/ Language: Русский / Genre:sf_history, sf_fantasy

Ключ

Наталья Болдырева

Начинающий геолог Никита Соколов отправляется на разведку малонаселенной местности, расположенной в российской глубинке. По дороге он встречает десятилетнюю с виду девчонку со странным именем Эдель, которая с радостью соглашается помочь ему в сборе геологических образцов. Здешние места она знает как свои пять пальцев, Никита и глазом не успевает моргнуть, как оказывается в Лабиринте — таинственном подземелье, выбраться из которого можно только в одну сторону. Туда, где много веков назад возник Новый Эрин — мир населенный беженцами из средневековой Европы, среди которых были не только люди, но и гномы, лесные духи и прочая нечисть. Покоя в Новом Эрине они не нашли. И вся надежда на попаданца из нашего мира. Так, после массы приключений, Никите Соколову предстояло узнать, зачем коварная Эдель провела его через магический Лабиринт…

Наталья Болдырева

Ключ

Краткое содержание:

Время правления Иоанна Безземельного (1199–1216) совпадает с крестовым походом папы Иннокентия III против альбигойцев. В Британию и Ирландию (Зеленый Эрин) направляется поток беженцев из Европы, основную массу которых составляют не человеческие расы (домовые, лесные духи и проч.). Гномы строят подземные переходы в другой мир, который беженцы называют Новый Эрин. Исход древних рас, начавшийся в двенадцатом веке, длится несколько сотен лет. Чтобы обеспечить свободный проход из одного мира в другой для всех, желающих бежать от инквизиции, и не допустить при этом воинствующие ордена в Новый Эрин, гномы запирают переходы, вручая ключ судьбе. Любой из обитателей нашего мира может родиться хранителем ключа. С его смертью ключ случайным образом переходит к любому другому новорожденному. Монахам доминиканцам удается однажды заполучить ключ, и они проникают в Новый Эрин. В результате войн Новый Эрин распадается на два государства: феодальное, общее для всех рас — Далион и клерикальное, предназначенное только людям — Белгр. Последний катар Монсегюра собирает магический круг, призванный помешать монахам Белгра снова заполучить ключ. Конечная цель круга — отпереть двери между мирами. Начинается восьмисотлетнее противостояние.

Никита Соколов, являющийся хранителем ключа в наши дни, оказывается в центре борьбы за ключ. Девочка (одна из круга) проводит его в Новый Эрин, где он должен найти и отпереть замок между мирами. Замок между мирами — это последнее сокровище Монсегюра, Грааль или камень Алатырь. На своем пути к камню Никита женится на девушке лесного народа, а также собирает Избранных — тех, кто имеет право решать судьбу старого и нового мира, представителей всех населяющих оба мира рас. По пути он пересекает половину страны, становится разбойником, заключенным, переписчиком королевских архивов и, наконец, солдатом дворцовой гвардии в столице Далиона. Монахи Белгра пытаются помешать ему дойти до цели.

Тем временем в столице Далиона умирает вдовствующая королева. Армия, не довольная сменой правителя, готовит государственный переворот. В результате политических интриг Никита должен стать марионеточным правителем Далиона. Белгр, желая воспользоваться нестабильным положением соседей, готовит военное нападение. Переворот в столице совпадает с атакой вражеских войск. Армия Далиона, готовившаяся к мятежу, отбивает нападение на столицу.

Однако, заговор против короля оказывается раскрыт. Когда король проводит разбирательство с зачинщиками заговора, в том числе и с Никитой, в центре тронной залы, построенной гномами, оказываются все Избранные и сам Никита, Хранитель ключа. Совершается переход в скрытый под землей зал, где хранится камень Алатырь.

Однако, не все избранные хотят, чтобы замок был отперт. Одни желают заполучить ключ, чтобы самим черпать технологии и знания из нашего мира. Другие считают, что ключ должен быть уничтожен навсегда, а два мира не должны больше контактировать. Третьи, преследуя корыстные цели, хотят заполучить сам камень Алатырь, величайшее сокровище двух миров. Четвертых интересует лишь источник живой воды, бьющий из-под камня и дарующий вечную молодость. Последний гном, оставшийся в Новом Эрине после того, как все остальные представители его расы построили новые переходы и ушли в третий мир, где нет ни людей, ни прочих рас, хочет извлечь ключ из Никиты и уйти к своим сородичам, навсегда заперев все двери между всеми мирами. Разворачивается борьба, в результате которой Никита должен сделать выбор и решить судьбы двух миров.

Раскрытие темы:

Роман отвечает на вопрос, что составляет истинную сущность человека, что позволяет ему оставаться верным себе, сталкиваясь с жизненными невзгодами. Каждый в магическом круге, охраняющем Двери между мирами, воплощает разные стороны человеческой личности. Детское бесстрашие, юношескую чистоту, любовь женщины, отвагу воина, простодушие гения, лукавство скряги, мудрость старости… Но лишь тот, кто сумел понять все стороны человеческой души, пройти весь путь от ребенка до взрослого и обратно, смог стать настоящим человеком, обрести свою суть и научиться хранить ей верность.

Часть I. Хранитель

Глава 1

Семь лет я мечтал работать по специальности. Моя девушка оставила меня из-за этого. И вот, когда мечта моя, наконец, сбылась, я сижу на голой земле, с руками, скрученными за спиной, и необыкновенно остро ощущаю нож, упирающийся под ребра.

— Ты кто такой? — серо-стальные глаза. Мне следовало догадаться: от человека с таким взглядом не стоило ждать ничего хорошего.

Я? Да геолог я. Обыкновенный геолог…

День не задался с утра. Попав под ливень, я намертво забуксовал в одном из заповедных лесов своей необъятной родины. Отчаявшись вытолкать из канавы новенькую служебную «Ниву», я, высоко поднимая ноги и вновь с внутренним содроганием опуская их в холодную вязкую грязь, пробрался к капоту и, уже в который раз, склонился над картой. Незадача… Куда ни кинь — всюду клин. Угораздило же застрять посреди дремучего леса, когда до ближайшего жилья топать километров сорок, а то и все пятьдесят по бездорожью, да еще неизвестно, найдется ли в том населенном пункте тягач или, на худой конец, трактор.

И вновь я без особой надежды заглядывал под капот, дергал насквозь промокшие, набухшие грязью еловые лапы под колесами автомобиля, открывал багажник и, уже бездумно, изучал его содержимое. Домкрат, запаска, трос, геологический молоток, пробирки для проб и кучи бумажных пакетов — зеро. Я, наконец, смирился с неизбежным и принялся собираться в дорогу.

Связанные за шнурки кроссовки — через плечо, с заднего сиденья — куртку, органайзер, карандаш и шахтерскую каску, из бардачка — часы, бумажник и бесполезный в этой глуши сотовый. Решив, что по пути в деревню вполне могу наведаться на контрольные точки своего будущего рабочего участка, я прихватил с десяток пробирок, молоток и, заперев машину, сдернул разложенную на капоте карту, двинулся по затопленной весенними ливнями узкоколейке.

Несмотря на непролазную грязь, мне начинала нравиться моя прогулка. Ноги, вспомнив многокилометровые переходы студенческих практик и научных экспедиций, взяли заботу о дороге на себя. А когда часа через полтора лужи резко кончились, четко обозначив границу прошедшего ливня, я окончательно воспрял духом и даже немного сбавил ход, вообразив, будто иду никуда, просто ни за чем. И невольно вздрогнул, когда сорока пестрым пятном сорвалась с ближайшего дерева и, возмущенно крича, пронеслась над дорогой. Если бы не это, я, возможно, и не услышал бы шороха травы под легкими шагами да шелеста раздвигаемых веток.

— Ау-у? — позвал я наугад.

В ответ прозвучал смех, звонкий и заразительный. Прикрывая ладошками улыбку, из леса вышла девочка, лет десяти, не старше. Белая майка, шорты, рваные сандалии на тоненьких хрупких ножках и копна пышных огненных волос, вспыхивающих при каждом движении. Круглые голубые глаза озорно щурились.

— Ты чего кричишь, заблудился?

— Я?! Заблудился?! — Подобное предположение возмутило меня до глубины души, — Я не могу заблудиться. У меня есть карта, — в подтверждение я развернул многократно сложенную простынь и ткнул пальцем в то место, где мы, по моему предположению, находились.

— А что это у тебя такое? — девочка кивнула на мои босые ноги и вновь прикрыла рот ладошкой.

Я опустил взгляд. Действительно. Вплоть до колен, чуть не доходя до бережно закатанных штанин, я был обут в плотную корку засохшей грязи. Усмехнувшись, я оглядел высушенную солнцем дорогу и «по-босяцки» почесав одной ногой другую, предположил:

— А ща так модно.

Девочка захохотала, приседая и хлопая ладошками по коленям. Я улыбнулся. Уже с трудом, сквозь смех, она спросила:

— А на голове это зачем?

Я, не снимая своего головного убора, включил фонарь.

— Вуаля! Это — шахтерская каска.

— Ты что, шахтер? — удивилась девочка, — А где здесь шахта?

— Шахты здесь нет, и я не шахтер. — Мы потихоньку двинулись дальше, она улыбалась и поглядывала на меня с нескрываемым любопытством. — Я геолог. А ты? Красная Шапочка и несешь пирожки своей бабушке?

— Не угадал! — Девочка недовольно сморщила носик. — Не к бабушке, а от бабушки. И нет у меня никакой красной шапочки.

— Ну, так и я — не Серый волк… — Я провел ладонью по ее нагретым солнцем волосам, и вновь почему-то вспомнил, как невероятно сложно было найти эту работу.

— Если честно, я убежала, — она искоса глядела на меня, ожидая реакции.

— Вот как, — я не казался заинтересованным.

— Да! — Мое очевидное равнодушие явно ее возмутило. — От деда с бабкой.

— Так ты Колобок! Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел… Вредные дед с бабкой?

— Страшно! — Обрадовалась девочка моей догадке. — Ничего не разрешают, заставляют за свиньями ходить, а они такие… — втянув голову в плечи, девочка отчаянно замотала головой. Потом, как-то очень уж по-взрослому, вздохнула. — Домой мне нельзя — мама заругает. Она говорит, что у нее и без меня хлопот полон рот. Пусть, говорит, за тобой хоть бабушка присматривает.

— Что же ты делаешь?

— А я к бабке совсем не хожу… Ну, почти что… Бывает… Но зато я гуляю по лесу!

— Одна? — я вскинул бровь.

— У меня есть собачка, только она сегодня дома осталась.

— Дела? — серьезно посочувствовал я, и девочка вновь развеселилась.

Мы шли по дороге вдвоем, и нам было легко и весело вместе. Она трещала без умолку, а мне достаточно было серьезно кивать и мычать заинтересованно. Солнце вставало быстро и припекало уже жарко, и я кое-как почистил ступни. Когда показался поворот на контрольную точку, мне уже не хотелось расставаться со своей маленькой спутницей.

— Слушай, подруга, — остановился я и, прикинув, что утро еще только началось, а до вечера можно успеть и до поселка добраться, и произвести рекогносцировку на местности, предложил, — а давай ты мне пробы собрать поможешь?

Это было моей первой ошибкой. Самой первой и самой ужасной. Даже лезвие, твердо и жарко упирающееся в бок не беспокоило меня так, как беспокоило отсутствие девочки. Я все еще вглядывался в темные заросли, надеясь и боясь, что вот сейчас, ее приведут. Или принесут…

— На охрану не очень-то рассчитывай. Я наверняка успею выпустить тебе кишки, крыса.

— Верю, — высокий белокурый человек с холодными серо-стальными глазами неверно истолковал мой мечущийся взгляд, — только и ты поверь мне, пожалуйста, я не крыса… и не стукач, и не подсадная утка. Я вообще не знаю, как я тут очутился.

Нет, конечно, в общих чертах…

Девочка согласилась легко и радостно, и при первом же просвете в стене деревьев я обулся, мы свернули с дороги и углубились в лес. Судя по карте, здесь должен был быть ручей, бегущий по участку, где мне предстояло провести полных два месяца полевых работ. Место это было хорошо знакомо девочке, и вскоре мы услышали спокойное журчание воды и увидели широкий, без четких границ берегов, скачущий по диким зарослям и ныряющий под гниющие коряги, поток. Ориентируясь скорее на звук воды, чем на яркую влаголюбивую растительность, мы пошли вверх по течению, то теряя ручей из виду, то внезапно наталкиваясь на прихотливо изгибающееся русло. От подлеска тянуло сыростью, а солнце еще не поднялось достаточно высоко, чтобы пробить густую поросль у нас над головой, и я отдал девочке свою ветровку. Судя по карте, мы давно уже должны были добраться до места, но я не слишком беспокоился. Девочка с энтузиазмом продиралась через бурелом, а разницу в расстоянии можно было списать на погрешности топографов и пересеченный характер местности. Одна из задач моей командировки и состояла в уточнении старых карт перед планируемым строительством. Единственное, что мне не нравилось, это некоторое несоответствие ландшафта моим скромным ожиданиям: сырой перегной под ногами сменился суглинком, и лиственный лес начал постепенно переходить в хвойный — это обещало непредвиденные затруднения. Но, когда, пригнув очередную еловую лапу, я увидел исток ручья, то застыл как вкопанный.

Ручей выходил из пещеры в скале. Его стремительный бег дробился о каменные стены и рассыпался звонким эхом. Рука невольно потянулась к затылку. Нету здесь скал. Сроду не было, и быть не может. Уж во всяком случае — не такие здоровые… И тем не менее… Задирая голову, боясь глаз спустить с этого чуда местной природы, и от того постоянно спотыкаясь, я пересек неширокий прогал, оглядел темные своды, и на меня повеяло холодом подземелья. Девочка уже кидала камушки и слушала, как прокатывается под сводами эхо. Скала. Метров пять не меньше, обнаженная порода указывает на достаточно ранний период формирования и, что самое любопытное, судя по звуку бегущей воды, полость в скале достаточно велика. Все это я передумал, прыгая на одной ноге, вслепую развязывая кроссовки. Привлеченная моими ужимками, девочка отвлеклась от забавы.

— Это что?

— Понятия не имею. Но сейчас мы это выясним.

Я, наконец, разулся, отдал кроссовки девочке и, строго-настрого запретив лезть за собой, нырнул в узкий темный зев. И хотя на входе мне пришлось согнуться в три погибели, продвигаясь, я чувствовал, что потолок медленно, но верно уходит вверх, плечи расправляются, а стены раздвигаются настолько, что их уже можно различить только в направленном свете фонаря. Сзади что-то заскреблось, раздался плеск воды, и рыжая головка вынырнула из-под моей руки. Вцепившись в мой пояс, она шмыгнула носом и заявила:

— Я не хочу оставаться там одна!

Бурный поток пенился вокруг ее щиколоток, ледяная вода свободно забегала в сандалии.

— Куртку надень… чудо. — Она послушно сунула руки в рукава.

Луч фонаря плясал, выхватывая из темноты покрытые белесыми потеками стены, раскидистые ветви трещин, черную, вскипающую бурунами воду. Девочка крепко уцепилась за мой ремень и, притихшая, мелко и быстро перебирала ногами, чтобы не сорваться с этого своеобразного поводка. Гул воды усиливался. Эхо, прокатываясь и громыхая, замирало где-то вдали, оставляя неприятный осадок чувства страха и величия, заставляя говорить шепотом. Я как будто снова стал студентом-первокурсником. Хуже — я ощутил азарт. Этакий исследовательский зуд в заднице. Краем сознания успел еще подумать, что, прежде чем лезть не пойми куда, не мешало бы отвести девчушку домой. Но, едва представив, в какую обиду и борьбу мне это выльется, решил не гневить судьбу и ребенка. Если бы только я доверился чутью…

Человек, разозлившись, чуть надавил на лезвие. Я зашипел от боли.

— Слушай, а может мне попросту вырезать твой лживый язык, да и дело с концом? Если ты не стукач, никто в обозе и не почешется. Всё одно все мы тут ровно, что мертвые.

Мои мозги, и так крутившиеся на предельных оборотах, закипели, и не родили ничего лучше правды:

— Я не стукач! Я вообще не отсюда! Я вышел из подземного лабиринта!

Пройдя очередной поворот извилистой дороги, проделанной в твердом камне трудолюбивой водой, мы оба замерли озадаченные. Прямо перед нами большой поток, вырываясь из широкого тоннеля, дробился на множество маленьких и исчезал в десятках расщелин, подобных нашей. От всех боковых тоннелей к главному были перекинуты узкие, искусно выточенные рукой мастера мостки.

— Ну и ну… — Вздрогнув от легкого прикосновения, я увидел горящие восторгом глаза, взгляд, настоятельно требующий идти дальше.

Последняя мысль о возвращении умерла, не успев зародиться. Тронув босой ногой узорный камень, я чуть надавил, пробуя мостик на прочность и, удивляясь собственному безрассудству, осторожно, шаг за шагом перешел на ту сторону. Легкий ажур орнамента грозил рассыпаться в прах под тяжестью человеческого тела, однако, мой переход завершился вполне благополучно. Мостик, грациозно изогнувшийся над бурлящей водой, оказался вполне надежным.

— Сними сандалии и иди ко мне, — все еще не доверяя прочности сооружения, я вытянул руки к девочке, — будешь падать, прыгай вперед, я тебя поймаю.

— Я уже купалась сегодня, — бросила та, расстегивая кожаные ремешки, однако в голосе ее не было должной уверенности. Я улыбнулся подбадривающее, и, легкая как ветерок, она порхнула над потоком. Тряхнув головой, откинула со лба непослушную челку, рыжий огонь лизнул ее щеки и шею.

— Пойдем? — голубые глаза уже были устремлены вперед.

— Обуйся сперва, — я не испытывал должного энтузиазма. — Это все чертовски неправильно. — Взгляд мой блуждал по стенам. Они сплошь были испещрены мелким замысловатым рисунком. Никогда в жизни я не видел ничего подобного. Сложные ломаные линии, как трехмерные картинки, при беглом взгляде рождали образы людей и животных, ясно угадывались силуэты крепостных стен и башенных шпилей, светило солнце, облака бежали по небу. Но стоило посмотреть на рисунок прямо, как наваждение исчезало, и глаз не был в состоянии зацепиться за что-либо в этом диком переплетении прямых. — Ты тоже видишь это?

— Да… — выдохнула девочка, кончиками пальцев собирая силуэт опирающегося на копье воина.

— Черт его знает что…

— Не ври, сука! — Ярость, зазвеневшая в серо-стальном голосе, заставила меня зажмуриться. Я ожидал верного удара ножом. Но человек с силой оттолкнул меня. Я повалился лицом в землю. Боль в переносице, как ни странно, принесла облегчение. Я завозился, пытаясь подняться без помощи связанных за спиной рук.

— Знающий человек близко туда не пойдет, потому как запретное это место.

Еще бы…

Мы шли по нескончаемому коридору, а вокруг, на периферии зрения, сменяли одну за другой картины, рассказывающие некую историю. Ощущение, исходящее от первых изображений, вселяло тревогу и страх. Страх, дерзавший надеяться на лучшее, готовый сразиться за будущее. С десяток метров стены повествовали о великой войне, об изнуряющих годах битв, о победе, что близка к поражению. О долгожданном мире и затаенной ненависти. Далее шло простое перечисление сменяющих друг друга весен: бед, радостей, небесных знамений, земных правителей. Мирные картины народных празднеств, сбора урожая, строительства городов. Сквозь жаркую пустыню шли богатые караваны, многомачтовые парусники бороздили моря. Но даже в картинах благополучия и процветания ощущалась древняя, не забытая обида. Фанатичная готовность преследовать до конца.

Если бы не девочка, снующая вокруг, касающаяся стен пальцами, вздыхающая и задающая вопросы, я решил бы, что все это мне лишь мерещится. Любые попытки всмотреться, уловить детали картинки ломали образ, превращали его в нагромождение беспорядочных линий. Мы ускорили шаг, чтобы чередой сменяющихся кадров просмотреть нехитрую историю, запечатленную на стенах. Когда мы подходили к последним рисункам — изображавшим вырвавшуюся на свободу всеобщую смуту, горящие города, шагающие сквозь дым пожарищ когорты — я заметил едва заметный голубоватый отсвет в прочерченных по стенам бороздах, и чем дальше мы шли, рассматривая честные схватки и убийства из-за угла, тем ярче становилось сияние. В конце концов, мы вышли к его источнику.

Стены просторным куполом смыкались над подземным озером. Голубое как небо, оно находилось в самом сердце пещеры, освещая ее своим, внутренним светом. Луч фонаря с трудом ловил влажный блеск камня высоко наверху.

— Метров сорок-пятьдесят… Этого просто не может быть!

— Иди сюда! — Посреди озера, ступеньками уходя под воду, находилось возвышение. С берегом пьедестал соединяли четыре моста. Девочка уже успела взбежать по одному наверх и теперь рассматривала что-то, стоящее на самой вершине.

Я пошел на зов.

Вокруг озера, кольцом огибая его, тянулась какая-то надпись. Но вряд ли я смог бы ее прочесть. Лишь обилие сложных кривых и элементы, повторяющиеся через рваные промежутки, позволяли увидеть в этом причудливом узоре послание.

Девочка разглядывала свое отражение в глубокой, грубого камня чаше. Та покоилась на тонко сработанном базальтовом треножнике. Единорог, грифон, феникс. Смеясь, девочка погрузила лицо в неестественно голубую воду. Я поспешно дернул ее назад. Каскад брызг блеснул горстью самоцветов. Резко потемневшие до цвета запекшейся крови волосы прилипли ко лбу.

— Ты че-е-го-о? — удивленно протянула она, вытирая лицо ладошкой.

— Извини, — несмотря на то, что поступил правильно, я чувствовал себя полным идиотом. Достав из рюкзака пробирки, я осторожно взял пробы воды, — здесь может быть все, что угодно… — вопреки ожиданиям вода не потеряла цвет. Длинный тонкий стержень как будто светился изнутри. — Любые примеси…

Взглянув на часы, я понял, что путешествие заняло слишком много времени. Дело шло к полудню, и если мы хотели добраться до поселка засветло, надо было срочно возвращаться назад. Мне стоило неимоверного труда оторвать девочку от чудес пещеры, и когда мы, наконец, тронулись в путь, нас ожидал очередной сюрприз. При «перемотке» назад «пленка» показывала совсем другое «кино». Двое бегут, спасаясь от преследующей толпы, их товарищи лежат, утыканные стрелами, пронзенные копьями. Сгибаясь под тяжестью громоздкой ноши, двое бегут по тоннелю, ведущему к огромному подземному озеру. Один, обнажив клинок, готовится схлестнуться с преследователями и умереть. Второй взбегает по мосту на пьедестал, к каменной чаше, в которой покоится огромное сияющее яйцо. Обернувшись ко входу, он прикасается к его гладкой поверхности. Свет, вырывающийся из-под ладоней, ослепляет толпу преследователей. В следующий миг, обезумевшая, она рассыпается, и вот уже горстка перепуганных людей ищет спасения под высокими сводами тоннелей. Я предпочел бы, чтоб девочка не видела последующих сцен. Блуждание по бесконечным лабиринтам, ссоры, одиночество, безумие и смерть от истощения — такова была судьба каждого из преследователей.

— Для тебя может и запретное, дубина, — я рисковал, я рисковал очень сильно, — а для посвященных в темные таинства… Тот, кто не имеет права ступить под священные своды проклятых тоннелей, будет вечно блуждать в подземелье, преследуемый демонами и виденьями. Он познает все муки ада и проклянет день и час своего рождения.

Я уж точно проклял…

По мере того, как мы приближались к началу большого тоннеля, мной овладевало все большее и большее беспокойство. С последней картиной оправдались мои худшие опасения: я увидел бездну одинаковых потоков, исчезающих в абсолютно неотличимых друг от друга пещерах, и, хоть убей, не мог вспомнить, который из них — наш. Конечно же, я не подал виду. Готов поспорить, на моей тупой физиономии не дрогнул ни один мускул. Даже спустя пару часов, когда девочка, выбившись из сил, дремала у меня на закорках, а мне казалось, что идем мы уже гораздо дольше, чем следовало бы, я все еще верил в свою звезду и пресловутое профессиональное чутье. Это все равно, что заплутать в собственном офисе, говорил я себе, и за ослиное упрямство был вознагражден выходом.

Конечно, этот выход не был входом. Тем самым, через который мы попали в этот треклятый лабиринт. Но это определенно был выход. Широкая деревянная дверь, ряд темных, разбухших от постоянной сырости досок — это не тупик и не развилка, это определенно старый добрый выход, надежное спасение заплутавшего спелеолога. Я хохотал так, что девочка проснулась. Протерла заспанные глаза, уставилась на меня удивленно.

— Ты чего?

— Ничего, — я вытирал навернувшиеся слезы, — просто дядя Никита нашел выход.

— А разве мы заблудились, — за эту детскую веру в себя-любимого я готов был продираться на поверхность голыми руками. Благо, делать мне этого не пришлось. Я устало пнул дверь ногой.

— Нет, маленькая, просто у дяди Никиты шалят нервы. — С этими словами я переступил порог древней хибары.

— Лабиринт…

Похоже, это слово действовало на белокурого завораживающе. Обретя, наконец, равновесие, я рискнул оглянуться. Он весь как-то отстранился, стальные глаза смотрели внимательно. Ножа уже не было видно. Я гадал, как он вообще его достал, держал и куда спрятал. Его руки, так же как и мои, были скручены за спиной.

— Да, лабиринт. И если бы эти олухи не набрели на мою избушку… — Я замолчал, как мне казалось, многозначительно.

— Так ты живешь там?! — это произнес уже другой пленный, из тех, что закрывали спинами нашу маленькую разборку. Ужас в его голосе был неподдельным, в этом меня убедило и внезапное, одновременное движение, качнувшее всех в сторону — подальше от меня.

Конечно, жить в такой хибаре никому не захочется…

Осмотрелся я, уже сидя на каком-то шатком нагромождении ящиков. Да. Именно хибара. Было трудно подобрать более точное определение. Все здесь, непрочное, насквозь прогнившее, было готово вот-вот рухнуть. Всюду царил беспорядок. Пол был завален хламом: черепки и лоскутья, пестро разбросанные вокруг, казались принесенными приливом галькой и водорослями. Все указывало на то, что дом был покинут много лет назад. Полное запустение. Но вторая дверь хибары давала надежду выйти к дороге, или, хотя бы, в лес. Мне до смерти надоели темные бесконечные подземелья. И потому, в тревоге и предвкушении, я не спешил обуваться. Долго растирал закоченевшие ступни. Пока девочка грызла вчерашний бутерброд, с болезненным удовольствием приложился к походной фляжечке с коньячком. Так что, когда мы снова собрались в путь, я был бодр и спокоен, готов ко всему.

… Но не к тому, что ожидало нас за второй дверью. Яркий свет восходящего солнца ударил по глазам. Щурясь и смаргивая набегающие слезы, я различил темные силуэты приближающихся людей. Обрадованный, я сделал шаг вперед, поднял руку, но отшатнулся, разглядев, наконец, лица. Страх отвратительно мешался в них с угрюмой, первобытной злобой. Руки нервно сжимали суковатые дубины. Многие принялись нагибаться, подбирая с земли камни и жирные комья грязи. Что-то страшное творилось вокруг. Увлекая за собой девочку, я попятился назад, ко входу в хибару. Заметив мои маневры, кто-то в толпе взвизгнул и, до этого безмолвная, она взорвалась неистовыми воплями, ринулась навстречу с бешеной скоростью. Я развернулся, толкнул девочку вперед себя, заслоняя от пронзительно свистящих камней. Шаг. Проклятая дверь не имела ручки. Я вцепился в нее ногтями, стараясь открыть, но не успел. Кто-то в толпе догадался прицелиться. Жало, впившееся в затылок, заставило меня изогнуться дугой. Я тяжело осел на землю. Девочка, держа меня за руку, смотрела на приближающуюся толпу.

— Беги! — Я оттолкнул ее, выдернул ладонь. Она сделала пару шагов назад. Прежде чем обогнуть злосчастную избушку, оглянулась.

Ее взгляд был полон неисчерпаемого спокойствия… Именно этот, глубокий, проникновенный взгляд позволил мне вынести избиение накатившейся толпы. Упав, я не пытался встать. Закрыв голову руками, катался по земле в надежде ускользнуть от беспорядочно мелькающих ног. Иногда это мне даже удавалось. Удары были на удивление мягкими. Но не думаю, что я продержался бы долго, если бы не подоспевшая подмога.

— Трусы! — этот окрик заставил толпу рассыпаться. Приподняв гудящую голову, я увидел других людей. Людей, облаченных в кольчуги. Они бежали ко мне, и им уступали дорогу. Один, с мечом, жарко блестящим от пролитой крови, шел, заглядывая в глаза каждому, и каждый опускал взгляд. — Где вы были, когда мой отряд сражался с грабителями? Где бы вы вообще были, если бы не мои люди?! Прятались под своими телегами? Кто позволил вам отходить от обоза? Из-за вас я потерял пятерых… Пятерых! Герои — ха! Псы! Осмелились тявкать, лишь когда враг показал спину. Всем возвращаться к телегам и ждать там, слышали? Ждать там пока мои люди прочесывают лес. — Он остановился. Жалкая и присмиревшая, толпа потянулась прочь от избушки. Взглядом сосчитав своих солдат, воин повернулся ко мне. — Пойдешь в обоз. Сам. И будешь ждать там. Ясно?

Завороженный гневным взглядом карих глаз, я отрывисто кивнул — поляна плавно закружилась вокруг. Удовлетворенный таким ответом, воин дал знак солдатам, и они пробежали мимо, задев тяжелыми, мокрыми плащами, скрылись в чаще позади избушки. Обеспокоенный, я дернулся было следом, ведь именно туда убежала девочка, но один из босяков задержался, чтобы ткнуть меня вилами в нужном направлении, и я встал, повернул в противоположную сторону.

Острая боль накатывала волнами. Я шел, ощупывая полученные ушибы, и мимо меня пробегали люди: много людей. Мой конвоир не пытался заговорить с ними, молчал и я, и те скрывались из виду, растворяясь в гуще кустарника. Иногда из зарослей выныривали воины. Одним взглядом оценив наш тандем, не говоря ни слова, спешили мимо — вглубь чащи. А когда в просветах показалась дорога, наперерез, ломая ветви тяжелой ношей, вывалился раненный солдат. Человек, которого он нес на плечах, был мертв. В том, что он был мертв, я не усомнился ни на миг. Руки убитого свободно свешивались с плеч солдата. Залитая кровью, неестественно вывернутая и сжатая в кулак ладонь, неровно остриженный ноготь с траурной каймой. Я покачнулся, накатила дурнота, все закружилось, и, почти падая, я отшатнулся в сторону, подальше от натужно хрипящего раненного.

— Куда? — он повернулся, и я увидел кровь, стекающую на глаза из-под шлема. — Помоги.

Это звучало как приказ. В два шага солдат преодолел разделявшее нас расстояние и, перехватив за руки, сбросил ношу с плеч.

— Ноги держи…

Я послушно подхватил труп повыше лодыжек. Толстая кожа сапог была пропитана кровью. Я отвел взгляд. За моей спиной уже никого не было, где-то рядом хлестко ударяли в спешке раздвигаемые ветви. Солдат стоял, откинув голову, и дышал глубоко и неровно. Потом он встряхнулся, как пес, и скомандовал:

— Пошли.

Мы спускались по склону к широкому тракту. Спотыкаясь о камни, я пытался охватить взглядом открывающуюся панораму и сообразить: как? как я очутился здесь?! Вдоль совершенно разбитой грунтовой дороги длинной лентой вытянулся обоз, собранный из запряженных лошадьми телег. Двигаясь медленно и нехотя, под нами ползли крытые фургоны, разбитые колымаги, какие-то абсолютно дикие волокуши. Люди, впряженные в них, смотрели только себе под ноги. Возницы фургонов, плотно вставших вдоль тракта, грозили кнутами, громко ругались, сплевывали. Они хотели двигаться дальше, но им мешал затор из брошенных хозяевами телег. Со всех сторон к обозу спускались люди. Затор постепенно рассасывался. Когда мы подошли ближе, движение на тракте уже возобновилось. Выйдя на дорогу, солдат остановил первый же фургон.

— Довезешь до гарнизона в Крючьях, — не обращая внимания на протестующие возгласы хозяина, мы перевалили начавшее деревянеть тело через борт.

— Куда? Полотно! Там же полотно! Кровью!

— Заткнись… — солдат вдруг оперся о высокое колесо фургона. Сморгнул, встряхнул головой. Не думая, я схватил его под локоть.

Удар с разворота в челюсть отправил меня в грязь. Кулак плотно прошелся по скуле — перед глазами потемнело. Я сел, пытаясь разобраться с разбегающимися мыслями. Застонал, ощутив наливающуюся боль. Солдат машинально тёр костяшки, оглядывался рассеянно.

— Проваливай.

Развернувшись, он захромал в хвост обоза.

Пытаясь встать, я оперся о деревянную спицу. Фургон тронулся. Занозя руки и волоча вперед, колесо подняло меня на ноги. Шатаясь, я отошел в сторону, ладони горели. Я стал у обочины, высасывая мелкие деревянные иглы. От затора не осталось и следа, и на дороге стало свободнее. Девочка. Я сплюнул. Кровью. Мне надо срочно найти девочку. Это я помнил очень четко. Вот только никак не мог сообразить — с чего начать поиски?

От непосильной умственной работы меня избавил всадник. Он промчался мимо на огромном, аспидно-черном коне. Я едва успел отскочить — алое полотнище плаща наотмашь хлестнуло по лицу. Резко натянув поводья, он заставил жеребца взвиться на дыбы, развернул упирающееся животное и смерил меня долгим, насмешливым взглядом.

Липкий, холодный комок, собравшись где-то под сердцем, подкатил к горлу. Ладони мгновенно вспотели, во рту пересохло. Никогда в жизни я еще не чувствовал себя таким беззащитным. А всадник, играя, заставлял коня гарцевать на месте. Раззадоренное животное дико всхрапывало, кусало удила.

— Оставьте, если Вы покалечите его, он не сможет идти.

Эти слова, произнесенные усталым, бесцветным голосом, принесли мне невероятное облегчение. Я резко, всем корпусом обернулся.

Этот всадник был облачен в стальную кирасу, защищавшую мощный торс. Шлем и мелкозернистая кольчужная сетка скрывали лицо, рука в кожаной перчатке сжимала длинное черное копье. Стальной наруч был испачкан запекшейся кровью. К седлу у бедра крепился небольшой щит с изображением черной, сгорающей в желтом пламени, птицы. Взгляд мой уперся в навершие спрятанного в ножны меча.

Опустив копьё, воин слегка ткнул меня острием в плечо, очевидно, приказывая поворачиваться и идти. Признаться, я повиновался с радостью. Именно он опрокинул, развернул бесновавшуюся толпу назад: он или приведет меня к девочке, или поможет ее найти. Почему-то я был в этом абсолютно уверен. Маньяк на вороном жеребце громко расхохотался, и, все еще смеясь, тронул коня прочь.

Пока мы шли к самому хвосту обоза, я высматривал девочку среди вяло плетущихся телег. Её, однако, нигде не было видно. Когда обоз, наконец, ушел вперед, я увидел толпу людей, таких же избитых и оборванных, как и я сам. Окруженные плотным кольцом солдат, они сидели прямо на земле. И тут до меня дошло. Я остановился как вкопанный. Острие копья ужалило спину. Кольцо разомкнулось. Обернувшись, я решительно шагнул к воину. Тот, явно удивленный, вскинул древко вертикально.

— Послушайте… — жеребец скосил выкаченный глаз, потянулся губами. Я отвел морду рукой, взялся за повод.

— Но, но! Полегче! — воин направил животное в сторону, я выпустил ремень.

Спрыгнув в жидкую грязь разбитой дороги, он приторочил копье к седлу, снял шлем, нацепил на луку. Обернулся, пятерней расчесывая длинные и светлые, ниспадающие до плеч волосы. Спешно подбежавший солдат принял уздечку, повел коня к обозу.

— Ну, — воин плюнул на наруч, растер прикипевшую кровь, поморщился недовольно — что у тебя?

— Это… ошибка, — я понял вдруг, что не смогу ничего объяснить. Ничего, никому. Современный человек, сознание которого, казалось бы, уже предельно восприимчиво, и тот не поверил бы. Я сам, сам! не верил своим глазам… до сих пор я даже не пытался внятно думать!

— Кто с тобой был? — темные глаза смотрели пристально, рука в кожаной перчатке механически полировала сталь, та уже проблескивала сквозь красно-бурую грязь.

— Со мной? — высохшие было ладони вспотели вновь.

— Да. С тобой, с тобой, — кажется, я начинал раздражать его. Я понял, что должен, обязан убедить этого человека.

— Девочка. Просто маленькая девочка. Мы не грабители. Мы шли по лесу, заблудились, хотели отдохнуть в избушке… Мы плутаем уже сутки! Пошлите в лес солдат. Ребенка надо найти. Её дома ждут!

Я тараторил так быстро, как только мог, и чем больше говорил, тем чётче понимал — не то, не то он ожидал услышать и теперь не отпустит ни меня, ни девочку, пока не получит объяснений, удовлетворивших бы его. Я замолчал.

— А теперь, послушай-ка сюда, — он приобнял меня за плечи, шагнул, увлекая далее, — скачи ты верхом хоть трое суток, а до ближайшего людского поселения не доберешься. Что, скажи на милость, этот «ребёнок» делает здесь, с тобой? Ты украл девочку у родителей? Думаю, нет. Эта маленькая бестия, оглушила одного из моих солдат, стянула его нож и запутала следы так, что наш лучший следопыт до сих пор разобраться не может, — я замер, тот подтолкнул меня в спину, к сидевшим на земле пленным, — так что тебе придется идти вместе с нами. В столицу. Эй! В кандалы его!

Я вскинулся, но рука, только что лежавшая у меня на плече, вцепилась в шею, сдавив намертво. Я вскрикнул, резкая боль заставила присесть, подоспевшие солдаты заломили руки за спину, пальцы, впившиеся в ложбинки между ключиц, ослабили хватку, я дернулся, но было уже поздно. Щелкнул замок, закрепляя за мной новый статус. Высокий белокурый грабитель, сидевший рядом, покосился зло и недоверчиво.

— Твой человек, Кат?

Белокурый зашипел сквозь зубы — гневно раздулись ноздри хищно загнутого носа — дернул головой.

— Я не Кат. Меня зовут Сет. И убери отсюда этого… — смерил меня взглядом, будто кипятком ошпарил. Не найдя достойного определения, сплюнул в грязь. — Хочешь подсадить крысу? Не утруждайся. Обещай замолвить за меня словечко, и еще до Мадры я сдам тебе атамана, — он улыбнулся криво, — тёпленьким….

Воин усмехнулся, сокрушенно качнул головой, присел рядом на корточки.

— Звать-то тебя, может, и Сет, а прозывают — точно Катом. Ты известный грабитель и душегуб… Разве что с Одноглазым сравнишься? Нет? Не повезло Одноглазому — не такое теплое у него местечко… А то, глядишь, и заткнул бы тебя за пояс, а? — он длил паузу, дожидаясь ответа. Сет улыбался молча. — Ну, ничего… — поднимаясь, воин хлопнул ладонью о колено. Звук вышел глухим и влажным, — … прибудем на место, всех вас перевешаем. Разбору не будет.

Развернувшись, он побрел куда-то в сторону, на ходу снимая и складывая на руки семенящему рядом солдату тяжелую, глухо звякающую амуницию. Я провожал его взглядом, пытаясь осмыслить услышанное, поверить в происходящее. Бред принимал всё более ужасающие формы. Хотелось кричать, и я вскрикнул — от боли, когда что-то, холодно и бодряще, нырнуло под ребра. Обернувшись, я наткнулся на серо-стальной взгляд.

Глава 2

Со мной никто не разговаривал. После того, как я упомянул лабиринт, пленные старались держаться подальше — насколько позволяла цепь. Да после того как нас подняли и — тычками и ударами — погнали вперед, вдогонку успевшему скрыться обозу, никто и не болтал. Мы бежали. Сначала вразнобой, конвульсивно дергая сковывавшую нас в одну связку цепь. Потом, когда Сет раздал достаточно команд и пинков — ровно и слаженно, будто воинская часть на марше. Хорошо хоть не в полной выкладке, но с руками — скрученными за спиной. Пообщаться с солдатами мне не хотелось — я и без разговоров боялся сорвать дыхалку.

Мы с Сетом бежали в паре, он был ближе всех в связке, я ориентировался на него. Сет дышал через нос и смотрел под ноги. Я, борясь с искушением вывалить язык на плечо, захлопнул пасть и тоже начал следить за дорогой — земля, разбитая десятками ног и колес, казалась одной, сплошной и гладкой, поверхностью. Вглядываться в это жидкое месиво было бесполезно, я следил за ступнями, в надежде поймать и упредить тот момент, когда нога подвернется в щиколотке, запнувшись о камень, спрятанный под водой.

Но когда, наконец, послышался и неслаженный скрип колымаг, и разноголосый говор людей и крики животных, солдаты дали команду «шагом». И мы пошли. Быстро, но пошли. Догнав плетущиеся в хвосте волокуши, мы уже выровняли дыхание и даже чуть сбавили шаг. Я понял — эта длинная живая цепочка движется со скоростью последнего составляющего ее звена. А последними идут люди. Пользуясь раскатанной будто специально для них дорогой, они тянут смастеренные из лозы и гибких пород дерева волокуши, на которые валом свалено сено, а поверх — нехитрые изделия деревенского ремесленника. Не иначе на продажу в город… или на ярмарку.

— Съели, да? — на ворохе корзин, придерживая их, и держась за них — одновременно, ехал мальчишка лет семи. Облаченный в грязную, но крепкую робу, босой… Босой. Я подумал эту мысль дважды, и все же она не желала укладываться в голове.

— Сколько вас полегло? Половину перебили дружинники? Больше? — мне невольно захотелось надрать наглецу уши. Триста метров бегом, да в одной связке странно сблизили меня с грабителями.

— Храбрый, да? — заговоривший попытался плечом утереть разбитый в кровь нос, не сумел и, в два шага нагнав товарища, теранулся о его спину, — где бы вы были, кабы не дружинники? Перерезали б мы горло твоему папашке, а тебя к себе бы взяли, — он шмыгнул, затянувшись глубоко, прочистил горло и сплюнул бурые сгустки, — только язык сперва укоротили бы… Храбрец.

Связка грянула хохотом, верховые обеспокоенно подтянулись ближе, хозяин волокуши нервно передернул плечами, вся плетеная конструкция опасно покачнулась, но мальчишка удержал равновесие.

— Заткнись! — Сет рявкнул это одновременно с отцом ребенка. Вскинул голову, смерив балагура взглядом. Тот заткнулся. Не на долго.

Обоз плелся вяло, лес у обочин не занимал взгляд, и через несколько минут разговор возобновился.

— Грех тебе глумиться, последыш. Думаешь, нам твои корзины нужны были? Ну, взяли бы, конечно, парочку… на хозяйство. Так то — добыча не богатая.

— Я не последыш. — Мальчишка настороженно прищурился, — С чего ты взял, будто я — последыш?

— А как же, — грабитель обернулся, подмигивая идущим следом товарищам, — раз ты на базар едешь, значит, ты и младшенький, а прибьем тваво батьку — как раз и останешься… последыш!

— Твоя неправда! — слезы зазвенели в голосе, и только поэтому он сумел перекрыть гогот, — Неправда ваша! Как вы батьку прибьете, когда вы связанные?!

— Ой, связанные! — балагур никак не унимался, — вот погоди, ночь придет — весь обоз перережем! Чай с замками обращаться умеем, и ножи в руках держать — сподручные!

— Мооол-чать! — охрана не выдержала, солдат дернул коня в сторону, ожег весельчака плетью.

Гогот стих. Лишь некоторые крутили еще головами, стряхивая набежавшие на глаза слезы, а неугомонный балагур — тихонько похохатывал.

Мальчишка обиделся и заметно испугался. Осторожно перебирая ногами, забрался повыше. Не рискуя повернуться спиной, стал смотреть по сторонам, на медленно плывущие мимо деревья.

В связке завязались тихие разговоры:

— … телег по десять…

— Да, сколько раз уже было…

— Ей-ей, лучше… голову отсекли… встал бы обоз… от хвоста путь загородил…

— … полегло бы народу сколько…

— …да, уж все меньше… взяли бы добычу богатую…

— …да, тут уж не товар… тугие кошельки в голове… охрана знатная…

— … ту охрану считать поздно…

Я крутился во все стороны, пытаясь уловить суть. Хотя разговор шел почти шепотом, пленные грабители без труда слышали друг друга, я же — скорее читал по губам.

— Ты уши не больно-то развешивай — Сет ткнул меня локтем в бок.

Я обернулся.

— Он это серьезно? Что всех повесят? Без разбору?

— Капитан Вадимир? Этот серьезен. Слово сдержит — как пить дать… — Сет потупил взгляд, задумался. — Ты и вправду не знаешь?

— Что? — безуспешно попытался сообразить я.

— Да ты и впрямь… не отсюда, — он сверлил меня взглядом. — Была б моя воля… Чую, доставишь ты хлопот нам…

— Это еще почему? — я вскинулся, почуяв невысказанную угрозу.

— То б нас повесили — и дело с концами… Боюсь, пытать станут.

— Что-о-о?! — я бы остановился, если б не тянувшая вперед цепь.

— Сдается мне, братец, лазутчик ты. Белгрская ищейка… И историю, на твоем месте, я придумал бы повеселей, чем про лабиринт россказни. — Одним взглядом он измерил меня вдоль, поперек и вглубь. — Не выбираются такие как ты из лабиринта. Будет тебя Вадимир расспрашивать, молчи лучше со своими сказками.

Если, разговаривая, он приблизился почти вплотную, то теперь демонстративно отступил — на всю длину в принципе короткой цепи.

Я задумался над его словами. Крепко задумался. Капитан не поверил моему рассказу о девочке. Очевидно, ей удалось хорошо спрятаться в лесу, а солдата оглушил кто-нибудь из грабителей, тот, кому повезло больше, чем товарищам. И я уже не знал — так ли это хорошо, как кажется на первый взгляд. Ребенок. Один. В лесу. Допустим, она без труда проведет там день, а если не испугается и не заплутает, может и вернуться в избушку. Но маленькая девочка. Одна. В лесу… Ночью.

Я зябко поежился — так неприятна была эта внезапная мысль. О том, что она может рискнуть и попытаться найти дорогу домой, я предпочитал даже не думать. Огляделся: солнце вставало над вершинами самых высоких деревьев и начало уже припекать, дорога подсыхала, жижа под ногами превращалась в вязкую грязь. Прошло часа полтора — не больше, еще есть время, но с каждой секундой путь обратно становится все длиннее. Итак, мне надо было срочно покинуть обоз.

— Сет, — он отшатнулся, когда я качнулся к нему, уперся плечом в плечо.

— Боже! Откуда же ты взялся? — он зло вздернул верхнюю губу, — Чего тебе еще?

— Помоги мне бежать, Сет!

— Да ты спятил! — теперь запнулся он, нарушив равномерное движение в связке. — Кем ты себя мнишь?

— Если ты мне не поможешь, я… — губы внезапно пересохли, — Я сдам тебя Вадимиру!

— Да? — кажется, я развеселил его, — и как же ты это сделаешь? Расскажи, мне очень любопытно.

Облизывая пересохшие губы, я в последний раз прикинул, все ли правильно рассчитал.

— Я не только сдам тебя, Кат… — тонко выдержанная пауза позволила мне заметить чуть дернувшийся уголок глаза, — я расскажу капитану, кто именно обещал всеми силами помогать Белгру.

— Ты не из Белгра! Никто в Белгре не ведет себя так. Вадимир расколет тебя. Просто поговорив раз.

Это не вселяло надежд, обыкновенный грабитель видел меня насквозь. Но я уже не мог отступить.

— Конечно, я не прибегу и не стану выкладывать ему все на тарелочке… Но если я буду молчать… Вполне естественно на допросе вспомнить лишь самое главное и опустить хорошо известные мелочи, тебе так не кажется? — Я снова склонился к самому его уху и зашептал, не в силах замолчать, — Как ты думаешь, долго ли будут вас пытать, прежде чем повесят, в этом случае?

Выложив всё, я понял, что меня слушает связка до последнего человека. Слушает молча и очень внимательно.

— Нет, ты точно спятил… Ты этого не сделаешь, — Сет уже не пытался отстраниться. Мы шли в ногу, плечо к плечу, сцепившись взглядами, за нами наблюдала вся цепь, и я затылком чувствовал, что и мальчишка, приснувший было на ворохе корзин, встрепенулся и, сонно протирая глаза, повернул любопытный нос в нашу сторону.

— Сделаю. Если не покину обоз сегодня же… сделаю! Мне все равно уж будет, — я врал вдохновенно, потому что и сам верил лжи. По крайней мере, на тот момент. И, кажется, Сет дрогнул.

— Посмотрим, — буркнул он, отворачиваясь.

И мы пошли дальше. Связка молчала, бросала временами косые взгляды, но все чаще и дольше, понурив головы, смотрела под ноги. Чем выше вставало солнце, тем труднее было идти. Грязь сначала загустела, потом засохла комьями и, наконец, осыпалась мелкой рыжей пылью. Ярко-рыжей, почти красной пылью. Я так устал, что лишь когда, вздымаемая десятками ног, колес и копыт, взвесь начала подниматься клубами и окутала нас облаком, вяло подумал, что действительно попал куда-то очень далеко-далеко от родных суглинков и черноземов. Люди кашляли, и прятали лица в ткань — натягивали на нос широкие вороты рубашек, я пытался защититься майкой, долго не мог зацепить тугую резинку и, наконец, орудуя зубами, кое-как справился. Я уже давно не чувствовал под собой ног, но больше всего мне хотелось пить. Я с нетерпением ожидал вечера. Мне казалось, что тогда у меня появится шанс.

Лучи, падающие с ясного неба, впивались в плечи раскаленными иглами, выжигали глаза, заставляя опускать голову, поливали спину нестерпимым жаром. Долгожданные сумерки принесли некоторое облегчение, а с наступлением темноты был объявлен привал и разложены сторожевые костры. Обоз, днем вялый и разморенный, ожил.

Мы опустились на горячую, разогретую за день землю. Люди рядом жаловались на затекшие в одеревеневших, заскорузлых от грязи сапогах, ноги. Просили снять цепи, чтобы разуться, почиститься. Многие просили воды. Солдаты делово сновали мимо и не обращали внимания на просьбы и требования пленников. Обозники раскладывали свои, маленькие, костерки, ставили на них незамысловатую глиняную посуду и варили походные похлебки: от всей сморенной, вяло шевелящейся ленты поднялся и растекся широко вокруг одуряющий аромат мяса, овощей, специй. С голодухи у меня закружилась голова. Рот наполнился вязкой слюной. Я сглатывал, но чувствовал лишь сухую крупу дорожной пыли с солоноватым привкусом пота. Вокруг смеялись и оживленно переговаривались довольные, располагавшиеся на отдых люди. Теперь я слушал другую часть истории нападения на обоз. Она подтверждала мои догадки. Обычная тактика грабителей: пропустить богатую, хорошо охраняемую голову обоза и отсечь пару десятков последних телег — мелких купцов и крестьян — в этот раз не принесла успеха. Буквально перед стычкой обоз нагнал свежесформированный отряд вольных дружинников, направлявшийся в столицу. Джентльменам удачи изменила их своенравная покровительница. Появись дружинники чуть раньше, и они обогнали бы обоз, так и не узнав, что происходит за их спинами, задержись чуть в пути — и пришлось бы преследовать грабителей по остывшим следам, в чужом, плохо знакомом лесу, родном доме шайки. К моему несчастью, я попал в самую гущу событий: дружинники сильно потрепали шайку, да и преследование тех, кто пытался скрыться, сложилось удачно. Но Вадимир был порядком рассержен. Внезапное и непрошенное вмешательство озлобленных постоянными грабежами крестьян стоило жизни шести молодым, не обученным еще толком дружинникам. И потому ликование спасенных торговцев было тихим и сдержанным, с оглядкой на посуровевших солдат, потерявших своих товарищей, еще не успев толком приступить к службе.

