борьба за землю, и негодное правительство предлагает нам кладбища.

Наша борьба за достойный и честный труд, и негодное правительство покупает и продает тела и позор.

Наша борьба за жизнь, и негодное правительство предлагает смерть в виде будущего.

Наша борьба за уважение права решать и править, и негодное правительство навязывает тем кого больше, закон тех, кого меньше.

Наша борьба за свободу пути и мысли, и негодное правительство предлагает нам тюрьмы и могилы.

Наша борьба за справедливость, и негодное правительство переполняется преступниками и убийцами.

Наша борьба за историю, и негодное правительство предлагает забвение.

Наша борьба за Родину, и негодному правительству снятся чужеземный флаг и язык.

Наша борьба за мир, и негодное правительство провозглашает войну и разрушение.

Крыша, земля, труд, хлеб, здравоохранение, образование, независимость, демократия, свобода, справедливость и мир. Это было нашими знаменами на рассвете 1994 года. Это было нашими мечтами в ночи, длившейся 500 лет. Это сегодня наши требования.

Наши кровь и слово зажгли маленький огонек в горах и мы поднесли его к порогу обители власти и денег. Братья и сестры других рас и других языков, другого цвета, но общего с нами сердца, защитили наш свет и каждый сделал из него глоток собственного огня.

Попробовал власть имущий своим ветром погасить нас, но он лишь раздул наш свет в огнях других. Мечтает богатый погасить первый свет. Напрасно, уже много разных видов света, и каждый из них — первый.

Хочет высокомерный погасить непокорность, которую его невежество относит к рассвету 1994 года. Но непокорность, у которой сегодня смуглое лицо и истинный язык, родилась не вчера. Раньше говорила она на других языках и на других землях. Во многих горах и историях жила непокорность несправедливости. Говорила она и на языках науатль, пайпай, килива, кукапа, кочими, кумиай, йума, сери, чонталь, чинантеко, паме, чичимека, отоми, масауа, матласинка, окуильтеко, сапотеко, сольтеко, чатино, папабуко, миштеко, куикатеко, трики, амусго, масатеко, чочо, искатеко, уаве, тлапанеко, тотонака, тепеуа, пополука, мише, соке, уастеко, лакандон, майя, чоль, цельталь, цоциль, тохолабаль, маме, теко, ишиль, агуакатеко, мотосинтлеко, чикомусельтеко, канхобаль, хакальтеко, киче, какчикель, кетчи, пима, тепеуан, тараумара, майо, яки, каита, опата, кора, уичоль, пурепеча и кикапу. Говорила и говорит она и по-испански. Непокорность — не вопрос языка, а дело достоинства и способности чувствовать себя человеком.

Нас убивают за труд, за жизнь нас убивают. Нет для нас места в придуманном властью мире. За борьбу нашу тоже убьют нас, но при этом мы станем миром, в который поместимся все мы, и все мы без смерти будем жить в слове. Хотят отнять у нас землю, чтобы не слышно было шагов наших. Хотят отнять у нас историю, чтобы в забвении умерло наше слово. Не хотят нас, индейцев. Мертвыми хотят нас.

Для власть имущего молчание наше было желанным. Молча мы умирали, не было нас без слова. Мы боремся, чтобы говорить против забвения, против смерти, ради памяти и ради жизни. Мы боремся от страха умереть смертью от забвения.

Говоря в своем индейском сердце, жива остается Родина и живет ее память.

I

Братья:

Первого января 1995 года, после прорыва военного окружения, при помощи которого негодное правительство пыталось изолировать нас и заставить сдаться, мы призвали различные силы и граждан к созданию широкого оппозиционного фронта, который объединил бы демократическую волю всей страны против системы правительственной партии — движения Национального освобождения. Хотя с самого начала эта попытка создания силы оппозиционного единства столкнулась со множеством проблем, она продолжила свое существование в умах множества мужчин и женщин, которые не хотят видеть свою Родину отданной на откуп решениям властей и иностранного капитала. Широкий оппозиционный фронт, после непростого пути, полного трудностей, недоразумений и отступлений, уже близок к тому чтобы утвердить свои первые предложения и договоренности о совместных действиях. Долгий процесс созревания этого организационного усилия должен быть завершен в этом, только что наступившем году. Мы, сапатисты, приветствуем рождение движения Национального освобождения и искренне желаем, чтобы среди всех его участников всегда сохранялись эти стремление к единству и уважение к различиям.

После начала диалога с верховным правительством, обещание, взятое на себя САНО по поиску политического выхода из войны, начатой в 1994 году было предано. Делая вид, что стремится к диалогу, негодное правительство предпочло военное решение и прибегнув к неуклюжим и глупым аргументам, начало крупную военно-полицейскую атаку, главной задачей которой было убийство командования САНО. Повстанческие вооруженные силы САНО отразили удар десятков тысяч солдат, которые с иностранной помощью и современнейшей технологией смерти попытались заставить замолчать голос достоинства, звучавший из гор юго-востока Мексики. Организованное отступление позволило сапатистским силам сохранить свои боеспособность, моральный авторитет, политическую силу и историческое право, являющееся их основным оружием против преступления, стоящего у власти. Крупные мобилизации национального и международного гражданского общества остановили это предательское наступление и заставили правительство вернуться на путь диалога и переговоров. Десятки невинных безоружных граждан были арестованы негодным правительством и до сих пор находятся в тюрьмах в качестве заложников правящих нами террористов. Единственной победой федеральных сил было разрушение библиотеки, зала культурных мероприятий, танцевальной площадки и грабеж скромного имущества индейцев Лакандонской сельвы. Эта попытка убийства была скрыта правительственной ложью о «восстановлении национального суверенитета».

Забыв о 39 статье Конституции, присягу на выполнение которой оно принесло 1 декабря 1994 года, верховное правительство довело Мексиканскую Федеральную армию до категории армии оккупационной, поставило перед ней задачу защиты организованной преступности, ставшей правительством, и заставило ее воевать со своими братьями-мексиканцами.

Тем временем, настоящая потеря национального суверенитета и независимости воплощалась в секретных и открытых соглашениях экономического кабинета с хозяевами капиталов и иностранными правительствами. Сегодня, пока десятки тысяч федеральных солдат преследуют и пытаются запугать народ вооруженный ружьями в виде палок и словом достоинства, верховные правители заканчивают распродажу богатств мексиканского народа и лишают страну того немногого, что от нее оставалось.

Как только начался диалог, пойти на который ее вынудило национальное и международное гражданское общество, правительственная делегация получила возможность ясно показать свои истинные намерения в этих мирных переговорах. Эти неоконкистадоры индейцев, возглавившие правительственную команду на переговорах, отличаются высокомерным, надменным, расистским и унижающим других поведением, что приводило различные собрания во время Диалога в Сан-Андресе от провала к провалу. Делая ставку на усталость и истощение сапатистов, правительственная делегация приложила все усилия к тому, чтобы добиться прекращения диалога, ибо была уверенной в том, что в этом случае у нее будут аргументы прибегнуть к силе и таким образом достичь того, чего путем разума она не в состоянии добиться.

Видя, что правительство избегает серьезного отношения к причинам национального конфликта, которым является война, САНО выступила с мирной инициативой. Эта инициатива должна была расчистить путь к диалогу и переговорам. Призвав гражданское общество к национальному и международному диалогу в поисках нового мира, САНО организовало Консультации ради Мира и Демократии, чтобы выслушать национальное и международное мнение по поводу своих требований и своего будущего.

При активном участии членов Национальной Демократической Конвенции, бескорыстной отдаче тысяч граждан, не принадлежащих ни к какой организации, но стремящихся к демократии, мобилизации международных комитетов солидарности и групп молодежи, безукоризненной помощи братьев и сестер из Национального Гражданского Альянса,[53] в течение августа и сентября 1995 года, была осуществлена беспрецендентная для мировой истории практика — диалог мирного гражданского общества с подпольной вооруженной группой. В процессе этой встречи состоялось более миллиона трехсот тысяч диалогов. В результате консультации была подтверждена легитимность требований сапатистов, был придан новый импульс в создании широкого оппозиционного фронта, которое в этот момент находилось на мертвой точке и было четко выражено желание большинства опрошенных видеть сапатистов участвующими в гражданской политической жизни страны. Активное участие международного гражданского общества заставило нас задуматься о необходимости создания пространства для встречи между различными формами поиска демократии, которые существуют в разных странах. САНО серьезно восприняла результаты этого национального и международного диалога и начала пролитическую и организационную работу для продвижения согласно этим полученным от общества сигналам.

Отвечая на успех Консультации ради Мира и Демократии, сапатисты выступили с тремя новыми инициативами. Инициатива международная заключалась в предложении провести межконтинентальную встречу против неолиберализма. Двумя национальными инициативами стали — с одной стороны создание гражданских комитетов по диалогу, как основы для обсуждения главных проблем страны и зародыш новой непартийной политической силы, и строительство новых Агуаскальентес[54] как места для встречи между гражданским обществом и сапатизмом — с другой.

В настоящий момент, через три месяца после выдвижения этих инициатив, мы готовимся заявить о созыве международной встречи ради человечества и против неолиберализма, по всей Мексике уже создано более 200 комитетов по диалогу и сегодня мы открываем пять новых Агуаскальентес: один в общине Ла-Гарруча, другой в Овентике, еще один в Морелии, другой в Ла-Реалидад и последний и первый из них — в сердце всех честных мужчин и женщин, которые есть в мире.

В обстановке постоянных угроз и лишений, индейские сапатистские общины и гражданское общество смогли создать эти центры гражданского и мирного сопротивления, которые одновременно с этим станут еще и местом защиты мексиканской и мировой культур.

Первым испытанием для нового национального диалога стал Первый стол диалога в Сан-Андресе. Пока правительство демонстрировало свое невежество в отношении исконных жителей этой земли, советники и приглашенные САНО начали диалог, который оказался таким богатым и новым, что немедленно вышел за узкие рамки тематики стола в Сан-Андресе и достиг своего настоящего масштаба — национального. Мексиканские индейцы, раньше всегда вынужденные выслушивать, подчиняться, соглашаться и смиряться, взяли слово и начали говорить с мудростью времени, ставшего эхом их поступи. Навязанный властью для всеобщего потребления образ невежественного, робкого и смешного индейца, разлетелся вдребезги и индейские гордость и достоинство вернулись в историю, чтобы занять там положенное им место — место настоящих и полноценных граждан.

Независимо от того, чем закончится первое обсуждение договоренностей в Сан-Андресе, диалог, начатый различными этниями и их представителями продолжится сейчас на Национальном Индейском форуме и его ритм и масштаб будут зависеть от решений самих индейцев. На мексиканском политическом сценарии очередное разоблачение преступной сути салинистского режима вновь потрясло систему правительственной партии. Апологеты салинистских антиреформ стали вдруг жертвами приступа амнезии и сейчас с энтузиазмом преследуют того, в чьей тени они когда-то обогатились. Партия Национальное Действие, самый верный из союзников Карлоса Салинаса де Гортари, начала демонстрировать свою реальную способность сдвинуть Институционную Революционную партию с вершины политической власти и показать всем свою репрессивную и реакционную суть. Те кто с надеждой видит рост влияния неопээндизма,[55] забывают, что уход одной диктатуры еще не значит демократии. Они аплодируют новой инквизиции, уже готовящей «ради защиты демократии» новые репрессии и нравоучения, под аккомпанемент предсмертных хрипов страны, которая была когда-то примером для многих, а сегодня лишь источник скандалов и полицейских хроник для мировых новостей. Константами правительственной власти были и остаются репрессии и безнаказанность; массовые убийства индейцев в Герреро, Оахаке и Уастеке отражают правительственную политику в отношении коренных жителей, авторитаризм в УНАМе по отношению к движению Колледжей Наук и Гуманизма[56] демонстрирует путь коррупции, ведущий от академии к политике, арест руководства Эль-Барсона[57] — еще один пример предательства, как метода диалога, зверства регента Эспиносы[58] — проявление уличного фашизма в городе Мехико, реформы Закона о социальном обеспечении утверждают демократизацию нищеты и поддержку приватизированных банков, в духе прочного единства между властью и деньгами, политические преступления неразрешимы, потому что происходят как раз от тех, кто любит говорить о борьбе с ними и на фоне всего этого, экономичексий кризис делает коррупцию в правительственных сферах еще более вызывающей. Правительство и преступление сегодня стали уже синонимами и эквивалентами.

Пока настоящая оппозиция пытается в нащупать, как пульс, центр умирающей страны, широкие слои населения увеличивают свой скепсис по отношению к политическим партиям и ищут, не находя пока, новые пути участия в политике, политическую организацию нового типа.

Героическое сопротивление индейских сапатистских общин, как звезда, осветило мрачный пейзаж 1995 года и вписало свою достойную страницу в историю Мексики. Народное сопротивление среди трудящихся Сутаура-100[59] в Тепостлане и в Эль-Барсоне, тоже нашло своих достойных представителей. И таких примеров немало.

Резюмируя, можно сказать, что 1995 год охарактеризовался определением двух совершенно разных и взаимоисключающих проектов развития страны.

С одной стороны — это проект, предлагаемый властями, предполагающий полное разрушение мексиканского государства, отрицание его истории, отказ от его независимости, предательство и преступление, как высшие ценности, обман и лицемерие, как метод правления, дестабилизация и неуверенность в завтрашнем дне, как национальная программа и репрессии и нетерпимость, как план развития. Этот проект представлен как преступным ликом ИРП, так и демократическим маскарадом ПНД. И с другой стороны — есть проект перехода к демократии, но не в результате секретных сделок с властью, имитирующих перемены, чтобы все оставалось по-прежнему, а переход к демократии, как проект восстановления страны, защита национального суверенитета, справедливость и надежда как стремления, правда и принцип править подчиняясь, как руководство для любых властей, стабильность и безопасность, делающие возможными демократию и свободу, диалог, терпимость и гражданское участие как новая форма политической практики.

Этот проект уже начинает осуществляться и будет зависеть не от одной гегемонирующей политической силы или гениальности какого-то одного лидера, а от широкого оппозиционного движения, способного отразить чувства всей страны. Сейчас мы находимся в состоянии войны, потрясшей Мексику в конце ХХ века. Войны между теми, кто стремится увековечить социальный, культурный и политический режим, существование которого является преступлением, именуемом изменой родине, и теми, кто борется за свободные и справедливые демократические перемены. Сапатистское восстание — лишь часть этой большой войны, которая заключена в борьбе между памятью, стремящейся к будущему и забвением, привыкшим служить чужеземцам.

Новое плюралистическое, терпимое, включающее, демократическое и свободное общество возможно будет сегодня только в случае совместного построения этой новой родины. Власть не будет ее строителем. Сегодняшняя власть — лишь агент по продажам руин страны, разрушенной истинными подрывными и дестабилизирующими элементами — ее правителями.

В большинстве наших проектов — проектов независимой оппозиции есть один серьезный недостаток, который сегодня становится ключевым — мы выступаем против проекта, предполагающего разрушение страны, но у нас нет конкретного согласованного предложения по ее восстановлению. САНО не собирается быть ничьим авангардом и была и остается лишь частью этого совместного усилия по переходу к демократии. Несмотря на преследования и угрозы, ложь и предательство, САНО продолжает борьбу за демократию, свободу и справедливость для всех мексиканцев.

Сегодня борьба за демократию, свободу и справедливость в Мексике — это борьба за национальное освобождение.

II

Сегодня, слыша стук сердца Эмилиано Сапаты и голоса всех наших братьев, мы призываем народ Мексики принять участие в новом этапе борьбы за национальное освобождение и за построение новой родины, посредством этой…

Четвертой Декларации Лакандонской Сельвы

в которой мы призываем всех честных мужчин и женщин принять участие в создании новой политической силы, рождающейся сегодня -

Сапатистского Фронта Национального Освобождения

организации гражданской и мирной, независимой и демократической, мексиканской и национальной, борющейся за демократию, свободу и справедливость в Мексике. Сапатистский Фронт Национального Освобождения рождается сегодня и мы приглашаем для участия в нем рабочих, трудящихся села и города, индейцев, поселенцев, учителей и студентов, мексиканских женщин, молодежь всей страны, честных артистов и интеллектуалов, последовательных служителей культа, всех мексиканских граждан, стремящихся не к власти, а к демократии, свободе и справедливости для нас и наших детей.

Мы приглашаем мексиканское гражданское общество, тех кто не состоит ни в какой политической партии, общественные и гражданские движения, всех мексиканцев к строительству этой новой политической силы. Новой политической силы, которая станет общенациональной. Новой политической силы, опирающейся на САНО.

Эта новая политическая сила должна стать частью широкого оппозиционного движения, Движения национального освобождения, как пространства гражданского политического действия, где будут собраны другие политические силы независимой оппозиции, место встречи наших устремлений и координации совместных действий.

Политическая сила, участники которой не будут занимать и не будут стремиться занять ни посты, на которые избирают путем народного голосования, ни правительственные должности любого уровня. Политическая сила, которая не будет стремится к власти. Сила, которая не будет являться политической партией.

Политическая сила, которая сможет организовать требования и предложения граждан для того, чтобы тот, кто правит, правил подчиняясь. Политическая сила, которая сможет организовать решение коллективных проблем без вмешательства политических партий и правительства. Мы не обязаны ни у кого просить разрешения, чтобы быть свободными. Правительственные функции — прерогатива общества и исполнение этих функций — его право. Политическая сила, которая будет бороться против концентрации богатства в руках немногих и против централизации власти. Политическая сила, единственной привилегией участников которой будет чувство выполненного долга.

Политическая сила, которая будет обладать местной, региональной и зональной организацией и будет расти с уровня своей базы, являющейся ее социальной опорой. Политическая сила, которая возникла из гражданских комитетов по диалогу.

Политическая сила, которая называется Фронтом, потому что стремится объединить непартийные организационные усилия, предлагает многие уровни участия и различные формы борьбы.

Политическая сила, которая называется Сапатистским фронтом, потому что родилась она с индейскими сердцем и надеждой, которые вместе с САНО вновь спустились с мексиканских гор.

Политическая сила Национального Освобождения, потому что ее борьба — за освобождение всех мексиканцев и во всей стране.

Политическая сила с программой борьбы из 13 пунктов, вошедших в Первую Декларацию Лакандонской Сельвы и обогащенных за два года сопротивления. Политическая сила, которая будет бороться против системы государственной партии. Политическая сила, которая будет бороться за демократию не только в избирательной сфере, а во всем. Политическая сила, которая будет бороться за новое учредительное собрание и новую Конституцию. Политическая сила, которая будет бороться за то, чтобы везде были справедливость, свобода и демократия. Политическая сила, которая будет бороться не за политическую власть, а за демократию, состоящую в том, чтобы тот, кто правил, правил подчиняясь.

Мы призываем всех мучин и женщин Мексики, индейцев и не индейцев, все национальности, составляющие наш народ, всех согласных бороться за достойную крышу, землю, труд, хлеб, здравоохранение, образование, информацию, культуру, независимость, демократию, справедливость, свободу и мир, тех, кто понимает, что система государственной партии — это главное препятствие для перехода к демократии в Мексике; тех, кто знает, что слово демократия значит не сменяемость власти, а правительство народа для народа и ради народа, тех кто согласен с тем, чтобы был подготовлен новый Основной Закон, который включит в себя основные требования мексиканского народа и гарантии исполнения его 39 статьи, путем проведения плебисцита и референдума, тех, кто не стремится и не претендует занимать государственные посты и выборные должности, тех, чье сердце, воля и мысли находятся с левой стороны груди, тех, кто хочет перестать быть зрителем и готов иметь в качестве единственного вознаграждения и привилегии возможность участвовать в восстановлении страны, тех, кто хочет построить что-то новое и хорошее, — всех их мы приглашаем вступить в Сапатистский Фронт Национального Освобождения.

Граждане, не состоящие ни в каких политических партиях, социальные и политические организации, гражданские комитеты по диалогу, движения и группы, все те, кто не стремится к власти и кто подпишет эту Четвертую Декларацию Лакандонской Сельвы, должны будут взять на себя обязательства участвовать в диалоге для согласования внутренней структуры, плана действий и декларации принципов Сапатистского Фронта Национального Освобождения.

С организованным в Сапатистский Фронт Национального Освобождения единством сапатистов гражданских и сапатистов-бойцов, борьба начатая 1 января 1994 года входит в свою новую стадию. САНО не исчезает, но его главное усилие будет сейчас направлено на борьбу политическую. Когда придет время и будут созданы подходящие для этого условия, САНО примет прямое участие в работе Сапатистского Фронта Национального Освобождения.

Сегодня, 1 января 1996 года Сапатистская Армия Национального Освобождения подписывает эту Четвертую Декларацию Лакандонской Сельвы. Мы приглашаем народ Мексики подписать ее тоже.

III

Братья:

Много слов обитает в мире. Многие миры возникают и умирают. Из многих миров состоим мы. Есть слова и миры которые лживы и несправедливы. Есть слова и миры которые правдивы и настоящи. Мы делаем настоящие миры. Мы сделаны из правдивых слов.

В мире власть имущего помещаются только хозяева и их слуги. В мире, которого хотим мы, помещаются все.

Мир, которого мы хотим, это тот, в который помещаются все миры. Родина, которую мы строим, это та, где поместятся все ее народы и языки, чтобы все шаги касались ее, чтобы все могли улыбаться с ней, чтобы для всех был рассвет ее.

Мы говорим о единстве, даже когда молчим. Тихо и нежно шепчем мы слова, ищущие единства, которое история обнимет, которая оттолкнет прошлое, нас сталкивающее и разрушающее.

