/ Language: Русский / Genre:det_espionage,

Злая звезда

Нисон Ходза

В этой книге — три повести: о чекистах, пограничниках и работниках милиции. Дело, которому они служат, требует не только мужества, находчивости, неколебимой твёрдости, но и душевной чуткости, любви к человеку, высокой нравственной чистоты. Повести Н. Ходзы остросюжетны, события в них развиваются стремительно и увлекательно, и в то же время в основе каждой повести лежат проблемы гражданственности, конфликты, носящие психологический и нравственный характер.

Нисон Александрович Ходза

Злая звезда

1. Автобус не понадобится

Рация умещалась в старом, потёртом чемоданчике. Захлопнув его, Туманов облегчённо вздохнул: дело сделано, до очередного выхода в эфир — месяц, за это время он узнает назначение нового объекта. В ближайшие дни ему переправят самовоспламеняющуюся капсулу. Впрочем, если капсула и запоздает — не беда. Пожар возникнет не в день пуска, а, скажем, седьмого ноября. Это даже лучше!

Он выбрался из Муравьиного оврага и вышел на заброшенную, заросшую тропинку. Тихий лес стоял неподвижно, дышал покоем, невидимая птица заливалась иногда пронзительной трелью, обрывая её на самой высокой ноте, тогда тишина становилась ещё глубже и начинала тревожить Туманова. Он был высокого мнения о советской контрразведке и готов был в любую секунду к неожиданной опасности. Даже сейчас, возвращаясь в заводской посёлок после удачного сеанса связи с Западным Берлином, он не изменил своей обычной осторожности, — в левой руке чемодан, правая в кармане пиджака ощущала успокоительную прохладу пистолета.

Вдали, на шоссе, уже слышались автомобильные гудки. Туманов ускорил шаг. Сейчас он избавится от чемодана, сядет на рейсовый автобус и через двадцать минут окажется в посёлке. Рация останется в отлично замаскированном индивидуальном окопе, отрытом ещё в начале войны — четырнадцать лет назад. Туманов считал свой тайник лучшим из всех возможных. Окоп был искусно заминирован. Стоит случайному человеку потянуть чемодан — неизбежный взрыв уничтожит и человека и рацию.

До окопа оставалось совсем недалеко, когда он увидел идущих навстречу паренька в ковбойке и девушку в ярком сарафане. У парня в зубах торчала потухшая папироска. Они шли обнявшись, девушка хихикала, заглядывая парню в лицо, а он, слегка пошатываясь, мотал головой, стараясь откинуть нависший на глаза чуб.

«Хороша парочка — потаскуха с пьянчугой! — раздражённо подумал Туманов. — Ясно, чего им в лесу надо!»

Он сошёл с тропинки, уступая дорогу, но, поравнявшись с ним, девчонка в цветастом сарафане, нахально ухмыляясь, остановилась.

— Дайте ему спички, — сказала она, скаля в улыбке все тридцать два зуба. — Пожалуйста!

— Некурящий! — Туманов хотел пройти дальше, но парень, прижимая к себе девчонку, преградил ему дорогу:

— Не обманывай маленьких, дядя. Бог накажет! — И подмигнул ему, точно они были знакомы сто лет. — Я, дядя, сквозь землю вижу! Ответственно заявляю: у вас в кармане «Беломор» и спички.

Девчонка хихикнула:

— Не спорьте с ним, я его знаю, он не отстанет!

Надо было скорее отделаться от наглецов, чтобы успеть спрятать рацию и попасть на автобус. С каким удовольствием всадил бы он сейчас в парня хороший заряд!

— Ладно! Только скорее, — сказал Туманов. — Пропущу автобус!

Зажигалка лежала в заднем кармане брюк. Туманов нехотя оторвал руку от нагретой стали пистолета, чиркнул колёсиком и протянул дрожащий огонёк к папиросе парня. Остальное произошло мгновенно: парень рванул на себя руку Туманова, ударил его бутсой по лодыжке, и Туманов ничком свалился в траву. Он даже не заметил, как его руки оказались в наручниках.

Прижав Туманова к земле, парень отрывисто приказал девушке:

— Проверьте карманы. У него должно быть оружие.

Виртуозно, точно пианист по клавишам, девушке пробежала тонкими пальцами по одежде Туманова, вытащила из кармана пиджака пистолет и протянул парню:

— Вы правы, товарищ Румянцев.

Румянцев сунул пистолет за пояс под рубаху.

— Люся, возьмите чемодан. А вы, гражданин, вставайте. Автобус не понадобится — у шоссе нас ждёт легковая машина.

Он поднял с земли зажигалку, положил её в карман Туманова, где только что лежал пистолет, и зачем-то сказал:

— Некурящий я…

2. Игра проиграна

На допросе Туманов понял, что советская контрразведка следила за ним уже не первый день. Стало ясно, почему он за столько времени не сумел разобраться в назначении стройки: ему обдуманно давали чертежи, по которым нельзя было судить ни о характере, ни о мощностях объекта.

Чемодан с рацией был неотвратимой уликой, я Туманов понял — игра проиграна, надо спасать жизнь.

На допросах он вёл себя осторожно, стараясь уловить, что о нём известно, о чём можно умолчать, а о чём, предупреждая вопросы следователя, рассказать самому.

Когда на третьем допросе капитан Миров назвал ему даты и часы двух последних сеансов связи с Западным Берлином, Туманов сник: «темнить» дальше становилось бессмысленно. Уловив настроение Туманова, Миров бросил вскользь обнадёживающую фразу:

— Кто сдаётся, в того не стреляют…

— Вы сохраните мне жизнь? — Руки Туманова тряслись, сердце замерло. — Дайте мне возможность искупить свою вину! За эти дни я многое понял и осознал!

Миров усмехнулся. Сколько раз слышал он эти запоздалые покаяния! Цену таким речам он знал. Не удивительно ли: просидев месяц в одиночной камере, оторванный от внешнего мира, преступник вдруг начинает разбираться в этом мире лучше, чем когда он был на свободе? Как поверить, что именно в тюрьме на преступника снисходит просветление и ненависть к советскому строю перевоплощается в страстную любовь к нему?

— Я искуплю свою вину… честным трудом… — бормотал Туманов, преданно глядя в глаза Мирову.

— Наказание определяет суд, но считаю нужным разъяснить вам, что признание вины даёт суду основание смягчить приговор… С какого времени вы держите связь с зарубежной разведкой?

— С конца марта пятьдесят второго года…

— Значит, больше двух лет. Кто и каким образом завербовал вас?

Туманов опустил голову, на лбу его выступил пот.

— Я спрашиваю: кто и каким образом завербовал вас на службу иностранной разведки?

— Скажу… сейчас скажу…

— Советую говорить правду…

— Я говорю правду… Меня запугали… Грозили…

— Кто запугал?

— Сейчас… Сейчас расскажу… Разрешите… — он показал на графин.

Миров налил стакан воды, и Туманов, запрокинув голову, так, что было видно, как ходит под кожей острый кадык, залпом выпил стакан до дна.

— В сорок шестом году я поступил в институт. В политехнический… Я скрыл, что мой отец до тридцатого года был священником и что его арестовали… А потом вот ещё… в анкете спрашивалось, есть ли у меня родственники за границей и о связи… Я написал, что нет. А у меня был… Дядя… Брат моей матери. Он жил в Финляндии. Он перебежал туда ещё в двадцать пятом году. У него там лесопильный завод был. Дядя и до войны присылал матери и мне письма. Не почтой, а с финнами, которые приезжали в Ленинград. Когда финны вышли из войны, дядя опять стал посылать письма с попутчиками и разные мелкие посылки… Из-за этого всё…

Туманов умолк и снова потянулся к стакану.

— Рассказывайте дальше.

— В институт меня приняли. На третьем курсе я подал в комсомол. Стал комсомольцем…

— Не комсомольцем, а обладателем комсомольского билета, — перебил Миров. — Это не одно и то же. Дальше!

— Так я проучился пять лет. Я активным был… Меня даже членом комсомольского бюро выбирали на факультете. А когда до защиты диплома осталось три дня… всего три дня, меня у входа в институт остановил незнакомый мне тип в тёмных очках и сказал, что у него ко мне есть разговор. Я предложил пройти в институт, поговорить там, а он сказал, что разговор лучше вести на свежем воздухе. Мы пошли в институтский парк. Он спросил, когда я стану дипломированным инженером. Я сказал, что защита диплома через три дня. Тогда он начал спрашивать, как у меня с работой, получил ли я направление. Я ему ничего ещё ответить не успел, гражданин следователь, а он уже сам сказал, что, наверно, у меня направление в какой-нибудь «ящик». Этот тип смотрел через тёмные очки, и мне было неприятно, что он мои глаза видит, а я его глаз не вижу, не знаю, какое у них выражение. Спрашиваю его, кто он такой; он отвечает, что зовут его Иван Кузьмич, что он давно интересуется моими делами. Я решил, что это какой-то трепач, зачем-то разыгрывает меня, я ему так и сказал. Вот тогда он мне и выложил всё: и про отца-священника, и про дядю за границей, и про мою переписку с дядей, и про то, что я много раз встречался с иностранцами, которые привозили мне от дяди письма и разные посылки… Я вижу, что он всё знает, но всё равно решил не признаваться, говорю, что ничего подобного — нет у меня дяди за границей и знать не знаю никаких иностранцев. Тогда он вытащил из кармана конверт и протянул мне. Я конверт раскрыл, а там — две фотографии. На первой я с финном катаюсь на лодке в ЦПКиО, — для безопасности мы всегда встречались в людных местах. На второй фотографии я с финном в ресторане в Петергофе. Тут уж я понял, что врать бессмысленно, только было непонятно, кто нас снимал и почему эти карточки у Ивана Кузьмича, зачем они ему? Я старался, чтобы этот тип не догадался, что я испуган, и спросил, что ему надо. Он мне сразу всё выложил. Он мне так сказал, гражданин следователь: «Вы, говорит, уверены, что через три дня станете дипломированным инженером и получите интересную работу в Ленинграде. А может случиться совсем иначе. Может случиться, что завтра вас исключат из комсомола, послезавтра из института, а через три дня вы окажетесь как раз в тюрьме, а оттуда — прямой дорогой по этапу на десять лет сами знаете куда… Нравится вам такой вариант?» Не скрою, гражданин следователь, я испугался, понял, что нахожусь в руках этого типа. Я опять спросил, что ему надо. Он сказал, что сейчас ему ничего не надо, но когда я три-четыре месяца проработаю в НИИ, то получу открытку с подписью «Клава». И тогда я должен в полдень первого воскресенья ждать его в Пушкине у Камероновой галереи. Что было дальше, вы сами догадываетесь, гражданин следователь…

— Я ни о чём не хочу догадываться. Я хочу услышать всё от вас. Продолжайте…

— Через три месяца я получил открытку от «Клавы» и встретился в Пушкине с Иваном Кузьмичом. Он заставил меня рассказать всё, что я узнал за это время о нашем НИИ: над чем там работают, кто директор, как фамилии начальников отделов и всё такое. И приказал мне подать заявление в партию. А на очередной встрече дал мне адрес, чтобы явиться туда вечером. Я пришёл, он вытащил из шкафа маленький магнитофон и включил его. Я услышал голос Ивана Кузьмича и ещё чей-то голос. Голос рассказывал то же самое, что я рассказывал раньше Ивану Кузьмичу. Я прямо так удивился, что ничего понять не мог. Он спрашивает: «Узнаёшь?» Я, конечно, не узнаю. Он стал смеяться: «Да это же ты говоришь». Потом-то я узнал, что человек своего голоса правильно не слышит. Оказалось, что Иван Кузьмич мои рассказы о НИИ записывал, чтобы я у него совсем в руках оказался. Потому что в тех рассказах было всё такое, чего я не имел права говорить, за что меня полагалось судить…

— Так. А что потом?

— Потом Иван Кузьмич стал учить меня работать на коротковолновом передатчике.

— Где он вас обучал?

— У себя на даче…

— Где эта дача?

— На Лахте. Шифровальному делу тоже там обучил, в то же лето…

— Вы получали какие-нибудь деньги от этого Ивана Кузьмича?

— Да… Немного.

— Сколько?

— Оклад инженера.

— Рассказывайте дальше.

— А дальше он посоветовал мне перейти на номерной завод. Мне это удалось… Я сказал, что хочу на производство, ближе к рабочему классу. В парткоме даже одобрили моё стремление. О заводе мне тоже пришлось давать сведения… — Он тяжело вздохнул, точно ожидая сочувствия.

— Продолжайте.

— Когда мне удалось получить перевод на Семёрку, Иван Кузьмич снабдил меня шифром, дал позывные и приказал в определённые часы и дни каждого месяца выходить на связь с зарубежным разведывательным центром. Я должен был сообщать о ходе строительства объекта, о его назначении. Иван Кузьмич сказал, что в одном из банков Западной Германии на моё имя открыт счёт и за каждый выход в эфир мой текущий счёт будет увеличиваться на пятьсот долларов.

— Как же вы, живя в Советском Союзе, собирались реализовать эти доллары?

— Что?

— Я спрашиваю: как вы собирались реализовать эти доллары?

— Реализовать эти доллары? — Туманов тянул с ответом. Он не предвидел такого вопроса. — Я, гражданин следователь, вовсе не задумывался над этим. Я же работал не из-за денег, у меня другого выхода не было… Из-за страха… Теперь-то я понял…

— Не задумывались, значит? А разве Иван Кузьмич не обещал перебросить вас за границу после диверсии? Разве не говорил, что за границей вы сразу станете богатым человеком?

Задавая этот вопрос, Миров шёл на известный риск: материалов о том, что Туманов должен совершить диверсию и скрыться за границу, у него не было. Но он знал шаблонный набор приёмов, с помощью которых зарубежная разведка держала на «крючке» своих агентов. Доллары на текущем счету были неотразимой приманкой. Пусть только шпион соберёт необходимые сведения, а тогда на другой же день он окажется в роскошном отеле ближайшей капиталистической страны.

Услыхав вопрос Мирова, Туманов похолодел. Значит, следователю известен его разговор с Иваном Кузьмичом? Что отвечать? На какое-то время Туманов потерял самообладание.

— Я за границу не собирался… — бормотал он. — Дядя мой в Финляндии недавно умер, зачем мне за границу…

— Не придуривайтесь! — прикрикнул Миров. — К этому разговору мы ещё вернёмся. А теперь вот что…

Он вынул из ящика стола пачку фотографий.

— Посмотрите, нет ли здесь ваших друзей?

Туманов перебирал фотографии, вглядываясь в незнакомые лица. Он чувствовал на себе неотрывный взгляд Мирова, чувствовал, что следователь следит за ним, надеясь понять по выражению лица, если он, Туманов, наткнётся на знакомую физиономию.

Туманову не надо было притворяться. Он откладывал одну за другой фотографии, твёрдо повторяя:

— Не знаю… Не знаю… Не знаю…

Вздохнув с облегчением, он взял последнюю фотографию, взглянул на неё, и очередной ответ «не знаю» застрял у него в горле.