А те не особо спешили заниматься нуждами пленных. Помимо костров на периметре, они поставили костры поменьше, на которых и готовили в объемных походных котлах какое-то густое варево. Торговец средней руки в знак благодарности предоставил один из своих фургонов капитану Вадимиру и его офицерам. И вскоре после того, как обоз окончательно замер — жующий и успокоенный — за мной пришли. Пара солдат подошла, молча и деловито сняла оковы. Получив возможность разогнуть руки, я сообразил, как же они затекли, просто зашипел от боли. С трудом встал — все равно, что подниматься без помощи верхних конечностей — был подхвачен с обеих сторон дюжими парнями в кольчугах и то ли отведен, то ли оттранспортирован к фургону капитана.

— Эй! Куда?! А как же мы?! — возмущались за спиной, но никто не обратил внимания на эти крики.

Пока меня волокли мимо костров — я явно не успевал за широко шагавшими и сытно отужинавшими парнями — со всех сторон вслед несся едва различимый гневный ропот. Многие ехали на базар с семьями, и женщины не могли сдержать торжествующего гнева. Мне пообещали и каторгу, и веревку на шею, и вечные муки ада. Я же пытался размять руки и срочно придумать какую-нибудь правдоподобную историю.

Фургон, с приподнятым на шестах боковым полотнищем, был ярко освещен изнутри парой фонарей, распространявших густой, тяжелый запах масла. Под своеобразным навесом расположился сооруженный из снятого борта фургона стол, за которым, сидя на чурбаке, меня ждал капитан. Он писал что-то на длинном куске то ли бумаги, то ли пергамента — фонари давали ровный, ярко-желтый свет. Я почему-то ожидал увидеть перо, по типу фазаньего, но капитан вертел в пальцах и покусывал длинное тонкое стило. Я так и не смог придумать ничего более-менее подходящего для предстоявшего разбирательства, хотя опыт общения с грабителями убедил меня в серьезности намерений абсолютно всех здешних обитателей. Я готовился к худшему и уповал на импровизацию. Однако капитан не обратил на меня ровно никакого внимания.

— Карманы. — Бросил он коротко.

Почуяв движение, я опередил расторопных служивых, и сам вывернул содержимое наружу: зажигалка, складной нож, блокнотик из заднего кармана джинсов. Один из конвоиров принял добычу, другой — обшарил-таки мои карманы сам, провел ладонями вдоль пояса, проверяя ремень, приподнял брючины, ощупал голени. Кроссовки живо его заинтересовали.

— Гляди-ка, чудная обувка… — капитан вскинул голову, скользнул взглядом, но остался равнодушен, а вот часы на руке его привлекли больше.

— Ну-ка, сними браслет.

— Это не браслет, это часы, — брякнул я, расстегивая замок.

— Тебя забыли спросить.

Солдат принял часы, пару раз щелкнул замком, пока нес к столу капитана, передал в руки и покрутил головой удивленно.

— Такая дорогая вещица в такой дешевой оправе, серебро было бы много богаче. С какого чудака ты это снял?

— Что за металл? Сталь? — Капитан покрутил мои титановые часы, закрыл-открыл браслет, отложил в сторону. Взял блокнот, пролистал. Вернулся на первую страницу. — Соколов Никита Александрович. Это чье?

— Моё, — я был готов ко всему, но этот вопрос меня ошарашил. Я стремительно терял уверенность в собственных силах.

— Значит это твое имя? — кажется, столь легкое признание мной собственного имени внушало ему сомнения.

— Да.

— Ну-ну. А почему здесь, — он развернул блокнот ко мне, указал на бледно серое печатное слово name, — письмо Белгрское, а все остальное написано по-нашему?

Я не нашелся, что ответить. Боюсь, что и выражением лица я создал себе ряд дополнительных проблем, — Вадимир рассматривал меня крайне внимательно. Наконец, он вздохнул удрученно.

— С глаз! — Я не успел еще сообразить, что же он имел ввиду, как два верных конвоира вновь подхватили меня под руки и развернули — назад, к пленным.

— Стойте! Да постойте же! — я рисковал свернуть шею, а Капитан даже не поднял голову.

Это было не то, чего я ожидал. Совсем не то. Вадимир действовал умно. Он хотел сперва получить как можно больше информации, осмыслить ее, и лишь затем — разговаривать со мной. А я думал было уболтать его, теперь, очевидно, сделать это будет не так-то просто. Записная книжка с номерами телефонов, интересно, к каким выводам придет этот средневековый шерлок, просмотрев ее внимательно: резидентура? шифры? суммы? — я хохотнул. Солдат помоложе посмотрел на меня ошалело, второй — просто врубил подзатыльник. Хорошо врубил — до звона в ушах.

Когда показалась цепь заключенных, я увидел, что скованы они уже только за ноги, сидят на земле — едят с круглых деревянных плошек, по несколько человек с каждой, только и видно было, что мелькающие руки. Я нашел взглядом Сета. Он помахал мне приветливо и улыбнулся. Это заставило меня замереть на полушаге.

— Давай, — ощутимый толчок в спину послал меня дальше вперед, — Вишь? Дружки твои заждались. Радуются.

Мы подошли к цепи. Один конвоир опустил мне руки на плечи и надавил, заставляя садиться, второй — нагнулся подобрать свободную пару кандалов. Тут-то Сет и залепил ему в лицо деревянным блюдом.

Не издав и звука, круто и по косой, солдат провернулся вокруг своей оси и упал тихо, не шевелясь. Второй отпустил меня, кинулся на помощь товарищу. Цепь накрыла его лавиной. Забыв о еде, люди повскакивали с мест, заслонили меня от других, спешащих на подмогу, конвойных. Повалив солдата, они пинали его ногами. Первый мой порыв — кинуться на помощь избиваемому человеку — пресек Сет. Он силой развернул меня к обочине и лесу:

— Беги! Беги, сумасшедший! Ради тебя старались же…

Это я слушал, уже мчась полным ходом. Позади послышался свист плети, стоны и сдавленные ругательства. Это солдаты навалились на цепь. А потом воздух пронзил резкий, короткий щелчок и мимо пронеслось с огромной скоростью, и волосы на затылке встали дыбом. «Стрела или арбалетный болт?» — гадал я, снедаемый живым любопытством, пока, начав петлять, как заяц, не скинул и не выбросил белую майку. Разобравшись с ней, я несся только по прямой, забыв об усталости и боли в ногах — щедром подарке дневного перехода. За моей спиной слышались еще крики, но меня было уже не догнать. Одна мысль о дне в обозе окрыляла. Единственное, что я пытался делать — не вилять. Мне еще надо было не потерять дорогу обратно. Я хотел как можно скорее найти ребенка, и вернуться. Как можно скорей. Так скоро, как только можно.

Остановившись, наконец — сердце молотом бухало в ребра — я уперся руками в колени, пытаясь отдышаться, собраться с мыслями.

Итак, мне надо идти параллельно тракту, забирая чуть к нему, чтоб в итоге выйти на место стычки. Там осталось достаточно поломанных кустов и разбросанного сена, чтоб наверняка не проскочить мимо. Дальше — минут десять-пятнадцать через лес, избушка где-то совсем близко к дороге. Сориентировавшись на месте, я начну искать девочку.

Двинувшись в намеченном направлении, я вскоре понял, что не привык бродить по лесу с обнаженным торсом, будто тарзан. Было холодно. Когда зубы начали отплясывать четко различимый степ, я заставил себя расправить сведенные плечи, взмахнуть пару раз руками, развести ладони по широкой дуге, попрыгать и — побежать. Тихой, неспешной трусцой, той, которая по преданию сжигает километры, а по существу — помогает согреться и чуть продвинуться к намеченной цели. Было темно, я с трудом отличал ближайшие деревья от сплошной, неприступной стены леса. Как часто бывает глубокой летней ночью, ветер стих, смолк непрекращающийся шелест листьев, зато появилось множество других звуков. Журчали ручьи, редко капала собравшаяся на листьях вечерняя роса, пронзительно пищал разбуженный резким движением вздрогнувшего листа комар, оглушительно хлопнули крылья — темная тень оттенила глубокую синеву неба — треснула рядом ветка.

Я едва не сбился с шага. Кто-то бежал чуть сбоку и чуть впереди. Еще минуту назад никого не было, и вот — едва уловимый шелест раздвигаемых телом ветвей. Шелест, идущий от земли — хищник, достаточно крупный, чтобы создать проблемы. Я не останавливался. Кто бежит ночью? Охотник или добыча. Те, кто не имеют права бегать по ночам — прячутся в норах, таятся в траве, спят на деревьях. Возможно… нет, даже наверняка, зверь тоже знает это. Если бежать так и дальше, он, вероятно, уйдет, а вот если я запаникую, он почует флюиды страха. Химия тела — территория хищника. Я бежал, чутко прислушиваясь к непрекращающемуся, едва уловимому шуму. Он чуть удалялся, чуть приближался, отставал, обгонял снова, но был постоянно рядом.

Когда показался просвет меж деревьев, а луна — отразилась в широком, перегородившем путь ручье, я замедлил ход, гадая, как быть. Волк — теперь я увидел зверя, упругие мускулы, перекатывающиеся под гладкой, шелковистой, пепельно-серой шерстью — тоже сбавил ход. Ровной, упругой побежкой — мне стало стыдно своей неуклюжей трусцы — он спустился к воде. Не оглядываясь, но, несомненно, зная о моем присутствии, принялся пить. Я вдруг тоже понял, что умираю от жажды. День под палящим солнцем не прошел даром. Я пожал плечами и следом спустился к ручью. Пил не спеша, искоса разглядывая зверя.

Он был огромен. Все же ни один волк, из тех, что я видел в зоопарках, не мог сравниться с ним. Не менее ста килограммов — я готов был поклясться, он весил не менее сотни килограммов. Морду его до самых глаз покрывали черные пятна крови. Волк пил, не обращая на меня ни малейшего внимания. Долго и с явным наслаждением. Он не торопился, делал перерывы между глотками, и тогда капли, срываясь с обнаженных клыков, рисовали круги на тихой глади ручья. В конце концов, я просто замер — вода сочилась сквозь пальцы — и смотрел, как он утоляет жажду.

Когда он поднял, наконец, голову, и взглянул на меня, в его взгляде — желтом и безразличном — мне почудилась насмешка. Он встряхнулся, прям как собака, обдав меня брызгами и заставив зажмуриться. Когда я открыл глаза — его уже не было. Чуть качались кусты, обрамлявшие поляну.

А я так и остался сидеть, завороженный взглядом этих не злых, не добрых — чуждых человеческому миру глаз. Вода вытекла из ладони, и я почувствовал тянущий от ручья холод. Пришла пора и мне встряхнуться, словно очнувшемуся ото сна псу. Я встал — оказывается, у меня затекли и страшно замерзли ноги. Пока разминался, думал — что делать с ручьем? Ночное купание не прельщало. С другой стороны — рельеф лесных рек прихотлив, если я пойду вниз по течению, то просто заплутаю, поддавшись изгибам русла. Десять минут размышлений так и не смогли склонить меня к переправе. Подпитываемая ключами, вода была арктически ледяной. Я внимательно изучил открывшийся мне кусок звездного неба… и не смог сообразить — какие же созвездия вижу. Этого еще не хватало — я был спец в ориентировании на местности, никто в группе не давал показателей лучше, а такие навыки не забываются, даже через десять лет после студенческой практики. Все же это не текст из учебника — это умение, которое выручало меня не раз. Я отбросил сомнения: ручей — это ручей. Если что, я всегда смогу вернуться обратно, по руслу. Я затрусил вниз по течению.

Вскоре ручей стал шире и мощнее, а его склоны начали образовывать нечто вроде оврага. Сообразив, что рано или поздно вода заполнит все пространство внизу, и лучше уж мне взобраться повыше сейчас, пока склоны не слишком круты, я принялся карабкаться наверх. Стены оврага при ближайшем знакомстве оказались гораздо более отвесными, чем мне показалось вначале. Ноги скользили по глине, руки не могли найти надежной опоры — я старался избегать предательски непрочных хвостиков чахлой растительности. Не рискуя задрать голову вверх, чтоб оценить оставшееся до края расстояние — сместив центр тяжести я мог запросто кувыркнуться вниз — из под локтя я кинул взгляд на уже пройденный путь. Он был не мал, а ручей подо мной уже не казался точно таким, как с берега.

Черные лошади с белоснежными гривами били копытами, кружили водоворотами, перескакивали с уступа на уступ и в брызги разбивались, кидаясь грудью на неприступные стены оврага. У меня закружилась голова. Ноги потеряли опору, заскользили, глина потекла под руками, теряя форму — пальцы тонули в податливой массе. Запаниковав, я брыкнул ногами, подпрыгнул, подтягиваясь.

С криком на губах и руками, полными вязкой земли, я ринулся навстречу беснующемуся табуну. Врезавшийся в спину поток ожег холодом, я задохнулся, камнем пошел на дно и хлебнул-таки ледяной водицы. Течение подхватило меня и понесло. Как всадник на необъезженном коне, я то взлетал вверх, то погружался под воду. Меня кидало из стороны в сторону, било о стены оврага, не давая выбраться на берег. Река, в убийственном порыве, тянула ко дну и волокла по камням, желая посмеяться над пленником, позволяла вдохнуть несколько глотков спасительного воздуха. А потом меня приложило о камни.

Обоз собирался в дорогу. Паковались вещи, запрягались лошади, телеги выстраивались привычным порядком, когда из-за поворота показались двое. Впереди на тонконогом вороном жеребце гордо вскинув изящную головку ехала маленькая всадница. Костюм для верховой езды удивительно ладно облегал ее фигурку. Словно в нетерпении всадница пришпоривала лошадь. Длинные тонкие пальцы, обтянутые мягкой кожей перчаток, слегка подергивали уздечку. Раздавался нежный звон колокольцев. Серебряный обруч поддерживал каскад горевших буйным огнем волос. За ней, отстав на пол корпуса, ехал воин. Очень высокий мужчина, гораздо выше своей спутницы, придерживал своего горячего коня, стараясь оставаться чуть позади. Он говорил о чем-то вполголоса, обращаясь к всаднице. Она слушала его небрежно. Мысли ее были далеко впереди. Ей хотелось, пустив коня вскачь, догнать их, но она сдерживала себя. Воин видел, что его не слушают, но продолжал говорить. От обоза навстречу отряду выехали трое. Двое были солдатами, третий, судя по длинному конскому хвосту на вороненом шлеме — офицер.

— …ведь ты помнишь, как…

Всадница раздраженно повела плечом. Воин замолчал, склонив голову. Солдаты из обоза остановились совсем рядом — непозволительно близко. Офицер, явно рассерженный чем-то, придержал вороного за узду. Не обратив внимания на возмущенный взгляд всадницы и гневный жест воина, спросил, кто они такие и куда направляются. Всадница промолчала, позволяя вести разговор своему спутнику.

— Отпустите повод. — Капитан нехотя повиновался. Воин подчеркнуто вежливо склонил голову. — Я имею честь сопровождать леди Эдель в ее путешествии к поселениям ктранов и их лесных братьев.

— Мне неприятно задерживать благородную особу, но по долгу службы я требую предъявить бумаги, разрешающие вам пребывание в такой близости от границы.

— Бумаги будут предъявлены, прошу вас.

Всадница лениво наблюдала за привычной процедурой. Ни один из солдат не обратил на нее особого внимания — поприветствовали как подобает, не более. Это был добрый знак. Она могла бы поклясться, тот, который так пристально рассматривал двуручный меч ее спутника, не далее как вчера подарил ей свой нож. Дешевая, но удобная поделка деревенского мастера. Она оставила нож себе — надежная, добротно изготовленная вещь, рукоять украшена нехитрым резным узором.

Когда все формальности были соблюдены, а бумаги прочитаны дважды, офицер нехотя предупредил:

— Будьте осторожны, проезжая через лес. Мы… упустили вчера пленного. Скорее всего, это не простой грабитель, может быть это сам Кат. Он безоружен и полугол, но решителен и быстр — будьте осторожны. Мне не хотелось бы, чтобы ко дню облавы он обзавелся оружием и лошадьми.

— Облава? — воин не казался заинтересованным, так пустая беседа с новыми людьми, — Вы собираетесь устроить облаву в здешних лесах? Не будут ли ктраны против?

— Надеюсь, нет. Потому что, как только мы дойдем до Крючьев, я возьму людей из тамошнего гарнизона. — Капитан обернулся на обоз, вздохнул с сожалением, — Они более опытны, чем мои солдаты, а мне не хотелось бы упускать такую добычу как Кат.

Сопровождавшая его свита заметно смутилась. Один тронул пальцами красующийся на скуле синяк. Впервые за все время разговора Эдель заинтересовалась, пристально взглянула в лицо молодому воину, чуть скривила губы в усмешке. Капитан заметил это. Резко дернув узду, развернул коня к тронувшемуся уже обозу. Девочка и воин остались одни.

— Отбыл не попрощавшись. Храбрец… и хам… Где же нам искать его теперь, Сирроу?

— А мы отправимся в Торжок. Но сначала, думаю, следует навестить поселения клана.

— Какие именно? Лес огромен, мы не можем пройти его весь.

— Те два, что я предупредил. Не думаю, что за ночь он успеет уйти далеко, а следопыты ктранов намного искуснее следопытов Далионской армии.

Он хотел приободрить ее этой нехитрой шуткой. Она была благодарна, но слишком обеспокоена.

Время. Приближалось новолуние, а она не хотела, чтобы Тринадцать узнали о ее промахе. До сих пор она не ошиблась ни разу.

— Ты понимаешь, что я не могу появиться ни в одном из кланов?

— Разумеется. Езжай в Торжок, возьми комнату в таверне и жди меня там. Я обернусь скоро.

— Ты так уверен в том, что это был он?

— Да.

Этот короткий, веский ответ понравился ей гораздо больше незамысловатой шутки — он давал надежду успеть вовремя.

Глава 3

Я очнулся от жара припекающего солнца. Сказать правду, спина у меня просто горела. Попробовав шевельнуться, застонал. Кажется, тело было изрезано сплошь, и каждый этот порез саднил так, будто по нему провели наждачной бумагой. Всюду был песок. Мельчайшие крупицы проникали в горло, превращая дыхание в адскую муку. Они скрипели на зубах, щекотали нос, вызывая неудержимое желание чихать. Я провел рукой по волосам, песок был и там. Неимоверным усилием воли разлепил веки. Оказалось, я лежал на песчаной отмели. Солнце жарило вовсю, значит, я пролежал здесь остаток ночи и часть дня.

Я с трудом сел, сощурился. Маленькая речка, весело перекатывающая передо мной волны, ничуть не походила на вчерашнюю — одержимую убийством стихию. Плещущаяся вода играла цветами отраженного неба и буйством прибрежной зелени. С трудом верилось, что вот отсюда-то я и не мог выбраться. Взявшись отряхивать песок с плеч, я понял, что действительно испещрен мелкими порезами — ладонь прошлась по густому и липкому — и не мешало бы хорошенько их промыть. Поднявшись на ноги, я скорее ощутил, чем услышал движение позади. Испуганно обернувшись, замер.

Прямо передо мной, крепко упираясь ногами в землю, стояла невысокая — она едва доставала мне до груди — охотница. На маленьком круглом личике помещались изумрудные, чуть раскосые глаза, надутые губки, задорный курносый нос. Каштановые волосы были аккуратно забраны под забавную островерхую шапочку цвета молодой листвы, и лишь несколько прядок спущены на лоб. Ей очень шло короткое зеленое платьице и коричневая жакетка с искусной вышивкой на отворотах. Тонкую талию лесной девушки охватывал изящный поясок, а стройные ножки облегали высокие замшевые сапоги. В заключение скажу лишь то, что за ее поясок было заткнуто множество коротких и узких, видимо, метательных ножей, у бедра висел легкий меч, а за спину был закинут колчан со стрелами, одна из которых уже натягивала тетиву, глядя мне прямо в грудь.

— Дрась-те, — ляпнул я многоумно.

Такой вот мой ход явно озадачил девицу. Изумрудные глаза потеряли свой хищный прищур, распахнулись широко, она отступила на шаг.

Сообразив, что выбрал верную тактику, я приветливо улыбнулся и поделился своими соображениями на тот счет, какое сегодня прекрасное утро.

Она отступила еще, склонила голову, поджала губы, и. наконец, ответила лаконично:

— Хо!

Мне оставалось пожать плечами.

— Определенно так. Не возражаете, я немного приведу себя в порядок? — не дождавшись ответа, я преспокойно развернулся и сделал шаг к ручью.

— Не смей поворачиваться ко мне спиной! Ты…ты… — за моим плечом девушка искала и не находила подходящего слова. Она просто задыхалась от возмущения. Я удивился. До сих пор я не замечал, чтобы кто-нибудь здесь особо беспокоился о манерах или заботился о приличиях.

И двигаясь уже демонстративно независимо, я склонился над ручьем, стараясь оценить полученные повреждения. В незамутненной воде отразилась встрепанная, исцарапанная личность. Я не ожидал настолько кошмарных последствий. Скинув кросовки — они еще держались, но, кажется, я скоро останусь и без обуви, кожа пересохла под солнцем и пошла мелкими трещинами — я забрел неглубоко в ледяную воду. Через силу заставил себя присесть и, набирая полные пригоршни, принялся обмывать плечи, грудь и спину. Искоса я поглядывал на девушку. Она спрятала в колчан и стрелу, и лук, взгромоздилась на валун и, скрестив руки на груди, наблюдала за мной внимательно. У переносицы залегла складочка — видно, напряженно о чем-то думала. Я тоже откровенно, не таясь, рассматривал ее. Кажется, ее это злило. Я ухмыльнулся… Мне до смерти надоели угрозы и бесцеремонное обращение. И я преспокойно промывал раны — благо, большая часть их относилась к разряду неглубоких порезов и уже схватилась корочкой, а те, что все еще кровоточили, не требовали сложной обработки или медицинской иглы.

— Ну? — повернулся я выжидающе, когда, наконец, закончил.

Сердитая складочка у переносицы уже разгладилась. Девушка сидела, свесив ноги с валуна — пятки сапог на плоской подошве легко постукивали о камень — и, откинувшись на руки, смотрела заинтересованно. Зеленая шапочка упала, и охотница не стала надевать ее снова. Солнце играло в короткой волне каштановых локонов. Определенно, она была красива. Определенно, она знала это.

— Теперь я действительно верю.

— Веришь? Во что? — Для меня эта фраза смысла не имела.

— Ты не испугался лесного брата: шел с ним одной тропой и пил с ним из одного источника. Ты не испугался следопыта клана и посмел повернуться ко мне спиной, когда жало моей стрелы смотрело тебе в грудь… — в тебе сердце волка.

Я сокрушенно покачал головой. Пришло непрошенное ощущение фентезийной сказки, игры, которая может быть в любую минуту прервана. Благо, воспоминания о злоключениях в обозе не дали мне покинуть эту грешную землю и унестись в облака на крыльях фантазий. Из всего вышесказанного я четко усвоил лишь одно — эта девица действительно могла меня убить, и, возможно, не сделала этого лишь потому, что я повел себя странно. Это имело смысл, все остальное — нет. Это стоило взять на заметку.

— Если верить данным последнего медицинского освидетельствования, сердце у меня — вполне человеческое, здоровое, без пороков и следов ожирения. — Кажется, мне снова удалось удивить ее, она спрыгнула со своего насеста, подошла ближе, склонила голову заинтересованно. Теперь она смотрела на меня снизу вверх, но в глазах ее не было и тени беспокойства, лишь любопытство. — Лесной брат — это волк? Откуда ты знаешь, что я делал ночью? Ты следила за мной? — Я постарался занять ее вопросами.

— Волк — это волк. Лесной брат — это лесной брат. Неужели не знаешь разницы?… И никто за тобой не следил, вы столкнулись, ты удивил его, он рассказал клану. — Теперь она озадачила меня. На минуту я потерял инициативу. — Человек, который не боится леса, может быть крайне опасен. Все люди боятся леса.

— Ну и бред. — Я заметил, что на плече из пореза все еще идет кровь и никак не желает останавливаться, попробовал пальцами защемить края царапины. — Лес — такое же место, как и любое другое. Ничем не отличается. Главное — знать, как вести себя правильно, а бояться в лесу абсолютно нечего.

Здесь я лукавил, ночной сплав стоил мне килограммов нервов, я порядком перетрусил, но никто не смог бы заставить меня признаться в этом. Заметив мои попытки остановить сочащуюся из раны водицу, девица засуетилась.

— Погоди, — она повела плечами, и рядом упал маленький зеленый рюкзачок, размерами не больше тех, что носят сейчас особо модные штучки. Склонившись, она ослабила тесьму на горловине и извлекла длинную бледно-зеленую ленту, скрученную наподобие бинта. — Давай перевяжу уж.

— Ну, уж перевяжи. — Я улыбнулся, она замерла, но затем робко улыбнулась в ответ. Я сел на песок, иначе ей было бы неудобно. Она оценила этот жест и улыбнулась мне вновь. Кажется, наши отношения пошли на лад. Я попытался сориентироваться. Ведь вчера еще у меня была цель. — Скажи-ка, далеко ли отсюда до тракта, и в какую сторону надо идти?

Ее руки замерли на миг, но тут же вновь принялись за работу.

— Что тебе тракт? Тракт петляет. Отсюда до Торжка ближе… или тебе к границе надо, — я снова почувствовал легкую заминку. Усмехнулся, вспомнив про белгрских шпионов.

— Мне надо на тракт. — Я решил придерживаться принятой тактики, раз уж правда удивляет ее, пусть удивляется дальше. На здоровье. Помогла бы лишь. Я чувствовал, что мои резервы на исходе. День-два, это все, что было у меня в запасе, действуй я в одиночку. Жутко хотелось есть. — Там вчера стычка была, утром. Может, знаешь? Я… оставил там вещь.

Она расхохоталась. Я аж вздрогнул, так неожиданен был этот искренний, веселый смех. Особенно после всего случившегося.

— Тогда забудь. Ничто не залеживается на тракте долго. Кто-нибудь уже давно присвоил твою… вещь. — От меня не ускользнула поставленная пауза. Эта девчонка тонко чувствовала ложь.

— Хорошо. — Воздуха я набрал полную грудь, потому что собирался выложить все. — На самом деле, я оставил там друга, даже нет, не друга… маленького человечка, за которого несу ответственность. Я встретил в лесу девочку, и мы шли вместе, потом попали под облаву, там было много людей, вооруженных и озлобленных. Девочка скрылась, меня приняли за грабителя, заковали в цепи. Целый день я шел вместе с обозом, а потом бежал… мне помогли бежать… те самые разбойники. А сейчас я должен вернуться и найти ее, чтоб отвести домой. Только не спрашивай, что маленькая девочка делала в лесу одна, когда до поселений так далеко, и почему бандиты помогли мне. Этого я объяснить все равно не смогу.

Я выдохся. Девушка смотрела на меня пристально и тихо. Она молчала, и я не смел сказать и слова.

— Какой ты чудной… Ты не боишься леса, но вздрагиваешь, когда рядом смеются. Твоя ложь похожа на правду, а правда кажется ложью. Тебе нужна помощь, но ты ни за что не станешь просить о ней… — Она вдруг кивнула головой резко, будто завершив некий внутренний диалог. — Хорошо. Я отведу тебя туда, поищем твою спутницу вместе… кем бы она ни была, и как бы вы здесь ни оказались. — Она лукаво улыбнулась мне. Я почувствовал огромное облегчение, но не смог выразить свою благодарность словами.

Она же выудила из рюкзачка косоворотку с короткими, до половины плеча, рукавами.

— Надевай, — тонкая ткань холодила руки, я надел, и обновка пришлась впору. — Брат так и сказал: у порогов Рьянки найдете чужака, полугол и бесстрашен, движется вниз по течению. — Девушка ответила на мой невысказанный вопрос. Нырнула в лямки рюкзачка, прыжком вскочила с колен на ноги. — Река протащила тебя до места и даже чуть дальше, чтобы попасть на тракт, нам надо вернуться назад. Идем!

— Стой! — Я поднялся, стряхнул песок со штанин. — Мне не совсем тракт нужен. Здесь в лесу есть хижина.

— С подземными пещерами?

— Точно, — я даже растерялся чуть. Еще свежо было воспоминание о том, какую реакцию вызывало одно слово «лабиринт» у шайки грабителей, и вот теперь не пробуждает абсолютно никаких эмоций у маленькой лесной девчонки.

— Ну, идем, — она кивнула, приглашая за собой, обогнула валун, цапнув свою зеленую шапочку, шагнула под своды леса. Я заторопился следом.

— Слушай, а как же подземные чертоги, чарующие голоса, лабиринт, в конце концов? — Я только и знал, что отводил низко нависающие ветви. Девушка, напротив, шла легко, подныривала под сосновые лапы, огибала густые заросли, я едва успевал за ней.

— А что лабиринт? Нам это не интересно, что под землей делается. А люди… лишь человек безрассуден настолько, чтоб спускаться в созданные гномами пещеры. — Она скрылась из виду за кустом багульника, я прибавил шаг, чтоб увидеть ее снова. — Ясное дело, мало кто выбирался оттуда. Да и кто там пропадал-то? Бродяги и воры.

— Гномы? — Почему-то этого я не ожидал вовсе, замер на полушаге.

— Ну, — она и не подумала остановиться. Обернулась с лукавой улыбкой, подмигнула озорно, — если верить легенде. — Она двигалась быстро и ловко, я едва поспевал за ней, иногда я только и слышал что ее голос да хруст надламывающихся под ногами веток. Пришлось поскорее догонять. — Никто не видел гномов уже давно… Наверное, со времен Исхода. Я думаю, они остались там, в горах старого мира. Они никогда не жили с людьми и не боялись их. Скорее наоборот. Их знания чужды человеческим, древнее человеческих, созданы другой — не человеческой — жизнью. Думаю, их магия была бы чужда и нам.

— Нам? — Я запнулся, она вынырнула из-под ветвей за миг до, поддержала под локоть.

— Осторожно! Не бойся. Да, к гномам мы ближе, чем к людям, но лишь по крови, не по духу. На самом-то деле, все мы когда-то давно были братьями. — Она внимательно смотрела в глаза. Пристальный ярко-зеленый взгляд. — Разве ты ничего не знаешь?

— Видимо нет. — Я смотрел на нее сверху вниз, на маленькую, тоненькую зеленоглазую охотницу. Она странно, до наваждения, помрачающего рассудок, напомнила вдруг девочку. Круглое, почти детское личико, едва обозначенные, скорее подчеркнутые нарядом, формы. Взгляд, по-детски не ведающий ни страха, ни сомнения. Такому взгляду принадлежит мир. Как в бреду, я коснулся пальцами тугоскрученного, каштанового локона. Детски мягкие волосы были горячо нагреты солнцем. Я зажмурился — настолько реальной казалась иллюзия узнавания.

— Ты чего? — Она не испугалась ничуть. Неисчерпаемое спокойствие и искреннее сочувствие. — Тебе плохо?

— Показалось. — Открыв глаза, я понял, что действительно показалось. — Так что ты говорила о вас? Кто вы?

— Мы ктраны, — мой ответ удовлетворил её вполне. Она вновь убежала чуть вперед, — жители леса, а братья живут рядом. Люди строят дома, в которых селятся и домовые, гномы обитают в горах, им помогают тролли. Только если тролли иногда и встречаются по слухам, то гномов не видели уже лет с тыщу. — Она остановилась резко, и я налетел на нее, едва не толкнув в спину, — Может быть, они ушли глубоко в недра? — Тонкие пальцы заправили за ухо каштановую прядь. — Вот твоя поляна.

Мы и вправду пришли. Я шагнул дальше, сразу узнал поломанные толпой кусты, взрытую землю, камни, кучно брошенные туда, где потом меня избивала чернь. Кинувшись к хибаре, я в три шага достиг ее, распахнул дверь, зная уже наверняка, что там никого нет. Мне понадобилось еще пара минут на пороге, чтоб осознать это вполне. Голос сел.

— Её нет здесь.

— Я вижу. По-моему, ты тоже увидел это сразу. — Она тронула меня за плечо, заставив оторваться от созерцания полутемной, освещенной косыми лучами прошивающего щелястую стену хижины солнца. — Вы ушли, и больше здесь никого не было.

— Ее напугала толпа… Она прячется в лесу, боится вернуться. Нужно найти ее. — Я в смятении колупал пальцами дверной косяк, неснятая кора отслаивалась длинными лентами, мелкая труха забивалась под ногти.

— Оставь. Ты испугался больше, я вижу это. А она убежала, но у нее была цель.

Это казалось бредом. Это казалось бредом даже на фоне последних моих злоключений — о жизни, которая осталась далеко, за гранью подземных лабиринтов, я даже не вспоминал. Я смотрел, как девушка обходит поляну кругом, трогает скомканные побуревшие уже листья, свезенный множеством ног дерн, вертит головой, отслеживая видимые лишь ей передвижения.

— Идем! — она прошла за избушку, остановилась точно там, где я видел девочку в последний раз.

— Куда? — я перевел взгляд: за яркими, почти белыми, заполненными мелкой, тихо кружащейся пылью полосами света ход в подземелье едва угадывался. Захотелось вдруг шагнуть внутрь, под узкие каменные своды, захлопнуть за собой небрежно сколоченный ряд перекошенных, разбухших от влаги досок. Я шагнул вбок и захлопнул наружную, выбеленную солнцем дверь.

— Ты ведь хочешь узнать, что здесь произошло после того, как тебя увели к обозу? — Девушка угадала мою заминку, не только в голосе, но и во взгляде ее сквозил вопрос.

— Да. Конечно.

— Вот и отлично.

— Постой. — Она замерла, изогнув бровь, рука придерживала отведенную ветвь.

— Как тебя звать-то? — почувствовав головокружение и слабость в ногах, я медленно осел по стенке на землю. Ладони ощутили бодрящую свежесть влажной, не просохшей от росы травы. «Джинсы промокнут», пришла мысль, я отдернул руки, но не смог встать. Зачем? Смысл ускользал. Большой ли, маленький — рассеянное внимание не помогало сконцентрировать волю. Я хотел вернуться домой и не мог, не имел права. Но и уйти с поляны… эта мысль вызывала почти рвотные приступы. Я закрыл глаза, пытаясь собраться с силами.

— Да ты голоден! — она бросилась ко мне, присела, спешно срывая рюкзак с плеч. — Прости, я не подумала. — В голосе ее слышалась неподдельная тревога и озабоченность.

— Зовут. Как тебя зовут? — я разлепил веки, улыбнулся ей, насколько можно светло и ясно, поднял руку, но не решился погладить, успокоить.

— Рокти. — Она держала тёмные жилистые листья, свернутые наподобие долмы. Острый запах зелени спорил по силе с ароматом сочного, я готов был поклясться в этом, мяса, которое было завернуто в них. — Держи. Ешь.

Я вцепился в разваливающийся сверток обеими руками и надкусил смачно. Мясо и впрямь оказалось сочным, свежим. Конечно, я не был так уж голоден. Просто меня придавило. Навалилось все разом, подкосив. Теперь я чувствовал жгучий стыд за свою слабость, проявленную перед этой охотницей.

— А я Никита. Очень приятно и все такое. — Я пытался говорить с набитым ртом, порывался встать и идти в заросли: все одновременно, лишь бы не выдать себя, не показать, как же не хочу я покидать поляну, уходить от избушки. — Ты живешь поблизости? Ах да, я забыл. Ты живешь с кланом. Ктраны, так вы называете себя? Да?

Девушка, опустив ладони на плечи, остановила меня:

— Перестань. — Она сидела на пятках, голые колени придавливали узкие влажные стебли, зеленые глаза с изумрудной искоркой потемнели. — Я не пущу тебя в подземелье.

Я не просто заткнулся. Я едва не подавился. Сразу почувствовав себя в ловушке, прекратил жевать, подобрался, прищурился. Если это был способ привести меня в чувство, он сработал на все сто.

— Я и не собирался… С чего ты взяла. Я должен найти девочку. — Я встал рывком. — Идем. Покажешь мне, что тут стряслось, и вообще.

Она сидела еще секунду, глядя снизу вверх и, кажется, усмехаясь про себя. Я предпочел не заметить этого, шагнул за избушку, вспомнив, поторопился доесть мясо. В руку ткнулся округлый бок фляги.

— Запей. И не лезь вперед, следы затопчешь. — Я сбавил шаг, пропуская охотницу. Проходя мимо, она пребольно стукнула меня по ноге висящей у пояса железякой. Может быть и не специально. — Смотри, вот тут девочка остановилась, подпрыгнула, взобралась на две ветки по стволу вот этого дерева. Ловко взобралась, хотя подошва у нее и плоская, но твердая, кору не свезла, но придавила. Она сидела, держась здесь за вот ту ветку, и смотрела на поляну. Ноги съезжали, у нее неудобная обувь.

— Сандалии. — Голова шла кругом. Все никак не удавалось свинтить с фляги крышку, пальцы скользили, я опустил, наконец, взгляд. Горлышко было плотно заткнуто пробкой.

— Да. Может быть. Она ждала, пока пройдут солдаты, здесь пробежало человек шесть, сапоги одинаковые, ноги только разные. Сидела тихо, как тать, — с этого слова меня передернуло, — но не вытерпела, не дождалась последнего. Начала слезать и потом, когда он услышал шорох — обувка у нее не по деревьям лазить — просто спрыгнула ему на спину, приложив по голове…. чем-то. Не пойму. У нее было с собой что?

— Нет. — Я бросил колупать плотно закупоренную флягу, продел кожаную петлю за ремень, чтоб не потерять, — Ничего не было. Все вещи у меня остались.

— Если что и было, она забрала это с собой. Она придушила солдата, когда тот упал. Наверняка.

— Что?!

— Да. Думаю, да. Смотри, он упал навзничь, пытался встать, потом вдруг вырвал дерн вместе с землей, вскинул руку, дерн отлетел далеко в сторону, потом рука упала обратно, уже безвольно. Здесь… да. Возможно, шнурком его же плаща. — Я сдернул флягу с пояса. Едва не сломав зуб, выдрал затычку, приложился плотно. Глотку припалило яблочным сидром, и это отвлекло меня на миг, позволило прочистить мозги.

— И что?

— Что? Она перевернула его на спину и обчистила! Взяла нож из-за голенища, смотри, здесь нога дергалась как марионеточная, видно, не сразу вытянула. — Рокти выпрямилась, стряхивая с ладоней жирную землю, — Однако, сильна твоя девочка. Управиться с молодым здоровым парнем… Как она выглядела?

— Ростом с тебя, чуть ниже, пожалуй. Круглое лицо, большие голубые глаза, ногти обгрызены, коленка разбита. Егоза. Не из пугливых. Волосы рыжие, яркие, ниже плеч.

— Не человек это, Никита. Ктран. Как я.

— Это ребенок, Рокти. — Я вспомнил пожатие маленькой руки, прикосновения, смех, — клянусь, это ребенок. Не девушка, как ты, не женщина. Ребенок.

— Она не стала убегать, она взобралась на дерево и смотрела, как тебя бьют. Откуда вы пришли? Здесь давно никого не было. — Охотница провела ладонью по свезенной, сочащейся соком ссадине на коре дерева, — Очень давно.

— Она пришла со мной, и я уверен, она не отсюда. Она выглядит как нормальный ребенок, как любой человек там, откуда пришел я.

— Старый мир? И вы действительно вышли из Лабиринта? — Рокти целеустремленно двинулась вперед, меж деревьев, куда-то вглубь леса, я догнал ее машинально, — Знаешь ли ты, что ход был закрыт? А Лабиринт действительно проклят? Это место обходят стороной не зря.

Едва ли я смотрел, куда ступаю, просто шел рядом, боясь упустить слово, едва успевая уворачиваться от ветвей, хлестко вырывающихся из рук охотницы.

— В смысле?

— Вы долго плутали?

— Может быть, сутки.

— Мало. Можешь считать, вы прошли по прямой. В этом лабиринте плутают неделями. И редко кто сохраняет рассудок и память. Не это главное. Ход открыт только тем, у кого есть ключ.

— Ключ? У кого есть ключ?

— Извини. — Она вдруг остановилась, и я замер с нехорошим предчувствием. Рокти стояла, глядя мимо, щурясь, шевеля губами беззвучно, прикидывая что-то про себя. — Но кажется, ты не сможешь вернуться назад тем же путем. Я вообще не уверена, что ты сможешь вернуться.

Я запоздало оглянулся. Деревья плотно скрыли поляну с глаз.

— Стой! — нежданно накатила паника.

— Я никуда и не бегу, — она снова смотрела с насмешкой. Я чувствовал злость и смущение. — Девочка провела тебя сквозь. Она сможет и вернуть обратно. Один ты будешь бродить сутками, без надежды выбраться. Хотя бы на поверхность.

— И что же мне делать?

Казалось, она ждала этого вопроса, взяла за руки, заглянула в глаза глубоко, произнесла проникновенно:

— Пойдем в клан! Мы поможем тебе. Пока не поздно. Пойдем!

— Что такое Лабиринт?

Монсегюр был осажден. Почти год крестоносцы стояли под стенами, ночью — освещая узкую долину кострами, днем — ворочаясь неспокойно всей своей десятитысячной массой. Еще под Рождество предатель провел христово воинство секретными тропами на восточный хребет. Огромные валуны, выпущенные тяжелой катапультой, медленно и до умопомрачения легко прошивали ярко-синее небо, играючи крошили каменную кладку. Пятиугольник крепостных стен оседал под размеренным, неспешным обстрелом. Горы гудели умноженным эхом. Девять месяцев держал оборону замок. Сотня воинов, не больше. И едва ли во всем замке осталось свыше сотни Совершенных, когда Бертран Марти решился, наконец, капитулировать.

Глядя с крепостной стены вниз: на хозяйничающих во дворе замка рыцарей в белых плащах с черными крестами, Кламен нервно теребил фибулу. Простая оловянная вещица, украшенная изображением пчелы, всегда вселяла в него уверенность, одно прикосновение к ней поддерживало в самые трудные минуты осады. Сегодня олово казалось особенно холодным, и жар дрожащих в лихорадке рук не мог согреть его.

Они пообещали жизнь… за отречение. Перережь глотку псу — и ступай на все четыре стороны, ты свободен! Добрые католики… Плечи его дернулись конвульсивно, он чуть пошатнулся.

Кламен дрожал: то ли от гнева, то ли от холодного, остужающего горячий пот, ветра. Смирить клокотавшее бешенство не удавалось, разум казался как никогда ясным, дух же — смятенным. Будто это ярость сжигает его изнутри, кипит, сотрясая тело грудным кашлем.

Амьель подошел неслышно сзади, положил руку на плечо, испугав. Кламен прикрыл глаза, перевел сбившееся было дыхание.

— Тебе хуже? — друг внимательно вглядывался в лицо, молчал, терпеливо ожидая ответа. Кламен едва собрался с силами, усмехнулся криво.

— Хуже уже не будет. А если холод станет нестерпим, меня согреет огонь аутодафе.

— Не шути так, — все же он улыбнулся облегченно. Мертвые не шутят, а шутники — не спешат умирать. — Нас ждет комендант. Кажется, для нас найдется еще одно последнее дело, а у тебя еще будет возможность умереть в бою. — Тронув за рукав, Амьель заспешил вниз по ступеням узкой каменной лестницы.

— Совершенные не держат в руках оружия и не проливают кровь… Я бы лучше взошел на костер, — прошептал Кламен еле слышно.

И все же он развернулся и тяжело зашагал следом.

Это все уже было. Много лет назад он пришел в Лангедок — самую богатую и благополучную провинцию Юга — за женщинами и мандолинами. Устав от войн, он хотел нагнать уходящую юность, отдохнуть и телом и душой. Но нашел отдохновение в ином. Тулуза удивила его. Ни в одном городе на Севере он не видел подобного. Достаточно было ступить в черту крепостных стен. Улицы были необычайно чисты, люди — любезны и улыбчивы. Весь день он бродил по городу, не задерживаясь нигде надолго, но часто останавливаясь, прислушиваясь к разговорам. Кого он только не видел: ремесленники работали прямо во дворах, под ласковым южным солнцем, купцы на базарах вынимали из тюков удивительные по красоте, не всегда ясного предназначения вещи, студиозусы в садах читали толстые фолианты и перезрелые мандарины падали на траву рядом, а на просторных площадях, мощеных светлым камнем, трубадуры бесплатно демонстрировали свое искусство всем желающим и продавали свитки с мадригалами — всем влюбленным. Каждый был одет чисто и ярко. А наряды женщин — ослепляли обнаженностью тонких нежно-оливковых рук.

Он навсегда запомнил их танец — в дремавшей таверне, куда он зашел далеко за полночь, когда понемногу утихла кипучая жизнь города, юная девушка танцевала меж лавок, напевая сама себе песенку на удивительном провансальском наречии. Ножка, обутая в легкий башмачок, вздымала облако муаровой ткани, мелькала на миг загорелая лодыжка, и стройный стан гнулся под тяжестью длинных локонов оттенка спелой сливы.

Он присел на скамью у двери и смотрел на танцовщицу до тех пор, пока не уронил голову на руки, усталый. Утром, разбудив, она предложила ему умыться.

Лаис умерла в первые годы после начала Альбигойского крестового похода. Нет, она не пала, пронзенная мечами наемников Симона де Монфора — но каждый день, выходя на дворцовую площадь послушать новости, она возвращалась домой погрустневшая. Кожа ее стала прозрачной, словно промасленный пергамент и сухой, как сожженный осенью лист, вялые пальцы нехотя надламывали хлеб и не доносили до рта — рука падала на стол — и так Лаис долго сидела, глядя в распахнутое окно на изрядно опустевшую улицу. Она умерла, потеряв жажду жить.

А Кламен, приняв Слово, встал на защиту Совершенных. Тридцать лет назад он выехал из Тулузы на Север, к границам Франции, чтобы повернуть крестоносцев назад. Он провел много времени, наблюдая за общинами: пил и ел рядом с ними, спал под одной попоной, сражался плечом к плечу и повторял про себя их тихие молитвы — пока не вступил в общину сам, как Верующий. Жизнь, простая и праведная, привлекала его. В той праведности было много ума и правды и ни капли — лицемерия.

Хотя долг обязывал его по-прежнему держать в руках меч, желание проливать кровь вспыхивало все реже, все чаще его посещало сострадание. В сердце своем он стремился стать Совершенным, но понимал, что как воин принесет больше пользы. Он начал много читать, и не только Библию — ее он знал и раньше. Он жалел об одном — слишком поздно узнал он этих людей, к которым принадлежала и которым так сострадала его любимая. Порой ему страстно хотелось вернуть тот умиротворенный, живой покой, что увидел он в первый свой день в Тулузе.

Тулуза давно уже осталась позади. Отступая под натиском крестоносцев, Cовершенные сдавали город за городом. Этот поход был приравнен папой к походам в святую землю, и многие примыкали к отрядам де Монфора не ради того, чтоб искоренить ересь, но со слабо скрываемым стремлением избежать долговой тюрьмы. Такие не стеснялись грабежа и убийства, и — в отличие от рыцарей ордена — не слишком заботились о благочестии и вере. Именно они устроили страшную трехдневную резню в Безье. Совершенные же ни за что не стали бы убивать.

Когда Кламен ступил в пределы крепостных стен столицы Лангедока во второй раз, произошедшие перемены поразили его до потери речи. Он ходил по улицам, заглядывая во дворы. Старухи, закутанные в черное, бродили у разрушенных, полусожженных домов, вороша брошенный хозяевами хлам. Дети, обносившиеся и немытые, мелькали серой тенью и прятались в развалинах, сверкая оттуда большими, голодными глазами. От мандариновых садов остались куцые пни. К своим людям он вернулся далеко за полночь. Его ждали попона и ломоть черного хлеба. Развернувшись, он ушел прочь — и до рассвета оплакивал город, в котором был счастлив когда-то.

Но и это было давно. Монсегюр стал последним прибежищем последних Совершенных. И Монсегюр пал. Они держались, сколько могли: нужно было дать коменданту возможность вывезти сокровища Совершенных. Книги и свитки. Выводить людей было некуда. Каждый знал, чем все кончится.

Комендант Арно Роже де Мирпуа ждал лишь вестей от каравана, ушедшего горными тропами в тайные убежища. Когда почтовый голубь закружился над двором замка, невольный вздох облегчения вырвался у многих. Люди устали сражаться, и завтра они готовились взойти на костер. Двести шестьдесят один человек: мужчины, женщины, старики и дети. Кламен не мог смирить ярость. Чем ближе подходили они к башне, тем сильнее клокотало в груди. Битва была проиграна. Чего Арно хотел от них? Как весь его воинский опыт сможет помочь Монсегюру?

Кламен сам не заметил, как развернулись его плечи, прояснился затуманенный неотвязной болью взгляд, рука крепче сжала едва теплое олово фибулы. Под своды башни он вошел твердой походкой, нагнав почти Амьеля.

Слова епископа заставили его упасть на колени.

— Сегодня ты станешь Совершенным, Кламен.

Не в силах поверить, он поднял взгляд и сцепил молитвенно пальцы. Слезы выступили на его глазах.

К епископу подошел Арно Роже, его ослабленные голодом руки дрожали под тяжестью огромного кованного ларя.

Глава 4

— Что было в том ларце? Грааль?

— В Далионе, говорят, что Грааль. — Рокти остановилась, взгляд блуждал по густому перелеску, она чуть склонила голову. — То, что Совершенные не могли отдать никому. Кламен стал Совершенным, потому что жизнь его — как жизнь воина — завершилась. Он стал Хранителем. Он, и еще трое. Амьель и Гюго погибли при входе в катакомбы, они защищали Кламена и Экара, дали им время скрыться. Говорят, Экар был ученым мужем и первым Хранителем реликвии… Экар владел Ключом и перенес реликвию из древнего мира сюда.

— Кажется, я видел картинки в лабиринте…

— Видел?! Ух, ты! — Рокти вскинула голову, — А правда, будто в подземелье стены — говорят?

— Можно сказать и так.

Ответ ее удовлетворил. Отвернувшись, она шагнула чуть в сторону, произнесла громко, обращаясь к ежевичным зарослям:

— Хорошо! Я тебя не вижу, ты отлично спрятался, молодец. А теперь — выходи, я спешу в клан и не могу играть с тобой сегодня.

Кусты не дрогнули. Зато за спиной мягко, но тяжело приземлилось, заставив меня неуклюже отскочить вперед и в сторону. Я попытался обернуться, отскакивая, запнулся, и чуть не упал.

Рокти улыбаясь, шагнула к парню: маленький и грузный, он производил впечатление не легкого во всех отношениях. Желтые, редкие и мягкие, как цыплячий пух, волосы облачком опускались на загорелое лицо, сквозь мелко вьющиеся кольца смотрел бледно-голубой прямой взгляд. Парень тоже сделал шаг, поймал Рокти в медвежьи объятия, засмеялся гулко, как в колодец.

— Не видишь! Не видишь! — Огромные тяжелые лапы легко похлопали Рокти по спине, парень осторожно отстранился, поглядел с улыбкой, спросил с надеждой — Я провожу?

— Тебе нельзя, — Рокти пятерней зачесала падающий на глаза желтый пух, открылся широкий, покатый лоб, — дождись, пока тебя сменят, и приходи ко мне, познакомишься с Никитой.

— Тот чужак? — парень впервые глянул в мою сторону. Я почувствовал себя неуютно под пристальным взглядом.

— Его зовут Никита.