Наше слово, наша песня, наш крик — для того чтобы не умирали больше мертвые. Для того чтобы жили они мы боремся, для того чтобы жили они мы поем.

Да здравствует слово. Да здравствует это «Все, Баста!». Да здравствует ночь, становящаяся утром. Да здравствует достоинство шагов наших вместе со всеми, кто плачет. Борьба наша чтобы сломать часы смерти власть имущего. Борьба наша ради нового времени жизни.

Не умирает цветок слова, хотя в тишине шаги наши. В тишине высевается слово. Чтобы расцвести в крике замолкает. Солдатом становится слово, чтобы забытым не умереть. Чтобы жить умирает слово, скрытое навсегда в чреве мира. Рождаясь и живя мы умираем. Всегда будем жить мы. Забвение для тех лишь, кто без истории остался.

Мы здесь. Мы не сдаемся. Сапата жив, и несмотря ни на что, борьба продолжается.

С гор юго-востока Мексики.

Подпольный Революционный Индейский комитет,

Генеральное Командование Сапатистской Армии Национального Освобождения.

Мексика, январь 1996 г.

Первая декларация Ла-Реалидад[60]

«Я пришел, вот он я, ваш певец.

Наслаждайтесь, знакомьтесь, идите сюда,

будем ближе, чье сердце болит.

Я поднимаю песню»

Поэзия науатль

ПРОТИВ НЕОЛИБЕРАЛИЗМА И ЗА ЧЕЛОВЕЧЕСТВО

1 января 1996 г.

Народам мира:

Братья!

В течение последних лет власть денег скрывала свой преступный облик под новой маской. Поверх границ, не обращая внимания на национальности и цвета, власть денег унижает достоинства, оскорбляет честь и убивает надежду. Переименованное в «неолиберализм», историческое преступление концентрации привилегий, богатств и безнаказанностей демократизирует нищету и отчаяние.

Идет новая мировая война, и на этот раз — против всего человечества. Как и во всех войнах, ее цель — новое распределение мира.

Словом «глобализация» называют эту современную войну, убивающую и забывающую. Новое распределение мира заключается в концентрации власти у власти и нищеты у нищеты.

Новое распределение мира исключает «меньшинства». Индейцы, молодежь, женщины, гомосексуалисты, лесбиянки, цветные люди, иммигранты, рабочие, крестьяне; большинства, населяющие подвалы мира, для власти представляют собой маловажные меньшинства. Новое распределение мира исключает большинства.

Современная армия финансового капитала и коррумпированные правительства наступают и завоевывают страны единственным способом, которым умеют — разрушая их. Новое распределение мира разрушает человечество.

Новое распределение мира существует только для денег и его слуг. Мужчины, женщины и машины стали равны в своей пользе или бесполезности для нового распределения мира. Ложь правит и умножается в своих проявлениях и в средствах массовой информации.

Новую ложь продают нам под видом истории. Ложь о поражении надежды, ложь о поражении достоинства, ложь о поражении человечества. Зеркало власти уравновешивает для нас ложь о победе цинизма, ложь о победе лакейства и ложь о победе неолиберализма.

Вместо человечности нам предлагают показатели на биржах, вместо достоинства нам предлагают глобализацию нищеты, вместо надежды нам предлагают пустоту, вместо жизни нам предлагают интернационал ужаса.

Против интернационала ужаса, представляемого неолиберализмом, нам необходимо создать интернационал надежды. Единство, поверх границ, языков, цветов, культур, половой принадлежности, стратегий и образов мысли, всех тех, кто предпочитает видеть человечество живым.

Интернационал надежды. Не бюрократию надежды, не перевернутую, и поэтому подобную оригиналу, копию того, что нас уничтожает. Не власть с новым знаком или под новыми одеяниями. Но с собственным духом, духом достоинства. И с цветком, цветком надежды. И с песней, песней жизни.

Достоинство — это та самая родина без национальности, радуга, которая мост, шум сердца, в котором живет неважно какая кровь, гордая непочтительность, преодолевающая границы, таможни и войны.

Надежда — это непокорность, отвергающая конформизм и пораженчество.

Жизнь — это то, что нам должны: право решать и править, думать и действовать со свободой, которая не утверждается за счет рабства других, право отдавать и получать то, что справедливо.

В связи со всем этим, вместе с теми, кто поверх границ, языков и цветов разделяют песню жизни, борьбу против смерти, цветок надежды и дух достоинства…

Сапатистская Армия Национального Освобождения

Говорит…

Всем тем, кто борется за человеческие ценности демократии, свободы и справедливости.

Всем тем, кто старается сопротивляться всемирному преступлению, именуемому «неолиберализмом» и стремится к тому, чтобы в будущем, человечество и надежда стать лучше, стали синонимами.

Всем индивидуумам, группам, коллективам, движениям, общественным, гражданским и политическим организациям, профсоюзам, ассоциациям соседей, кооперативам, всем левым прошлого и будущего, неправительственным организациям, группам солидарности с народами мира, музыкальным группам, племенам, интеллектуалам, индейцам, студентам, музыкантам, рабочим, артистам, учителям, крестьянам, культурным группам, молодежным движениям, альтернативным средствам информации, экологистам, поселенцам, лесбиянкам, гомосексуалистам, феминистам, пацифистам.

Всем людям без дома, без земли, без работы, без пищи, без здравоохранения, без образования, без свободы, без справедливости, без независимости, без демократии, без мира, без родины, без завтра.

Всем тем, кто независимо от цветов, национальностей или границ, сделал из надежды свой щит и свой меч.

Что приглашает всех на Первую Межконтинентальную Встречу за Человечество и против Неолиберализма.

Которая состоится между апрелем и августом 1996 года на пяти континентах, согласно следующей программе мероприятий:

Первое: Подготовительные континентальные ассамблеи пройдут в апреле 1996 г. в следующих центрах:

1. Европейский континент: Берлинский центр, Германия.

2. Американский континент: Центр в Ла-Реалидад, Мексика.

3. Азиатский континент: Токийский центр, Япония.

4. Африканский континент: Центр пока не определен.

5. Океанический континент: Сиднейский центр, Австралия.

Примечание: место нахождения континентальных центров может быть изменено по решению организаторов.

Второе: Первая Межконтинентальная Встреча за Человечество и против Неолиберализма будет проведена с 27 июля по 3 августа 1996 г. в сапатистских Агуаскальентес, Чьяпас, Мексика.

Основы ее проведения:

Тематика:

Тема 1. — Экономические аспекты жизни в условиях неолиберализма, формы сопротивления и борьбы и предложения, связанные с борьбой против неолиберализма и за человечество.

Тема 2. — Политические аспекты жизни в условиях неолиберализма, формы сопротивления и борьбы и предложения, связанные с борьбой против неолиберализма и за человечество.

Тема 3. — Социальные аспекты жизни в условиях неолиберализма, формы сопротивления и борьбы и предложения, связанные с борьбой против неолиберализма и за человечество.

Тема 4. — Культурные аспекты жизни в условиях неолиберализма, формы сопротивления и борьбы и предложения, связанные с борьбой против неолиберализма и за человечество.

Организация: Подготовительные собрания в Европе, Азии, Африке и Океании будут организованы комитетами солидарности с сапатистским восстанием, близкими к ним организациями и гражданскими группами, заинтересованными в борьбе против неолиберализма и за человечество. Мы призываем все эти группы всех стран вместе работать над организацией и осуществлением подготовительных ассамблей.

Межконтинентальная Встреча ради Человечества и против Неолиберализма, которая будет проведена с 27 июля по 3 августа 1996 г. в Чьяпасе, в Мексике, будет организована САНО и гражданами и мексиканскими неправительственными организациями, которые будут представлены отдельно.

Аккредитация: Аккредитации для работы в подготовительных ассамблеях 5 континентов будут выданы организационными комитетами, создающимся соответственно в Европе, Азии, Африке, Океании и Америке.

Аккредитации для участитя во встрече в Чьяпасе, в Мексике, будут выданы в соответствующих странах комитетами солидарности с сапатистским восстанием, с народом Чьяпаса, с народом Мексики, а в Мексике — организационной комиссией, которая будут представлена отдельно.

Общее и межконтинентальное примечание: Все что не учтено в этом документе будет решено, в случае континентальных подготовительных ассамблей — соответствующими организационными комитетами, и в случае встречи в Чьяпасе, в Мексике — межконтинентальным организационным комитетом.

Братья! Человечество живет в груди каждого, и как и сердце, оно предпочитает ее левую сторону. Пора встретить его. Пора встретиться.

Мир не нужно завоевывать. Достаточно сделать его заново. Нам. Сегодня.

Демократии!

Свободы!

Справедливости!

С гор юго-востока Мексики.

От имени Подпольного Революционного Индейского комитета -

Генерального Командования Сапатистской Армии Национального Освобождения.

Субкоманданте Маркос

Объявление-Приглашение на Межконтинентальную встречу за человечество и против неолиберализма

Сапатистская Армия Национального Освобождения.

Мексика.

Май 1996 г.

Кому: Планете Земля (или тому, что от нее останется).

Примите протокольные приветствия и проч. Мы хотим пригласить вас на Межконтинентальную встречу за человечество и против неолиберализма. И чтобы добиться этого, мы изобрели данную хитроумную схему, которая, вне зависимости от того примете вы наше приглашение или нет, доставит вам несколько минут здорового веселья. Просим строго следовать инструкциям. Не за что. До встречи в конце письма (вы можете сэкономить улыбки и возмущения, если перескочите через все и просто прочтете конечный постскриптум) или в начале встречи.

С уважением,

От имени Верховной временной интергалактической и гипернациональной комиссии по серьезным и прочим приглашениям (ВВИИГКПСИПП).

Суп Маркос

Инструкция для прочтения объявления-Приглашения на Межконтинентальную встречу за человечество и против неолиберализма

Первое. Отметьте цветочком модель объявления-приглашения, которая вас больше всего устраивает:

Модель А. Объявление-приглашение с (относительной) теоретической точностью (для тех, кто требует аргументов и причин).

Модель Б. Объявление-приглашение Серьезное и Формальное (для тех же).

Модель В. Объявление-приглашение Расплывчатое (чтобы обмануть врага).

Модель Г. Объявление-приглашение Сокращенное (для тех, кто спешит).

Модель Д. Объявление-приглашение Исключающее (для агентов, полицейских, стукачей и халявщиков).

Второе. Прочтите объявление-приглашение соответствующее избранной вами модели.

Третье. Отметьте облачком выбранный вами ответ на следующие вопросы:

1. Вы принимаете наше объявление-приглашение? Да _____ Нет _____ Не знаю _____ Другое ______

2. Собираетесь ли вы участвовать во встрече? Да _____ Нет _____ Не знаю _____ Другое ______

3. Считаете ли вы, что мы заслуживаем победы? Да _____ Нет _____ Не знаю _____ Другое ______

Четвертое. После этого аккуратно согните объявление-приглашение, сделайте из него изящную панамку, подарите ее мальчику или девочке или просто наденьте ее себе на голову и немного помечтайте о том, чего бы вам больше всего хотелось.

Пятое. Па самом деле, все инструкции уже закончились, пятую мы добавили только для того, чтобы нарушить парность и тихо почтить асимметрию.

Это все. Счастливого пути.

С уважением.

От имени Верховной временной интергалактической и гипернациональной комиссии по серьезным и прочим приглашениям (ВВИИГКПСИПП).

СупМаркос.

ПРИМЕЧАНИЕ. Далее следуют различные модели объявления-приглашения. Выберите одну, отвечающую вашему вкусу, интересу или бюджету.

МОДЕЛЬ А

Объявление-приглашение с (относительной) теоретической точностью (для тех, кто требует аргументов и причин).

Сегодня видно, что Власть всячески стремится не допустить того, чтобы кем-то был указан ее путь. Согласно логике Власти, у ее жертв нет права ни на то, чтобы знать свою дальнейшую судьбе, ни на то, чтобы дать имя ее смертельным шагам. Власть думает, что если она будет названа, выдающаяся за настоящее летаргия, перестанет быть эффективной. Для того чтобы скрывать определения, у Власти есть свои мудрые маги и собственная свита консультантов. Потому что если власть будет названа — у преступлений появятся ответственные, и преступления эти перестанут выглядеть просто историческими случайностями. «Неолиберализма не существует, — заявляют тупеющие мудрецы, — все это выдумки бессонных левых, которые ищут в этом названии удобную замену своих старых концепций. Слово «неолиберализм», — настаивают они, — сводится к этическим и моральным оценкам, далеким от строгого научного анализа, позволяющего классифицировать, измерять, делать ссылки и определения… и делать концепции бесполезными». Не стоит переносить неолиберализм в сферу морали и этических ценностей, причем не только потому, что в этой области он совершенно беспомощен, а именно из-за того, что неолиберализм предполагает полную отмену всей морали и этических ценностей.

Великие мудрецы трясутся, вопят и и рвут на себе благородные шевелюры (или то, что от них осталось): «Забудьте глупости вроде надежды, забудьте кривляния вроде защиты жизни, забудьте болтовню вроде демократии, забудьте анахронизмы вроде свободы, забудьте «ностальгию по прошлому» вроде борьбы за перемены, забудьте о чепухе вроде справедливости. Неолиберализм — это успех, потому что Власть — это успех». «Возьмите, подберите эту одежду, которую мы вам предлагаем, — настаивают, — займите свое место в нашей схеме, не будьте неудобными, не отказывайтесь от того, чтобы быть классифицированными. Все, что не может быть классифицировано — не в счет, его не существует, его просто нет. Мы предлагаем вам крохи, это так, но все же это лучше, чем совсем ничего. Примите этот кусочек Власти, который наша милость вам может пожаловать. Я — лучшая из религий, я объединяю все: нового бога и культ, тайну и акт веры, попа и прихожанина, священный образ и храм, другие мне не нужны, даже чтобы молиться на меня, для этого у меня есть зеркало, отражающее статистику моей победы».

«Борющиеся всех стран! Соединяйтесь в вашем поражении! В вашем прошлом нет ни одной-единственной победы. Ваша ностальгия — это единственное, что могло с вами статься. Я есть то, что я есть — вечное повторение. Примите все старое переработанное, копируйте меня, я — это то же самое, что было всегда, я позволяю вам перемены, если они заключаются в маленьких вариациях, я — это старое обновленное, кошмар всех времен, но с одним преимуществом — сегодня глобализованный. Я принимаю вас как вечных соперников только при одном условии: в ваших руках должно остаться оружие, оказавшееся бесполезным вчера, я терплю вас, пока вы повторяете ваши вчерашние поражения. Я принимаю вас, как скромную дань моему победному прошлому. Не пытайтесь предпринимать ничего нового, повторяйте старое, не выходите за пределы моей логики, я не потерплю вас, если вы окажетесь неудобными. Примите ваш новый девиз «Раскаяние или Смерть! Мы проиграем!»

Человеческий возраст делится для Власти на детство и зрелость. Взрослый — это Власть, дети — это все те, кто должен быть подчинен. Власть говорит нам, что для того чтобы оставить детство, мы должны стремиться стать взрослыми, стать частью Власти. «Придерживайтесь правил, оставьте ваши сентиментальность и непокорность, примите мое существование, не ставьте его под вопрос», — с горьким скепсисом шепчет Власть устами раскаявшихся, которые подтверждают поражение диссидентства, и выживших в историческом кораблекрушении, которые сводят человеческое стремление быть лучше к приторным сентиментальным ужимкам.

Преимущественно индейское восстание в горах юго-востока Мексики, на 91 градусе западной долготы и 16 градусе северной широты мирового супермаркета, стоя одной ногой в прошлом и другой — в будущем, бросило вызов нынешнему разочарованию. Мудрецы Власти, сбивая друг друга с ног, бросились рядить в одежды и приклеивать ярлыки: «это милленаристы, анахроничные марксоиды, воскресшие руины Берлинской стены, фундаменталисты, жаждущие повернуть назад часы истории, невежды в вопросах прогресса, допустимый остаток при постоянной кампании по ликвидации изгоев».

Но одежды рвутся и ярлыки не подходят. «Мыслители» спрашивают себя:

«Кто такие эти индейцы, которые ничего не покупают и ничего не продают? Кого они волнуют? Стоит ли тратить силы на их уничтожение? Не избавит ли нас от них сама удивительная машина Власти, именуемая прогрессом? Что делают эти аборигены на скоростном шоссе информатики, говоря о достоинстве? Что такое «достоинство»? На каких валютных биржах оно котируется? Каков его коммерческий баланс? Почему столько шума за границей? Что увидели в этом крошечном бунте австралийцы, японцы, североамериканцы, аргентинцы, англичане, африканцы, итальянцы, эквадорцы, французы, чилийцы, палестинцы, испанцы, израильтяне, канадцы, шведы, перуанцы, немцы, доминиканцы, баски, курды, датчане, бразильцы, голландцы, греки, колумбийцы, ирландцы, каталонцы, венесуэльцы, шотландцы, гватемальцы и даже мексиканцы? Что это такое «Интернационал надежды»? Сколько военных самолетов, боевых кораблей, танков и ядерных боеголовок у них есть? Какие финансовые рынки они контролируют? Кто ими командует? И, самое главное, сколько они стоят?

Сапатистское восстание — неудобное препятствие на головокружительном пути современности, превращающем каждое правительство в управляющих этажом, каждое национальное богатство — в товар на полке валютных бирж, каждое достоинство — в скидку на несезонный товар, а каждую историю — в бесполезную брошюру для коллекции.

Необходимо создать новую политическую культуру. Эта новая политика может возникнуть из нового видения Власти. Речь идет не о захвате Власти, а о революционном изменении ее отношений с теми, кто ее осуществляет, и с теми, кто испытывает ее на себе.

Сапатизм не является ни новой политической идеологией, ни смесью из старых идеологий. Сапатизма нет, его не существует. Он только служит, как служат мосты, чтобы перебраться с одной стороны на другую. Поэтому в сапатизм вмещаются все, кто хочет попасть с одной стороны на другую. Каждый, у кого есть своя та и эта сторона. Нет универсальных рецептов, линий, стратегий, тактик, законов, регламентов и лозунгов. Есть только одно желание — построить лучший мир, иначе говоря, новый.

Резюмируя: сапатизм не принадлежит никому, и поэтому принадлежит всем.

Это — основные идеи, из которых исходит наше приглашение на Межконтинентальную встречу за человечество и против неолиберализма. Это встреча, а не конгресс. Мы встретимся и увидим, что из этой встречи выйдет. Это не встреча только сапатистов или симпатизирующих сапатизму. Это встреча между всеми теми, кто сказал «Баста!» или хочет сказать свое собственное «Баста!» своему собственному кошмару.

В общем, сложите свое «Баста!» в сумку, сообщите кому следует, что с 27 июля по 3 августа вы будете находиться в горах юго-запада Мексики, встречаясь с другими «Баста!», чтобы подумать, как вновь запустить маховик истории.

Добро.

МОДЕЛЬ Б.

Объявление-приглашение Серьезное и Формальное (для них же).

Мы говорим наше «Баста!» и хотим встретиться с вашим «Баста!». Не обращайте внимания на этих неуклюжих интеллектуалов и мрачных раскаявшихся, не принимайте всерьез их рекомендаций и издевок. Встреча — это праздник, так что вы можете сказать у себя на работе или дома, что вас пригласили на праздник и что вы не задержитесь надолго, всего на несколько дней (в те самые дни, когда июль и август сливаются в своем влажном объятии), что невозможно отказаться (ведь это так, не правда ли?), ведь как можно не побывать там, если там вы встретитесь с… с другими!

И амфитрионы говорят, что встреча эта не для того, чтобы увидеть, кто выиграет и кто проиграет, или для того, чтобы увидеть, кто сильнее и кто слабее, или кто знает больше, а кто меньше, или чтобы увидеть, кто более то или более это. Эта встреча, говорят амфитрионы, встреча для… для… ладно, амфитрионы говорят, что нужно быть на встрече, чтобы выяснить, что же мы встретим, так что надо отправиться на встречу, которая, как ясно говорит приглашение, за человечество, и оно заслуживает всего, и направлена против неолиберализма, потому что этот урод тоже заслуживает всего.

Поэтому вам остается только взять зубную щетку, расческу и тапочки. Тот кто пойдет вас провожать, спросит, зачем зубная щетка, расческа и тапочки, и вы совершенно серьезно ответите, что в приглашении было ясно сказано прибыть с зубной щеткой, расческой и тапочками, и для чего-то это так нужно, раз это написано в приглашении и, конечно, видно, что приглашение это очень серьезное, и чтобы у вас не осталось сомнений, проверьте свой багаж, чтобы убедиться, что вы взяли с собой зубную щетку, расческу и тапочки, и навеняка вы спросите себя: какого черта нужны зубная щетка, расческа и тапочки в горах юго-востока Мексики, причем будьте осторожны — не говорите этого вслух, лучше поспешите, потому что ваш корабль-самолет-автобус-велосипед-трицикл-или-что-то-другое уже отправляется, и было бы жаль упустить эту встречу, не только потому что абсурдно упускать встречу, которая для того, чтобы встретиться и не для того, чтобы потеряться, а еще и потому, что в этом случае вы никогда не узнаете, какого черта вам нужны зубная щетка, расческа и тапочки в горах юго-востока Мексики, и вы вспомните, что эти сапатисты просили взять на континентальную встречу несколько листов цветной бумаги и нитку, но поскольку уже видно, что эта встреча межконтинентальная и более серьезная, потому что сейчас они просят зубную щетку, расческу и тапочки, и все аналитические службы военной и полицейской разведки (которые обычно блещут своей полной неспособностью к анализу) уже изучают, какой тип оружия и взрывчатых веществ можно произвести из тысяч зубных щеток, расчесок и тапочек и…

— Минуточку! Вы сказали «тысячи»?