Туманов задержал эту карточку на какую-то долю секунды дольше, чем предыдущие. Надо было мгновенно решать: признавать или нет. Лицо его оставалось спокойным, но пальцы, зажавшие снимок, чуть дрогнули. «Не признавать!» — решил он и протянул руку, чтобы положить на стол фотографию с теми же словами — «не знаю».

— Признание своей вины даёт основание для смягчения приговора… — услышал он знакомую фразу.

Рука Туманова застыла в воздухе. Усилием воли он заставил себя взглянуть на Мирова.

— Так-то… — сказал Миров, чему-то улыбаясь. — Неужели и этого не знаете?

Только сейчас Туманова ошеломила запоздалая догадка: значит, Иван Кузьмич тоже арестован? Ведь он не видел его больше двух месяцев. Конечно, схвачен. И, судя по всему, — «раскололся».

— Знаю, этого знаю, — поспешно сказал Туманов. — Иван Кузьмич… Из-за него пропадаю, будь он проклят!..

3. Следствие не закончено…

О ходе следствия Миров ежедневно докладывал начальнику отдела полковнику Зарембо. Полковник встречался с молодым следователем уже много раз, поругивая его за «штатские манеры». Высокий, костлявый, в очках, Миров слегка сутулился, не было у него ни военной выправки, ни скупой и точной речи.

— Значит, признался полностью? — Зарембо отложил в сторону протокол последнего допроса. — Туманов — это его настоящая фамилия?

— Безусловно. Как видите, Трофим Антоныч, теперь этот тип уже не кот в мешке, а, так сказать, арбуз на вырез — весь как на ладони. Дело можно передавать в судебные органы.

Откинувшись на спинку кресла, полковник задумчиво смотрел в дальний, погружённый в темноту угол.

— Рано ещё, — сказал он вдруг. — Это будет неправильно, абсолютно неправильно!

— Почему?

— Нельзя передавать сейчас дело Туманова в судебные инстанции. Следствие не закончено, следствие должно продолжаться…

— Не знаю, в каком направлении вести его дальше. Туманов выложил всё, что знал. Легче из камня выжать воду, чем получить от него новые сведения…

— Верю. При формальном подходе у нас есть все основания считать свои обязанности выполненными, и даже неплохо выполненными. Но если подойти к делу серьёзно, то перед нами ещё большие возможности. Вы добились многого, но не всего…

— Чего же я не добился? — В голосе Мирова полковник уловил обиду.

— Ещё раз повторяю — никто не сможет вас упрекнуть в плохом ведении этого дела. Более того, вы заслуживаете поощрения: следствие проведено энергично, быстро и результативно. Но, дорогой товарищ Миров, наша профессия весьма противоречива. Мы — юристы и по самой сути нашей профессии должны быть, в известном смысле, формалистами, если хотите, крючкотворами. Но с другой стороны — мы солдаты, мы всегда в бою! В бою с умным, хитрым, сильным противником. Скажите, всегда ли можно выиграть сражение, ограничивая свои действия только строгим, безоговорочным выполнением воинского устава и приказов командования?

— А вы считаете, что войну можно выиграть нарушением приказов? Пренебрежением к воинскому уставу?

— И верно, ты — крючкотвор! Куда повернул! Подумай вот о чём: может ли какой угодно приказ предусмотреть все особенности и неожиданности боя? И можешь ли ты назвать хотя бы два сражения, которые в точности повторяли друг друга? Воинский приказ — дело святое. Но вот тебе пример. Разведчикам приказано выявить расположение вражеской батареи. Разведали. Выполнили приказ. Но по дороге к своим захватили ещё и «языка», хотя приказа не имели. И «язык» такое показал, что разведчиков именно за него и представили к награде. А по-твоему — их надо передать в трибунал!

— К чему вы ведёте, Трофим Антоныч? Какое отношение имеет ваш пример к делу Туманова?

— А вот какое. Задержан шпион. Что требуется от следователя? Выяснить, кто он и что он. Ты это сделал. Сделал хорошо. Но орденов за это не дают, потому что проводить хорошо следствие мы обязаны, это элементарно. Тот, кто не умеет вести следствие в рамках узаконенных процессуальных норм, тому, дорогой друг, нечего у нас делать. Мысль моя проста. Настоящий чекист обязан всегда задавать себе вопрос: не рано ли я поставил точку, не могу ли я нанести врагу удар сильнее, удар, не предусмотренный приказом, но продиктованный обстоятельствами дела, ходом событий, возможностями? Задал ты себе такой вопрос, когда решил передать дело Туманова судебным органам?

— Я уже докладывал вам: Туманов сказал всё, что знал. Благодаря ему был окончательно разоблачён так называемый Иван Кузьмич — по паспорту Сергей Власюк. К сожалению, при аресте с Власюком приключился инсульт. Нервы не выдержали. Теперь лежит в больнице. Парализована правая сторона, полная потеря речи…

— Что говорит врач?

— Дни его сочтены… Умрёт, не приходя в сознание.

— Вот видишь, — сказал, как показалось Мирову, невпопад полковник. — Рано закрывать дело. Давай-ка подумаем вот о чём. Хозяева Туманова ждут его очередного выхода в эфир. Когда назначен сеанс связи?

— На десятое июля.

— На десятое. А следующий выход?

— На двадцатое.

— Значит, десятое и двадцатое. Но Туманов в эти числа в эфир не выйдет?

— Ясно.

— И тогда там, по ту сторону, сделают естественный и правильный вывод: Туманов провалился. И в этом случае нам и впрямь не остаётся ничего другого, как передать его дело в суд и поставить точку. И это будет свидетельствовать не о нашей победе, а о поражении.

— Я не понимаю, к чему вы клоните, Трофим Антоныч.

— Выжать воду из камня! Ты уверен, что Туманов не был связан ни с кем, кроме Власюка?

— Абсолютно.

— Надеюсь, ты понимаешь, что кроме Туманова существуют и другие резиденты, связанные с ним. Но эту тайну, как писали романисты в прошлом веке, Власюк унесёт с собой в могилу.

— Похоже, что так.

— А теперь — немного фантазии. Как заполучить человека с той стороны, знающего адрес хотя бы ещё одного резидента? В наших условиях разоблачить резидента и захватить связного из-за рубежа — дело государственного масштаба. И мы не можем упустить такую возможность.

— Что вы предлагаете?

— Предлагаю, чтобы десятого июля Туманов, как всегда, вышел на связь.

— С фиктивными данными? А что дальше? Почему его выход на связь поможет нам обнаружить резидента и захватить связного вражеской разведки?

— Туманов выйдет на связь без всяких данных. Не удивляйся. Выслушай мой план. Думаю над ним давно. Советовался кое с кем. Знают о нём и в Москве. Так вот, десятого июля мы прикажем Туманову провести очередную передачу. В этот день его хозяева, как всегда, услышат знакомые позывные, затем они услышат однообразные звуки, которые довольно быстро прекратятся. Когда они расшифруют запись, выяснится, что вся передача состояла из трёх букв: «Ж, А, К.» Жак! Одно только имя: Жак! Двадцатого июля повторится то же самое. Сначала позывные, затем — Жак! И всё! Как ты думаешь, будут они озадачены?

— Конечно, это им покажется странным!

— Что же они решат, какое найдут объяснение столь странного выхода в эфир своего агента?

— Трудно сказать… Сразу ответить не могу.

— Подумай на досуге. Хотя досуга у тебя нет. В общем, сообщи Туманову, что десятого он выйдет на связь…

— Для того чтобы выстукивать эти три буквы? Но ведь шифр в наших руках. Мы можем выйти на связь сами, зачем нам посвящать в свои планы шпиона?

— Сами, без Туманова, выйти в эфир мы не можем, хотя нам известны его позывные и шифр находится в наших руках. Но ты должен знать, что у каждого радиста свой «почерк». А на приёме у шифровальных передач всегда сидит опытнейший приёмщик, он без труда обнаружит, что на связь вышел не Туманов, что это не «тумановский почерк». Тогда весь наш план бездарно провалится. В общем — готовь Туманова к передаче…

4. Вилла в лесу

На лесную виллу Зубов был доставлен ночью в машине с потушенными фарами. За последние годы Зубов побывал на многих конспиративных квартирах больших и малых городов Западной Германии, и подобные путешествия стали для него заурядным делом. Но на этот раз он чувствовал — место, куда его везёт Гессельринг, законспирировано особо, иначе к чему такие предосторожности: машину ведёт не шофёр, а сам Гессельринг. К тому же этот немец не позволил ему сесть рядом, а молча ткнул пальцем назад. Когда машина тронулась, Зубов обнаружил, что стёкла «мерседеса» наглухо зашторены. Они ехали больше часа, но куда, по какой дороге — Зубов определить не смог.

Автомобиль остановился у небольшой, скрытой в лесу виллы. Гессельринг бесшумно открыл парадную дверь и нажал на выключатель. Зубов увидел пустой, полутёмный холл. Усвоенные в школе диверсантов правила не позволяли ему задавать вопросов, и он молча ждал распоряжений насупленного Гессельринга.

— Можете спать, — сказал Гессельринг и, звякнув ключами, открыл незаметную в полутьме дверь.

По витой металлической лестнице они поднялись в небольшую, узкую, как щель, комнату, где кроме деревянной кровати стояла только низкая тумбочка. На тумбочке, сияя золотом тиснёного креста, лежала Библия. Высоко, под самым потолком, горела неяркая лампа дневного света. Всегда розовое лицо немца при этом свете казалось жёлтым, с каким-то зеленовато-мертвенным отливом. Зубов вспомнил советских пленных в концентрационных лагерях. Их лица выглядели так при ярком солнечном свете.

— Спите! — скорее приказал, чем предложил, Гессельринг. — Ждите меня утром. — Не простившись, тяжело ступая, он вышел из комнаты.

Зубов слышал его шаги, слышал, как внизу дважды повернулся ключ в замочной скважине: немец закрыл дверь, ведущую в холл. Зубов оказался взаперти. Это усилило его беспокойство. Почему его заперли? Что это значит? Но он тут же вспомнил лекции в школе диверсантов, где так много говорилось о методах психологической обработки «объектов». Зашторенный «мерседес»… Угрюмое молчание Гессельринга… Демонстративно запертая дверь в холл… Всё это направлено на подавление психики «объекта», которым на этот раз оказался он сам. Но каково же будет задание, если они сочли нужным провести такую предварительную обработку? Этот вопрос тревожил и одновременно разжигал любопытство Зубова.

Он разделся, по привычке спрятал под подушку пистолет и раскрыл наугад Библию. «И будешь посмеянием и поруганием, примером и ужасом у народов, которые вокруг тебя…» — прочёл он слова пророка Иезекииля. Глупости! Захлопнув Библию, он хотел потушить свет, но выключателя в комнате не было. «А, дьявол! Теперь я не усну!» — подумал он, и сразу же, точно Гессельринг там, внизу, подслушал его мысли, свет погас.

Но и в темноте Зубов долго не мог уснуть. Он слышал, как к вилле подъехала машина, должно быть, прибыл тот, с кем предстоит встретиться утром. Как ни странно, но с приездом неизвестного Зубов успокоился. Почему, собственно, он решил, что задание будет каким-то особым? Скорее всего, его ждёт обычное задание, связанное с очередным проникновением в Восточную зону Германии. Маршрут знакомый, отработанный, и нечего волноваться. Во всяком случае, сейчас надо заставить себя заснуть: неизвестно, как рано явится за ним Гессельринг.

* * *

— Он наверху, мистер Гоффер, — доложил Гессель ринг, предупреждая вопрос начальника.

— Хорошо. — Широкоплечий, коренастый Гоффер опустился в кресло. — Вы считаете этот выбор удачным?

— Безусловно. До войны он жил в районе объекта «Ц», отлично знает эту местность, в частности все особенности рельефа берега.

— Задание сложное. Хорошо ли он натренирован?

— Отлично! Натаскан лучшими инструкторами. Лодкой управляет блестяще. С аквалангом чувствует себя в воде как рыба. Затопить и поднять шлюпку-двойку для него не проблема.

— Последнее — особенно важно.

— Кроме того, он обладает ещё одним драгоценным качеством.

— Именно?

Гессельринг усмехнулся:

— Грехи его перед Советами таковы, что пощады ему не будет. Живым он не сдастся ни при каких обстоятельствах.

— Знаю… Значит, он уроженец тех мест?.. В этом не только сильная, но и уязвимая сторона такого выбора.

— Вы опасаетесь, что его могут опознать?

Гоффер молча кивнул головой.

— В Центре об этом думали и пришли к заключению, что такое предположение не имеет реальных оснований.

— Объясните.

— Первое. За эти четырнадцать лет Зубов неузнаваемо изменился. Тогда ему было двадцать — безусый мальчишка, сейчас — облысевший господин. Это первое. Второе. По точным сведениям, немцы, отступая из квадрата «Ц», расстреляли в сорок четвёртом году всех жителей его деревни. Спастись никому не удалось.

— Это уже лучше. Такой способ избавиться от свидетелей вполне надёжен. Но в данном случае, в данном случае… вы понимаете?..

— Понимаю. Вас смущает, что среди расстрелянных могли оказаться и близкие Зубова?

Гоффер снова молча кивнул головой.

— Ну и что? Зубов может нас ненавидеть, проклинать, но он в наших руках, при всех обстоятельствах будет служить нам, только нам. И вы знаете почему…

— Разумеется.

— Он не догадывается, что нам это известно…

— Тем лучше. Сегодня узнает. Покажите мне позицию советских пограничных кораблей.

Гессельринг вынул из ящика стола сложенную карту и раскрыл её.

— Вот этот квадрат.

Даже при самом беглом взгляде на карту Гофферу стало ясно, что высадка агента вблизи объекта «Ц» почти исключена. Корабли расположены так, что их локаторы и звукоуловители могли засечь работу мотора в любом пункте квадрата. Наиболее удачным местом для высадки казалось скалистое побережье В пятидесяти километрах от объекта. Но тогда Зубову придётся пробираться к месту встречи не менее двух суток. Это — огромный риск. Пройти в пограничном районе, по безлюдной местности, пятьдесят километров и не обратить на себя внимания — невозможно.

— Будем надеяться на провидение, — сказал Гоффер. — На провидение и на науку.

— То есть?

— Наука должна точно определить ночь, когда на море разразится гроза. А провидение должно оградить господина Зубова от непредвиденных неприятностей и неожиданностей.

Гессельринг не отрывал от карты хмурого взгляда:

— Вы правы. При создавшихся обстоятельствах гроза — единственная наша надежда. Локаторы, звукоуловители — вся эта аппаратура работает в грозу ненадёжно и путано. Небольшая шлюпка с приглушённым мотором имеет реальные шансы остаться необнаруженной…

— Остановимся пока на этом варианте. А теперь изложите суть дела для звукоархива. — Гоффер поднялся с кресла, подошёл к стене, не глядя нащупал замаскированную кнопку. С этой минуты вмонтированный в стену магнитофон фиксировал всё, что произносилось в комнате. Гессельринг откашлялся и начал приглушённым голосом:

— Советы развернули в квадрате «Ц» гигантское строительство. Все косвенные данные, а также чрезвычайные меры предосторожности, предпринятые советскими органами, свидетельствуют о том, что строительство, безусловно, имеет важный военный характер. Но мы можем только догадываться об этом. Точных данных у нас нет. Командный состав строительства — инженеры, техники, проектировщики — набирался здесь, к сожалению, не по анкетным данным. Из-за этого лишь одному нашему агенту удалось прочно внедриться в группу ведущего конструктора. Но пока что он выполняет задания, по которым никак нельзя составить себе представление о профиле объекта. Это обстоятельство лишний раз подчёркивает, какой тайной окружено новое строительство. Тем не менее мы не теряли надежды со временем узнать всё, что нам нужно, наш агент достаточно опытный работник…

— Вы имеете в виду Жака?