Я пожалел, что не видел лица Рокти, когда она говорила это. Она не ответила «да». Но и «нет», она не сказала тоже. Она просто ушла от ответа. Я не стал бы гадать о своем будущем, сейчас оно зависело от девчонки, которая не уверена даже, друг ли я ей. Мне стало горько, до привкуса желчи, захотелось сплюнуть с досады. А Рокти обернулась, как ни в чем не бывало, и представила звонко:

— Мой друг Ясень!

Я кивнул сдержанно. Тот тяжко вздохнул, руки повисли безвольно, сразу став как будто лишними.

— Ну, иди, — он по-прежнему говорил только с Рокти, — а вечером жди обязательно, в гости, да, — он развернулся и зашагал в чащу, нарочито шумно задевая ногами низко нависающие ветви кустов.

— Друг твой, да?

— Друг, с детства. — Рокти почувствовала мое состояние, уловила иронию и толкнула в спину, кажется, обидевшись, — Идем уже. Не долго осталось идти-то. И не беспокойся. Никто тебя тут не тронет — ты пришел безоружным.

Меня это порадовало. Пока мы шли под редеющими, отступающими сводами крон к большому поселку на одном из берегов лесной реки, я пытался унять непрошенную досаду. Представлял себе собственную реакцию на странного незваного пришельца из непонятных земель, но, сознавая разумность, даже где-то необходимость такого к себе отношения, остро мучился его несправедливостью. И потому, чем ближе подходили мы к приземистым, светлого дерева срубам, тем неприветливее казались мне пустые, заросшие высокой, ни разу не кошеной травой, проулки. Поселок казался заброшенным, поражал абсолютной пустотой. Ветер гнал ровную зеленую волну меж простенков. Рокти уверенно шла к ближайшему срубу. Я замедлял шаг, оглядываясь. Не было ни оград, ни завалинок, ни окон. Над крышами, устланными темно-зеленым, не сохнущим лапником, поднималось едва различимое марево — за плотно закрытыми широкими дверьми кто-то жил и готовил пищу. Это не успокоило меня.

— Почему здесь так пусто?

— Потому что это — поселок клана, — сочтя объяснение достаточным, Рокти взбежала на крыльцо, стукнула раз кулаком по двери, и та распахнулась, скользнула настежь легко, и открылась просторная светлая комната, полная снующего хлопотливо народу.

И сразу от сердца отлегло, на душе стало спокойнее и тише. Меня будто толкнуло под низкие своды, я в три шага взбежал на крыльцо, дрогнув, переступил порог и огляделся. Рокти закрыла дверь, опустила деревянный засов.

Конечно, я задевал макушкой потолок. И все же комната казалась просторной, может быть за счет того, что в ней вовсе не было обстановки, а стены — округлые, не смыкающиеся острыми углами стены на всю площадь сруба — источали свет и тепло. Косой луч падал на усыпанный желтенькой стружкой пол и сквозь круглое отверстие в крыше. Спешившие мимо ктраны едва замечали нас. Невысокие, с детски мягкими чертами, они выныривали из ходов, круто ведущих из комнаты куда-то вниз, пересекали деловито косой столб света и скрывались в других таких же ходах. По всему периметру стены комнаты были испещрены аккуратными норками.

— Иди уж, — толчок в спину заставил меня вздрогнуть. Рокти дернула меня за локоть, — сюда. И мы нырнули вниз, по едва наклонной плоскости.

Ходы ветвились сложно, коридоры, освещенные светом стен, то опускались вниз, то уходили вверх, но, кажется, были расположены не слишком глубоко. По сути, дом представлял собой своеобразную развязку множества туннелей, потому и был так оживлен, на самом же деле в коридорах редко попадались другие ктраны. В одеждах самых разных покроев, но все спокойных цветов летнего леса, они сдержанно кивали и спешили пройти мимо. Едва ли я был удостоен хоть пары любопытствующих взглядов. Их сдержанность или равнодушие помогли мне несколько расслабиться — признаться, я опасался нездорового интереса.

Пока мы шли, я не видел лестниц, и потому несколько удивился, когда одно из ответвлений вдруг завело нас в тупик, оканчивавшийся скрученными винтом ступенями.

— Давай наверх, — вот тут мне уже пришлось пригнуться.

Мы скоро миновали с десяток пролетов и вышли на открытую площадку в кроне дерева — высоко над уровнем земли.

Ни на минуту не усомнившись в том, что площадка сотворена искусственно — настолько ровной и правильной по форме она была — я, однако, нигде не заметил следов рубанка. Ноги ступали по живому, покрытому толстой корой дереву, а не по досочным спилам. Три мощные ветви расходились от центра в стороны, а густые переплетения молодой поросли скрывали площадку от посторонних глаз.

Сидя на одной ветке, облокотившись о другую и раскачивая ногой — третью, ктран рисовал что-то, расположив лист на сгибе колена. Длинные каштановые волосы падали на лицо, он принимался было насвистывать, но замолкал вскоре, сосредоточенный.

Рокти хмыкнула тихо. Ктран кинул взгляд из под набегающих на глаза прядей. Зеленый и цепкий. Наверное, они с Рокти были погодки. Он казался чуть старше, но в остальном был точной ее копией.

— Это тот самый чужак, Лист, — меня вновь передернуло от этого слова. — Его зовут Никита. Отведи его в дом. Пусть отдохнет и переоденется в чистое. Старейшие захотят увидеть его на закате.

— Все бегаешь по поручениям совета? Сама и отведи, я не вызывался быть у Старейших на побегушках, — он вновь склонился над рисунком.

— Лист, — Рокти не сменила тона, видно, такие пререкания были ей не в новость, — во-первых, ты очень этим мне поможешь, я не хотела бы откладывать разговор на завтра, а во-вторых, к нам вечером придет Ясень.

— О! Ясень и так таскается к нам через день. Если он не отстанет от тебя, пока ты не выйдешь замуж, его визиты придется терпеть о-о-очень долго!

— Ну, все! — А вот теперь она, кажется, разозлилась. — Я ухожу, слышишь? — И она скользнула в провал винтовой лестницы, мигом скрывшись с глаз.

Я обернулся. Ктран рисовал все так же: рука летала над листом, не касаясь его, штрихи ложились широко и рвано.

— Подожди, — бросил он, почуяв мой взгляд.

Я несмело пошел к краю. Нельзя было сказать, чтоб я боялся высоты, но дерево раскачивалось едва ощутимо и тем существенно отличалось от привычных мне скал. При первой же возможности я уцепился за ветку и оглядывал окрестности уже крепко держась.

Лес волнами простирался во все стороны, на сколько хватало глаз. Чуть впереди и справа угадывалась свободная просека тракта… или, может быть, реки: слишком уж круто были заложены петли. Можно было угадать несколько просторных полян поблизости — готов был поклясться, там стояли дома-входы.

Солнце шло на закат. Второй день… Или третий? Я испугался вдруг, хлопнул себя по отсутствовавшим карманам отсутствовавшей куртки, запоздало вспомнил, что блокнот достался Вадимиру. Поднялась досада, погасившая панику. Блокнот мне нравился. В память о нем в заднем кармане джинс завалялся огрызок карандаша. Я сосредоточился и сосчитал: вечер третьего дня — не много, казалось бы…

— Так ты идешь? — художник стоял у отверстия в полу и смотрел заинтересованно, моя пантомима его заинтриговала. Рисунок, свернутый в трубочку, едва заметно стукал о бедро — ктран проявлял нетерпение.

— Да, конечно.

Обратно я шагнул уже уверенно, ни за что не держась. Лист пропустил меня вперед, сам скользнул следом, дальше мы шли бок о бок, благо коридор был широк, а навстречу нам никто не попадался.

— Рокти — твоя сестра?

— Мы двойняшки, — Лист шагнул чуть шире, ушел вперед. То ли показывать дорогу на поворотах, то ли избегал разговора.

— Совет — это совет Старейших? — я не отставал.

— Конечно. — Снова заинтересованный взгляд искоса. — Другого совета нет. И прибавь шагу, до заката осталось не так уж много времени.

Думаю, я верно расценил это предложение и заткнулся. Миновав еще пару поворотов, мы снова зашли в тупик, который на сей раз оканчивался дверью. Незапертая, она легко открылась с одного толчка и, перешагнув порог, Лист сделал широкий приглашающий жест, усмехнулся криво:

— Добро пожаловать! Коль скоро сестрица задалась целью проникнуть в совет, я полагаю, ты — первый из длинной череды незваных гостей. А значит, достоин особого приема.

— Очень любезно, — сарказм не помешал мне воспользоваться приглашением. Признаться, я думал только о том, где бы мне преклонить голову, или на худой конец — присесть.

Лист не предоставил мне такой возможности. Я не успел еще окинуть взглядом просторной комнаты все с теми же скругленными углами, овального стола и дюжины полукресел по центру, когда Лист потянул меня куда-то в сторону, мы снова нырнули в короткий теперь уже проход и очутились в комнате поменьше, стены который были закрыты полками, а пол — заставлен тяжелыми с виду ларями. Лист открыл один, вынул рыжую плотную куртку из грубо выделанной замши — я надел, и рукава оказались коротки — из другого сундучка он выудил щетку с жесткой щетиной и деревянную расческу с редкими зубьями, пару склянок и маленькую коробочку, перекинул через плечо отрез материи.

— Идем, солью тебе на руки, — он толкнул меня в спину, направляя к другому ходу, и мы очутились в маленькой кухоньке. В ней не было очага, но обилие посуды наводило на мысль о еде. Я сглотнул. Очередной ход вел из кухни в центральную комнату.

Лист указал на медный таз на слишком низкой для моего роста тумбочке, открыл коробочку, поставил рядом. Взял глиняный кувшин и, сняв крышку с бочки, черпанул воды.

В коробочке лежал желтоватый порошок. Я набрал горстку. Плотно спрессованный и мелкий, он и не думал разлетаться, прилип к пальцам. Вода из кувшина полилась на руки, и на ладонях запенилось, я принялся спешно мыть руки, рискнул и мазанул мокрым и скользким по лицу, шее — свежие порезы ожгло болью — хватанул воды за воротник, но зато почувствовал себя много лучше.

Слив воду, Лист принялся сочинять ужин: достал из-под длинных столов корзины, набрал овощей, в туесках нашлись зерна бобовых и крупа, бочка с водой не закрывалась и похоже была бездонна. Я черпнул еще, кое-как вымыл голову, расчесался, взялся чистить жесткой щеткой джинсы и кроссовки. Куртка в плечах была узка и стесняла движения, я снял ее, отнес обратно и положил в ларь. Лист хмыкнул и нагрузил меня работой — я сел чистить то, что на наших базарах называют синенькими, а по науке, кажется, баклажанами. Беседа была сведена к коротким репликам «подай-принеси».

Часа через пол появилась Рокти. Мы уже заполнили полуфабрикатом три некрупных котелка, и мне было страшно интересно, что же станет с ними дальше. Но едва взглянув в лицо охотницы, я потянулся вытереть руки — Рокти была чем-то сильно раздосадована, она не зашла в кухоньку, крикнула с порога:

— Скорей! — и тут же скрылась.

Я бросился следом, едва догнал уже в коридоре.

— Что стряслось? — Она не сочла нужным ответить, и я затылком почувствовал жар обиды.

Отстав чуть, я следовал за ней молча. А она все прибавляла шагу, и скоро мы уже едва не бежали. Когда она резко сбавила темп, я понял, что мы пришли, и оглядел себя бегло. Мокрые волосы, исцарапанная рожа, грязные джинсы и размокшие, потерявшие форму кроссовки. Не знаю, на что я рассчитывал, но порог следующей комнаты я переступил, расправив плечи, вскинув подбородок и глядя прямо перед собой.

Я ожидал старой голливудской декорации с просторной залой и старцами в белых одеждах по периметру — я обманулся. В комнате ничуть не больше размерами, чем та, куда привел меня Лист, суетилась масса народу. Склонившись над маленькими круглыми столиками голова к голове, одни обсуждали что-то, другие, стенографировали, третьи читали длинные свитки, прислушиваясь.

Рокти уверенно обошла две таких группы и заняла свободное место у третьей, я сел рядом. Без подлокотников, но с высокой спинкой, кресло вынудило меня взгромоздить руки на стол, и вся моя напускная уверенность будто просочилась в песок.

— Никита? — он, бесспорно, был много старше Рокти, седина проблескивала на висках. Открытый взгляд успокаивал и не отпускал, я едва видел, кто еще сидел рядом.

— Да.

— Я хотел бы услышать ответы на некоторые возникшие у совета вопросы. Можешь обращаться ко мне «Старейший», — Я кивнул, кажется, несколько нервно, — Успокойся, — он взял меня за руку, заставив расцепить сплетенные крепко пальцы. Я вздрогнул, но тут же расслабился. — Та девочка, ребенок, расскажи нам, как вы встретились, как она выглядела, что говорила. Все, что вспомнишь, и не страшно, если ты забудешь какие-то мелочи, мы понимаем, ты устал.

И я заговорил. Сбиваясь и путаясь сперва, и все увереннее — дальше. Скоро я видел ее будто перед собой — рыжее солнце в волосах, ясная улыбка, ладошки, прячущие задорный смех — и сердце невольно сжималось в тревоге. Росток сомнения, проклюнувшийся было у избушки, был выполот с корнем. Чем дольше я говорил, тем жарче разгоралось желание действовать, одна мысль о том, что я покинул тракт, углубился так далеко в лес, не начал немедленно поиски, жгла. Я не окончил еще, когда ктран вдруг выпустил мою руку.

— Ты бредишь, Рокти. Он не мог ошибиться. Это ребенок. Обыкновенный человеческий ребенок.

— Да послушайте же меня! Я видела следы!

— Нет. Это ты послушай меня, Рокот, — и она замолчала, разом, сжавшись в комок, будто от окрика, — Ты — лучший следопыт клана. Но чтобы быть членом совета, этого не достаточно. Совет примет решение в строгом соответствии с обычаями народа Ктранов, — последнюю фразу он произнес тоном ровным и официальным, не позволяющим остаться за столом хоть на минуту дольше.

— Что будет со мной? — Я все же не мог уйти так.

— Что будет? — ктран казался озадаченным. — Да ничего. Отдохни с неделю, клан дарует тебе имя гостя, потом мы не станем задерживать тебя.

— Благодарю.

Рокти казалась раздосадованной, молчала весь путь обратно, хмурилась и хмыкала неразборчиво под нос. Я тоже молчал, тоска перехлестывала грудь, не отпускало ощущение стремительно утекающего времени. Я должен был начать поиски и не мог приступить к ним немедленно. Закат затухал над лесом, наступающая ночь не давала надежды на успех, а измотанный организм требовал сна.

За овальным столом нас ждали уже. Лист развлекался компанией сумрачного Ясеня — глядел, ухмыляясь, как тот ковыряет ложкой овощное рагу. От глиняных горшочков шел пар.

— О! — Лист вскочил на ноги, едва открылась дверь, Ясень поднял взгляд, но улыбка его погасла, когда он увидел выражение лица Рокти, — наконец-то. Я, признаться, устал ждать. Что? — Лист прошел на кухню и вернулся с парой новых горшочков, мы сели, — Совет опять не прислушался к твоим словам, Рокот?

— Ты! — Рокти вдруг обернулась ко мне требовательно. — Скажи мне ты — ты был там и видел все — разве мог ребенок вести себя так, как повела себя эта… девочка?

Я отложил ложку, которую взял было. Посмотрел в яростные зеленые глаза, ответил честно.

— Рокти, это был ребенок. Я знал это, даже соглашаясь с тобой. Да, я видел следы, они не сказали мне ничего, я не следопыт. И завтра, едва рассветет, я отправлюсь искать девочку, кем бы она ни была.

— Я тоже пойду! — Признаться, я был удивлен. — Уверена, мы должны найти ее. И, если я была права… совет пожалеет.

Хохот Листа заглушил робкие возражения Ясеня:

— Рокти, нехорошо угрожать совету. Ты не должна делать так, не ходи, пусть чужак ищет сам, — он пытался схватить ее за руки, умоляюще ловил взгляд.

Она глядела только на меня, будто я был источником всех ее бед и, едва почувствовав руку Ясеня на запястье, вскочила, отступив на шаг.

— Что он найдет сам? Он же не следопыт! — ее смех лишил меня последних иллюзий. Наша взаимная симпатия мне привиделась. Если Рокти и станет помогать, то лишь из своих, политических, соображений. Я отодвинул горшочек, поднялся.

— Спасибо за гостеприимство, кров и стол, так сказать. Где я могу лечь поспать?

— Идем, покажу, — Лист стал вдруг серьезен. Куда делась ирония? Обернувшись к Ясеню произнес тихо, — извини, друг. Не вышло посидеть сегодня. К себе пойдешь, или у нас останешься?

— Останусь, — буркнул Ясень, огладил колено, покосился на остатки в горшочке и взялся за ложку решительно.

Лист пожал плечами, прошел и толкнул одну из дверок по периметру. Оглянулся выжидающе. Я посмотрел на Рокти. Та стояла поджав губы, глядя мимо и вглубь. «К черту!» решил я, и пересек комнату скоро, перешагнул порог.

Зеленый полумрак успокаивал, воздух был свеж и призрачно ароматен. Я привык уже к умиротворяющему, медовому свету деревянных стен подземного поселка. Здесь — стены были сплошь увиты плющом. Выступ, служивший кроватью, оказался для меня слишком короток, но достаточно широк, чтоб свернуться калачиком: в изножье стоял сундук. Я вздохнул невольно, захотелось упасть и отключиться немедленно. Я шагнул к лежаку, стягивая косоворотку. Сзади хлопнула дверь, погрузив комнату в малахитовую темень. Щелчок пальцев. Я обернулся — Лист стоял у входа, пара светляков вилась рядом, он щелкнул пальцами еще раз, и еще пара поднялась от стены, полетела на звук.

— Ну вот, они просыпаются от резких звуков. Не буди их без надобности. Они тускнеют бодрствуя. А я, признаться, давно не открывал спальни солнцу. К нам заходит только Ясень, да и тот остается редко — Рокти тяготится им, хоть и жалеет.

Он замолк — стоял у входа, скрестив руки, светляки и впрямь быстро тускнели, и под тенью падающих на глаза волос нельзя было различить выражения лица.

— Ты… ты присмотри за сестрой. Ясень защитит ее от любой опасности, только от глупости ее собственной — не сможет. Сделаешь?

— Да уж постараюсь. — Он кивнул, развернулся, — подожди, — остановил его я. Он вновь оперся о гладкий окаем дверного хода. — Рокти… чего она хочет?

— Рожна! — я почти увидел вернувшуюся во взгляд иронию. — Совет ей покоя не дает. У нас как? Все семейственно. Не пробьется Рокот в совет — придется весь век по над Рьянкой-рекой вековать, а тут ведь всего семь кланов, в лесу Октранском. И жизнь — везде одинаковая… скучная жизнь, прямо скажу, — он повесил голову раздумчиво. — А Старейшие по свету ездят, в столицах бывают, и хоть редко кто, а можно и с караваном за дикие земли уйти, в Накан, чудес повидать.

— Поня-а-атно, — я разом вспомнил собственную девушку, мечтавшую о великой моей столичной будущности и никак не ожидавшей долгих командировок в провинциальную глушь. Усмехнулся невесело.

— Ясень ее сильно смущает, — продолжил вдруг Лист, и я насторожился. — Не пара он ей, понимаешь? И она его не любит, вовсе не любит. Только увалень этот — сам не гам и другим не дам — паре женихов бока наломал уже. Боятся все Ясеня. Уедет Рокот из нашего леса — глядишь, и успокоится, найдет себе по нраву кого-нибудь.

Он снова замолчал и я — сидел, не зная, что ответить. Светляки совсем затухли и едва различимыми фосфорными пятнышками опустились на стены. Наконец, Лист хмыкнул, толкнул створку. Мягкий медвяной свет не ударил по глазам, как бывает обычно. В комнате уже не было никого, стол стоял не прибран.

— Ты голодный небось? — Лист прошел, взял мой горшочек, — остыло уж все, погреть?

— Оставь, — я тоже вышел из спальни, подцепил пальцами кусок баклажана. Распробовав, решил, что голод — не тетка, и я действительно обойдусь. — Где вы еду готовите, кстати? — Второй кусок последовал за первым. — Я очага не видел.

— Тю на тебя! Как не видел, когда рядом стоял? Покажу сейчас, пойдем! — Лист устремился на кухню. Я сгреб со стола ложки да плошки, отметил, что Рокти тоже не стала есть, и поспешил следом.

— Смотри, — Лист присел на корточки у низенького шкафчика — деревянная дверца его была украшена густым переплетением, напоминающим переплетение корней, только светлым, того же оттенка, что и стены, — это очаг, сердце дома.

Он дотронулся до узловатой поверхности, и та вдруг ожила, зашевелилась, открылось окошечко в центре и дохнуло жаром. Я отшатнулся. Лист, спеша и морщась, сунул горшочек внутрь, вынул скорее руку.

— И все. Подождем чуток только, прихват надеть не забыть.

Я сидел, пялясь на медленно затягивавшееся оконце. В мареве жара видел янтарно-красное дерево. Подумал и оглядел очаг со всех сторон. Он казался только созданным руками мастера. На самом деле, как и смотровая площадка на вершине дерева, он был ровен и гладок, но составлял единое целое с домом.

— Лист. Что это, Лист?

Он засмеялся моему удивлению.

— Говорю ж — очаг, сердце дома. В каждом поселке — домов по двадцать-тридцать, а то и пол сотни бывает, если земля позволяет, да вода близко. Каждый дом — это ядро, ствол и ветви. Очаг — ядро, комнаты — ствол, переходы — ветви. Сплетутся два дома ветвями и вот тебе уже поселок.

— А дерево? Площадка на дереве — это что? И дом… — Я никак не мог справиться с изумлением, если я ждал чудес, то явно не таких.

— Все деревья растут. Дом — это дерево. Только растет он во всех направлениях и очень податлив. — Лист глядел с улыбкой, — неужто и впрямь не знаешь?

— Не знаю, Лист. У нас нет такого.

— Ну, скажем, видит мастер росток дома, — Лист надел толстую серую рукавицу, присел и снова провел по переплетениям не одетой рукой, — находит ядро в земле, стволик маленький, веточек пара всего, и начинает, — рука в рукавице достала из отворившегося очага мой ужин. Лист поставил горшочек на пол, взял две ложки и снова присел на корточки, протянул одну мне, второй зацепил немного рагу, — начинает работу.

Я машинально ткнул ложкой в дымящееся, понял, что горячо, принялся дуть тихонько. Лист жевал, обжигаясь.

— Там обрежет, там привьет, скобы ставить начнет… направляющие. До десяти лет опытный мастер дом выращивает. Потом уж легче — когда первые семьи заселятся. Можно и подмастерьев к делу допустить, изнутри все растить легче, — он зацепил вторую ложку.

— А ваша? — я отправил порцию в рот, — что ваша семья? Вы ж не вдвоем здесь живете?

Лист отложил вдруг ложку, дожевал спешно, поднялся. Я понял, что сморозил глупость.

— Вдвоем… Бывай. До завтра. — И ушел. Только дверью в спальню хлопнул.

Я поразмыслил и коснулся узорчатой вязи сам. Под пальцами так живо вздрогнуло, что я отдернул руку, испугавшись. Маленькое окошечко медленно открылось и медленно же затянулось.

Я взял горшочек и пошел к себе. Почти автоматически прищелкнул пальцами на входе. Вяло и уже разморено присел, доел все, и выскреб дочиста. Мыслей не было, были какие-то соображения, обрывочные и неясные. Не рискнув ставить горшочек на сундук — столкну еще ногами ночью — задвинул его подальше к стеночке, и опустился на покрывавший постель плющ. Жесткая зелень кольнула было кожу с непривычки, но я был слишком измотан, чтоб беспокоиться об этом, и сразу уснул.

Глава 5

Меня разбудил играющий на лице свет. Я завозился, пытаясь укрыться от солнечных бликов, но вскоре понял, что не могу спрятаться. Хоть я и не замерз без одеяла за ночь, ветерок казался свежим и бодрил. Я приподнялся на локте, щурясь, и понял, почему свежесть эта ощущалась лишь на лице — плющ упал длинными, густо усеянными мелкими листиками, плетьми прямо на постель и укрывал меня всю ночь. Свет сочился сверху. Запрокинув голову и прикрыв один глаз — размытый полумрак раннего утра казался нестерпимо ярким — я увидел, что теперь в потолке комнаты образовалось отверстие. Тёмно-зеленая листва там влажно поблескивала от росы. Над головой завозилось, мелькнула нога в замшевом сапожке, и меня обдало каскадом брызг. Я вскочил на кровати.

— Доброе утро! — Рокти звонко смеялась где-то наверху. Как будто ничего и не было.

— Доброе, доброе, — проворчал я, выпутываясь из длинных лоз.

— Давай быстрей сюда! Солнце уже час как взошло. — И мне, едва не на голову, спустилась тонкая и прочная веревка.

— Погоди, обуться дай, — я завозился со шнурками, кинул взгляд на оставленный в углу горшочек. Глиняный бок едва угадывался за плотным переплетением стеблей. — Рокти, у меня посуда тут, прибрать может? Его плющ оплел.

— Оставь, до вечера сам на полку вернется.

Я встал, помахал руками, разминаясь. Лезть по веревке не хотелось, но я ухватился повыше, подпрыгнул. Меня тут же потянуло наверх, и я едва не врезался в край потолочного оконца. Тонкий материал скользнул по ладоням, обжигая, я выпустил убегающую змею из рук, вцепился в мокрый плющ, подтянулся, вылезая наружу. Ясень поддержал меня под локоть, помогая. Когда я поднялся, наконец, на ноги — насквозь мокрый и крепко пропахший терпким духом темно-зеленой листвы — Ясень протянул мне широкую замшевую куртку, видно, со своего плеча, да пару перчаток. Я поблагодарил его, но тот развернулся и затопал к стоящим поодаль лошадям. Рокти, сидя верхом на рыжей кобылке, наматывала верёвку на локоть, глядела дерзко и вызывающе. Ясень, ухватившись обеими руками за луку, грузно перевалился в седло. Серый в яблоках конь переступил с ноги на ногу. Я с ужасом уставился на третьего — гнедого жеребца.

Натягивая куртку, я изучал предоставленное в мое полное распоряжение транспортное средство. Гнедой стоял спокойно, чуть поводил ушами, раздувал ноздри, вдыхая прохладный утренний воздух. Три шага, растянутые мной до минуты, кончились. Почти не поворачивая голову, конь следил, как я зашел сбоку — ладонь, не касаясь, прошлась вдоль крупа — покрепче обхватил луку и, опершись ногой о стремя, в одно медленное и осторожное движение поднялся в седло.

— Никогда не ездил верхом, да? — Рокти широко улыбалась. Я едва оторвал взгляд от лошадиной спины. Узда лежала в руках как дохлый уж.

— Расслабься, спину прямо… да расслабься же! — Она захохотала, укрыв лицо в ладони. Ясень глядел хмуро, ситуация не забавляла его, я даже почувствовал что-то вроде признательности. — Мы пойдем шагом, — Рокти едва успокоилась, прыскала в ладошку, — просто сиди прямо и держи равновесие. Опусти каблук… каблук опусти! Запомни, пятками ты посылаешь лошадь вперед, а поводьями — сдерживаешь…

Рокти, чью непринужденную грацию опытной наездницы подчеркивала моя неуклюжесть, поглядывала на меня, игриво усмехаясь. Мы тихо тронулись сперва через поляну, потом — под низкие своды ветвей над лесной тропинкой. Рокти непрестанно подшучивала надо мной, и лишь иногда перемежала свои едкие замечания довольно дельными советами. Мне казалось даже, что я неплохо держусь в седле, и лишь суровый взгляд Ясеня, замыкавшего нашу процессию, отрезвлял.

Вороная кобылка Рокти по кличке Забияка характером очень походила на свою хозяйку. Игривая, буйная, нетерпеливая, чувствуя свою силу, она шаловливо взбрыкивала, храпела и дико поводила очами, ища выхода своей энергии. Сумрак, конь, доставшийся мне, был сдержаннее, спокойней. Серый, Ясень так и называл его — Серый, казалось, готов был к любой работе — идти ли под седлом, или впрячься в телегу. Никуда не торопясь и позволяя коням идти неспешным шагом, мы медленно, но верно продвигались вперед.

Вскоре лес вокруг наполнился неярким светом еще скрытого за деревьями солнца. Я искал знакомых ориентиров, надеясь еще раз увидеть избушку и дверь, ведущую домой, ждал, когда же появится поляна. Рокти почуяла мое беспокойство. Даже не обернувшись, тропа была слишком узкой, чтобы лошади могли идти рядом, бросила:

— Ты зря надеешься. Ночью я попросила братьев разведать дорогу, они взяли след, а мы идем за ними.

Я сник. Только услышав это, понял, как же хотелось мне вернуться. Уставившись в мерно покачивающуюся спину Рокти, я пытался убедить себя, что ничуть не жалею.

Часа через два, когда складки на джинсах начали ощутимо натирать бедра, лес поредел, и мы вышли на очередную поляну. Там нас ждали двое. Высокий и крепкий, будто ствол векового дуба, человек и волк, массивный дикий зверь, стоящий рядом. Они оба не шевельнулись, пока мы не приблизились. Рокти натянула поводья, только оказавшись рядом, и я последовал за ней. Молодой человек смотрел на меня светло-зелеными глазами и усмехался.

— Это чужак? Сирроу был прав: он не боится, — и кивнул куда-то мне за спину. Я обернулся, и увидел, что Ясень остался под сводами леса, не сойдя с тропы, не ступив на поляну.

Рокти отмахнулась. Сразу перешла к делу:

— Она была здесь? Давно?

— Нагоните к ночи, сейчас она — на пути в Торжок.

— Сейчас? — Рокти, проявляя сноровку следопыта, не упускала и малейшего нюанса, нагнулась в седле, вглядываясь пытливо. — Что она делала раньше?

— О! — Молодой человек улыбнулся лукаво, — нашла себе провожатого и вернулась в обоз. За ним, — добавил он, кивнув на меня. Теперь и я, рискуя потерять равновесие и свалиться с лошади, нагнулся вперед. — Не беспокойся, — молодой человек ответил на невысказанный вопрос, — она хочет быть найденной и будет ждать тебя в Торжке.

Рокти недовольно нахмурилась, попыталась перехватить нить беседы.

— Её ждали здесь?

— Да. — Ответ был немногословен, но Рокти обернулась, торжествующе. Я не обратил внимания: мысль о том, что девочка жива, детски радовала.

— Верхом?

— Да, верхом. Но это не повод торопиться. Говорю же, она будет ждать. — Он вдруг шагнул ко мне, положил ладонь на круп лошади, его глаза оказались совсем близко, напротив. — Тот брат… волк, что встретился тебе у ручья… когда увидишь его снова, передай: твои братья помнят и ждут тебя в твоем логове. Сделаешь?

— Сделаю… если встречу, конечно, — растерявшись, я замолчал, но молодой человек улыбнулся ободряюще и вновь обернулся к Рокти. — Иола вызвалась проводить вас, ей по пути. — Он опустил ладонь на голову волка. Иола подняла зеленовато-желтые глаза. Где-то далеко за спиной шумно, как кузничный горн, выдохнул Ясень.

Молодой человек отступил, дав понять, что беседа окончена. Волк, не оглядываясь, потрусил дальше, туда, где под зелеными сводами вновь продолжалась тропа. Рокти кивнула, благодаря, тронула кобылку следом. Я не нашелся, что сказать, и молча, оглядываясь через плечо, направил коня вперед. Ясень по широкой дуге обогнул незнакомца. Тот скрестил руки на груди и смеялся беззвучно, запрокидывая лицо к взошедшему над лесом солнцу.

После того как к нашей тройке присоединился волк, Ясень заметно поотстал, теперь я не чувствовал спиной его хмурый взгляд, да и шаги Серого были почти неразличимы. Волчица бежала вокруг — чуть спереди, чуть сбоку — она выныривала из леса то тут, то там и, судя по редкому ворчанию Ясеня, позволяла себе подгонять отстающих. Рокти пришла в доброе расположение духа, она по-прежнему потешалась надо мной, но уже не зло, и я начал было вновь узнавать в ней лесную охотницу. Лес, с утра немолчно трещавший голосами птиц, примолк под полуденным солнцем, и потому я услышал мерный перестук копыт, да легкий, едва различимый перезвон почти одновременно с охотницей.

Она чуть натянула повод. Лошадь послушно встала посреди тропы. Сумрак сделал еще пару шагов прежде чем я догадался последовать примеру Рокти. Мы стояли на тропе рядом. Рокти держалась спокойно, непринужденно и расслабленно. Её правая рука легла на бедро, я скосил взгляд на её пояс с метательными ножами.

Лишь только путники оказались в поле зрения, вся настороженность Рокти пропала. Она широко улыбнулась и глянула на меня с бесовским озорством.

Навстречу нам двигалась старенькая серая лошадка, ведомая под уздцы мальчиком-подростком. На лошадке восседал старец, облаченный в серое рубище из грубой, но добротной ткани. По бокам лошади болтались полные седельные сумки. Дождавшись, пока странная компания поравняется с нами, Рокти, положив руку на сердце и склонив голову, произнесла:

— Долгих лет жизни, отче.

Я поспешил повторить жест. Старец ответил ласковой беззубой улыбкой. Мальчишка отвесил глубокий поклон. Подняв голову, я внимательно оглядел эту парочку. Странное сходство отличало их. Снежно-белая от природы макушка мальчишки и седые волосы старца. Одинаковые, удивительной чистоты и ясности, бирюзовые глаза. Голосом, еще не утратившим силы и бодрости, старец спросил:

— Моим детям нужна помощь или добрый совет?

Рокти отвечала, сверкая улыбкой:

— Расскажи нам, отец, кто ждет нас в Торжке?

Старик тихо засмеялся:

— Откуда ж мне знать? В Торжке я не был, иду из Мглистого леса, от твоих сородичей. — Рокти чуть сникла, сразу потеряв интерес. — Хочешь расскажу, что ждет тебя, милая?

Рокти недовольно сморщила нос. Ответ на этот вопрос ее явно не интересовал.

— А ты предсказываешь будущее, дедушка? — Мне стало неловко перед стариком, и я постарался загладить смущение вопросом.

— Дедушка? — В светло-синих глазах плясали задоринки, сухая старческая ладонь опустилась на светленькую макушку мальчишки. — Ну, пусть будет дедушка. Я вижу судьбу. Судьба — это шелковая нить в челноке ткача. Надо быть ткачом, чтоб увидеть рисунок на ткани. А я — всего лишь осевая нить.

Я молчал, чуя продолжение. Сзади послышались шаги Серого и невнятное бормотание Ясеня. Старик тихо гладил белые волосы мальчика. Рокти откровенно скучала.

— Смотри вокруг. Осознай себя частью рисунка, и тоже сможешь увидеть. — Ясень нагнал нас, наконец, перестук копыт смолк, но сзади все равно слышалась неясная возня. Я слишком внимательно слушал старика, чтоб обернуться и посмотреть. — Чем больше нитей, тем хитрей узор.

Старик замолк, и я понял, что он сказал все, что хотел. Ясень тоже сообразил это:

— Мне, отче! Предскажи судьбу мне!

Просьба вывела старика из задумчивости. Он поднял поникшую было голову, вновь улыбаясь.

— Ну, молодец, твоя судьба светла как день. — Я оглянулся на Ясеня. Тот смотрел с надеждой, нет-нет, да бросал косые взгляды на Рокти. — Станешь ты лучшим охотником да следопытом, жена у тебя будет красивая да любящая, и детишек — полные лавки. Век на родной земле проживешь, тем и будешь счастлив.

Рокти нахмурилась и, не прощаясь, тронула коня дальше. Рысью. Ясень же смог, наконец, подъехать к старику поближе.

— Женюсь? Когда женюсь, отче?

Я отвлекся, когда почувствовал, как кто-то тронул меня за ногу. У стремени стоял мальчик. Он смотрел в глаза светло и ясно:

— Что дано, то найдешь, — даже речью он был похож на старца, — возьми колечко, — он протянул тусклый перстенек с ярким голубым камушком, — здесь у тебя один друг и одна судьба, а темноты не бойся.

Я машинально принял кольцо, смешавшись, не зная что, сказать. Мальчик тихо стоял у стремени и смотрел, щуря яркие, как камушек на колечке, глаза — солнце взошло высоко, и тени колышущихся листьев играли на его загорелом лице.

— Идем, — я вздрогнул, когда Ясень окликнул меня, и увидел, что старец уже скрылся почти в густом частоколе стволов, а мальчик бежит за ним по тропинке — сверкают голые пятки, а на поясе звенят крохотные бубенчики.

— Кто это был? — Ясень, нимало не заботясь обо мне, послал коня рысью, Сумрак тронулся следом, и я почувствовал, что кожа, горящая там, где ее натерли джинсы, это всего лишь цветочки. Благо мне не пришлось повторять свой вопрос, Ясень ответил.

— Странник. С учеником. Хорошие врачеватели. Это я точно знаю. Когда Шелест болел, я ездил на тракт и сам привез к нему странника. Наши старейшины, конечно, тоже толк в травах знают. Да только много ли соберешь травы разной на одном месте сидючи? А странники, те бродят по дорогам, под каждым деревом своему богу молятся.

— А судьбу? — Вопрос дался мне с трудом. Я пытался было привставать на стременах, но едва не потерял равновесие, и не скоро сообразил, как же мне надо двигаться, чтоб не свалиться наземь и не отбить седалище.

— Ну… судьбу, — Ясень усмехнулся, — амулеты они, конечно, лучше мастерят, чем судьбу предсказывают. Но бывает, что, как мне вот, укажут ясно: так-то, мол, и так, жить будешь долго и счастливо, либо опасайся падучей болезни… да, болезни они хорошо видят.

Разохотившись вдруг, Ясень вновь пустился в воспоминания, и даже относиться ко мне стал иначе, хотя и не по-товарищески, но как к щенку, оставленному отбывшими в отпуск хозяевами — и хлопотно, и отвязаться нельзя.

Рокти мы нагнали не скоро. Да и не нагнали бы, наверное, если бы она не поджидала нас на лесной опушке. Густой кустарник подлеска резко обрывался в степь, косо освещенную перевалившим зенит солнцем. Редко разбросанные рощицы в пару десятков берез да густые заросли терна виднелись поблизости. Дальше, почти у самого горизонта, угадывались возделанные поля. Я понял, что к вечеру мы действительно приедем в Торжок.

— Иола охотится. — Рокти заговорила, лишь когда мы подъехали к ней. Она зорко вглядывалась в чащу леса. — Дальше нам не по пути, но Иола захотела показать тебе охоту, Никита. — Я понял вдруг, что мне приятно снова услышать, как она обращается ко мне по имени. — Она загонит для нас зайца… или лисицу. Она подаст голос, как только поднимет зверя…

Будто в ответ на последние слова раздался долгий, протяжный вой, в котором мне почудилось имя охотницы:

— И-и-и-о-о-о-ла-а-а-а-у-у-у!

Вой, казалось, шел отовсюду, но Рокти уверенно направила лошадь влево.

— Скорей!

Мы перешли на рысь, серыми тенями двигались вдоль кромки леса. Высокая трава задевала стремя с одной стороны, ветки, росшие здесь особенно низко, били по ногам с другой. Вой приближался и нарастал, и теперь даже я мог проследить его. Конь подо мной двигался ровно и мягко, я чувствовал, как перекатываются работающие мышцы и иногда по крупу проходит дрожь.

— А-хр-р-р! — захрипело вдруг рядом, и откуда-то сбоку, напролом, ломая кусты, кинулась наперерез волчица, гоня впереди длинную рыжую тень.

Рокти была уже здесь. Гикнув, она вдруг ожгла моего коня плетью, и тот рванулся вперед, в степь. Я пронесся галопом с десяток метров прежде чем кубарем слетел с седла. Падая, успел увидеть, как несущаяся рядом волчица вытянулась, подалась вперед, прыгнула длинно и, сбив рыжую с ног, покатилась, подминая под себя, рядом. Упав, наконец, на спину, я замер, не смея перевести дыхание. Сердце молотом бухало в ребра. С большим трудом мне удалось перевалиться на живот, сесть не получилось, и я стал на четвереньки.

Напротив, глаза в глаза, держа лисицу за уши, и прижимая к земле всем весом, лежала Иола. Она дышала тяжело — её рот был полон шерсти — пыталась перехватить лисицу за загривок и глядела на меня исподлобья. Рыжая вертела головой, вырываясь, и шипела, скаля мелкие, острые зубы.

Где-то за спиной я услышал голос Рокти.

— Ну! Прими же ее, Никита! Прими!

Рядом, пригвоздив к земле примятые мной стебли, упал нож. Волчица поднялась, став вдруг выше меня ростом. Она все еще держала лисицу за уши, лапой чуть прижала буроватое тулово, пушистый рыжий хвост метался из стороны в сторону. Янтарные глаза светились яростью.

— Прими! — дохнуло над ухом, и я взялся за деревянную рукоять. Другой рукой попытался придержать лисицу, даже сквозь кожу перчатки почуял крупную дрожь, бившую зверя, ощутил, как поднимается от ладони, передается дикий, животный страх, запаниковал. Острие засапожного ножа само ткнулось под лапу. Почувствовав сопротивление, я замер, но, увидев полные агонии глаза лисицы, разом, одним плавным нажатием довершил начатое.

— Хорошо! — Рокти опустила руку на плечо, и я вздрогнул. Волчица убрала лапу с трупика. Ясень присел рядом, вытащил свой нож, собираясь снять шкурку.

Меня замутило, пошатываясь, я поднялся, наконец, на ноги. Бедра горели, упав, я свез себе локти, удивительно, что не сломал еще шею. Джинсы были сплошь покрыты зелеными разводами. Стряхнув стебельки травы, я принялся выбирать из ткани репей.

— Что это было, Рокти? К чему? Проще было убить меня сразу, еще у ручья. — Я не на шутку разозлился, и едва держал себя в руках. Лишь страх закатить форменную истерику удерживал меня от крика.

— При чем тут я? — Удивление Рокти было неподдельным, — это Иола. Она хотела посмотреть на тебя в деле.

Я замер. Оглянулся на волчицу. Та занялась уже освежеванной тушкой. Похрустывали разгрызаемые косточки. Волчица расправилась с лисицей в три приема. Я отвел взгляд. Ясень, не оборачиваясь, протянул мне флягу. Я принял ее с благодарностью. Совсем не мешало промочить горло — совсем не мешало хорошенько поесть, и с неделю выспаться.

Оглушенный, я успел сделать глоток, прежде чем понял, что за дух ударил мне в ноздри, закашлялся, и едва подавил рвотный позыв. Фляга была полна еще теплой лисьей крови. Я спешно отер губы, ладонь и рукав косоворотки измазались в густое и липкое. Меня замутило, но злость не позволила сблевать прямо на траву. Я выпрямился, глядя прямо перед собой, пошел прочь — от палящего солнца, под своды леса. Едва не задев Рокти плечом, ткнул флягу ей в руки.

Я не успел сделать и шага, как за спиной раздалось низкое, утробное рычание и стокилограммовая туша повалила меня на землю, придавив. Дыхание разом перехватило, я больно ударился ребрами, прокусил губу. Сзади схватили за куртку и принялись мотать из стороны в сторону, возить лицом по траве.

Я видел капли крови, разлетающиеся от моего лица, пытаясь проследить полет хотя бы одной, отрешенно подумал, что волчица взбесилась и сейчас разорвет мне глотку. В следующий момент мне удалось перекатиться чуть на бок, подтянуть колени к груди и рывком сбросить с себя тушу. Я развернулся, готовый по локоть сунуть руку в пасть волчицы — придушить тварь.

Мой сжатый кулак пришелся Ясеню прямо в кадык.

Минуту он глядел на меня недоумевающе своими полупрозрачными голубыми глазами. Потом захрипел. Раз. Другой. На третий он выплюнул комковатый сгусток. Потом глаза его стали белыми. Он встал, едва разогнув колени. Чуть покачиваясь, направился к Серому. Через шаг хрипел, пытаясь сказать что-то, но каждый раз дело оканчивалось очередным багряно-красным плевком в траву. Тогда он просто всплескивал своими по-обезьяньи длинными руками. Рокти, побледнев, замерла в несвойственной ей нерешительности, полуопущенная рука безвольно сжимала флягу. Волчица стояла так тихо, что ее можно было бы не заметить.

Подойдя к лошади, Ясень расчехлил арбалет.

— Стой! — неподдельный испуг в голосе Рокти не на шутку напугал и меня. Глядя, как спокойно и деловито Ясень рычагом натягивает тетиву, кладет болт в ложе, я осознал вдруг, что вот тут-то все и может закончиться. Чем выше поднимался арбалет, тем четче я видел тяжелый стальной наконечник.

— Ясень! — в ее голосе было что-то, что даже меня заставило оторвать взгляд от оценивающего расстояние прищура. Мы с Ясенем посмотрели на Рокти одновременно.

Оказавшись в центре внимания, она зажмурилась и, стремительно, будто боялась, что ей могут помешать, отхлебнула из фляги. Надо отдать ей должное, она сделала глоток не поморщившись. А вот мне опять стало нехорошо. Уронив флягу на землю, она вытерла губы рукавом и обернулась к Ясеню.

— Вот и все. Я никогда не стану твоей женой, Ясень. — Рокти медленно опустилась на траву, устало потерла лицо ладонями. — Давно надо было сказать тебе это. Ты был мне хорошим другом, Ясень. Ты был лучшим моим другом, пока не вообразил, что когда-нибудь мы будем жить в ветвях одного дома.

Это был самый долгий и горестный вздох, что я слышал в своей жизни. Ясень обернулся, плечи его поникли, руки автоматически разряжали взведенный арбалет. Мягкие желтые волосы потемнели и налипли редкими прядями на взмокший, блестящий бисеринками пота лоб. Бледноголубые глаза были пусты и полностью прозрачны.

— Со-а. — Я невольно дернулся, когда Ясень обратился ко мне. Минуту мы стояли, глядя друг на друга, и я не решался переспросить. — Со-лгал, — произнес он уже четче, и я понял, что речь идет о Страннике.

Не дожидаясь ответа, Ясень кое-как запихнул арбалет обратно в переметную суму, сунул ногу в стремя и тяжело перевалился в седло. Руки в перчатках еще некоторое время перебирали повод. Ясень смотрел на Рокти, но не нашел, что сказать. Да и не смог бы, наверное, даже если бы и захотел. Я почувствовал вдруг свою вину и другую, смутную и не вполне еще осознанную тревогу. Ясень чуть сдавил коленями бока Серого, посылая его вперед. Направляясь под своды леса, Серый прошел, едва не задев Рокти, и я увидел вдруг в ее глазах страх.

Она не поднялась, не обернулась проводить взглядом своего старого друга, друга детства. Она заплакала. Сначала слышалась только сдавленное сопение, а когда стих треск веток под копытами Серого, сопение перешло в тихие, ровные всхлипы.

Я помотал головой, чувствуя, что это уж слишком на сегодня. Понимая, что никогда не умел утешать плачущих девушек, и сейчас — не лучший случай, чтобы начать учиться, я направился к Сумраку. Волчица лежала в траве, глядя желтыми глазами, и, распахнув пасть, как собака, кажется, смеялась.

— Сгинь! — бросил я зло, проходя мимо, и она послушалась вдруг, поднялась и перетекла в тень у кромки леса, разом скрывшись с глаз.

Я не ошибся в своих ожиданиях. В сумках, прямо под попонами, нашлись и вяленое мясо, и хлеб, и фляги с чистой родниковой водой. Первым делом я прополоскал рот, избавляясь от тошнотворного привкуса, приложился надолго, не спеша делать длинные, прохладные глотки, смывающие ощущение горячей крови, льющейся в глотку.

Затем я подошел к Рокти, скинул и расстелил крутку, присел на краешек, и, толкнув тихо плачущую девушку в бок, предложил:

— Поднимайся с травы — сыро и холодно. Садись сюда, ешь.

Конечно же, она меня не послушалась. Я сомневался, что она вообще слышала мои слова. Пришлось вставать и, подхватив ее на руки — она была удивительно маленькой и легкой — сажать на расстеленную на земле куртку. Кажется впервые за все время нашего знакомства она испугалась, перестала плакать и вытаращилась на меня круглыми от удивления глазами.

— Лист просил позаботиться о тебе, — сказал я, сунув ей в руки ломоть хлеба и кусок оленины.

— Лист? — спросила она, вытирая рукавом красный, распухший нос. — Лист слишком много о себе думает. Как и ты!

Я молчал, позволив ей срывать злость. Смотрел, как убегают через степь к полям гонимые ветром ковыльные волны. Как жарит стоящее в зените солнце, как вокруг него, кругами, медленно и величественно парит, покачивая крыльями, коршун. Злые слова обиженной девчонки тонули в стрекоте невидимых кузнечиков.

— Дурень! Не принимаешь наших обычаев? Так не пей кровь первой добычи! — «Ну да, конечно, мне все объяснили заранее». — А раз омочив губы, вылей остаток наземь — как велит ритуал! — «Если честно, девочка, меня достали ваши дикие нравы и дурацкие условности». — Зачем ты отдал флягу мне? Ну, кто? кто тебя надоумил только? Уж не Лист ли? — «Да, конечно. Будь ты повнимательней, маленький следопыт, поняла бы, что я лишнего раза не обращусь к Ясеню. Кому еще я мог отдать флягу?». — Триста лет… триста лет не было союзов на крови, и вот приходит какой-то чужак… — Она снова заревела, уткнулась лицом в хлеб.

— Постой, погоди. — Я попытался заставить ее поднять голову, посмотреть мне в глаза. — Ты что хочешь сказать? — Тут только до меня начало доходить. — Хочешь сказать, что Ясень взбеленился так потому, что я совершил какой-то там ваш древний ритуал… и мы теперь… вроде как обвенчаны?

Она закивала мелко и, давясь слезами, надкусила круглую булку.

— Это древний обычай, — подтвердила она, шмыгая носом. — Чтобы взять девушку в свой дом, юноша должен заплатить родителям выкуп. Но если юноша беден, или родители не хотят отдавать за него дочь, юноша может поступить иначе. Убив на охоте зверя и выпив его крови, он дает избраннице пить из того же кубка. С этого момента душа убитого зверя связывает их, и уже никто не может им помешать… — Кажется ей удалось, наконец, успокоиться, она положило мясо поверх хлеба и впилась зубами в импровизированный гамбургер.

— Но ты же могла отказаться? Не принять кубка?

— Ага, могла бы… И отказалась бы, если бы тебя, дурака, не пожалела! — Глядя как она давится сухим мясом, я протянул ей флягу с водой. Она кивнула благодарно, уселась на куртке поудобнее. — Тебе повезло бы, если бы Ясень тебя убил. Или, может, ты не боишься гнева клана? Где это видано?! Человек, претендующий на девушку ктранов! Ты жив еще только благодаря тому, что ты теперь мой муж! Никто теперь не посмеет тронуть тебя и пальцем… — Я глянул на нее с удивлением. В последних словах мне почудилось торжествующее злорадство. Видимо моя новоиспеченная жена решила для себя что-то.

Рокти спешно запихнула остатки походного гамбургера в рот, проглотила, не жуя, запила водой и поднялась, отряхивая крошки с колен.

— Пошли! Иначе рискуем провести ночь по эту сторону частокола. В Торжке нет гарнизона, никто не станет отпирать засов ради нас.

Я понял, что так и не успел толком поесть, глубоко вздохнул.

— Ну, идем же, — Рокти не услышала моего вздоха, она сидела уже верхом и в нетерпении перебирала повод. Мне пришлось-таки карабкаться в седло.

Всю дорогу, пока мы спускались к полям по отлогим просторам степи, Рокти рассматривала плюсы и минусы своего нового положения, и, кажется, вся затея начинала ей нравиться.