— Да, тысячи, может быть, сапатисты планируют ввести в кризис финансовые рынки зубных щеток, расчесок и тапочек, или…

— Минуточку! Вы хотите этим сказать, что сапатисты приглашают тысячи людей на межконтинентальную и так далее встречу?

— Конечно же, нет! На самом деле сапатисты приглашают миллионы, но в последнее время их популярность падает, так что ожидается низкая посещаемость.

Понятно, что читая это о «тысячах», вы начинаете испытывать легкое беспокойство, но вот вы уже в пути на своем корабле-самолете-автобусе-велосипеде-трицикле-или-чем-то-другом и небо над вами, кажется, говорит вам, да, может быть, завтра будет возможно…

Для этого вы уже убедились, что взяли с собой доклады, подготовиленные вами для каждой из 5 тем, которые, как ясно написано в приглашении, будут называться…

Скромные предложения для изменения мира или как покончить с неолиберализмом раз и навсегда, за 5 межконтинентальными рабочими столами.

Тема 1. Какая политика у нас есть и какая политика нам нужна?

За этими рабочим столом могут обсуждаться такие темы, как Глобальная Власть, что она может и чего нет? Или та, что называется Широкий мир, переполненный маленькими нами. В поле обсуждения помещаются идеи, такие как, например: Политические партии, избирательная борьба, другие формы борьбы — против диктатуры? И еще: О стенах, которые подняло падение Берлинской стены, или многое, чему нам нужно научиться, или Что делать с идеологиями? Предложения для их упорядочения, сдачи в архив, сохранения и обновления. Оказывается помощь при заказе ритуальных услуг. Здесь вы можете задать себе вопрос: От сопротивления к сопротивлению, от тебя к тебе, как мы вместе будем сопротивляться неолиберализму? И поразмышлять О проблеме Власти, О мире, которым будут править, подчиняясь, что приведет к обсуждению вопроса: Самоуправляемая борьба, общество, которое организуется, и еще одна очень важная тема — Новые формы политического действия. Можно даже устроить отдельное обсуждение: Что такое настоящая демократия? Это свобода выбора? покупки? или это свобода совести? свобода мнения? Кто принимает решения?

Тема 2. Экономический вопрос: история кошмара.

Этот рабочий стол действительно кошмарный, потому что здесь мы сможем ответить на вопрос: если неолиберализм — наш общий враг, то в чем конкретно каждый из нас является его жертвой? Возможно, из этого возникнут Полезные объяснения того, что такое неолиберализм и как всем нам вместе разоблачить его обличия. «Новое платье короля или Голая власть». И поскольку этот стол — по вопросам экономики, следует рассмотреть Проблему долга. Кто кому должен? Когда крупные фирмы, банки и правительства оплатят богатства, награбленные у вечно теряющих народов планеты? Кошмаров немало. Нас ждет тема: свободная торговля? цепями? эксплуатация эксплуатации, — или вопрос Диктатуры свободного рынка — неолиберального варварства. И самый кошмарный кошмар — прогулка по миру бизнеса: военная индустрия и ее рынки. Наркобизнес — реальная власть. (законность как мираж виртуальной реальности). Законность, администрируемая преступниками. Кража природных ресурсов (нефть, уран, вода, свет, леса, пустыни, полюса, реки, озера, океаны, люди). Бизнес здравоохранения. Коррупция, как высший экономический инструмент. В экономике тоже существует виртуальная реальность; это Макроэкономические показатели как гениальные мифы технократии. Кроме того, что делать с деньгами? Например, мы можем рассмотреть вопрос устойчивого развития. Альтернативные пути производства, торговли и других видов обмена, налоговой политики и гуманизма. Крайне важно узнать, Кто ответственен за сегодняшнюю бедность в большей части мира (может быть, это финансовый капитал — царство спекуляции) и посмотреть, Как достичь того, чтобы экономическая политика учитывала человеческое достоинство. Таким образом, мы можем разработать Стратегию для окончательной битвы против налогов на мысль и покончить с алчностью — матерью всех рабств. Нужно будет задать себе вопрос: Является ли решением организация бедности, разве богатства не хватает для всех? И не забыть о попадании Восточной Европы в лапы рыночной экономики и О новых стенах, возникших между народами, а не наоборот. Может быть, справедливо утверждение, что Все малое — прекрасно: новое обращение к старым концепциям.

Тема 3. Все культуры для всех. А средства информации? От наскальных рисунков — к кибернетическому пространству.

Но если культуры — для всех, тогда совершенно необходима Свобода слова и крика, почему бы и нет? Да здравствуют все языки мира! — что является другой формой моста между Поэзией и революцией. И, поскольку речь зашла о мостах и радуге, поговорим о цветах и посмотрим, правда ли, что Black is beatiful. Мы уже знаем, что вы подумали о джазе и блюзе, но мы хотим говорить о музыке всех. Звуки планеты. Индустрия рока и многочисленные пути к его освобождению и Построение специальной большой сцены для исполнения прекрасной музыки, той, что будет радовать наши сердца. Лотки, распродажи и прослушивания. Приглашаются все красиво звучащие естественные инструменты. Но культура — это не только музыка и слова, еще нужно включить Визуальные изображения реальности. Пластические искусства в статике и движении. Гравюры и видео, живопись и кино, скульптура и интерактивные представления — и конечно же, не забыть о Большом театре мира и маленьких театрах, которые его окружают. Нужно учесть Философию народов и, разумеется, темы, связанные с Наукой, развитием и свободой — ноу-хау мира для всех; наука — не религия; хороши все пути, ведущие к общему и личному здоровью, пусть научный прогресс будет подчинен нуждам народов. Необходимо признать существование творческих форм Сопротивления культурному подчинению. Кирпичики для забрасывания ими гегемоний (альтернативные средства информации), и нужно восстановить Право на удовольствие, на свободную работу, на лень, на благодарный и щедрый плагиат. Еще одна тема — это Интеллектуалы во/перед/под/со/против/от/из/внутри/между/ко/до/посредством/для/за/согласно/без/ради/за Властью. Конечно же это не всё. Совершенно необходимо обратиться к теме Средств информации и коммуникации, она достаточно обширна. Вы согласитесь, что связь между средствами информации и информацией является очень важной — Если реальность рентабельна, то она существует. Правда как товар. Так что подготовьте свой карман к посещению Супермаркета коммуникации, сколько там правды и сколько лжи? Поищем нашу Технологию и власть — супертрассу информации, как путь к свободе. Машины, которые народы могут любить (знание — это власть, власть — для людей). Посмотрим, можно ли подумать о Средствах массовой информации на службе у искусств, а не наоборот. Иметь Телевидение на высоте человеческого разума, чтобы зажечь рампу, которая осветит одиночество спектакля — манипуляцию или освобождение. Мир, где все развлекаются. Конечно, это удобнее делать в Доме мужчины и женщины — темы архитектуры и урбанизма. А! Не забудьте о говорящих стенах — граффити и мурализме. Многие подумают, что все это — не более чем научная фантастика или прогнозы футурологов. Не сомневайтесь, мы проведем отдельную дискуссию на тему: Глобализация культуры — унификация или различия в гармонии? Все культуры для всех — откроем специальное окошко для получения и демонстрации языков; приглашаются все письменные и устные языки. Если говорящие на них не смогут присутствовать лично, они могут отправить письма, кассеты или наполнить нашу электронную почту. Вавилонское освобождение.

Тема 4. Какое общество не является гражданским?

Так почему бы вместо политиков и военных лучше не организоваться гражданским? Для этого тема: никогда больше мир без прав человека. Общество, в котором будет гарантировано право на удовольствие и право на различие, люби как тебе нравится: в котором будет место для Всех освобождений — геи и лесбиянки, и конечно же, это право будет и у Женщин и феминизма, борьбы, которая не прекращается. Быть женщиной — это наслаждение и боль? Достойная жизнь с равенством возможностей на работе, в политике и повседневной жизни? Что объединяет всех женщин мира? Множество различных ущемлений и множество сопротивлений им. Не забыть об анахроничной связи Власти с Патриархатом. Дать свое место новому, надежде и Вопросам детства. Нам нужно поговорить о проблеме Молодых в городе и деревне и о Преклонном возрасте — правах старости, уважении к старшим. Ужас современности нас объединяет с Безземельными, бездомными. Различный опыт вторжения, экспроприации и возвращения отобранного. Как нам вернуть утраченные позиции. И вместе со всеми. Мы хотим Мира, где образованием для всех. Образование, как практика свободы. Школа на всех языках. Надо выслушать всех, Религии, фанатизм и подавление, терпимость и освобождение. Нужно говорить об Охране природы, потому что без природы нет будущего. Нужно будет затронуть болезненные темы, такие как Опыт политической и экономической ссылки. Внутренняя ссылка. И еще: Политические заключенные, тюрьмы, сумасшедшие дома и прочие виды кастрации; Женщины, мужчины и дети на рынке сексуальных услуг, не забыть о СПИДе и других эпидемиях неолиберализма. Носители ВИЧ-инфекции — новые изгои. Таким образом, мы приходим к теме Здоровья и питания, радости и горести человеческого тела. Было бы очень интересно рассмотреть вопрос Новых форм гражданской организации. Неправительственные организации — хорошее, плохое и некрасивое. Гражданское сопротивление — кварталы, села, округи и регионы. Синдикализм — право на забастовку и остальные древности. От эксплуатации человека человеком — к собственности на труд и его продукты.

Тема 5. В этом мире вмещаются многие миры.

Внутри границ и Вне границ блуждает ужас — Гражданская война. Как избежать ада? Как выбраться из ада? Будут необходимы Новые альянсы между организациями, народами и нациями. Или чтобы быть самим собой, не становясь ни для кого помехой и никому не мешая, надо связать Новые узлы на прародительских канатах. Может быть, это возможно: Жить в собственной стране или быть иностранцем, не сожалея об этом. Завтрашний день необходимо избавить от Геноцида, этноцида и остальных кошмаров. Создадим пространство для Восстановленных в конце века идентичностей — новый вызов для народной борьбы — и подумаем о Новых идентичностях. Возвращение в прошлое? Постепенно открывается возможность Плюралистического будущего? или Как мы должны понимать равенство в ХХI веке: посмотреть во все стороны и признать Общинные традиции и быт, Их способность к новизне. Они живые существа, а не окаменелости, за которые пытается выдать их пропаганда мировой власти. Различные виды Сопротивления в мире займут Особое место для того чтобы служить всем цивилизациям и культурам, которые не собираются умирать, несмотря на то что их убивают. Другая Большая дискуссия будет посящена борьбе против расизма, маргинализации и фобий против людей, отличных от других. Коренные жители Америки, Европы, Океании, Африки и Азии. Общества большинства, расовая смесь, миграция. Свободно представьте ваше отличие.

Не сомневайтесь, будет открыто специальное окошко для предложений и изложения местного опыта, представляющих интерес для всех: борьбы за автономию, за национальное освобождение, за возвращение территорий, за политические права, язык и так далее. И думаю, мы сможем придти к Предложениям совместных действий.

ПРИМЕЧАНИЕ: Несмотря на приятную презентацию столь невозможной тематики, вы, естественно, чувствуете себя слегка неподготовленным. Не беспокойтесь, за каждом рабочим столом будет специальный отдел, называемый «Все остальное», где наверняка будет та тема, которой, как вы видите, здесь не достает (так что в письме протеста, которое вы уже начали писать, нет необходимости). Кроме того, наверняка в день начала встречи наш список тем будет более серьезным.

Как вы заметили и уже прочитали в приглашении, каждый прибудет на эту встречу с тем, что у него есть: с пленкой, клипом, картиной, театром, фильмом, видео, цирком, канатом, чем угодно. Иначе говоря, вы можете выступить с документом, песней, картиной, спектаклем, чем угодно или просто представить на встече, как доклад, свое сердце. Вы знаете, что будет по столу в каждом из «Агуаскальентес», которые сапатисты построили в горах юго-востока Мексики, но не беспокойтесь о том, где же находятся эти «Агуаскальентес», потому что в приглашении сказано, что один из них — в Овентике, другой — в Ла-Гарруче, другой — в Морелии, еще один — в Роберто-Барриос и еще один — в Ла-Реалидад. В приглашении написано, что это названия пяти индейских общин в Чьяпасе, и когда вы попадете в Мексику, кто-то наверняка вам скажет, в какой из общин вас ждут, и передаст вам карту со множеством точек, линий и цветных стрелочек, которые, конечно же, годятся только для того чтобы вас запутать. И для того, чтобы исправить это положение, кто-то отправится вместе с вами и покажет дорогу. Но на самом деле больше всего вас беспокоит, что же значит это «Агуаскальентес». Но сапатисты предусмотрели все — и после приглашения следует постскриптум, являющийся словарем терминов и в нем ясно написано, что Агуаскальентес — это смесь корабля-подводной лодки-самолета-телеги-моста, и невозможно себе представить, какую форму это может принять в горах юго-востока Мексики, но успокаивает то, что у Агуаскальентес есть определение. Есть еще и другие определения, например:

Надежда. Надежда — это как колея, по которой идет поезд. Все знают, что это находится где-то там, и направление поезда тоже известно, но все остаются на разных станциях по пути. И только машинист следует до конца: он знает, что путь заканчивается там, где рельсы сходятся в одну точку. И до этого нет передышки.

И вы довольны, потому что прочитали в сводках новостей, что Суп послушал Хуана и Мару и пригласил на встречу святого Хуана де ла Крус, Фуко, Лихтенберга и Рабле и что, как утверждают серьезные агентства, свое присутствие на встрече подтвердили Шекспир и Сервантес. Что Сервантес надеется найти там свою руку, которую война отняла у него в Лепанто, и что Шекспир расчитывает на возможность вырваться из пыльного шкафа, куда его заперла история мировой литературы.

Одно неизвестное агентство сообщает, что приглашения были переданы марсианам, что никто не знает, на кого похожи марсиане, но (как утверждают Мара и Хуан) скорее всего они похожи сами на себя. Хуан, Мара и Суп договорились, сами того не зная, пригласить всех, кто похож сам на себя, а не на других.

И вот вы уже в пути, и, сами того не замечая, начинаете насвистывать танго, которое называется «Баллада для безумца», и представляете, что оно может стать музыкальным гимном встречи, и вы вспоминаете, как немного встревожились вначале, поскольку в приглашении ясно написано, что во встрече могут участвовать только те, кто приглашен и кто аккредитовался до 7 июля 1996 года, и до того, как вы зададите этот вопрос, в приглашении уже говорится, что аккредитацию можно получить в…

Европе: комитеты, коллективы и платформы солидарности так же, как представители общественных, политических и неправительственных организаций и частные лица, будут аккредитованы через Национальные комиссии Межконтинентальной встречи каждой из стран. Эти Национальные комиссии сообщат в нужное время данные своих центров по аккредитации.

США: Национальная комиссия за Демократию Мексика-США; Комиссия гражданского взаимодействия в Мексике.

Канада: Национальная комиссия Межконтинентальной встречи.

Латинская Америка, Азия, Африка и Океания: Комиссия гражданского взаимодействия в Мексике.

Мексика: Комиссия гражданского взаимодействия.

И вот вы уже аккредитовались и находитесь в пути в Мексику с одной ясной целью — раскрыть тайну, скрытую в тысячах зубных щеток, расчесок и тапочек приглашенных на встречу в горах юго-востока Мексики, и, поверьте мне, нет ничего более успокаивающего, чем иметь в путешествии ясную цель.

Значит, мы ждем вас?

МОДЕЛЬ В

Объявление-приглашение Расплывчатое (чтобы обмануть врага).

Значит… то есть… иными словами… не знаю… а что если?.. может быть, в… возможно в день…

МОДЕЛЬ Г

Объявление-приглашение Сокращенное (для тех, кто спешит).

Межгалактическая встреча. Стоп. Вы приглашены. 27 июля по 3 августа. Стоп. Год 1996. Стоп. Горы юго-востока Мексики. Не опаздывайте. Конец и стоп.

МОДЕЛЬ Д.

Объявление-приглашение Исключающее (для агентов, полицейских, стукачей и халявщиков).

Вы не приглашены. Не приезжайте. Не вздумайте.

Надеемся, что любая ситуация, не предусмотренная в этом объявлении-приглашении будет каким-то образом разрешена.

Это все. Ждем вашего участия в Межконтинентальной встрече за человечество и против неолиберализма.

Добро. Привет и поспешите: история торопится (говорят).

Из гор юго-востока Мексики

Субкоманданте Маркос.

Мексика, май 1996 г.

Р.S., который постарается сгладить недостаток серьезности всего предыдущего.

ОСНОВАНИЯ ДЛЯ УЧАСТИЯ В МЕЖГАЛАКТИЧЕСКОЙ ВСТРЕЧЕ

I. Межконтинентальная встреча за человечество и против неолиберализма состоится с 27 июля по 3 августа в сапатистских Агуаскальентес, расположенных в Ла-Реалидад, Морелии, Ла-Гарруче, Овентике и Роберто-Барриос, в Чьяпасе, в Мексике.

II. Право на аккредитацию может быть получено на основе приглашения САНО. Каждой стране, включая страну-амфитрион, будет передано ограниченное число приглашений. Центры аккредитации следующие:

Европа: комитеты, коллективы и платформы солидарности так же, как представители общественных, политических и неправительственных организаций и частные лица, будут аккредитованы через Национальные комиссии Межконтинентальной встречи каждой из стран. Эти Национальные комиссии сообщат в нужное время данные своих центров по аккредитации.

США: Национальная комиссия за Демократию Мексика-США; Комиссия гражданского взаимодействия в Мексике.

Канада: Национальная комиссия Межконтинентальной встречи.

Латинская Америка, Азия, Африка и Океания: Комиссия гражданского взаимодействия в Мексике.

Мексика: Комиссия гражданского взаимодействия.

ОСОБЫЕ ПРИГЛАШЕННЫЕ БУДУТ АККРЕДИТОВАНЫ ЧЕРЕЗ КОМИССИЮ ГРАЖДАНСКОГО ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ. Информация у Паулины Фернандес С.

III. Крайний срок регистрации и аккредитации для всего мира — 7 июля 1996 г. Подтверждение участия всех аккредитированных приглашенных состоится в Мексике с 20 по 26 июля.

IV. В момент аккредитации каждый участник, согласно своим интересам и выбору, должен записаться в список одного из пяти рабочих столов. В каждом из Агуаскальентес будет по одному рабочему столу.

V. Предлагается, чтобы в рамках Межконтинентальной встречи в каждой из стран-участниц, всключая страну-амфитрион, были проведены различные политические и культурные акции, такие как концерты, форумы, просмотр кинофильмов, театральные представления, видео, выставки фотографии и живописи. Каждый из комитетов солидарности за границей организует в своей стране, по мере своих возможностей, упомянутые акции до, после и во время основной встречи. В Мексике специальная комиссия возьмет не себя организацию параллельных акций в различных городах страны.

Из гор юго-востока Мексики

От имени Организационного комитета Межконтинентальной встречи за человечество и против неолиберализма в Мексике.

Субкоманданте Маркос.

Мексика, май 1996 г.

Доклад дона Дурито Лакандонского для комиссии: «Культура и средства информации при переходе к демократии»

Июль собирает влажное наследие ночного июня и, тем не менее, позволяет солнечному свету немного просочиться в эти серые дни. Луна предлагает, как утешение за собственное отсутствие, ностальгию сейб и луж. Спутник провалившейся военной разведки начинает скучать и откровенно зевает.

Внизу под ним, едва различимые в утренней мгле, мужчины и женщины слушают и говорят, ходят, спотыкаются и вновь ходят, они ищут. Они хотят найти многое, например, хотят найти то, чего ищут.

Кажется, они счастливы в этом поиске. В них не видно ничего особенного, они похожи на обыкновенных мужчин и женщин. Хотя, кажется, один из них выделяется своим большим носом. Но, кроме этих деталей, все остальное выглядит вполне нормальным. Да, можно сказать, что Власть может быть спокойна. Не обнаружено никакой серьезной угрозы, нет оружия и ничего на него похожего, только слова. Наверное, сегодня нас ждет обычный день, день и ночь разговоров мужчин и женщин.

Минуточку! Что это такое, стремящееся пролезть в щель двери того, кого называют здесь Супом? Таракан? Нет. Мощная электронная аппаратура спутника начинает отслеживать все параметры: размер, вес, текстуру, форму, скорость, мощность и прочее, что включают в себя функции этой сложной компьютерной программы, чтобы оправдать ее высокую цену. За считанные секунды космический компьютер заканчивает сбор информации и начинает сверять ее с гигантским архивом, содержащим все данные всех доказанных возможных врагов Власти и ее высокоморальных устоев. И немедленно начинают звучать сирены и зажигаются прожектора всех цветов. Можно было бы подумать, что речь идет о колоссальной рождественской елке, если бы на мониторе не было ясно написано: «Максимальная угроза!». Кажется, и сам компьютер приходит в кибернетический ужас. Из мировых столиц высокомерие приводит в действие его планы по суперзащите. Финансовые центры отмечают величайшую в своей истории катастрофу. Вооруженные до зубов военные группировки нервно занимают позиции на всех границах. Что случилось? На всех мониторах появляется ответ:

«Максимальная угроза! Дурито. Максимальная угроза! Дурито.»