— Да, в нашей картотеке он числится под именем Жак. Мы аккуратнейшим образом получали от него необходимые сводки. Но вот уже дважды Жак, выходя на связь в точно условленный день и час, называет пароль, а потом выстукивает только одно слово — свою кличку, вернее — три буквы: Ж, А, К. Жак!

— Вы думаете, что это психическое заболевание?

— Другого объяснения не нахожу.

— В таком состоянии он может наделать нам столько бед…

— Достаточно и одной, мистер Гоффер.

Гоффер сидел как деревянный, выпрямив спину, положив на колени широкие, безжизненно белые руки.

— Ликвидировать! — коротко бросил он, не меняя позы. — Конечно, при условии, если Жак болен психически. Гитлер был прав, уничтожая психически неполноценных. Но мы должны быть уверены, что Жак действительно болен…

— Вы допускаете…

— Возможен и другой вариант. О нём вы узнаете из моего разговора с Зубовым. Давайте его сюда…

Гоффер встретил Зубова широкой приветливой улыбкой. Зубов насторожился. Он уже знал по опыту: чем шире улыбки начальников, тем опаснее задание.

— Познакомимся, господин Зубов, — дружелюбно начал Гоффер. — Моя фамилия Гоффер. Карл Гоффер…

«Врёт!» — подумал Зубов. Гоффер говорил по-немецки с таким акцентом, что Зубов, проживший в Америке два года, сразу понял: «Американец!»

— Надеюсь, вы вполне здоровы, господин Зубов?

— Не совсем, господин Гоффер. — Зубов почувствовал приступ неодолимого желания разозлить этого немецкого американца или американского немца. — Не совсем. Страдаю бессонницей…

— Вот и отлично, вот и отлично! — радостно сказал Гоффер. — Всё как нельзя лучше!

— Раньше вы не жаловались на здоровье, — заметил Гессельринг.

— Не думал, что вае это интересует…

— Здоровье наших людей нас всегда интересует, господин Зубов, — проникновенно сказал Гоффер. — Значит, бессонница? Нервы?

— Должно быть, нервы…

— Вот и отлично, вот и отлично. — Гоффер потёр руки.

Гессельринг скосил глаза на шефа: «Чему он радуется?»

— Небольшое путешествие по морю укрепит ваши нервы, — продолжал Гоффер, широко улыбаясь расплющенными губами, но глаза его оставались пустыми и холодными. — Морской воздух делает чудеса. Вы будете спать как убитый.

«Как убитый… убитый…» — Зубова резанули эти слова.

— Итак, слушайте… Вам предстоит небольшое путешествие к родным берегам. Кратковременный визит в Россию. Готовы ли вы к этому? — Он снова расплылся в улыбке и, не ожидая ответа, сказал: — Подойдите к столу, покажите на карте, где вы жили до войны.

Зубов склонился над картой и не без труда нашёл рыбачий посёлок, откуда его провожали в армию.

— Вот… Здесь…

— Отлично! — Должно быть, это слово было самым ходовым в лексиконе Гоффера. Он свернул карту, под ней оказалась другая. Зубов увидел знакомые названия деревень и посёлков, но некоторые точки на карте названий не имели. Вместо названий стояли буквы. Палец Гоффера упёрся в букву «Ц».

— Знакомо вам это место?

Зубов пробежал глазами по названиям вокруг буквы «Ц».

— Да. Это километров двадцать от берега.

— Правильно. Так вот, на этом месте русские строят секретный объект.

— Моя задача?

— Не особенно трудная, но ответственная, очень ответственная. В трёх километрах от пункта «Ц» — вот здесь — находится посёлок Радуга. В нём живут строители и работники этого объекта. Главная улица в посёлке, разумеется, называется проспект Ленина. — Гоффер усмехнулся. — В каждой деревне — проспект Ленина! Так вот, в доме номер шестнадцать по проспекту Ленина живёт некий гражданин. Все данные о нём, включая имя, отчество и фамилию, вы получите от господина Гессельринга. Ваша задача: выяснить, каково здоровье этого человека. Есть подозрение, что он болен… психически… А между тем он располагает многими тайнами. Он сносился с нами при помощи сложнейшего шифра. Вы понимаете, что случится, если этот шифр попадёт в руки советской контрразведки?

— Понимаю…

— Так вот, этого допустить нельзя.

— Я должен раздобыть этот шифр?

— Имейте терпение выслушать меня. Допустим, вы раздобыли шифр, хотя, откровенно говоря, я не представляю, как вы его раздобудете. Но вы помните, что я сказал: кроме шифра он владеет и другими тайнами. Достаточно того, что он знает адрес и пароль одного нашего резидента в Ленинграде. В состоянии безумия он может провалить его. А между тем этот резидент, в случае войны, для нас дороже целой дивизии. Вот почему мы решили принять срочные меры и поручить вам провести так называемую операцию «Ц».

— Из всего, что вы сказали, ясно одно: я должен ликвидировать этого психа.

— Вы догадливы, господин Зубов. Но… — Гоффер сделал паузу и повернулся в сторону Гессельринга. — Но загадочное поведение этого человека может быть вызвано и другими причинами. Возможно, что в силу каких-то обстоятельств он лишился шифра или доступа к нему. Значит, никаких шифрованных донесений он передавать не может. Что же ему делать при таких обстоятельствах? В этой ситуации он нашёл выход. Он даёт нам понять, что находится на свободе, но вести передачи не может. Допускаете вы такой вариант? Если допускаете, то какой вы делаете вывод, как надо поступить в этом случае?

— Всё равно ликвидировать! — отрезал Зубов. — Агент, который не сберёг шифра, не агент, а дерьмо! От таких нужно избавляться быстро и решительно…

Гоффер взглянул на Зубова с пристальным любопытством:

— Характеристику, данную вам Гессельрингом, вы оправдываете. Но такое решение пока что противопоказано интересам нашего дела. Сегодня этот человек ещё нам нужен, при условии, что он находится в здравом уме. Итак, господа, требуется определить характер действий для двух разработанных нами вариантов. В случае первого варианта — всё ясно: агент должен быть уничтожен. Для второго варианта решение такое: а) выяснить судьбу шифра, б) в случае необходимости снабдить агента новым шифром.

— И самовоспламеняющейся капсулой, — вступил в разговор Гессельринг. — В последнем донесении Жак энергично требовал снабдить его капсулой.

Гоффер одобрительно кивнул головой:

— Это будет эффектно! Устроить грандиозный пожар накануне пуска объекта! Итак, господин Зубов, готовьтесь в путь. Вариант второй осуществите так.

Между семью и половиною восьмого утра этот человек отправляется к автобусной стоянке. К восьми он должен быть на объекте. Человек будет опираться на чёрную самодельную трость с белым костяным набалдашником. Подойдёте к нему и зададите шаблонный вопрос. Запомните фразу: «Тысяча извинений, дорогой товарищ, нет ли у вас зажигалки?» Понятно, что при этом у вас в зубах должна торчать советская папироса.

Зубов невесело усмехнулся:

— Во всех рассказах шпионы просят прикурить…

— Потому что это жизненно. На оригинальность у разведчиков нет права. Разве вас этому не учили?

— Учили… Меня всему учили…

— Спросите о зажигалке, — продолжал Гоффер. — Он ответит: «Зажигалки нет, есть отменные спички». Запомнили?

— Отлично. У подножия дуба высится огромный муравейник, самый большой в овраге.

— Знаю. Он был и при мне…

— Вам придётся слегка потревожить ваших старых знакомых. В верхушку муравейника сунете коробочку с двумя капсулами. В одной будет шифр, в другой — самовоспламеняющаяся смесь. До темноты отдохнёте в зарослях, поспите, а ночью вернётесь на корабль. Он будет вас ждать двое суток. Вернувшись сюда, вы обнаружите, что ваш текущий счёт увеличился на две тысячи долларов.

— Да, но…

— Вас что-то тревожит? — Гоффер уставился на Зубова испытующим взглядом. Жалоба на бессонницу обеспокоила Гоффера. При таком важном задании агент не должен терять душевного равновесия.

— Предпочту любое задание, в десять раз опаснее, лишь бы не ехать в эти места…

— Почему?

— Мне трудно объяснить…

— Опасаетесь неожиданных встреч? Старых знакомых?

Горькая улыбка скользнула по губам Зубова.

— Кто меня узнает? Одногодки погибли на войне, живые считают меня мёртвым. Но есть два человека… Они узнают меня всегда… Мать… Отец…

Гоффер бросил мимолётный взгляд на Гессельринга и доверительно опустил руку на плечо Зубова.

— Дорогой друг… Ваше состояние… Мы понимаем… Конечно… Но поймите и вы нас… Другого выхода нет. Для этой операции вы идеальная кандидатура. Вы знаете там всё. Никто не сможет лучше вас выбрать место для высадки, ориентироваться на берегу. Это же так? — Не давая Зубову ответить, он продолжал: — Представьте худший вариант: вы встречаете отца и мать. Они узнают вас. На этот случай в запасе должна быть легенда, объясняющая и ваше долгое отсутствие, и ваше появление в Советском Союзе. Господин Гессельринг думал об этом и разработал основную канву вашей легенды. Она мне кажется приемлемой. Повторяю ещё раз: другого выхода нет.

Зубов молчал.

— Кажется, я не убедил вас? — Голос Гоффера прозвучал зловеще и глухо. — На всякий случай хочу вам сказать… Изредка нашим агентам приходит на ум шаловливая идея: явиться в советские органы, распустить слюни и рассказать, как и почему они попали в Советский Союз. На них, видите ли, нападает приступ раскаяния. Понятно, рассказывая историю якобы вынужденного грехопадения, они почему-то опускают некоторые детали своей биографии. Так вот, не советую вам подвергаться подобному искушению. Для вас это не подходит, господин Зубов. Для вас это будет означать кратчайший путь на тот свет. Поняли, о чём я говорю?

— Нет…

— Материалисты утверждают: ничто в мире не исчезает. В этом они правы. Сейчас вы убедитесь. — Гоффер вынул из бумажника небольшой листок и протянул Зубову: — Взгляните на эту фотокопию…

На виске Зубова набухла фиолетовая жилка, руки безвольно повисли. Гоффер с нескрываемым удовольствием наблюдал за ним.

— Не пугайтесь, мой друг, — голос Гоффера звучал ласково. — Просто учтите: если вам придёт в голову странная мысль — разыграть в России роль кающегося грешника, то эта бумажка, где краеуетея ваша подпись, окажется в распоряжении Комитета государственной безопасности Советского Союза. После этого вы довольно скоро встретитесь в аду и с комендантом львовского лагеря и с теми, и не только с теми коммунистами, которых казнили благодаря… Впрочем, вы лучше меня знаете, почему их казнили. Надеюсь, вы меня поняли? О подробностях вашего путешествия вас проинструктирует господин Гессельринг. От души желаю вам благополучного возвращения. До скорой встречи.

Он протянул Зубову широкую ладонь и ободряюще улыбнулся.

— По возвращении не забудьте наведаться в банк. Это вам доставит удовольствие. — И, помахав рукой, он вышел из комнаты. Вскоре послышалось урчанье машины — шеф покидал виллу.

— Теперь слушайте меня, — начал Гессельринг. — Вы должны знать: развлекательных прогулок в Советский Союз у нас не бывает. Теоретически всегда существует ничтожный процент провала. Если вас схватят живым, раненым или в беспамятстве — коммунисты выжмут из вас всё, что вы знаете. И адрес резидента, которым я вас снабжу, и пароль для явки, они узнают, кто вы, откуда, как и кем заброшены. Повторяю, вам придётся выложить всё! Но этого допустить нельзя, понимаете, нельзя!

— К чему вы это говорите?

— Вы должны иметь при себе отравленную иглу. Где и как её хранить — вы, конечно, знаете.

— Знаю…

— Уверен, что она вам не понадобится. Но на всякий случай… Вы слышали слова Гоффера: если вы окажетесь во власти Советов — они немедленно получат тот самый документ, который вы только что видели в его руках. Что последует за этим — вам, конечно, понятно?

— Понятно… Но скорее я размозжу себе голову, чем отдамся живым в советские лапы!

— Отлично. Перейдём к разработке деталей вашей поездки…

5. Откуда появится нарушитель?

Совещание проводил полковник Зарембо. Кроме него в кабинете находились ещё три человека: капитан Миров из Комитета госбезопасности, начальник пограничного отряда подполковник Громов и представитель морских пограничных сил кавторанг Янов.

Все четверо стояли у стены, рассматривая карту морских границ Советского Союза. Говорил Зарембо. Его глуховатый голос звучал, как всегда, спокойно, но по тому, как часто он делал паузы, товарищи догадывались о его волнении.

— Есть основания полагать… — Зарембо отошёл от карты и потянулся к столу за папиросой. — Есть основания полагать, что в районе Семёрки не сегодня-завтра появится нарушитель. Несомненно, что человек этот достаточно опытен, и, конечно… — Зарембо сделал паузу. — И, конечно, у него есть явки… Возможно, что нарушитель снабжён шифром для передачи его резиденту, орудующему на Семёрке. Задача наша ясна: задержать нарушителя. — Он машинально разминал пальцами папиросу, не замечая, что из неё крошится табак.

— Разрешите вопрос? — спросил Громов. — Существуют ли обоснованные предположения о путях проникновения нарушителя через нашу границу? Откуда его ждать: с моря, воздуха или суши?

— К сожалению, нарушитель почему-то не счёл нужным сообщить нам, какой вид транспорта он предпочитает. И поэтому мы должны ждать его отовсюду. Это, конечно, хлопотно, но что поделаешь!..

Громов покраснел. Он знал манеру полковника «воспитывать иронией».

— Это как раз тот случай, когда необходимо полное взаимодействие сил, — продолжал Зарембо, делая вид, что не замечает смущения Громова. — Нарушитель может упасть с неба, может вынырнуть из воды, а может выйти из вагона экспресса. Пока что мы знаем твёрдо только одно: его отправная точка — Западная Германия.

— Это уже немало, — заметил Миров.

— Надзор морских пограничников должен быть усилен, — сказал кавторанг Янов.

— Какие меры, товарищ Янов, вы считаете первоочередными?

— Думаю, прежде всего надо представить себе возможный район высадки нарушителя и исходя из этого — решать всё остальное.

— Безусловно. Продолжайте.

— Ясно, что нарушитель будет искать наименее охраняемый квадрат, то есть такой, где нет строительства военных и промышленных объектов, где нет прибрежных рыболовецких колхозов.