— Только не думай, пожалуйста, что это что-нибудь значит. — Это предупреждение заставило меня усмехнуться. Я вспомнил Юлию — высокую, жгучую брюнетку с правильными чертами лица. Рокти была красива, Юлька была мечтой. Не удивительно, что она оставила меня ради столицы.

Воодушевленная открывающимися перспективами, Рокти строила планы, в которых возвращалась в клан торжествующая и независимая, ведя в поводу ктрана-ренегата, ктрана, покинувшего клан. Ее болтовню я пропускал мимо ушей. Ясень никогда не был бы счастлив с этой взбалмошной девчонкой — Странник не лгал, и я всем сердцем стремился в Торжок. К вечеру мы были уже в полях.

Пришлось сворачивать в сторону и искать обходных путей, мимо посевов. Вскоре мы увидели тракт, по которому — как ни в чем не бывало — сплошным потоком текли телеги. Сперва я привставал на стременах, рискуя свалиться и свернуть шею — оглядывался, выискивая знакомые лица. Но обоз, наверняка ушел уже далеко вперед, а по тракту, не пугаясь разбойников, шли и шли простые люди двух королевств.

На закате уходящая весна отбушевала грозой. Мощный порыв ветра разорвал тяжелую пелену густого, раскаленного воздуха, среди внезапно появившихся грузных лилово-фиолетовых туч заплясала молния, гром разразился хрипловатым смехом, и полновесные капли раскроили воздух стремительными, отвесно падающими линиями. Люди, смеясь и весело переругиваясь, спешили спрятаться от падающей с неба воды. Лишь вечно-отважные мальчишки смело смотрели в глаза беснующейся грозе. Не замечая струящейся по телу воды, они щурились на небо, стараясь проследить путь спешащих упасть капель.

Веселая, буйная, распоясавшаяся гроза кончилась так же внезапно, как и началась. Стряхивая воду с отяжелевшего плаща, я смотрел на дорогу. Рядом со мной Рокти, вдохнув полной грудью свежайший воздух, тихонько засмеялась от удовольствия.

— Хорошо? — улыбнулся я.

— Спрашиваешь! — Ответила она тем же.

Гроза смыла с души осадок печали. Дорога вновь убегала за горизонт, а лошади разбивали копытами солнце, отраженное в бесчисленных лужах. Навстречу нам уже никто не попадался, а те, кто ехал с нами в одном направлении, понукали лошадей идти быстрее. Вскоре вдоль обочин, как грибы после дождя, вылупились маленькие, с бору по сосенке срубленные домики, и уже в сумерках мы увидели высокий забор из нетесанных брёвен. К частоколу тесно лепились сараюшки, и я решил, что спокойно живется тут на границе, если местные жители не бояться строить такие «лестницы» на свои укрепления.

Мы вошли в Торжок в полной темноте.

— Есть на дороге еще кто? — Окликнули сверху.

— Пара телег следом, запирать погодите, — отозвалась Рокти.

— Погодим, — согласился невидимый часовой, и мы миновали широкие, сшитые из толстых черных брусьев, ворота.

Глава 6

На центральной площади Торжка был разбит настоящий лагерь. Дети на телегах еще дожевывали ломти черного хлеба в прикуску с огурцами и луком, а из-под телег уже доносился раскатистый храп спящих родителей. Мы едва протиснулись по узкому лабиринту проходов, оставили лошадей смотрителю в общем загоне, забрав переметные сумы с собой.

Крепкое, добротно сработанное здание в стиле «терем-теремок» приветливо распахнуло тяжелую дубовую дверь. Послышался сладковатый запах дыма и острый аромат специй, мы нырнули в туманный сумрак, подсвеченный неровными желтоватыми огоньками масляных ламп.

В таверне было тесно. Мы прошли первый зал, до отказа набитый спешащим по тракту людом. Мелкие лавочники, сгрудившись у двух сдвинутых столов, обсуждали цены на ярмарке. Кто-то спешил прямо здесь сбыть с рук свой небогатый товар, и скорее вернуться домой, не теряя времени и денег на ярмарочные развлечения и дешевые гостинцы. Здесь был и хозяин таверны — невысокий, крепко сбитый мужичок с пегой бородкой ходил от одного к другому и приценивался к продуктам. У длинной стойки сидели те, кто зашел просто смочить горло и вернуться к оставленным на улице повозкам. В углу на лавке, с головой укрывшись плащом, дремал путник слишком гордый, чтобы ночевать на улице, и слишком бедный, чтобы позволить себе комнату.

Мы прошли дальше, во второй зал, где останавливались те, кто хотел задержаться в Торжке дольше, чем на ночь.

Там было не так душно, менее дымно, и более светло. Столы были чисто выскоблены и радовали глаз узорчатым темно-медовым древесным рисунком. Судя по одежке, здесь расположились торговцы побогаче, вольные охотники и лесорубы. В уголке под лестницей примостились Странник с учеником. Смуглый, черноволосый мужчина лет сорока походил на виденного мною старца лишь одеянием. Совсем еще маленький мальчишка болтал не достававшими до пола ногами, хватался за огромную кружку обеими руками и, захлебываясь, пил голубоватое молоко. Странник, почувствовав, что я смотрю на него, поднял голову и улыбнулся. Я почему-то смутился, отвел взгляд и встретился глазами с человеком, сидевшим на приступке у огромного, в пол комнаты камина, в чреве которого жарился на вертеле поросенок.

Желтые равнодушные глаза завораживали. Не злые и не добрые они отражали лишь холод и безразличие. Я застыл, как вкопанный.

Человек ответил таким же пристальным взглядом, затем встал и начал подниматься наверх. Внутренним взором я все еще рассматривал его лицо и особенно глаза. Так, встретив после многолетней разлуки старого друга, вглядываешься, стараясь уловить то неуловимое, что преображает знакомый образ, превращая его во что-то далекое и непонятное.

Рокти тронула меня за рукав, и мы, опустив переметные сумы на лавку в пустом конце длинного стола, присели. Сразу рядом появилась дебелая баба лет тридцати. Вытирая о передник мокрые руки, поинтересовалась: «Чего изволите?». Рокти вынула три монетки из кошеля на поясе, держа двумя пальцами, перечислила:

— Хлеб, молоко, мед, мясо, тушеное с овощами. И, — она добавила к трем монеткам еще одну, крупнее, — комнату на ночь. Одну на двоих.

«Будь сделано», хозяйка прибрала монетки и скрылась в двери, судя по доносившемуся из-за нее гомону, ведущей на кухню. Рокти откинулась к стене, принялась пристально рассматривать сидящих в зале. Я вынул из кармана кольцо странника. Потер камушек, колупнул ногтем. Это был меленький трехцветный аметист в оправе из потемневшего серебра. Перстенек был очень мал и не налез бы мне и на мизинец. Размыслив, я снял цепочку с крестиком, и нанизал перстенек рядом. Едва я справился с застежкой и спрятал нежданный амулет за пазуху, меня пребольно ткнули в бок.

Рокти сидела выпрямившись, подавшись вперед, хищно прищурив изумрудные глаза. На губах играла торжествующая улыбка. Проследив ее взгляд, я увидел на лестнице девочку.

Я узнал ее мгновенно. Она оставалась той же, но все же разительно переменилась. Черты лица утратили детскую мягкость, стали чуть-чуть резче. Ловкие и спорые движения ребенка обрели плавность и гибкость. У меня будто двоилось в глазах. Я сморгнул и поднялся навстречу, когда стоявший за ее спиной воин — двухметровый гигант с тяжелым взглядом желтых, равнодушных глаз — коснулся ее плеча кончиками пальцев. Ее взгляд, обращенный ко мне, утратил неисчерпаемое спокойствие.

— Это тот человек, которого вы разыскиваете?

Услышав голос Вадимира, я закрыл глаза.

— Он самый, — медленно повернувшись, я увидел капитана, из-за его широкой спины выглядывал незнакомец в сутане. Он смотрел на меня так, будто мы были отлично знакомы. Цепкие глазки впились в лицо. Он потирал большие мосластые руки, и кожа шелестела сухо. — Еретик. Дьяволопоклонник. Убийца. Я могу забрать его, капитан?

— Нет. — Я с трудом отнял взгляд от лица незнакомца. Вадимир смотрел с новым, живым интересом, склонив голову на бок. — Сказочки про бога и дьявола будете рассказывать у себя дома. Там в них охотней верят. Как и в истории о богатеньких колдунах, пригревшихся в столице Белгра — под самым носом у вашей хваленой конгрегации по делам веры, а?

Монах ничуть не смутился, но, судя по всему, обрадовался возможности повздорить.

— Позвольте. Тогда зачем вам было предлагать свою помощь, если вы не собирались предать преступника в руки правосудия?

— Ц-ц-ц! — Вадимир повел рукой, за спиной его появилась пара солдат. — Разве я говорил, что не собираюсь предать его в руки правосудия? Я вроде бы сообщил вам, что он — разбойник, грабитель с большой дороги, а может быть даже и атаман.

Рокти, очнувшись от удивленного оцепенения, вскочила.

— Да что вы несете, офицер?! Во всем только что сказанном нет ни слова правды!

Рокти сумела его удивить. Повинуясь едва уловимому жесту, солдаты замерли на полушаге.

— Вам-то до него какое дело?

Рокти напружинилась, ее рука дернулась к поясу, глаза опасно сузились. Я подумал, сумею ли достаточно ловко и быстро вытащить засапожный нож? А главное — смогу ли воспользоваться им? Ладони сами вспомнили мелкую дрожь рыжего тела.

— Этот человек — мой муж, он находится под защитой кланов! Вы можете арестовать его, капитан, если не боитесь развязать войну!

— Это правда? — Вадимир был явно шокирован. Да и монах заметно удивился. — Это не может быть правдой, и… тем не менее… — Еще секунду он пристально всматривался в бешено сверкающие глаза Рокти. — Извините, — обернулся он к монаху, — но, по-видимому, здесь моя власть кончается. Нам не нужна война с кланами.

Думаю, не солгу, если скажу, что монах посмотрел на меня жадно.

— Кланы, да? Знаете ли вы, капитан, что в чужой стране посол, снабженный всеми верительными грамотами, является голосом своего короля? Это попахивает оскорблением королевской власти. А его величество Ссаром в безграничной своей терпимости не в силах будет снести подобное. Затрудняюсь предугадать, насколько далеко зайдет он в своем гневе…

Вадимир прошел вперед, вдоль всего стола к дальнему его концу и уселся там, привалившись спиной к стене и положив одну ногу на лавку. Его солдаты расположились рядом.

— Кланы, ваше святейшество — наш форпост на границах. В том числе и на границе с Белгром. — Его ухмылка заслуживала эпитета «гнусная». — Нет. Нам не нужны неприятности с ктранами.

Рокти, вполне удовлетворенная, обернулась к монаху. С минуту они прожигали друг друга взглядами. Наконец, монах стиснул кулаки и процедил сквозь зубы:

— Великолепно! Я арестую этого человека сам!

Еще не стих последний звук последнего слова, как трактир наполнился людьми в рясах. Они выходили из первого зала, кухни, спускались по лестнице. Каждый нес в руках посох. Посетители поспешили убраться из трактира. Так же тихо и спокойно, как вошли в таверну монахи, купцы, охотники и мелкие лавочники подхватывали свои пожитки и, расплатившись с хозяйкой, исчезали в дверях черного хода, поднимались в свои комнаты. Остались только я, Рокти, Вадимир и его солдаты, монах, девочка и воин на лестнице, толпа черных, да странник с учеником. Эти двое так и остались сидеть в уголке, наблюдая за происходящим.

Ласково улыбнувшись, Рокти обнажила клинок. Сталь зашипела, выползая из ножен. Не испытывая желаемой уверенности, я еще разок подумал о ноже, и подхватил со стола широкое деревянное блюдо для хлеба. Ближайший человек из свиты монаха подкинул посох, и уже в следующее мгновение в руках у него оказались два коротких меча. Черные рясы — кто с посохом, кто с мечами — принялись сжимать полукруг, загоняя нас к стене.

Дальше события развивались молниеносно. Раздался короткий вскрик. Двое черных рухнули замертво, третий, опустившись на колени, вынимал из плеча миниатюрный метательный нож. Девочка уже держала в каждой руке веер новых стальных осколков. Не издав ни звука, желтоглазый перелетел через перила лестницы, упал сверху на двоих сразу. Огромный двуручный меч воина вылетел из ножен и помчался навстречу паре коротких мечей. Звонко запев, искрясь и сверкая, встретилась со сталью сталь. Началась схватка. Вспыхивали клинки, напирали люди. Понимая, что добрая сталь легко рассечет мой импровизированный щит, я спешил нападать, раздавая удары направо и налево. Мельком я видел остальных. Рокти, схватившаяся с целой сворой. Девочка и воин, прикрывающие друг друга. Вадимир, раздобывший себе кружку пенного пива, и монах, скромно отступивший в сторонку.

Убить меня можно было раз двадцать. И тем не менее, мне удалось свалить на пол троих и дезориентировать четвертого — получив удар в ухо, он ушел, пошатываясь, в сторону. Черные напирали массой, рядом со мной не сверкал ни один клинок, и только посохи больно стукали по ногам, когда я не успевал подпрыгнуть или увернуться. Они явно хотели взять меня живым, и они явно выигрывали. Рокти была загнана в угол, незнакомку и воина все больше теснили. Меня отрезали от остальных. Пробиваясь на выручку Рокти, я не заметил, как меня обошли сзади. Резкая боль в затылке, и я плавно осел на пол. Чьи-то руки подхватили меня, и я скользнул в небытие.

Мне снилось, будто я лежу в огромном зале и смотрю на потолок, уходящий в поднебесье. Надо мной склонилось заросшее бородой лицо, блестели темные пытливые глаза. Я вскинул руку, отогнать видение, оно мешало мне созерцать затейливую резьбу на этом бесконечно высоком потолке. Видение с громким стуком скатилось на пол.

— О-о-ой! — послышалось протяжно и жалобно.

Я резко сел. Ну, конечно, это был не сон! На полу сидел крошечный, с ног до головы густо заросший человечек в красном бархатном камзоле и колпачке. Он был обижен и возмущен.

— Лю-юди! — протянул он с ноткой презрения в голосе. — Вот так всегда! Вот так вечно! — И вдруг с яростной обидой, — Нет! Никогда больше! Ни за что! Пусть приходят, пусть просят, я буду глух! С меня довольно!

— Извините, что? — спросил я озадаченно. Мне никак не удавалось вспомнить, чем же закончилась схватка в таверне. Затылок пульсировал, я провел рукой, боясь увидеть кровь, но пальцы пребольно ткнулись в огромную шишку.

— Не извиняю! Какая наглость! Я пытаюсь привести его в чувство, а он лезет на меня с кулаками! — Я перестал обращать внимание на стенания человечка и огляделся.

Библиотека. Самая большая библиотека, какую я когда-либо видел. Высокие, под самый потолок, стеллажи вдоль стен, столы неменьше бильярдных, глубокие кресла в кожаной обивке, груды писчей бумаги и пергамента на полу. Я же покоился на единственном здесь диване.

— Это я где? И кто вы такой? — спросил я коротышку.

Тот живо перестал бормотать, вскочил с пола и, усевшись в кресло, принялся выполнять целый ряд непонятных мне действий. Вытащив из кармана очки, он тщательно протер их кружевным платочком, затем, предварительно водрузив очки на нос, сложил руки на коленях и начал:

— Имя мое Аланджир ти Онанья Оролик, из рода Онанья. Род мой один из самых древних и уважаемых. Основатель оного, Аланджир, долгие годы плавал с норманнами, пока не осел в достославной Англии, в «Гастингс Холл». В молодые годы он покрыл себя боевой славой и увековечил домовых в мифах и легендах викингов, а к старости — домовничал в замке да растил детишек. Кровь отважного Аланджира не раз вскипала и в жилах его потомков. История моих предков несет в себе немало героических моментов. Стоит вспомнить имена…

— Стоп! — довольно грубо перебил я его. — Я не просил вас рассказывать обо всем вашем семействе! Я спрашивал, кто вы, и что это за место! — Человечек разочарованно вздохнул, снял и спрятал очки.

— Я домовой, молодой человек, смотритель библиотеки, хранитель Цитадели. Можете звать меня Рол.

— Домовой? — мой вопрос, казалось, снова разозлил его.

— Ну вот! Старая история! Сейчас он начнет тереть глаза или чертить в воздухе всякие глупые знаки!

Я слегка обиделся.

— Отчего же? Я просто удивился. Дело в том, что я в своей жизни не очень-то часто имел дело с домовыми.

— Заметно!

Домовой глядел хмуро и дул губы. Я попробовал снова.

— Я очень перед вами извиняюсь за то, что так грубо вас перебил. Поймите, я совершенно не представляю, где находится эта Цитадель, и как я сюда попал.

— Цитадель расположена у границы, на территории королевства Белгр. А вас принесли сюда черные и оставили лежать. Я всегда прячусь, когда они приходят. Черные плохо относятся к домовым и, как они выражаются, «всякой нечисти». Сначала я думал, ты — один из них, а потом смотрю, одежкой не вышел, да и вообще… — Взгляд его был полон скепсиса. — Тогда я решил привести тебя в чувство, а ты полез драться, — обвиняющий перст домового ткнул меня в живот.

— Я ведь уже извинился!

— Ладно, ладно. Я все забыл. — Рол блеснул на меня глазами из-под густых бровей, — Я уже представился, теперь твоя очередь.

— А? — Я поднялся, сделал пару шагов к двери и уткнулся в груду сваленных с полок книг, пол был так густо усыпан бумагой, что я не знал, куда поставить ногу. — Соколов Никита. — Я развернулся и, приподнимая листы носком кроссовка, двинулся к окну.

Домовой прищелкнул языком.

— Непобедимый Сокол. Красивое имя, но короткое. А как насчет генеалогии?

— Что насчет генеалогии? — Мозаичный витраж широкого библиотечного окна изображал писца, корпящего над книгой. Сняв пару томов с низенького подоконника, я встал на него, уперся лбом в стекло. Погода была хорошей — солнце жарило вовсю. Далеко внизу виднелся кусок каменной кладки и застывшая фигура в черной рясе с капюшоном.

— Э-э-э! Незнание генеалогии оскорбляет память предков. Но, если хочешь, я могу поискать в библиотеке и найти что-нибудь о тебе. Кто твои родители? Где ты родился?

— Вряд ли здесь будет что-нибудь, — я обвел взглядом стеллажи в сомнении, — Я родился в России. Да и не важно…

Рол подался вперед, вытаращившись на меня как на какое-нибудь чудо света.

— Россия? Старый мир? Ты пришел оттуда?

— Ну да. Послушай, а сколько же я тут провалялся?

Но Рол меня уже не слушал. Он носился по библиотеке, вздымая ногами бумажный снег, сбрасывая свитки со столов и причитая:

— О, светлое небо! Какое счастье, какая удача! Такого случая можно ждать тысячи лет, а тут он сам пришел ко мне в руки!

Замерев вдруг, он беспомощно оглянулся.

— Катастрофа! Где же оно?! Если я его не найду, это же будет ужас что такое! — И принялся с удвоенной энергией ворошить пергамент. Вдруг он радостно воскликнул. — Ага! Вот! Я нашел!

В высоко поднятой руке домовой держал перо и чернильницу. Схватив первый попавшийся чистый лист, он снова уселся в кресло, пристроил чернильницу, погрыз перо и склонился над бумагой…. Однако писать ничего не стал. Когда я уже начал гадать, чего же он ждет, домовой поднял на меня глаза и спросил возмущенно:

— Чего же вы ждете?

— Я? А что я должен делать?

— Диктовать!

— Диктовать?! Что?!

— Все! Расскажите мне обо всем, что произошло за последние тридцать лет в вашем мире. Я хочу знать все об Азии, Китае, Африке, Европе, Америке и, конечно об Англии, старой, доброй Англии — родине моих предков!

Я соскочил с подоконника. Двинулся назад по расчищенной дорожке, поднимая и просматривая листы. Это были деловые письма, сметы, договора, отчеты о строительстве — в сопровождении детальных и достаточно точных планов построек.

— Хорошо. Я расскажу все, что только смогу вспомнить. Но я и сам хотел бы задать пару вопросов. В последнее время весь мир для меня просто сошел с ума, и я хочу иметь разумное этому объяснение.

— Великолепно, молодой человек! Я готов ответить на любой ваш вопрос. Будем задавать их по очереди. — Тут он улыбнулся и лукаво подмигнул. — Только, чур, рассказывать все подробно и точно. История любит ясность.

Аланджир ти Онанья Авил снял запорошенный мукой фартук и, повесив его на гвоздь, вышел под остывающее осеннее солнце. Мельница, большой птицей приземлившаяся на вершину холма, лениво взмахивала крыльями. Ветерок едва шевелил опавшие листья. Серебряные паутинки ткали что-то в хрустально-прозрачном воздухе. Это была осень 1209 года от Рождества Христова. Отец Джеймс помог монахам загрузить последний мешок монастырской муки и пошел расплатиться с хозяином. Еще издали Авил замахал руками.

— Погоди, погоди распускать кошелек, отец. Вот к сочельнику родится у меня дочь, окрестишь ее, тем и расплатишься.

Отец Джеймс широко улыбнулся, увеличив число морщинок у рта. Светло-серые глаза его ласково сощурились под густыми белыми бровями. Стар уже стал отец Джеймс.

— А не сын?

— Хватит! Сколько уж можно? Дочь! Назовем мы ее Кристиной, и пусть голосок у нее будет, что твои рождественские бубенчики, раз уж приспичило ей родиться в такое время! — Мельник подошел, оперся о телегу, настроившись поболтать со старым другом.

— Слыхал новости, Авил? — Отец Джеймс встал совсем рядом, заговорил тише, — что говорят о доминиканцах? «Псы Господни, что идут терзать тела врагов Его». — Джеймс, очевидно, повторял чьи-то слова.

— Крестовый поход папы Иннокентия на еретиков? — Авил пятерней расчесал густую бороду. — Как же, наслышан.

— И что ты об этом думаешь? — Джеймс крутил в пальцах соломинку, через такие, бывало в детстве, пили собранный в берестяные баклажки березовый сок.

— А зачем мне об этом думать? — Авил успокоился, когда понял, куда клонит монах. Уже не первый год в окрестностях Гастингс холла селились беженцы. Пришлые говорили на чужом наречии, а в остальном всем походили на местных. Толковали, будто бы те пришли из Кале, Руана, а иные — из самой Тулузы. — Мы в Бога веруем, в церковь всегда ходим, да и не мой ли дед отдал Гастингс-холл под монастырь, когда старый лорд помер?

— Да я-то все это знаю. Вот только станут ли меня слушать? Кто знает, как оно повернется дальше? Джон — никудышный король. Аквитания, Нормандия, а теперь еще и Фландрия — все наши земли за каналом достались Филиппу. Джон отказался принять папского прелата. Иннокентий очень зол на него. Если в ближайшее время ничего не изменится… — Джеймс замолчал, выжидая.

Авил вынул соломинку из его пальцев, надкусил кончик, пожевал.

— Я участвовал в битве на реке Сенлак. Это было более ста лет назад, Джеймс. Я был так же молод, как и мои сыновья сейчас. Тогда тоже были плохие времена, Джеймс. Норманны пришли на землю саксов. Кто вспомнит теперь о тех днях? Кто расскажет, на чьей стороне я тогда выступал? Только пара стариков вроде меня. Не вечно же Джону сидеть на престоле? Бароны волнуются… Все проходит, Джеймс. Перемелется — мука будет.

— Ну, как знаешь. — Джеймс не мог скрыть досады, отнял и бросил соломинку наземь, — если что… приходи в монастырь.

Вернувшись домой, Авил первым делом увидел Тома. Мальчишка всегда встречал его с мельницы. Крепкий и стройный как молодой тополь, паренек не бежал работы и обещал стать отличным помощником.

— Как отец, Том?

— Уже лучше, дядя Авил. Идемте, мама на стол собирает.

В большой столовой на первом этаже собрались обе семьи. Только мельник Джон, сломавший на днях ногу, обедал у себя в комнате. Авил наскоро вымыл руки, пригладил волосы и сел за стол. Прозвучала короткая молитва, и два десятка ложек одновременно ударили по мискам. Обед как всегда проходил в молчании, и даже дети не очень-то шалили. Лишь налив в кружку эля, Авил позволил себе откинуться на спинку стула и слегка распустить шнурок на жилете. Жена Джона принялась убирать со стола, ей помогали многочисленные дочери мельника. Провожая взглядом маленькую Юдит, которая также не хотела оставаться в стороне и потому несла корзинку с ножами и ложками, Авил подумал, что именно такой и будет его дочь. У него уже было шестеро сыновей, но, Боже, как приятно, когда по дому бегает маленький ясноглазый колокольчик, задорно смеется и вешается отцу на шею, не считая это глупыми нежностями. Улыбнувшись своим мыслям, он встал, поцеловал жену Софью и пошел наверх, навестить Джона.

Выпив эля и поговорив о делах в деревне и на мельнице, два старых друга погрузились в молчание. Авил лениво наблюдал за тем, как солнце, с трудом перевалив высшую точку своего пути, медленно падало куда-то за горы. Джон снова плеснул себе эля, жадно припал к кружке.

«Уже третья сегодня», — невольно отметил про себя Авил. Это было не похоже на мельника.

С грохотом поставив пустую кружку, Джон вдруг выпалил.

— Я хочу, чтобы ты ушел, Авил!

Авил выпрямился на стуле, пошевелил затекшим плечом.

— Я и так собирался идти. Дел еще невпроворот…

— Нет, я хочу, чтобы ты ушел совсем!

Джон тыльной стороной ладони вытер внезапно выступивший пот. Авил опешил. Ища и не находя причин, он старался заглянуть в глаза Джона.

— Да что же так?

Еще ниже опустив голову, Джон прошептал:

— Люди и так Бог знает что толкуют из-за того, что я мельник…

— Доминиканцы!

Авил понял все. Глаза застлала черная пелена ярости, горло сжимали мучительные спазмы. Он едва взял себя в руки.

— Могу я забрать лошадь и кое-что из вещей?

Джон вскинул голову. В глазах его стояли слезы.

— Боже, да бери хоть все!

Авил коротко кивнул в ответ. Спустившись в зал, понял, что никому ничего объяснять не нужно. Софья, зарыдав вдруг, кинулась упаковывать вещи, сыновья тащили сундуки и корзины к телеге, домовой вывел из стойла лучшую лошадь. Руки, словно забыв привычные движения, путали упряжь.

— Дядя Авил, дядя Авил!

Авил, проклиная все на свете и чертову упряжь в первую очередь, обернулся на зов. Томми, взмахнув руками, резко остановился, глубоко вздохнул, восстанавливая дыхание. Помедлив, Авил протянул руку и взъерошил шевелюру мальчишки. Том привычно улыбнулся, но тут же нахмурился, сердясь на себя.

— Я тут подумал, дядя Авил, может мне к вашим сбегать, предупредить?

Два старших сына Авила уже обзавелись своими семьями и жили отдельно, один — в семье суконщика, другой — у печника.

— Ну что ж, беги…. Спасибо, Томми.

Тот тряхнул головой.

— До свидания, дядя Авил…. Возвращайтесь. А то без вас все как-то не так будет…. Уже как-то не так…

Дом мельника стоял на отшибе. Им не пришлось последний раз проехаться по центральной улице деревушки. Лошадь ровно шла в гору — к спрятавшемуся в зарослях можжевельника замку — сидя на передке, Авил спиной чуял тихий и печальный взгляд из занавешенных окон. У последнего поля стайкой воробьев на ограде нахохлились мальчишки. «Будто на ярмарку провожают», — подумалось домовому. Только вот никто не улюлюкал радостно и не подкидывал к небу плетеные из соломы шляпы.

Первое, что увидел Авил, въехав в ворота старого родового замка, были ряды телег, стреноженные лошади, костры, разложенные прямо на широком каменном дворе. Здесь собралась почти половина населения долины. В толпе беженцев перемешались бородатые домовые, невысокие и хрупкие лесные духи, кряжистые гномы, страшноватые гоблины и даже маленькие безобидные буки, которые только и умели, что ловить мышей, да вечером, свернувшись на стропилах, распевать свои бесконечные песни-сказки. Беззащитные твари путались под ногами, хныкая и просясь на руки.

Авила встретили сыновья. Оказалось, что они пришли сюда еще утром. Враз постаревший мельник всплеснул руками, увидав их. Кое-как устроив семью, братья францисканцы успокоили домового, пообещав скорый ужин и ночлег, Авил прошел к отцу Джеймсу, но не в его маленькую келью, а в Гастингс-холл, зал, носивший то же название, что и замок. Грустная улыбка отца встретила Авила.

— Я знал, что ты придешь.

Авил сокрушенно махнул рукой.

— Куда нам теперь? В горах мы не выживем, да и как нам без людей?

— Есть новые земли. Места всем хватит. — Отец Джеймс горестно вздохнул. Склонился над расстеленной на столе картой. Борей, надувая толстые щеки, гнал корабль сквозь Дуврский пролив прямо в пасть морскому чудовищу. — Ты думаешь, так только здесь? Так сейчас везде, куда дотягиваются руки Иннокентия и «псов» его…. — Джеймс взял перо и тонкой твердой линией очертил границы. — Ну, да ладно. Еще два дня ждем, может, кто подтянется, а потом вас проводят. Ты удивишься, но это близко.

Когда Авил вернулся к семье, монахи уже успели разнести ужин, и его ждала дымящаяся тарелка. Маленький сынишка Авила держал на руках буку. Неотрывно глядя на огонь огромными золотыми плошками глаз с черными точечками зрачков, зверек мурлыкал свою песню. Мяукающие звуки постепенно превращались в четкие слова, сплетающие нехитрый узор сказки.

Начинался Исход.

Когда стопка исписанной бумаги достигла значительных размеров, домовой откинулся на спинку кресла и помахал уставшей рукой. Осторожно, будто боясь поломать, согнул и разогнул пальцы, подул на ладонь. Я тоже чертовски устал, и язык у меня уже заплетался как у пьяного, а голова трещала от переполнявших ее дат и событий.

— Хуже некуда, молодой человек. Ваши познания оставляют желать лучшего. Разве можно проявлять такое неуважение к истории собственного мира? — блаженная улыбка на лице Рола противоречила сказанному, он явно остался доволен проведенной работой. Я сам удивился, сколько подробностей прошедших тридцати лет — всей моей недолгой жизни — врезались в память и всплыли, понукаемые настойчивым домовым.

Если об этом мире я не знал ровным счетом ничего, то Рол проявлял небывалую осведомленность в событиях новейшего времени. Я с трудом придумывал вопросы, а Рол выстреливал их со скоростью пулемета, заваливая меня именами, которые вызывали лишь смутные ассоциации. Я готов был уже молить о передышке, когда Рол вскочил вдруг, схватил исписанную бумагу и письменный прибор и сунул все это под кресло. Похоже, мне не суждено было привыкнуть к странностям моего нового друга.

— Что ты делаешь?

— Сюда кто-то идет, мне надо спрятаться. — С этими словами он взобрался на спинку дивана, поближе ко мне и уставился на дверь выжидательно.

— Ро-ол! — позвал я, — Ты вроде бы хотел спрятаться?

— Тише! — зашипел на меня домовой. — Чем я по-твоему только что занимался?

— Подозреваю, — я скосил глаза на его ступню, которую он только что, умащиваясь, поставил мне на плечо, — ты будешь первым, кого увидят, если сюда кто-нибудь войдет.

— Потом объясню. Ш-ш-ш!

Тут дверь распахнулась. В проеме показался уже знакомый мне монах. Картинно замерев на входе, он переступил порог, радушно распахивая руки. Улыбка источала дружелюбие, а голос лился как мед из переполненных сот.

— Рад. Очень рад, что вы избежали смертельной опасности. Мне с трудом удалось вытащить вас из западни. — Монах уселся в кресло, сцепил пальцы и уставился на меня едва ли не с любовью. Домового он не замечал вовсе. Создавалось впечатление, что монах действительно не видит Рола. — Надеюсь, вам уже лучше? — осведомился он с искренней заботой в голосе. — Вы, вероятно, голодны?

Не дожидаясь ответа, монах прищелкнул пальцами. Вошли двое черных, один нес низенький столик, другой — поднос с хлебом, мясом и зеленью. Рол оживился и беспокойно заерзал на своем насесте. Склонившись к моему уху, он прошептал едва слышно:

— Мо-ло-ко.

Я склонил голову набок.

— Попроси принести молока! — я получил ощутимый тычок в плечо за свою непонятливость.

Как только столик занял свое место перед диваном, я по-хозяйски набрал полные руки еды — ломоть хлеба, кусок буженины, пупырчатые огурцы, щелкнул крышкой серебряного кувшинчика, в ноздри ударил винный дух. — Если вас не затруднит… — я откусил здоровенный кусок, только тут почувствовав, насколько голоден, ведь мне так и не удалось толком поесть, — не могли бы вы принести немного молока?

— Молока? — тон монаха на долю секунды потерял свою медоточивость, я успел заметить тень отвращения на его лице и, довольный, запихнул в рот половину огурца, надкусил смачно. Однако монах быстро справился с собой. — Для вас, что угодно. — Он кивнул черным, и те удалились.

— Ах, Никита! — Я едва не поперхнулся, он уже знал мое имя! — Вы даже не представляете, как жестоко вас обманули, какой опасности вы избежали благодаря моему своевременному вмешательству. — Я действительно этого не представлял. Этот монах со своими рясами появился в самый неподходящий момент. Однако скептическое выражение моего лица осталось незамеченным. — Вас обманули! Лживыми путями заманили сюда, чтобы использовать в своих целях!

— Что вы говорите! — деланно ужаснулся я, надеясь сбить черного с этого патетического тона.

— Девочка! — Продолжал он на той же ноте, постепенно забирая все выше — Маленькая девочка обликом и воплощение Сатаны душой! — Этот выпад он завершил, низко нагнувшись над столом, практически ткнувшись длинным острым носом мне в лицо. Глаза его горели фанатичным огнем. Вот теперь я был ошарашен.

— Да, неужели?

— Бесспорно! Воспользовавшись своим грязным колдовством, она очаровала вас. Вы пошли за ней, сами не понимая, куда и за чем вы идете! Судьба милостива. Если бы воины господа не шли за ней по пятам, не давая передышки, она, конечно же, не выпустила бы вас из своих цепких лап. Но мы смогли вовремя прийти к вам на помощь. — Странно, но я вовсе не чувствовал желания кинуться ему на шею и благодарить за избавление. Я завернул кусочек корейки в лист салата и, эстетствуя, воткнул в рулет хвостик петрушки.

Мое молчание вдохновило монаха на новые откровения:

— А вы знаете, кто прислуживает этой ведьме? — очевидно, он собрался добить меня. Длинные бледные пальцы впились в края столешницы, глаза увеличились до размеров неестественных. — Оборотень!

Я моргнул, откинувшись. Теперь я вспомнил. Вспомнил холодный, равнодушный взгляд желтоглазого гиганта и вспомнил волка ночью у ручья. Я почти узнал его в таверне! Выходит, монах был прав. Все сходилось. Все было именно так, как он и сказал. Я понимал это умом. Но, черт возьми, я не хотел понимать этого сердцем. Мне вспомнилась маленькая тонконогая девчушка. Держа меня за руку, она смотрела на восходящее солнце, такое же огненно-рыжее, как и ее волосы. Когда я встретился с ней взглядом — там в таверне…

— Чем заслужил я такое внимание к своей особе? — Я позволил себе оборвать несколько виноградин, но они не утолили внезапно подступившую жажду. Пить вино, потребовав молока, казалось нелепым, да и не хотелось туманить из без того больную голову.

— Как добрый самаритянин, я протягиваю руку помощи ближнему, — расплылся в улыбке монах.

Я не сдержал досады, поморщился.

— Да нет же! Со стороны колдуньи?

— Кто может разобраться в ее темных замыслах? Мы давно охотимся за ней, вы — случайная жертва, мы не могли не прийти на помощь. — Он был прав во всем, но почему я так не хотел ему верить?

— К чему была эта сказка? Еретик, дьяволопоклонник, убийца?

— Помилуйте, Никита, — у него на все был готов ответ, это читалось в его маслянисто блестящих глазах, — как еще мы могли вырвать вас из лап Вадимира? Капитан возомнил себе бог весть что… Но мы-то знаем, кто вы и откуда. Долг ордена присматривать за путешественниками между мирами.

— Вы можете отправить меня домой?! — на минуту я поверил ему.

— Конечно! — Ему не стоило так торжествующе улыбаться, увидев надежду и веру в моем взгляде. — Однако… вы, видимо, не осознаете всю глубину угрожающей вам опасности. Чары колдуньи очень мощны. Со дня на день сюда прибудет наш адепт. Святыми молитвами братьев и рукоположением он снимет с вас заклятье. Затем я лично прослежу, чтобы вы вернулись домой.

Поднявшись, монах направился к выходу. Дверь отворилась, и появился черный с кувшином в руках.

— А вот и ваше молоко, — обернулся монах на прощанье.

Ключ щелкнул в замке, как только закрылась дверь.

Глава 7

С трудом оторвавшись от кувшина, Рол удовлетворенно вздохнул. Я тупо пялился в запертую дверь.

— Не беспокойся, — Рол проследил мой взгляд. — Я домовой. Я отопру.

В два прыжка он переместился со спинки дивана на пол и принялся расхаживать взад-вперед, размахивая правой рукой, и прихлебывая из кувшина — в левой.

— Я, кстати, за всеми своими изысканиями так и не узнал, кто ты такой и как тут, собственно очутился.

Рол остановился, глядя выжидающе. В черной бороде спряталась пара жемчужных капель. Я сглотнул, потянулся к винограду, окончательно решив не трогать вино, набрал полную горсть.

— Слушай, а почему монах тебя не видел? И как ты узнал, что он идет? — Я сорвал губами пару виноградин, по деловому, уже не играя напоказ, придвинул поближе круги розового, тонко нарезанного мяса, отломил хлеба.

— По долгу службы я обязан знать: что, кто и где в доме находится. А если я не хочу, чтобы кто-то меня увидел, я просто отвожу ему глаза, — Рол притопнул ногой, — я задал вопрос!

— Ага, — я думал так же лихорадочно, как и жевал, — а почему ты не мог найти чернильницу?

Надо отдать ему должное, Рол чуточку смутился:

— Я чувствую не точное место, лишь приблизительное расположение. Я видел, что чернильница в этой комнате, но не знал, где именно. — Он вдруг постучал по носу вытянутым указательным пальцем, — зачем ты им нужен, Никита? Что такого ты знаешь? Чего ты боишься?

— Я ничего не боюсь! — Я отложил ощипанную виноградную кисть. Вынул из-под блюда сложенное вчетверо полотенце, принялся тщательно вытирать руки. По лицу Рола пробежала брезгливая гримаска. Я не обратил внимания. Ещё раз хорошенько подумал, — да, я не боюсь. Но мне надоела ситуация, в которой каждый вертит мной, как хочет. Я не привык оказываться в центре всеобщего нездорового внимания.

Рол раскачивался на каблуках, меряя меня насмешливым взглядом:

— Полная дезориентация в ситуации утраты причинно-следственных связей. Не удивительно, что вашу историю, по твоим словам, переписывали несколько раз. Поди, разберись… А ты говоришь… — он усмехнулся, прищурился и, подмигнув, вдруг сгинул.

— Вернись! — Я сжал голову в ладонях: кажется, утихшая, было, боль в затылке грозила вернуться с новой силой, — Рол! Рол, где ты? — Тщетно. Мне никто не ответил.

Я встал. Сделал пару осторожных шагов. Рол не подвернулся под ноги и не выдал своего присутствия шорохом. Я вообще засомневался, вдруг, что домовой всё ещё находится в библиотеке. И я отправился в путешествие вдоль бесконечно высоких, уходящих под темный резной потолок, стеллажей.

К верхним полкам вели пятиметровые лестницы, они легко скользили по жёлобам в полу, стоило чуть тронуть ладонью. Стены библиотеки постепенно сдвигались, и вскоре я вышел к её сердцу. Там лепестками цветка раскрывались ещё три такие же комнаты, точно так же забранные стеллажами вдоль стен и уставленные столами, столиками, креслами и — в глубине, у самого окна — одним большим кожаным диваном. Двери были в двух комнатах из четырех. Там из окон был виден лишь кусок крепостной стены и неподвижно замерший страж. Зато два других показывали кино поинтереснее. Одно: маленький кусочек внутреннего двора далеко, у дальней стены Цитадели, и огромную, сплошную — без следов кирпича или каменной кладки, без единого окна — иссиня черную башню в центре. Почти припав к подоконнику — щека коснулась теплого дерева — я сумел увидеть вершину этой центральной башни и, вроде бы, ленту моста, уходящего куда-то вбок. Последнее: все тот же, хорошо знакомый лес за широкой межой вырубленных деревьев. Не было видно ни тракта, ни даже тропинки.

Эта комната показалась мне более ухоженной, чем остальные, и я решил, что напал на следы Рола. В самом деле, взобравшись почти под потолок, на одной из полок у самого окна я обнаружил аккуратно заправленную постель, письменный прибор у изголовья и три сундучка — в ногах. Рядом с прибором лежала толстая книга со множеством матерчатых язычков-закладок и стопка накрест перевязанной синей лентой бумаги. Беглым взглядом окинув все, я поспешил спуститься.

Блуждая по комнатам, обнаружил, что одна — наиболее захламленная — отведена под хозяйственную часть, и хранящиеся там документы заинтересуют разве что комендантов городов Белый Дол, Храт, Сторица, другая — та, в которой обосновался Рол — содержала тома исторических хроник, километры дипломатической корреспонденции. Имена адресатов говорили мне меньше, чем титулы. Разбирая пожелтевшие листы, я сообразил, по крайней мере, что в этом мире существуют как минимум два языка, в которых без труда можно было узнать современные мне русский и английский — различия в написании были практически не заметны, — и лишь два крупных королевства, соединенных кровными узами и перевязанных ленточкой тракта Двух корон. На протяжении, по меньшей мере, пятисот лет отношения их были сложными, но ни разу дело не доходило до крупных стычек. Чувствуя силу друг друга, соперники предпочитали обмениваться полными желчи дипломатическими нотами, да редкими приграничными склоками. Судя по подписям, в Белгре у власти стояла религия, и король являлся одновременно первосвященником. Будто подслушивая давно начавшийся разговор двух совершенно незнакомых мне людей, я скоро запутался в именах и датах, и понял, что ничего нового из туманных полунамеков меж строк уже не почерпну.

Тогда я оставил зал ради следующего — он не заинтересовал меня на долго. Флора и фауна этого мира — безусловно уникальная — на мой беглый взгляд была так же интересна и бессмысленна, как природа Командорских островов. Физика же для всех миров казалась совершенно одинаковой. А вот в последнем отделе я застрял надолго.

Листы на полу разительно отличались от всех виденных мной ранее, и, подняв первый же, я сразу узнал распотрошенный научно-популярный журнал отечественного производства. Судя по всему, страница выпала из середины статьи о пчеловодстве. Я присел и скоро в грудах разноформатных листов обнаружил пару обложек. «Крокодил», «Техника молодежи», «Работница» — я хорошо помнил эти журналы, в детстве они регулярно появлялись на кофейном столике, а моя тщательно рассортированная подшивка «Техники» до сих пор пылилась где-то у мамы на антресолях. Я кинулся к полкам и с радостью обнаружил собрания сочинений отечественных и зарубежных классиков. Смеясь, я бежал вдоль стеллажей, не обращая внимания на вспархивающие из под ног листы, пальцы скользили по выпуклым корешкам — глянец, картон, ткань, кожа. Добежав до окна, упал на диван, хохоча.

Успокоившись, я почувствовал под пальцами непривычно-шероховатую поверхность. Перекатившись на живот, глянул вниз — рука почти касалась пола и груды темных, мелко испещренных клинописью берестяных полос. Припав щекой к нагретой солнцем коже дивана, я поднял одну — берестяная грамотка странно, непривычно зашуршала. Я замер, испугавшись, что вот сейчас темный лоскуток рассыплется в прах. Но всё обошлось. Пробежал глазами пару строк и ничего не понял.

Обратно я шел, будто по углям. Добравшись до первых полок, убедился, что книги там — максимум семидесятых годов издания. Да и тех — чуть. И все равно идиотская ухмылка не хотела сходить с лица. Я прихватил томик Джека Лондона и побрел туда, где меня нашел Рол. Во мне крепла уверенность, что вскоре я вернусь домой. Я только что видел неопровержимые доказательства связи двух миров, может быть непрочной, но постоянной, уходящей корнями далеко в прошлое. Я настолько убедил себя в этом, что раскрыв сборник увлекательнейших рассказов любимого писателя, не заметил, как заснул, умиротворенный.

— Вставай, — конечно же Рол вернулся. За время отсутствия его манеры не претерпели существенных изменений, он расталкивал меня достаточно бесцеремонно. — Надеюсь, ты не станешь ждать здесь этого… адепта, а?

— Почему же? Может он действительно снимет с меня заклятие? — Я потянулся, протер глаза, заходящее солнце бросало алые отсветы, и пол казался усыпанным крупными лепестками розовых цветов.

— Нетренированная память, отсутствие внимания, неумение мыслить логически. И это на него я трачу свое драгоценное время! У меня возникают сильнейшие сомнения на ваш счет, молодой человек… — Я застонал. Домовой сунул мне в руки плотно упакованный мешок, я сразу запутался в лямках. — Ты хоть сам веришь в то, о чем говоришь? — он вопросительно склонил голову набок.

Рол был серьезен. Более того, Рол был встревожен, я увидел это в его взгляде.

— Нет. — Ответил я, разом подобравшись. Я проснулся, наконец, окончательно и сумел разобраться с заплечным мешком. — Извини, Рол. Я запутался. Я уже не знаю, кому мне верить, но одно я знаю наверняка. Я хочу уйти отсюда. И уж точно никому не позволю копаться у меня в мозгах.

— Это уже что-то… — Рол принялся энергично вышагивать перед диваном. — Куда ты думаешь идти?

— Рол! — Я вспомнил вдруг причину радости, тепло свернувшейся глубоко в груди. — Рол. Эти книги, там, в другом зале. Книги из моего мира. Они здесь, потому что есть проходы? Потому что проходы действуют?

— Не совсем. — Рол замер, широко расставленными ногами крепко уперся в пол, подпер кулаком подбородок так, что встопорщилась черная курчавая борода. — Проходы были всегда. А вот люди, которые могли бы открывать их…. Для этого надо быть либо очень могущественным колдуном… либо — хранителем ключа. И сейчас наш добрый друг, страт Клемент, убежден, что хранитель ключа — ты.

Я не всполошился, нет, я скорее обрадовался. Мне живо вспомнилась Рокти, она убеждала меня, будто я не смогу вернуться домой сам.

— Ключ — это вещь? Что это такое? Не мог ли я потерять его? — Вещи оставленные в карманах куртки, и пропавшие без следа, часы, которые Вадимир принял было за браслет. Это вызывало беспокойство.

— Никто не знает толком. Понимаешь, — Рол подошел ближе, положил ладонь на плечо, заглянул в глаза, — еще никогда хранители не жили достаточно долго, чтоб рассказать — что такое ключ.

Руки разом ослабли, заплечный мешок едва не скатился на пол, я еле успел его подхватить.

— Очень жаль, но для тебя действительно будет лучше как можно скорее убраться отсюда. Как можно дальше. Домой. Охота за тобой уже началась, и каждого в этой игре твоя жизнь будет заботить лишь постольку, поскольку. — Он развернулся, не позволив мне собраться с мыслями. — Проход. Ты знаешь, где он находится?

Даже не взглянув на специальную лесенку, домовой ловко, как белка, взобрался по стеллажам и, закрепившись под самым потолком, принялся сбрасывать на пол какие-то свитки. Я подошел и поднял несколько бумаг. Это были карты и схемы. Рол успел уже спуститься, забрать свитки с пола — выдернул лист у меня из рук — и теперь раскладывал их на ближайшем столе.

— Ну… Там недалеко дорога, в лесу живут ктраны и протекает какая-то небольшая речка…

— Дорога двух Корон, река Рьянка. Сейча-ас… Забери мешок, — домовой ткнул в сторону дивана, — там все, что только может понадобиться. Не вздумай перебирать его. Пока он сложен так, что любая нужная тебе вещь должна сразу оказаться под рукой. Конечно, — я поднял мешок, он не казался очень уж большим или тяжелым, — по мере того, как ты будешь им пользоваться… Где?

Я кинул взгляд на карту и увидел, наконец-то, землю, по которой шел. Мой маршрут, показавшийся мне бесконечно долгим, пересекал лишь мизерную часть этого мира. Тракт казался таким же длинным, как Великая китайская стена. Он брал начало на Севере, от большого озера в самом сердце Белгра — островок в его центре назывался Храт — проходил чуть наискось сквозь всю страну и пересекал границу в большом О'ктранском лесу рядом с крохотной речушкой Рьянкой. Дальше он шел по прямой к югу, через равнину, лес, болота, горную гряду и терялся где-то за пределами карты.

— Здесь. — Я ткнул пальцем.

— Великолепно, а мы — вот тут. — Короткий и толстый палец Рола с розовым, ровно остриженным ногтем, постучал по точке совсем рядом с моим, — Всего лишь на другой стороне границы.

— Как я перейду?

— На твоем месте, я бы об этом сейчас не беспокоился. Тебе надо выйти за стены Цитадели и уйти так далеко, как только сможешь. Самое главное — опустить один из внешних мостов. За стеной — ров, наполненный водой. Он не глубок, но с теми, кто там живет, лучше не связываться. Тебе надо выйти, как только сядет солнце. А я опущу мост.

Сдернув со стола карту, Рол свернул ее в трубочку, упаковал в короткий тонкий тубус.

— Это не самая лучшая карта в Цитадели, поэтому я и отдам ее тебе. — Он все равно казался недовольным. Я спрятал тубус в боковой карман заплечного мешка, Рол с сожалением поглядел на оставшийся торчать кончик, вздохнул. — Тебе понадобится оружие… Погоди.

Домовой засеменил к центру библиотеки, скрылся в уже сгустившихся там сумерках и долго не появлялся. Я понял, что он направился к своему «логову». Когда через несколько минут он вынырнул из полумрака, в руках у него был достаточно длинный для домового, но явно короткий для меня сверток.

Это оказался аккуратно свернутый плащ с капюшоном — очень похожий на робу монахов, а из его складок Рол вынул короткий меч в ножнах. Перевязь явно не была рассчитана на людей моего роста, и пока домовой удлинял ее кожаными ремешками, я вынул клинок из ножен. Длиной сантиметров пятьдесят, он был, тем не менее, ощутимо тяжел, не в последнюю очередь за счет массивного навершия в виде шара. Гарда была едва обозначена — оказалось, что это достаточно удобно, иначе моей ладони было бы тесно. Я поднял меч над головой, сделал пару пробных замахов и едва не выпустил клинок, когда тот устремился вниз — настолько тяжелым он был. Поморщившись, Рол спрыгнул со стола, на котором разложил перевязь.

— Не так. Это все ж не рыцарский меч. — Я послушно вложил клинок в протянутую ладонь. — Острие узкое и хорошо заточено. Просто ткни обидчика в живот. Результат превзойдет все твои ожидания, поверь мне. — Маленький бочкообразный человечек в красном, расшитом золотом камзоле вдруг удивительно изящно выбросил руку с клинком и, по обозначенной траектории, сделал шаг вперед, согнул ногу в колене. — Не забывай про ноги, — домовой выпрямился, потеряв внезапно воинственный вид, — грамотно исполненная атака придаст удару силу. Да и противник может неверно оценить разделяющее вас расстояние. — Взгляд, которым он одарил меня, произнося эти слова, был полон искреннего сомнения. — Это хорошее оружие. Береги его.