— Спутник — дурак, — говорит мне Дурито, снимая с себя плащ и оставляя маленькую лужицу на полу. Ты только подумай, перепутать меня с тараканом…

— Что ты читаешь? — спрашивает Дурито, уже сидя у меня на плече и зажигая свою трубочку. Я не отвечаю и показываю ему обложку книги, где написано: «Бертольт Брехт. Истории Альманаха 19/5. 19. Среда».

— А, мой коллега Бертольдик… — вздыхает Дурито, роясь в моем рюкзаке.

— Могу я знать, что ты ищешь? Спрашиваю я, закрывая книгу.

— Табак. Лаконично отвечает Дурито.

— У меня нет, — вру я, но уже поздно. Дурито нашел мешок с черным табаком и начинает набивать себе карманы.

— Могу я знать, как ты попал сюда? — Дурито в процессе грабежа начинает преображаться: — Я великий дон Дурито Лакандонский. Живое воплощение Сида, меч которого вовеки прославлен. Я хозяин и повелитель тайных и страстных мечтаний дам всех возрастов. Я тот, перед чьими шагами все лица мужского пола склоняют головы и признают свое несовершенство. Я — герой, сокращающий любую неолиберальную поверхность в детском воображении. Я счастливый посланец, тот, слава меча которого затмит величайшие из подвигов дона Родриго Диаса Виварского, Минойского, Мартина Антолинеса, Педро Бермудеса и Муньо Густиока. Я тот, кого страшится злоумышленник в Ирландии, я кошмар вора, скрывающегося в Манхеттене. Я в добрый час рожденный на благо всех страждущих. Я первая и последняя надежда всех несчастных и носатых оруженосцев, которые скитаются без смысла и цели. Я…

— Жук, которого легко перепутать с тараканом, — говорю я с обидой. Дурито прерывает свою речь и с удивлением поворачивается ко мне.

— Что с тобой? — спрашивает он, восстановив дыхание. Мне становится стыдно, и я отвечаю:

— Видишь ли, мне нужно подготовить доклад для комиссии «Культура и средства информации при переходе к демократии» и у меня ничего не готово.

— А! Так я и знал! Как обычно, вы в безвыходном положении. И ваше привычное высокомерие не позволяет вам обратиться к лучшему и высшему из искусств странствующего рыцарства. Скажите мне, мой неуклюжий оруженосец, почему вы позволяете печали проникнуть в вашу немощную грудь? Неужели вам не известно, что именно для спасения несчастных мудрое провидение избрало нас, тех, в ком объединились мудрость, мужество, изящная внешность, сердечная доброта, ум, хитрость и …

— Твердый панцирь, — перебиваю я, потому что знаю, что Дурито может часами говорить о достоинствах требующихся для странствующего рыцарства, а всем нам известно, что время выступлений на комиссиях ограничено всего несколькими минутами. Дурито останавливается и попадает в мою ловушку.

— Конечно, сияющие и твердые доспехи необходимы для любого из странствующих рыцарей. Это всем известно. И я не понимаю, почему мудрая природа не учла этого. Но на чем я остановился?

— На том, что поможешь мне с докладом для комиссии «Культура и средства информации», — тороплю я его.

— Да? Дурито колеблется. Хорошо. Пусть будет так. Не думаю, что невежественный оруженосец отважится обманывать своего повелителя.

— Никогда, мой повелитель, — смиренно говорю я, и отвешиваю глубокий поклон.

— Хорошо, позвольте мне посмотреть, что можно найти для столь несуразной темы. Дурито спускается с моего плеча и поднимается на стол. Из своих «доспехов» Дурито достает минимикрокомпьютер. Я не в силах сдержать удивление и спрашиваю:

— У тебя даже есть компьютер?

— Разумеется, несчастный! Мы, странствующие рыцари, должны идти в ногу с современностью, чтобы лучше выполнять нашу работу… Но не перебивай меня… Дурито садится за клавиатуру и начинает что-то долго писать, а я пытаюсь немного вздремнуть. Просыпаюсь от приснившегося мне кошмара — Седильо переизбран в 2000 году подавляющим большинством голосов после блестящей избирательной компании, главными стержнями которой были семейное благосостояние, социальное примирение и борьба с коррупцией. Вскочив от ужаса, я смотрю по сторонам. За столиком Дурито продолжает стучать по клавиатуре. Зевая, я спрашиваю его:

— Ты уже нашел что-то полезное для доклада?

— Доклада? Какого доклада?.. — отвечает Дурито, не отрывая глаз от монитора своего минимикрокомпьютера. В отчаянии я говорю ему:

— Как это, какого доклада? Доклада о культуре и средствах информации. Ты разве не искал этого в компьютере?

— Искал в компьютере? — бормочет Дурито и, не поворачиваясь ко мне, говорит, — Конечно, нет! То, чем я занят сейчас на компьютере — это игра. Мне только что подарили программу, в которой жуки побеждают в войне с сапогами…

Я начинаю ныть:

— Но, Дурито, если я не подготовлю доклада для этой комиссии, на собрании координаторов меня просто убьют. И без этого у них на меня давно зуб… Хны… хны… хны…

— Ладно, успокойтесь, — утешает меня Дурито, похлопывая по плечу, — не переживайте. Я смогу спасти вас от столь тяжкой участи….

— Ты сделаешь мне письменный доклад? — спрашиваю я с надеждой.

— Еще чего, нет, конечно! Я передам с вами записку координаторам, чтобы они не били вас очень сильно. Тем более сейчас, когда все мы заняты поиском мирных путей… Я смиренно вздыхаю. Дурито смотрит на меня несколько секунд, а потом говорит:

— Ладно, успокойся. Вот твой доклад. Дурито достает несколько машинописных листов и показывает их мне.

С плохо скрываемым нетерпением, я беру их и заплетающимся языком пытаюсь выразить ему мою благодарность:

— Спасибо, Дурито! Ты просто не знаешь как…! Постой, постой-ка! Почему это доклад подписан доном Дурито Лакандонским и Бертольтом Брехтом?

— Что же в этом странного? — спрашивает Дурито, вновь разжигая свою трубку, — разве ты никогда не слышал о совместных докладах? Это один из них.

— Но, Дурито, Бертольт Брехт умер много лет назад, — укоряю я его.

— Сорок, если быть точными. Я знаю, работу над этим докладом мы начали вскоре после окончания Второй мировой войны и не успели его закончить, но я должен тебе признаться, что Бертольт лишь записывал то, что я ему диктовал. Очень похоже на то, что сейчас делаешь ты. Но об этих нюансах ты лучше никому не рассказывай. Будет нехорошо, если накануне 98 годовщины его рождения станет известно, что некоторые тексты Бертольта являются на самом деле моими.

— Дурито… говорю ему с осуждением и недоверием. Но он не обращает на это ни малейшего внимания:

— Не страшно, не вздумай настаивать на том, чтобы сделать этот долг мировой культуры по отношению ко мне достоянием гласности. Мы, странствующие рыцари, должны быть скромными. Поэтому не пиши, что доклад этот только мой. Напиши, что мы сделали его вдвоем. Кроме того, чтобы придать коллективному труду достоверности, я отделю текст опубликованный в 1949 году от всего того, что было написано мной в последние часы. А сейчас, извини, но мне необходимо удалиться, потому что в эти холодные и бессонные ночи мне необходимо проверить нуждается ли какая-нибудь принцесса в моей надежной и бескорыстной помощи.

Дурито не оставляет мне времени для возражений. Проскользнув под дверью, он вновь заставляет дрожать всю мировую Власть. Я проверяю с беспокойством доклад. Его название выглядит солидно: «Совместный доклад Бертольта и Дурито, в котором объясняется, почему мудрость заключается не в познании мира, а в предчувствии путей, которые необходимо будет пройти, чтобы стать лучше»

Посвящается девочкам Далии и Мартине из Тлакскалы и пресловутым заключенным сапатистам.

Часть I. В которой Бертольт отвечает, что было бы если бы акулы были людьми.

— Если бы акулы стали людьми, они были бы добрее к маленьким рыбкам? — спросила господина К. маленькая дочка его хозяйки.

— Конечно, — ответил он, — если акулы станут людьми, они построят в море для маленьких рыбок огромные садки, где будет вдоволь корма — и растительного, и животного. Они позаботятся, чтобы в садках была свежая вода, и вообще будут проводить все необходимые санитарные мероприятия. Если, к примеру, какая-нибудь рыбка повредит себе плавник, ей немедленно сделают перевязку, а то она, чего доброго, умрет раньше времени и ускользнет от акул. А чтобы рыбки не предавались мрачным размышлениям, время от времени будут устраиваться грандиозные водные праздники: ибо жизнерадостные рыбки лучше на вкус, чем меланхоличные.

В больших садках устроят, конечно, и школы. В этих школах акулы будут учить маленьких рыбок, как правильно вплывать в акулью пасть. География, например, понадобится для того, чтобы найти те места, где лениво нежатся большие акулы. Но главным, разумеется, будет моральное воспитание рыбок. Их научат, что для маленькой рыбки нет ничего величественнее и прекраснее, чем радостно принести себя в жертву, что маленькой рыбке нужно верить акулам, особенно когда те говорят, что заботятся о прекрасном будущем. Маленьким рыбкам внушат, что это будущее будет им обеспечено, только если они научатся послушанию. Особенно должны остерегаться маленькие рыбки всяческих низменных, материалистических, эгоистических и марксистских влияний. Если одна из них проявит подобное вольномыслие, другие должны немедленно донести об этом акулам.

Если акулы станут людьми, они, разумеется, начнут воевать друг с другом, чтобы захватить чужие рыбьи садки и чужих рыбок. Сражаться они заставят своих собственных рыбок. Они внушат своим рыбкам, что между ними и рыбками других акул огромная разница. Они провозгласят, что хотя, как известно, все рыбки немы, но молчат они на разных языках и потому не могут понять друг друга.

Каждой рыбке, которая убьет во время войны несколько вражеских рыбок, молчащих на другом языке, пришпилят орден из морской травы и присвоят звание героя.

Если акулы станут людьми, у них, конечно, появится искусство. Появятся картины, на которых зубы акул будут написаны великолепными красками, а пасти ни дать ни взять — увеселительные сады, где можно отменно порезвиться. Театры на морском дне покажут, как героические рыбки с энтузиазмом плывут в акулью пасть; музыка играет так красиво, и под ее звуки рыбки, предшествуемые оркестром, убаюканные самыми приятными мыслями, мечтательно устремляются в пасть акул.

Конечно, возникнет и религия, если акулы станут людьми. Она будет учить, что подлинная жизнь для рыбок начинается в животе акулы. Ну а то равенство, которое сейчас существует между рыбками, исчезнет, если акулы станут людьми. Некоторые из них получат чины и возвысятся над остальными. И те, кто немного покрупнее, получат даже право поедать мелкоту. Акулам это будет только приятно, потому что тогда им самим будут чаще доставаться куски побольше. Крупные, чиновные рыбки позаботятся о порядке среди остальных. Они будут учителями, офицерами, инженерами по строительству садков и так далее. Короче говоря, только тогда и появится истинная культура в море, когда акулы станут людьми.

Здесь заканчивается текст, опубликованный в 1949 году, который, согласно истории литературы, принадлежит Бертольту Брехту. Дурито добавил к нему в 1996 г следующее:

Часть II. В которой Дурито пытается показать зачем нужны знамена, укрытия и новый мир бурому коню, а также другие чудеса, которые поймет пшеничное поле.

Но найдутся, наверняка, среди всех рыбок те, которые избавятся от рахитического слова «я», которому научили их акулы и поднимут очень высоко знамя слова «мы», которое пришло к ним вместе со стремлением к свободе и желанием стать лучше. И уже сам факт поднятия этого знамени в столь жидкой среде станет тем, что сделает их лучше. И как велика будет радость узнавания друг друга, и от этого они станут еще лучше, и начнут учиться говорить, и «свобода» будет первым словом, которое они произнесут.

И знамя это послужит не для того, чтобы возглавить восстание, которое свергнет акул и заменит их власть властью рыбок. Древко этого знамени пригодится как рычаг и им будут сломаны все морские садки и больше не будет ни акул, ни рыбок, а будут крабы, морские родственники жуков, знатоки того, что лучшая форма двигаться вперед — это пятясь назад. Одним слово, появится, наконец, в море борьба за новую культуру, за культуру, в которой не нужны будут ни акулы, ни рыбки, которая воссоздаст все заново, без садков и без аквариумов. Культура, которая не будет придумывать для людей никаких других условий кроме человеческих, чтобы считать, что люди всегда могут быть хорошими и всегда могут быть еще лучше. Культура, в которой найдется место для потерянного бурого коня, который до сих пор где-то скачет в поисках сказки, в которой он сможет остаться и конем, и бурым, где никто от него не потребует, чтобы он перестал быть тем, кто он есть или поменял свой цвет.

Конец совместного доклада, который Бертольт Брехт и дон Дурито Лакандонский сделали для комиссии по культуре и средствам информации при переходе к демократии. Берлин — Сан-Кристобаль, 1949–1996 гг.

Я начинаю нервничать. Не знаю, что хуже — не представлять никакого доклада или представить доклад дуэта Бертольт-Дурито. Тогда я решаю разрешить дилемму при помощи научного метода, которому в детстве меня научил брат. Я достаю из кармана монету и подбрасываю ее вверх. Какой стороной она упала? Мне это неизвестно. Когда я предстал перед этой комиссией, монета все еще находилась в воздухе.

С другой стороны, я думаю, что присутствие Дурито на этом форуме вызовет самые неожиданные последствия. Завтра газеты сообщат о глубоком финансовом кризисе и нервозности во всех армиях мира. Никто из них так и не узнает, что причиной этого был жук, курильщик, говорун, странствующий рыцарь и непримиримый критик неолиберализма, который облегчая страдания страждущим, спасая беззащитных принцесс и влюбляя в себя луны бродит по горам юго-востока Мексики, веря до сих пор, что нет занятия более достойного, чем борьба с несправедливостью и что нет лучшей награды, чем женская улыбка, к которой протянут мост этих строк.

Все. Привет. И пусть море, которое полнится в горах, обретет свою луну и плоть.

Из гор юго-востока Мексики

Субкоманданте Маркос

Мексика, июль 1996 г.

Слова Генерального Командования САНО на церемонии открытия Первой межконтинентальной встречи за человечество и против неолиберализма

27 июля 1996 г.

«Агуаскальентес II»,

Овентик, Сан-Андрес-Сакамчен-де-лос-Побрес,

Чьяпас, Мексика.

Братья и сестры из Азии, Африки, Океании, Европы и Америки!

Добро пожаловать в горы юго-востока Мексики.

Мы хотим представиться.

Мы — Сапатистская Армия Национального Освобождения.

Десять лет мы жили в этих горах, готовясь к нашей войне.

В этих горах мы создали армию.

Внизу, в городах и асьендах нас не существовало.

Наши жизни стоили меньше, чем машины и животные.

Мы были как камни, как растения на дорогах.

У нас не было слова.

У нас не было лица.

У нас не было имени.

У нас не было завтра.

Нас не существовало.

Власть, та, что стоит сегодня во всем мире за словом «неолиберализм», нас не учитывала, мы не производили, не покупали, не продавали.

Мы были бесполезным номером для счетов крупного капитала.

Тогда мы ушли в горы, чтобы отыскать себя и попробовать найти утоление нашей боли забытых камней и растений.

Здесь, в горах юго-востока Мексики живут наши мертвые. Многое известно нашим мертвым, живущим в этих горах.

С нами говорила их смерть и мы слушали.

Говорящие шкатулки рассказали нам другую историю, ту, которая возникает из вчера и стремится в завтра.

Горы обратились к нам, масеуалоб, людям простым и обычным.

Мы простые люди, как говорят о нас власть имущие.

Дни и тянущиеся за ними ночи, хочет власть имущий станцевать нам х-толь и продолжать свое беспощадное шествие.

Кас-дсуль, ложный человек, правит нашими землями и владеет машинами войны, которые как бооб, что наполовину пума и наполовину конь, распределяют между нами боль и смерть.

Нами правит негодное правительство, алуксоб, лжецы, которые обманывают и дарят забвение нашим людям.

Поэтому мы стали солдатами.

Поэтому мы остаемся солдатами.

Потому что не хотим больше для наших близких смерти и обмана, потому что не хотим забвения.

Горы сказали нам взять оружие, чтобы так обрести голос.

Горы сказали нам укрыться маской, чтобы так обрести лицо.

Горы сказали нам забыть наше имя, чтобы так быть названными.

Горы сказали нам упрятать наше прошлое, чтобы так обрести завтра.

В горах живут мертвые, наши мертвые.

С ними живут Вотан и Ик’аль, свет и мрак, влага и сушь, земля и ветер, дождь и огонь.

Горы — это дом Алач уиник, настоящего человека, высокого вождя.

Здесь мы научились помнить о том, что мы есть те, кто мы есть, настоящие мужчины и женщины.

И теперь с голосом, вооружившим наши руки, со вновь рожденным лицом, и назавав нас заново, наше вчера вошло в центр четырех точек Чан Санта Крус в Балам на и родилась звезда, которая определяет человека и напоминает, что пять частей создают мир.

Во времена, когда проскакали на своих конях чаакоб, несущие дождь, мы вновь спустились, чтобы поговорить с близкими и подготовить грозу, которая укажет время посева.

Мы родились в войне с белым годом и начали этот путь, приведший нас к вашему сердцу и сегодня он привел вас к сердцу нашему.

Мы — это

Сапатистской Армией Национального Освобождения.

Голос, который вооружился, чтобы быть услышанным.

Лицо, которое скрылось, чтобы быть увиденным.

Имя, которое умолкло, чтобы быть названным.

Красная звезда, призовающая человека и мир слушать, видеть, называть.

Завтрашний день, который пожинается во вчерашнем.

За нашим черным лицом.

За нашим вооруженным голосом.

За нашим неназываемым именем.

За нами, которых вы видите.

Находимся вы.

Те же обыкновенные простые мужчины и женщины, которые повторяются во всех расах, отражают все цвета, говорят на всех языках и живут повсюду.

Те же забытые мужчины и женщины.

Те же отверженные.

Те же парии.

Те же преследуемые.

Мы — это те же вы.

За нами находимся вы.

За нашими масками — лица всех отвергнутых женщин.

Всех забытых коренных народов.

Всех преследуемых гомосексуалистов.

Всех презираемых молодых.

Всех избиваемых мигрантов.

Всех заключенных за свои слова и мысли.

Всех униженных трудящихся.

Всех мертвых от забвения.

Всех простых обычных мужчин и женщин, которые не учтены, не видимы, не названы, которые лишены завтрашнего дня.

Братья и сестры!

Мы пригласили вас на эту встречу, чтобы искать встречи и встретиться с собой и с другими.

Все вы пришли к нашему сердцу и должны увидеть, что в нас нет ничего особенного.

Вы должны увидеть, что мы — простые обычные мужчины и женщины.

Вы должны увидеть, что мы — восставшее зеркало, которое хочет стать стеклом и разбиться.

Вы должны увидеть, что мы — те, кто мы есть, чтобы перестать быть теми, кто мы есть и чтобы стать теми, кем являемся вы.

Мы — сапатисты.

Мы приглашаем вас вместе слушать и вместе говорить.

Чтобы увидеть нас всех такими, какие мы есть.

Братья и сестры!

Говорящие шкатулки рассказали нам в горах старые истории, которые помнят всю нашу боль и все наши восстания.

Сны, в которых мы живем, не закончатся.

Наше знамя не сдастся.

Наша смерть будет жить всегда.

Так сказали горы, говорящие с нами.

Так говорит звезда, которая сияет в Чан Санта Крус.

Так, она говорит нам, что восставшие — крусоб — не будут побеждены и продолжат свой путь вместе со всеми, кто является этой звездой людей.

Так, она говорит нам, что вновь и вновь придут красные люди — чачак-мак — красная звезда, которая поможет миру стать свободным.

Так нам говорит звезда, которая есть горы.

Народ — это пять народов.

Народ — это звезда всех народов.

Народ — это человек и все народы мира.

Он придет на помощь в борьбе мирам, становящимся людьми.

Для того, чтобы настоящие мужчины и женщины жили без боли и чтобы камни стали мягче.

Все вы — чачак-мак, вы — народ, идущий на помощь человеку, который во всем мире, во всех народах, во всех людях — из пяти частей.

Все вы — красная звезда, и мы — ее зеркало.

Мы сможем продолжить наш верный путь, если вы, те, что мы пойдем вместе.

Братья и сестры!

Самые древние мудрецы наших народов отметили крест, ставший звездой, из которой рождается и дает жизнь вода.

Этой звездой, отмечается в горах начало жизни.

Так рождаются ручьи, которые спускаются с гор и несут в себе голос говорящей звезды, нашей Чан Санта Крус.

Уже сказал свое слово голос гор, сказал он, что будут жить свободными настоящие мужчины и женщины, когда все станут тем, что обещает пятиконечная звезда.

Когда пять народов станут в звезде одним.

Когда пять частей человека, того, что мир, встретятся между собой и встретят другого.

Когда все, кого пятеро, найдут свое место и место другого.

Сегодня тысячи разных дорог, ведущих с пяти континентов, встречаются здесь, в горах юго-востока Мексики, чтобы объединить свои шаги.

Сегодня тысячи слов пяти континентов замолкают здесь, в горах юго-востока Мексики, чтобы слушать друг друга и слышать себя.

Сегодня тысячи разных историй борьбы пяти континентов борются здесь, в горах юго-востока Мексики, за жизнь и против смерти.

Сегодня тысячи цветов пяти континентов отражаются здесь, в горах юго-востока Мексики, чтобы провозгласить завтрашний день без отчуждения и нетерпимости.