— Естественно…

— Значит, придётся на ближайшие дни пересмотреть схему расположения пограничных кораблей… С учётом этих обстоятельств…

— Надо учесть и другое, — сказал Миров. — Будем исходить из предположения, что иностранной контрразведке известно примерное расположение наших пограничных кораблей. Это не исключено…

— Тем более необходимо пересмотреть позиции кораблей.

Зарембо подошёл к карте:

— Покажите наименее охраняемые районы вблизи Семёрки.

Янов обвёл указкой несколько голубых квадратов.

— Итак, решено — охрану усиливаем здесь. А что скажет подполковник Громов?

— На этих же участках будут усилены и береговые дозоры. Полное, так сказать, взаимодействие…

— Тогда — всё. У вас, товарищ Миров, будут замечания?

— Только одно: усиливая охрану в одних местах, не ослаблять её в других.

Все улыбнулись.

— Это идеал, к которому мы всегда стремимся, — сказал Зарембо, — но, как известно, идеалы чаще всего недосягаемы…

6. Мирон Пряхин

Вот уже несколько дней, как большие и малые беды ворвались в дом старого рыбака Мирона Пряхина. Началось с того, что сын и невестка решили бросить колхоз и уехать в город.

— В городе нам будет лучше, папаша, — объяснял Василий. — Плотник в городе — фигура. Понимаете, папаша, фи-гу-ра! Потому как там мировое строительство!

— Чего нам здесь киснуть? — подхватила невестка. — В городе водопровод, гастроном, кино, в парикмахерской укладку на голове делают…

— Обезьяне хоть корону золотую напяль — всё одно макакой останется, — хмуро сказал Мирон Акимыч.

— Это как понимать?! — завопила невестка. Маленькое личико её сморщилось и стало впрямь похоже на обезьянью мордочку.

— Нехорошо, папаша, — сказал осуждающе Василий. — Мы к вам, можно сказать, всей душой, а вы к нам чем? Устроимся в городе и вас выпишем. Чего тут, на отшибе…

— Это ты будешь на отшибе! Мне твоей жалости не надо! А колхоз бросать — не имеешь права. И отца в старости бросать не положено.

— А макакой обзываться положено? — всхлипнула невестка. — Некультурный вы человек!..

— Не встревай! — цыкнул Василий. — Я из-за Дроздова ухожу! Понимаешь?! Он из меня душу вымотал! А вы, папаша, должны за меня держаться. Один я у вас…

— Один… — старик тяжело вздохнул. — Один… — Взгляд его остановился на фотографии, пришпиленной к стене над комодом. Оттуда весело глядел подросток с озорными глазами, с таким же, как у Васьки, круглым подбородком. Это был старший сын Пётр, погибший на войне осенью сорок первого года.

Васька понял, о чём думает отец.

— Держаться, папаша, надо за живого, — степенно сказал он. — От мёртвых какая помощь?

— А мне и от тебя не надо помочи! — взорвался старик. — Скатертью дорожка! Проживу без вас!..

Разговор кончился совсем худо. Молодые уехали не простившись, не оставив адреса.

А вскоре — новая беда. Явился председатель колхоза «Волна» Дроздов. Дрозд (как его прозвали в колхозе) славился своими длинными речами и пристрастием к трудным иностранным словам, которые он выговаривал со смаком, без запинки. Из-за обилия этих слов речь его не всегда была понятна, но кое-кто принимал это за образованность. Разговаривая с колхозниками, Дрозд частенько прибегал к военной терминологии, хотя в армии быть ему не пришлось, потому что всю войну он прослужил где-то начальником районной инспекции пожарного надзора.

Дрозд не любил Мирона Акимыча. Его раздражала бесцеремонность, с которой ершистый старик критиковал его туманные речи.

Он пришёл под вечер. Не здороваясь, не сняв кепки, коротко заявил, что осенью колхоз заберёт у Пряхина приусадебный участок.

Мирон Акимыч не сразу понял, о чём он говорит.

— Участок нарезан Василию, — пояснил председатель. — А он проявил себя дезертиром трудового фронта. Посему мы принимаем дисциплинарные меры. В целях воспитания. Чтобы всё было в соответствии!

— Выходит — мне живьём в землю ложиться?

— Действуй по обстоятельствам! Предупреждаю: участок пустим под озимые. Раз сказал — два не буду!

— А вот посмотрим! — взъелся старик. — Напишу в газету, живо тебя под рёбра возьмут! Обязан чуткость народу оказывать!

— Газеты не боюсь — сам писывал. Даю последний ультиматум: в октябре участок заберём.

— Не пугай — пуганы! Лодка есть, перемёт цел, наше поле — море: даёт рыбу, даёт хлеб…

— Погоди, погоди! Твою же лодку шторм весной разбил.

— А у меня Васькина осталась.

— Васькина? Признаёшь?

— Чего мне таиться, не краденая…

— В такой ситуации упомянутая выше лодка подлежит безоговорочной на-ци-о-на-ли-за-ции.

— Чего-чего? Опять туману напускаешь?

— Простых слов не понимаешь. Объясняю: лодку заберём!

— Это как же так? На каком основании?

— В соответствии! Васька твой — отпетый хлюст. Увёз в город колхозный рубанок! Уголовно наказуемое деяние! А ты и адрес его маскируешь. Значит — соучастник. Так что прямо говорю — лодка переходит на колхозный баланс. Вернёт Васька рубанок — получишь лодку! Раз сказал — два не буду!

И, хлопнув калиткой, председатель зашагал в контору.

Мирон Акимыч тяжело опустился на скамью. «Не может того быть, — успокаивал он себя. — Что же мне, с протянутой рукой идти или к Ваське с поклоном тащиться?» При одной мысли об этом узловатые пальцы старика сжимались в тугие кулаки. «Не дождётся Васька! Помру — не поеду!»

В тот же день к старику явился колхозный механик Павел — совсем юный паренёк — и сообщил, что лодка по приказу председателя отведена к колхозному при чалу.

— Председатель приказал вёсла принесть, — сказал парень, стараясь не смотреть старику в глаза. — Чтобы сед ни же…

— Вёсла?! — закричал Мирон Акимыч и сорвался с голоса. — Сжёг я вёсла, сжёг! Так и скажи!..

В ту ночь старик не сомкнул глаз. Раскалённые молнии полосовали чёрное небо, шатался от громовых раскатов старый пряхинский дом, и прямые, как струны, упругие струи дождя неумолчно стучали по ржавому железу крыши. Только к рассвету с моря дохнул ветер, разорвал нависшее над землёй сырое пухлое небо, и большие утренние звёзды, как золотые пчёлы, ныряли в рваных свинцовых тучах.

Старик не спал. Злоба с Васьки перекинулась на Дрозда, с Дрозда — не колхозные порядки, с колхоза — на весь божий мир. «Лишить рыбака лодки! Где это видано? О чём думают власти?! Кто это позволил такое? И про Ваську не верю! Не было воров в роду Пряхиных!..»

Горькие мысли Мирона Акимыча прервало жалостное блеяние козы. Старик забыл покормить с вечера Машку.

Хмурый, невыспавшийся, с тяжёлой головой, он вышел во двор. У порога стояла Машка. Уставившись на старика жёлтыми стеклянными глазами, коза укоризненно заблеяла.

— Сейчас, сейчас, — сказал виновато старик. — Дай ополоснусь…

Коза пристально следила за хозяином. Повозившись у рукомойника, старик снял с забора длинную верёвку.

— Пойдём харчиться на гору, — сказал он. — Эх, кабы лодка! Без лодки — рыба в реке, да не в руке!

Он вывел козу за калитку и слегка шлёпнул тяжёлой ладонью по лохматой шее. Машка весело зацокала копытцами по знакомой дорожке. Она семенила впереди, изредка оглядываясь, как бы делая вид, что сама ведёт старика на верёвке и смотрит, чтобы тот не отстал.

— Здесь я, здесь! — говорил Мирон Акимыч, горько усмехаясь. — Куда мне теперь без тебя?..

Машка знала, что её ждёт сочная, сладкая трава. Голод гнал её вперёд, она нетерпеливо дёргала туго натянутую верёвку.

По извилистой, каменистой тропинке они поднялись на зелёную гору, тяжело нависшую над узкой затенённой полосой берега. Старик отпустил верёвку, и коза принялась жадно выщипывать сочную траву.

Взошло утреннее розоватое солнце и растопило остатки ночной прохлады. День обещал быть безветренным и жарким, но старика ничто не радовало. Отъезд Васьки, страх остаться без приусадебного участка, а главное, потеря лодки — всё это наполняло его злобой. Ему казалось, что он живёт среди врагов, которые только и думают, как бы сжить его со свету.

— Унижения моего хотят, — бормотал он, не замечая, что говорит вслух, — Жизнь прожил — не унижался, умру — не унижусь. Мне бы только лодку! Я бы тогда на всех на вас…

Услышав голос хозяина, Машка подняла голову и, продолжая похрустывать вкусной травой, уставилась на старика янтарными зрачками.

Солнце поднялось выше, лучи его коснулись моря. Старик тяжело вздохнул и вытащил кисет с самосадом. Грубыми, непослушными пальцами он неторопливо набивал трубку, поглядывая на золотую переливчатую дорожку, уходящую далеко в открытое море. Сколько раз видел Мирон Акимыч с этой горы вызолоченную восходящим солнцем дорожку. Он уже давно перестал её замечать, но сегодня что-то заставило его задержать свой взгляд на мерцающих бликах воды. Казалось бы, дорожка такая как всегда, но было в ней что-то необычное для глаза.

Держа в руке нераскуренную трубку, старик смотрел на море, стараясь понять, что же изменилось в такой привычной для него картине. И вдруг догадался: близ берега ровная гладь воды непрерывно рябит.

Мирон Акимыч подошёл к обрыву. Смотреть мешало слепящее солнце. Прикрыв глаза козырьком ладони, он долго вглядывался в воду, пока не понял, что там, на дне моря, появилось что-то такое, от чего рябит всегда гладкая на заре дорожка.

Это не удивило старика. В годы войны здесь шли морские бои, и, хотя прошло много лет, штормы всё ещё иногда прибивали к берегу обломки кораблей, останки рухнувших в море самолётов. Прибрежные жители, случалось, находили применение этим трагическим дарам моря. И сейчас Мирон Акимыч надеялся, что морское течение или недавний шторм принёс к берегу новое напоминание о давно отгремевших боях. «Может, там такое, что и продать можно!» — подумал он.

По крутой, сыпучей тропинке старик спустился к берегу, скинул рубаху, заплатанные штаны и остался в длинных, ниже колен, вылинявших трусах. Осторожно ступая по неровной, ещё прохладной гальке, он вошёл в воду, сделал несколько шагов и остановился. Сквозь прозрачную воду на дне виднелись крохотные ракушки. Мирон Акимыч взглянул на свои ноги, смешно укороченные под водой, дважды окунулся и поплыл на боку, плавно загребая через голову правой рукой.

Доплыв до ряби, он опустил голову в воду, пытаясь разглядеть, что принёс бушевавший недавно шторм.

Несколько секунд он вглядывался в дно, потом поднял голову, сделал глубокий вдох и нырнул. Несмотря на свои шестьдесят лет, Пряхин всё ещё был выносливым пловцом и хорошим ныряльщиком.

Вынырнув, он поплыл к берегу с такой быстротой, точно увидел на дне что-то страшное. Выскочив на берег, не одеваясь, он бросился к тропинке. Мокрые ноги скользили, с шумом осыпались камни, и, прежде чем взобраться на гору, Мирон Акимыч дважды срывался, чудом успевая ухватиться за колючие кусты татарника.

Сорвав с козы верёвку, старик снова поспешил к обрыву. Его охватило лихорадочное нетерпение. Ему казалось: промедли он минуту — и находка исчезнет. Там, в нескольких метрах от берега, на каменистом морском дне лежит шлюпка! Он достанет её! У него будет лодка! Назло всем! Назло Ваське! Назло невестке, назло Дрозду, назло механику Пашке, назло всем, всем, всем! Пусть забирают приусадебный участок!

Теперь он не пропадёт! Надо же, как ему повезло, какое счастье привалило!

Он скатился на берег и бросился с разбегу в воду. За ним, точно змея, извивалась верёвка. Доплыв до ряби, Мирон Акимыч легко подпрыгнул, в воздухе мелькнули тощие ноги, и он скрылся под водой.

Ветерок донёс к берегу жалобное блеяние, но старик ничего не слышал. Всё глубже и глубже уходил он под воду, пока рукой не коснулся лодки. Шлюпка лежала на небольшой глубине, отчётливо были видны её очертания. Быстро и ловко он закрепил на носу верёвку, всплыл и лёг на спину. Сердце его учащённо билось, в ушах стучало, он тяжело дышал. Солнце поднялось выше, но не жгло, а согревало, и вскоре Мирон Акимыч перестал ощущать противную тяжесть в сердце, к нему вернулась привычная уверенность в своих силах. Он повернулся на бок и дёрнул верёвку. Верёвка натянулась, но лодка осталась неподвижной. Мирон Акимыч снова рванул верёвку, но и на этот раз лодка не сдвинулась с места. «Упёрлась в камень, — решил старик, — по прямой не вытянешь». Он отплыл в сторону и коротким сильным рывком дёрнул верёвку на себя. Лодка не шевельнулась. Обогнув лодку с другой стороны, он повторил рывок — и снова неудача.

Ощущение тяжести в сердце навалилось с особой силой, в ушах появился глухой шум. С каждой новой попыткой сдвинуть с места лодку он чувствовал, что слабеет, и понял, что лодку ему не поднять. Снова лежал он на спине, не зная, как быть дальше. Сообщить о находке в колхоз, попросить помощи? Нельзя! Дрозд найдёт сто законов, чтоб забрать и эту лодку. Пусть уж лучше она останется на дне, пусть сгниёт, пусть новый шторм разобьёт её о камни — от него никто ничего не узнает! Но нет, он своего добьётся! В лодке его единственное спасение, последняя возможность утвердить свою независимость от Васьки, от председателя, доказать, что он может жить так, как ему хочется. Вот она, эта лодка, тут, рядом! Неужели упустить такое чудом привалившее счастье?!

Вдохнув полной грудью воздух, он снова скрылся под водой. Добравшись до лодки, Мирон Акимыч разглядел, что в ней лежит набитый чем-то мешок. Вытащить мешок оказалось нелегко, и он дважды хлебнул воды, прежде чем ему удалось это сделать. Вынырнув, Мирон Акимыч поплыл к берегу, понимая, что отдых на воде сейчас уже не поможет. Растянувшись на берегу, старик с нетерпением ждал, когда вернутся к нему прежние силы. Он понял, почему не смог поднять лодку: мешал тяжёлый мешок, который теперь лежал на дне, рядом с лодкой. «Что в нём?» — гадал Мирон Акимыч.

Выросший на берегу моря, он с детства слышал легенды о затонувших сокровищах и, как многие прибрежные жители, верил в эти легенды. Таинственный мешок в лодке пробудил в нём неуёмную фантазию. А вдруг там золото?! Тогда по закону ему полагается немалая часть. Вот здорово! От злобы Дрозд завяжется в три узла!