Клинок отправился в ножны. Подняв со стола, Рол нацепил на меня перевязь, прикрепил меч у пояса, я развернул плащ и накинул его на плечи, тот разом задрапировал всю фигуру.

— Не забудь про капюшон, — Рол деловито одергивал полы, — я выведу тебя потайным ходом. Внизу, у ворот есть ниша, покуда мост не опустится на треть, стой там. Надеюсь, ты хорошо прыгаешь. Если мы опустим мост ниже, нас заметят часовые со стены. Тебе надо будет прыгнуть с моста на берег. Постарайся не шуметь, и не свалиться — вылавливать будет уже нечего.

Наконец домовой отступил, кивнул, удовлетворенный осмотром:

— Гляди, тебе нужно идти очень быстро, без остановок, но и очень тихо. Лес полон лазутчиками Белгра что по эту, что по ту сторону границы. Хорошо, если ты найдешь ктранов — попроси у них помощи. Думаю, их следопыты не откажутся довести тебя до места.

Что бы ни услышал Рол за время своего отсутствия, он явно ничего не знал о Рокти.

— Ну, идем?

Он развернулся, и я поспешил за ним. Солнце уже село, а луна еще не взошла. Мрак, едва сгустившийся у окна, в центре библиотеки был практически абсолютным. Шаги мои стали неуверенными, но Рол схватил меня за руку и настойчиво потянул вперед. Я двигался, уже не ведая, куда ступаю и скорее угадал, чем увидел, что остановились мы не дойдя пару метров до центра. Рол выпустил мою ладонь, завозился где-то справа, раздался скрежещущий звук, и практически под ногами медленно начало открываться небольшое отверстие в полу. Я видел его лишь потому, что дыра была на порядок темнее, чем пространство вокруг. Невольно я отступил на шаг.

— Не бойся. Это лестница, она ведет к основанию башни. Там, через короткий переход, мы выйдем прямо к арке.

Что-то чиркнуло, и я увидел, наконец, домового. Стоя у края дыры, он выкручивал короткий фитиль пузатой, защищенной стеклом лампы. Под ногами угадывалась первая ступень в темную бездну. Закрыв боковое окошко ровно разгоревшегося светильника, Рол ступил вниз и практически сразу скрылся с глаз, оставив лишь рассеянный свет за спиной. Я поспешил за ним, ступени были достаточно высокими, крутыми и ощутимо скользкими. Я попробовал было опереться о стену, но быстро отдернул руку — пальцы вязли в толстом слое то ли паутины, то ли липкой, свалявшейся пыли. На третьем шаге узкий коридор заполнился многократно усиленным скрежетом, и едва угадывавшееся отверстие над головой закрыла тяжелая каменная плита. Ступая очень осторожно, и потому — медленно, мы спустились на десяток пролетов вниз. Даже наши шаги теперь звучали приглушенно, а из-за стен вообще не доносилось ни звука, хотя я подозревал, что тоннель, серпантином обернувшийся вокруг некой оси, граничит со многими помещениями башни. Переход внизу оказался не таким уж коротким и путь по нему занял почти столько же времени, сколько и спуск по лестнице. Зато, проход был заметно суше — в нем чувствовалось дуновение множества сквозняков, стены были чистыми, а потолок — подкопчен огнем факелов. Я понял, что этим проходом достаточно часто пользуются, и, возможно, не только домовой. Едва в ровном свете лампы показался тупик, домовой прикрутил фитиль, тронул рукой стену, и каменная кладка, казавшаяся сплошной, медленно двинулась в сторону. С минуту мы стояли молча, чутко прислушиваясь к редким крикам ночных птиц в лесу и перекличке часовых на стенах.

— Жди здесь, — едва слышно прошептал Рол и, потушив лампу окончательно, скрылся. Я едва почувствовал прощальное прикосновение его ладони к моему локтю, и понял, что так и не успел поблагодарить домового за живое участие.

Я закутался в плащ плотнее и медленно вышел под арку. На небо уже выползли две луны — белая и красная. Забыв наставления Рола, я вышел из ниши и прошел пару шагов по направлению к внутреннему двору. Черное небо пересекали еще более черные полосы. Широкий двор окружала крепостная стена с четырьмя башнями по углам, посреди просторного двора изящным цветком на тонкой ножке раскрывалась к небу цитадель. Сплошной монолит черного камня, без входов, без окон и, надо полагать, без помещений. На просторную смотровую площадку вели четыре моста, перекинутые с донжонов. Насколько я мог судить, Цитадель и крепость не были единым архитектурным сооружением. Наверняка крепостные стены и угловые башни достраивались много позже возведения самой цитадели. Если эту черную штуку посреди двора вообще кто-то строил.

Поёжившись под порывом свежего ветра, я запрокинул голову, вслушался, пытаясь вычислить, где же там Рол. Звуки шагов по внутренним мостам и крепостной стене, звон молота в кузнице, тихое шуршание под противоположным сводом арки — крыса? — Рола не было слышно. Я с тоской посмотрел на огромный, железа и дерева подъемный мост. Словно в ответ на мой взгляд, он начал медленно, натужно опускаться. Не дожидаясь, пока мост коснется земли, я ринулся вперед, но тут же был остановлен криком:

— Стоять!

— Слева заходи, слева! — Шелест металла о ножны и сдавленные звуки борьбы, подсказали, что наверху не все благополучно.

— Готов! Двое наверх, перекрыть выходы, кто-нибудь — на ворот! Поднять мост! — Путь все еще был свободен. Я последний раз оглянулся на полуопущенный мост, крепко выругался и выбежал во двор.

На крепостную стену и дальше — на башню — вела каменная лестница. Поднявшись на несколько ступеней, я был вынужден остановиться. Чуть выше стоял один из черных. Перегнувшись через перила, он смотрел вверх. Тихонько спустившись, я плотнее запахнул плащ, накинул капюшон. Низко опустив голову, начал подниматься медленно и шумно. Черный обернулся и спросил, чуть помедлив:

— Чего это у них там?

— Иду вот… Разбираться, — пробурчал я, не поднимая головы.

Тот опять перегнулся через перила. Стараясь сохранять спокойствие, я прошел дальше. Внутренне ликуя, миновал охранника, когда он заговорил снова:

— Не стоит туда ходить. У нас свой пост, у них — свой. Сами разберутся.

Я развернулся. Охранник стоял вполоборота. Он еще смотрел вверх, одна рука опиралась на парапет, другая — нащупывала прислоненный к стене посох. Вынужденный действовать быстро, не раздумывая, я оперся руками об ограждение и изо всех сил, обеими ногами ударил черного в грудь. Опрокинувшись, тот кубарем покатился вниз по лестнице. Я побежал, перепрыгивая через ступеньки, и пулей вылетел на крепостную стену. Один из черных шел навстречу.

— Что стряслось-то? — крикнул я, едва отдышавшись.

— Молчать! Веревку! Живо!

Я принялся судорожно теребить плащ в попытке изобразить активные поиски. На мое счастье, черный прошел мимо, не задержавшись.

— Наверху. Свяжете и бегом на свой пост. Сдав смену, отчитаетесь старшему клирику.

— Будет исполнено! — с трудом выдавил я и побежал ко второй лестнице, ведущей на крышу башни, на ходу вынимая из ножен меч. Три пролета дались мне с трудом, я совершенно запыхался, но, очутившись наверху, забыл обо всем.

Там перед Ролом, опустившись на одно колено, стоял черный. Удобная позиция открывала незащищенную шею.

— Веревку! — потребовал он, даже не взглянув на меня.

Я замер. Взгляд метался с жалкой, распростертой на камне фигурки домового на требовательно протянутую руку. Горький комок подкатывал к горлу. Сглотнув, я занес меч для удара и изо всех сил опустил рукоять на затылок черного. Тихо вздохнув, он мягко повалился на бок. Перевернув на спину, я опустил руку на грудь — черный дышал, и я занялся Ролом. Домовой выглядел скверно. Лицо покрывала смертельная бледность, бисеринками блестел на висках пот. Я бережно поднял его на руки.

— Не стоило затевать всего этого, Никита. Своим побегом вы поставили под удар друга. — Голос монаха был по-прежнему вкрадчиво-ласков. Поднимаясь с колен, я обернулся через плечо. — Давайте забудем это досадное недоразумение. Вам нужна помощь, Никита. Вы прикоснулись к прокаженному, и только мы можем очистить вас от скверны.

Толпа черных, выплескиваясь у лестницы, растекалась полукольцом, ненавязчиво отрезая мне пути к отступлению.

— Отдайте домового моим людям. Он ранен, нуждается в лекаре. Ваш духовный лекарь прибудет на рассвете, Никита. К чему упорствовать?

Монах продолжал заговаривать зубы, но я уже не слушал. Затравленно оглянувшись, я увидел внутренний мост, ведущий к смотровой площадке на вершине Цитадели. Движимый первым порывом, я бросился туда. Молча, без криков и суеты, толпа черных ринулась следом.

— Живым! — монах резко прекратил свои излияния. — Брать только живым!

Эти слова придали мне сил. Я бежал на пределе напряжения, так как никогда еще не бегал в своей жизни. Когда до смотровой площадки оставался какой-то шаг, я почувствовал посох, подсекающий мне ноги. Падая, я упустил Рола из рук, безжизненное тело домового полетело вперед и вверх, а мои ладони заскользили по камню, прокатились по гладкой полированной поверхности, схватили и, разворачивая, толкнули дальше, вперед все тело, противоположным концом посоха отпихнув настигающего черного.

Вот так, юзом, на заднице, я въехал спиной вперед в жарко полыхающий костер.

Я страшно обжег ладони. Плащ за спиной вспыхнул факелом, заорав, я вскочил на ноги, обожёнными руками срывая горящие тряпки, хлопая по тлеющим штанинам и плача от нестерпимой боли в ладонях. Боль была настолько дикой, что, упав на колени, я нянчил покрывающиеся волдырями руки, не замечая ничего вокруг, не давая себе труда задуматься, откуда, собственно, взялся этот треклятый костер.

Услышав звук вынимаемой стали и почувствовав подбородком холодное касание, я поднял голову, ожидая увидеть черных.

— Жалкое зрелище… — на меня уставились один темный глаз и пустой провал глазницы. Шею щекотало лезвие огромной секиры. — Может, ты прекратишь выть как ужаленный пес и расскажешь нам, откуда взялся?

Оглянувшись, я с трудом сообразил, что все еще нахожусь на смотровой площадке Цитадели. Вот только теперь она была полна разномастным сбродом, и единственное, что было у них общего с гнавшимися за мной монахами — это холодно поблескивающая обнаженная сталь. Кольцо вооруженных людей постепенно сжималось.

— Я не привык, чтобы люди появлялись из воздуха вот так, за здорово живешь. И я жду объяснений. — Бородатый верзила, по всему судя, вожак этой шайки, небрежно перехватил рукоять секиры, лезвие качнулось, жиганув новой, живой болью.

Схватившись за горло, я почувствовал под пальцами кровь.

— Стойте! — высокий, крепко сложенный человек с длинными светлыми волосами, свободно струящимися по плечам, лезвием своего меча отвел секиру от моей шеи. Одноглазый верзила, будто не веря своим глазам, проследил движение. Медленно набрал полную грудь воздуха и так же медленно выдохнул. Я вытаращился во все глаза. Я знал его, именно он помог мне бежать из обоза.

— С каких это пор ты отдаешь здесь приказы, Сет?

Под взглядом верзилы Сет несколько смешался, но все же продолжил:

— Думаю, когда ты узнаешь, кто этот человек, у тебя пропадет всякая охота убивать его.

— Говори. Я всегда готов слушать… когда говорят дело.

— Он — подданный Белгра. Когда-то был чертовски богат и имел связи при дворе, но его подловили на черной магии и идолопоклонничестве, — я во все глаза смотрел на человека, повторявшего историю, уже слышанную мной в таверне, — кровавые жертвоприношения, убийства младенцев — в Белгре такое даром не проходит.

— Чернокнижник… Это объясняет его появление. Но какая нам радость с того, что он был богат когда-то? — Верзила разглядывал меня, словно кобылу на торгу. Я невольно поежился.

В серых глазах Сета сталью сверкнуло раздражение, но он продолжал спокойно.

— Я встретился с ним, когда мы с ребятами Ката промышляли в Октранском лесу. — Это привлекло мое внимание. До сих пор я был уверен, что Вадимир не ошибался, считая Сета атаманом шайки. Мой удивленный взгляд не ускользнул от Одноглазого. Сет продолжал как ни в чем не бывало. — Уж не знаю, как он угодил под облаву, но мы оказались в одной связке. Он плел, что живет в заброшенном доме в чаще, в этом проклятом месте… Тогда мы только посмеялись, но теперь — я верю. — Серые глаза скользнули по моему лицу, но я успел поймать его взгляд, снова попросить о помощи. — Он бежал вечером того же дня. А на следующий день приехал страт короля Ссарома четвертого. Они долго говорили с офицером, а потом гвардейцы разделились. Часть осталась с обозом, другая — ушла со стратом и капитаном Вадимиром. Они пошли ловить этого человека. Вы только представьте себе, — Сет обернулся к внимательно слушавшей толпе разбойников, чуть возвысил голос, — отряд гвардейцев и монахи ловят одного человека, который бежал из отряда невооруженным! Он — огромная сила. Не трогайте его.

Верзила захохотал, щеря черные, гнилые зубы. Люди вокруг костра улыбались не так уверенно.

— Чернокнижник! Да он не может даже справиться с болью! В конце концов, однажды гвардейцы сумели схватить его, чем мы хуже? — Верзила усмехнулся зло, обернулся за поддержкой к своим людям. Каждый поник под его пристальным взглядом. — Возьмите его живым, ребята, думаю, страт заплатит за него хорошие деньги.

Клинок Сета взвился, со свистом вспарывая воздух, но секира оказалась быстрее. Меч, блеснув молнией, улетел куда-то во тьму, Сет был отброшен на камни мощным ударом обуха. Одноглазый сделал пару шагов к упавшему человеку. Склонился, улыбаясь.

— Я люблю шустрых, Сет. Но пора бы тебе усвоить, где твое место. — Казалось, происшествие лишь позабавило одноглазого.

Сет, отплевываясь кровью, пытался подняться на ноги. Это не слишком хорошо ему удавалось. Видно, удар был не из легких. Глядя на человека, заливающего своей кровью камень, я понял, что не хочу оказаться на его месте. Толпа бандитов, настороженно приближавшаяся ко мне, отшатнулась, когда я обнажил клинок, но в следующую секунду оружие звонко ударилось о камень. В горле внезапно пересохло:

— Я не буду драться.

Тут же меня крепко схватили за руки, пригнули голову, заставив почти упасть на колени. От горящих прикосновений к обоженным ладоням я до крови прикусил губу. С меня без церемоний содрали остатки плаща и заплечный мешок. Горстка бандитов принялась увлеченно потрошить его. Я вспомнил о Роле. Попытавшись оглядеться, получил очередной тычок в зубы, благо, не сильный. Я понятия не имел, куда подевался домовой и был почти уверен, что он остался в лапах у черных. Я готов был взвыть от тоски и ярости, но вынужден был лишь снова закусить губу. Больно заломив, мне стянули верёвками локти. Подтолкнув к краю площадки, повалили на какие-то мешки. Оставив меня там, бандиты вернулись к огню. Сет пил из бурдюка воду, сплевывал сукровицей и даже не глядел в мою сторону. Встав на колени, я осторожно пополз к краю.

Огромная желтая луна, неизвестно откуда выпрыгнувшая в самый зенит взамен красной и белой, освещала чахлую растительность далеко внизу. Блики играли в стоячей воде. Рядом угадывался темный силуэт полуразрушенной башни. Ни одного огонька не горело в окнах. У основания цитадели чернела линия рухнувшего моста, внутренний двор был затоплен. От крепостных стен не осталось и следа.

Тяжело дыша, я опрокинулся на спину. Над головой сияли незнакомые звезды.

Глава 8

Я проваливался в сон. Вязкий и липкий, он затягивал меня глубже и глубже. Я хотел разглядеть его, но веки мои смежились. Пальцы ощутили текучую поверхность. Я отдернул руку, но, обессиленный, вновь уронил ее. Я погружался так плавно. Прошла целая вечность, прежде чем сон мягко сомкнулся над головой. Я сделал вдох, и сон тут же заполнил легкие. Боже! как сладко щемит в груди…

Лавина холодной воды окатила меня с головы до ног. Резко выдернутый из вязкого кокона, я вскочил, но тут же упал на спину, жадно глотая сырой ночной воздух. Сердце стучало где-то в голове, чистое звездное небо медленно вращалось вокруг желтого диска луны. Рол тряс меня за плечи и чуть не кричал:

— Вставай! Да вставай же!

— Я хочу спать… — Я действительно хотел, веки смеживались, стоило неимоверных усилий просто держать голову прямо — как у тряпочной куклы, шея произвольно гнулась в любых направлениях, голова свободно моталась из стороны в сторону.

Рол схватил меня за волосы, запрокинул подбородок, смерил оценивающим взглядом и вдруг без предупреждения, хлестко, наотмашь врезал мне раскрытой ладонью. Боль и обида заставили меня проснуться окончательно.

— Сдурел, да?! Ты чё делаешь?!

— Некогда. Бери воду, — в руки мне ткнулась полупустая бадейка, — буди всех.

Я не успел слова сказать, Рол уже растворился в темноте. Через минуту раздался всплеск. Я тупо посмотрел на бадью с водой. Все еще ничего не понимая, но зная, что Рол мудрее и старше, я обернулся к охранявшему меня бандиту. Тот спал, запрокинув голову и приоткрыв рот. Я потряс его за плечо.

— Алё, дядя! Вставай!

Человек спал. Я нагнулся, всматриваясь, и тут же отшатнулся с криком. В неверном свете луны и дрожащих отблесках затухающего костра его лицо было неестественно белым, почти мертвым. Руки среагировали быстрее сознания, я выплеснул воду на это мертвенное, синюшное лицо. Капли, блестя в лунном свете, медленно поползли по коже. Человек не проснулся. Ужас ледяной волной поднялся от живота и замер спазмом в горле. Задыхаясь, давясь собственным страхом, я принялся бить спящего по щекам. Еще и еще. До тех пор, пока человек не открыл глаза, мучительно, через силу делая судорожный вдох. Вскоре взгляд его стал более осмысленным, и мой ужас с удвоенной силой отразился в его глазах. Он сразу понял, что происходит, первым схватил притащенную Ролом воду и начал будить остальных. Водой, пощечинами, пинками под дых. Рол мотался туда-сюда, таская воду. Проснувшиеся присоединялись к нам в этой странной, страшной работе. Через четверть часа удалось разбудить почти всех.

Когда мы, мокрые и напуганные, сидели вокруг вновь разведенного костра и никак не могли согреться, вожак, выжимая набухшие черные космы, вскользь поинтересовался:

— Не представишь нам своего друга, а? Кажется, мы обязаны ему жизнью.

Я не успел ответить.

— Я домовой, меня зовут Рол. Мы появились вместе, но Никита поднял столько шуму, что я легко отвел вам глаза. — Рол задумчиво шурудил палкой в костре. — Когда все уснули, я перерезал веревки, попытался разбудить его… У меня ничего не вышло. Мне доводилось слышать о таких вещах…

— Утонуть во сне… Вот как это называется, — откликнулся кто-то с другой стороны костра. — Такое случается на болотах. Люди засыпают и задыхаются.

Рол кивнул. Одноглазый верзила грязно выругался.

— Что ж… Я прощаю тебе попытку устроить побег, — Рол удивленно вскинул голову, это не смутило одноглазого. — Если подумать, ты мог бы разбудить своего дружка и смыться вместе с ним, оставив нас подыхать здесь.

Рол брезгливо передернул плечами:

— Я уже жалею, что не поступил именно так.

Это заставило одноглазого расхохотаться.

— А ты надеялся, я отпущу вас? — спросил он, вытирая навернувшиеся слезы, — Ну, знаешь… я все еще рассчитываю получить выкуп.

— Ты дашь маху, оставив их здесь. — Сет не отводил взгляда от огня, — Несколько человек не проснулось этой ночью, завтра не проснется еще несколько… Так будет до тех пор, пока не умрет он. — Сет не поднял головы, не пошевельнулся, но все взгляды устремились на меня. — Водяные не потерпят служителя тьмы в своих владениях.

— Какой он там чернокнижник! — атаман вскочил на ноги, — Я предупреждал тебя, Сет, помалкивал бы ты со своими сказочками! Даже если эти твари и существуют, хотя я никогда их не видел, то кому же они служат, как не тьме?

Сет не ответил, не отвел взгляда от костра. На несколько минут воцарилось тягостное молчание. Одноглазый бродил по площадке, ругаясь и пиная всё подряд, в том числе и своих людей. Наконец, он продолжил:

— Я не знаю, кто этот тип… Но за все те годы, что мы торчим на этом проклятом болоте, ни-че-го подобного не случалось. И вот появляется он, и всё летит вверх тормашками. Я не верю ни в бога, ни в дьявола… но и в совпадения я тоже не верю… Пусть он убирается. И отдайте ему все, что он там притащил с собой. Слышали?! Убью, если какой-нибудь жадный идиот оставит себе хоть что-нибудь. Домовой тоже идет с ним… И ты идешь с ним, Сет. Если верить всему, что ты тут наговорил, то тебе повезет, если следующей ночью ты не проснешься. Этот приспешник дьявола принесет тебя ему в жертву!

Одноглазый хрипло захохотал. Никто не разделил его веселья. Людям не хотелось смеяться в эту ночь. В тревожной полудреме мы просидели до серого рассвета. Кто-то следил за костром, иногда приходилось вставать и идти к краю площадки за водой. Там можно было опрокинуть вниз ведро, закрепленное на веревке, другой конец которой прочно врезался в щель выщербленной кладки обрушившегося моста. Вода у подножия была мутноватой, и я не стал бы ее пить, но каждые полчаса приходилось умываться, чтоб не рухнуть в подступающий сон. Налитый свинцом затылок тянул голову вниз, резь в глазах казалась нестерпимой.

Утро началось туманом. Сырое и безрадостное, оно принесло облегчение. Дневальный потушил костер, вылив в него остатки воды. Белый дым без следа растворился в густом, непроницаемом киселе. Бандиты начали собирать нас в дорогу. Сет молча возился с небогатыми пожитками — я все гадал, как он сумел ускользнуть из-под стражи. Рол быстро взял сборы в свои руки. Я держал мешок, а он перечислял наши вещи, аккуратно складывал и упаковывал их. Нам действительно вернули все — и посох нашелся недалеко от костра, атаман сам отдал его мне в руки. Я провел по теплой полированной поверхности. Даже сквозь ткань, которой были обернуты мои обоженные ладони, я ощущал живое тепло дерева.

Едва туман начал чуть рассеиваться, пронзенный первыми лучами восходящего солнца, нас подвели к краю Цитадели, опоясали верёвками, и я сам проверил узлы, стянувшие их. Спуск не занял много времени. Прыгнув спиной вперед, я помогал спускавшим меня людям, отталкиваясь от стен. Идеально гладкая поверхность давала неплохое сцепление. Рол просто сидел в петле, медленно крутясь вокруг своей оси и осматривая раскинувшийся вокруг пейзаж. Сет, вероятно привычный к подобному спуску, был уже внизу. На полпути я оглянулся и, как и предполагал, увидел затянутое серым туманом черное болото.

Очутившись на земле — а точнее по щиколотку в воде — я увидел, что Сет ушел уже далеко вперед. Спешно выпутавшись из петель, я помог спустившемуся Ролу, и, окликнув Сета, мы поспешили за ним. Тот нехотя остановился.

— Сет, — я поднял одну ногу, демонстрируя кроссовок, — здесь пиявок нет, а? У меня голень открыта.

— Нет, — Сет даже не взглянул на меня, — это мертвое болото. Здесь нет даже комаров. — Он перевел взгляд на посох. — Отдай его мне. Я поведу вас по тропе, и мне понадобится шест.

Серо-стальные глаза смотрели прямо и непреклонно. Я нехотя отдал посох Сету, поправив лямки, в последний раз оглянулся на Цитадель. Над болотом, над полузатонувшими деревьями возвышался тонкий, раскрывающийся к солнцу шпиль — монолит среди гнили и тлена. Мосты, соединявшие цитадель с четырьмя башнями, обрушились, сами донжоны искрошились и осели. Бандиты безучастно стояли у края и смотрели, как мы уходим. Я помахал им рукой — на прощанье. Мне никто не ответил.

— Ты уверен, что хорошо знаешь дорогу через топи? — Рол не очень-то доверял нашему проводнику.

— Однажды я сумел добраться сюда. А это намного сложней, чем выйти. — Сет вскинул руку, защищая глаза от слепящего солнца, мертвые голые деревья не давали тени, осмотрелся и уверенно шагнул. Нога по колено ушла в воду. — Идем.

Весь день мы месили болотную грязь. Сначала я глядел по сторонам, на мертвенный болотный мирок: мутную воду, вскипавшую пузырями, деревья, заламывающие голые ветви, островки, приютившие скудную серую растительность. Но, вдоволь наоступавшись и навыбиравшись из топи, я бросил это занятие. К вечеру я смотрел только себе под ноги. Ничего не чувствуя, кроме огромной усталости, я хотел отдыха. Когда Сет объявил привал, я просто опустился в черную воду.

— Поднимайся, здесь есть хорошее место для стоянки.

Сет стоял, тяжело опершись на посох, светлые волосы лишь на макушке остались светлыми, лицо перечеркивали два грязных косых развода. На какой-то миг я почувствовал жгучую ненависть к этому человеку, заставляющему меня причинить себе новую боль. Промычав что-то нечленораздельное, я нехотя поднялся и вслед за Ролом протиснулся в маленькую избушку. Деревянный пол, очаг посреди, да крохотное оконце под стропилами крытой старым лапником крыши — вот и все убранство. Крохотная комнатка была насквозь пропитана дурным духом болотных трав. Рол скинул камзол, ставший черным, набросил его на угол двери, деловито склонился над очагом. Я поспешил сесть и прислониться к бревенчатой стене. Закрыв глаза, я попытался расслабиться. Домовой в последний раз ударил по кремню, упала искра, на сухом мху заплясали язычки пламени. Рол вздохнул.

— Мешок дай, — я совсем забыл о поклаже за спиной и послушно принялся выпутываться из лямок. Руки не слушались. — Извини, Никита. Это все из-за меня…. Механизмы Цитадели создавались для людей, мне понадобились все мои силы, чтобы опустить мост и я…

— Оставь, Рол. — Я насилу снял мешок. — Это совершенно неважно…. Если, конечно, это не ты перенес нас сюда.

— Я сам не могу понять! — Рол вскочил, принялся вытаскивать из мешка карту. — Смотри! Вот он тракт, Дорога двух корон, видишь, прошивает насквозь и Далион, и Белгр. Ты вышел отсюда, почти у границы. Дальше ты двигался на Юг, к Мадре. Вот Торжок, там тебя схватили черные и отвезли обратно на север, даже дальше. Моя Цитадель стоит уже на территории Белгра… А это-о-о… как я понимаю… Эдгарова Топь… — Рол посмотрел на Сета, он никак не отреагировал, — та, что перекрыла дорогу к старой столице? — И снова Сет не заметил вопроса. — Далеко-далеко на Юге, за Мадрой. Ты понимаешь? Теперь, чтобы попасть в Октранский лес, нам надо двигаться на север! Мы подойдем к нему с другой стороны! Ты понимаешь?! — Рол запустил пальцы в бороду, обхватил подбородок. — Я не понимаю ничего! Это огромное расстояние. За какой-то миг мы пересекли всю страну! Как такое может быть?

— Спроси у того, кто это сделал! — Сет пристально смотрел мне в глаза, а я не нашелся, что ответить. Узнав, что являюсь хранителем ключа, я не мог быть уже ни в чем уверен.

Ужин нельзя было назвать теплым и дружеским. После того, как Рол разрезал на троих подогретое на углях мясо, делать было больше нечего, и все завалились спать на кучи сухой, резко пахнущей болотной травы.

Сна не было. Несколько часов я пролежал, глядя в темный потолок. Было огромное чувство усталости и нарастающая тревога: за Рокти, за Рола, за девочку, за себя. Я никак не мог заснуть. Тихонько, стараясь не шуметь, приподнялся на локте. Оказалось, не спал не только я один. Сет сидел по-турецки у противоположной стены. На коленях у него лежал посох.

— Не спится? — Я попробовал завязать разговор.

— Я думаю.

— Вот и я хотел… подумать…

— Я думаю о тебе… Кто ты такой? — Пальцы Сета порхнули неуловимо. Посох в его руках переломился двумя мечами. Мне стало неуютно.

— Такой же человек, как и ты, Сет. Человек, попавший в историю…

Сет воткнул мечи в пол. Слева и справа. Сначала один, потом — другой. Лезвия плавно входили в дерево — как нож в масло. Только сейчас я заметил, что Рол исчез.

— Где Рол?

Сет не ответил. Улыбнувшись, он сложил руки на коленях и, низко опустив голову, уставился в пол. Я начал впадать в панику.

— Послушай, мне не нравится то, что здесь происходит. Что с тобой творится, Сет?… И где, дьявол тебя задери, Рол?!

Не отрывая глаз от пола, он медленно качал головой из стороны в сторону. Я сорвался на крик:

— Где Рол!!! Ты!.. Ты что задумал, ублюдок?!

Он, наконец, поднял голову. В глазах притаилось почти детское озорство.

— Я знаю, кто ты такой. В рулетке шарик бегает по кругу и останавливается, где захочет, и определяет победителя. Ма-а-аленький шарик. А какое могущество! Вот и ты. Уже катишься, катишься… Крупье пустил тебя по кругу. Где ты остановишься? — Сет тихонько рассмеялся, глаза его блестели все задорнее и задорнее, как у ребенка, задумавшего веселую шутку. — Три миллиона! Черное! Блиц! Три вопроса по двадцать секунд обсуждения каждый! Внимание! Вопрос! «Где Рол?», «Что с тобой творится, Сет?», «Ты что задумал, ублюдок?!». Время!

Волосы дыбом поднялись у меня на затылке. Я во все глаза смотрел на Сета. В голове молниеносно пронеслось: «Боже! Я сплю! И Рол спит, и Сет спит! А этот, он ничего не может нам сделать!». Как будто услышав меня, Сет закричал:

— Ответ вер-р-рный! Три миллиона уходят в банк знатоков!

Чувствуя, что вот-вот сойду с ума, я закрыл глаза, закрыл руками голову и закричал:

— Прекрати!!!

Я проснулся. С трудом разогнул затекшие конечности, поднял голову. Сет спал. Рол сидел у двери пасмурный.

— Беда, Никита.

— О, господи!.. Что еще такое?

— Сам посмотри. — Он кивнул головой на оконце под крышей. — Скоро уж час, как рассвело.

— Не похоже, — оконце было беспросветно темным.

— Я точно знаю… Я солнце чую… Только почему за окном темень?

— Ну, открой дверь, да выясни. Может, упало что сверху? — На фоне свежего кошмара проблема не казалась мне такой уж серьезной. Сет тоже спал беспокойно, вздрагивал и едва слышно стонал.

Рол вдруг смешался, потер ладонью колено, пробурчал еле слышно, глядя чуть в сторону:

— Не могу я…

— Чего? — это отвлекло меня настолько, что я отвернулся от невнятно бормочущего Сета. — Рол, да что это с тобой?

— Нечисто тут что-то, Никита. Не хочу я её открывать… Понимаешь?

Это уже не укладывалось у меня в голове. Я пожал плечами:

— Ну, давай открою я, — и, шагнув мимо Рола, толкнул дверь.

Густой, непроницаемый мрак клубился прямо у порога. Взгляд натыкался на вязкую, дышащую тьму, как на неприступную стену. Сзади сдавленно охнул проснувшийся Сет. Лавина мрака, готовая хлынуть и затопить. Проникая в мозг, наполняя каждую клетку тела, накатывало осознание — ничего больше нет. Только бездонная пропасть, наполненная тьмой. Вся вселенная — абсолютный мрак и абсолютная пустота…. Зрелище выворачивало душу. Не решаясь погружать руку в это, я схватил дверь сверху, у самого косяка и резко дернув, захлопнул.

Облачко тьмы, подгоняемое закрывающейся дверью, влетело в избушку. Мы трое не смели вздохнуть до тех пор, пока оно не рассеялось.

Дальнейшее я помнил плохо. Не могу ручаться, сколько прошло времени. Может быть день, а может быть вечность. Очаг разгорелся маленьким солнцем, это был весь наш свет. Я принялся подкладывать в него траву и ветки, но Рол скоро отогнал меня прочь. Огонь под надзором домового почти затух, крохотный язычок плясал на тонких хворостинках, едва теплясь. Огонек часто моргал, и избушка разом погружалась во мрак. Когда Рол во второй раз поймал меня за руку — я пытался подпитать огонек сухой подстилкой — то пригрозил выгнать меня за дверь, если я не прекращу околачиваться рядом и толкать его под локоть. Я демонстративно отсел к стене, затосковал, попытался отвлечься и вынул крестик. Потемневшее серебро не давало отблеска, зато камень перстня ловил малейший отсвет огня.

Игра света. Волшебные краски. Внутренняя гармония, граничащая с совершенством. Внешний мрак, граничащий с безумием. Кирпичик за кирпичиком возводил я стену вокруг собственного разума. Неумелый строитель. Тонкое, неосязаемое как дым просачивалось сквозь малейшие щели осознание окружающей действительности. Окружающей тьмы. Мне не хватало искусства. Мне не хватало сил.

Забившись в дальний угол, Сет свернулся калачиком, закрыл голову руками, разговаривал сам с собой о чем-то, временами тихо стонал.

Потом Рол, чуть не плача, убеждал нас уходить отсюда. Говорил, что при помощи посоха и своей способности чувствовать окружающее сумеет найти тропу. Говорил, что дрова скоро кончатся, и в избушке будет так же темно, как и снаружи. Брал за руки, пытался заглянуть в глаза.

Мне было все равно.

Одна мысль о том, что надо будет идти там, в этом ничто, повергала меня в ужас. Я не хотел слушать Рола.

Низко опустив голову, боясь увидеть дверь или, еще хуже, темное окошко под крышей, я весь погрузился в подарок странника. От камня веяло покоем и прохладой. Взгляд погружался в игру цветов. Небо перед грозой. Уже наполненное всеми оттенками фиолета, оно таит еще в себе нежную голубизну ясной погоды. Кропотливо и упрямо возводил я свою стену, заботливо подбирая и укрепляя выпавшие кирпичики.

Внутренняя гармония. Совершенство.

Когда Сет вновь поднял взгляд, он улыбался. Жестко и холодно.

— Сколько в тебе страха! Тебя легко напугать.

— Но ведь ты тоже боишься!

Сумасшедший взрыв хохота стал ответом на мои слова. Голова упала к рукам, лежащим на коленях, плечи вздрагивали. Мечи по обе стороны казались гранью, которую нельзя переступить. Я закричал с отчаянием обманутого ребенка:

— Я же видел, как тебе было страшно!

Сет зашелся в новом приступе хохота, на руки сыпался поток красивых длинных волос. Наконец он успокоился и вновь поднял голову. Улыбка пряталась в уголках губ, искрилась в глазах.

— Слепец… Я не знаю, что такое страх…. Как можно было калеке доверить искать путь?!

— Я не понимаю! Сет! Сет!

Новый взрыв хохота и слова: «Он не только слеп, но еще и глуп!» — заставили меня броситься на этого человека.

Я резко перевернулся на спину и открыл глаза. Больно резанул и заставил зажмуриться яркий свет. Я сел и осторожно прищурился. Все цвета радуги кружились передо мной в диком танце. Когда бешеная пляска улеглась, я, все еще болезненно щурясь, смог оглядеться. Сет лежал, весь скрутившись, в своем углу и смотрел на меня затравленно. Он силился улыбнуться, но не мог. В серых глазах притаилось безумие.

— Солнце вернулось.

— Знаю, — ответил я коротко.

Дверь распахнулась, на пороге стоял Рол. Бледный и решительный, он кинул мне на колени мешок, ткнул посох в руки Сету.

— Выходим, и я бы — поторопился.

Я увидел темные круги под глазами домового, наверняка он почти не спал, приглядывая за нами. На минуту мне показалось, что я должен бы испытывать стыд. Но я просто поднялся, и впрягся в лямки заплечного мешка.

— Теперь можно идти спокойно. Тропа более-менее надежна. Но часа через полтора топь снова почти непроходима. — Сет опять был собран, предельно отчужден и уверен в себе. Идти действительно стало легче. Он почти не пользовался посохом. Мы постепенно прибавляли шагу и, когда Сет, вскрикнув, вдруг провалился по пояс, я замер ошарашенный.

— Посох! Дай мне посох! — Хотя Сет не делал резких движений, болото затягивало его все быстрее и быстрее. В серых глазах метался страх причудливо смешанный с ненавистью. Прикованный этим взглядом, я не в силах был пошевелиться — мы оба знали. И оба не хотели признаться себе в этом.

Затараторив неразборчиво, Рол метнулся к посоху. Выйдя, наконец, из ступора, я бросился помогать ему. Цепляясь за посох и подтягиваясь, Сет медленно выбирался из топи. Осторожно шагнув вперед, я схватил его за одежду и изо всех сил потянул. Последним усилием Сет тяжело рухнул на тропу, попытался подняться, но у него подгибались ноги. Безумие в глазах горело с новой силой. Я протянул руку. С диким криком Сет толкнул меня в грудь. Я опрокинулся на спину. Приподнимаясь на локтях, закричал:

— Ты что делаешь?!

Сет бесновался:

— Не подходи! — его голос срывался на визг, — ты хочешь мне смерти! ты уже пытался убить меня!

— Когда?! Когда это было?! — на этот вопрос невозможно было дать ответа.

— Ты бросился на меня!

Сны и реальность окончательно перепутались у меня в голове.

— Зачем ты говорил мне все эти вещи?! Ты издевался надо мной!

— Это был не я!

— Тогда кто же!

— Перестаньте!!! — Теперь уже кричал Рол. Мы оба обернулись к нему. — Прекратите!!! — Он был жутко бледен. Черные глаза дышали ужасом. — Оно движется!!!

Что движется, я понял только тогда, когда почва буквально ушла у меня из-под ног.

Жадное, не насытившееся за века болото спешило поглотить захваченную добычу. Очутившись в топи, я мгновенно замер. Мне повезло — в тот момент, когда топь разверзлась под ногами, я лежал, опрокинутый на спину, мне оставалось только распластаться и максимально расслабиться. Грязь едва просела подо мной, но Рол… он резко ухнул вниз, погрузившись сразу почти по пояс, и все еще продолжал тонуть. Он сделал единственно возможное в этой ситуации, согнувшись, упал вперед, чтобы вес стоящего прямо тела не ускорял процесс.

Сет стоял на тропе. Он снова улыбался. Холодно и резко. Совсем как тогда. В серых глазах плясало веселье.

— Это последний наш разговор. Жаль. Ты очень забавен.

Отчаяние накатывало удушливыми приступами, но, глядя на Сета снизу вверх, боясь шевельнуть пальцем, я старался сохранять спокойствие.

— Зачем тебе моя смерть?

— Ты глуп. Ты не сможешь сделать правильный выбор. Но даже не это важно. Я не могу идти с тобой.

— Кто ты?

— Я — Топь. Глупые суеверные люди называют меня водяным.

— Это бред! — мне хватило сил рассмеяться.

— Ты глуп и слеп. — Топь принялась тянуть с новой, пугающей силой.

— Сет! Я разговариваю с Сетом!

Человек с безумным взглядом стальных глаз присел на корточки, глядя мне в лицо с детским любопытством. Вспомнив, насколько хрупким оно может быть, я продолжил:

— Ты просто свихнувшийся придурок, заманивший нас в ловушку! Если ты водяной, покажись, тогда я, может быть, поверю тебе!

— Я — Топь! — Сет раздраженно передернул плечами. — Ты понимаешь меня? Грязь под твоими ногами, воздух, которым ты дышишь, вода, заполняющая твои легкие, если угодно… Топь — это я! Не притворяйся глупее, чем ты есть. Для разговора мне нужно тело этого человека, только и всего. Если я вторгнусь в твое сознание, диалога не получится… Ты подчинишься мне.

Он улыбнулся. И я поверил ему. В горле внезапно пересохло. Я сглотнул.

— Что такое путь?

Сет расхохотался.

— Зачем тебе это? Ты думаешь, знание прибавит тебе ума? Ошибаешься! Те, что были здесь до тебя, знали не так уж много, но их знания не были нужны никому!

— Кроме них самих, быть может? — я готов был длить этот безумный диалог вечно. Неумолимая топь ослабила хватку. Сет поднял голову, улыбаясь, обвел взглядом свои владения.

— Их здесь сотни… — протянул он задумчиво… И болото вскипело.

Из зловонной глубины, сопровождаемые газовыми пузырями, медленно всплывали трупы. Сотни. Топь не преувеличивала. Скорее наоборот. Сохраненные, они вновь поднимались на поверхность. Глаза одних прятались за веки от слепящего света, другие, напротив, широко распахнув их, спешили увидеть солнце. Раскрыв рот, они были уже готовы вновь сделать глубокий вдох, первый после многих лет. Кого здесь только не было: взрослые, дети, охотники, лесорубы, воины, заключенные… Мне стало смешно. Эти бедняги, даже умерев, не смогли избавиться от своих оков. Не в силах сдержаться, я истерично захихикал. Рол в ужасе вскинул голову. Сет посмотрел на меня удивленно, но уже в следующую секунду присоединился к смеху. Я вздрогнул и сразу успокоился. Сет, напротив, смеялся долго и звонко, запрокидывая голову и поднимая лицо к небу.

— Ты прав. Это действительно смешно. — Он вытер навернувшиеся на глаза слезы.

— Эти люди… Они принесли тебе что-то новое?

Сет подошел к всаднику. Казалось, тропа возникает за миг до того, как Сет опустит на нее ногу. Лошадь все еще била копытом, тараща круглый выкаченный глаз. С трудом сняв шлем с головы воина, Сет вылил оттуда болотную жижу, оттер край рукавом.

— Вот этот очень спешил. Какие важные вести он нес! — Сет улыбался, разглядывая шлем. — Он мчался за подмогой для войск Эдгара. Дурак… Выбрав короткую дорогу, он подарил победу Орланду. — Сет отшвырнул шлем в сторону. — А вот этот? — Он повернул к себе лицо крестьянина. — Спешил за лекарем для своей жены. Она ждала ребенка. — Пальцы Сета скользнули по бровям, скулам, подбородку умершего, очерчивая грубые черты лица. — От его соседа я знаю, что ребенок и мать умерли. Оба. Впрочем… Давно прошли те времена, когда они были соседями.

— У тебя своеобразное чувство юмора.

Сет улыбнулся улыбкой человека, слишком скромного, чтобы замечать похвалы.

— Ты лучше подумай, чья весть была важнее? — Он снова смотрел на меня, чуть склонив голову набок.

— Они столь же значимы, как и ничтожны?

— Ба! — Сет подошел совсем близко, присел на корточки рядом.

— Жаль. Но учиться все-таки бывает поздно.

Мощным рывком я погрузился под воду, сквозь мутную толщу успел еще увидеть собственные пальцы, хватающие воротник склонившегося надо мной человека, услышать новый взрыв хохота и понять — Сет ему больше не нужен.

Солнце, находящееся слишком далеко, чтобы знать о земных проблемах, с равной щедростью одаривало своим теплом каждую пядь земли. Его лучи ласковыми волнами обволакивали человека, наполовину утонувшего в грязи. Дрожа и сотрясаясь от приступов кашля, он медленно поднялся, обвел взглядом болото, задержавшись на двух других. Дикий, истерический смех нарушил мертвое безмолвие топи. Человек, спотыкаясь на каждом шагу, подбежал к ним, нагнулся над тем, который сжимал в руках выдранный с мясом воротник его куртки. Руки лихорадочно ощупали тело, нырнули под рубашку. Услышав неровный ритм сердца, человек сел и, обхватив голову руками, заплакал.

Им было хорошо. Они были здесь, и их было двое. А он был там, один на один с другим. Отрезанный от окружающего мира, он не знал, что происходит снаружи. Вся информация извне преломлялась в сознании того, который называл себя Топью, и поступала к Сету в искаженном виде. Мозг отказывался воспринимать то, что видели глаза, слышали уши, чувствовал нос, осязали пальцы. Но не это пугало Сета. Чужое сознание, вот, что повергало его в панику. Одним своим присутствием оно убивало и, кажется, даже не осознавало этого. А Сет выбивался из сил, просто пытаясь остаться в живых. Не было и речи о том, чтобы противодействовать этому монстру. Это была не битва, это было избиение. Хищная тварь уничтожала его с абсолютным равнодушием. Сет боялся смерти. Его пугало небытие. Но умереть так было мучительно вдвойне. И когда тварь вдруг отступила, подалась назад, Сет испытал неимоверное облегчение. Оглушающим шквалом накатил внешний мир. Вновь обретя способность слышать, видеть, чувствовать, Сет обнаружил, что тонет. Топь заглатывала его с чудовищной скоростью. Тварь еще цеплялась за него краем сознания. Сет понял, что она хочет увидеть его смерть изнутри. Именно это привело его в бешенство. Забыв обо всех страхах, движимый добела раскаленной яростью, Сет ринулся обратно. К чужаку.

В последний миг своего существования Топь ощутила удивление, ужас и запоздалое узнавание.

Чтобы воскреснуть, им обоим пришлось умереть. Сету — быть убитым чужим сознанием. Топи — утонуть в теле человека, связавшего себя с ней нерушимыми узами смерти.

Глава 9

Скользя и чуть не падая, Эдель взбиралась на холм. Внезапно хлынувший ливень превратил дорогу в непролазную трясину. Сирроу легко опередил ее. Насквозь промокший под дождем волк казался худым и жалким, но Эдель хорошо знала, какая мощь заключена в этом звере. Когда они добрались до вершины, остальные были уже здесь. Тринадцать собрались сегодня потому, что она совершила ошибку.

Высокий светловолосый мужчина подал ей руку, помогая преодолеть последние шаги подъема. Под потоками низвергающейся с неба воды каждый занял свое место. Ливень прекратился. Боясь нарушить внезапно обрушившееся безмолвие, все замерло. Полная красная луна вышла из-за туч, озарив вершину холма. Светляки поднялись из травы, живыми линиями обозначив шестилучевую звезду. Черты лица человека, стоявшего в ее центре, заострились в свете кровавой луны. Он поднял голову навстречу ее лучам, и лунный свет отразился в его бледно-зеленых глазах. Пепельно-серая шерсть на загривке волка поднялась дыбом. Воззвав к безмолвию, раздался протяжный, вбирающий в себя всю гамму звуков, вой.

Жестокий ветер рвал плащ за плечами Воина. Шлем вороненой стали и мелкозернистая кольчужная сетка скрывали его лицо. Крепко упираясь ногами в землю, держа меч перед собой, он устремил взгляд горящих изумрудным пламенем глаз на Девочку.

Хрупкая фигурка, короткая туника, высокие шнурованные сандалии и Волк, лежащий у ног — Девочка бестрепетно встретила взгляд Воина.

— Ты упустила его.

— Это правда. Но, думаю, к лучшему.

— Он совершенно беспомощен. Любой может убить его. Ему нужна защита. — Рука в стальной перчатке стиснула рукоять меча.

— Защита или присмотр? — Саламандра живой заколкой скрепляла волосы Ведьмы. Огненные блики играли на черных прядях. Алые губы таили усмешку. Ведьма казалась порочной и, одновременно, невинной в своей красоте.

— Скорее второе, чем первое! — Темнота ночи была светлой и праздничной в сравнении с силуэтом Горбуна. Черты лица, складки одежды утопали во всепоглощающем мраке. Ворон, сидящий на горбу, расправил иссиня-черные крылья.

Девочка покачала головой, и огненный поток обрушился на ее плечи.

— Он знает путь и придет к цели. Он сам выбирает дорогу. Я уверена. Путь уже начат. Там, в Торжке, с ним была девушка. Мне кажется… он собирает избранных.

— Их уже трое. — Горбун обвиняюще ткнул посохом. — Я слыхал о перехваченной депеше. Одноглазый с Эдгаровой Топи. Хотел продать их Белгру. В депеше говорится о чернокнижнике, домовом и каком-то головорезе, которого Одноглазый решил сбыть с рук.

— Эдгарова Топь? — Юродивый тряхнул тугоскрученными каштановыми кудрями. Рыжевато-бурая птичка с пестринками на брюшке, примостившись на его плече, перебирала перышки. — Это же демоны знают где! Как он туда попал?

— Вот именно. — Горбун обернулся к Юродивому, — Одноглазый пишет, что чернокнижник появился прямо из воздуха… посреди смотровой площадки Башни.

— О-го! — Юродивый рассмеялся, — ну, теперь-то мы точно знаем, что нашли именно того, кого нужно.

— Я знала! — Девочка подпрыгнула, хлопая в ладоши. — Я всегда говорила, что Башни связаны между собой!

— А я-то гадал, чего монахи так всполошились у границы. Это многое объясняет… — Зеленым глазам Воина была чужда неопределенность, — у кого депеша сейчас?

— У Ллерия, у кого же еще? Сейчас он не знает, что с нею делать, но, думаю, скоро сообразит. Этот его советник… — Горбун покачал головой сокрушенно, — нашему королю не мешало бы быть осторожнее в выборе поверенных.

— Не много ли народу? — Опирающаяся на клюку Старуха являла собой воплощение дряхлости и бессилия. Глаза под густыми, совершенно седыми бровями были затянуты бельмами. Черный пушистый кот, ласково урча, терся о ноги Старухи. — Он не мог бы просто показать путь для нас?

— Не думаю, что знание изначально, — девочка безотчетно опустила руку на голову волка, провела кончиками пальцев меж ушами. — Он не идет по пути, но каждый шаг, сделанный им, становится верной дорогой.

— Значит, нам нужно просто следовать за ним? — Белые волосы, едва заметный румянец на молочно-белой коже. Девушка была бы красива, если бы не глаза, горевшие парой рубинов. Кобра цвета старой слоновой кости ожерельем обвила её шею, слегка покачивалась приплюснутая голова.

Ведьма взглянула на возвышающегося над всеми Воина. Красивые, четко очерченные губы произнесли:

— Пусть каждый делает то, что считает необходимым. Кто бы ни добился цели, она будет принадлежать всем нам.

Снова шел дождь. Светлячки давно сели в траву. Не попрощавшись, Тринадцать ушли с холма. Каждый в свою сторону. Юродивый, прячась от дождя в ветхую робу, направился к тракту. Горбун, плотно запахивая плащ, в надежде скрыть от уличных бродяг богатый наряд и тугой кошелек, поковылял к городу. Воин помог Ведьме забраться в седло, и сам вскочил на коня. Главнокомандующий возвращался к своей армии, ведьма — домой, в богатые кварталы. Старуха и Девушка тоже ушли вместе. Их путь лежал в прилегающие к базару улочки.

Эдель поправила капюшон, топнула ногой, пытаясь сбить грязь, налипшую на сапожки.

— Знаешь, чего я боюсь, Сирроу? — Пепельно-серый волк поднял тепло-желтый взгляд. — Нас может и не оказаться в числе избранных.

Выбравшись из топи, мы решили идти в Мадру. У нас не было денег на долгое пешее путешествие к границе, а столица была всего в нескольких днях пути от проклятого болота. Рол и Сет говорили о ней как о богатом городе, где толковый человек легко найдет средства к существованию.

И снова нескончаемой лентой тянулся тракт. Рол, несмотря на свой малый рост, неустанно вышагивал далеко впереди. И хотя, по словам домового, это было первое его путешествие за пределы Цитадели, всю дорогу он не поднимал глаз от карты.

Резко затормозив у очередного поворота, Рол подождал, пока мы нагоним его.