Сегодня тысячи сердец пяти континентов бьются здесь, в горах юго-востока Мексики, за человечество и против неолиберализма.

Сегодня тысячи людей с пяти континентов говорят свое «Баста!» здесь, в горах юго-востока Мексики. Говорят «Баста!» конформизму, бездействию, цинизму, эгоизму, ставшему богами сегодняшнего дня.

Сегодня тысячи маленьких миров пяти континентов репетируют здесь, в горах юго-востока Мексики, начало строительства мира нового и хорошего, иными словами, мира, который вместит все миры.

Сегодня тысячи мужчин и женщин с пяти континентов начинают здесь, в горах юго-востока Мексики, Первую межконтинентальную встречу за человечество и против неолиберализма.

Братья и сестры со всего мира!

Добро пожаловать в горы юго-востока Мексики.

Добро пожаловать в этот уголок мира, где все мы равны, потому что все мы разные.

Добро пожаловать в поиски жизни и в борьбу против смерти.

Добро пожаловать на Первую межконтинентальную встречу за человечество и против неолиберализма.

Демократии!

Свободы!

Справедливости!

Из гор юго-востока Мексики.

Подпольный Индейский Революционный Комитет —

Генеральное Командование Сапатистской Армии Национального Освобождения.

Планета Земля, июль 1996 г.

Вторая декларация Ла-Реалидад

Слова Сапатистской Армии Национального Освобождения на акте закрытия Первой Межконтинентальной Встречи ради Человечества и против Неолиберализма

Ла-Реалидад, планета Земля. 3 августа 1996 г.

Моим голосом говорит голос Сапатистской Армии Национального Освобождения.

Братья и сестры со всего мира:

Братья и сестры из Африки, Америки, Азии, Европы и Океании:

Братья и сестры участники Первой Межконтинентальной Встречи ради Человечества и против Неолиберализма:

Добро пожаловать в сапатистскую Ла-Реалидад,

Добро пожаловать на эту территорию борьбы ради человечества.

Добро пожаловать на эту территорию восстания против неолиберализма.

Сапатисты приветствуют участников этой встречи. Здесь, в горах юго-востока Мексики, когда мы приветствуем приходящего к нам с добрым словом, мы ему аплодируем. Мы просим всех поприветствовать сейчас друг друга и все вместе — братьев и сестер из делегаций Италии, Бразилии, Великобритании, Парагвая, Чили, Филиппин, Германии, Перу, Аргентины, Австрии, Уругвая, Гватемалы, Бельгии, Венесуэлы, Ирана, Дании, Никарагуа, Заира, Франции, Гаити, Эквадора, Греции, Японии, Курдистана, Ирландии, Коста-Рики, Кубы, Швеции, Голландии, Южной Африки, Швейцарии, Испании, Португалии, Соединенных Штатов, Страны Басков, Турции, Канады, Пуэрто-Рико, Боливии, Австралии, Мавритании, Мексики.

Добро пожаловать всем мужчинам, женщинам, детям и старикам пяти континентов, отозвавшимся на предложение индейцев сапатистов искать надежду ради человечества и против неолиберализма.

Братья и сестры:

Когда эта мечта, просыпающаяся сегодня в Ла-Реалидад, нам еще только начинала мечтаться, мы думали, что это может закончится неудачей. Мы думали, что может быть, мы сможем собрать здесь несколько десятков человек из нескольких стран. Мы ошиблись. Как всегда, мы ошиблись. Вышло так, что сюда прибыли не десятки, а тысячи людей, чтобы встретиться в реальности конца ХХ века.

Слово, родившееся в этих горах, сапатистских горах, нашло слух его приютивший, защитивший и вновь отправивший его в путь, на этот раз вокруг света. Безумное безумие призвать пять континентов к критическому размышлению по поводу нашего прошлого, нашего настоящего и нашего будущего, увидело, что оно не одиноко в своем бреду и вот уже безумия всей планеты начали работу по доставке мечты в Ла-Реалидад, начали отмывать ее от грязи, растить ее под дождем, поливать ее под солнцем, делиться ею с другими, рисовать ее вместе, придавать ей форму и тело.

Позднее о произошедшем в эти дни будет много написано. Но уже сегодня мы можем сказать, что по крайней мере одно нам стало ясно. Мечта, которая мечталась на пяти континентах, реально может стать реальной. Кто теперь сможет сказать нам, что мечтать прекрасно, но бесполезно? Кто теперь сможет уверять нас, что мечты, сколько бы ни было мечтателей, никогда не воплотятся в реальность?

Какие мечты снятся сегодня Африке? Которое из чудес скрывается в мечте Европы?

Какое утро нарисовано в мечте Азии? Под какую музыку танцуют в мечте американской? Как говорит сердце, мечтающее в Океании?

Но кому это важно знать, как и о чем мечтается здесь или в любом другом уголке мира?

Кто они такие, те кто решился созвать своей мечтой все остальные?

Что такое происходит в горах юго-востока Мексики, если это находит отражение и эхо на улицах Европы, в пригородах Азии, на площадях Америки, в селениях Африки и в домах Океании? Что случилось со всеми этими людьми с пяти континентов, если нам всегда говорили, что все человеческие встречи бывают лишь для того чтобы воевать или конкурировать друг с другом? Разве конец этого века не был синонимом отчаяния, горечи и цинизма? Как и откуда попали все эти мечты сюда, в Ла-Реалидад?

Пусть говорит Европа и пусть расскажет нам долгий мост своего взгляда, пересекший Атлантику и историю, открывшуюся заново в Ла-Реалидад.

Пусть говорит Азия и пусть объяснит нам гигантский прыжок своего сердца, которое забилось здесь, в Ла-Реалидад.

Пусть говорит Африка и пусть опишет нам длинное плавание своего беспокойного духа, который нашел свое отражение в Ла-Реалидад.

Пусть говорит Океания и пусть поможет нам понять этит множественный полет своих мыслей, спустившихся к нам в Ла-Реалидад.

Пусть говорит Америка и пусть вспомнит, как вместе с памятью растет чувство надежды, обновленное в Ла-Реалидад.

Пусть говорят пять континентов и пусть все слушают. Пусть человечество прервет на момент свое молчание стыда и горечи. Пусть говорит человечество. Пусть человечество услышит, что…

В мире тех, кто живет во Власти и кто ради Власти убивает, нет места для человека, нет места для надежды, нет места для завтра. Рабство или смерть — вот альтернатива мира, предлагаемая ими всем мирам. Их мир, мир денег, управляется с бирж. Спекуляция сегодня — главный источник обогащения, и в то же время, лучший показатель атрофирующейся потребности в человеческом труде. Для создания богатства уже нет необходимости работать, для этого куда эффективнее спекуляция.

Преступления и войны осуществляются лишь для того, чтобы мировые биржи грабились то одними, то другими.

Тем временем, миллионы женщин, миллионы молодых людей, миллионы индейцев, миллионы гомосексуалистов, миллионы людей всех национальностей и всех цветов участвуют в финансовых рынках в качестве постоянно обесценивающейся валюты, валюты их крови, приносящей прибыль.

Глобализация рынков влечет за собой стирание границ лишь для спекуляции и преступности, для людей границы только умножаются. Страны вынуждены стирать свои внешние границы для циркуляции денег, но при этом они умножают границы внутренние.

Неолиберализм не превращает все страны в одну, он делит каждую из них на части.

Ложь однополярности и интернационализации приводит к кошмару войны, войны вновь и вновь дробящейся на части, так же как и страны превращающиеся в руины. В этом мире, глобализуемом Властью чтобы избавиться от препятствий в своих захватнических устремлениях, национальные правительства становятся младшим офицерским составом этой новой мировой войны против человечества.

От безумной гонки ядерных вооружений, грозившей когда-то одним нажатием кнопки покончить со всем человечеством, мир перешел к абсурдной милитаризации всех сторон жизни национальных сообществ, и милитаризация эта направлена на уничтожение человечества постепенно, в разных местах и разных формах. То, что раньше называлось «национальными армиями» сегодня превратилось в обыкновенные местные подразделения другого, гораздо более мощного войска, того, которое неолиберализм вооружает и направляет против человечества. Окончание так называемой «холодной войны» не прекратило мировой гонки вооружений, оно лишь изменило схему торговли смертоносным товаром — в продаже сегодня оружие всех видов и на все преступные вкусы. Постоянно перевооружаются не только войска именуемые «институционными», то же самое делают и армии, созданные наркобизнесом для охраны его империи. Происходит более или менее быстрая милитаризация национальных обществ, и армии, созданные якобы для того, чтобы защищать границы от внешнего противника, все чаще разворачивают дула своего оружия вовнутрь.

Неолиберализм не мог бы становиться в мире реальностью, без смерти, как аргумента, предлагаемого институционными и частными армиями, без кляпа, предлагаемого тюрьмами и без избиений и убийств, предлагаемых военными и полицией. Внутренние репрессии — одно из необходимых условий для глобализации, навязываемой неолиберализмом.

Чем больше утверждается неолиберализм, как мировая система, тем больше становится вооружений и число личного состава у национальных армий и полиций. Вместе с этим в разных странах растет и число заключенных, пропавших без вести и убитых.

Мировая война, самая жестокая, самая полная, самая всеобъемлющая, самая эффективная.

Каждая страна, каждый город, каждая деревня, каждый дом, каждый человек, все в ней становится полем боя. С одной стороны в этой войне находится неолиберализм со всей своей репрессивной мощью и машиной смерти и с другой — человек.

Есть те, кого устраивает быть еще одной цифрой на гигантской бирже Власти. Есть те, кого устраивает быть рабом. На цепь похожа горизонтальная лестница карьеры, в которой рабы одних рабов являются хозяевами для других. В обмен на жизнь и крохи с хозяйского стола, есть те, кто продается, кто довольствуется, кто сдается. Во всех частях мира есть рабы, которые говорят, что счастливы ими быть. Во всех частях мира есть мужчины и женщины, которые решают перестать быть людьми и занимают свое место в гигантском рынке достоинств.

Но есть и те, кто не довольствуется, кто предпочитает быть неудобен, кто не продается, кто не сдается. Во всем мире есть те, кто сопротивляется и не хочет стать в этой войне очередной ее жертвой. Есть те, кто решает воевать.

В любом месте мира, во все времена, находятся обычный мужчина и обычная женщина, восстающие и срывающие с себя одеяния конформизма, сотканные Властью и окрашенные в серые тона цинизмом. Обычный мужчина и обычная женщина, любого цвета и на любом языке говорящие «Баста!».

Баста лжи. Баста преступлению. Баста смерти.

«Баста войне» говорят сегодня обычный мужчина и обычная женщина.

В любом месте каждого из пяти континентов обычный мужчина или обычная женщина продолжают свое сопротивление Власти и строительство собственного пути, не требующего потери достоинства и надежды.

Эти обычный мужчина или обычная женщина решают жить и бороться выпавшую им часть истории. Не будет больше Власть диктовать им шагов, не будет больше править она их жизнью и распоряжаться их смертью.

Обычный мужчина или обычная женщина отвечают на смерть жизнью. На кошмар они отвечают мечтой и борьбой против войны, против неолиберализма, ради человечества…

За то что мы боремся за лучший мир, всех нас окружают, грозя нам смертью. Это кольцо окружения воспроизводится везде. На каждом из континентов, в каждой из стран, в каждой из провинций, в каждом из городов, в каждой из деревень, в каждом из домов, этот круг войны Власти замыкается вокруг всех непокорных, всех тех кому небезразлично.

Но кольца разрываются. Каждый раз, в каждой из деревень, в каждом из городов, в каждой из провинций, в каждой из стран, на каждом из континентов, непокорные, которых история человечества, чтобы обеспечить себе надежду, повторяет на протяжении всего своего пути, борются и разрывают кольца окружения.

Непокорные ищут друг друга. Идут навстречу друг другу. Встречаются и вместе разрывают окружения других. В каждой из деревень и в каждом из городов, в каждой из провинций, в каждой из стран и на каждом из континентов непокорные начинают узнавать друг друга, встречаться, знакомиться и принимать свои схожести и различия. И после продолжают свой непростой путь таком образом, как того требует сегодняшний день, то есть, в борьбе…

Одна из реальностей мира обратилась к ним. Непокорные пяти континентов услышали ее и пустились в путь.

Чтобы добраться до реальности межконтинентальной, каждый из них должен был пройти собственный путь. С пяти рук мировой звезды спустились в Ла-Реалидад шаги мужчин и женщин, чье достойное слово искала место, чтобы быть сказанным и услышанным, место встречи.

Много колец окружений пришлось им прорвать до разрыва окружения Ла-Реалидад. Бывают разные окружения. В нашем — им нужно было преодолеть кордоны полиции, таможен, танков, дул, траншей, самолетов, вертолетов, дождя, грязи, насекомых. У каждого из этих непокорных пяти континентов есть свое собственное кольцо окружения, собственная борьба и собственный прорыв окружения, добавляющийся к памяти других непокорных.

Так начиналась эта межконтинентальная встреча. Она начиналась на каждом из континентов, в каждой из стран, в каждом из мест, где обычный мужчина или обычная женщина начали говорить: «Баста!».

Кто может сказать сегодня, в каком точно месте, в какой из дней и в котором часу началась эта межконтинентальная встреча ради человечества и против неолиберализма? Мы этого не знаем. Но зато мы знаем, кто ее начал. Ее начали все непокорные всего мира. И здесь находится только малая их часть. Но к разным кольцам окружения, которые прорывают каждый день все непокорные мира, вы добавили еще один прорыв — прорыв кольца окружения сапатистской Ла-Реалидад.

Для этого вы сначала должны были преодолеть помехи со стороны ваших правительств, затем столкнуться со стеной бумаг и формальностей, при помощи которых мексиканское правительство пыталось остановить вас. Но все вы борцы, и разрушители любых преград и окружений. Поэтому вы добрались до Ла-Реалидад. Может быть, вам самим не видно истинное величие вашего поступка, но мы его хорошо видим.

Поэтому мы хотим попросить у вас прощения за глупость мексиканского правительства, которое посредством своих миграционных агентов сделало все от него зависевшее, чтобы помешать вам попасть на сапатистские земли. Эти агенты идиотизма, ставшего правительством, до сих пор думают, что для того чтобы говорить и слушать с достоинством, необходимы паспорта и разрешения. Мы уверены, что все вы без труда сможете понять, почему некоторые неумные люди считают, что национальность разделяет людей. Мы просим вас, чтобы вы их простили. В конце концов, мы должны поблагодарить мексиканское правительство за то что оно нам еще раз напомнило, что мы другие, хотя и сделало оно это при помощи такого столь бедного аргумента. И еще давайте поблагодарим индейские общины, за то что они в эти дни приняли нас, за то что они напомнили нам, что мы такие же.

Поэтому, мы, сапатисты, решили бороться за лучшее правительство для Мексики, чем это. Мы боремся за то, чтобы иметь правительство, способное понимать, что мажду достоинством и паспортами, визами и остальными глупостями нет ничего общего. Так что мы сейчас заняты этим и наверняка мы этого добъемся.

Но пока этого не произошло, мы хотим попросить вас, от имени индейских общин, чтобы на обратном пути, когда будете проходить через заставы миграционной службы, вы поздравили мексиканское правительство с успехом, которого оно добилось окружив повстанческое индейское движение, пользующееся влиянием, как это уже стало для всех очевидно, только в 4 муниципалитетах юго-восточного мексиканского штата Чьяпас.

Некоторые из лучших непокорных пяти континентов добрались до гор юго-востока Мексики. Все они принесли с собой многое. Принесли слова и слух. Принесли свои идеи, свои сердца, свои миры. Они попали в Ла-Реалидад, чтобы встретиться с другими идеями, другими мыслями, другими мирами.

В эти дни в горах юго-востока Мексики был создан мир, состоящий из многих миров. Мир, созданный из многих миров, открыл для себя пространство и завоевал свое право на то, чтобы быть возможным, поднял свое знамя быть необходимым и взошел над реальностью Земли, чтобы провозгласить лучшее будущее. Мир из всех миров, восстающих и сопротивляющихся Власти, мир из всех миров, обитающих в этом мире противостоя цинизму, мир, борющийся за человечество и против неолиберализма. Таким был мир, в котором мы провели эти дни, таким был мир, который мы здесь встретили…

Эта встреча не заканчивается в Ла-Реалидад. Просто сейчас нам необходимо искать новое место, чтобы продолжить ее.

Но что дальше?

Новое число в бесполезной нумерации бесчисленных интернационалов?

Новая успокоительная схема для облегчения тоски по нехватке формул?

Мировая программа мировой революции?

Теоретизация утопии с тем чтобы она продолжала выдерживать разумную дистанцию от тревожащей нас реальности?

Схема организации предприятия, которая обеспечит каждому из нас пост, должность, имя и никакой работы?

Звучит эхо, отраженная копия возможного и забытого — возможность и необходимость говорить и слушать.

Но не эхо, гаснущее постепенно или сила, сходящая на нет после достижения ею своей максимальной точки.

Эхо, которое рвет и взлетает.

Эхо самого малого, местного и частного, отражающееся в эхе самого большого, межконтинентального, галактического.

Эхо, признающее существование другого, и не пытающееся наложиться на него или заставить его замолчать.

Эхо, заполняющее пустоту и говорящее голосом своим и голосом другого.

Эхо, повторяющее свой собственный звук и открывающееся звуку другого.

Эхо голоса непокорности, меняющегося и обновляющегося в других голосах.

Эхо, которое превращается во многие голоса, в хор голосов, в сеть голосов, тех, что перед глухотой власти решают говорить сами за себя, оставаясь самими собой и будучи другими, становясь равными в своем стремлении слушать и быть выслушанными, оставаясь разными в тонах и нотах голосов их составляющих.

Сеть голосов, сопротивляющихся войне, которую Власть ведет с ними.

Сеть голосов, которые не только звук, но и борьба и сопротивление ради человечества и против неолиберализма.

Сеть голосов, которые рождаются сопротивляясь, повторяя сопротивление в других голосах, пока немых или одиноких.

Сеть, которая покроет все пять континентов и поможет сопротивляться смерти, обещанной нам Властью.

Чтобы был большой мешок голосов, звуков, которым всегда есть место рядом с другими.

Чтобы был большой порванный мешок, хранилище лучшего из того, что уже есть и открытый для лучшего, что рождается и растет.

Чтобы был мешок-зеркало голосов, мир, собрание звуков где каждый из них будет признан, услышан и принят, мир который станет звучанием всех этих звуков

Чтобы продолжался рост сопротивлений, разных нет, разных баста, разных хватит.

Чтобы был мир из многих миров, которые нужны миру.

Чтобы было человечество, разноцветное, разноликое, терпимое, с надеждой для всех и местом для каждого.

Чтобы был голос, человеческий и непокорный, на всех пяти континентах готовый превратиться в сеть голосов и сопротивлений.

Чтобы был голос всех нас, голос произносящих эту…

Вторую декларацию Ла-Реалидад ради Человечества и против Неолиберализма

Братья и сестры из Африки, Азии, Америки, Европы и Океании:

Учитывая то что все мы:

Против интернационала смерти, против глобализации войны и оружия.

Против диктатуры, против авторитаризма, против репрессий.

Против политики экономического либерализма, против голода, против бедности, против воровства, против коррупции.

Против патриархата, против ксенофобии, против дискриминации, против расизма, против преступления, против разрушения окружающей среды, против милитаризма.

Против глупости, против лжи, против невежества.

Против рабства, против нетерпимости, против несправедливости, против маргинации, против забвения.

Против неолиберализма.

Учитывая то что все мы:

За интернационал надежды, за мир новый, достойный и справедливый.

За новую политику, за демократию, за политические свободы.

За справедливость, за достойные жизнь и труд.

За гражданское общество, за равенство прав для женщин во всем, за уважение к старикам, молодежи и детям, за защиту и охрану окружающей среды.

За разум, за культуру, за образование, за правду.

За свободу, за терпимость, за включение, за память.

За человечество.

Мы провозглашаем:

Первое: Что создадим коллективную сеть из всех наших частных сопротивлений. Межконтинентальную сеть сопротивления неолиберализму, межконтинентальную сеть сопротивления ради человечества.

Эта межконтинентальная сеть сопротивления будет стремиться, уважая различия и помня о сходствах, встретиться с другими сопротивлениями во всем мире. Эта межконтинентальная сеть сопротивления станет средством при помощи которого различные сопротивления смогут поддерживать друг друга.

Эта межконтинентальная сеть сопротивления не будет организационной структурой, в ней не будет руководящего и направляющего центра, в ней не будет ни генерального командования, ни каких-либо иерархий. Сеть эта — все мы, сопротивляющиеся.

Второе: Что создадим сеть общения между каждой нашей борьбой и каждым сопротивлением. Межконтинентальную сеть альтернативного общения против неолиберализма, межконтинентальную сеть альтернативного общения ради человечества.

Эта межконтинентальная сеть альтернативного общения будет стремиться к созданию каналов для свободного вращения слова по всем путям сопротивления. Эта межконтинентальная сеть альтернативного общения станет средством для общения между собой различных сопротивлений.

Эта межконтинентальная сеть альтернативного общения не будет организационной структурой, в ней не будет руководящего и направляющего центра, в ней не будет ни генерального командования, ни каких-либо иерархий. Сеть эта — все мы, друг с другом говорящие и слушающие друг друга.

Мы провозглашаем это:

Говорить и слушать ради человечества и против неолиберализма. Сопротивляться и бороться ради человечества и против неолиберализма.

Для всего мира: Демократии! Свободы! Справедливости! Из каждой из реальностей каждого из континентов.