Доплыв до заветного места, Мирон Акимыч нырнул, схватил привязанную к лодке верёвку и поднялся наверх. Наполненная водой лодка медленно волочилась по дну, изредка натыкаясь на подводные камни. Тянуть становилось труднее с каждой минутой, но теперь, когда лодка сдвинулась с места, Мирон Акимыч был полон неистовой силы. С берега могло показаться, что он не плывёт, а просто бьёт по воде руками, оставаясь на одном месте. Но сам Мирон Акимыч чувствовал, что берег хотя и медленно, но приближается. Ещё три, ну, может, четыре метра, и можно достать дно ногами. Тогда — лодка его! Вдруг его пронзила мысль, что эти три-четыре метра ему ие проплыть: не хватит сил — он утонет, и тело его никто не найдёт. И Васька так и не узнает, куда делся отец. От этой мысли сжало горло, и ноги, точно на них навесили гири, потянулись ко дну. «Господи! Что же это? — в ужасе подумал старик, лихорадочно шлёпая руками по воде. — Всё! Конец!»

Страх, отчаяние, злоба — всё в эти секунды перемешалось в его голове. «Не выпущу, не выпущу!» Никакая сила не могла заставить его теперь выпустить верёвку. Лодка представлялась ему коварным и злобным врагом, с которым он вступил в смертельную схватку. Ноги его опускались всё ниже, сердце билось уже где-то у горла. Обессиленный, не понимая, что он делает, Мирон Акимыч не переставал бестолково бить кулаками по воде. В последнюю минуту, когда вода дошла ему до подбородка, он вдруг почувствовал под ногами дно. Широко раскрыв рот, старик судорожно глотал воздух, ещё не веря в своё спасение.

С горы донеслось нетерпеливое блеяние козы.

— Теперь заживём, — бормотал, тяжело дыша, старик. — Рыбак с лодкой не пропадёт…

Радость одурманила его, когда он увидел лодку на суше. Это была лёгкая дубовая шлюпка-двойка, на её корме оказался подвесной мотор, обтянутый резиной.

— Это надо же! — восхищался вслух Мирон Акимыч. — Через резину вода не просочится! Выходит, что мотор на полном ходу! Хоть сейчас запускай!

Он упёрся в борт, накренил шлюпку, вода тоненьким ручейком, журча и петляя по каменистому берегу, потекла в море. Освобождённая от воды шлюпка предстала перед Мироном Акимычем во всей красе: лёгкая, крепкая, даже краска на банках не потускнела. «Сейчас заведу мотор, испробую!» — ликовал старик.

— Лодка уже коснулась носом воды, когда он заметил в днище круглое пятно. Старик нагнулся, чтобы лучше рассмотреть его, и увидел, что это аккуратно выдолбленное отверстие. Тут же, у задней банки, лежала прикреплённая длинной цепочкой деревянная пробка.

С тихим стоном Мирон Акимыч опустился на камень. То, что казалось ему чудом, сразу объяснилось. Лодка не затонула, и не шторм прибил её к берегу. Она затоплена, затоплена кем-то умышленно.

Кто это сделал — старик догадывался, но даже самому себе боялся признаться в своей догадке. Не раз беседовали офицеры-пограничники с жителями посёлка, рассказывая колхозникам о приёмах диверсантов — как они проникают на советскую территорию с суши, с воздуха и моря. Последняя встреча с пограничниками была всего неделю назад.

«Теперь шпионы и диверсанты с воздуха к нам редко являются, — объяснял лейтенант Круглов. — А почему? А потому, товарищи колхозники, что на охрану наших рубежей поставлена передовая советская наука и техника. Вражеский самолёт ещё за тридевять земель от нашей границы, а пограничники с помощью специальных приборов уже засекли его, глаз не спускают и знают каждую секунду, где он, в каком квадрате. Теперь у диверсантов, у шпионов главная надежда на море. Вот, например…»

И он рассказал, как диверсанты передвигаются о аквалангами по морскому дну, как прячут под водой шлюпки, чтобы, сделав своё чёрное дело, поднять лодку и скрыться в нейтральных водах…

Слушая пограничника, старик тогда не придал значения его словам. Мало ли где чего бывает! Сам он за столько лет ни разу не слыхал, чтобы у их берега обнаружили такую лодку. Может, где и бывает, только не в их местах…

А теперь он сам, своими руками вытащил со дна шпионскую шлюпку. Мирон Акимыч был растерян и подавлен. Ещё минуту назад он считал себя счастливым, а теперь… Снова всё его имущество — старая коза.

Измученный, он закрыл глаза, чтобы не видеть проклятую шлюпку. Лучше бы её не было! Но она лежала здесь, рядом, и он не знал, как быть дальше. Он искал лазейку для своей совести. «Может, лодка с военных времён осталась? Дуб в воде не гниёт. Вот шлюпка и сохранилась…»

Он подошёл к лодке, стал внимательно разглядывать её. Доска на корме была откидная. Старик поднял доску и увидел два коротких весла. «Про этакие весла тот молодой лейтенант тоже говорил, — вспомнил Мирон Акимыч. — Короткие, из дутого металла, гребут бесшумно и такие лёгкие, что, сколько ни греби, руки не устанут». Но Мирон Акимыч всё ещё играл в прятки с совестью. А мешок? Вдруг в мешке лежит такое, что сразу станет понятно — лодка немецкая, затонула ещё во время войны, значит, шпионы и диверсанты тут ни при чём? А если в мешке ценности, то ему по закону полагается доля в деньгах. Может, на эти деньги удастся сладить себе новую шлюпку…

Заткнув пробкой отверстие, он столкнул лодку на воду, вскочил в неё и с силой заработал короткими металлическими вёслами. Вода была по-прежнему прозрачная, мешок на дне казался большим и бесформенным. Мирон Акимыч прикрепил конец верёвки к носу шлюпки, другой намотал на руку и нырнул…

Мешок лежал в лодке, но старик готов был снова выбросить его за борт, потому что понял уже, чем он набит. Камнями! Прибрежными камнями!

Назначение такого груза Пряхин знал. Камни служат якорем. Наполненная водой, прижатая ко дну тяжёлыми камнями, лодка остаётся на месте даже во время большого волнения…

«Вот тебе и золото! — Он тупо смотрел на большие бесформенные камни. — Значит, всё-таки идти на поклон к Дрозду?! Этот накормит! Досыта! Будет тебе уха из петуха! Что же делать?»

Пряхин взглянул на море, точно ища у него ответа на свои мысли. Золотистая дорожка сместилась далеко вправо. Значит, он провозился с лодкой не меньше часа. Целый час! И с каждой минутой нарушитель уходит от побережья всё дальше и дальше. Уходит, радуясь, как ловко провёл он «советских растяп»…

«Пикап» остановился у тропинки. Первым из машины выкатился Мирон Акимыч, за ним выскочила вся тревожная группа — лейтенант Крутов, ефрейтор Бажич и проводник с собакой — старшина Таранов.

— Сюда! — показал Пряхин.

Пограничники бросились вниз по тропинке, из-под ног их с шумом осыпались камни и земля.

Было достаточно одного беглого взгляда на шлюпку, на вёсла, на обрезиненный мотор, чтобы понять: на советский берег высадился нарушитель. Крутов взглянул на часы — семь часов. С одиннадцати вечера до двух часов ночи этот прибрежный квадрат освещали прожекторы. Значит, высадка произошла не ранее трёх часов утра. Четыре часа назад! За это время можно пройти километров пятнадцать. Ночью по незнакомой дороге больше не пройти.

Замаскированная телефонная точка была в двадцати метрах. Крутов связался с начальником заставы и доложил обстановку.

— Преследовать нарушителя! — услышал он приказ начальника заставы.

Лейтенант бегом вернулся к шлюпке:

— Преследовать! Нужен след!

На лице старшины появилась растерянность.

— Какой же след, товарищ лейтенант?! Всю ночь хлестал дождь. А на камнях, на лодке, на вёслах — всюду папашины следы. Он здесь целое утро топтался. Карат на него и набросится…

Крутов и сам понимал, что в такой ситуации собаке след не взять.

— Постойте! — Как всегда в минуту озарения, лицо его приняло мальчишеское выражение. — Лодка затоплена совсем близко от берега. Мотор в исправности. Ясно: нарушитель рассчитывает снова воспользоваться ею, поднять её со дна. Значит, у него должны быть ласты и акваланг с кислородным прибором…

— С них Карат след возьмёт! — обрадовался Таранов.

Услышав своё имя, собака подняла морду, стараясь поймать взгляд проводника.

— Мы его цельный день проищем, этот акваланг! — мрачно сказал Бажич. — Будем искать, чикаться, а гад уползёт. Поймай его потом…

Крутов окинул взглядом берег. Нагромождения древних валунов делали его неприветливым, суровым. За два года службы на заставе лейтенант изучил здесь каждый камень. Сейчас, озирая берег, он старался представить себе, куда нарушитель спрятал акваланг. Лучшее место для этого — пещера, из которой вытекает ручей. Но о ней знают только местные колхозники. В пещеру можно вползти лишь по ручью, сквозь узкий лаз. Зато, когда вползёшь, выпрямляйся во весь рост — такая она большая и просторная…

— Бажичу оставаться у шлюпки, Таранову следовать за мной, — приказал Крутов.

Они шли по самой кромке воды, чтобы видеть весь берег, надеясь обнаружить какие-нибудь, хоть самые ничтожные, изменения в знакомой картине. Пограничники знали: нарушители всегда оставляют следы, только надо уметь разглядеть их.

Они прошли более ста метров, как вдруг Карат натянул поводок и замер, уставившись в воду. Казалось, собака любуется своим отражением в непотревоженной глади воды. Но Таранов знал эту стойку овчарки: Карат что-то учуял. Чуть подрагивая, он обнюхивал камень, едва заметно выступавший из воды.

— След! Ищи след! — приказал Таранов.

Собака рванулась в сторону, сделала небольшой круг и вернулась к этому же камню. По нервной дрожи Карата, по тому, как он тянул поводок, Таранов понял: собака взяла след.

— Ищи! Ищи!

Петляя по берегу, Карат неизменно возвращался к камню.

«Не спрятан ли под ним акваланг?» — подумал Крутов. Он вошёл в прозрачную воду и попробовал сдвинуть камень с места. Камень не тронулся.

— Давай вместе! — бросил он Таранову.

Камень не поддался и теперь, он намертво врос в морское дно. А собака по-прежнему не отрывала от него морды.

— Догадываешься? — отрывисто спросил Крутов.

Таранов кивнул головой:

— Шёл по воде да наступил в темноте на камень…

— А дальше — опять по воде, и, конечно, никаких следов. Вот Карат и петляет. Зато теперь нам ясно направление вероятного движения нарушителя…

— Должен же он где-то выйти на берег. Тогда уж Карат не оплошает…

Пограничники снова зашагали по кромке берега. Карат вяло трусил впереди, показывая всем своим видом досаду: зачем его заставили уйти от того камня?..

Они подошли к пещере, собака легко перемахнула через ручей, вытекавший из чёрной пасти пещеры, и затрусила дальше. Крутова охватило сомнение, он вспомнил слова Бажича: «Мы будем искать, чикаться, а гад уползёт…». Но куда же в этом направлении мог идти нарушитель? Дальше пещеры двигаться по воде невозможно. Через несколько метров начинается морская впадина — глубина у самого берега около двадцати метров. Значит, нарушитель либо утонул влей, либо, не доходя до впадины, вышел на берег. Вышел где-то здесь, совсем близко. Но тогда должны быть следы…

Они дошли до впадины — пограничники называли её «Балтийская Атлантида». Следов по-прежнему не было. Карат, виляя хвостом, скорбно смотрел на Таранова…

— Неужели утонул, паскуда? Надо вызвать водолазов…

— Нарушители, товарищ старшина, обычно не тонут. Но всё равно мы должны обнаружить его живым или утопленником.

— Да ведь дальше-то идти некуда, товарищ лейтенант! Следов на берегу нет. Получается: либо он утонул, либо улетел на небо.

— Некуда ему отсюда податься, — сказал Крутов. — Пошли обратно. А собака твоя — не овчарка, а старая корова!

Старшина обиженно поджал губы, но смолчал.

Они вернулись к пещере. Из мрачного зева прибрежной скалы, сердито ворча, вытекал ручей. Крутов резко остановился.

— Давай без чудес! — обратился он к Таранову, убеждая в чём-то не только старшину, но и самого себя. — Рассуждай! Установлено: нарушитель после высадки пошёл в этом направлении. Шёл по воде и на берег не выходил. Иначе Карат взял бы его след. Возможны два варианта. Первый: не зная рельефа дна, он утонул в «Балтийской Атлантиде». Но отбросим этот успокоительный вариант. Второй вариант: нарушитель шёл по воде не только в эту сторону, но и в обратную. Понимаешь?

— Он что, явился к нам гулять? Взад-вперёд?!

— Объяснять некогда. Давай за мной!

Крутов зашагал по ручью к пещере. Теперь Таранов догадался, о чём говорил лейтенант. Значит, диверсант знал о пещере и о ручье, по которому можно попасть в пещерке оставляя на суше следов. Если в пещере обнаружится акваланг, значит, лейтенант прав: нарушитель дошёл по воде до ручья, по ручью вполз в пещеру, спрятал акваланг и ласты, вышел по ручью обратно в море, вернулся к месту высадки и, обрабатывая порошком следы, поднялся тропинкой к лесу…

У входа в пещеру лежали два валуна. Напористый ручей, вспениваясь, яростно бился о них.

А если он там? — прошептал Таранов.

— Тогда первый, кто сунется в пещеру, получит пулю. Придётся… — Крутов выразительно кивнул на Карата.

Таранов отстегнул поводок, склонился к уху собаки, что-то сказал ей и указал на зияющий чернотой лаз. Разбрызгивая пену, Карат кинулся в пещеру. Держа наготове пистолеты, оба пограничника напряжённо ждали, не раздастся ли в пещере выстрел. Бледный от волнения Таранов готов был броситься вслед за Каратом. «Ну же, ну…» — повторял он про себя, дрожа от напряжённого ожидания.

Вместо выстрела они услышали тихий отрывистый лай. В переводе на человеческий язык это означало: «Порядок, задание выполнено!»

Таранов первый бросился плашмя в ручей, вполз в отверстие, выпрямился и, держа в одной руке пистолет, другой нажал кнопку электрического фонарика. Карат сидел посреди пещеры на песке и тихо взлаивал.

— Точно! — услышал старшина голос Крутова. С лейтенанта, как и с Таранова, стекала вода. — Вот он след, вся ступня отпечаталась!

— Ну-ка, старшина, посвети во все углы.

Таранов «прочесал» пещеру лучом фонарика.

— Так и есть! — сказал довольный лейтенант. — Этого камня в углу не было, он был на месте, где сейчас сидит Карат…

Пограничники легко сдвинули камень. Под ним, в углублении, лежали ласты и завёрнутый в прозрачный пластикат акваланг с кислородным прибором…

7. «Революцию делали для справедливости…»

В минуту опасности или волнения желтовато-смуглое лицо начальника штаба отряда Каримова теряло обычную живость, становилось неподвижным, замкнутым. Только яркий блеск чёрных, чуть раскосых глаз выдавал его возбуждение.