— Далее по карте развилка, — доложил он, деловито тыча пальцем в сворачивающийся лист пергамента, — Старый Тракт идет прямо, а новая ветвь делает петлю, захватывая Мадру. Причем, обратите внимание, термин «старый» и «новая» условны. Время создания Старого Тракта неизвестно, новый же помнит события восьмисотлетней давности. Те времена, когда юный король Орланд основал юную столицу расцветающего государства и на развилке поставил камень, призывающий путников посетить белокаменную Мадру. Вот так! — Рол воодушевленно обернулся, кажется, впервые за все время похода, озирая окрестности. — Эти места дышат историей!

Я кивнул на едва заметную светлую точку у следующего поворота:

— Не тот ли это камень?

Рол прищурился, вглядываясь, но скоро сник:

— Нет, это всего лишь человек.

Сет, слушавший домового откровенно скучая, встрепенулся:

— Человек? Не мешало бы потолковать с этим человеком.

Мы прибавили шагу и скоро были уже рядом. Человек сидел прямо на дороге. Лохмотья окутывали его голову, закрывая лицо. На ладони, узкой и нежной, сидела бурая птичка, поклевывала хлебные крохи и сверкала черными бусинами глаз.

— Что поделываешь, добрый человек? — начал Сет, разглядывая незнакомца.

Из груды тряпья сверкнули глаза цвета спелой вишни.

— Да вот… Прикармливаю певца и подражателя, нынче многие этим тешатся.

Как бы поняв и оценив только им известную шутку, Рол и Сет усмехнулись. Человек невозмутимо посадил птицу на плечо и, стряхнув крошки в рот, принялся сосредоточенно обматывать ладонь тряпьем.

— Ну, а вообще… Чем занимаешься?

Человек неопределенно передернул плечами.

— Значит, чем Бог на душу положит. — Подытожил Сет. Теперь он был почти дружелюбен. — Я Сет. Это — Рол и Никита. Идем по делу в столицу.

— Откуда идете-то?

— Мы знаем.

— И то ладно, — миролюбиво согласился человек. — Покупать или продавать идете?

— Ни то, ни другое.

— На менестрелей вы не похожи… Может, ремеслам обучены?

— Опять мимо.

— Тогда нету вам дела в столице. — Человек уперся руками в колени и рывком поднялся на ноги. Потревоженная птица, порхнув, присела на ветвь дерева.

— Что ж так?

— Умерла ворона. Воробей на престоле.

— Когда? — встрял внимательно слушавший Рол.

— Да дней семь уже будет.

— Ну, де-е-ела — протянул Рол. — Это что же теперь?…. Да, а звать-то тебя как?

— Что тебе имя? — человек снял птицу с дерева, спрятал за пазуху. — Имя — адрес на конверте, содержания не несет.

— Слу-шай, — Сет подозрительно прищурился, — а ты как? Откровений не имеешь? правды не несешь? истины не ведаешь?

— Откровение — жизнь, правда — человек, истина — избранные. — Бродяга смотрел в глаза просто и ясно, а слова его дышали верой.

— Поня-атно. — Сет сплюнул, с мрачным удовлетворением растер плевок сапогом. — Вот что…. Пойдем мы. Дела у нас.

— Я с вами, — человек поднял с земли котомку, — веселее вместе.

— Добром прошу, — склонившись к самому лицу незнакомца, Сет раздельно и четко произнес, — не цеп-ляй-ся. — Тон его был откровенно враждебен.

— Да ты что? — я почувствовал, что не могу не вмешаться.

— Юродивый он… Юродивый. — Повторил Сет, как будто бы это все объясняло. — Дай ему хлеба, денег. Сколько не жалко. Только пусть держится подальше.

Интерес в глазах Сета сменился стальным равнодушием. Я обернулся за поддержкой к Ролу, когда почувствовал тронувшую меня за плечо руку.

— Хлеба будет достаточно. — Я опустился на колено, и домовой развязал тесемки мешка.

Межевой камень мы нашли часа через пол. Надпись практически стерлась, и, пожалуй, только Рол, проводя пальцами по едва заметным выступам на выбеленном солнцем боку, мог прочесть ее. Сет не задержался и на минуту, я постоял чуть рядом, но домовой молчал. Хмурясь, он свернул карту и отправил ее обратно в тубус. Как ни удивительно на своих коротких ножках Рол снова обогнал Сета, но теперь он шел, оглядываясь по сторонам, и еще через четверть часа объявил привал. Солнце едва касалось верхушек деревьев, но домовой был настроен решительно и быстро занялся сооружением очага, отправив нас с Сетом за хворостом. Мы разошлись в разные стороны. Когда я вернулся с охапкой сухих ветвей и лапами валежника, Сет игрался с посохом.

Его движения были неуловимы. Легко поводя руками, он разламывал посох надвое, обнажая клинки, открывал потаенные лезвия в рукоятях. Это орудие представляло собой что-то среднее между универсальным ножом и арсеналом маньяка-убийцы. Я, наконец, отчаялся разгадать, что же именно он делает, и разочарованно принялся крутить собственный меч. Его устройство отличалось гениальной простотой. Встав, покрепче упершись ногами в землю, я провернул рукоять в руке. Узкое лезвие прочертило в воздухе замысловатую дугу, едва не отхватив мне пальцы. Сет, склонив голову, колдовал над посохом. В уголках губ, почти не прячась, играла улыбка. Смутившись, я поспешил сунуть меч в ножны. Рол покачал головой, склонился над деловито пыхтящим котелком, вдохнул чудный аромат и сладко зажмурился.

— Ужин готов.

Нас не пришлось приглашать дважды. Мы так спешили выбраться из топи, что сутки напролет довольствовались размокшими сухарями. Спеша и обжигаясь, мы полными ложками черпали густое варево. Я подхватывал падающие капли кусками ароматного ржаного хлеба. Выбравшись из болота, я остро радовался миру: крутым поворотам тракта, деревьям с их майской изумрудно-зеленой листвой, простому вкусу обыкновенной пшенки с сальцем.

Сет внезапно перестал двигать челюстями и уставился на что-то за моей спиной. Я обернулся. Неизвестно как объявившийся Юродивый сидел на траве, покачиваясь. Карие глаза утратили острое и проницательное выражение, теперь взгляд их бесцельно блуждал.

— Я тебе что сказал? — прорычал Сет сквозь стиснутые зубы.

Юродивый поспешно поднялся. Обхватив себя руками, переминаясь с ноги на ногу, поминутно вздрагивая, он все же не уходил.

Внезапно он снова сел.

— А я сказки умею рассказывать… — слова прозвучали тоскливо и невпопад.

Рол оживился.

— Право?! Это очень интересно! Садись, ешь. Здесь еще много осталось, — он пододвинул котелок ближе. — Какие же ты знаешь сказки? Если тебя не затруднит, я бы хотел послушать парочку.

— Пусть проваливает, — но ни в голосе, ни в лице Сета уже не было прежней уверенности.

Я пожал плечами и улыбнулся. Сет скривился, отшвырнул ложку в сторону.

Юродивый же стал заметно спокойнее. Опасливо обогнув Сета, он занял свободное место и принялся есть. Все его движения повторяли жесты моих друзей: та же экономная аккуратность, сосредоточенность, быстрота без спешки.

Вычистив котелок дочиста, Юродивый, пристроившись поближе к костру, без всякого перехода начал повествование. Рол уже был во всеоружии и скрипел пером по бумаге.

Рассыпались жемчуга на черном бархате. Бесценные дары, несущие огонь. Тот, кто несет огонь, несет тепло, тепло означает жизнь. Нежный и хрупкий цветок сквозь тьму потянулся к солнцу. Безумец. Леденящий мрак несет только смерть. Жизни нет места во тьме.

Но боги хранят безумцев. В непостижимом далеко, вне здесь и сейчас, он нашел себе подобного. И прорвав ничто, переплелись их стебли, соприкоснулись лепестки…

Рас подобрал с земли почти все жемчужины. Любуясь купленным ожерельем, он нечаянно его разорвал, и вот теперь собирал сверкающие шарики, рассыпавшиеся по рыхлой, черной земле. В поиске ускользнувших бусин он заглянул под скалистый выступ. Так и есть. Вот одна, а вот и другая. Но здесь было что-то еще. Длинный зеленый стебель, редкие маленькие листья и два крупных белых цветка. Вынув нож, Рас аккуратно перерезал стебель у основания и потянул. Но тот не очень то хотел поддаваться. Ругаясь, Рас примостился так, чтобы под уступ падало больше света, и вгляделся во тьму. Вот так да, это были два растения! Они прочно переплелись друг с другом и не желали расстаться. Найдя и перерезав основание другого, Рас вытащил находку на свет. В лучах солнца цветы стали еще белее. Нежные лепестки были почти прозрачны. Радуясь, Рас поспешил вниз по склону.

Когда тонкие стебли нежно обвили головку девушки, концы их Рас вплел в волосы своей любимой. Лаура в нетерпении покусывала алые губки.

— Рас?

— Готово!

Юноша поднял дешевое медное зеркало, чтобы девушка могла полюбоваться собой. Густые черные кудри подчеркивали нежную белизну цветов. Гордая, счастливая улыбка сделала лицо девушки еще более прекрасным.

— Боги завидуют твоей красоте, Лаура! — нежно шепнул Рас.

Девушка зарделась, смутившись такой похвалой. Тонкие пальцы тронули плечо юноши.

— Ты всегда знаешь, чем меня порадовать, Рас.

— Порадовать твоего отца гораздо сложнее, Лаура. Мне пришлось истратить немало серебра на подарки. — Рас засмеялся. — Клянусь, отваживая женихов, можно легко обеспечить себе безбедную старость!

Лаура обиженно нахмурилась.

— Оставь, Рас! Разве деньги главное? Неужели ты жалеешь о них теперь, когда мы можем быть вместе?

— Лишние монеты никогда не помешают, тем более на новом месте. Дом не достроен, а я уже кругом в долгах!

Прежде чем склониться к молодому человеку, девушка обернулась, окинув беглым взглядом вересковую пустошь.

— Я открою тебе тайное место, Рас-с-с! — горячее девичье дыхание еще не остыло на щеке юноши, когда девушка птичкой порхнула с камня и побежала вниз по тропинке…

Глядя, как легкие ноги любимой ступают по камню, Рас все больше и больше смягчался. Конечно, только женщины способны отрывать мужчин от важных дел, повинуясь одному лишь капризу, но, боги, как порой приятно следовать им, притворяясь слепцом!

— Возможно, это поможет нам расплатиться с долгами.

Слова Лауры заставили Раса остановиться и оглядеться.

Просторные своды пещеры куполом смыкались над небесно-голубым озером. Рассеянный свет, падавший откуда-то сверху, освещал четыре моста, соединявшие противоположные берега, и возвышение в середине озера. Легко взбежав по мосту к пьедесталу, Лаура окликнула Раса. С неохотой оторвавшись от рассматривания надписи, тянувшейся по берегу, Рас присоединился к своей любимой. Указывая на стоящую на пьедестале чашу, Лаура спросила:

— Сколько, по-твоему, это может стоить?

В грубой каменной чаше лежало крупное, хрустально-прозрачное яйцо, хотя что-то подсказывало Расу — это был не хрусталь.

Девушка протянула ладонь, спеша коснуться сверкающей поверхности, но Рас был быстрее. Крепко сжав руку Лауры, он напряженно вглядывался в полумрак пещеры.

— Идем отсюда, милая.

— Но, Рас! Ты же сам говорил…

— Забудь о том, что я говорил. Нам не следует быть здесь, а тем более брать что-либо.

Рас отступил назад, увлекая за собой Лауру, но девушка решительно остановилась.

— Это просто глупо, Рас! Ты ведь не хочешь просто повернуться и уйти?… И оставь, наконец, мою руку!

Тонкие брови девушки сердито изогнулись. Рас неохотно разжал пальцы.

— Я прошу, Лаура!

Плотно сжатые губы, казалось, готовы были улыбнуться, но девушка сдержалась.

— Хорошо. Но ты увидишь, что я права. И если оно…

Предупреждение замерло у Раса на губах, когда легкая рука Лауры мягко опустилась на округлый бок яйца.

Едва слышный шелест прокатился по берегу. Огромная птица подняла голову. Золотые глаза над хищно изогнутым клювом медленно охватили взглядом пещеру. Птица встрепенулась. Мириады крохотных перышек ожили. Их огненно-красные кончики поднялись, затрепетав. Казалось, птица вспыхнула ярким пламенем. Теплая волна заполнила пещеру.

Проснулся лев. Раскрылась пасть, обнажив желтоватые клыки и алую глотку. Длинное, медового цвета тело изогнулось по-кошачьи, кончик хвоста ударил по камню, и мощные черные крылья развернулись во всю длину, обнажив золотистый пух подкрылок. Черные когти царапнули камень и спрятались в огромную лапу.

Белый конь медленно поднял голову, неуверенно переступил с ноги на ногу, звонко ударил копытом и дико всхрапнул. Шелковая, мелкими кольцами грива, начинаясь где-то за перламутровым рогом, стекала по выгнутой шее на спину.

— О-о-о!

Тихий вздох Лауры привлек внимание животных.

Все замерло. Рас осторожно привлек девушку к себе. Наконец, грифон лег. Алый язык принялся вылизывать чудовищных размеров лапу. Черный клюв феникса перебирал крохотные перышки на грудке. Единорог сделал шаг к озеру и, чуть склонив голову, рассматривал незваных гостей. Крепко обнимая Лауру за плечи, Рас медленно двинулся вперед по мосту. Единорог вскинул голову, жемчужные нити гривы рассыпались по атласно-белой спине животного. Высоко поднимая тонкие ноги, он легким аллюром приблизился ко входу в пещеру, загораживая его. Одним движением грифон поднялся на ноги. Длинный, точный прыжок перенес его огромное тело к основанию моста. Феникс широко расправил крылья, раздался воинственный клекот. Все крепче прижимая к себе Лауру, Рас закричал:

— Нет! Мы уйдем! И не придем никогда!

Минуты текли в напряженном молчании. Наконец, неспешно ступая, Единорог освободил проход. Грифон нехотя отступил на шаг и лег, вытянув лапы и сощурив глаза. Феникс поднялся в воздух и, сделав круг по пещере, опустился на яйцо. Черные когти плотно сжали прозрачную поверхность.

Еще не веря в свою удачу, Рас двинулся к выходу, увлекая за собой оцепеневшую девушку. Прячась за амбразурами век, золотые глаза грифона внимательно следили за ними. Рас попятился полубоком, миновал гигантскую кошку и, лишь очутившись под сводом тоннеля, позволил себе повернуться и побежать. Он почти тащил за собой Лауру. Он бежал до тех пор, пока яркий свет не ударил им прямо в глаза, заставив опустить головы и упасть на колени. И в тот же миг мощный подземный толчок сотряс все вокруг. Поднявшись на ноги и помогая встать Лауре, Рас с ужасом видел, как рушатся каменные своды.

Лес кончился вместе с последним поворотом дороги, резко устремившейся далеко вперед и вниз. Простирающаяся во все стороны равнина открывала взору череду холмов у горизонта. С трудом цепляясь за крутые склоны и легко скатываясь по пологим, теснились на холмах крошечные домики, на вершинах гордо высились игрушечные терема. Разноцветные, будто нарисованные на голубом фоне, купола и башенки упирались шпилями в небо. Город напоминал небрежно брошенное на траву пестрое одеяло. Лишь на дальнем его краю виднелась большая белая заплата. Высокие крепостные стены окружали светлый замок. Просторные палаты перемежались узкими, устремленными ввысь башнями, прижимались к земле алые маковки, и многолепестковыми цветками раскрывались навстречу солнцу просторные смотровые площадки. Стрельчатые бойницы с подозрением щурились на широкие, многоцветные витражи. Пустые провалы меж строениями и узкие полоски зелени, сжатые стенами, обещали простор площадей и уютную прохладу портиков. Еще дальше, соревнуясь по цвету с небом, разливались спокойные воды залива. Не уступая пестротой городу, толпились у пристаней скромные суденышки рыбаков и гордые корабли торговцев. Полной грудью вдохнув свежий морской ветер, бороздили они воду залива, приветствуя город весело развевающимися вымпелами.

— Мадра! Белокаменная! — восхищенно выдохнул Рол.

Увидев город, мы невольно прибавили шагу. Быстро спускаясь с крутого склона, я едва успевал смотреть под ноги, и все же заметил, что с нашей стороны тракт пуст и безлюден, когда как с Севера в столицу тянулись нескончаемые вереницы гостей. Даже сам город казался повернутым лицом на Север — далеко, под самую кромку леса вились переплетения улиц. Обширное пространство с Юга было оставлено высокой траве да зарослям тернов у подножий редких плешивых холмов. Пара плохоньких домиков, возведенных у самой дороги, выглядели давно заброшенными, а первый из встретившихся нам трактиров Рол не удостоил даже взглядом.

На вросшем в землю крыльце сидел безногий старик в закопченных стеклах и шустро шерстил карманы мужчины вольно разметавшегося на чахлой траве полузаросшей тропинки. Тот спал, всхрапывая и посвистывая вырванными ноздрями. Я в ужасе отвернулся. Сет напротив, подошел ближе, вглядываясь. Юродивый стал за спиной, и калека, зорко стрельнув черным в разводах стеклышком, вдруг кинул ему монету, и, опираясь на руки, ужом пополз в серое нутро трактира. Оглянувшись на далеко ушедшего вперед Рола, Сет решительно шагнул следом. Юродивый, попробовал монету на зуб, улыбнулся довольно, ловко подоткнул кругляшок под лохмотья на ладони, развернулся и побежал вслед за Ролом. Я последний раз посмотрел в темный дверной проем, мысленно прощаясь с Сетом.

Мадра оказалась очень большой, очень людной и очень шумной. Привыкнув к утробному урчанию мегаполисов, я с удивлением окунулся в местную какофонию. Еще не достигнув ворот, мы услышали гомон города. Оказывается, дребезжание экипажей, рев животных и гвалт людских голосов запросто заглушают мирный рокот машин и переговоры людей слишком вежливых, чтобы кричать на улицах. Мадра таких проблем не знала. Деловая жизнь этого города шла во всю силу легких, не жалея голосовых связок. Я едва успевал вертеть головой: не уступая горланящим во всё горло торговцам, разливались соловьем хироманты и прорицатели, и, похоже, их товар шел нарасхват. Бродячие актеры и акробаты на каждом перекрестке демонстрировали свое искусство, причем многие из них обходились и вовсе без сцены. Горстка прыщавых юнцов задирала прохожих и любезничала с барышнями. Грязный, оборванный мальчишка тащил что-то из кареты под носом у зевающих форейторов, и только Рол, крепко державший меня за руку, и захлопнувшаяся за спиной дверь сумели оторвать меня от созерцания этой занимательной картины. Все еще озадаченный, я скреб в затылке, гадая, не следовало ли мне привлечь внимание к факту совершения кражи, и рассеяно оглядывался.

Данная забегаловка, несмотря на низкие, скребущие макушку потолки и темные закопченные стены, выглядела достаточно уютно. Посетители деловито обедали, спали на столах, любовно бормотали над кружками или обсуждали свои проблемы, переходя периодически на шепот и сталкиваясь головами в попытке не упустить ни слова. Одетые просто и незатейливо, они ничем не отличались от горожан, на которых я вдоволь насмотрелся на улицах. Я усмехнулся. Скорее уж наша компания выглядела странно и угрожающе. Мы порядком обросли и обносились в болоте. Сильно отросшая щетина с непривычки причиняла невероятные мучения, но, раз увидев бреющегося Сета, я не рискнул воспользоваться его ножом. Юродивый, открыв суму, пошел бродить по залу, ему охотно бросали хлеб, кости и мелкие монеты. Рол деловито смел со стола крошки, поправил скамью и, удовлетворенный, обернулся ко мне.

— Ну-с, молодой человек… Настала пора определиться.

Стук.

Настойчивый. Требовательный. Властный. Так стучит только хозяин, уверенный, что его прихода ждут с нетерпением. Застонав, тяжело отворилась входная дверь. Горбун упрямо не вставал с постели, хотя и знал, кто пришел.

Робкий и почтительный топот быстрых ног.

Чересчур робкий и намного более почтительный, чем обычно. Высокий сутуловатый парень, шмыгая носом, экая и упорно отводя глаза, доложил:

— Там… эта… лорд Адольф пришел… Вы… эта… принимать прикажете?

— Спущусь щас, — пробурчал Горбун из-под одеяла.

Осторожно притворив дверь, парень радостно загромыхал вниз по лестнице.

— Ту-у-пи-и-ца-а… — протянул Горбун с ненавистью.

Он полежал еще немного, незряче глядя в темный потолок и наслаждаясь теплом, идущим от камней, нагретых на очаге, обернутых одеялами и положенных в ногах кровати. Но внизу ждал Адольф, и надо было вставать. «С каждым годом ночи становятся все холоднее для моих костей… Скоро меня не согреет даже жар адского пекла», — Горбун усмехнулся, настроение неожиданно поднялось. Он выкарабкался из-под одеяла и быстро закутал свое изувеченное природой тело в теплый, нежный халат. Почти утонув в войлочных тапочках, неспешно спустился в холл. В одном из кресел, удобно развалившись и потягивая молодое вино, сидел мужчина лет пятидесяти. Взгляд бледных, практически бесцветных глаз, не выразил ровным счетом ничего, когда тот довольно фамильярно приветствовал Горбуна.

— Ох, и копаешься же ты, братец!

— Зачем явился? — даже если бы и хотел, Горбун не смог бы скрыть усталого презрения в голосе.

— Дела, дела, все дела. — Нимало не смутившись, лорд Адольф привстал и, нагнувшись, попытался разглядеть свое отражение в плохо отполированной столешнице. Он оправил свой костюм, подобранный щегольски и тщательно выверенный во всех, так важных в свете, мелочах. Пробежался пальцами по черным с проседью локонам, смахнул с плеча воображаемую пылинку.

— Хватит прихорашиваться, паяц! В наши с тобой годы поздно заботиться о внешности… Тебя Мастер послал?

— Ну-у-у… Даже не знаю…

— Наконец-то! — хрипло рассмеялся Горбун. — Ты уже и себя не помнишь?

Мужчина кисло улыбнулся.

— Я только хотел сказать… — он замолчал на полуслове, безнадежно махнув рукой с зажатым в ней батистовым платком, — Ты сворачиваешь свои дела и передаешь их мне. — Тон его неуловимо изменился, стал злее и жестче.

Горбун провел языком по вдруг пересохшим губам.

— Что так?

— Приказ Мастера. — Лорд неопределенно пожал плечами. — За бумагами приду завтра. А пока… Это тебе от Него.

Он достал из-за обшлага и положил на стол длинный узкий конверт. Затем, ловко крутанувшись на каблуках, бросил слуге мелкую монетку и, насвистывая модный мотивчик, направился к выходу. Парень, радостно и влюбленно глядя на гостя, поспешил спрятать деньги за пояс. Задержавшись на мгновенье, Адольф чуть сочувственно изрек:

— Неверное время, понимаешь ли… Одни поднимаются, другие падают. — Уже взявшись за ручку двери, он улыбнулся через плечо. — Не вини меня, Зор.

Горбун, нервно водя сухими пальцами по острым граням конверта, зло улыбнулся:

— Никогда, Адольф.

Лишь только дверь захлопнулась за спиной гостя, Горбун негнущимися пальцами принялся срывать печать с пакета. Слуга, неловко попытался подойти ближе. Горбун так шикнул на парня, что тот, внезапно побледнев, стрелой вылетел из комнаты.

Вскрыв, наконец, письмо, Горбун впился в пергамент и не отрывался до тех пор, пока не прочел последнюю строчку. С тихим шелестом письмо упало на пол, но он, тяжко дыша и морщась от боли, нагнулся и поднял его. Еще раз пробежавшись по строкам, Горбун бросил свиток в пылающее чрево камина, внимательно проследив, чтобы тот сгорел дотла. Взяв конверт, он проделал с ним то же, предварительно вытряхнув оттуда простое железное колечко. На внутренней его стороне были выбиты три кружка, чуть перекрывающие один другой.

Тонкие губы Горбуна искривила недобрая усмешка. Взгляд его устремился на дверь.

— Блаженный идиот. Завтра. Завтра ты получишь мои бумаги. Мои дела. Тешься. Хозяин помнит о тебе и заботится даже больше, чем ты думаешь.

Он снял с руки перстень с огромным зеленым камнем и, небрежно бросив его на стол, надел кольцо. Как будто любуясь, вытянул перед собой руку.

— Ну, а что мне делать с этим?

Немыслимо узкая полоска света, пробивающаяся из-за тяжелых, алого бархата портьер, наконец, завершила свое двухчасовое восхождение на кровать и, легко прошив паутину полога, легла на лицо спящего. Ллерий перевернулся на спину, чихнул и окончательно проснулся. Минута ушла на то, чтобы подивиться такому невиданному событию. Давно прошли те времена, когда маленький мальчик вскакивал ни свет ни заря и, крадучись, проходил мимо легиона спящих нянек, грозил кулаком гвардейцу, слишком вышколенному для того, чтобы замечать шалости принца, бесшумно ступал по темными коридорам, заглядывал в пустые залы и беспричинно смеялся.

Вот уже много лет почетная обязанность будить принца доверялась десятку придворных, и вот уже неделю эта счастливая орава с трепетом приоткрывала двери, чтобы будить короля.

Вспомнив о смерти матери, Ллерий улыбнулся и вслух произнес начальные слова своего бесконечного титула:

— Его величество Ллерий, державный властитель сорока провинций королевства Далион, повелитель златотронной Мадры… — ему хотелось говорить и дальше, но продолжение традиционной формулы терялось где-то в закоулках памяти, и поэтому он зашептал в нос, — и прочее, и прочее, и прочее…

Сорока одного года от роду Ллерий достиг титула, о котором он даже и не мечтал. Августа Аделаида Альмира, его покойная матушка, была в свое время предусмотрительно выдана замуж за славного, опять же, ныне покойного, короля Августа собственным братом, ныне здравствующим и благополучно царствующим королем Ссаромом Четвертым. «В целях укрепления братской дружбы между соседствующими королевствами», как сказал он, тогда еще тринадцатилетний мальчишка, на свадебном пиру, поднимая тост за здоровье своей старшей сестры. Ллерий усмехнулся. Когда-то матушка очень любила рассказывать эту историю, обзывала братца грязным интриганом и маленьким сутенером. Августейшая особа матушки не могла стерпеть такого посягательства на свои «священные» права, а потому, при первом же удобном случае послала августейшую особу батюшки на верную смерть от рук кочевников.

Убедившись, что супруг не вернется внезапно из очередного далекого и трудного завоевательного похода, королева взвалила на себя тяжкие обязанности регентства. В перерывах между важными государственными делами королева-мать воспитывала троих осиротевших детишек.

Юный Орланд, снедаемый грезами о славе и величии своего предка и тезки, сумевшего восемь веков назад аршинными буквами вписать свое имя в историю, после терпеливого пятилетнего ожидания провозгласил исчезнувшего без вести отца погибшим и предпринял «попытку узурпации власти», за что и был казнен. Пролив скупую слезу на могиле непутевого сына, королева-мать пожаловалась на недостаточную любовь детей к родителям, выразив надежду, что сей порок минует остальных ее чад.

Дабы оправдать эту надежду, матушка выдала свою единственную дочь Брониславу замуж за ее кузена Николая. Отпрыски двух королевских домов составили прекрасную партию, еще более укрепив братские узы между монархами. Малолетний Ллерий в воспитательных целях был вверен заботе учителей, нянь и фрейлин, и на долгие годы отлучен от матери, столицы и государства.

Ллерий вновь и вновь вспоминал день своего воцарения на престоле. Печальное известие о смерти матери, минуты счастливого неверия, бешеные сборы и путь в столицу. Ликование толпы, которой, в принципе, все равно, по какому поводу ликовать. Чужое лицо матери, длинный траурный кортеж и торжественная казнь после похорон — исполнение последнего из подписанных королевой указов. Старуха и на смертном одре посылала людей на смерть.

С удовольствием вспоминал Ллерий эту казнь. Петли, весело раскачивающиеся на ветру, солнце, ярко освещающее свежесрубленные виселицы, толпа обреченных. Отпетые головорезы поднимались на носки и смешно крутили головами, пытаясь ослабить натянувшиеся веревки. Барабанная дробь… Сухой стук… И пять болтающихся трупов… Предусмотрительные палачи, готовящие новую партию, и короткий взмах королевской перчатки вопреки протестующему взгляду главнокомандующего.

И вот, уже в следующую минуту «счастливые» заключенные направляются к месту каторжных работ, где вероятно и умрут смертью более долгой и мучительной.

Высокий белокурый человек успевает нырнуть под руку зазевавшегося охранника, но, не сделав и шага, оказывается в руках королевской гвардии. Он выглядит достаточно опрятно, чтобы Ллерий, милостиво склонив голову, допустил его к своей руке.

Новоиспеченный король ни на йоту не верит жалостливому рассказу о бедствующей семье, престарелых родителях и отчаянии, толкнувшем на преступную дорожку, но он чувствует свое благородство и величие в глазах толпы. Поэтому, после слезных клятв и уверений, с заключенного снимают оковы, насыпают ему шапку серебра и отпускают с миром.

Все еще вознося хвалы государю, Кат, атаман О'ктранского леса, поднимается с колен и, сунув за пазуху деньги, провожаемый завистливыми взглядами товарищей и любопытствующими — толпы, направляется к выходу из города, чтоб, добравшись до Эдгаровой топи, завоевать себе новую шайку.

Глава 10

Расчесав густые, иссиня-черные волосы и уложив их привычным движением рук, Наина скрепила рассыпающиеся пряди. Раскаленная до свечения ящерка уцепилась лапками за кудри и замерла в неподвижности. Опустив подбородок на сплетенные пальцы, Наина пристально разглядывала свое отражение в огромном, чуть темном зеркале. Алебастр крутого бедра, длинные ноги, высокая грудь, тонкие пальцы. Умело наложенный макияж и сложный узор, спускавшийся от виска по скуле, искажали идеальные черты лица. Пушистые ресницы кидали тень на беспросветно-черные глаза. Влажные алые губы, чуть тронутые помадой, улыбались. Макияж портил ее. Но кто поверит ненамазанной, прилично одетой ведьме, пусть даже и нечеловечески красивой? Дутая стеклянная игрушка, которую вешают в Белгре на Зимнее Дерево — такой она была во время сеансов и редких выходов в свет. Ею охотно восхищались и охотно ей верили, особенно те, кто не умеет смотреть дальше внешности — ее постоянные клиенты.

День начинался хлопотно. Прежде чем нырнуть в платье, искусно выполненное из сотен багровых и черных лент, она еще раз пробежала глазами письмо, брошенное на туалетный столик. Просьба Эдель показалась ей странной, даже стесняющей. Эта ее идея с избранными… Но Девочка редко просила об одолжениях и почти что никогда не ошибалась. Ведьма вынула из потайного ящичка записную книжку в алом бархатном переплете и, открыв крошечным ключиком крошечный замок, пролистала страницы.

— Госпожа Анна со своими вещими снами через полтора часа, и компания юных шалопаев — поздно вечером. Что ж, время у меня есть.

Сунув ноги в бархатные карминные башмачки, Ведьма сбежала по лестнице в холл. Многократно повторившись в зеркалах, стройная фигурка язычком пламени протанцевала по мраморным плитам пола и выбежала в сад. Пробегая по черному гравию дорожки, она коснулась пальцами лепестков темно-синих роз.

Закрыв калитку сада, Ведьма стерла с лица улыбку. Решив прогуляться пешком — ей не надо было выходить за пределы охраняемых городской милицией кварталов — она отправилась вниз по просторной улице вдоль непрерывной витой решетки кованных оград. Владельцы массивных особняков по обе стороны дороги могли позволить себе столь неэкономное расходование городского пространства. Сразу за их спинами белели крепостные стены дворца, и лишь за разводными мостами, перекинутыми через искусственно созданный канал, превративший восточную окраину города в остров, дома сошлись теснее, спрятав летние сады в крохотных внутренних двориках. Это была цеховая земля, и, пожалуй, все лучшее в городе — лошадей, оружие, одежду, еду и вина — можно было найти здесь. Цеховщики тоже строили свою стену, но, не умея договориться, растянули строительство на много лет и крошечные отрезки пестрой каменной кладки. Ведьма лишний раз порадовалась инстинктивной разобщенности своей профессии. Она ценила независимость, и навязанная необходимость стеснить себя заставила ее замереть на пороге одной из самых дешевых забегаловок в квартале.

Очевидно, перед тем как сделать заказ зеленоглазая девушка-ктран мысленно пересчитала свои денежные запасы — она так долго изучала нацарапанное мелом на закопченной стене у очага меню… Впрочем, судя по небрежному взгляду хозяина, не спешащего подходить к столу, он знал их размеры до последней медной монеты. Ведьма присела у входа, наблюдая.

Вывалив перед Рокти тарелку, кружку и кувшин, он стоял до тех пор, пока девушка, задыхаясь от возмущения и с трудом сдерживаемой ярости, не заплатила ему вперед. Лишь тогда он нехотя поплелся за стойку. Рокти осталась уныло ковырять обед, и Ведьме не нужен был физический контакт, чтобы прочесть её мысли.

Слишком многое складывалось не так, как хотелось бы. Она последовала совету офицера Вадимира, того самого, из таверны в Торжке. Тогда, за кружкой зеленоватого деревенского пива, после того, как монахи Белгра уволокли Никиту, а та странная парочка бесследно пропала, стоило свалке окончиться, идея офицера показалась ей веской и рассудительной. Не соваться в Белгр без проездных грамот и хорошо вооруженного отряда. Идти в столицу и ждать там, куда рано или поздно стекаются все дороги королевства. А по пути — дать знать всем и каждому, кого и где она ищет. Что ж… Скоро неделя, как она в столице, офицер как сквозь землю провалился и не появляется даже в казармах, армейское управление пожимает плечами и советует не мешать их работе. Верховный суд не занимается похищениями ктранов, или их родственников, тем более, при отсутствии каких бы то ни было свидетелей оного. Все королевские приемы расписаны на полгода вперед, и все как один вопят об изменившейся политической обстановке в стране. Вернуться в клан, к родным и немногочисленным подругам, казалось невозможным. Конечно, все будут рады ее возвращению. Тем более — такому скорому и такому позорному. Даже мысль о том, что Никите, возможно, нужна помощь, не могла заставить Рокти обратиться к клану. Старейшины могли отреагировать на похищение чужака, случайно ставшего членом клана, совсем не так, как на похищение одного из своих. Вопрос о справедливом возмездии вызвал бы долгие споры. Слишком долгие. Очень может быть, она так и останется вдовой при живом муже, навечно заточенной в стройных стенах О'ктранского леса. А найти монаха теперь, когда впустую потрачено столько времени, было практически нереально. Приходилось признать — она зашла в тупик.

Вычерчивая вилкой по тарелке замысловатые узоры, Рокти вздрогнула, когда глубокий женский голос произнес нерешительно:

— Мне посоветовали обратиться к вам, но, боюсь, вы не примете мое предложение.

Рокти откинулась на спинку стула и, упершись ладонью в край стола, с ног до головы окинула взглядом подсевшую к ней женщину. Двуцветное платье, хитро сшитое из ярких, трепещущих при каждом движении лент, сложная прическа, заколка-саламандра, искусно изготовленная из какого-то редкого камня, необычайно красивое лицо и странный, абсолютно лишний макияж. Гадалка, ведьма или прорицательница.

— Я ищу телохранителя.

Еще месяц назад Рокти расхохоталась бы ей в лицо. Но сейчас она лишь удивленно вскинула бровь.

— Кто слышал о ктранах-телохранителях?! И почему вы решили, что именно я подхожу для подобной работы?

— Я прошу прощения, — женщина действительно казалась огорченной. — Я никогда не обратилась бы к вам, если бы не угроза моей жизни! Конечно, мне известно, ктраны — охотники, хранители леса и стражи границ по древнему договору. Именно поэтому я не уверена в том, удастся ли мне уговорить вас. По известным причинам мне хотелось бы, чтобы мой телохранитель был женщиной. Согласитесь, не многие женщины обладают соответствующими навыками. Я предоставлю вам жилье и стол в моем доме, а плата за ваш труд будет достаточно высокой. Если, конечно, мы сумеем договориться…

Рокти молчала. Сама мысль работать на кого-то за деньги, да еще телохранителем, казалась ей чудовищной. Она опрокидывала все привычные представления о достойном поведении. И все-таки Рокти не могла отказаться. У нее просто не было выбора. И потому Ведьма терпеливо ждала, пряча улыбку за маской смущения.

Стремительно шагая по бесконечным коридорам, Воин тяжелыми подкованными сапогами впечатывал в пол свою ярость. Прохладные зеленые глаза недобро светились. Семенившие навстречу придворные спешили вжаться в стену, пропуская главнокомандующего.

Разговор с королем вставал в памяти во всех отвратительных подробностях. Пригласив Воина на аудиенцию перед собранием Совета, Ллерий заставил его в течение двух часов выслушивать доклад казначея о влиянии армии на экономику страны.

Белая борода домового спускалась по синему камзолу и ложилась на дрожащие листы пергамента, очки постоянно сползали на нос. Казначей был стар уже во времена Орланда, и никакие перемены в стране не могли отразиться на нем. Он бережливо копил деньги, урезал расходы, драл с населения налоги при Августе и теперь собирался спокойно транжирить накопленное, повинуясь прихотям Ллерия. Только Бог, король и казначей знали, сколько добра хранится в подвалах замка. Ллерий мог позволить себе быть расточительным. Но, черт подери, он не хотел тратить и медяка на армию.

— Разве мы собираемся с кем-нибудь воевать? Приграничные королевства слишком малы и разрознены, их земли — пусты и бесплодны. С Белгром нас связывают братские узы, которые мы собираемся укреплять. Что же касается Накана, то лишь безумец поведет армию через взгорье и пустоши. Караваны в Накан, и те снаряжаются раз в полгода.

Изот, личный секретарь Его Величества, чистил кинжалом ногти и цедил сквозь зубы.

— Пора, наконец, армии стать на службу государству и государю. Ваши капитаны нанимают рекрутов за плату! Говорят, вы обучаете дружинников грамоте и счету? Кому нужен солдат, знающий грамоту и арифметику? Солдат должен получать деньги за службу, а не за то, что его имя стоит в списках, пока он читает в казармах книжки!

Ллерий, держа на коленях вазочку со сладостями, брезгливо копался в ее содержимом, не соблазняясь сахарными конфетами и рассыпчатым печеньем.

— А те бедолаги, которых вы отправили на виселицу? — Воин удивленно вскинул голову и увидел кривую ухмылку Изота. Ллерий не поднял взгляда. — Вы никогда не думали о том, что армия могла бы вернуть этих бедняг обществу? Тюрьмы переполнены. Вместо того, чтобы тратить деньги на бесполезных заключенных, следовало бы сделать из них приносящих пользу солдат.

Воин молчал. Он понял, что шаг этот был задуман Ллерием еще тогда, на лобном месте, в виду виселицы с пятью качающимися на ветру трупами. Воин молчал. Он мог бы привести тысячи доводов, но все они канули бы втуне или обернулись бы против него самого. Как?! Ссаром не питает никаких симпатий к своему племяннику, а сестра Ллерия, Бронислава, ненавидит коронованного братца? Да как вы смеете так отзываться о членах королевской семьи? Враг короля Ссарома — мой враг! Оба королевства со времен Орланда жили в братской любви и дружбе, которая с годами только крепла! Как?! В скитах подготавливают монахов-воинов, которые обучаются не только грамоте, но и баллистике, фортификации, тактике и стратегии, а страты разрабатывают бесчисленные планы оборонительной и наступательной войн? Может быть, вы подозреваете Белгр в агрессивных намерениях? Или же вы сомневаетесь в способности доблестной армии Далиона отразить любое нападение? Как?! В скиты отбирают детей уже c одиннадцати лет, они проходят жесточайший контроль, а обучение продолжается всю жизнь? Не хотите ли вы сказать, что мы наполняем армию отбросами общества? Или вы сомневаетесь в патриотических чувствах наших подданных? Да вы думаете, что говорите?! Воин думал. И потому молчал.

Единственное, что он мог сделать — это уйти, сославшись на неотложные дела в казармах. Воин не желал присутствовать на предстоящем совещании. Это чуть утешало его, и он, легким наклоном головы, даже поприветствовал спешащего навстречу градоначальника.

Лорд Адольф, проклиная все на свете, опаздывал на аудиенцию к Его Величеству. Но встретив по пути главнокомандующего, лорд лишь чуть прибавил шагу. Черное бархатное платье оттеняло бледность лица, которая отнюдь не делала его интересным. Полупрозрачные кружева почти скрывали тонкие длинные пальцы. Глухо застегнутый воротничок заставлял держать голову неестественно высоко. Туфли нестерпимо жали, но мерное постукивание совсем маленьких, почти незаметных каблуков облегчало переносимые страдания. Обувных дел мастер сбился с ног, пытаясь в кратчайшие сроки обеспечить заказчика этим новомодным введением. Конечно, заказана новая пара, лучше и удобнее, но уже сейчас Адольф оглашал сводчатые залы звонким цоканьем, заставляя придворных стыдиться своих плоских подошв и тихого пошаркивания.

Личный секретарь его величества или просто собутыльник и поверенный, безродный проходимец по имени Изот, приплясывал на месте и корчил страшные гримасы опоздавшему. Адольф, разрываясь между необходимостью поторопиться и чувством собственного достоинства, мелко засеменил. Секретарь, открывая дверь и шипя по-змеиному, затолкал Адольфа в покои.

Совещание уже началось. Его Величество заметил появление опоздавшего брезгливым шевелением пальцев. Тихо ступая по мягкому ковру, Адольф занял свое место. Казначей легким полупоклоном завершил доклад. Ллерий слегка постукивал перламутровыми ногтями по витым подлокотникам кресла. Адольф скосил глаза на ноги монарха. Траурные туфли щеголяли маленькими позолоченными каблучками. Лорд Адольф остался доволен.

— Я пригласил вас сегодня, чтобы поговорить о намеченных мною реформах в государстве. Я не собираюсь придерживаться политики покойной матушки. Настало время перемен.

Ллерия понесло. Выкручивая изящный батистовый платок, Его Величество говорил о справедливом правлении, процветании торговли, снижении налогов, меценатстве, развитии искусств, учреждении академии, взаимном уважении и успешной торговле с соседями. Впрочем, учитывая пространные пояснения секретаря и сдержанные вставки казначея, монаршие планы выглядели не так уж и утопично.

«Определенно. Смена власти пойдет всем на пользу», — подумал Адольф, удобно откинувшись в кресле.

По звонку колокольчика я кладу на место перо, закрываю пенал, плотно закручиваю чернильницу, сортирую бумаги и, сложив их ровными стопками, отправляюсь на выход. Любовь к порядку — плод горького опыта, и каллиграфический почерк — плод воспитания, пригодились мне в самом неожиданном месте. К сожалению и в этом мире протекция при устройстве на работу сыграла не последнюю роль, и смотритель королевских архивов согласился принять меня лишь после многих часов обильных возлияний со своим старым университетским приятелем — Ролом.

Во дворике, на мощенных светлым камнем дорожках, не спеша расходиться, столпилась сотня таких же как и я писцов, кто-то схватил меня за руку и громко зашептал в ухо:

— Никита, вечер, графиня, приближенные особы, меня приглашают, поехали вместе, а? Одному скучно, а вместе, а?

Я обернулся и, увидев перед собой своего нового начальника — долговязого и нескладного архивариуса Анатоля — удивленно ответил:

— Куда? Не знаю я никого тут, я и двух дней здесь не был. Да и не в чем мне ехать.

Анатоль склонил голову набок, взгляд нежно-зеленых глаз из под рыжих ресниц оценил меня во всех измерениях.

— Есть. По твоей фигуре. Завезу. Ну?

Вот и началось, подумал я с ужасом. Работа. Знакомства. Стараниями Рола я, кажется, действительно определился. Только вот с чем? Ну, ладно. Я, можно сказать, нашел девочку. Но потерял Рокти… или даже оставил?

— Здравствуй, Никита.

Я так накрутил себя по дороге домой, что даже не ответил на приветствие девушки, и спохватился только уже поднимаясь по лестнице. Нинель. Красивая девушка. Если не обращать внимания на жутковатый, рубиново-алый взгляд — альбинос. Кажется, ее зовут Нинель.

В длинном коридоре на втором этаже таверны я остановился, услышав горячий спор за дверью.

— Господин домовой! Да куда ж это годится? Ни кола, ни двора! А у меня? Хозяйство крепкое, стол — из лучших в городе, знатные особы заказы присылают, деньжата водятся. Да за мной как за каменной стеной!

Послышалось нечленораздельное мычание, я сообразил, что Рол еще не отошел от утренних возлияний. Прокашлявшись, домовой пояснил:

— Приняв участие в судьбе молодого человека, я не считаю себя в праве оставлять его без поддержки. К тому же предпринятое мной путешествие носит временный… даже вынужденный характер. У меня есть дом, куда я твердо намерен вернуться. — Послышался горестный вздох хозяина. — Однако, — здесь была выдержана веская пауза, я так и видел, как домовой надувается многозначительностью, — я понимаю ваше положение. Такое крупное хозяйство…

— И растущее, господин домовой, у меня есть еще две таврены, и я думаю прикупить четвертую!

— Даже растущее, — согласился Рол, — трудно вести одному. Пожалуй… Я пошлю письмо племяннику. Мальчишка вырос. Негоже ему сидеть на шее у родителей. А пока он не приедет, я, возможно, смогу помочь вам в чем-то. Конечно, насколько это не будет мешать научной работе, которую я веду.

— Вот спасибо, господин Рол! Уважили вы меня, уважили! Даже и не знаю, как вас благодарить. Так что прошу, будьте моими гостями. И вы, и парнишка ваш.

Представив, что Рол сейчас вытянется на табурете и, протирая очки, начнет строить сложнейшую фразу полную достоинства и любезности, я поднял руку и решительно постучал в дверь.

Лучше бы я ушел бродить по городу. Стоило мне переступить порог комнаты, как Рол, уступивший табурет гостю и чинно взгромоздившийся на подоконник, поманил меня пальцем.

— Великолепно! — Я замер, подумывая о бегстве, настолько довольным выглядел домовой. — Мы ждали тебя. Хозяин, — трактирщик приподнялся на табурете и изобразил нечто вроде поклона, я нерешительно кивнул в ответ, — любезно предложил нам стол и жилье за мое покровительство дому и небольшую помощь по хозяйству.

— Понимаешь, сынок, — на фамильярное обращение я внимания не обратил, просто прошел мимо, к кровати, и принялся стаскивать новую, купленную вчера в лавочке специально для выгодной рекомендации моей персоны на должность писца, рубаху, — подвал у меня затопило, городские власти-то канализацию починили, а стоки в подвалах велят за свой счет чистить.

— Угу, — я вынул выцветшую косоворотку, которую когда-то подарила мне Рокти и с которой я в душе уже простился, — поесть мне потом дадут? Я, между прочим, целый день работал.

Когда через два часа, подталкиваемый снизу хозяином, я, кряхтя, выбрался из подвальчика, то дал себе слово никогда больше не соглашаться на авантюрные предложения Рола и всегда платить за постой только живыми деньгами. В сапогах хлюпала вода, рубашка липла к телу и неприятно холодила взмокшее тело. Нинель улыбалась, глядя на нас:

— Раздевайтесь! Я вам тут приготовила воды умыться и белье чистое.

Хозяин уже вовсю обливался, тряс головой и шумно фыркал. Я с тоской поглядел на грязную воду, стекавшую в лохань.

— Нинель, будь ласкова, слей мне.

Девушка закатала рукава, обнажив тонкие хрупкие руки и прозрачную кожу. С трудом подняв полный ковш, она запрокинула голову, откидывая на спину снежно-белые пряди. Я с удовольствием почувствовал на разгоряченной коже теплую влагу. Старуха, холодно и невидяще глядя из-под густых серых бровей, подала кусок полотна — вытереться, и чистую рубашку. Хозяин, разломив круглый золотистый хлеб, протянул половину мне и завел надоевшую еще в подвале песню о дурной и бедной своей жизни. Пропуская его стенания мимо ушей, я вплотную занялся ужином, после двух часов работы по колено в воде страшно хотелось есть.

Гомон, доносящийся из общего зала, внезапно усилился, послышались звуки падения и дружный гогот. Открылась дверь и в кухню, чертыхаясь и пытаясь выпростать ногу из табуретки, влетел Анатоль. Скромный архивариус в потертых холщовых штанах преобразился до неузнаваемости. Черный костюм со звездой, туфли с перламутровым блеском, лихо сдвинутый на ухо берет с пышным белым пером, завитые рыжие локоны, опускающиеся на широкий воротник — я замер, не донеся ложки до рта.

— Ужинаешь? Правильно. Там не дадут. Скупые все.

— Где это «там»?

Анатоль оставил табуретку, уставился на меня озадаченно:

— Вот те на! А вечер?

Признаться, я начисто забыл о давешнем нашем разговоре.

— Нет, Анатоль. Не пойду я никуда. Сам посуди, в каком я виде? Извозился, как черт. От меня за милю болотом разит. Если не чем похуже.

Нинель уже помогала Анатолю высвободить застрявший башмак. Каблук цеплялся за перекладину и никак не поддавался.

— Тем лучше! Дамы любят! Раньше — амбра, теперь — болото. Или что похуже. Романтика!.. — Анатоль радостно осклабился, когда Нинель бесцеремонно стянула с него башмак, тот сразу упал на пол, освободив Анатоля из ловушки. Прыгая на одной ноге, Анатоль расстегивал тугие новые пряжки и подмигивал улыбающейся девушке. — Нимфа!

— Здесь костюм. — Он, наконец, обулся и перестал беспорядочно скакать по комнате, похлопал по тугому свертку под мышкой. — Размер твой. Сапоги свои наденешь. Главное — каблук есть. Писк моды!

Со школы не терплю подобных мероприятий. Слушать пустые бабские разговоры, молчать, мучительно подыскивая подходящую тему, курить на балконе, делая вид, что это тебе нравится… Здесь было еще хуже: здесь табак не курили, здесь его нюхали, оглашая пространство оглушающими чихами. Я шокировал дам тем, что скрутил папироску и выкурил половину — табак был необычайно крепок, но все же приятен — и решил, что мои светские обязанности на сегодня исчерпаны, выбрал себе кресло поглубже и, удобно устроившись, погрузился в созерцание.

Вечер начался достаточно живо, веселье было всеобщим, а настроение приподнятым, но вскоре, как это и происходит на подобного рода вечеринках, разговоры зашли в тупик, поток свежих шуток иссяк, всевозможные игры затевались уже по третьему кругу. Графиня, немолодая, но все еще привлекательная вдовушка, оказывавшая Анатолю недвусмысленные знаки внимания, отчего у того лицо становилось такого же морковного цвета, как и волосы, видя уныние среди гостей, хлопнула в ладоши, привлекая внимание, и объявила:

— Сегодня мы едем к Ведьме, господа!

Анатоль, почуяв возможность спасения, засмеялся:

— Браво! Неподражаемо! Действительно оригинально!

Я ухмыльнулся, сообразив свою роль в мелкой интрижке Анатоля. Остальные заметно оживились. Ведьма. Это действительно звучало привлекательно.

У крыльца особняка нас уже поджидали экипажи, но долго ехать нам не пришлось. Графиня затащила Анатоля в свою карету и я не посмел бросить друга. Взяв под локоть старого и потому — детски непосредственного придворного, я помог ему взобраться по ступеням откидной лесенки, и мы заняли два места напротив. Всю короткую дорогу старичок пытался рассказать нам какой-то древний анекдот, но, постоянно отвлекаясь на посторонние темы, не сумел добраться и до половины.