Братья и сестры:

Мы не предлагаем всем присутствующим подписать эту декларацию и тем самым закончить сегодня эту встречу.

Мы предлагаем, чтобы межконтинентальная встреча ради человечества и против неолиберализма продолжилась на каждом континенте, в каждой стране, в каждом городе и деревне, в каждом доме, месте учебы или работы, везде, где есть люди, желающие жить в лучшем мире.

Индейские общины научили нас тому, что чтобы решить любую проблему, неважно насколько она велика, всегда полезно спросить мнения всех. Поэтому мы предлагаем провести межконтинентальную консультацию по поводу этой декларации. Мы предлагаем распространить эту декларацию во всем мире и по крайней мере в странах, чьи представители присутствовали на этой встрече, провести консультацию со следующим вопросом:

Согласен (согласна) ли ты подписать «Вторую Декларацию Ла-Реалидад ради Человечества и против Неолиберализма»?

Мы предлагаем провести эту «Межконтинентальную Консультацию ради Человечества и против Неолиберализма» на пяти континентах в течение первой половины декабря 1996 г.

Мы предлагаем организовать эту консультацию так же, как и была организована эта встреча, чтобы все мы, в ней участвовавшие и те, то не смогли участвовать но сопровождали нас издалека, организовались и провели эту консультацию. Мы предлагаем использовать все возможные и невозможные средства, чтобы опросить как можно большее число людей на пяти континентах. Межконтинентальная консультация — это часть организуемого нами сопротивления и способ установления контактов и начала встреч с другими сопротивлениями. Частью новой формы делания политики в мире — вот чем стремится стать эта межконтинентальная консультация.

И не только. Кроме этого, мы предлагаем созвать еще одну, уже Вторую Межконтинентальную Встречу ради Человечества и против Неолиберализма.

Мы предлагаем, чтобы она состоялась во второй половине 1997 года и чтобы местом ее проведения стал европейский континент. Точная дата и конкретное место ее проведения будут определены братьями и сестрами из Европы на одном из собраний, которые они проведут после этой первой встречи.

Все мы надеемся, что эта вторая встреча станет межконтинентальной и что пройдет она, поэтому, на другом континенте. После окончания этой второй встечи, мы поищем способ, и хотим вам сказать об этом прямо сейчас, нашего прямого участия в будущих встречах, в каком бы из мест они ни проводились.

Братья и сестры:

Мы по-прежнему неудобны. Когда теоретики неолиберализма говорят нам, что все находится у них под контролем, включая даже то что по их контролем не находится — они лгут.

Мы не клапан для спускания пара непокорности, которая может дестабилизировать неолиберализм. Это ложь, что наше повстанческое существование легитимизирует Власть.

Власть нас боится. Поэтому она нас преследует и окружает. Поэтому она бросает нас в тюрьмы и убивает.

На самом деле мы — возможность ее свержения и исчезновения.

Может быть нас не много, но все мы — мужчины и женщины, борющиеся ради человечества, борющиеся против неолиберализма.

Мы — мужчины и женщины, борющиеся во всем мире.

Мы — мужчины и женщины, желающие для пяти континентов:

Демократии!

Свободы!

Справедливости!

С гор юго-востока Мексики.

Подпольный Революционный Индейский комитет -

Генеральное Командование Сапатистской Армии Национального Освобождения.

Ла-Реалидад, планета Земля. Август 1996 г.

Письмо Народной Революционной Армии

(сокращенный вариант)

Сапатистская Армия Национального Освобождения

Мексика, 29 августа 1996 г.

К: бойцам и командованию Народной Революционной Армии.

От: Субкоманданте Маркоса,

Генерального Командования САНО.

Пишу вам от имени мужчин, женщин, детей и стариков баз поддержки САНО и от имени мужчин и женщин — бойцов регулярных и нерегулярных подразделений САНО. Мы ознакомились с интервью, которые недавно дало ваше руководство двум национальным средствам информации. Мы признательны за уважительный тон, которым говорили о нас. Мы уважаем тех, кто уважает нас. Поэтому мы не уважаем правительство, нас не уважающее.

Но сейчас я пишу вам только в связи с одним вопросом, затронутым в ваших декларациях. Я имею в виду, в частности, место, где вы заявляете, что «если возникнут обстоятельства, которые заставят САНО прервать диалог, она может расчитывать на нашу скромную поддержку, как уже расчитывает на наше уважение» (Ла Хорнада, 27/VIII/96). Как вам уже известно из прессы, наши народы приняли решение прекратить участие в диалоге, который опять находится в кризисе. Причины этого решения изложены в соответствующем коммюнике, и я не буду повторяться. Хочу только сказать вам, что мы не хотим вашей поддержки. Нам она не нужна, мы ее не ищем, мы ее не хотим. У нас есть наши собственные ресурсы, пусть скромные, это так, но наши. До сих пор мы ценили то, что мы ничего не должны ни одной политической организации — ни национальной, ни иностранной. Помощь, которую мы хотим, которую мы ищем и в которой нуждаемся — это та, что мы получаем от национального и международного гражданского общества, и то, чего мы ждем — это мирная и гражданская мобилизация. Нам не нужно ни оружия, ни бойцов, ни военных акций. Первого — оружия и бойцов — у нас достаточно. Для второго — военных акций — у нас есть наша боеспособность, и этого нам достаточно. То, чего мы ищем, что нам нужно и к чему мы стремимся, это то, чтобы все люди, не состоящие в партиях и организациях, договорились между собой, чего они не хотят и чего хотят и организовались, чтобы достичь этого (предпочтительно путем гражданским и мирным) — не для захвата власти, а для ее осуществления. Я знаю, вы скажете, что это утопично и малоортодоксально, но это путь сапатистов. И другого для нас нет.

Следуйте своей дорогой и позвольте нам следовать нашей. Не спасайте и не выручайте нас. Какой бы ни оказалась наша судьба, мы хотим, чтобы она была нашей. О нас не беспокойтесь. Мы не нападем на вас. Мы не попались в ловушку правящей власти, провоцирующей столкновение между партизанами «хорошими» и партизанами «плохими». Вы не наш враг и мы не станем врагом вашим. Точно так же мы не рассматриваем вас как «соперника в руководстве борьбой в Мексике», и одна из причин этого в том, что мы не претендуем на руководство ничьей борьбой, кроме борьбы за наше достоинство. Мы не подпишем ни одного разоблачительного ярлыка, из тех что сегодня пытаются на вас навесить (которые вчера навешивали на нас).

Сделать эти ярлыки не выдерживающими критики, бесполезными, стоило нам, кроме смертей, большой политической работы и терпения. Мы завоевали нашу легитимность не оружием; мы добились ее многими годами политической работы с теми, кто является сегодня нашим руководством, — индейскими общинами, и путем диалога (который мы всегда предпочитали, закрывая глаза на риск для нашей безопасности, автономии и независимости) с национальным и международным гражданским обществом. Именно это имел я в виду, когда сказал, что НРА должна завоевать свою легитимность в глазах народа Мексики. Не выпрашивать ее, а показать, что легитимность тому или иному движению придают не политические лидеры (пусть даже партизанские) и не декларации чиновников (которые, и это достаточно смешно, вчера толпились, чтобы успеть заклеймить нас как «террористов» и заверить, что у нас нет социальной базы и что мы — продукт искусственной «имплантации» в индейской среде радикальных университетских групп «с идеологией семидесятых». Сейчас они же толпятся, чтобы заявить, что «террористы» — это вы, а САНО «обладает настоящей социальной базой»).

Тем не менее, необходимо подчеркнуть и повторить, что мы различны. И разница не столько в том, как на этом настаиваете вы и другие, что вы не будете вести диалога с правительством, что вы боретесь за власть и что не объявляли войну, и мы в отличие от вас ведем диалог (но, внимание! — не только с правительством, кроме этого, прежде этого и в гораздо большей степени — с национальным и международным гражданским обществом); не боремся за власть и объявили войну Федеральной армии (вызов, которого нам никогда не простят). Разница в том, что наши политические предложения диаметрально противоположны и это очевидно в выступлениях и практике двух наших организаций. Благодаря вашему возникновению многие люди сегодня смогут понять, что от существующих политических организаций нас отличает не оружие и маски, а политическое предложение. Мы проложили себе новый и радикальный путь. Настолько новый и радикальный, что нас критикуют и смотрят на нас с раздражением все политические течения, включая ваше. Мы неудобны. Но что делать, такова наша сапатистская позиция.

В то время, когда пишу вам это письмо, я слышу новости о ваших военных операциях в Герреро, Оахаке и штате Мехико. По этому поводу скажу вам: мне кажется, что они соединяют в себе неожиданность и мощь и еще раз демонстрируют, что это правительство выстраивает себе виртуальную реальность, исходя из заявлений, а не дел своих чиновников. Тем не менее, ваша пропагандистская операция в Чьяпасе показалась мне в лучшем случае бесполезной и глупой, а в худшем — провокационной. Эта акция была проведена в конце нашей внутренней консультации и поставила под угрозу жизни и свободу индейских руководителей, которые в те дни собирали результаты мнения своих народов. Вы не знали о проводившейся нами консультации? Зачем вам была нужна пропагандистская операция в Чьяпасе, если вы уже продемонстрировали свою способность действия в различных частях Мексики? Чтобы похвастаться, что вам есть симпатизирующие и в зонах, где находится САНО? Вы попали в ловушку «игры соперничества», которую вам предложило правительство? Тем не менее, за эту акцию придется платить не вам, а сапатистским индейским общинам (которые, напоминаю вам, сопротивляются уже почти тысячу дней силами своего вооруженного восстания… и своей поэзией).

Федеральная армия увеличила давление на сапатистские селения и уже строит казармы на севере штата. Правительство «аргументирует» это тем, что оно не нарушает дух закона о диалоге, а его военные операции «направлены против НРА». Вот так. Но мы не делаем из этого трагедии. Вы заявили, что не будете «вмешиваться» в диалог САНО. Но вы это уже сделали и знаете об этом. Зачем лгать, говоря, что вы «не вмешаетесь в процесс диалога»? Мы не обвиняем, мы просто просим вас быть последовательными и не лгать.

Наконец, остальные последствия ваших операций будут видны позднее. Скорее всего, против вас начнется мощная кампания обвинений в «терроризме», «преступлениях» и прочем, что уже на устах чиновников и предпринимательских лидеров, правительство продолжит развитие своей линии «партизаны хорошие и партизаны плохие» и вас будут сравнивать с нами (и постараются улучшить наш имидж и ухудшить ваш). Но разве кто-нибудь забыл театральную физиономию сеньора Седильо 9 февраля 1995 г., когда он с помощью тех же аргументов, что направлены сегодня против вас, развязал против нас провалившееся военное наступление, целью которого было наше убийство? Может быть, об этом забыли чиновники и средства массовой информации, которые до самого недавнего времени призывали к нашему уничтожению, а сейчас подчеркивают наличие у нас «социальной базы» и «законность» наших требований. Мы не забываем. Кроме того, можно ждать и большего ужесточения правительством политики по отношению к нам: правительство может пойти на «окончательное решение» вопроса военным путем. Сценарий в общественном мнении уже почти готов, и мы не тешим себя особыми иллюзиями относительно его воли к переговорам. Будь что будет, наконец.

Вы боретесь за власть. Мы — за демократию, свободу и справедливость. Это не одно и то же. Даже если вы добьетесь успеха и придете ко власти, мы продолжим борьбу за демократию, свободу и справедливость. Неважно у кого будет власть, сапатисты боролись и будут бороться за демократию, свободу и справедливость.

На настоящий момент это все. Мы повторяем нашу просьбу: не осуществлять никаких военных акций в поддержку нашего дела или ситуации, в которой мы находимся. Мы уверены, что вы поймете нашу просьбу об уважении и сохранении дистанции.

Ладно. Привет и хорошего парапета перед наступающими событиями.

Из гор юго-востока Мексики

Субкоманданте Маркос

Мексика, август 1996 г.

P.S. В одном из первых ваших появлений в прессе, некоторые из ваших руководителей заявили приблизительно следующее: якобы САНО были неизвестны акции его собственного парацентрального фронта в январе 1994 г. Очень вас просим, для изучения нашей истории обращайтесь к нам, а не к докладам дезертиров, СИСЕН[62] или других органов «безопасности». Как видите, о вас тоже много чего говорят, но мы никогда не пытались, основываясь на этом, выстраивать «историю» НРА. Спасибо.

7 Деталей мировой головоломки

(Неолиберализм в виде головоломки: бесполезное объединение мира, разделяющее и разрушающее страны)

Деталь 1: Концентрация богатства и распределение бедности

Деталь 2: Глобализация эксплуатации

Деталь 3: Миграция: блуждающий кошмар

Деталь 4: Мировое финансовое объединение и глобализация коррупции и преступности

Деталь 5: Законное насилие незаконной власти?

Деталь 6: Мегаполитика и карлики

Деталь 7: Мешки сопротивления

Для Государства война есть вопрос жизненной важности, это провинция жизни и смерти, путь, ведущий к выживанию или уничтожению. Ее углубленное изучение совершенно необходимо.

Сунь-Цзы. Трактат о военном искусстве.

Нынешняя глобализация, неолиберализм как всемирная система — все это следует понимать как новую войну для захвата территорий.

Окончание Третьей мировой войны или «холодной войны» не означает того, что мир предолел биполярность и стал стабилен под властью победителя. В результате этой войны, несомненно, был один побежденный (социалистический лагерь), но трудно сказать, кто оказался победителем. Западная Европа? Соединенные Штаты? Япония? Все они вместе? Дело в том, что поражение «империи зла» (по Рейгану и Тэтчер) значило открытие новых рынков без нового хозяина. Поэтому, нужно было начинать борьбу за захват позиций, то есть завоевать их.

И не только: окончание «холодной войны» поставило междунардные отношения в новые рамки, в которых новая борьба за эти новые рынки и территории вызвала новую мировую войну, Четвертую. Как и все войны, она заставила заново определить роль и место государств. Кроме переопределения государств, мировой порядок вернулся к старым эпохам завоевания Америки, Африки и Океании. Странная эта современность развивается, двигаясь наоборот; закат ХХ века куда больше похож на предшествовавшие ему дикие столетия, чем на радостное и рациональное будущее из некоторых научно-фантастических романов. Огромные территории, богатства и, главное, квалифицированная рабочая сила мира, где только что закончилась «холодная война», ожидали нового хозяина…

Но место для владельца мира есть только одно, а претендентов немало. И для достижения этой цели развязывается новая война, на этот раз среди тех, кто провозгласил себя «империей добра».

Если Третья мировая война происходила между капитализмом и социализмом (возглавлявшихся, соответственно, Соединенными Штатами и СССР) и шла на разных театрах военных действий и с различной степенью интенсивности, то Четвертая мировая война ведется сейчас между крупными финансовыми центрами с повсеместным театром военных действий и интенсивность ее велика и постоянна.

С момента окончания Второй мировой войны до 1992 года в мире было развязано 149 войн. Результат — 23 миллиона погибших — не оставляет сомнений в степени интенсивности Третьей мировой войны (данные ЮНИСЕФ).

От пещер международного шпионажа до стратосферы так называемой Стратегической оборонной инициативы («звездные войны» ковбоя Рональда Рейгана), от песков Плая-Хирон на Кубе до дельты Меконга во Вьетнаме, от спущенной с тормозов гонки ядерных вооружений до зверских государственных переворотов в несчастной Латинской Америке, от угрожающих маневров Организации Североатлантического договора до агентов ЦРУ в Боливии времен убийства Че Гевары, так неудачно названная, «холодная война» достигла столь высоких температур, что, несмотря на бесконечную смену мест событий и непрекращающий подъем—и–спад ядерного кризиса (или именно поэтому), смогла, наконец, расплавить социалистический лагерь как мировую систему и ликвидировать его как социальную альтернативу.

Для победителя — капитализма — Третья мировая война стала доказательством благ «тотальной войны» (ведущейся во всех местах и всеми средствами). Однако, послевоенная сцена, как новый театр военных действий, оказалась наделена следующими атрибутами: огромные пространства «ничейной земли» (из-за политической, экономической и социальной неразберихи в Восточной Европе и СССР), расширяющиеся сверхдержавы (Соединенные Штаты, Западная Европа и Япония), мировой экономический кризис и новая технологическая революция — информационная. «Так же, как индустриальная революция позволила заменить мускульное усилие человека работой машины, нынешняя информационная революция стремится к замене мозга (или по крайней мере все большего числа его функций) на компьютер. Это «всеобщее поумнение» средств производства (как в промышленности, так и в сфере услуг) ускорено взрывом новых исследований в области телекоммуникаций и совершенствованием кибернетических миров».(Ignacio Ramonet. «La Planété des désordes» в «Géopolitique du Chaos». Maniere de Voire 3. Le Monde Diplomatique (LMD). Апрель 1997).

Верховный король капитала, капитал финансовый, начал, таким образом, развитие своей воинственной стратегии по отношению к новому миру и ко всему тому, что оставалось еще целым от мира старого. Вместе с технологической революцией, подавшей посредством компьютера весь мир к их письменным столам и на их полное усмотрение, финансовые рынки навязали планете свои законы и свои понятия. «Глобализация» новой войны есть ни что иное, как глобализация логики финансовых рынков. Государства (и их правительства) перешли из определяющих правила игры в экономике в разряд управляемых, вернее, телеуправляемых в результате осуществления основного принципа финансовой власти: свободного коммерческого обмена. Кроме того, логика рынка воспользовалась «пористостью», которую вызвало развитие коммуникаций во всем социальном спектре мира, и проникла туда, и овладела всеми аспектами общественной деятельности. Наконец мировая война стала действительно всеобщей!

Одной из первых потерь в этой новой войне оказался национальный рынок. Как пуля, выпущенная внутри бронированной комнаты, война, начатая неолиберализмом, рикошетит из стороны в сторону и ранит того, кто нажал на курок. Одна из главных опор власти современного капиталистического государства — национальный рынок — уничтожена пушечным выстрелом новой эры мировой финансовой экономики. Международный капитализм собирает свои жертвы, отменяя капитализмы национальные и истощая до анемии власть общественных cтруктур. Удар оказался таким мощным и окончательным, что у государств уже нет сил, необходимых для противодействия международным рынкам, попирающим интересы граждан и правительств.

Аккуратно прибранная витрина, ожидавшаяся, как предполагалось, в виде наследства после окончания «холодной войны» и наступления «нового мирового порядка», в результате неолиберального взрыва разлетелась вдребезги. Мировой капитализм без малейшей жалости приносит в жертву того, кто дал ему будущее и исторический проект: капитализм национальный. Сын (неолиберализм) пожирает отца (национальный капитализм) и походя рушит все пропагандистские сказки капиталистической идеологии: в новом мировом порядке нет ни демократии, ни свободы, ни равенства, ни братства.

На мировой сцене, сложившейся в результате окончания «холодной войны», видно лишь новое поле битвы, и на нем, как и на любом поле битвы, царит хаос.

В конце «холодной войны» капитализм изобрел новый военный кошмар — нейтронную бомбу. «Заслуга» этого оружия в том, что разрушает оно только жизнь, оставляя нетронутыми строения. Уже можно было уничтожать целые города (то есть их жителей), без необходимости потом их восстанавливать (и платить за это). Военная промышленность поздравила себя, «нерациональность» атомных бомб была заменена на «рациональность» бомбы нейтронной. Но, одновременно с рождением Четвертой мировой войны, было изобретено новое военное «чудо»: бомба финансовая.

Дело в том что, в отличие от своей предшественницы в Хиросиме и Нагасаки финансовая бомба не только разрушает город (страну, в данном случае) и несет смерть, стах и нищету тем, кто там живет, или же, в отличие от бомбы нейтронной, не только уничтожает «выборочно». Кроме всего этого, неолиберальная бомба реорганизует и приводит к новому порядку все то, что является объектом ее атаки, превращая его в одну из деталей в головоломке экономической глобализации. Результат ее разрушительного эффекта — уже не горы дымящихся руин и десятки тысяч прерванных жизней, а еще один квартал, добавленный к одному из торговых мегаполисов нового мирового гипермаркета, и рабочая сила, реорганизованная для обслуживания нового мирового рынка труда.

Европейский Союз, один из мегаполисов, образовавшихся в результате неолиберализма, является результатом нынешней Четвертой мировой войны. В этом случае экономическая глобализация смогла стереть границы между государствами-соперниками, с давних времен враждовавшими между собой, и вынудила их объединиться и создать политический союз. Экономистский путь неолиберальной войны от национальных государств к европейской федерации, в так называемом Старом Свете будет полон разрушений и руин, одной из которых окажется европейская цивилизация.

Мегаполисы множатся по всей планете. Пространством их возникновения являются интегрированные торговые зоны. Это происходит в Северной Америке, где Договор о Североамериканской зоне свободной торговли (НАФТА, согласно английской аббревиатуре) между Канадой, Соединенными Штатами и Мексикой — не более чем прелюдия к исполнению давней мечты захватчиков из США: «Америка для американцев». Южная Америка движется в том же направлении, создав МЕРКОСУР между Аргентиной, Бразилией, Парагваем и Уругваем. В Северной Африке уже существует Союз стран арабского Магриба (УМА), включающий Марокко, Алжир, Тунис, Ливию и Мавританию, в Южной Африке, на Ближнем Востоке, на Черном море, в Тихоокеанской Азии и так далее — по всей планете взрываются финансовые бомбы и заново завоевываются территории.