Около восьми утра Каримов, после осмотра места высадки нарушителя, появился в колхозе «Волна». Здесь уже собралась добровольная народная дружина. Каримов и прежде встречался с дружинниками, проводил не раз занятия по задержанию «нарушителей». По сигналу «тревога» дружинники в установленное время перекрывали пути к шоссе, колодцам, оврагам и станции. Они научились маскироваться на местности и, оставаясь невидимыми, держали под наблюдением весь свой участок.

— Пограничник должен иметь шапку-невидимку, — любил говорить Каримов. — Ты видишь всех, тебя — никто!

На этот раз дружинники услышали совсем другое.

— Товарищи, — начал Каримов, — около трёх часов ночи у Тюлень-камня высадился опасный нарушитель. Наша задача — взять его живым, обязательно живым. Таков приказ. Брать будут пограничники. Ваша тактика такова: не маскироваться, держаться на виду. Пусть нарушитель видит вас ещё издали. Оружие не прячьте, чтобы было ясно, кто вы такие. Понятно?

— Неясна основная задача, товарищ майор, — отозвался командир дружины — моторист Талов. — Держаться на виду, и всё?

— Задача обычная: не дать нарушителю добраться до станции, до новостройки, до шоссе, где он может сесть на автобус. Надо вынудить его вернуться обратно на берег. Остальное — дело пограничников. Задача ясна, товарищи?

— Ясна, — ответил за всех Пашка-механик.

— Выполняйте приказ.

Дружинники исчезли с быстротой, вызвавшей на лице майора одобрительную улыбку. В правлении колхоза остались только Каримов и Дрозд. Каримов соединился по телефону с отрядом, узнал, что на преследование нарушителя подняты несколько застав и дружинники ближних колхозов. В радиусе двадцати километров все рубежи перекрыты.

— Проводите меня к товарищу Пряхину, — сказал майор председателю.

— К Пряхину? — Дрозд недовольно поморщился. — Парадоксальный старик, всех оговаривает. К тому же находился в заключении…

Первым в дом Мирона Акимыча вошёл Дрозд. Он остановился на пороге, загородил своим грузным телом узкую дверь. Старик сидел на лавке и вязал на перемёт крючки. При виде Дрозда Мирон Акимыч не встал, только вскинул вверх острую бородку и хмуро уставился на него, подчёркивая всем своим видом, что гость не радует его.

— У тебя что в ногах — подагра? — возмутился Дрозд. — К нему люди пришли, а он к скамье прилип!

— Людей не вижу! — не трогаясь с места, сказал Пряхин. — Тебя вижу, а людей не видать.

— Видите, как он советскую власть приветствует! — вскипел Дрозд и переступил порог.

Мирон Акимыч увидел майора.

— Разрешите войти, товарищ Пряхин? — козырнул Каримов.

Мирон Акимыч живо поднялся и пошёл навстречу:

— Милости прошу, товарищ майор. Извиняйте, сразу не приметил. У нашего председателя тулово — сами видите — всех загораживает.

— Я вам что докладывал? — сказал Дрозд. — Слышали? Авторитет подрывает…

— Потом разберётесь. Сейчас мне надо поговорить лично с товарищем Пряхиным… — Каримов выразительно взглянул на дверь.

Председатель неохотно вышел. Лицо Каримова сразу оживилось, помолодело, в чёрных раскосых глазах мелькнул смешок, но, вспомнив, для чего он здесь, майор торжественно произнёс:

— По поручению командования погранчасти передаю вам благодарность за проявленную бдительность!

Торжественный тон майора смутил Мирона Акимыча, он растерялся и не знал, что ответить.

— Извиняйте за любопытство, — начал он, поглаживая бородку, — кто тот нарушитель, с какой страны?

— Пока ещё неизвестно, товарищ Пряхин. Но не сомневайтесь, узнаем всё.

— Твёрдо говорите. А вдруг сбежит?

— С нами народ, Мирон Акимыч. Куда от народа сбежишь?

Старик, оправившись от смущения, ехидно хмыкнул:

— Такие слова в газетах пишут. На след-то напали? Приметы имеете?

— Пока что знаем мало. Известно, что носит сапоги сорок третьего размера.

— Откуда же это известно?

— Человек не птица, по воздуху не летает, по земле ходит. А раз ходит, значит, оставляет следы.

— Если следы на берегу замеряли, так то, может, мои. У меня как раз сорок третий нумер…

— Знаю. Могу даже сказать, что на вашем левом сапоге пора чинить каблук.

Мирон Акимыч поспешно поднял левую ногу, глянул на сапог:

— Верно! Стоптан! Надо же!

— А у нарушителя сапоги новые, скороходовские, подбиты металлическими планками. На левой планке один шурупчик малость торчит. Неаккуратно работает «Скороход». — Каримов встал. — Поймаем негодяя, напишем о вас в газетах, чтобы вся страна знала, какой патриот Мирон Акимыч Пряхин.

Брови старика сердито дрогнули.

— За славой не гонюсь. Мне справедливость нужна. Без славы человек проживёт, без справедливости — сгинет.

— О чём вы, Мирон Акимыч?

— О том, что ославил Дрозд моего сына вором. А в нашем роду воров не было и не будет! Лодку у меня отобрал. Отнять у рыбака лодку — это справедливо?

Каримов вспомнил слова Дрозда: «Старик всех оговаривает».

— Почему же он отнял у вас лодку?

Торопливо, боясь, что майор уйдёт, старик рассказал об отъезде Васьки, о решении председателя отобрать у него приусадебный участок и «на-цио-на-ли-зи-ро-вать» лодку.

Майор слушал старика не перебивая.

— Это что за власть, товарищ майор, если справедливость не соблюдается? За что я в гражданскую кровь проливал? За справедливость! А какая уж тут справедливость, если у нас Дрозд верховодит?

Пряхин смотрел на Каримова, ожидая ответа, — смотрел требовательно, сдвинув густые с проседью брови, нависшие над светлыми глазами.

Каримов выслушал старика не перебивая, резко поднялся, молча козырнул и вышел, хлопнув дверью.

— Рассердился, что жалуюсь, — сказал вслед ему Пряхин. — Видно, и этот не любит правду!

Злоба снова поднялась в нём:

«Революцию делали для справедливости! В гражданскую беляков в лаптях громили — для справедливости! Пётр мой голову в Отечественную сложил — чтобы справедливость была в мире. А где она, справедливость эта?»

Оса настырно гудела и билась в оконное стекло, стремясь на волю. Пряхин подошёл к окну, распахнул его и увидел Каримова. Майор не шёл, а почти бежал.

«Торопится. Все нынче торопкие — “драсьте” сказать некогда», — подумал Пряхин.

Через несколько минут мимо дома старика пронеслась машина, за рулём сидел Каримов…

Каримов не мог сказать старику всю правду. Чекисты уже знали, кто высадился на советский берег. В соответствующих списках нарушитель значился под условным именем «Каин», а после этого прозвища стояло девять фамилий, и под каждой из них — название фашистского концентрационного лагеря. Чекисты не сомневались, что в списке настоящей фамилии Каина нет. Но теперь это не имело значения. Преступления Каина говорили сами за себя: это был наглый, хитрый и жестокий враг.

Поздней осенью сорок первого года Каин попал в плен. Побои, издевательства, голод, призрак неизбежной гибели сломили его волю. Однажды при обыске в его деревянной колодке нашли лезвие бритвы. Каина избили и бросили на неделю в карцер. Это был бетонный гроб, залитый водой, кишащий крысами. Пленные знали: больше трёх-четырёх дней в карцере не выжить.

Ночь прошла без сна. С отвратительным визгом хлюпали по воде крысы, подбираясь к заключённому. Сняв куртку, он размахивал ею в темноте, шлёпал по воде, пытаясь отпугнуть наглых тварей.

Забившись в угол, он думал только об одном — как спасти свою жизнь. Ответ пришёл сразу, но, обманывая самого себя, он прикидывал в уме всякие варианты, и все они оказывались негодными. Отсидеть неделю в карцере? Невозможно! Через три-четыре дня, ослабев от голода, он станет добычей крыс. Обглоданное крысами, его тело бросят в противотанковый ров, где уже тлеют кости многих советских людей. Покончить с собой, не дожидаясь мучительной смерти? Но как? Нет даже ремня, чтобы повеситься. Приходили на память эпизоды из приключенческих романов: убив надзирателя, заключённый переодевается в его платье и оказывается на воле. Убить надзирателя он, пожалуй, сможет: ударит парашей по голове — и всё! А дальше? Из лагеря никуда не денешься, а за убийство эсэсовца подвергнут таким пыткам, что будешь мечтать о смерти, как о величайшей милости. Правда, убив эсэсовца, он смог бы овладеть его пистолетом и, прежде чем погибнуть, уничтожить не одного гитлеровца. Но это всё равно не спасло бы ему жизнь, а все его помыслы были направлены сейчас только на одно — выжить! Любой ценой, но выжить! Как? Ответ был ясен. Остаться в живых можно только ценою жизни восемнадцати пленных коммунистов. Он знал их имена. Ужас перед смертью подсказывал ему подлые оправдания предательства: «Всё равно им не выжить… Рано или поздно немцы узнают, что они коммунисты… Днём позже, днём раньше… А может быть, их и не казнят…» Он ухватился за эту мысль. «Зачем немцам казнить их? Немцы не дураки, понимают, что и так из лагеря никто живым не выйдет. А может, если эти коммунисты будут хорошо работать, выполнять все лагерные правила, может, они меня переживут…»

Утром, когда надзиратель швырнул ему в дверное оконце кусок эрзац-хлеба, он из последних сил забарабанил деревянной колодкой в железную дверь. От такой дерзости надзиратель сперва даже растерялся. Но, придя в себя, спросил ласковым голосом:

— Иван имеет желание быть сейчас мёртвым?

— У меня важное сообщение!

— Говори, Иван. Перед смертью всегда делают важное сообщение.

— В лагере есть коммунисты. Я знаю кто!

Голос эсэсовца сразу стал отрывистым, лающим:

— Ты будешь говорить это господину штурмбанфюреру!..

Дверь в карцер отворилась через несколько минут.

— Иди, Иван. Тебя ждёт господин штурмбанфюрер.

Щурясь от света, заключённый переступил порог карцера и пошатнулся, — от слабости у него кружилась голова. Надзиратель протащил пленного по коридору и втолкнул в комнату, где за большим канцелярским столом сидел комендант лагеря.

Заключённый ждал, когда заговорит штурмбанфюрер, но тот молчал, не отводя от него белёсых глаз.

— Ну! Говори! — произнёс он наконец.

И Каин заговорил. Быстро, шёпотом, холодея от ужаса перед своим преступлением, он пробормотал восемнадцать фамилий и умолк, чувствуя, как его бьёт озноб.

Штурмбанфюрер сказал что-то по-немецки эсэсовцу, тот сунул руку в ящик стола и вытащил лист бумаги.

— Подходи к столу и пиши, — сказал он пленному.

— Что писать? — Заключённый выбросил вперёд руки, точно защищаясь от удара.

— Пиши! — надзиратель указал на чернильницу.

Заключённый подошёл к столу и взял перо.

— Пиши! — повторил надзиратель. — Господин штурмбанфюрер приказывает писать аккуратно, чтобы все фамилии — разборчиво. И подпишись. Тоже разборчиво.

Каин написал восемнадцать фамилий и подписался. Надзиратель стоял за его спиной, шевеля губами. Должно быть, он повторял про себя эти русские фамилии.

Штурмбанфюрер сложил вчетверо бумагу, сунул её в нагрудный карман, буркнул что-то надзирателю и вышел.

Каин надеялся, что сейчас его выпустят, он дотащится до барака и заберётся на нары, чтобы забыться сном.

— Сиди, — сказал надзиратель. — Есть приказ давать тебе кушать…

Он принёс котелок гороховой похлёбки и горку нарезанного хлеба. Показав на хлеб, эсэсовец криво усмехнулся:

— Ешь, Иван. Это есть награда. Восемнадцать порций хлеба. Мёртвым хлеба не надо…

В барак Каин не вернулся. Он провёл весь день в комнате надзирателя, а после поверки, когда все заключённые уже спали, его посадили в машину и увезли.

Утром староста барака объявил, что Каин умер в карцере.

С этого дня Каина переводили из одного концентрационного лагеря в другой. В каждом лагере у него была другая фамилия. Немцы меняли ему фамилию, биографию, профессию, но задание оставалось неизменным: войти в доверие к пленным, выявить в лагере коммунистов, политработников, евреев.

Он переходил из лагеря в лагерь, оставляя за собой удушливый смрад крематориев, стоны истязуемых, виселицы, над которыми каркающей тучей кружило вороньё.

После войны Каин исчез. Его следы советские органы обнаружили в пятьдесят втором году. Он жил в одном из маленьких городков Западной Германии под именем Сергея Ивановича Зубова.

8. Олух царя небесного

Дрозд сидел в приёмной секретаря райкома и гадал — зачем его вызвали. Сосредоточиться мешала машинистка. Стуча по старому неуклюжему «ундервуду» двумя пальцами, тётя Маша наполняла тесную приёмную пулемётным треском. От этого у Дрозда гудело в голове.

Совсем недавно новый секретарь райкома впервые вызвал его для беседы и повёл речь о взаимоотношении Дрозда с колхозниками, о методах его руководства, которые сводились к окрикам, угрозам и взысканиям.

— Если так будет продолжаться, — сказал тогда секретарь, — то придётся поставить на бюро вопрос о вашем соответствии занимаемой должности.

От кого секретарь узнал все факты — Дрозд не догадывался, но твёрдо решил выявить кляузника, «прижечь ему пятки». И сейчас, морщась от стрекота машинки, он сумрачно смотрел на обитую клеёнкой дверь, перечитывая — в который раз! — надпись: «Секретарь райкома КПСС Суслов Иван Вадимович».

— Печатаешь?.. — начал разговор Дрозд. — А меня вот вызвали… Да… Не знаешь зачем?

— Материал на тебя! — прокричала глуховатая тётя Маша, продолжая расстреливать короткими очередями белый лист бумаги.

— Какой ещё материал? — Дрозд придвинул стул к машинке. — Да перестань ты стучать! Какой материал?

— Про твои отношения с богом! — выкрикнула, не переставая печатать, тётя Маша. — Из авторитетных источников!

— Ты что? — Лоб Дрозда вызмеился морщинами. — Распространяешь клевету? Будешь отвечать!

— Не слышу! — тётя Маша мотнула головой. — Не мешай! Зачем вызвали, скажет Иван Вадимыч, не утаит…

Из кабинета Суслова вышел районный агроном и весело кивнул на ходу тёте Маше.

— Пока! — прогудела тётя Маша, не выпуская изо рта папиросы, и повернулась к Дрозду — Иди, куманёк, твой черёд кашлять!

Дрозд вошёл в кабинет, бросив исподлобья быстрый взгляд на секретаря райкома, пытаясь понять по лицу Суслова, что его ждёт.

— Садитесь, — сказал Суслов, не глядя на Дрозда.

Осторожно, словно опасаясь, что из-под него выдернут стул, председатель колхоза опустился на краешек сиденья.