Дом Ведьмы выглядел точно так, как и следовало выглядеть дому Ведьмы. Даже я, навидавшийся архитектурных монстров готического кино, был потрясен открывшимся зрелищем. Отворив низенькие чугунные воротца и пройдя под крыльями окаменевших гарпий, наша притихшая компания очутилась в крохотном садике. Карликовые деревья и розовые кусты с черными бархатными бутонами, гранитные беседки и темные, затянутые ряской водоемы, мелкий гравий, мягко хрустящий под каблуком. Внезапная вспышка озарила стены, и многочисленные горгульи и упыри бросились на нас с карнизов, но, не успев развернуть крылья, окаменели в неутоленной ярости. Кроваво-красная черепица крыши не вносила светлого штриха в общую картину дома.

Внезапно над огромной дубовой дверью загорелась неоновым светом яркая вывеска. Замысловатой вязью было выведено имя Ведьмы. Наина. Я остановился так внезапно, что Анатоль слету врезался мне в спину. Потирая ушибленный нос, он неуверенно улыбнулся:

— Страшно?

Я поднял глаза на горевшие над входом веселенькие огни. Мягкий электрический свет успокаивал, возвращал домой. Сказать Анатолю, что еще совсем недавно я оформлял заказ на подобную вывеску? Ну уж нет!

— Да не так чтоб…

Графиня медленно поднялась по ступеням на крыльцо, и дверь предупредительно распахнулась перед ней. Вздрогнув, она замерла на мгновение, но, пересилив свой страх, шагнула в темный провал даже не оглянувшись. Кавалерам пришлось идти за ней, дабы не упасть в глазах дам, дамы же боялись оставаться на улице одни. Дверь захлопнулась с легким, точно рассчитанным щелчком. В мою руку метнулась нежная женская ладонь, я обернулся, но не смог различить в темноте, кто это был. Где-то далеко раздался звук падающей воды. Вплетаясь в метроном срывающихся капель, зазвенели под легким ветром колокольчики. Зашуршали листья и какая-то птица, может быть даже соловей, настраивая свой камертон, пропела то, что обещало стать трелью. Далеко на болте стройным хором заквакали лягушки. Сверчок крутанул свою трещотку прямо над ухом, и дружным потрескиванием откликнулись многочисленные цикады. В воздух поднялись мерцающие зеленые искорки. Протянув руку, я поймал одну. В кулаке сердито жужжал и тыкался в пальцы толстый светлячок.

Вода побежала быстрей и теперь в темноте, где-то справа журчал ручей. Колокольчики смолкли, успокоились лягушки, стихло пронзительное стрекотание, и невидимый певец начал-таки свою полуночную трель. Узкий луч света, упавший откуда-то сверху, на секунду выхватил из темноты ветвь дерева, длинную рыжую тень и хищные рысьи глаза. Я невольно поднял глаза, узнать, не луна ли то бросила взгляд из-за стремительно несущихся туч.

А странная светомузыка тем временем продолжалась. Тигр бесшумно резал грудью потоки трав, позволяя им сомкнуться за собой, филин, страшно сверкая огромными глазами, пикировал на убегающую мышь, сцепившись рогами, кружили на месте олени, оскалив зубы и вздыбив шерсть на загривках, рвали друг друга волки — и все это под аккомпанемент крохотного лесного певца.

Светлячки прекратили броуновское движение и выстроились двумя параллельными линиями, обозначив тропу. Люди, испуганные и восхищенные, робко потянулись вдоль этой мерцающей дорожки. Вспышки засверкали чаще, ближе. Здесь, на расстоянии вытянутой руки, велась борьба за жизнь. Одних или других, но всегда за жизнь. Взгляд выхватывал из темноты летучую мышь, преследующую мотылька и змею, подстерегающую лягушку.

Следующая комната поразила меня больше, чем все, что я видел до сих пор. Нежно-голубая мраморная плитка, воздушные драпировки на стенах, ровный свет, текущий отовсюду, круглый водоем посередине и надпись, тянущаяся по берегу, четыре моста, взбегающие к возвышению в центре озера. Над ним на едва заметных серебряных паутинках покачивалось ложе. Тонкая, унизанная перстнями рука откинула полог, и Ведьма ступила босыми ногами на мрамор. Высокая стройная женщина поражала правильностью черт и красотой лица. Она подобрала длинное облегающее платье. Затрепетали алые атласные ленты. Водные блики заплясали по обнаженной коже, когда Наина, едва касаясь изогнувшегося мостика, порхнула на берег, навстречу гостям. У меня екнуло сердце. На минуту мне показалось, будто я вижу Юлию.

— Рада приветствовать вас в моем доме. — Голос Ведьмы обволакивал подобно туману. Графиня улыбнулась в ответ.

— Мы уже имели возможность восхититься вашим мастерством. Браво!

Наина, обворожительно улыбаясь, взяла графиню за руку.

— Как я могу предлагать моим гостям кота в мешке?

— В таком случае, вы отрекомендовали себя с лучшей стороны.

Ведьма опустила глаза, пряча лукавую улыбку.

— Прошу вас, пройдемте в мой кабинет.

Рука об руку они прошли за драпировки.

Кабинет Ведьмы поражал своей воистину рабочей обстановкой. Ноги утопали в тумане, лившемся из реторт. Коробочки и склянки на полках вдоль стен были выстроены ровными рядами и снабжены этикетками. Пучки трав свисали со специальных крючков. Инструменты, слишком уж напоминавшие хирургические, холодно поблескивали на столиках. Яркий голубой огонь весело плясал в огромном камине, и целая гора котлов и котелков чугунных, медных, бронзовых, серебряных и даже золотых выставляла на показ свои круглые бока из ниши за камином. Одну стену занимала оккультная символика, изображения и статуи древних божков, обширная коллекция амулетов, от простого пучка перьев, вымазанных глиной, до изделий, искусно выполненных из драгоценных камней и металлов. В огромном застекленном шкафу хранились образцы горных пород и минералов. Особо расположилось развешанное на стене оружие. На специальных подставках, тумбах и крюках располагались кремниевые ножи, копья с костяными наконечниками, каменные топоры, мечи, кованные из меди, алебарды, пращи, луки и стрелы. Мое внимание привлекла длинная булавка, сверкающая рубинами. Острый конец ее был воткнут в подушечку алого бархата. Едва заметное голубоватое свечение показывало, что оружие хорошо охранялось.

Ведьма пригласила всех за круглый деревянный стол, покрытый сложной резьбой. В центре, в небольшом углублении покоился непременный хрустальный шар. Как заботливая хозяйка, Ведьма разлила по крошечным чашечкам черный, обжигающий кофе, сама обслужила гостей. Заняв свое место, она положила руки на стол.

— Начнем с самого простого. Карты.

Едва она произнесла это слово, прямо в воздухе, перед каждым, появилась новенькая, запечатанная колода. Карты слегка проворачивались вокруг своей оси. Подготовленный неоновой вывеской, я даже не попытался взять голограмму в руки. Анатоль, подобно многим гостям, доверчиво хватал руками пустоту. Ведьма мягко улыбалась, глядя мне в глаза. Я рискнул так же откровенно улыбнуться в ответ. Лишь раз мне приходилось видеть подобного качества изображение. На какой-то презентации, в Москве. Вечер перестал казаться безнадежно пропавшим.

С тихим шелестом исчезла обертка с колод. Молниеносно перетасовавшись, карты выстроились несколькими рядами, рубашками — к сидящим людям. Я мог видеть карты своих соседей, но не свои.

— А теперь, выберите одну карту. Вам достаточно слегка коснуться ее…

Смеясь и обмениваясь впечатлениями, три часа спустя мы, подобно толпе школьников, высыпали на улицу. В четыре утра еще темный город уже начинал оживать. Проезжали редкие экипажи, хозяева мели мостовые перед своими лавками, ключницы спешили на рынок за покупками. Гости подходили к графине прощаться, благодарили за незабываемый вечер, восхищались ее умом и отвагой. Возницы, завидев толпу перед домом, наперебой предлагали свои услуги. Наконец, Анатоль усадил графиню в карету. Одной рукой она придерживала атласную шторку, пальцы второй нежно поглаживали ладонь Анатоля. С поволокой глядя на моего приятеля, она уговаривала того присоединиться к ней. Анатоль тщетно пытался вырвать слабеющие пальцы, мучительно краснел и неопределенно отговаривался.

— Воздух. Пешком. Проводить Никиту. — Его красноречие иссякло, и он глубоко вздохнул.

— Вы так милы, Анатоль… — Казалось, ей нравилась его болезненная застенчивость. Я не без удовольствия глядел на эту игру. — Вы не присоединитесь к нам, Никита? — Этот многообещающий взгляд был мне знаком, и я уже знал свою роль.

— Был счастлив познакомиться с вами, графиня. — Я отвесил что-то вроде полупоклона. — Но завтра меня ждут неотложные дела. — Вспомнив о полузатопленном подвале, я решил, что говорю чистую правду. — Я мог бы, конечно, отпустить Анатоля с вами, — взгляд, полный панического ужаса, послужил достаточным возмездием за эту маленькую подставу, я сглотнул улыбку, — но я не смогу обойтись без его помощи. Не сегодня. Прошу простить меня, графиня. — Я вновь склонил голову.

Вдовушка смерила меня оценивающим взглядом.

— Наш Анатоль отрекомендовал вас студентом, а ведьма называла вас воином. Ваша мрачная задумчивость этим вечером позволяет предполагать как то, так и другое. Но… Кем бы вы ни были, вы, как друг нашего очаровательного Анатоля, всегда можете рассчитывать на мое расположение и дружбу. — Последний раз сжав пальцы горе-дон-жуана, она махнула перчаткой, крикнула звонко, — пошел!

Фыркнув, рванули кони, закружились спицы в колесе.

— Воин… студент… — Я обернулся к Анатолю. — Ну, разбиватель сердец?

Он не казался смущенным. Скорее обрадованным.

— Пронесло? А? Пронесло! — Схватив меня за руки, он вдруг заплясал, высоко вскидывая острые колени. — У-р-р-р-а!

Мне не оставалось ничего иного, как расхохотаться вместе с ним. Вскоре мы действительно медленно шли вдоль улицы.

— А, правда! — кричал Анатоль, — к нам! Студентом! Познакомлю. Сейчас! «Веселый архивариус»! Профессора, академики. Недалеко. Ученый труд напишешь.

Я невольно вспомнил все прелести студенческой жизни. Перед внутренним взором пронеслись лица друзей, которые на всю жизнь, дни, переполненные событиями, бурлящие университетские страсти. Но глаза Анатоля, светящиеся энтузиазмом, и пальцы, все сильнее стискивающие локоть, вернули меня с небес на землю. Никита Соколов, почетный член Академии, лауреат Нильсоновской премии, автор трактата «Ум как не бытие, а представление об оном…». Это же хуже, чем учиться в средневековой Сорбонне!

— Спасибо тебе, Анатоль. В кабачок пойду, а студентом не стану. Уволь.

Пожимая плечами, Анатоль отпустил мой локоть, сделал шаг в сторону и, поворачиваясь, нос к носу столкнулся с подвыпившим капитаном королевской дружины.

Звон разбившейся в дребезги бутылки привлек внимание стража порядка на противоположной стороне улицы. Офицер, сделав несколько неверных шагов, грохнулся-таки оземь, покатился по мостовой шлем, подметая дорожную пыль черным плюмажем. Постовой принял решение и направился к нам. Анатоль опустился на колено, помочь офицеру, я же подобрал шлем и встряхнул конский хвост на его гребне. В свете фонарей заплясали пылинки. Я подал шлем изрыгающему проклятия офицеру.

— Прошу вас, капитан.

Опираясь на Анатоля в неуклюжих попытках встать на ноги, он потянулся за шлемом, поднял голову. Наши взгляды встретились. Ярость на его лице сменилась удивлением и ожесточенной радостью. Рука, протянутая к шлему, скользнула выше, впившись мне в плечо.

— Я узнал тебя!

Этой фразы хватило, чтобы я тоже узнал безграничную, замешанную на беспросветности, усталость во взгляде. С силой двинув пьяного, я вырвался и побежал, но удар подоспевшего постового отправил меня на землю. Падая, я еще успел услышать истошный вопль быстро трезвеющего капитана:

— Стой, су-у-ука!

Врезавшаяся в меня мостовая выбила из тела дух. Пытаясь подняться, я почуял на шее так хорошо знакомую по обозу хватку — пальцы впились в ключицы — я взвыл, подбежавший Анатоль был оттеснен патрульным. В охранное отделение я был препровожден с руками, скрученными за спиной, в сопровождении замысловатых проклятий капитана Вадимира. Не слишком-то красноречивый Анатоль семенил рядом, не умея вставить и слова.

Так мы миновали два квартала и перешли мост. В управлении охраны меня провели сразу во внутренний двор — за решетку.

И теперь, со всеми доступными удобствами разместив ночной улов, управление охраны урывало часок-другой для того, чтобы выспаться и набраться сил перед новым рабочим днем. Мои соседи по камере скоро перестали обращать на меня внимание, а храп охранника легко заглушал мои надрывные выкрики. Отчаявшись, я прислонил опухший и заплывший глаз к стальной решетке. Приятная прохлада заставила пульсирующую боль отступить.

— Бита!

Послышался горестный вздох проигравшего. Мои сокамерники развлекали себя карточной игрой. Лишь я да маленькое чумазое существо, устрашающе и злобно скалившее крупные белые зубы в ответ на любые попытки заговорить с ним, не принимали участие в этой забаве.

— Подставляй лоб.

Вор-карманник, одетый лучше многих в камере, тщательно прицелился и отпустил первый щелчок профессиональному слепцу. Звон пошел по темнице. Аккуратный старичок тоненько ойкнул.

— Еще раз!

Согнутые кольцом большой и указательный пальцы выписали замысловатую дугу, но так и остановились, не достигнув цели. Боязливо съежившийся старичок рискнул приоткрыть один глаз.

За спиной сладко спящего стража стоял, мерно раскачиваясь на каблуках, начальник охраны. Красные воспаленные глаза внимательно изучали запрокинутую физиономию и открытый рот спящего. Тонкие брови насмешливо изогнулись, и нога в черном подкованном сапоге с силой выбила из-под охранника стул. Внезапно потерявший точку опоры страж прервал свой храп на самой пронзительной ноте и всем своим немалым весом оглушительно грохнулся на пол.

Чумазое черноволосое существо, забившееся в угол камеры, первым нарушило молчание. Круглые синие глаза сощурились, тонкие губы раздвинулись в широкой улыбке, обнажив неимоверное количество зубов, и смех, на удивление ясный и звонкий, мячиком заплясал по камере, легко отскакивая от стен. Потревоженная смехом, из-за пазухи существа вдруг высунулась и тут же спряталась обратно здоровая черная крыса. Я присвистнул.

Светильник под потолком бешено раскачивался из стороны в сторону, и маленький язычок пламени, конвульсивно дернувшись, погас. Жидкий утренний свет позволил увидеть, как начальник охраны отцепил ключи от пояса беспомощно барахтающегося любителя поспать.

— Сокол! На выход.

На выходе мне безжалостно заломили руки за спину, заставили низко опустить голову. Плюнув на все, я безропотно поспешил вперед, ожидая увидеть Анатоля.

Я его и увидел. Он отчаянно препирался с кем-то, кто, судя по замызганным чернилами пальцам, был писцом, и окончательно протрезвевшим капитаном. Не заботясь о текущей на пол воде, офицер намочил в глиняной кружке и выжал кусок полотна, приложил его к глазу, черному и заплывшему. Я невольно поднял руку к собственному лицу. Черт подери, неужели я так удачно заехал ему? Увидев меня, капитан зло оскалился.

— Что, брат? Больно? Это тебе вперед наука.

Я быстро отдернул руку. Анатоль, очевидно, продолжая прерванный разговор, затянул:

— Да ну и что, что…

— Хватит! — рявкнул начальник охраны. — Раскудахтались тут, как куры… Дел на пять минут, а они полчаса квохчут. Всем сесть!

Тяжелая рука пристава опустила меня на скамью.

— Писарь! Готово?

— Так точно!

— Ну, так какого дьявола ты молчишь?!

Писарь поспешно схватил измусоленный лист пергамента и с тем, что должно было бы считаться выражением, начал:

— Года 829 от воцарения Орланда, первого от воцарения Ллерия, приговор. Грабителя, убийцу, бежавшего из под стражи Никиту по прозвищу Сокол, года рождения не знающего и родства не помнящего, казнить удушением, произведенным посредством куска намыленной веревки длиной 7 локтей ровно.

Мне понадобилось какое-то время, чтобы понять — меня собирались вешать!

— Что?!!!

Пристав не дал мне вскочить на ноги, стиснув плечо. Анатоль кивал головой, радостно улыбался и подмигивал. Я решил, что схожу с ума.

Писарь, тем временем, торжественно обвел взглядом аудиторию и послюнявил грязные пальцы, взял следующий лист из стопки.

— Года 829 от воцарения Орланда, первого от воцарения Ллерия, к приговору грабителя, убийцы, бежавшего из-под стражи Никиту по прозвищу Сокол, года рождения не знающего и родства не помнящего, поправка. Помиловать и приговорить к семи годам каторжных работ на серебряных рудниках по особому распоряжению Его Величества Ллерия по случаю его воцарения на престоле.

Я уже не пытался встать. Потирая ноющее плечо, я терпеливо ждал продолжения. Анатоль глядел веселей некуда, что вселяло в меня некоторую надежду. Писарь, удостоверившись, что его не собираются прерывать, продолжил:

— Года 829 от воцарения Орланда, первого от воцарения Ллерия, к поправке к приговору грабителя, убийцы, бежавшего из-под стражи Никиты по прозвищу Сокол, года рождения не знающего и родства не помнящего, дополнение. Ввиду особого распоряжения Его Величества короля Ллерия относительно убийц и грабителей, умеющих обращаться с оружием, означенное лицо зачислить рядовым в победоносную армию его величества Ллерия, державного властителя сорока провинций королевства Далион, повелителя златотронной Мадры. Подпись рядового Сокола, подпись командира рядового, подпись свидетеля. Печать.

— Все! — хлопнув ладонью о стол, начальник охраны поднялся с места. Я, наконец, немного успокоился.

— Где мне там расписываться?

— Подпись уже стоит и заверена, — писарь премерзко ухмылялся. — Можете переходить под начало капитана Вадимира.

Я с ужасом взглянул на широкую улыбку и распростертые объятия моего командира.

Часть II. Избранные

Глава 11

Вот уже вторые сутки Воин был не в духе. И хотя главнокомандующий не покидал приемный покой, почти ничего не требовал и дремал там же — над картами и тайными депешами с границ — солдаты в казармах чувствовали себя неуютно. Шли толки. И как только представилась возможность угодить старику, ею не преминули воспользоваться.

Писарь внес бумаги на серебряном подносе, чего не случалось с ним за все время службы, и возвестил торжественно:

— Мой генерал, ваш приказ выполнен!

Марк поднял затуманенный усталостью взгляд. Эти дни он бездумно перебирал донесения, терзаясь единственной мыслью, и не сразу сообразил, о каком приказе идет речь, и почему солдат так напыщенно горд. А когда вспомнил отданное в сердцах распоряжение, усмехнулся собственной горячности. Однако бумаги лежали на серебряном подносе, и подписей под ними, очевидно, ждали во всех казармах.

— Ну, давай сюда.

Воин пробежал глазами первые строки.

— Из того самого обоза, что ли?

— Точно так!

— Везет нам, — усмехнулся Марк, — что ж… это даже лучше. Зови.

Воин покосился на ухмылявшегося солдата, представил свой доклад Ллерию и небрежное замечание о чести, оказанной преступнику — свидетельство служебного рвения главнокомандующего и готовности лично исполнять высочайшие указы. Стило покачивалось над бумагой, Воин не решил еще, куда именно он отправит служить новобранца. Нужно было выбрать между южными пустошами и западными горами. На западе — горцы не давали покоя поселениям, да редко, в особо суровые зимы, спускались к границам снегов стаи голубых барсов. Юг был знаменит ордами диких кочевников, да редкими караванами в далекий Накан. Поговаривали, будто над Пустошью царствует морок, который и гонит кочевников атаковать границы, но разговоры эти не шли дальше смутных слухов да вовсе уж фантастических баек.

Писарь направился к двери, потирая руки. Придав лицу строгое выражение, он приоткрыл створки и официальным голосом вызвал:

— Капитан Вадимир, рядовой Сокол.

В приемной послышался стук сапог, бряцание амуниции и, игнорировав едва успевшего отскочить писаря, в залу, печатая шаг, промаршировали капитан и рядовой. Капитан щелкнул каблуками, единым движением снял шлем, расположив его на сгибе локтя под строго выверенным углом, и с истинно солдатской грацией опустил ладонь на рукоять меча, выражая готовность служить и защищать. Все это было выполнено с автоматизмом опытного офицера.

Рядовой, бодро прошагав до середины комнаты, честно попытался щелкнуть каблуками, издал какое-то шарканье, довольно чисто проманипулировал со шлемом и, после секундного раздумья, накрыл ладонью пустые ножны. Капитан Вадимир хмуро изогнул бровь в его сторону. Тот пожал плечами смущенно. Оба щеголяли свежими синяками под глазом, но не это удивило Воина.

Глядя на высокого, поджарого молодого человека, чье лицо, обрамленное темными локонами, было хорошо схвачено загаром, Марк, впервые за два дня, почувствовал, как уходит напряжение из плеч. Он улыбался, наслаждаясь представляющимся зрелищем. Рядовой вдруг улыбнулся в ответ. Писарь замер, насторожившись, ожидая гнева своего вспыльчивого генерала. Вадимир ткнул подопечного локтем, но еще минуту Марк и Никита смотрели друг на друга с улыбкой.

Наконец, Воин разгладил лежащий на столе документ и с особым чувством наиполнейшего удовлетворения собственноручно вписал в пустые строки место назначения рядового Сокола. Писарь принял бумагу, пробежался по строчкам и вскинул удивленный взгляд. Улыбка Марка подтвердила — он не ошибся. Не вполне понимая, что происходит, но чувствуя, что угодил главнокомандующему даже больше, чем планировалось, писарь прочистил горло.

— Согласно высочайшему повелению его величества Ллерия, державного властителя сорока восьми провинций королевства Далион и белокаменной Мадры, распоряжением генералиссимуса Марка разбойника Сокола Никиту зачислить рядовым в гвардию Его Величества.

Подняв глаза на Вадимира, Воин добавил:

— Позже будет составлен приказ о вашем повышении в звании и переводе в штат охраны дворца. Я желал бы, чтоб вы лично следили за обучением и службой рядового. — Он склонился к капитану и, придав голосу оттенок конфиденциальности, продолжил, — Рядовой Сокол — первый, кого мы зачисляем в ряды нашей доблестной армии по особому указу короля Ллерия. Его величество печется о моральном облике каждого своего подданного. И только такой бравый солдат, — Вадимир выгнул грудь колесом и снова прищелкнул каблуками, — может подать достойный пример и взять на себя нелегкое дело перевоспитания.

Капитан всем видом своим выразил понимание всей тяжести свалившейся на него ответственности и готовность погибнуть при исполнении высочайшего указа. Рядовой Сокол имел на лице выражение крайнего любопытства, граничащее с неприличием. Писарь являлся воплощением удивленного недоумения.

Марк был доволен.

Мягко ступая по темному граниту сводчатых зал, минуя бесконечные коридоры, коротко отвечая на любезные приветствия придворных, Горбун чувствовал себя неуютно. После почти полувека службы в Синдикате сподобиться такой чести, быть удостоенным приглашения на личную встречу с казначеем его величества Ллерия и правой рукой Мастера — легендарной главы Синдиката. Не многие добивались такого доверия. Горбун был и горд, и напуган. И потому шаги его невольно замедлялись, взгляд черных глаз внимательно скользил по сторонам, отмечая и новые детали убранства зал, и новую деловитую поспешность придворных.

Прекрасно понимая, что все эти перемены вызваны воцарением Ллерия, Горбун инстинктивно чувствовал, что причина их глубже и видел в них признаки того, как начал меняться мир.

И пока Горбун был снедаем сомнениями и страхом, ноги его, прекрасно знавшие дорогу, уже привели его на место. Высокие двустворчатые двери покоя охранялись двумя стражниками, и один взгляд на них заставил Горбуна застыть в изумлении.

Если первый был типичным образчиком гвардейца, немого, глухого и слепого, словом, вышколенного служаки, то второй, даже прилагая все свои силы, таковым не был. Его стройной фигуре не хватало окаменелости, в позе проскальзывала непростительная небрежность, и, хотя подбородок был поднят достаточно высоко, глаза были безобразно скошены к переносице в попытке рассмотреть Горбуна. Причем под левым красовался свежепоставленный фонарь.

— А! Господин Зор! День добрый!

Горбун с трудом оторвал взгляд от охранника, чтобы ответить на приветствие. Ему широко улыбался Воин. Гвардеец при виде главнокомандующего принял-таки более-менее надлежащий вид.

— Мои лучшие пожелания, генералиссимус.

— Любуетесь моим новым гвардейцем? Последний набор, по особому указу его величества Ллерия. Сокол!

Подойдя к охраннику вплотную, Воин заботливо поправил шлем, съехавший на бок, пробежался пальцами по кожаным ремням перевязи.

— Вот так мы создаем образцы честных и преданных воинов, добропорядочных граждан из любого, даже самого неподходящего материала. Каково?!

— Впечатляет… — Горбун едва нашелся, что ответить. Мысли его неслись наперегонки. Он?! Здесь?! В дворцовой охране?! И, похоже, не обошлось без вмешательства Воина. Тысячи вопросов вертелись в голове Зора, и ему стоило большого труда удержаться от них. Горбун заставил себя вежливо улыбнуться.

— К сожалению, сейчас я спешу на аудиенцию к королевскому казначею. Но я искренне надеюсь, что мы с вами еще встретимся и в самом скором времени.

Сопроводив свои слова достаточно выразительным взглядом, Горбун ступил в покои.

Бескрайний стол, заваленный бумагами, массивное кресло, стило, с легким скрипом плетущее воздушные петли по шуршащей бумаге, посетитель, робко мнущийся в дверях. Эта картина была знакома Горбуну прекрасно. Вот только сейчас он смотрел на нее с несколько другой стороны, чем привык смотреть обычно.

Господин казначей Его Величества соизволил, наконец, заметить вошедшего. Улыбка, осветившая черты господина королевского казначея, выразила такую гамму эмоций, что Горбун, не получи он накануне приглашения на аудиенцию, подписанного казначеем лично, подумал бы, что возможность лицезреть у себя господина Зора является для господина казначея полной, хотя и приятной неожиданностью.

— Господин Зор! Наконец-то я вижу у себя того, чье усердие в делах Синдиката стало притчей во языцех!

Вновь обретя почву под ногами, Зор свободно окунулся в такую привычную атмосферу лицемерия и легкой, ни к чему не обязывающей лести.

— Мог ли я надеяться, что даже эти, явно преувеличенные слухи о моих скромных успехах достигнут когда-нибудь вашего слуха? Лишь счастье находиться в вашем обществе позволяет мне поверить в реальность происходящего и дает новый повод для гордости.

— Полно-те, господин Зор! Тут и гордиться-то нечем. Все мы лишь слуги Его и всегда останемся вторыми по отношению к первому.

Оба они склонили головы и погрузились в непродолжительное молчание, как и следовало при упоминании Мастера.

— Господин Зор, — прервал Казначей затянувшуюся паузу, — вместе с приглашением на аудиенцию вы получили также кольцо — символ власти Мастера — дающее вам некоторое право… распоряжаться ресурсами Синдиката. Как материальными, так и людскими.

Зор потупился, давая понять, как высоко ценит он оказанную ему честь, и как мало ее заслуживает.

— И прежде чем я назову причины такого решения, я хотел бы рассказать вам одну историю…

Старенькая серая лошадка, ведомая под уздцы мальчиком-подростком, едва переступая ногами, двигалась по узкой лесной тропке. На лошадке восседал старец, облаченный в серое рубище из грубой, но добротной ткани. Мальчишка, вынужденный подстраиваться под тихий ход лошадки, слегка подпрыгивал при каждом шаге и поминутно вертел головой, обращаясь к старцу с вопросами. Странное сходство отличало их. Снежно-белая от природы макушка мальчишки и седые волосы старца. Одинаковые, удивительной чистоты и ясности, бирюзовые глаза.

— А, правда, нам в этот раз много всего дали, деда? И крупы, и хлеба, и капусты, а мне в мешок еще и яблок кинули.

— Правда, милый, — беззубо улыбнулся старик.

Они прошли много селений, и только в одном из них им были рады. Пока старик ухаживал за больной девочкой, ее мать баловала его внука. Бойкий, худенький мальчишка наконец-то хоть чуть-чуть поправился. Но, несмотря на набитые едой седельные сумки — подарок щедрой хозяйки — старик думал о мальчике с грустью. Им нужны были деньги. Любая одежда горела на внуке как на огне, а зима не заставит долго себя ждать.

— Я теперь буду готовить нам кашу. А мы теперь куда идем?

— Есть тут один замок. Говорят, там живет богатый лорд.

Старик опустил голову, задумавшись. Мысль, что о лорде том не было ни слуху, ни духу уже более полувека, и что замок его пользуется в селении крайне дурной славой, тревожила.

— Здорово! Я еще ни разу лорда не видел… Даже бедного. Ведь тот богатый купец, который купил у нас амулет, он не был лордом?

— Нет, конечно.

— Я так и думал.

Мальчишка попытался представить, как же должен выглядеть богатый лорд, и некоторое время его светлая макушка подпрыгивала в молчании.

Чужое присутствие. Всего лишь легкая рябь по черной маслянистой поверхности, но покой уже был нарушен. Уничтожить? Но оно еще не чувствовало в себе достаточной силы. Оно еще могло быть покорено.

Темные остовы, закопченные трубы, серый пепел, вздымающийся под ногой легким облачком. Старик и мальчик шли молча, будто боялись нарушить мертвое безмолвие пожарища.

Перекошенные балки, обгоревшее тряпье, силуэт дверного косяка на прозрачном фоне голубого неба. Старая лошадка вышла из своего полудремотного состояния: ноздри тревожно ловили свежий вечерний воздух, уши чутко прислушивались к хрусту ржавых гвоздей под копытами да зловещему крику одинокого ворона.

Ни зимняя стужа, ни весенние грозы, ни летняя сушь, ни осеняя слякоть не смогли скрыть следы разложения. И лишь топь, упорно подмывающая каналы и подползающая все ближе и ближе, обещала предать погребению давно умершее селение.

Мальчик резко вздрогнул и остановился, услышав холодный, чавкающий звук. Легкий след, оставленный его ногой, медленно заполнялся водой.

— Что здесь случилось, деда?

— Еще не знаю, милый, еще не знаю.

— Давай уйдем отсюда.

— Ночь, на дворе уж холодно. Нам нужно где-то переночевать. Хорошо бы найти замок до того, как совсем стемнеет. Должен же быть у лорда замок?

Повернув на широкую — когда-то главную — улицу, они увидели то, что искали. Цитадель высилась на холме — огненным силуэтом на фоне заходящего солнца. Пожар, поглотивший все селение, не тронул ее каменных стен. Подъемные мосты всех четырех башен были опущены. Как и селение, Цитадель была мертва. Мальчик и старик медленно пересекли осыпающийся, затянутый тиной ров. Звонким эхом отдалось цоканье копыт в просторном внутреннем дворе, в центре которого тянулась вверх сама Цитадель. Четыре внутренних моста крестообразно пересекали темнеющее небо.

— Когда-то, много лет назад, я видел такую же штуку. Очень давно… и очень далеко отсюда. — Старик обвел глазами двор. Вздохнул, задумчиво покачал головой. — А теперь помоги-ка мне спуститься, милый. Надо бы пройтись, посмотреть, что здесь и как. Помню, здесь должен был быть вход в башню.

Старик едва протиснулся в приоткрытую дверь. Насквозь проржавевшие петли не позволяли распахнуть ее шире. Мальчишка ужом проскользнул за ним.

— Темно-то как.

— Тут, деда, лампа висит, прямо у двери.

— Засвети ее, что ли.

Тихое шуршание, резкий щелчок кремня, искорки, разгорающиеся в слабое пламя, лицо мальчишки, сосредоточенно раздувающего фитиль.

— Ишь ты, лампа совсем полная, как будто сейчас заправили.

— Ну-ка, дай-ка сюда.

Подняв над головой тускло мерцавший огонек, старик шагнул вперед.

Тьма, много лет царившая в этом склепе, нехотя отступила, открыв взору содержимое караулки. В углу, на широкой кровати, лежал человек, дальше, за ящиками с вином и сваленными у стены алебардами, за столом сидели еще трое. Оловянные кружки, битое стекло, бочонок с высаженным дном и початая бутыль.

— Они здесь пировали, — сказал старик, подходя ближе и рассматривая багровые пятна на руках и лицах трупов.

Мальчик стал рядом. Обманчивый свет скрывал то, что хорошо было видно вблизи. Жидкие волосы, темные глазницы, зубы, просвечивающие сквозь пергаментно-желтую кожу, длинные ногти, висящая мешком одежда.

— Что это, деда? — Мальчик без страха взирал на иссохшие, покрытые паутиной мумии.

— Чума, милый. Нам нечего бояться. Это было очень много лет назад. Она уже ушла.

— Уйдем и мы, деда.

— Как только рассветет, милый. Как только рассветет…

Наблюдая за продвижением этих двоих, Топь вспоминала, как все началось. Тогда, сотни лет назад, это была всего лишь разбойничья шайка, нашедшая в лесах покинутую неведомыми хозяевами Цитадель и решившая обосноваться в ней. Многочисленные набеги на близлежащий тракт принесли славу и процветание. Атаман превратился в лорда Старой Дороги, шайка — в свиту, набеги — в пошлину. Выросла и окрепла деревенька при Цитадели. Был вырублен лес, распаханы поля.

Топь смотрела на все это безучастно. Людям не было до нее дела. Каждый год пропадали охотники, лесорубы, дети. Но ведь это было в порядке вещей? Да… только до определенного момента.

Деревня разрослась настолько, что могла бы зваться маленьким городом, земли стало не хватать. И вот тогда впервые была потревожена колыбель, в которой веками дремала Топь.

Глубокие каналы прорезали землю, местные гончары занялись изготовлением труб для планировавшейся дренажной системы, дети кидали камушки в страшную черную воду. Впервые Топь испытала нечто очень похожее на панику. Лишь подавив первый приступ страха, она смогла трезво оценить ситуацию. Хищник, притаившийся в глубинах болота, чувствовал, что сейчас ему не помогут ни его мощь, ни смертельная хватка: город нельзя было взять голой силой. И Топь принялась искать ответ. Не надеясь на свой собственный опыт, она обратилась к опыту тех, кто был погребен на ее дне. И ответ был найден. Дальше? Дальше все было просто…

Ласковые руки матери расчесывали густые, цвета умирающего солнца волосы Ренаты. Черная пушистая кошечка, урча, терлась о ноги хозяйки. Но зеленые глаза девушки под бровями вразлет, казалось, готовы были заплакать. Первая красавица в городке чувствовала себя отвергнутой и покинутой. И ради кого? Ради Азы?!

— Будет, будет тебе, доченька. Да разве мало парней для такой красавицы?

— Ах, мама!

Рената гордо выпрямилась и топнула ногой, сердясь на себя за готовые хлынуть слезы, метнувшись в комнату, заперлась изнутри. Мать, вздохнув, накинула платок козьей шерсти и присела у окна, глядя на мерцающие огни домов на склонах холма, на яркий свет стрельчатых окон в башнях Цитадели. Так она и заснула чутким, беспокойным сном немолодой, усталой женщины.

Горестные вопли, стук в закрытые на ночь ставни, и толпы на улицах еще до рассвета разбудили город. Крики «Ведьма!» переходили в дикий вой. Толпа, отдирая от заборов доски и поднимая с земли камни, потекла к окраине — к домику Ренаты, стоявшему на отшибе, почти у самого болота. Двери дома были мгновенно выбиты. Полуодетую девушку выволокли на улицу. Мать, скрюченными пальцами хватавшая подол ее сорочки, была отброшена в толпу. Другая старуха, страшная, растрепанная и обезумевшая, вцепилась в роскошные волосы Ренаты. Рядом, безучастно глядя на слезы несчастной жертвы, стояла смуглая, темноглазая девушка. Лицо ее было спокойно, тонкие пальцы перебирали длинные черные косы. Толпа одобряюще гудела, глядя на истязание, люди тесно толклись в маленьком дворике, стремясь подобраться поближе, крикнуть погромче, ударить посильнее.

Где-то на улице послышался свист плети и крики «Разойдись!». Вельможа, не сумев пробраться сквозь толпу, загородившую ворота, резко натянул поводья. Вороной жеребец взвился на дыбы, забил копытами и, повалив ветхую ограду, ступил во двор. Люди шарахнулись в стороны, давя друг друга, кто-то вскрикнул жалобно. Конная свита, не жалея ударов плетью, продолжала расчищать дорогу. Священник, яростно колотя пятками, пытался заставить своего ослика переступить упавший заборчик. «Лорд!», — послышалось в толпе.

— Что здесь происходит?

Старуха, наконец, отпустила волосы девушки, и Рената обессилено упала под ноги гарцующего коня.

— Эта женщина — ведьма, милорд! — Глаза старухи светились яростью. — Она убила моего мальчика, моего сына. Люди слышали, вчера она желала ему смерти, а сегодня-а-а… — слова старухи перешли в вой, — он задохнулся во сне, она задушила его своими рыжими космами!

Аббат, оставивший упрямое животное по ту сторону забора, смог, наконец, присоединиться к своему господину.

— Это очень серьезное обвинение, женщина. Подумай хорошенько. Есть ли следы совершенного преступления, отпечатки на шее?

— Никак нет. Не было. — Местный лекарь, настойчиво подталкиваемый горожанами, нехотя вышел вперед. — Спокойно так лежал, и одеяло не сбито, и лицо вроде как даже умиротворенное… Может, сам помер?

Аббат, раскрывший было рот для следующего вопроса, был прерван криком:

— Кошка!

Владелец мясной лавки выскочил на крыльцо, высоко над головой держа маленький черный комок. Зверек яростно шипел и извивался в руках мучителя. Смерив взглядом поникшую девушку, аббат произнес:

— Да, ведьма могла послать вместо себя кошку, или сама обернуться кошкой. Это вполне в их обычае.

— Побить ее камнями, — едва слышно прошептала черноволосая Аза.

Чуткое ухо священника уловило сказанное.

— Нет. Мы не позволим вам вершить самосуд. — Он поднял глаза на лорда. — Ведьму будут судить публично и сожгут на площади.

— А если она не при чем? — лекарь сам испугался своей дерзости.

— Господь не допустит неправого суда, — аббат внимательно обвел взглядом селян, заставив лекаря отступить на полшага, — если девушка невиновна, отец небесный сам спасет её.

При этих словах зверек, особенно сильно крутнувшись, расцарапал физиономию мясника и, внезапно очутившись на свободе, под ногами толпы, под копытами коней миновал двор и припустил к городу.

— Десять золотых тому, кто отыщет проклятую тварь! Их сожгут вместе. — Лорд не был намерен упускать хоть одну деталь в предстоящем развлечении. — Ведьму в — темницу, пока не будут окончены приготовления к казни.

Рената не чувствовала рук, грубо поднимавших и толкавших ее. Она повторяла имя того, кто был уже мертв…

Топь присутствовала на казни. Она имела сотни глаз: толпы, пришедшей с корзинами, полными еды, бутылями вина и козьего молока и расположившейся прямо на мостовой; владельцев домов, выходивших на площадь, и их гостей, выложивших большие деньги за места на балконах, окнах и даже крышах; лорда и его вассалов, томно зевавших на специальных, наспех сооруженных трибунах и, конечно же, Ренаты.

Темница, переполненная площадь, бессвязное бормотание аббата, вопросы и ответы невпопад, руки, туго скрученные веревками, танцующие языки пламени, имя, падающее с губ…

Топь научилась у людей любопытству. Она была с Ренатой почти до конца и почти узнала, что такое смерть.

А черный пушистый зверек, ярко сверкнув зелеными глазами, скрылся в чаще леса, все дальше и дальше удаляясь от несущего смерть города.

Топь рассмеялась бы, если б могла. Ведь это действительно было забавно.

Сидя за пустым прилавком, хлеботорговец горестно подсчитывал убытки. Владелец мясной лавки, войдя в широко распахнутые двери, грохнул на прилавок корзину.

— Как живем-можем?!

— Убирайся отсюда! — Маленький человечек в долгополом фартуке яростно набросился на румяного великана.

— Да ты что?! Белены объелся?

— С тех пор, как ты и твои ребята перебили всех кошек в городе, я каждый день теряю все больше и больше! У меня нет места в амбаре, где не было бы крысиной норы! А кто мне за это заплатит?

Топь рассмеялась бы, если б могла. Ведь это действительно было забавно.

Мать, прижимая к груди рыдающего ребенка, ворвалась в комнату. Отец и сыновья поднялись ей навстречу.

— Немедленно заделайте все норы в подвале! Малыша укусила крыса!

Топь рассмеялась бы, если б могла. Ведь это действительно было забавно.

В город, оставленный без защиты, ринулись крысы. С ними пришла и «Черная Смерть».

Одни ушли сразу. Другие еще цеплялись за свою землю. Собирались добровольные дружины, сжигались зачумленные дома. Однажды, ветреным утром пламенем занялся весь город. И если до этого люди сохраняли еще крупицы надежды, то теперь каждый знал: пришла пора или уходить, или умирать.

И вот теперь, спустя много лет, покой был нарушен вновь. Топь осторожничала. Она хотела знать, кто эти чужаки, и не придут ли за ними другие.

И когда наступила ночь, Топь протянула свои щупальца в поисках их спящего сознания. Она легко коснулась разума старика, мощного, острого, заключенного в таком дряхлом теле. Она потянулась дальше в поисках мальчика, но вокруг было пусто…

Вырванный внезапно из глубокого сна, старик резко поднялся и широко распахнул глаза. Опустив ноги на каменный пол, он огляделся. Это была зала, в которой накануне вечером они нашли потрепанную тахту и кресла и остались на ночь. Мальчик мирно спал. Движением, доведенным до автоматизма, старик положил поверх одеяла упавшую руку мальчика, поправил мешок под головой, дотронулся до покрытого испариной лба. Мальчик был тут. От его легкого дыхания дрожали ворсинки на одеяле. Вот он по-детски прерывисто вздохнул и чуть повернул голову. Старик закрыл глаза — мальчика не было…. Открыл — мальчик был тут…

Утром, наблюдая за хлопотами внука и вдыхая аромат гречневой каши, старик спросил:

— Где ты был, милый?

— Как где? Спал.

Мальчик замер с солью в руках, недоверчиво улыбаясь. Старик на минуту склонил голову, будто прислушиваясь.

— А что тебе снилось?

Помешивая ложкой в котелке, мальчик задумался. Каша начала закипать, но мальчик уже ничего не видел и не слышал. Медленно, слегка растягивая слова, он начал.

Образы приходили расплывчато, хаотично. Некоторые детали терялись в дымке, другие представлялись ясно и четко, во всех мелочах. Озеро. Нежно-голубой свет, пронзающий хрусталь. Конское ржание, вьющаяся кольцами грива. Длинные крылья, пух, загорающийся под пальцами. Огромная кошачья голова, ласково трущаяся о ноги, шелест перьев. И вдруг — ярко, резко, контрастным пятном на сетчатке — образ: голубые глаза, темные, слегка вьющиеся волосы, открытая улыбка. Дымка. Неясные призраки людей, домовых, гномов — бесконечная череда, теряющаяся во мраке. Сам мальчик и его дед. На ладони старца, сверкая, перекатываются перстни. Ощущение сухого ветра и песка, сыплющего в глаза. Жарко. Режущее глаз сияние хрустального яйца, и, темными пятнами, следы ладоней на его округлых боках.

И будто откровение, весть, предназначенная одной лишь Топи — высокий человек, поток золотого песка, стекающий на плечи, резкий смех и безумный огонек в глазах цвета стали.

— … и откроет то богатство, которое воры не могут похитить, на которое тираны не смеют посягать, и которое по смерти за людьми останется.

Выпущенный из рук пергамент свернулся трубочкой, не успев даже коснуться стола.

— Чтобы узнать то, о чем я вам только что рассказал, потребовались годы работы и жизни многих. Кое-что остается неясным и по сей день. Можно только догадываться, чем является это самое богатство. Роль странников тоже понятна не вполне. По их собственным словам, они готовят Путь. Уже более восьмисот лет они ждут того, кто пройдет по Пути, дабы открыть то, что всегда было и будет, не может быть украдено и даже по смерти останется.

Казначей низко склонился к Горбуну, тяжелая золотая цепь кольцами свилась на столешнице, голос господина Всеволода понизился до хриплого шипения.

— Путь начат. Найдите того, кто придет с другой стороны, чтобы стать Воином. Найдите того, в чьих руках Ключ, и тогда он проведет нас по своему Пути.

Покинув покои господина королевского Казначея, Горбун не смог сдержать истерического смешка. Гвардеец при входе покосился удивленно. Открыв глаза, Горбун обнаружил себя стоящим одной ногой в бездне и сейчас, ступая по тоненькому стыку двух мраморных плит, он боролся с желанием широко раскинуть руки, чтобы сохранить равновесие.

Продев флейту в петлю на поясе, девушка бережно взяла кобру, и, повесив ее себе на шею, позволила той свернуться ожерельем. Старуха, перемежая речь шутками-прибаутками, ходила по кругу с жестяной миской. Истертые, потерявшие форму монеты звонко падали на дно жестянки. Огромный черный кот, расположившийся на старухином плече, равнодушно позволял себя гладить. В просторной зале собралась большая часть дворцовых гвардейцев. Насколько я успел понять, это были едва ли не единственные свободные полчаса во всем расписании казармы, позволявшие встретиться и поговорить почти с каждым солдатом дворцовой охраны. Нинель и ее бабка — древняя слепая старуха — были здесь, кажется, своими людьми. Девушка ничуть не удивилась, увидев меня в казарме, видно Анатоль, как и обещал, успел уже зайти в трактир и предупредить Рола о моем новом статусе. Я порадовался возможности лишний раз связаться с домовым и кивнул девушке.

Ремни амуниции распутывались с трудом. Пальцы не гнулись, а внимание предательски рассеивалось. Мне хотелось снять меч и, наконец, расслабиться. Каменная стена казалась неправдоподобно уютной, о нее так и тянуло опереться.

Мне даже не дали освоиться в новой обстановке. Едва успев получить амуницию, я был вызван на аудиенцию к самому главнокомандующему и сразу же был определен в ряды королевской стражи. Распоряжением десятника вторую половину дня я стоял в карауле. Никогда еще мой рабочий день не был столь однообразен и скучен. После краткого инструктажа я четыре часа проторчал у высокой сводчатой двери, даже не догадываясь, что же я собственно охраняю. Дворец был поразительно пуст. За все время я видел пару-тройку страшно расторопных придворных и всего один посетитель переступил порог охраняемых мной покоев. В свое время успешное окончание аспирантуры освободило меня от несения службы, к сожалению, здесь я не мог даже заикнуться об этом. По слухам мне невероятно повезло, не один год примерной службы требовался, чтобы пробиться в штат королевской охраны, и никогда еще до этого вольнонаемный дружинник не становился гвардейцем — элитой Далионской армии. Судя по всему, капитан Вадимир — крестьянский сын — совершил небывалый шаг по карьерной лестнице всего лишь сменив казармы дружинников на казармы гвардейцев.

Кожаный ремень, наконец, скользнул в кольце, и я чуть не уронил оружие на пол. Никто не заметил моего промаха. Положив меч рядом на стол, как здесь делали многие, я устало опустился на широкую лавку. Мой напарник, с которым я делил все четыре часа на карауле — молодой крепкий парень, младший отпрыск провинциального барона сызмальства готовившийся к службе в столице — прошел между столами ко мне. В руках он держал деревянное блюдо с парой мисок и кусками разваливающегося, дышащего паром хлеба. Я с тоской подумал о том, что мне тоже надо бы сходить за своей долей. Молча — на правах знакомого — присев за стол, Алан принялся за еду.

— А ты чего? Смотри, еще полчаса и вечерняя поверка. Сейчас не поешь, до утра голодным останешься.

— Веришь? — сил нет.

Живо мелькавшая ложка замерла в воздухе.

— Да ладно… Ты ж, считай, не делал ничего. Это ведь тебя в оборот еще не взяли, некогда всем. Да и десятник осторожничает, уж больно тобой главнокомандующий интересуется… сокол. — Ухмыльнувшись, он снова уткнулся в миску, считая тему исчерпанной.

Я нехотя поднялся и побрел на раздачу, получать свою пайку. У длинной стойки меня перехватил Вадимир.

— Ты где сел? Разговор есть.

Алан уже успел очистить блюдо и теперь стоял у открытого очага, внимательно слушая общую беседу. Вадимир сел напротив, неодобрительно скользнул взглядом по мечу: уходя за едой, я так и оставил его на столе.

— Почему оружие без присмотра бросил? Может тебе его вовсе не надо? Еще раз увижу — пеняй на себя.

— Больше не повторится, — я почувствовал, что уши мои пылают. Несмотря ни на что, капитан мне нравился, я вдруг понял, что не хочу подводить этого человека.

— Я, брат, тебя не видел сегодня… Занят был… Но ты тут под моим присмотром и под моей ответственностью, завтра я примусь за тебя всерьез. — Он надолго замолчал, пристально глядя в глаза, я не смел отвести взгляд. — Да ты ешь, время-то идет… Ну и как служба? Что делал?

— На карауле стоял. — Я разломил хлеб.

— Что, сразу? — Вадимир заметно удивился. — Главнокомандующий приходил, что ли?

— Приходил. Хвалил.

— Тебя? — капитан ухмыльнулся недоверчиво.

— Да нет… вообще. Гвардию.

— А. — Вадимир вновь о чем-то задумался. Солдаты и офицеры вокруг пришли в движение, кто-то сметал со столов крошки, кто-то поправлял амуницию, было видно, что эти пол часа относительно свободной жизни скоро закончатся. Я торопливо доедал подостывшую кашу, поглядывал на ушедшего в себя капитана. Тот пристально всматривался в столешницу — не видя, по лицу совершенно невозможно было угадать его мысли.

— Вот что, года рождения не знающий и родства не помнящий, ты ведь не из Белгра… Страт все про тебя наврал.

— Наврал, — я отложил ложку в сторону, выпрямился на скамье. Этот разговор должен был состояться рано или поздно, и я корил себя за то, что не потратил четыре часа в карауле на составление правдоподобной легенды. Но Вадимир не задавал вопросов.

— И грабителем с большой дороги ты никогда не был и оружия в руках — не держал.

— Да.

— И в столице ты впервые.

— Да.

Он снова замолчал надолго. Я не смел перевести дух.

— А молодой этот… Он кто?

— Анатоль? Друг.

— Давно познакомились?

— Дня два.

— Как?

— Работали вместе, переписчиками при библиотеке.

— Переписчиками? Значит, и грамоте научен, и пишешь бойко?

— Есть такое дело.

— Ладно. — Будто выяснив для себя что, капитан поднялся, одернул рубаху, — Ну, смотри, завтра начинаются для тебя тяжелые солдатские будни. Что грамоте обучен — хорошо это. Скажешь десятнику, чтоб вместо занятий грамотой ко мне тебя посылал. Я тебя другой науке учить стану.

Проводив Вадимира взглядом, я кинулся убирать со стола. Мой десятник уже созывал людей на поверку.

Глава 12

Тонкие серебряные щипчики слегка поддели и приподняли край страницы. Окунув намотанную на пинцет корпию в раствор, Ссаром принялся бережно обрабатывать слипшиеся листы.