Мегаполисы замещают страны? Нет. Точнее, не только. Помимо этого, они включают страны в себя и предопределяют их функции, границы и возможности. Целые страны превращаются в отделы неолиберального мегапредприятия. Неолиберализм действует следующим образом: РАЗРУШЕНИЕ / ОБЕЗЛЮДЕНИЕ с одной стороны и ВОССТАНОВЛЕНИЕ / РЕОРГАНИЗАЦИЯ целых регионов и стран, для того, чтобы открыть новые рынки и модернизировать уже существующие, — с другой.

Если во времена Третьей мировой войны атомные бомбы выполняли задачу навязания другому своей воли, его запугивания, в Четвертой мировой с финансовыми сверхбомбами происходит уже нечто совершенно иное. Это оружие служит для нападения на территории (государства): оно уничтожает материальную базу национальной независимости (являющейся этическим, юридическим, политическим, культурным и историческим препятствием на пути экономической глобализации) и вызывает качественное обезлюдение этих территорий. Обезлюдение происходит из-за того, что необходимо избавиться ото всех тех, кто бесполезен для новой рыночной экономики (например, от коренных народов).

Но кроме этого и одновременно с этим финансовые центры берутся за восстановление государств и реорганизуют их согласно новой логике мирового рынка (развитые экономические модели подавляют слабые или несуществующие общественные отношения).

Этот эффект Четвертой мировой войны виден на примере сельской местности. Модернизация села, как того требуют финансовые рынки, пытается решить поставленную перед ней задачу роста продуктивности сельского хозяйства, но реальный ее результат — разрушение традиционных общественных и экономических отношений на селе. В итоге — массовый исход из сел в города. Да, как на войне. Тем временем, рынки труда в городах все больше переполняются, и «справедливостью», ожидаемой теми, кто ищет лучших условий жизни, каждый раз оказывается все более неравное распределение доходов.

Мир коренных народов переполнен примерами, иллюстрирующими эту стратегию: Ян Чамберс, директор Отдела Центральной Америки ОИТ (органа ООН), сообщил, что мировое население коренных народов, насчитывающее 300 млн. человек, проживает в зонах, где сосредоточено 60 % природных ресурсов планеты. Так что «не удивляют многочисленные конфликты вокруг использования и дальнейшей участи их земель, где столкнулось столько правительственных промышленных интересов… Эксплуатация природных ресурсов (нефть и полезные ископаемые) и туризм являются основной угрозой для индейских территорий Америки» (интервью Марте Гарсиа в «La Jornada» 28 мая 1997 г.). Вслед за инвестиционными проектами приходят загрязнение, проституция и наркотики. То есть взаимно дополняются разрушение / обезлюдение и восстановление / реорганизация зоны.

В зтой новой мировой войне больше не существует современной политики как организатора национального государства, Политика сегодня — это организатор сугубо экономический, политики — лишь современные менеджеры фирм. Новые хозяева мира — не правительства, им незачем ими быть. «Национальные» правительства уполномочены управлять бизнесом в различных регионах мира.

Это и есть «новый мировой порядок» — превращение всего мира в единый рынок. Страны являются магазинами его отделов с управляющими в виде правительств, новые региональные экономические и политические альянсы каждый раз куда больше похожи на современный гипермаркет, чем на политическую федерацию. «Унификация», вызываемая неолиберализмом, является экономической, это унификация рынков для облегчения вращения денег и товаров. В гигантском мировом гипермаркете свободно перемещаются товары, но не люди.

Как любая предпринимательская (и военная) инициатива, эта экономическая глобализация сопровождается всеобщей моделью мышления. Тем не менее, среди стольких новых элементов, идеологическая модель, сопровождающая неолиберализм в его завоевательском походе на планету, состоит в основном из старого и избитого. «Американский образ жизни», который сопровождал войска США в Европе времен Второй мировой Войны, во Вьетнаме 60-х и в последнее время — в войне в Персидском заливе, идет сейчас рука об руку (вернее, клавиатура о клавиатуру) с финансовыми рынками.

Речь не только о материальном разрушении национальных государств, ведь кроме него (это насколько же важно, настолько малоизучено) происходит разрушение историческое и культурное. Достойное индейское прошлое стран Американского континента, блестящая европейская цивилизация, мудрая история азиатских народов, могучая и богатая древность Африки и Океании, все культуры и истории, создавшие нынешние страны, подвержены сегодня атаке «американского образа жизни». Таким образом, неолиберализм объявляет миру глобальную войну: разрушение стран и национальных групп, с тем чтобы отождествить их с североамериканской капиталистической моделью.

Война. Война мировая. Четвертая. Самая худшая и самая жестокая. Развязанная неолиберализмом, ведущаяся против человечества повсеместно и всеми средствами.

Но как и во всех войнах, здесь есть бои, есть победители и побежденные, и есть обломки разрушенной этой войной реальности. Чтобы попытаться решить абсурдную головоломку неолиберального мира, необходимы многие детали.

Некоторые из них можно найти среди руин, уже оставленных этой войной на поверхности планеты. Может быть, когда хотя бы семь из этих деталей удастся собрать воедино, мы сможем сохранить надежду на то, что этот мировой конфликт не покончит с самым слабым из противников — с человечеством.

7 деталей, чтобы нарисовать, раскрасить, вырезать и попытаться собрать воедино, вместе с другими деталями, мировую головоломку.

Первая — это двойное накопление, накопление богатства и бедности на двух полюсах мирового сообщества. Вторая — это абсолютная эксплуатация абсолютно всего мира. Третья — кошмар скитающейся части человечества. Четвертая — тошнотворная связь между преступностью и властью. Пятая — государственное насилие. Шестая — загадка мегаполитики. Седьмая — мешки сопротивления неолиберализму со стороны человечества.

ДЕТАЛЬ 1:

Концентрация богатства и распределение бедности.

Фигура выстраивается путем рисования денежного знака.

Различные общественные модели в истории человечества оспаривали между собой право сделать абсурд основой мирового порядка. Когда наступит время раздачи премий, неолиберализм наверняка займет привелегированное место, ибо его форма «раздачи» общественных богатств заключена не в чем ином, как распределении двойного абсурда накопления: накоплении богатств в руках некоторых немногих и в накоплении бедности среди миллионов людей.

Несправедливость и неравенство уже стали отличительными чертами современного мира. Планета Земля, третья в Солнечной системе, населена 5 миллиардами человеческих существ. На ней только 500 миллионов человек живут со всеми удобствами, тем временем как 4 миллиарда 500 миллионов пребывают в бедности и пытаются выжить.

Двойной абсурд в соотношении между богатыми и бедными: богатых мало, бедных много. Количественная разница преступна, но равновесие между этими крайностями достигается за счет богатства — богатые компенсируют свое количественное меньшинство миллиардами долларов.

Состояние 358 самых богатых людей мира (миллиарды долларов) превосходит годовой доход 45 % наиболее бедных его жителей, составляющих около 2 миллиардов 600 миллионов человек.

Золотые звенья финансовых часов превращаются в тяжелые цепи для миллионов людей. Тем временем как «…Величина прибыли «Дженерал Моторз» превосходит национальный валовый продукт (НВП) Дании, цифра доходов «Форда» превосходит НВП Южной Африки, а доход «Тойоты» превосходит НВП Норвегии.» (Ignacio Ramonet. LMD. 1/1997 № 15), но в то же время реальные заработки большей части трудящихся упали; кроме того, следует учесть сокращение персонала на предприятиях, закрытие фабрик и перемещение производственных центров. В так называемых «развитых капиталистических экономиках» количество безработных составляет уже 41 миллион.

Таким образом, концентрация богатства в немногих руках и распределение бедности среди многих плавно вычерчивает знак современного мирового сообщества — зыбкое равновесие абсурдного неравенства.

Упадочничество неолиберальной экономической системы просто скандально: «Мировой долг (включая долги фирм, правительств и администраций) перевалил уже за 33 100 млрд долларов, то есть 130 % мирового внутреннего валового продукта (ВВП), и растет на уровне от 6 до 8 % в год, более чем в 4 раза превышая темпы роста мирового ВВП» (Frédéric F. Clairmont. «Ces deux cents Sociétés qui controlent le monde». LMD. IV/1997).

Прогресс крупных транснациональных корпораций не предполагает прогресса развитых стран. Наоборот, чем больше зарабатывают финансовые гиганты, тем больше обостряется проблема бедности в так называемых богатых странах.

Разница, которую необходимо преодолеть между богатыми и бедными, просто чудовищна и, кажется, в этом направлении нет ни малейшего сдвига. Точнее он есть, но в противоположном направлении. Социальное неравенство далеко от того, чтобы уменьшиться, и тем более исчезнуть. Оно обостряется, и прежде всего — в развитых капиталистических странах: в Соединенных Штатах между 1983 и 1989 годом 1 % самых богатых североамериканцев обладал 61,6 % всей совокупности национального богатства страны. 80 % самых бедных североамериканцев[63] могли разделить между собой не более 1,2 % от национального богатства. В Великобритании число бездомных удвоилось, количество детей, которые живут только за счет социального пособия, увеличилось от 7 % в 1979 году до 26 % в 1994 году, число британцев, живущих в бедности (определяемой как месячный доход, составляющий менее половины минимальной зарплаты), возросло с 5 млн до 13 млн 700 тыс. человек, 10 % самых бедных потеряли 13 % своей покупательной способности, в то время как 10 % самых богатых увеличили свое состояние на 65 %, и в течение 5 последних лет число миллионеров удвоилось (данные LMD. IV/1997).

В начале 90-х «… около 37 тыс. транснациональных предприятий охватывали мировую экономику щупальцами своих 170 тыс. филиалов. Тем не менее, центр власти сосредоточен в замкнутом кругу 200 первых фирм: с начала 80-х годов они непрерывно расширялись за счет расчленения и «спасительных» приобретений других предприятий. Таким образом, часть транснационального капитала в мировом ВПП перешла от 17 % в середине 60-х к 24 % в 1982 г. и к более чем 30 % в 1995 г. 200 первых фирм — это конгломераты, чья планетарная деятельность охватывает без различия первичный, вторичный и третичный секторы экономики: крупные сельскохозяйственные производства, промышленность, финансовые услуги, торговлю и т. д. Географически они распределены между 10 странами: Япония (62), Соединенные Штаты (53), Германия (23), Франция (19), Великобритания (11), Швейцария (8), Южная Корея (6), Италия (5) и Нидерланды (4)» (Frédéric F. Clairmont. Op. cit.).

«Двести первых» в мире

От автора ФБ2 документа

В виду отсутствия сканов или бумажной версии — восстановить таблицу не представляется возможным

Страна

Число

Количество

Прибыль % от сделок% от прибыли фирм сделок(в млрд долл.) в мировом в мировом масштабе масштабе

Япония623 1 964 640,7 %18,3 %

США531 1 989 825,4 %39,2 %

Германия2 378 624,510,0 %9,8 %

Франция19 572 167,3 %6,3 %

Великобритания11 275 203,5 %8,0 %

Швейцария82 449,73,1 %3,9 %

Южная Корея61833,52,3 %1,4 %

Италия517162,2 %2,5 %

Великобритания/

Нидерланды215992,0 %3,7 %

Нидерланды411851,5 %2,0 %

Венесуэла12630,3 %1,2 %

Швеция1241,30,3 %0,5 %

Бельгия/

Нидерланды1220,80,3 %0,3 %

Мексика1221,50,3 %0,6 %

Китай1190,80,2 %0,3 %

Бразилия1184,30,2 %1,7 %

Канада1170,50,2 %0,2 %

Всего2007 850251100 %100 %

Мировой ВВП25 22331,20 %

Источник: Frédéric F. Clairmont. Op. cit.

А здесь перед вами — символ экономической власти.
Сейчас позеленейте, как доллар.
О тошнотворном запахе не беспокойтесь,
этот аромат дерьма, грязи и крови
у него с рождения…

ДЕТАЛЬ 2:

Глобализация эксплуатации.

Фигура 2 получается путем рисования треугольника.

Одна из неолиберальных басен гласит, что экономический рост неизбежно приводит к лучшему распределению богатства и к росту занятости. Это не так. Точно так же, как из роста политической власти короля не следует роста политической власти его вассалов (скорее, наоборот), абсолютизм финансового капитала ни улучшает распределения богатства и не создает потребности в большей работе общества. Его стуктурными последствиями являются бедность, безработица и тяжелые условия труда.

В 60-е и 70-е годы, население, считавшееся бедным (с доходом менее 1 доллара в день для удовлетворения самых элементарных потребностей, согласно критериям Мирового Банка) составляло 200 млн. человек. В начале 90-х эта цифра достигала уже 2 млрд. человек. Кроме того, «… доходы 200 самых важных фирм планеты составляют более четверти доходов мировой зкономики; тем не менее, эти 200 фирм дают работу всего 18,8 млн. человек, т. е. менее чем 0,75 % рабочей силы планеты»(Ignacio Ramonet. LMD. 1/1997 № 15).

Все больше людей бедных и обедневших и все меньше богатых и обогатившихся — это основные уроки Детали 1 неолиберальной головоломки. Для достижения этого абсурда, мировая капиталистическая система «модернизирует» производство, обращение и потребление товаров. Новая технологическая революция (информационная) и новая политическая революция (возникновение мегаполисов на руинах национальных государств) порождают новую социальную «революцию». Эта социальная «революция» есть ни что иное, как переупорядочение, реорганизация сил общества и прежде всего рабочей силы.

Экономически активное население (ЭАН) мира превратилось из 1 376 млн в 1960 году в 2 374 млн трудящихся в 1990 году. Стало больше способных работать, то есть способных создавать богатства.

Однако, «новый мировой порядок» перемещает эту новую рабочую силу в географическом и производственном пространстве; кроме того, он переупорядочивает ее место (или отсутствие такового в случае безработных или полубезработных) в глобальном экономическом плане.

За последние 20 лет в отраслях занятости мирового населения произошли принципиальные изменения. Занятость в сельскохозяйственном и рыболовном секторе упала с 22 % в 1970 году до 12 % в 1990 году, в промышленности — с 25 % в 1970 году до 22 % в 1990 году, в то время как третичный сектор (торговля, транспорт, банки и сфера услуг) вырос от 42 % в 1970 году до 56 % в 1990 году. В случае «развивающихся» стран, третичный сектор вырос от 40 % в 1970 году до 57 % в 1990 году, в то временем, как количество населения, занятого в сельскохозяйственном и рыболовном секторе сократилось с 30 % в 1970 году до 15 % в 1990 году (Данные «Mercado Mundial de Fuerza de Trabajo en el Capitalismo Contemporáneo». Ochao Chi, Juanita del Pilar. UNAM. Economía. México. 1997).

Это значит, что все большее число трудящихся направляется на виды деятельности, связанные с повышением продуктивности или ускорением продажи товаров. Таким образом, неолиберальная система действует как сверхфеодал, воспринимая мировой рынок как единое предприятие, управляемое при помощи критериев «модернизации».

Тем не менее, неолиберальная «модернизация» куда больше похожа на дикое рождение мировой капиталистической системы, чем на утопическую «рациональность». «Современное» капиталистическое производство продолжает опираться на труд детей, женщин и рабочих-иммигрантов. Из 1 148 млн детей планеты по крайней мере 100 млн живут практически на улице, 200 млн работают,[64] и предполагается что к 2000 году работающих детей будет уже 400 млн. Кроме того, называется цифра: 146 млн. азиатских детей, работающих в производстве автомобильных деталей, игрушек, одежды, продуктов питания, в сфере металлообработки и в химической промышленности. Но эксплуатация детского труда характерна не только для «развивающихся» стран: 40 % английских и 20 % французских детей работают, чтобы дополнить доход семьи, или же просто чтобы выжить. Кроме того, «место» для детей есть и в «индустрии» развлечений. По подсчетам ООН, каждый год рынок сексуальных услуг пополняется миллионом детей. (Данные Ochao Chi, J. Op. cit.).

Неолиберальная бестия рушит всю общественную сферу планеты, унифицируя все, даже привычные схемы питания. «Хотя в мие и заметны частные различия в потреблении продуктов питания в каждом регионе (и внутри него), тем не менее, не перестает быть очевидным процесс унификации, навязываемый поверх этих различий, даже поверх различих физиологически-культурного характера, между различными зонами» («Mercado mundial de medios de subsistencia. 1960–1990» Ocampo Figueroa, Nashelly y Flores Mondragón, Gonzalo. UNAM. Economía. 1994).

Эта бестия навязывает человечеству тяжелую ношу. Безработица и невыносимые условия труда миллионов трудящихся во всем мире являются жестокой реальностью, и не предвидится ни малейшей тенденции к ее смягчению. Безработица в странах Организации по экономическому сотрудничеству и развитию перешла от 3,8 % в 1966 году к 6,3 % в 1990 году. Только в Европе она возросла от 2,2 % в 1966 году до 6,4 % в 1990 году.[65]

Навязывание всему миру рыночных законов, глобализация рынка разрушает мелкие и средние предприятия. С исчезновением местных и региональных рынков мелкие и средние производители оказываются безо всякой защиты и без малейшей возможности конкурировать с транснациональными гигантами.

Результат — массовое разорение предприятий. Последствие — миллионы трудящихся без работы.

Повторяющийся неолиберальный абсурд — рост производства — не создает рабочих мест, наоборот, он их разрушает. ООН называет этот этап «ростом без занятости».

Но на этом кошмар не заканчивается. Кроме угрозы безработицы, трудящиеся сталкиваются с постоянно ухудшающимися условиями труда. Бóльшая нестабильность занятости, рост продолжительности рабочей недели и уменьшение зарплат — все это последствия глобализации в целом и «третьизации» экономики (роста сектора сферы услуг) в частности. «В подчиненных странах рабочая сила испытывает многостороннее ухудшение условий: доведенная до крайности текучесть кадров, работа без контракта, нерегулярные и обычно более низкие, чем прожиточный минимум, зарплаты, унизительные пенсионные «обеспечения», независимая недекларируемая трудовая деятельность, с целью какого-то дополнительного дохода, то есть работа прислугой или подневольный труд якобы защищенных слоев общества, например, детей» (Alain Morice. «Los trabajadores extranjeros, avanzadilla de la precariedad». LMD. 1/1997).

Последствием всего этого становится глобализированная социальная бездна. Реструктуризация производства и обращения товаров и перераспределение производительных сил приводят к особому излишку: появлению лишних людей, тех, кто не необходим для «нового мирового порядка», те, кто не производит, не потребляет, не является объектом кредитования, в общем, обузы.

Каждый день крупные финансовые центры навязывают свои законы странам и группам стран во всем мире, реструктурируют и перераспределяют их жителей. И, когда эта операция закончена, они сталкиваются с тем, что многие люди оказываются «излишними». «Таким образом стремительно растет число лишнего населения, которое не только подвержено самой острой нужде, но и не принимается расчет, которое совешенно деструктурировано и разрознено, чье единственное занятие заключается в блуждании по улицам, без дома, без работы, без семьи, без социальных связей — по крайней мере, сколько нибудь постоянных — блуждание со своим единственным достоянием — картонными коробками или полиэтиленовыми пакетами» (Fernández Durán, Ramon. «Contra la Europa del capital y la globalización económica». Talasa. Madrid, 1996).

Экономическая глобализация «…сделала необходимым снижение реальных заработков на мировом уровне, что вместе с сокращением социальных расходов (здравоохранение, образование, жилищное строительство и питание) и антипрофсоюзной политикой создало основную базу новой неолиберальной политики капиталистической активации» (Ocampo N. y Flores G. Op. cit.).

Здесь вы видите изображение пирамиды мировой эксплуатации.

ДЕТАЛЬ 3:

Миграция, блуждающий кошмар.

Чтобы получить фигуру 3, надо нарисовать круг.

Ранее мы говорили о возникновении в конце Третьей мировой войны новых территорий, ожидавших своего завоевания (бывшие социалистические страны) и территорий, которые должны были быть повторно завоеваны «новым мировым порядком». Для достижения этого финансовые центры развивают тройную стратегию преступления и дикости: разжигают «региональные войны» и «внутренние конфликты», капиталы движутся по новым путям накопления и огромные массы трудящихся перемещаются.

Результатом этой мировой захватнической войны является колоссальное вращение миллионов эмигрантов по всему миру. «Иностранцы» оказываются в мире «без границ», который пообещали победители в Третьей мировой войне, миллионы людей обречены на преследования ксенофобов, постоянно ухудшающиеся условия работы, потерю культурной идентичности, полицейские репрессии, голод и смерть.

«От американской реки Рио Гранде до европейского «Шенгенского пространства» утверждается двойная противоречивая тенденция: с одной стороны, для трудовой миграции границы официально закрываются, а с другой — целые отрасли экономики колеблются между нестабильностью и гибкостью, являющимися наиболее надежными средствами для привлечения иностранной рабочей силы» (Alain Morice. Op. cit.).

Под разными именами и при некоторых юридических различиях, разделяя между собой нищенское равенство, мигранты, беженцы или перемещенные всего мира являются «иностранцами» — порой их терпят, порой отвергают. Кошмар эмиграции, каковы бы ни были порождающие ее причины, продолжает кружиться и расти на поверхности планеты. Число людей, находящихся в ведении Верховного Комиссариата ООН по делам беженцев, резко выросло от немногим более 2 млн в 1975 году до более чем 27 млн в году 1995.