— Садитесь на все три точки, разговор будет длинный, — сказал Суслов, по-прежнему не глядя на Дрозда. — Рассказывайте.

— О чём прикажете информировать?

— О вашей войне с Пряхиным.

— А-а-а! Уже накляузничал. Так… Теперь всё понятно. Разрешите доложить?

— Для того и вызвал.

Дрозд оглянулся на дверь, прислушался к стрекоту машинки и произнёс доверительно:

— Не внушает доверия…

— Кто?

— Пряхин. Мирон Пряхин. Не внушает…

— Это почему же?

— Был репрессирован. К тому же скрывает адрес сына — расхитителя колхозной собственности. В разговорах присутствует отсутствие лояльности…

Суслов сжал веки, точно злой холодный ветер гнал в его лицо колючий песок.

— Что значит «присутствует отсутствие лояльности»? — спросил он тихо. — Говорите яснее.

— Сперва разрешите доложить о расхитителе колхозной собственности, о сыне упомянутого Мирона Пряхина…

— Меня интересует не сын, а отец. Кстати, вы знаете, что Мирон Акимыч не хотел, чтобы сын уезжал из колхоза?..

— Плохо хотел, а то бы не допустил…

— Но вы тоже знали, что Василий решил перебраться в город. Поговорили вы с ним? Объяснили, что это недостойно — бросить старого отца и укатить в поисках лёгкой работы?

— Не успел… Дел столько…

— А прийти к старику, обижать его — для этого у вас время нашлось?!

— В порядке государственной обязанности, по партийному зову сердца пришёл уточнить позицию…

Суслов почувствовал неодолимое желание выгнать Дрозда из кабинета. Сжав под столом кулаки, он спросил тем же тихим голосом:

— Что же подсказал вам партийный зов вашего сердца?

— Полагаю необходимым конфискацию принадлежащей дезертиру лодки. А также заявил об отчуждении приусадебного участка…

— Так… Ещё что?..

— Ещё предложил Пряхину прекратить выпады против членов сельсовета, осуществляющих функции советской власти на местах.

— Вы имели в виду себя?

— В том числе. Меня, товарищ Суслов, избрал народ, значит, кто против меня, тот против народа. А кто против народа — тот враг народа со всеми вытекающими последствиями. Такова на сегодняшний день логика классовой борьбы, товарищ Суслов. Нам, коммунистам, об этом надо помнить денно и нощно…

Теперь Суслов, пересилив себя, смотрел на Дрозда в упор, вернее, не смотрел, а рассматривал. Ему бросилось в глаза разительное несоответствие между внешностью и характером председателя колхоза. Пухлые красные губы, тугие румяные щёки, светло-голубые глаза, — эта внешность вызывала симпатию и расположение. «Будь у него другая физиономия, — подумал Суслов, — все давно бы поняли, что он тот самый дурак, который опаснее врага…»

Пристальный взгляд Суслова Дрозд выдержал спокойно. Он был убеждён в правильности своих поступков. О колхозной собственности заботится, не пьёт, с планом не мухлюет, массы воспитывает в духе уважения к закону, к партии, к советской власти. Всегда бдителен, в подозрительных случаях немедленно сигнализирует…

— Людей-то вы у себя в колхозе хорошо знаете? — спросил Суслов.

— Не сомневайтесь, — многозначительно сказал Дрозд. — Уж что-что, а это… На многих завёл личные дела. Директивы такой нет, я сам, по личной инициативе! Я их личные дела назубок знаю!

— А своё дело вы знаете?

— Моё личное дело — анкеты, автобио и прочее — знают кому положено. Моё дело и вам положено знать, Иван Вадимыч…

— Мы о разном говорим, товарищ Дроздов. Похоже, что вы не знаете своего дела. Иначе почему вы из месяца в месяц не выполняете план, почему вас не уважают рыбаки?

— Народ разболтанный, не любит строгости. Однако у меня воспитательной работой охвачено девяносто один процент. Конечно, отдельные недостатки присутствуют, но мы боремся, преодолеваем…

«Это же робот, безмозглый робот, — подумал Суслов. — И как его до сих пор терпели?..»

— Значит, народ разболтанный… — Секретарю райкома очень хотелось выгнать этого розовощёкого злого дурака с такими светлыми голубыми глазами. — Почему отбираете приусадебный участок у Пряхина?

— В соответствии с положением: не работает в колхозе.

— А вы предлагали ему работу?

— Нет… Уже объяснял: не питаю политического доверия. Не перестаю удивляться, почему ему позволяют находиться в пограничной зоне. Сам слышал, как он отзывался о некоторых членах капесесе нецензурным образом.

— А может, у него есть основания критиковать некоторых членов партии и даже, чёрт вас подери, ругать их «нецензурным образом».

Дрозд возмущённо поднялся со стула:

— Если все начнут критиковать партийных…

— Садитесь, разговор не кончен. Если все начнут критиковать — тогда и говорить не о чем! Коммунистов, которых критикуют все, надо немедля гнать в три шеи. Но Пряхин — это ещё не все, и тем не менее у него есть право критиковать и вас и меня. Прежде всего виноваты перед ним вы. Вам известно, почему Пряхин хромает?

— Кажется, подбили в драке, — неуверенно сказал Дрозд.

— Правильно. В драке. Он с шестнадцати лет дрался. Дрался с Юденичем, потом с Колчаком, потом с белополяками в буденновской Конармии. В память об этих драках носит он не медали, не ордена, а пулю в ноге! Так на каком же основании лишаете вы его политического доверия?

— Уже докладывал: в тридцать шестом году Мирон Пряхин провёл в заключении шесть с половиной месяцев, а точнее — сто девяносто восемь дней! Имею все основания для политического недоверия.

— Интересовались, за что его арестовали?

Зря у нас не сажают! Это уж — безошибочно!

— Но его-то освободили. Значит, ошибка всё же была?

— Это неизвестно. У органов могут быть свои соображения. Вот вас же почему-то не арестовали и меня не тронули, а его взяли. Над этим нужно задуматься, сделать выводы, товарищ Суслов. Тем более, что мы живём и работаем в пограничной зоне. С нас партия и народ требуют особой бдительности. Вы сами об этом говорили на партийной конференции.

С каждой минутой Суслову становилось труднее сдерживать яростное желание заорать, затопать ногами на этого человека… «Не распускайся, не распускайся!» — приказал он себе и заговорил медленно, с трудом выдавливая из себя слова:

— Он был арестован по недоразумению. Его дальний родственник — Михаил Пряхин — участвовал в Кронштадтском мятеже, а взяли Мирона Пряхина. И взяли потому, что нашлись люди, которые рассуждали вроде вас: дескать, зря у нас не сажают. И поэтому его продержали не три-четыре дня, а сто девяносто восемь дней, как вы точно подсчитали…

— А может, он знал об этом контрике? Знал, да не сообщил? Выходит, что он и виноват. Пусть он мне докажет, что ничего не знал и связей не имел! А без этого я ему политически не верю.

— Не верите? Подведём итог, оглянемся на его жизнь. В юности он бросил родной дом, спокойную жизнь, чтобы в битве с врагом отстоять самую справедливую власть на земле — советскую власть! Дважды Еалила его пуля, дважды, не долечившись, он снова брался за винтовку и саблю! Какую же награду получил он за это? На войне потерял старшего сына, а теперь и младший бросил его, как ненужную ветошь! А коммунист, представитель местной власти товарищ Дроздов чинит над ним произвол! — закричал, не сдержавшись, Суслов, но тут же устыдился своего крика и снова заговорил тихо, избегая смотреть на председателя колхоза: — Как же вы посмели обидеть такого человека, да ещё в такую минуту? Вместо того чтобы помочь ему добрым словом, делом, вы отобрали у него лодку и хотите ещё отнять приусадебный участок! А ведь вы для него — представитель власти, партии. Что же теперь прикажете ему думать о советской власти, за которую он проливал кровь?!

— Действовал по закону, — убеждённо ответил Дрозд.

«Безнадёжный!» — с тоской подумал Суслов и встал.

— Ну что ж, товарищ Дроздов, видно, общего языка нам с вами не найти. Я вас уже предупреждал…

— О Пряхине не предупреждали… — Дрозд стоял по другую сторону стола, в голубых глазах его застыли настороженность и подозрение. — Зря берёте под защиту родню врага народа, — сказал он. — Сводку о выполнении плана прикажете прислать?

— В следующий четверг — бюро райкома. Будете отчитываться. Но разговор пойдёт не о рыбе, а о людях…

Дрозд вышел из кабинета в мрачном настроении. Было ясно: в следующий четверг на бюро райкома будет поставлен вопрос «О несоответствии Дроздова А. Б. занимаемой им должности».

Увидев его, тётя Маша перестала долбить машинку и потянулась за папиросой.

— Бы меня дез-информировали, товарищ Лапова, — злобно сказал Дрозд. — Болтали, что материал на меня в связи с религией…

— Факт! — сказала простодушно тётя Маша. — ? Сама слышала, как про тебя говорили…

— Кто?

— Майор-пограничник.

— Что же он сказал? Кому?

— Ивану Вадимычу. Сказал, что ты олух царя небесного!..

9. На родной земле

Зубов выбрался из пещеры и, неслышно ступая по воде, направился к месту высадки. Он был встревожен: высадка произошла не в час ночи, как было намечено, а около трёх. Помешали прожекторы: голубые лучи высвечивали каждый камень прибрежной полосы. Пришлось болтаться в море, ждать, когда прожекторы начнут бороздить другие участки берега. На это ушло почти два часа. Значит, к семи утра в Радугу уже не попасть и встреча с Жаком произойдёт только под вечер, когда строители Семёрки начнут возвращаться в посёлок.

Шагая бесшумно по воде, Зубов поймал себя на том, что опасается наступления дня. Ему хотелось, чтобы эта грозовая ночь тянулась как можно дольше. Не потому, что он боялся встретить людей, — кто же в нём сейчас признает того прежнего весёлого, заводного парня, на которого деревенские девчонки таращили влюблённые глаза?! Нет, утро пугало не опасностью случайной встречи, но он боялся, что, увидев при свете солнца всё, что он с таким трудом вырвал из своей памяти, — этот берег, лес, луга, тропинки, ручей, Муравьиный овраг, — всё, с чем связано его детство и юность, увидев это, он окажется во власти воспоминаний. А первая заповедь, которую вдалбливали в школе диверсантов, — начисто забыть своё прошлое. Шпион получает прошлое при каждом новом задании…

Настороженно вглядываясь в темноту, он дошёл до Тюлень-камня. На светящемся циферблате часов стрелки показывали начало пятого. Начинался рассвет, нужно было подумать об укрытии.

Поднимаясь вверх по тропинке, он тщательно обрабатывал следы порошком. Дождь и порошок должны были сделать своё дело.

Предутренний влажный туман приглушил мягкие краски уходящего северного лета. Неподвижная тишина не успокаивала, а взвинчивала напряжённые нервы. Он знал, что не должен доверять тишине, темноте, безлюдью. В любую секунду тишина может взорваться зловещим выкриком «Стой! Кто идёт?», темнота — вспыхнуть слепящим светом прожектора, безлюдье — обернуться засадой.

Несколько часов назад Зубову казалось, что он отлично знает, как безопасно добраться до леса: дойти до лужайки, свернуть по тропе вправо, пересечь просеку и, оставив озеро слева, выйти на узкую стёжку, протоптанную грибниками. Но, должно быть, из-за тумана он не узнавал знакомых с детства мест. Чем дальше он шёл, тем яснее становилось, что дело не в тумане. Там, где по воспоминаниям была лужайка, он увидел какую-то постройку. Не решаясь приблизиться к ней, Зубов не разглядел, что это колхозный стадион, и, конечно, не мог заметить доску, на которой большими красными буквами было написано: «Стадион им. Петра Пряхина, первого капитана колхозной футбольной команды, павшего смертью храбрых в борьбе за свободу нашей Родины». Он миновал стадион и вскоре оказался на широком шоссе. Это тоже озадачило Зубова. Он не сразу догадался, что шоссе — не что иное, как бывшая просека, тянувшаяся прежде почти до самого районного центра.

Первые лучи солнца вонзились в туман, и неподвижная пелена заклубилась, стала редеть, таять, возвращая цветам и травам яркие краски.

Где-то на шоссе протарахтел грузовик, — просыпалась жизнь. Надо было искать убежище в лесу, в чащобе.

Обработанные порошком следы делали Карата бесполезным. Собака петляла вокруг одних и тех же камней и, повиливая хвостом, виновато заглядывала в глаза Таранову. Таранов смущённо покосился на Крутова.

— След большой давности, товарищ лейтенант, — оправдывался старшина. — Столько часов прошло… и порошком, гад, обработал…

По дороге в лес Крутов связался с заставой и доложил обстановку.

— Закройте с востока выход к Семёрке! — услышал он приказ. — Сообщайте каждые полчаса обстановку.

Крутов отчётливо представил себе обстановку на всём участке. Начальник заставы доложил начальнику отряда, начальник отряда приказал соседним погранзаставам прикрыть свои участки. Начальники застав отдали телефонный приказ дружинникам блокировать свои рубежи. Теперь нарушитель, как зверь на охоте, обложен со всех сторон, и нет такой щели, через которую он мог бы уйти в глубь района, в крупный населённый пункт, где легко затеряться.

Крутов не ошибся. К восьми утра район радиусом в двадцать пять километров был блокирован. Получив об этом донесение, Каримов облегчённо вздохнул. Теперь он мог заняться логическим анализом. Итак, нарушитель избрал для проникновения в Советский Союз сложный и рискованный путь — на лодке, спущенной в нейтральных водах. Проще попасть в СССР под видом обычного туриста, но нарушитель предпочёл опасный путь безопасному. Для этого должна быть важная причина. Какая? Очевидно, нарушитель имел задание, невыполнимое для туриста. Например? Турист не может остаться нелегально в Советском Союзе: стоит ему отбиться от своей группы, его исчезновение неминуемо обнаружится в конце первого же дня. Турист не может проникнуть легально в пограничную зону, в район секретного строительства… Каримов вынул из кармана блокнот и записал: «Нарушитель не предполагает задерживаться в Советском Союзе. Затопленная лодка с действующим мотором, спрятанный акваланг свидетельствуют о том, что нарушитель должен вернуться к лодке. Следовательно: не снимать засаду в пещере, следить за появлением судов в нейтральных водах. Единственный объект в районе, представляющий интерес для вражеской разведки, — Семёрка. Возможно: а) съёмка объекта, б) проникновение на объект с целью диверсии, в) встреча с резидентом. Взять под особое наблюдение посёлок Радуга».

Поставив точку, Каримов прочёл записанное и вызвал к телефону начальника заставы.

— Взять под усиленную охрану Семёрку и Радугу, Засаду на берегу тщательно замаскировать.

Едва он повесил трубку, как явился из Комитета государственной безопасности капитан Миров.

Каримов уже встречался с этим «штатским» капитаном. Чекист нравился ему умением быстро схватывать суть самой сложной ситуации.

Миров вошёл стремительно, снял фуражку, смахнул со лба пот и заговорил, окая по-волжски:

— С хорошей погодой, Каримыч. Докладывай: где, что и когда?