Наводнение, семь лет назад затопившее нижние этажи Цитадели, нанесло огромный урон обширной библиотеке. И лишь кропотливая работа архивариусов позволила сохранить бесценное богатство. Большинство поврежденных раритетов было успешно восстановлено, если не считать тех немногочисленных книг и свитков, работу над которыми Ссаром не мог поручить никому.

Полтора часа упорного труда позволили Ссарому открыть новую страницу «Истории Создания». Вооруженный лупой и терпением, он взял в руку перо. На чистый лист капля за каплей полились древние письмена. Под частично уничтоженным текстом почти в целости сохранилась иллюстрация. Картина, выполненная в слегка вычурном стиле, изображала древний герб Далиона.

Грифон и Единорог поддерживают щит, на серебряном поле которого сгорает в ярком пламени Феникс.

Сила. Чистота. Вечность.

Орланд, отвоевав у Эдгара королевство, дал ему новое имя, новую столицу, новые границы. Но герб… Герб, украшавший щит разбитого противника, он менять не стал.

Резкий порыв ветра, хлопнув ставнями, с силой распахнул окно. Юная виноградная лоза, не успевшая еще прочно зацепиться за камень, упала на подоконник, свившись там кольцами. Ссаром приподнял голову. Только сейчас он заметил, как дрожат от напряжения руки и как жестоко ноет поясница, отдавая болью во всем теле. Разминая затекшие пальцы, он осторожно поднялся и, закрыв работу в конторку, подошел к окну.

Свежий ветер гнал барашки по темной поверхности Внутреннего моря. Погода портилась. Над островом собирались тучи. Но яркие блики на высоких шпилях соборов — гордости Храта — показывали, что на берегу, в столице, еще светит приветливое солнце. Часы, недавно установленные на одной из башен Цитадели, заскрипев натужно, принялись бить полдень. Густой протяжный бой часов напомнил Ссарому о предстоявших делах. Он обернулся к дверям.

Открывшись вместе с последним ударом колокола, они впустили немолодого уже мужчину. Окинув взглядом погруженную в серый сумрак комнату и никого не заметив, вошедший смутился. Это позволило Ссарому внимательно рассмотреть сына.

Его костюм, изобиловавший вышивкой, кружевами и позументами, неприятно поразил отца. Светская одежда напоминала о том, что Николай, дальний потомок алхимика Игната, еще до Исхода сожженного за ересь и колдовство, не пожелал принять сан и, следовательно, стать наследником престола. Болезненно робкий, он бежал ответственности. Чрезмерное, не подобающее общение с купцами, странниками и им подобным сбродом породило нелепые идеи и эту режущую глаз любовь к роскоши.

Ссаром с отвращением вспомнил последний доклад столичного коменданта: толпы, приходящие глазеть на дом принца, на выезд принца, на одежду принца. Король глубоко вздохнул.

— Подойди ко мне, сын мой.

Николай вздрогнул и, наконец, заметил отца. Сделав несколько шагов, принц опустился на колени и поцеловал руку короля и первосвященника.

— Вы хотели видеть меня, отец?

— Да. — Ссаром неслышно тронул редкие светлые волосы над высоким лбом сына. — Встань же. Скоро неделя, как твой кузен и мой племянник Ллерий наследовал престол Далиона. Боюсь, мои годы уже не позволят мне навестить могилу сестры и обнять осиротевшего племянника. И все же, такой визит необходим. Поэтому я благословляю на дальний путь тебя. Заодно ты, наконец, познакомишься со своим двоюродным братом.

— Моя жена…

— … не поедет с тобой.

— Это… все, отец?

— Да. Можешь идти.

Ссаром протянул руку для поцелуя. Николай вышел, жестоко теребя кружевные манжеты.

«Можешь идти». Отец отдал приказ, сын повиновался. Они оба понимали это. Все чаще их разговоры принимали подобный характер.

— Ты сам захотел этого, мой мальчик. Ты сам… — Ссаром невольно высказал вслух терзавшие его мысли.

Да. Все главное, важное, все то, чем так хотелось поделиться с сыном, уже было сказано вчера, здесь, в этой же самой комнате в разговоре с Брониславой. Совершенно неожиданно Ссаром нашел в невестке того союзника, которого потерял в сыне.

Его сестра всегда была недальновидна. Жажда власти застила ей свет и разум, отняла чувства, материнского инстинкта — и того лишила. Ссаром любил своего единственного сына, и каждая их размолвка ложилась на грудь тяжелым грузом. Но как ни потакал отец причудам принца, расстояние между ними лишь увеличивалось, а конгрегация по делам веры зорко и жадно следила за частной жизнью князя Николая. Вот почему брак с Брониславой стал тем переломным моментом, с которого Ссаром, отчаявшись снискать расположение сына, решил, по меньшей мере, обеспечить его будущее.

Невестка ненавидела мать. Это сблизило было их с Николаем, и Ярослав, наследник престола, стал плодом искренней, хотя и скоротечной любви. Но, умная женщина, Бронислава очень быстро поняла, что Николай не понимает ее по-настоящему. Глубоко раненная казнью любимого брата, она жаждала отмщения. Николай же испытывал брезгливое пренебрежение ко всему, что олицетворял собой его отец, ко всему, что могло бы помочь ей расквитаться с матерью. Они охладели друг к другу. Но у престола появился наследник, чья преданность делам церкви еще не вызывала сомнений — Ярослав любил пышную торжественность служб и вполне вверял свою душу воспитателям-стратам. Послушник тайного монастыря, он неделями пропадал в скитах, выполняя поручения святейшей конгрегации по делам веры. Иногда Ссаром спрашивал себя, не доносит ли внук на отца? Эта мысль не занимала его надолго, Николай давно стал пешкой в политических играх, пешкой, которой в этой партии не принадлежал ни один ход. Он не представлял собой угрозы, а значит, и ему ничто не угрожало. Этого было достаточно.

Ссаром почти забыл о существовании Брониславы, когда она ворвалась вдруг к нему вместе с известием о смерти Августы. Рыдая, стройная русоволосая женщина упала в ноги. Слова ее были несвязны, а горе безутешно. Ссаром усадил Брониславу в кресло, выгнал стражу за дверь. Немало прошло времени, прежде чем невестка успокоилась. Она пила чай, заваренный на липовом цвете, утирала покрасневший нос кончиком шелкового платка. Ссаром склонившись навстречу, рассматривал её лицо — темные глаза быстро высохли, рот сжался в тонкую линию, лишь дрожание рук выдавало неунявшуюся еще душевную боль и обиду.

— Она должна была умереть.

— Она и умерла, — Ссаром заботливо, с несвойственной монархам предупредительностью подлил в фарфоровую пиалу чая, — не хотите же вы сказать, что желали бы сами казнить собственную мать?

Она желала. Взгляд метнулся из-под вуали русых волос. Она склонилась над чашей, вдыхая густой аромат липового цвета. Ссаром сплел пальцы, глядя на гладко зачесанный пробор невестки — на висках поблескивала седина. Два вьющихся локона сбегали на плечи, падали на грудь. Красивая, гордая — княгиня никогда раньше не выдавала себя, не показывала норова. Ссаром и предположить не мог, что за женщина составила короткое счастье его сына, стала матерью его внука. Теперь он прикидывал: Орланду едва исполнилось семнадцать, когда он взошел на эшафот. Рассказывали, будто пятнадцатилетняя Бронислава до самого конца держала его за руку. Каково это — сестринским пожатием гасить дрожь готовящегося к смерти тела, чувствовать последнюю судорогу обезглавленного брата. Тогда, взяв невестку в дом, он еще некоторое время приглядывался к ней, но быстро потерял интерес к тихому семейному мирку Николая — Бронислава была верной женой и заботливой матерью. Сейчас её сын вырос, а любовь померкла — не потому ли с такой пугающей силой вернулись старые обиды?

— Я могу быть откровенна с вами?

Ссаром улыбнулся:

— Мне будет приятно вспомнить старые времена, — она подняла удивленный взгляд. — Я не только монарх, но и первосвященник, — пояснил Ссаром, — когда-то каждый мой день начинался с чьей-нибудь исповеди. Вы можете говорить так искренно, как если бы беседовали с Богом.

— Правит Бог, — прошептала Бронислава.

Ссаром вздрогнул. Эти слова лентой опоясывали герб Белгра, они встречали каждого, пришедшего в храм.

— Отче, — Бронислава отставила пиалу, взяла сухие старческие руки в свои, мягкие ладони женщины, разменявшей четвертый десяток. Она склонилась навстречу, взгляд, устремленный в пол, был пуст, слова рождались с трудом, но она говорила и говорила, преодолевая себя, ночь напролет.

Утром Ссаром — измученный и воодушевленный исповедью — покинул кабинет с твердым намерением призвать Святейший Синод. Давно вынашиваемые мечты о реванше за поражение Эдгара в той, отгоревшей восемьсот лет назад войне, не давали покоя многим поколениям первосвященников, и каждый всходил на престол именно себя полагая спасителем мира, проводником нового порядка в освобожденные земли. Бронислава указала ему легкий путь. Коварству этой женщины можно было лишь позавидовать. Её план гарантировал быструю и почти бескровную смену власти в Далионе. Но еще пять дней потребовалось для того, чтобы состоялся сегодняшний разговор с сыном. Бронислава взяла на себя переговоры — она умела убеждать. Тихие, глубокие рассуждения — плод долгих раздумий — увлекали не хуже пламенных речей. Половиной голосов в Синоде Ссаром был обязан невестке.

Прежде чем отдать повод груму, рука, унизанная перстнями, потрепала Вороного по холке. Легко и быстро Ведьма взбежала по ступеням. Платье, повинуясь потоку воздуха, обрисовало высокую стройную фигуру. Массивные браслеты на запястьях, да широкое ожерелье на шее не позволяли ветерку сдуть голубоватое облачко, окутывавшее Ведьму. Головной убор, напоминавший остроконечные шлемы древних воинов, украшала ярко светящаяся ящерка.

Ведьма остановилась на мгновенье, ступив под своды «старой» части дворца. Острым взглядом охватила все произошедшие изменения. Лучшие мастера съехались в столицу, чтобы покрыть росписью древний, почерневший от времени камень. Сорванные со стен, изъеденные молью, гобелены валялись на полу неприбранными, кто знает, возможно, над иными трудились и особы королевских кровей… Августа никогда не интересовалась мужниной родней. Бесспорно, давно покинутая и забытая часть замка приобретала, наконец, жилой вид. С другой стороны… Ведьме всегда нравились эти темные, гулкие коридоры. Она любила бродить меж высоких колонн, черной кошкой пробираясь в самые дальние закоулки старого замка. Ей были ведомы многие секреты его стен.

Из толпы суетящихся мастеров вынырнул вдруг личный секретарь Его Величества и, отвесив церемонный поклон, вовсе не свойственный его грубоватым манерам, ухмыльнулся:

— Снова верхом, дорогая? Неужели самая преуспевающая ведьма в городе не может позволить себе держать экипаж?

Она не обратила внимания на его ужимки. Вложив в предложенную Изотом руку мешочек с магическими принадлежностями, Ведьма устремилась вперед. Хохотнув, секретарь отправился следом.

Ллерий любил эту часть дворца — насколько было известно ведьме, в этих стенах он вырос. Она задумалась: а помнил ли Ллерий, что это крыло принадлежало его отцу? Ей ничего не стоило найти новые покои монарха — дворец узнал и радостно принял сына прежнего своего хозяина. Каждая зала кричала: Он был здесь недавно! — и Ведьма улыбалась детской радости древних стен.

Ллерий ждал её, стоя, с двумя полными бокалами в руках. Он был достаточно мужчиной, чтобы ценить её красоту, и вполне монархом, чтобы не увиваться за ней в открытую. Пригубив предложенное вино, Ведьма присела, опустила бокал на широкий подлокотник кресла. Густой, цвета темного агата напиток, попав в струю сочившегося из окна света, заиграл всеми оттенками рубина.

Державный властитель сорока провинций нервно скомкал снежно-белую салфетку. Изот, подойдя к окну, плотнее задернул портьеру, прервал игру света в бокале.

Чуть, едва заметно, склонившись к Ллерию, Ведьма приступила к работе:

— Итак. Прошлое? Будущее? Ваши враги? Или может друзья?

— Нет. — Ладонь Ллерия мягко остановила руку Ведьмы, потянувшуюся к хрустальному шару. — Не в этот раз.

Он принялся вышагивать по комнате.

— За все годы нашего знакомства я не раз прибегал к вашим услугам, дорогая. И ваше искусство всегда превосходило мои самые смелые ожидания. — Не рискуя прервать короля, Ведьма склонила голову в знак благодарности. — Но теперь… теперь я обращаюсь к вам не как к блестящему мастеру, но как к другу… Вы ведь согласитесь быть моим другом, Наина?

— Вы оказываете мне великую честь…

Монарх нетерпеливо повел рукой, отметая неуместные церемонии.

— В свое время я поверил вам немало личных тайн, и вы честно хранили их. Именно это явилось первой причиной, чтобы поведать вам о деле чрезвычайной важности.

Ллерий надолго умолк, будто не решаясь продолжить. Изот, не вытерпел. Пересел в кресло напротив.

— Дело-то в общем — пустячок. Бежал государственный преступник. Обычный грабитель, но украденное им представляет собой огромную ценность не только для его Величества лично, но и для всей страны. Задача наша — по возможности тихо, не привлекая внимания, найти и вернуть похищенное. Безусловно, хотелось бы и с вором поговорить. Его Величество справедливо рассудил, что лучше всего — обратиться к вам. Вы — находите нужного человека, наши гвардейцы — берут его тепленьким.

Слева, на маленьком столике, стояла шкатулка черного дерева. Изот бережно поднял ее и, протянув Ведьме, открыл. Щелкнул замок. На алой бархатной подушке покоился серебристый браслет. Подавшись вперед, Ведьма бережно приняла вещицу в руки.

Биение пульса. Внутренний ритм, задающий темп каждодневному течению жизни. Равномерное подрагивание тоненькой синей жилки. Именно его «услышала» Ведьма, взяв в руки часы.

Да. Это были часы. Непривычно маленькие. Механизм ювелирной работы в грубой оправе дешевого металлического браслета. Тоненькие стрелки еще помнили незамысловатую музыку пульса и, подчиняясь ей, невольно ускоряли свой ход.

Эти часы всегда немного спешили.

Ведьма также помнила этот ритм. Не далее как вчера она держала владельца этих часов за руку, проводя пальцами по его ладони. Она отшатнулась прежде, чем сообразила, что делает. Изот поймал её запястье:

— Что?! — мутные, цвета бутылочного стекла, глаза вдруг необыкновенно цепко впились в лицо. — Что вы увидели, дорогая?!

— Изот! — одернул распустившегося секретаря Ллерий.

Тот поспешил разжать пальцы, встал и, паясничая, раскланялся, оборачиваясь то к повелителю, то к Ведьме.

— Иногда ты переходишь все границы, — фыркнул Ллерий, занял освободившееся кресло, Изот стал позади. Ведьма пригубила вино. — Итак?

— Это очень опасный человек, — король и советник переглянулись. Ведьма сделала еще один глоток, провела языком по губам, размышляя, как ей отвечать дальше. Наклонившись к монарху, она взяла его ладони в свои, успев ощутить волну нервной дрожи в кончиках пальцев. — Он в столице сейчас, или где-то очень близко от города. — Она должна была сказать хоть долю правды, чтобы солгать в главном. Прикрыла глаза на миг, чувствуя, как согреваются, становятся влажными сухие, холодные руки Ллерия, прошептала, — движется с Юга и не задержится надолго, его цель на Севере.

Изот присел на подлокотник, склонился близко. Ведьма скорее угадала, чем увидела это — по упавшей на лицо тени. Непроницаемо черные, её глаза держали немигающий взгляд Ллерия. Гася огоньки разгорающегося веселья, она вздохнула глубоко и прерывисто, сбивая ровный ритм дыхания, медленно закатила глаза, демонстрируя голубоватые белки, крепко сжала пальцы, почуяв, как монарх испуганно встрепенулся в её руках.

— Дым… запах кислой капусты… топор и… удавка… Трущобы! — Распахнув глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как отшатнулся побледневший Ллерий, она отпустила его, обессилено упав на кресла, — ищите его в трущобах…

Почти веря себе, Ведьма улыбнулась уголком рта и заснула, уронив голову на грудь.

— Дешевка, — констатировал Изот, приподняв за подбородок темную головку, склонившись щекой к губам ведьмы, ловя кожей её дыхание, — базарная ворожея за медный грошик сыграла бы лучше.

— Не за то мы платим ей золотом, — ответил Ллерий, вытирая салфеткой взмокшие ладони.

Привычный к едкому дыму походного костра, Сет поморщился, услышав запах кислятины — запах самых бедных таверн столицы. «Топор и удавка» — никто не знал его здесь, по крайней мере — в лицо, хотя сам он знал здесь многих. Знаменитый атаман о'Ктранского леса, Кат никогда не упускал случая послушать столичные байки, и в море лжи и бахвальства умел замечать имена, сопоставлять совпадения и вымывать из домыслов истину.

Топь была способна на большее.

Возродившись, Сет только и знал, что перебирал, опробовал новые свои умения. Он почти не спал. Лежа у трепещущего костра, пялился в звездное небо, боясь сомкнуть взгляд: ему снились странные сны, в которых он уже не был собой. Иногда он был тварью, вторгшейся в его тело — торфом, водой и грязью, но гораздо чаще — людьми. Мужчинами, женщинами, маленькими детьми — всеми и сразу. Это было много страшнее, нежели быть Топью. Он сходил с ума, выполняя сотню дел разом: случалось, он убивал себя, занимаясь с собой любовью одновременно. И тогда к экстазу примешивалась слепая ярость и животный страх.

В бессонные ночи у него было время на тренировки. Когда никто не видел, он упражнялся с огнем, вызывая видения из пляшущих языков пламени, то замедляя, то ускоряя их танец. Он чувствовал, что смог бы при желании заставить их бежать резвее доброго скакуна. Ветер послушно следовал его приказам, стелился верным псом. Капли воды ртутью перекатывались по стенкам перевернутого котелка, и даже земля с натугой, но отзывалась на призывы.

Элементарные стихии подчинялись ему, как подчинялись некогда Топи, будто бы все еще были с ней единым целым, составляли часть её существа, и помнили связь, даже тогда, когда душа была исторгнута из простертого на многие лиги тела.

Сохранилась и способность скользить по волнам чужого разума, подхватывая мысли, короткие цепочки воспоминаний. Разум, словно юркая белка, не хотел даваться в руки — перескакивал с одного на другое, спотыкался вдруг, цеплялся за что-то, начинал кружить, пытаясь поймать себя за хвост. Едва способный справиться с собственными мыслями, Сет не любил эти занятия. Гораздо больше ему нравилось медленно, одно за другим, перебирать воспоминания тех, кого Топь погубила, или просто знала однажды. Бодрствуя, он легко мог управлять этой бездной ворованных воспоминаний. Так он научился орудовать посохом. Стоило только найти нужного человека. Наставника.

За считанные дни он успел научиться многому.

И одного взгляда на распростертого у порога Безносого и Коротышку, обчищающего его карманы, было достаточно, чтобы увидеть тень Мастера, почуять зловонное дыхание Синдиката. Вольный разбойник, Сет всегда мечтал прибрать к рукам закабаленную Синдикатом столицу.

У Топи были свои планы, и она тоже привычно искала людей для их исполнения.

В этом они были солидарны.

Хотя таверна была полна народу, смущенная ярким солнечным светом, ночных дел гильдия тихонько попивала разбавленную вином воду, да дремала, растянувшись на узких лавках. За переливистым храпом не было слышно редких, неспешных разговоров.

— Еды, — бросил Сет, подходя к трактирной стойке, зная, что все равно получит лишь то, что сухощавый, тонкогубый хозяин с недобрым взглядом льдистых глаз не поленился приготовить поутру… или с вечера, — и воды, чистой.

— Хм, — подал голос хозяин, бросив взгляд на прислоненный к стойке посох, — неужто разул черного?

— Что ты, дядя, — ответил Сет, принимая глиняную кружку, полную не то чтобы свежей, но не затхлой воды, — на дороге валялся.

Хозяин усмехнулся, льдистый взгляд стаял на миг.

— Ну, найдешь второй такой, мне неси, возьму за хорошую цену.

Блюдо, полное размазанной капустной каши, стукнуло по столешнице. Игнорировав оловянную ложку, Сет вынул из-за голенища свою, деревянную. Топь, привычная к простой, но доброй стряпне Рола, отступила, спряталась, почуяв тошнотворный запах. Сет, сжившийся, но не смирившийся с тварью, злорадствовал и уплетал холодную склизкую лыкшу так, что за ушами трещало.

— Знатный едок, — одобрил хозяин, — и ложка за голенищем, и дело свое, сразу видать, знает.

— Тебе спасибо, дядя, — ответил Сет и, глядя в старческие водянистые глаза, добавил, — а посох такой ты себе и сам найдешь. Кто у Мастера по правую руку нынче?

Спросил громко, не боясь, а рассчитывая быть услышанным.

— Не твое щенячье дело, — прошипел старик, но склонился, и пальцем поманил. — Что, неужто и впрямь черные в приграничье шастают?

И, ловя на себе внимательные взгляды всей таверны, Сет прошептал, зная, что уж кто-нибудь, да прочтет по губам:

— Ближе бери. — Чуть коснулся пальцами вздрогнувшей руки. — Слышно, в Раздолах лазутчика вздернули?

Перевернул старческую ладонь, вложил спрятанную в кулаке серебряную монетку.

— Сколько за постой возьмешь, дядя?

Крепко сжал хозяин пальцы, разом, как опытный шулер чует карту, почуяв вес монеты. Вмиг заледеневший взгляд сбросил десяток лет с плеч. Поджались тонкие губы.

— Комнат нет. — Резко выдернув руку, он шагнул в холодные недра кухни. И Сет понял, что и Мастера теперь не найдешь, и места на лавке уж не попросишь.

Раздосадованный потраченной впустую последней монетой, гадая, как бы быстрее добраться до схрона, Сет допил воду, чуть смыв вкус кислятины и, разом потеряв интерес к таверне, прошел мимо вдруг поскучневших столов к выходу. На крыльце, не удержавшись, выругался. Приглушенно, будто придушенная подушкой, пришла мысль: «Нужно было заставить его. Это так легко сделать… Хочешь покажу, как?»

— Сдохни! — рявкнул Сет, и Безносый у порога тревожно заворочался, — …умри, тварь, не нуждаюсь в твоих советах, я — Кат, атаман О'Ктранского леса…

Он брел дворами, взмахивая посохом на каждом шаге, бурча под нос проклятия, все дальше уходя от широкого тракта в паутину тесных улочек, вдоль которых лепились, верхними этажами нависая над узенькими тропками шаткие, сколоченные городскими отбросами из городских отбросов домики. Созданные раз, дальше, они росли уже сами, за ночь разживаясь лишним навесиком, да ржавым гвоздем в стене, на который нищий бродяга мог бы повесить драную шапку, полагая тем самым насквозь продуваемый угол своим.

Солнце ярко освещало редкие пятачки, свободные от построек, но занятые длинными развевающимися полотнами серого белья. Самые дешевые прачки города обстирывали солдатские казармы, казенную лечебницу и дом скорби. Дети, такие же серые, как и полощущиеся на ветру простыни, сидели на земле, лениво покуривая короткие пеньковые трубки и сплевывая в пыль желтую, вязкую слюну. Они не удостаивали чужака и взглядом — в Трущобах немало умалишенных. Но Сет ни минуты не сомневался: его заметят и запомнят. Возможно те, кто ему нужен, сами найдут его. И он петлял без толку и смысла, всецело поглощенный спором.

— Дай мне, — Топь не отвлекалась на ходьбу, гудящие ноги, слипающиеся глаза, бурчание в заполненном кислой капустой животе, — я помогу, так не может продолжаться вечно… — Сет сходил с ума, слушая её нудение.

Он остановился посреди кривой, прогнутой внутрь улицы, тяжело оперся на посох, опустив голову на руки, полузакрыв глаза.

— Я никогда… Никогда не позволю тебе!..сделать это снова!

— Второго раза не понадобится.

Сет так и не понял, что именно заставило его вздрогнуть — скорый шепот, обжегший ухо или холодная сталь, пронзившая спину. Охнув, он почувствовал, что опрокидывается, цепляясь за посох, упал на мостовую, мягко ударившись затылком. Ветер высоко над головой хлопал щелястой ставней окна мансарды. Смуглая женская рука прикрыла его. Сет захрипел, силясь приподняться на локтях. Ступня, обутая в мягкий кожаный носок, чуть придавила плечо, заставляя прекратить попытки. Шустрые руки зашарили по складкам одежды, нырнули за пазуху. Сет никак не мог различить скрытого в тени лица — солнце било грабителю прямо в спину.

— Ну, где же? Где? — Шептавший был разочарован, ладони сграбастали ворот, приподняв, — ты заплатил серебром. Я был на казни, это тебе король пожаловал свободу и полную шапку монет. Ты ведь не мог растратить их все?

Он слегка встряхнул Сета, бок отозвался тянущей болью, теплое потекло ниже, пропитав уже пояс штанов. Сет захрипел, сцепил зубы до скрипа. Ладони разжались, и Сет упал, почти отключившись от пронзающей все тело боли. Он попытался позвать на помощь Топь и наткнулся на так знакомое детское любопытство и… нетерпение. Она ждала, когда же Сет потеряет сознание.

— Тва-а-арь, — выдохнул Сет, за что и получил пинок под ребра, пославший его в черный омут забвения.

Почувствовав, как обмякло под ладонями тело, грабитель принялся стягивать с жертвы сапоги, надеясь хоть тем утешить обманутые ожидания. И, когда, дернув два раза, шагнул вдруг вперед за согнувшейся в колене ногой и, скользнув взглядом дальше, увидел полные стальной насмешки глаза, то успел еще подумать: «Вот дьявол!» прежде чем врезаться спиной в щелястые стены ближайшего дома.

Топь поднялась на ноги. Горячая струйка побежала по бедру, закапала в сапог. Топь отстранилась от боли, но это ощущение обжигающей тело крови было приятно. Ветер шевелил волосы, щекотал открытую шею. Носком сапога Топь подкинула посох, ладонь поймала полированное дерево. Скорее почувствовав, чем услышав, щелчок, Топь выгнала из паза узкое лезвие и, сделав один длинный шаг, ткнула сползавшего по стене грабителя посохом, как копьем. Острие вошло под ключицу. Провернув, Топь сделала шаг назад, неслышно освободив сталь из плоти.

Вылинявшая черная рубаха потемнела, человек — невысокий и серый, как мышь, мужичок лет сорока — закрыл рану левой рукой — правая лежала на земле безвольно.

— Су-ука.

Он едва не плакал от боли. Топь видела страх в его глазах. Но этого было мало. После секундного размышления Топь воткнула посох в землю. Приподняла рубаху Сета, не столько осматривая тело, сколько позволяя грабителю увидеть глубокую рану, нанесенную его ножом. Кровь шла всё так же сильно и не думала останавливаться. Внимательный наблюдатель, Топь следила за движением ножа с той секунды, как он пропорол плоть, до того мгновения, как острие коснулось почки. Испытывая презрение к несовершенному телу, Топь сосредоточилась на исцелении раны, краем сознания наблюдая за грабителем. Для начала тот был несколько удивлен. Топь собиралась удивить его еще больше.

Остановить кровь было просто. Так же легко, как направить воду в новое русло. К удивлению сидевшего у её ног человека прибавилась доля замешательства. Топь ухмыльнулась. Почерневшая рана дергала болью с каждым ударом сердца. Это не мешало сосредоточиться на тканях.

Когда через минуту рана и не подумала затягиваться, Топь почувствовала бисеринку пота, сбежавшую по виску на подбородок.

Пальцы сами сжали края раны.

Человек у ног распахивал глаза все шире, но это уже было не важно.

Плоть требовала энергии, чудовищное количество сил, которые уже почти вытекли вместе с кровью. Тело начал бить озноб. Топь попробовала собрать тепло солнечного света, разливающееся по коже, но его ничтожно малое количество всего лишь продлило агонию. Топь осознала вдруг, в какой тесной ловушке она заперта теперь. Это заставило её выругаться вслух.

Человек у ног вжался в стену, услышав иные интонации в голосе. Его охватывал ужас, и вечно рассудительная, холодная тварь вдруг почувствовала раздражение. Не так она хотела добиться поклонения, поселить слухи в городе. Секундное раздумье едва не заставило её отступить, но осознание червячка страха, засевшего глубоко внутри — страха смерти, окончательной и бесповоротной на этот раз — привело её в ярость.

Грубо, неумело управляясь с незнакомыми материями, она разогнала обменные процессы, как в горне сжигая запасы подкожного жира. Легкие работали как меха, клокотание и свист вырывались из не справляющегося с потоками воздуха горла. Пузырясь сукровицей, зарастая диким мясом, на глазах рубцевалась рана. Побелевшие зрачки пялились незряче. Это было неимоверно трудно. Боль, скрутившая тело, загнала сознание Сета еще глубже и почти коснулась Топи. Она даже не заметила, как завозился человек у её ног, отполз на карачках в сторону, вскочил и побежал, придерживая безвольно болтающуюся руку.

Когда дело было сделано, Топь упала на землю.

Ей не нужны были глаза, чтоб увидеть, как неловко, уродливо срослись края, как змеисто бугрился покрытый тонкой кожицей шрам, но она подняла руку, чтоб убедиться — по щекам текли слезы стыда и ярости.

Это отняло последние силы.

Она боялась уйти, оставив без присмотра свою темницу. Она боялась возможных прохожих. Она боялась возвращения Сета. Она не верила, что, отступив раз, захочет снова взять власть в свои руки. Каждый шорох заставлял её вздрагивать, а медленно темнеющее небо нависало подобно секире карающего палача. Слабые не живут в Трущобах долго. Но когда рядом послышались невесомые шаги, а на лицо упала тень еще более темная, чем тень от погрузившихся в сумрак домов, Топь почти обрадовалась. Она приготовилась почувствовать моментальный ожог на горле и недолгую, но такую приятную пульсацию расстающихся с остатками крови вен.

Вместо этого её ткнули палкой в ладонь — кожа успела схватить отпечаток неровно обломанной ветки, влажной еще не высохшим липким соком.

Топь подождала минуту. Вокруг было тихо. Она собрала те силы, что копила за все время долгого, медленно идущего на закат дня, и повернула голову.

Рядом, сидя на корточках так, как никогда не сидят выросшие в домах дети, темная, сжавшаяся в комок тень катала пальцами ноги посох. В бледном свете первых звезд сверкали зубы и белки глаз. Где-то близко раздавался крысиный писк.

— По-мо-ги… — Прохрипела Топь.

Тень замерла, почти слившись с черными стенами домов, через секунду — отбежала в сторону. Задержалась. Быстро перебирая руками, потянула на себя посох.

Тоска, охватившая Топь, поразила её саму. Тело реагировало странно — сжалось невольно сердце и засосало, мучительно-тянуще. Едва уловимый перестук ладоней по полированной поверхности посоха прекратился. Человеческий ребёнок перехватил тяжелый шест двумя руками и, держась как можно дальше, снова ткнул — острием прямо в ногу.

Тело застонало раньше, чем Топь успела сцепить зубы.

Ловко, орудуя посохом как рычагом, мечась юрче белки и не рискуя подходить близко, тремя сильными толчками он перекатил тело Сета под стену дома. Топь глядела вслед убегающей тени и не испытывала сомнений в её возвращении. Проваливаясь в полусон — непривычное, пугающее состояние истощенного разума, — Топь отстраненно размышляла о странностях человеческой природы. Когда-то давно это могло бы показаться ей даже забавным.

Не позже чем через час послышался скрип несмазанной оси, и на задыхающееся от приближающегося зловония тело была вывалена полная тачка полусгнивших отбросов.

Придя в себя от шока, сквозь подступающую к горлу тошноту, Топь почувствовала волны живительного, так необходимого ей тепла. Под удаляющийся скрип одного колеса она с воодушевлением принялась за дело — ускоряя гниение, подстегивая работу бактерий. Окунувшись в простые и так хорошо знакомые ей процессы — она вдруг почувствовала себя дома.

Скрип колеса раздавался еще трижды за ночь. А к утру у Топи было уже достаточно сил, чтобы подняться.

Задолго до рассвета, в серых сумерках, когда ночные работники уже отходили ко сну, а дневные трудяги ещё спали сладко и крепко, из черной зловонной лужи выбрался человек. Одежда его промокла, длинные светлые волосы слиплись и висели грязными сосульками. Он заметно похудел и осунулся за ночь, а у губ прорезались две вертикальные морщинки, сделав его отстраненную улыбку еще более жёсткой.

Пошатываясь на неверных ногах, он скорым шагом поспешил к Южной стене города. Путь его был прям, но сознание не жалело сил, выстреливая тонкие лучики, зондируя пространство во всех направлениях, заново ориентируясь в этом новом для себя мире.

Глава 13

Я настолько привык просыпаться в чужой постели, что сперва не удивился ни жесткому матрасу, ни низкому потолку с толстыми темными балками поперек, и лишь услышав гуд голосов да бряцание амуниции, вспомнил, где нахожусь. Наверняка меня разбудили — я так устал, что не смог бы проснуться сам, но возле низенькой солдатской койки никого не было, и после минутного замешательства я вскочил на ноги. Бок дернуло обжигающей болью, но, застонав, я все же выпрямился. Поясницу охватывала тугая повязка. Ломило все мышцы, я чувствовал каждую кость в теле, а ладони просто горели, но я рисковал опоздать на утреннюю поверку и потому лишь сцепил зубы покрепче. Набегу разглаживая смятую рубаху, затягивая ремень, спотыкаясь на затекших за ночь ногах и пытаясь нырнуть в петлю перевязи, я гадал — как выгляжу?

Вчера я рухнул на застеленную серым постель даже не разувшись. Скатанное одеяло так и осталось в ногах, всю ночь мешая вытянуться на, и без того коротком, ложе. Мышцы свело, но не только из-за этого.

Вечерняя поверка во внутреннем дворе казарм не окончилась, когда капитан дворцовой стражи выкрикнул имя последнего солдата в списке, и тот ответил: «Здесь!». О, нет! Свернув пергамент в трубочку, капитан прошелся вдоль строя, выдергивая из него одного, второго… «Ты!» — дошла до меня очередь, и я подтянулся, сделал шаг вперед. По правую руку стоял Алан. Я скосил глаза — он едва заметно улыбался, и я позволил себе расслабиться.

И потому, когда остальные, после команды «Разойдись!» разбрелись по двору, не спеша уходить, но выбирая место, где можно было бы посидеть, развалившись в лучах заходящего солнца, я не почуял подвоха. Даже когда капитан приказал разбиться на пары, и я шагнул к Алану, как к единственному, кого знал здесь, а он в ответ скривился и спросил, хорошо ли я подумал, я кивнул беспечно. Лишь когда первой паре предложили подойти к стойке — выбрать оружие для поединка — я вполне осознал, что меня ждет.

— Незавидный из тебя противник.

Сощурившись, Алан смотрел, как двое занимают позиции перед боем. Косые лучи бросали алые отсветы на чистый белый песок площадки. Вековые дубы шелестели ажурной листвой, скрывая в глубокой тени расположившихся у корней солдат. Я сразу представил, как хорошо — тихо и прохладно — там, и перевел взгляд на бойцов. Они мало чем отличались. Два крепко сбитых крепыша, один другого не выше, с одинаковым — мягким, крадущимся шагом. Бойцы сближались, проявляя явное уважение друг к другу. Оба выбрали короткие мечи — стандартное вооружение гвардейца, столь удобное в узких коридорах старой части дворца — каждый защищался легким круглым щитом. Еще ни один удар не нарушил тихого шелеста листвы да стрекота невидимых сверчков.

— Алан.

Я сглотнул… и вздрогнул, когда один, только что крабом двигавшийся по площадке, сделал шаг вперед, послав меч по широкой дуге вверх и наискось — вниз. Второй сделал шаг назад, и лезвие прошло вскользь, не задев даже поднятого для защиты щита.

— Алан, — повторил я. — Алан, я никогда не брал в руки оружия.

— Я знаю. — Он следил, как двое продолжают кружить по площадке. Они успели обменяться парой ударов, но не торопили схватку. Я уже не мог бы сказать, который нанес удар первым, так похожи были они в неверном предзакатном сумраке. — Не говори, что я не предупреждал тебя. Поверь, я тоже не в восторге. Говорю же — ты незавидный противник, я едва ли успею показать все, на что способен, а капралы именно сегодня будут отбирать себе бойцов из новоприбывших.

— О! — Я не нашелся, что ответить.

На площадке уже слышался перезвон клинков, глаз едва успевал фиксировать размытые движения противников, клацали, встречаясь, щиты. Солнце еще не село, но уже ушло за гребень крепостных стен, полумрак сгустился, подбадривающие восклицания из-под дубов на той стороне, казались приглушенными. Фигуры замерли вдруг на секунду, когда один, отброшенный мощным ударом щита, упал спиной на серый песок, а второй прыжком оказался рядом, приставил меч к горлу.

Поединок был окончен. Вторая пара пошла к стойке, солдат выбежал разровнять песок, а победитель помог подняться поверженному.

— Братья Тарвин, — комментировал Алан. — Знают друг друга так хорошо, что победа в этом поединке — дело случая. Теперь будет повеселей, другие бойцы не так умелы и опытны.

Надо полагать, Алан был достаточно опытен, чтобы прихлопнуть меня как муху с первого же удара. Поединок на площадке начался со звуком гонга. Бойцы сходились стремительно. Маленький юркий мечник, отказавшийся от щита ради двух клинков, бежал, мелко семеня ногами. Второй — косая сажень в плечах — передвигался длинными скользящими шагами, перетекая с места на место почти с той же скоростью.

— Алан, — в данной ситуации я видел лишь одно преимущество на своей стороне. Вряд ли я решился бы попросить кого другого о том же, — Алан, помоги мне…

Бойцы схлестнулись. Их движения не были так прямы и открыты как у предыдущей пары. Клинки двигались по сложным, едва различимым траекториям — настолько высока была скорость перемещений. Два коротких меча крошили щит, откалывая мелкие щепы, щуплый мечник пока без труда уходил от длинного жала противника, но и ударить самому ему не удавалось.

— Не беспокойся. — Тяжелая мозолистая лапа опустилась на плечо, похлопывая. — Это в моих интересах, позволить тебе нанести пару ударов. Более того, — он приобнял меня, склонившись к уху и почти шепча, — я помогу тебе выбрать оружие. Готовься!

Последнее он сказал так громко, что я отшатнулся невольно. Во дворе зажигали факелы. Медленно двигались по периметру стен желто-красные огоньки, оставляя за собой очаги света. Вспыхнули ярким пламенем четыре широкие чаши по краям тренировочной площадки, одновременно с ними запылали огни на далеких башнях дворца. Темные грозовые тучи над головой, обычные в это время года здесь, уже потемнели на востоке, хотя еще сияли отраженным багрянцем на западе. Двое на площадке продолжали кружить на крохотном пятачке в центре. Щуплый успел уже нанести с десяток колющих ударов, высокий не обращал на них внимания, методично защищаясь от наскоков, подставляя щит под особо смелые выпады.

— Какие правила, Алан?

Наша двойка была следующей, и я надеялся, что солнце успеет зайти до той поры. Мне казалось, что тьма, разбавленная светом факелов лучше, нежели сумрак.

— Никаких правил, Никита. Лезвия не заточены, так что не бойся бить во всю силу. Покажи, — мне почудилась насмешка, — все, на что способен.

Я проглотил поднявшуюся было обиду на напарника. Это было самое разумное, что я мог сделать.

— Какое оружие мне лучше взять?

— Топор, я помогу подобрать по руке.

Высокий вдруг перешел в наступление. Прижав щит плотно к корпусу, он направлял жало вперед, рубил сверху и снизу, но доставал только воздух, хотя и теснил постепенно щуплого к краю площадки. Но мечник не мог отступать вечно.

— Щит?

— Только если сумеешь управиться. Возьмешь самый легкий, попробуешь, как оно.

С долгим, ударившим по ушам лязгом три клинка вошли в клинч, на секунду бойцы замерли, а в следующий момент звон наполнил пространство от стены до стены. Красно сверкнули в отблесках пылающего огня уходящие куда-то во тьму короткие клинки, и высокий воин сделал шаг, приставляя меч к груди противника.

— Идем, — толкнул плечом Алан, и я, словно во сне, последовал за ним.

Мимо пробежал солдат с деревянными граблями — разгрести сбитый ногами дерущихся песок — оставил за собой ровную цепочку следов, ярко полыхнул в глаза, очертив тесный круг, поглотив своим светом все, что находилось вне его, огонь в каменной чаше. Желтая полированная стойка играла алыми бликами, клинки светились кроваво. Алан снял топор на длинной рукояти, чуть присел, размахнулся, и, хакнув, вдруг вогнал лезвие в коротко скрипнувшее дерево стойки. Я вытаращил глаза: лезвия не заточены? — а Алан вынул топор, дернув за рукоятку раз, морщась неодобрительно, убрал обратно, в вертикальное ложе, и перешел туда, где расположились рядком мечи. Я как зачарованный протянул ладонь к гладко полированной рукояти, обмотанной у основания широкими кожаными лентами. Подумав, продел руку в свободную ременную петлю — уж лучше вывернуть сустав, чем потерять оружие в первые же секунды боя. Прикинул вес топора, качнув кистью, небольшое по виду лезвие оказалось тяжелым. Взглянув на Алана — тот стоял спиной, в каждой руке по мечу, взмахивал то одним, то другим — я поежился, обернулся к стойке и, точно так же хакнув, ударил. Лезвие соскочило, скользнув по полированной поверхности, а удар, волной поднявшийся от самых кончиков пальцев, почти парализовал руку. Охнув, я повел плечом — наверняка Алан знал, что делает, когда предлагал мне бить во всю силу… по крайней мере, я очень на это надеялся.

Опустив топор, я прошел к щитам. Маленькие, круглые, большие, квадратные. Я вспомнил, что оба бойца до меня выбирали круглый щит: деревянный, обитый металлическими полосами — располагаясь на локте, он прекрасно защищал торс. Попробовав взять один, понял, что просто не вынесу его веса. Двигаться по площадке, прикрываясь такой махиной… я закатил обратно выпуклое колесо щита.

— Готов?

Алан стоял позади. Ярко освещенный, на фоне сгустившейся за спиной тьмы — пламя играло в черных, гладко зачесанных волосах, смуглая кожа казалась медной, рука сжимала длинный клинок. Алан тоже отказался от щита, и я испытал мгновенный прилив благодарности.

— Бить во всю силу? Уверен?

Алан расхохотался, подошел, хлопнул по спине.

— Ты готов, раз это единственное, что тебя беспокоит! Идем, я поставлю тебе лучшей выпивки по эту сторону границы, если ты хотя бы заденешь меня!

Плечом к плечу мы шли в центр площадки, и я видел медленно проступающие — по мере того, как мы покидали круг света — кроны столетних дубов, крыши казарм и проблески первых звезд среди клубящихся на небосводе туч. От побережья дохнуло свежим морским бризом, и я почувствовал испарину, выступившую на лбу. Поднял руку, промакнув рукавом пот — волосы слиплись и сосульками повисли над глазами. Я тряхнул головой, чтобы убрать их, и за всем этим не заметил, как мы вышли на место.

— Не бойся, — Алан толкнул плечом, прошел на два шага дальше, развернулся — хрустнул под каблуками белый песок.

Я впился в рукоять, приподняв лезвие.

«Бей!» — шепнул Алан одними губами.

Чувствуя, впрыснутый в жилы адреналин, широко раздувая ноздри, я втянул свежий ночной воздух, и, по-мужицки, подымая топор из-за головы, ринулся вперед.

Алан ушел в сторону, не сделав и шага. Просто уклонившись корпусом. Дрожь от удара топора о землю еще ломала ключицы, а я уже слышал сдавленные смешки по периметру. Кровь прилила к лицу, я почувствовал, как жар заливает шею и уши, ощутил биение синей жилки над переносицей. Ярость белой пеленой застлала взгляд — ничего подобного не чувствовал я до сих пор, реальная угроза жизни казалась ничем по сравнению с этой насмешкой. Сдерживая себя, я развернулся, глянул на Алана и кивнул, демонстрируя, что готов продолжать.

Противник подобрался. Это немного взбодрило меня. Я отвел руку в сторону. Чуть присев, пружиня, я наступал длинными скорыми шагами, посылая топор из стороны в сторону: вверх, вниз, по диагонали — не всегда успевая доворачивать лезвие, но вкладывая в удары всю силу, начиная движение от плеча к кисти, пока не понял, что скорее замотаю себя, нежели коснусь Алана.

Тот еще ни разу не поднял меч, чтобы отбить приближающийся топор — просто уходил от него всем корпусом, передвигаясь по площадке прогулочным шагом.

Забыв о бесполезном в моих руках оружии, я прыгнул, надеясь хоть плечом достать противника, и был отброшен назад ударом в грудь. Кажется он двинул меня в солнечное сплетение рукоятью меча. В глазах потемнело, полусогнутый, я пятился назад, не видя ничего перед собой, не в силах глотнуть воздуха, а в ушах уже раздавался свист приближающегося клинка.

Я скорее почувствовал, чем увидел, блеск стали, дернулся инстинктивно в сторону, но получил верный удар в бок — короткий, с протяжкой — пропоровший кожу. Дикая боль моментально прочистила мозги. Я распахнул глаза, разом, до последней крупицы разглядев белый песок под собственными сапогами и капли крови, растекающиеся черными кляксами. Топор в опущенной руке сам вяло трепыхнулся в попытке подсечь плотно обтянутые черной кожей армейских сапог лодыжки — полшага назад и выпад, уколовший плечо в ответ.

Я взвыл. Не разгибаясь, сжавшись в тугой снаряд, я ринулся под ноги противнику, надеясь, если не сбить, то хоть привести того в замешательство, упал, покатился, не выпуская из рук топора. Почувствовав как Алан перепрыгнул через меня, я извернулся, пытаясь одновременно встать на колено и достать противника если не лезвием, так хотя бы обухом.

Лезвие чиркнуло по песку, очертив полукруг, взметнув облако белой пыли — я стоял на одном колене, держа топор обеими руками, и не видел никого перед собой. Сзади в спину колко упирался кончик длинного меча.

— Сдаюсь, — сказал я, подтягивая топор ближе, поднимаясь, опершись на него. Дыхание вырывалось из груди со свистом. Руки предательски дрожали.

— Давай, — Алан уже стоял передо мной, поддерживая под локоть, помогая встать.

Вот и сейчас он нагнал в узком коридоре, по которому в обоих направлениях бежали, гремя амуницией, солдаты, хлопнул по спине, заставив прикусить губу от боли.

— Как ты? Отошел? Это я разбудил тебя.

— Спа-си-бо, — я пытался втянуть воздух сквозь стиснутые зубы.

— Отвратительно выглядишь. Ну, еще увидимся, — и он нырнул, пересекая встречный поток, и скрылся в боковом коридоре. Я понял, что он уже получил какое-то распоряжение, и на утренней поверке его не будет. Это означало, что сегодня меня могут назначить в наряд с любым другим солдатом крыла. Оказалось, я уже привык к человеку, едва не покалечившему меня.

— Стой!

Капитан Вадимир появился с другой стороны. Шел навстречу, будто невидимым щитом раздвигая сплошной поток солдат. Я замер, и сразу ткнулись в спину, наступили на пятку, толкнули в бок. Капитан схватил за предплечье, задвинул в услужливо распахнувшуюся дверь и вошел сам. В комнате было темно и пыльно, с притолоки свисала паутина — сразу неудержимо захотелось чихать. Я почесал нос, удивляясь, с каким трудом дается мне это простое в принципе действие. Вадимир вышел в открытую дверь, вынул факел из паза в стене коридора и зашел обратно, задвинул за собой засов.

— Где ты родился?

Я стоял на неестественно прямых ногах, преодолевая дрожь и желание скрутиться в комок, обхватить дергающий болью живот руками. Факел коптил. Сажа срывалась с длинных языков пламени, поднималась к потолку, но, подхваченная сквозняком, резко дергалась, уносилась во тьму, где угадывались лавки, столы и кафедра. Я понял, что нахожусь в заброшенной классной комнате, или неком подобии её.

— Я говорил уже. — Слова все еще давались с трудом, а навязчивое желание чихать мешало сосредоточиться. — Или нет? Столько всего, уж и не вспомнить толком…

— Где ты родился? Надеюсь это ты вспомнить в состоянии?

Я вспыхнул. Расправил сведенные плечи.

— Соколов Никита Алексеевич. Гражданин Российской Федерации. Моя записная книжка, вы должны её помнить. Там мои имя и адрес.

Светло-желтые волосы казались медными, карие глаза смотрели пристально. Он не шевелился, лишь плясало пламя факела, бросая на стены причудливые тени.

— Ты знаешь грамоту и счет, правильно говоришь, но не держал в руках оружия… Чем еще можешь похвастаться?

— Я знаю горное дело.

— Да-а-а? — Кажется я озадачил капитана. Он ухмыльнулся. — А вот это уже неплохо.

В два шага он подошел ко мне, навис, обдавая жаром пылающего факела и запахом ременной кожи.

— Сейчас ты встретишься кое с кем. Если тебе будут задавать вопросы… Отвечай честно.

Развернувшись, он громыхнул засовом, распахнул дверь и, водрузив факел на его место в стене, пошел по опустевшему уже коридору.

Я поспешил за ним. По пути к нам присоединились новые офицеры — хоть на первый, хоть на второй взгляд ничем не отличавшиеся от Вадимира. Такие же закаленные и уставшие в мелких пограничных стычках, а может быть утомленные мирной столичной жизнью — с такими же опустошенными глазами. Вадимир коротко приветствовал каждого, я же, ловя на себе внимательные взгляды, не смел и пикнуть.

Мы прошли в смотровую башню, откуда был виден не только весь дворец, но и город, и большая часть залива. Мы не поднялись наверх, а спустились, миновав пару пролетов винтовой лестницы, в сухое подземелье. Вадимир стукнул трижды в массивную черную дверь, и ему отворили.

Я вошел последним.

Жарко пылал камин, служивший одновременно источником света. Маленький человечек, которого я принял сперва за ребенка, как раз подбрасывал дров из сложенной рядом поленицы. Лишь когда он встал и потянулся за кочергой — разворошить уголья, подтолкнуть поближе к жару короткие березовые полешки — я увидел окладистую ржаную бороду и сильные, заросшие жестким рыжим волосом руки. Я решил, что это домовой, а когда все расселись вокруг небольшого стола — шестеро, считая меня и Вадимира, человечек опустился на достаточно высокую для него ступеньку камина и остался сидеть там, вытянув подошвы немалого размера сапог к низенькой каминной решетке.

Стол был пуст. Не имея возможности занять руки кружкой, я сцепил пальцы над столешницей, надеясь, что хотя бы кажусь спокойным. Очевидно не только я испытывал подобные затруднения. Капитан Вадимир был в самом высоком чине среди присутствующих, он же был наиболее уверен в себе, по крайней мере, внешне. Молодой, немногим старше Алана, сержант заметно нервничал. Тишина, подчеркнутая шипением капающей смолы, да редким треском прогорающих поленьев, казалась гнетущей. Наверное, именно это заставило его заговорить первым, в то время как остальные не спешили, пристально разглядывая меня.

— Посольство из Белгра…

Он замолчал выжидающе. Капитан Вадимир понял его нерешительность.

— Говори. Чем раньше мы введем его в курс дела, тем лучше.

— Его молчание?

Сержант даже не взглянул в мою сторону, но я прекрасно понял, о ком идет речь.

— В его же интересах.

Мне не понравилось то, с какой уверенностью это было произнесено. Я понял, что вообще не хотел бы присутствовать здесь. Молодой перевел взгляд как раз вовремя, чтобы заметить это. Усмехнулся.

— Так вот. — Он прокашлялся прежде чем продол