После ликвидации национальных границ (для товаров), глобализированный рынок организует мировую экономику: изучение и презентация товаров и услуг, так же как и их вращение и потребление, продумываются в межконтинентальном масштабе. Для каждой из частей этого капиталистического процесса «новый мировой порядок» организует перемещение специализированной и неспециализированной рабочей силы туда, где ему это необходимо. Не имея ничего общего со «свободной конкуренцией», столь расхваленной неолиберализмом, рынки занятости все больше и больше предопределяются миграционными потоками. В случае работников-специалистов, хотя в сравнении с общей мировой миграцией их число и не велико, такая «передача мозгов» очень важна для концентрации экономической и

информационной власти. Тем не менее, будь то квалифицированные специалисты или же просто рабочие руки, миграционная политика неолиберализма куда больше ориентирована на дестабилизацию международного рынка труда, чем на сдерживание иммиграционных потоков.

Четвертая мировая война своим постоянным процессом разрушения / обезлюдения и восстановления / реорганизации вызывает перемещение миллионов людей. Их участью будут скитания с кошмаром за плечами, и для трудящихся других стран они станут непреходящей угрозой трудовой стабильности, врагом, используемым для улучшения имиджа хозяев, и неизменным поводом для оправдания расистского абсурда, поощряемого неолиберализмом.

Это символ блуждающего кошмара

мировой миграции, колесо ужаса,

которое вращается по всему миру.

ДЕТАЛЬ 4:

Мировое финансовое объединение и глобализация коррупции и преступности.

Фигура 4 получается путем изображения прямоугольника

Образ главарей мировой преступности, созданный для нас средствами массовой информации, приблизительно таков: вульгарные мужчины и женщины, неряшливо одетые, обитающие в невероятных пансионах или же за тюремными решетками. Но скрыто намного больше, чем показано: ни истинные лидеры сегодняшних мафий, ни их организация, ни их реальное влияние на экономическую и политическую жизнь никем не освещены публично.

Если вы думаете, что преступный мир — это нечто из области загробной жизни и мрака, вы ошибаетесь. Еще во времена так называемой «холодной войны» организованная преступность приобретала все более пристойный внешний облик, и не только стала действовать как любое другое современное предприятие, но и глубоко проникла в политические и экономические системы национальных государств. С началом Четвертой мировой войны, внедрением «нового мирового порядка» и последовавшими за ним открытием новых рынков, приватизацией, ослаблением контроля над торговлей и международными финансами, организованная преступность тоже «глобализировала» свою деятельность.

«По данным ООН, общегодовой доход преступных транснациональных организаций (ПТО) составляет порядка 1 000 млрд долларов, сумму, эквивалентную общему НВП стран с низким уровнем доходов (по критериям Мирового Банка) с общим населением в 3 млрд жителей. Эта оценка учитывает как прямую прибыль от наркобизнеса, нелегальной торговли оружием, контрабанды радиоактивных материалов и т. д., так и доход, получаемый от сфер деятельности, контролируемых мафиями (проституция, игорный бизнес, черный рынок валюты…)

Нужно отметить, что этих данные не учитывают ни долю инвестиций, постоянно осуществляемых преступными организациями в структуры контроля над бизнесом легальным, ни контроль преступных организаций над средствами производства внутри многочисленных секторов легальной экономики».[66]

Преступные организации сделали «дух международной кооперации» своим; объединившись они участвуют в захвате и реорганизации новых рынков. Касается это не только преступной деятельности, участвуют они и в бизнесе легальном. Организованная преступность делает инвестиции в легальный бизнес не только с целью «отмывания» грязных денег, но и для того, чтобы создать новые капиталы для нелегальной деятельности. Предпочтение при этом отдается торговле роскошной недвижимостью, индустрии развлечений, средствам коммуникации, промышленности, сельскому хозяйству, сфере услуг и… банкам.

Али Баба и 40 банкиров? Нет, кое-что похуже. Грязные деньги организованной преступности используются коммерческими банками для своей деятельности: для ссуд, инвестиций в финансовые рынки, покупки бонов внешней задолженности, приобретения и продажи золота и валюты. «Во многих странах преступные организации превратились в кредиторов государств и, посредством своей деятельности на рынке, влияют на макроэкономическую политику правительств. Минуя биржи они инвестируют свои средства в спекулятивные рынки сырья и субпродуктов».[67]

Кроме того, для организованной преступности существует и так называемый «налоговый рай». На земле есть по крайней мере 55 таких «райских» мест (одно из них, на Каймановых островах, является пятым в мире банковским центром; число зарегистрированных там банков и фирм превышает количество жителей). Багамы, Британские Виргинские острова, Бермуды, Мартиника, Вануату, острова Кука, остров Маврикий, Люксембург, Швейцария, Нормандские острова, Дублин,

Монако, Гибралтар, Мальта — идеальные места для связей между мировой организованной преступностью и крупными финансовыми центрами.

Кроме «отмывания» грязных денег, «налоговый рай» используется для ухода от уплаты налогов. Эти места — точка контакта между правительственными кругами, предпринимателями и главарями организованной преступности. Использование в финансовой системе новейших технологий обеспечивает быстрый оборот средств и исчезновение следов от нелегальной прибыли. «Бизнес легальный и нелегальный все более переплетаются между собой, что приводит к фундаментальным изменениям в структурах послевоенного капитализма. Мафии осуществляют инвестиции в легальный бизнес, существует и обратный процесс: финансовые ресурсы направляются в сферу криминальной экономики через банки или же коммерческие предприятия, участвующие в отмывании грязных денег или которые просто связаны с преступными организациями. Банки утверждают, что все операции проводятся честно и что банковскому руководству неизвестно происхождение вкладываемых фондов. Принцип не задавать лишних вопросов, банковская тайна и анонимность операций — все это гарантирует защиту интересов организованной преступности, защищает банковский институт от публичных расследований и обвинений. Крупные банки не только соглашаются отмывать деньги в расчете на солидные комиссионные, но и предоставляют мафиям кредиты с повышенными процентными ставками в ущерб инвестициям в продуктивные секторы промышленности и сельского хозяйства».[68]

Кризис мирового долга 80-х вызвал падение цен на сырье. Это резко сократило доходы «развивающихся» стран. Экономические меры, продиктованные Мировым Банком и Международным Валютным Фондом, для того, чтобы, как предполагалось, «восстановить» экономику этих стран, лишь обострили кризис легального бизнеса. В результате, ускорилось развитие экономики нелегальной, заполнившей пространство, которое образовалось на разоренных национальных рынках.

Согласно докладу Организации Объединенных Наций, «вторжение преступных синдикатов было облегчено программами структурного сокращения расходов, которые страны-должники были вынуждены принять в обмен на право доступа к кредитам Международного валютного фонда».[69]

Здесь перед вами прямоугольное зеркало,
в котором законность и незаконность
обмениваются отражениями.
С какой стороны зеркала преступник?
С какой тот, кто его преследует?

ДЕТАЛЬ 5:

Законное насилие незаконной власти?

Фигура 5 получается путем изображения пятиугольника

В условиях неолиберализма государство стремится к самосокращению до «необходимого минимума». Так называемое государство-благодетель, не только превратилось в не более чем устаревший термин, но и продолжает избавляться от всего, что составляло его сущность, и вскоре останется ни с чем.

В кабаре глобализации перед нами — «шоу» государства, исполняющего стриптиз и сбрасывающего с себя последние одежды, пока на нем не останется последнего необходимого элемента — репрессивного аппарата. Уничтожена материальная база государства, аннулированы его возможности поддержания суверенитета и независимости, смазаны различия между политическими классами. Национальные государства довольно быстро превращаются в обыкновенный аппарат «безопасности» мегапредприятий, которые возводит неолиберализм в ходе Четвертой мировой войны.

Вместо того, чтобы направить общественные средства на социальные нужды, государства предпочитают улучшать состав, вооружение и подготовку своих репрессивных сил, с тем чтобы эффективно справляться с задачей, которую политика уже давно перестала выполнять, — установлением контроля над обществом.

Репрессивные аппараты современных государств называют себя «профессионалами законного насилия». Но что делать, если насилие уже подчинено законам рынка? Где находится насилие законное и где незаконное? На какую монополию на насилие могут претендовать полуразрушенные национальные государства, если свободная игра спроса и предложения оспаривает у них эту монополию? Разве мы не убедились в Детали 4, что между организованной преступностью, правительствами и финансовыми центрами существуют более чем тесные отношения? Разве не очевидно, что организованная преступность владеет целыми армиями, единственным сдерживающим фактором которых является огневая мощь противника? Таким образом, «монополия на насилие» уже не принадлежит национальным государствам. Современный рынок выставил ее на продажу…

Все это к слову, потому что кроме полемики о насилии законном и незаконном, существует еще и дискуссия (думаю, ложная) о насилии «рациональном» и «иррациональном».

Определенная часть мировых интеллектуальных кругов (настаиваю на том, что интеллектуалы мира намного сложнее, чем просто «правые или левые», «сторонники правительства или оппозиционеры», «и т. д. хорошие или и т. д. плохие») утверждает что к насилию можно прибегнуть «рациональным» образом, «выборочно» направлять его (есть даже те, кто говорит о «техническом изучении рынка насилия») и с «хирургической» точностью применять его против зла. Идеи, наподобие этих, вдохновили недавнюю гонку вооружений в Соединенных Штатах Америки: «хирургическое», точное оружие и военные операции как скальпель «нового мирового порядка». Так родились «умные бомбы», которые, как мне рассказывал один репортер, освещавший «Бурю в пустыне», не так уж «умны»

и «колеблются», если нужно отличить больницу от ракетного склада; в таком случае «умные бомбы» не воздерживаются, а разрушают). Но, в конце концов, Персидский залив, как говорили товарищи из сапатистских селений, находится слишком далеко от столицы штата Чьяпас (хотя положение курдов до боли похоже на происходящее с индейцами в стране, считающей себя «демократической» и «свободной»), так что довольно о «той» войне, когда у нас есть «наша».

Итак, спор о «рациональном» и «иррациональном» насилии открывает путь к одной интересной, и, к сожалению, небесполезной в настоящее время, дискуссии. Можно спросить, например, что понимается под «рациональным». Если ответ — «государственные соображения» (предположим, что они существуют, и, прежде всего, что у современного неолиберального государства можно обнаружить хоть какое-нибудь соображение), то в этом случае стоит задать вопрос, соответствуют ли эти «государственные соображения» «общественным соображениям» (предположим, естественно, что в сегодняшнем обществе осталась какая-то доля рациональности), и более того — является ли «рациональное» насилие госудалства столь же «рациональным» и для общества. Здесь не о чем особо мудрствовать (если не от скуки): современные «государственные соображения» являются ничем иным, как «соображениями финансовых рынков».

Но как современное государство управляет своим «рациональным насилием»? И, вспоминая историю, сколько времени продолжается эта «рациональность»? От одних выборов до других или до переворота (в некоторых случаях)? Сколько случаев государственного насилия, приветствовавшегося в свое время как «рациональное», признаются сегодня «иррациональным»?

Леди Маргарет Тэтчер, «благодарно» вспоминаемая британским народом, побеспокоилась написать пролог к книге Каспара Вайнберга и Питера Швейцера «Следующая война»..[70]

В этом тексте госпожа Тэтчер делится некоторыми размышлениями о трех общих чертах, существующих между миром «холодной войны» и миром после ее окончания. Первая из них та, что всегда будет достаточно агрессоров, угрожающих «свободному миру». Вторая заключается в необходимости военного превосходства «демократических государств» над возможными агрессорами. И третья состоит в том, что это военное превосходство должно быть, прежде всего, превосходством технологическим.

В конце пролога, «железная леди» так определяет «насильственную рациональность» современных государств: «Война может начаться по множеству различных причин. Но худший вариант обычно происходит, если государственные власти считают, что могут достичь своих целей без войны или, по крайней мере, путем ограниченной войны, которая может быть быстро выиграна — и впоследствии этот расчет не оправдывается».

Сценарии «будущих войн» для господ Вайнберга и Швейцера это: Северная Корея и Китай (6 апреля 1998 г.),[71] Иран (4 апреля 1999 г.), Мексика (7 марта 2003 г.), Россия (7 февраля 2006 г.) и Япония (19 августа 2007 г.). Таким образом, нет сомнений в том, кто является потенциальным агрессором, — азиаты, арабы, латиноамериканцы и европейцы.[72] Почти весь мир считается потенциальным агрессором, угрожающим современной «демократии».

Всё логично (по крайней мере, в рамках либеральной логики): в настоящее время, власть (то есть власть финансовая) понимает, что может «достичь своих целей» только путем войны, причем «не ограниченной войны, которая может быть быстро выиграна», а путем войны всеобъемлющей и всеобщей, мировой во всех отношениях.

И мы верим новому государственному секретарю Соединенных Штатов Мадлен Олбрайт, когда она заявляет: «Одной из приоритетных задач нашего правительства является обеспечение экономических интересов Соединенных Штатов в мировом масштабе»;[73] следует понимать, что в этой войне весь мир (я хочу сказать «весь-весь») — театр военных действий.

Таким образом, можно прийти к выводу, что если спор о «монополии на насилие» происходит не в рамках рыночных законов, а ставится под сомнение снизу, мировая власть «обнаруживает» в этом вызов «потенциального агрессора». В этом заключается один из вызовов (один из наименее изученных и наиболее «осуждаемых», среди многих других), брошенный индейцами Сапатистской Армии Национального Освобождения (САНО), которые восстали с оружием в руках против неолиберализма и ради человечества.

Это символ североамериканской военной мощи, пятиугольник (пентагон).

Новая «мировая полиция» претендует на то, чтобы «национальные» армии и полиции были просто «корпусом безопасности», гарантирующими «порядок и прогресс» в неолиберальных мегаполисах

.

ДЕТАЛЬ 6:

Мегаполитика и карлики

Фигура 6 получается путем рисования каракулей.

Как мы уже сказали, национальные государства сегодня подвержены нападению со стороны финансовых центров и «вынуждены» раствориться внутри мегаполисов. Но неолиберализм не только ведет свою войну, «объединяя» страны и регионы. Его стратегия РАЗРУШЕНИЯ/ОБЕЗЛЮДЕНИЯ и ВОССТАНОВЛЕНИЯ/УПОРЯДОЧЕНИЯ приводит к образованию одной или же многих трещин внутри государств.

В этом — парадокс Четвертой мировой войны: начатая для уничтожения границ и «объединения» стран, она оставляет за собой умножение границ и расчленение стран, гибнущих в ее когтях. Не зависимо от поводов, идеологий и знамен, нынешняя МИРОВАЯ динамика разрушения целостности национальных государств является последствием политики, тоже мировой, сознающей что утвердить свою власть и создать оптимальные условия для своего воспроизводства она может только на руинах национальных государств.

Если у кого-нибудь остаются сомнения по поводу нашего определения процесса глобализации как мировой войны, он может отбросить их, подсчитав количество конфликтов возникших или же вызванных в результате распада некоторых государств. Чехословакия, Югославия, СССР — показатели глубины этих кризисов, вдребезги разбивающих не только политическую и экономическую базу государств, но и их общественные структуры. Сценарии Словении, Хорватия и Босния, как и нынешняя внутренняя война Российской Федерации с Чечней, показывают нам не только трагическую участь социалистического лагеря, упавшего в смертельные объятия «свободного мира»; во всем мире в различном масштабе и с разной степенью интенсивности повторяется процесс национального расчленения. Сепаратистские тенденции присутствуют в Испании (Страна Басков, Каталония и Галисия), в Италии (провинция Падуя), в Бельгии (Фландрия), во Франции (Корсика), в Соединенном Королевстве (Шотландия и Уэльс) и в Канаде (Квебек). И еще немало примеров в других странах мира.

Ранее мы указали на возникновение мегаполисов, сейчас говорим о расчленении стран. Оба процесса протекают в результате разрушения национальных государств. Речь идет о двух параллельных, независимых друг от друга процессах? Это две стороны процесса глобализации? Симптомы надвигающегося мегакризиса? Не более чем просто изолированные явления?

Мы считаем, что речь идет о противоречии, характерном для процесса глобализации, одном из ключевых противоречий неолиберальной модели. Уничтожение границ для торговли, универсальность телекоммуникаций, информационные скоростные магистрали, повсеместное присутствие финансовых центров, международные договоры об экономическом объединении, и вообще весь процесс глобализации, ликвидирующий национальные государства, приводит к расчленению внутренних рынков. Они не исчезают и не растворяются в рынках международных, а лишь увеличивают свою расчлененность и умножаются.

Кажется противоречием, но глобализация создает расчлененный мир, переполненый осколками, изолированными один от другого (и нередко находящимися в состоянии взаимной конфронтации). Мир, состоящий из замкнутых ячеек, едва связанных между собой зыбкими экономическими мостами (столь же постоянными, как направление флюгера финансового капитал). Мир разбитых зеркал, отражающих бесполезное мировое единение неолиберальной головоломки.

Но неолиберализм, претендуя на объединение мира, не только расчленяет его. Одновременно он создает политико-экономический центр, который руководит этой войной. И поскольку, как мы отмечали раньше, финансовые центры навязывают свой закон (закон рынка) странам и группам стран, нам необходимо заново определить границы и горизонты политики, то есть политической деятельности. Поэтому имеет смысл говорить о мегаполитике, именно на этом уровне определится «мировой порядок».

Когда мы говорим «мегаполитика», мы не имеем в виду число тех, кто является ее действующими лицами. Их, находящихся в этой «мегасфере», мало, слишком мало. Мегаполитика охватывает национальные политики, то есть подчиняет их своему единственному направлению, представляющему мировые интересы (которые обычно противоположны интересам национальным) и чья логика является исключительно рыночной, то есть логикой экономической прибыли.

Исходя из этого сугубо экономического (и преступного) критерия принимаются решения о войнах, кредитах, покупке и продаже товаров, дипломатических признаниях, торговых блокадах, политических поддержках, законах о миграции, государственных переворотах, репрессиях, выборах, международных политических объединениях, международных политических размежеваниях, инвестициях, то есть решения, касающиеся вопросов выживания целых стран.

Мировая власть финансовых центров настолько велика, что они могут легко закрывать глаза на политическую окраску сил, находящихся у власти в той или иной стране, в случае, если им гарантировано, что экономическая программа (то есть часть, соответствующая мировой экономической мегапрограмме) останется без изменений.

Финансовые дисциплины навязываются самым разным цветам мирового политического спектра в случае их прихода к государственной власти.

Мировая власть может терпимо относиться к левому правительству в любой части планеты при условии непринятия этим правительством мер, противоречащих планам мировых финансовых центров. Но ни в коем случае она не потерпит укрепления альтернативы экономической, политической и общественной организации. Национальные политики для мегаполитики создаются карликами, которые должны исправно следовать диктату финансового гиганта. И так будет до тех пор, пока карлики не восстанут…

Здесь перед вами фигура, представляющая «мегаполитику». Вы поймете бесполезность попыток поисков ее рациональности и еще то, что, разматывая этот клубок, абсолютно ничего не проясните.

ДЕТАЛЬ 7:

Мешки сопротивления

Фигура 7 получается путем изображения мешка.

«Для начала, очень прошу тебя не путать Сопротивление с политической оппозицией. Оппозиция противостоит не власти, а правительству, и ее полная и окончательная форма выражения — оппозиционная политическая партия; в то время как Сопротивление по определению (сейчас, наконец, да!) не может быть партией: смысл его существования не в том чтобы в свою очередь править, а в том, чтобы… сопротивляться.»

Томас Сеговия. «Книга обвинений». Мехико, 1996.

Кажущаяся безотказность машины глобализации сталкивается с глухим неподчинением реальности. В то время как неолиберализм развивает свою мировую войну, по всей планете возникают группы несогласных, очаги неподчинения. Империя финансовых бирж сталкивается с противостоянием мешков сопротивления.

Да, мешков. Мешков всех размеров, разного цвета, различных форм. Их единственная схожесть — в сопротивлении «новому мировому порядку» и преступлению против человечества, которое несет в себе неолиберальная война.

В попытке навязать свою экономическую, политическую, социальную и культурную модель, неолиберализм желает подчинить себе миллионы людей и избавиться от всех тех, кому нет места в его новом разделении мира. Но получается так, что эти «заменимые» восстают и сопротивляются власти, стремящейся их уничтожить. Женщины, дети, старики, молодежь, коренные народы, экологисты, гомосексуалисты, лесбиянки, серопозитивные, трудящиеся — и все те, кто не только «стал лишним», но и «мешает» мировому порядку и прогрессу, восстают, организовываются и борются. Признавая себя равными и разными, исключенные из «современности» начинают плести сеть своего сопротивления процессу разрушения/обезлюдения и восстановления/реорганизации, который развивает в своей мировой войне неолиберализм.

Например, в Мексике, так называемая «Программа интегрального развития Истмо де Теуантепек» ставит задачу строительства современного международного центра складирования и сбыта товаров. Зона развития включает в себя промышленный комплекс, на котором рафинируется третья часть мексиканской нефти-сырца и вырабатывается 88 % нефтехимических продуктов. Межокеанские транспортные пути будут состоять из автострад, водной трассы, использующей природные возможности зоны (реку Коацакоалькос) и центральную ось — транссейсмическую железнодорожную линию (за строительство которой отвечает пять фирм: четыре американские и одна канадская). Проект заключается в создании стратегической зоны, приносящей постоянный доход. Два миллиона местных жителей станут грузчиками, контролерами или уличными торговцами..[74] Кроме того, на юго-востоке Мексики, в Лакандонской сельве, начинает осуществляться «Программа регионального устойчивого развития Лакандонской сельвы». Ее подлинная задача состоит в передаче капиталу индейских земель, которые, кроме своего богатства человеческим достоинством и историей, обладают еще щедрыми нефтяными и урановыми месторождениями.

Одним из предcказуемых результатов этих проектов станет расчленение Мексики (отделение юго-востока от остальной части страны). Кроме того, поскольку речь идет о войнах, одной из целей