Выслушав Каримова, капитан одобрил действия пограничников.

— Считай, что одной ногой волк в капкане, — сказал он.

— Точно, — подтвердил Каримов. — Теперь не уйдёт.

— Не хвались. Волки разные бывают, иной себе лапу отгрызёт, а убежит!

— На трёх далеко не ускачет. Сдохнет по дороге!

— А вот этого допустить нельзя. Нам этот волк дохлым не нужен, а нужен он нам живёхонький и целёхонький.

— А если окажет вооружённое сопротивление?

— А это уж ваша забота, чтобы не было у него такой возможности. Брать только живым, только живым!

Каримов знал, когда даётся такой приказ, знал он и другое, что вопросов задавать не следует. Всё, что надо, капитан скажет сам. И верно, кашлянув в кулак, Миров сказал буднично:

— А мы тоже не сидели, дома дожидался. Кое-что знаем. Это, брат, гость не простой, а дорогой, долгожданный! Товарищи в одной демократической стране большое спасибо нам скажут, когда посадим этого зверя на цепь. Но живым он не дастся, а мёртвому ему — полцены. Отсюда задача: ухитриться взять его здоровеньким, без криков, без выстрелов… Обеспечишь?

— Так точно. Всё ясно.

— Тогда — желаю успеха.

Он поднялся со стула, высокий, сутулый, не козырнув, протянул Каримову руку:

— Звони по ходу событий…

* * *

Время в лесу тянулось, как нудная песня, — без начала и без конца. После бессонной ночи хотелось спать, но злобный комариный писк, гудение ос не давали ему уснуть. Голода он не чувствовал, плитка специального питательного шоколада отбивала аппетит на много часов, но после полудня начала мучить жажда.

Он сорвал сочный осиновый лист, пожевал и выплюнул. Лист был горьковатый, терпкий. Жажда стала сильнее. Зубов вспомнил об овраге, где струился холодный прозрачный ручей.

Зубов знал, что в его положении риск недопустим, но в данном случае, решил он, риска никакого нет: ходу до источника минут двадцать, грибы в полдень никто не собирает, ягод тут нет, значит, встреча с местными людьми ему не грозит, а чужим в лесу в пограничной зоне делать нечего.

Переложив на всякий случай бесшумный пистолет из кармана брюк в куртку, он осторожно двинулся к оврагу. К источнику можно было идти по извилистой узенькой тропке, но, желая сократить путь, Зубов пошёл лесом, по прямой. Он ступал осторожно, мягкий податливый мох делал его шаги неслышными. Зубов не замечал сейчас ни синих колокольчиков, ни россыпи бело-золотых ромашек, ни алых зарослей иван-чая. Он не слышал весёлого пересвиста лесных птиц, испуганного фырчанья рыжих белок. Птицы, цветы, звери не грозили ему опасностью, и, значит, в эти минуты они для него не существовали. Видеть, чувствовать сейчас он мог только то, что таило для него угрозу. Слух и зрение его обрели в эти минуты особую остроту. Он вдруг ощутил необъяснимое беспокойство, то самое беспокойство, которое заставляет горных змей уползать в долины накануне землетрясения. Чем ближе он подходил к оврагу, тем осторожнее были его шаги, тем напряжённее становился слух. И хотя он по-прежнему не слышал щебета птиц, шороха листьев, жужжания насекомых, слух его мгновенно уловил человеческие голоса где-то там, у источника, до которого оставалось не более двухсот метров. Почудилось? Он бросился за дерево и замер, прислушиваясь. Голоса стали отчётливее, было ясно: в овраге, у источника, люди. Дальше идти нельзя.

Он повернул назад, вздрагивая даже от шороха собственных шагов. Но жажда не оставляла его. На ходу Зубов шарил глазами по кустам — может, попадётся необобранная смородина или ежевика, но, кроме волчьих ягод, ничего не было. Он вспомнил, — на косогоре есть малинник, ходу до него километра полтора-два…

К малиннику вели две узкие лесные тропки, потом они сливались в одну широкую тропу. Пройдя немного, Зубов сошёл с тропинки и стал пробираться к малиннику, крадучись, прячась за толстыми стволами деревьев. Он уже видел вершину косогора, но лес внезапно оборвался и вместо густых и частых деревьев перед Зубовым раскинулась зелёная опушка, редко поросшая мелким кустарником. Приблизиться незаметно к малиннику было невозможно.

Он в нерешительности остановился и вдруг услышал издалека собачий лай. Зубов упал на землю и пополз за ближайшую сосну. Обессилев от страха, он лежал, распластавшись на земле, и слышал, как бухает его сердце. Собака для него была страшнее людей. Скрыться в лесу от собаки невозможно.

Боясь подняться, Зубов ещё долго полз, прячась за деревьями и кустами. Он встал, когда косогор уже скрылся из виду. Приходилось вновь возвращаться в чащобу, там он чувствовал себя в безопасности. От страха он забыл об изнуряющей жажде. Казалось, что теперь он может обойтись без воды.

Выйдя на тропинку, он обернулся, взглянул на косогор, и в тот же миг из малинника высоко вверх взвилась зелёная ракета. Зубов снова бросился на землю…

К своему логову он добрался обессиленный. Почти всё время он полз, не решаясь подняться: лес с косогора мог просматриваться в полевой бинокль. А главное, ракета. Ясно, что это сигнал либо на заставу, либо соседней тревожной группе.

Он сделал усилие над собой, — надо успокоиться, продумать, как быть дальше. Главное — сохранить хладнокровие. На косогоре, в малиннике — наряд или тревожная группа пограничников. С собакой! Значит ли это, что пограничники его обнаружили и теперь преследуют? А может быть, преследуют не его. Для такого вывода есть достаточно оснований. Если погоня за ним, то почему собака привела их к косогору, к которому он и близко не подходил? Значит, его след собака не взяла? Но тогда почему пограничники дают ракету, не боясь обнаружить себя? Значит, они всё-таки кого-то преследуют, чей-то след собака взяла. Чей-то, но не его. Очень похоже, что всё это просто стечение обстоятельств: собака и пограничники на косогоре не имеют к нему никакого отношения. В конце концов это могут быть просто учебные занятия. Чего же он так испугался? Хорошо, что его не видят сейчас ни Гессельринг, ни Гоффер! Через час он пойдёт в Радугу, встретится с Жаком, и всё будет в порядке.

10. Всё идёт по плану

Миров приехал в отряд ночью.

— Порядок, товарищ капитан, порядок! — сообщил Каримов. — Теперь ему никуда не деться.

— Где он сейчас?

— В колхозе «Волна».

— В колхозе? А как он туда попал? Давай по порядку.

— Дело было так. Взять его след сразу не удалось. Но, спасибо Пряхину, район блокировали вовремя. Подняли соседние заставы, включили дружинников, поставили боевую задачу: нарушителя взять только живым. В лесу Карат всё же след подхватил, потянул уверенно. Вскоре мы могли обойтись и без собаки. Нарушитель оставлял достаточно следов. Стало ясно: с минуты на минуту мы настигнем его. Но появилась опасность демаскировать себя. Приняли решение: создать нарушителю видимость безопасного возвращения в пещеру и отнять у него всякую надежду пробиться к какому-нибуоь населённому пункту. План удался. Сперва он ткнулся в Радугу — не вышло, дорогу преградили дружинники моториста Талова, потом он попытался выйти лесом на шоссе — тоже не получилось, попробовал спуститься в Муравьиный овраг — опять не вышло, наконец рискнул двинуться к железной дороге, видимо, надеялся вскочить на ходу в товарняк, идущий в районный центр. Но куда бы он ни совался, всюду ещё издали слышал то голоса, то собачий лай, то выстрелы. Видел он и ракеты, пущенные моими ребятами. В общем, гоняли его до полуночи, как зайца. Но бандит опытный: понял, что его окружают, и решил возвращаться восвояси.

— Направился к морю?

— Да. Тут мы ему не мешали. Сделали всё, чтобы он забыл об опасности. Двигались за ним, можно сказать, не по земле — по воздуху, дышать перестали. И довели его так до «Волны». Здесь он должен был выйти к берегу, а он, дьявол, будто растаял в этой самой «Волне».

— И ваш знаменитый Карат не может его обнаружить?

— Конечно, может, но нет гарантии, что будет выполнен приказ — взять нарушителя живым, невредимым. В колхозе есть несколько собак. Чёрт их знает, почуют Карата, подымут такую брехню, что весь народ на улицу высыплет узнать, что случилось. Он сразу поймёт, в чём дело, и тогда — либо начнётся перестрелка, либо он сразу пустит себе пулю в лоб…

— Да… Это верно… — Миров прошёлся по комнате. — Значит, дело затягивается. Но не может же он надолго остаться в колхозе! Неужели у него есть там сообщники?

Каримов бросил на Мирова укоризненный взгляд:

— Я знаю всех рыбаков «Волны». Это люди разные: есть умные и глупые, храбрые и трусоватые, честные и жуликоватые, но предателей среди них ты не найдёшь. Ручаюсь!

— В жизни всякое бывает… Всё-таки у кого-то же укрылся нарушитель?

— Забрался в чей-нибудь сарай, хозяин спит и знать не знает, какой у него гость дорогой под боком.

— Всё равно бездействовать нельзя. Посёлок блокирован надёжно?

— Мышь не прошмыгнёт.

— Рискнём пустить по следу Карата. Если тявкнет хоть один пёс, вернёмся на «исходные позиции» и подождём. Не будет же этот гад сидеть неделю в чужом сарае. Поехали!

Машина Каримова остановилась метрах в трёхстах от колхоза. Таранов и Бажич лежали в густых кустах орешника. Таранов держал поводок и злился на вынужденное безделье. Карат сидел рядом, и по тому, как он вздрагивал, старшина понимал его возбуждённое состояние.

— Никаких признаков? — спросил вполголоса Каримов.

Старшина мотнул головой.

— Пусти Карата по следу, — приказал Каримов.

Бажич и Таранов вскочили: наконец-то! Как всегда, Таранов шепнул что-то Карату, и собака с места потянула к колхозу.

Они прошли мимо стадиона.

— Здесь, — прошептал Каримов. Миров понял: отсюда, вместо того чтобы спуститься к морю, нарушитель свернул в колхоз.

Карат, не петляя, не оглядываясь, тянул поводок уверенно и деловито.

Они вошли в посёлок так тихо, что ни один из местных псов даже не шелохнулся. Карат миновал главную улицу, где, освещённые ущербной луной, выстроились в ряд новенькие стандартные дома рыбаков, и свернул в узкий проулок, от которого тянулась тропинка к морю. Каримов узнал этот проулок: здесь он был сегодня утром у Мирона Пряхина. Вот и колодец, а сразу за ним слева — забор пряхинского дома. Поравнявшись с колодцем, Карат остановился, обошёл вокруг и снова остановился. Очевидно, нарушитель подходил к колодцу, чтобы напиться.

— След, след! — шепнул повелительно Таранов.

Собака медленно, не отрывая морды от земли, вывела пограничников к дому и ткнулась в калитку. Каримов на секунду усомнился: точно ли он был утром в этом самом доме?

Надо было немедленно принять решение, и Каримов принял его. Он сделал знак — вся группа неслышно повернула обратно.

Когда колхоз остался позади, а вдали уже отчётливо слышался мерный шум ночного прибоя, группа остановилась. Нужно было решать, как действовать дальше.

— Чей это дом? — спросил Миров.

— Мирона Пряхина, — ответил растерянно Каримов, вспоминая сейчас всё, что говорил о старике Дрозд.

— Который сообщил о высадке диверсанта?

— Да…

— Тогда похоже, что действительно хозяин спит и не ведает, кто забрался в его сарай.

— Дело в том, — голос Каримова звучал растерянно, что у Пряхина нет сарая, обвалился месяц назад.

— Ну тогда одно из двух: либо Карат ошибся и взял след не нарушителя, а Пряхина, либо нарушитель нашёл приют в доме Пряхина.

— За Карата ручаюсь! — Таранов погладил морду овчарки. — След взят от самого леса, а старик за эти сутки в лес не ходил… Факт, что нарушитель у старика…

— Но Пряхин сам сообщил о нарушителе.

— А может, этот гад убил старика? — сказал Бажич.

— Да… Уравнение со многими неизвестными. — Миров ждал, что скажет Каримов. — Ваше мнение, товарищ майор?

У Каримова тоже мелькнула мысль, что нарушитель убил старика, но он старался продумать и другие варианты. Нарушитель явился к Пряхину около двенадцати часов ночи, наплёл старику складную байку и попросился переночевать. Допустим, старик ему поверил. Всё равно он обязан немедленно сообщить, что у него ночует посторонний. Старик знает этот неписаный закон, о нём не раз говорили пограничники рыбакам. Пряхин не мог его забыть, да ещё при таких обстоятельствах, когда все заставы подняты на задержку нарушителя. Итак, нарушитель находится в доме Пряхина более двух часов, и старик не сообщил об этом. Правда, неизвестный явился к Пряхину, когда тот уже спал. Для того чтобы сообщить о неизвестном, старик должен отлучиться из дома на десять — пятнадцать минут. Никакого убедительного повода для отлучки в такое время ночи старик, очевидно, не придумал. Если так, то Мирон Акимыч сейчас не спит, а ломает себе голову, как бы связаться с пограничниками.

Каримов был склонен принять именно этот вариант, и он постарался представить себе, как будут развиваться события дальше. Через несколько часов настанет утро. При свете дня неизвестный, если это нарушитель, конечно, не рискнёт появиться в посёлке. Пряхин же, при его смётке, найдёт возможность покинуть свой дом хотя бы на несколько минут, чтобы добежать до соседа, шепнуть о подозрительном госте и вернуться обратно.

Каримов поймал себя на желании отдать предпочтение варианту, при котором Пряхин останется вне подозрений. А почему, собственно? Разве он не сталкивался с людьми, патриотизм которых был вне сомнений и которые были — разоблачены как агенты иностранных разведок? Но если Пряхин связан с нарушителем, то как объяснить, что он сам сообщил о его высадке? Опыт подсказывал пограничнику наиболее логичный ответ на этот вопрос: «Это может быть продуманный ход, причём отличный ход! Заявив о высадке нарушителя, Пряхин оградил себя от всяких подозрений. Он мог быть уверен, что шпиона будут искать где угодно, только не в его доме. Возможно это? Возможно».

Все эти рассуждения, однако, не отвечали на основной вопрос: как взять нарушителя живым в доме Пряхина?

11. Отец и сын

С тех пор как уехал Васька, Мирона Акимыча часто мучила бессонница.

В эту ночь старику снова не спалось, хотя минувший день был наполнен удивительными событиями и закончился неожиданной радостью: пришёл Пашка и сообщил, что по распоряжению Дрозда отвёл старикову лодку на прежнее место.

— Это как же понимать? — спросил недоверчиво Пряхин, ожидая нового подвоха.

— А не знаю, — ухмыльнулся парень. — Говорят, в райкоме был ему драй. Вернулся из района тихий и даже никаких слов непонятных не произносит…

«Интересно всё-таки устроена жизнь, — философствовал Мирон Акимыч, томясь бессонницей. — Неделю назад была у меня лодка. Пришёл Дрозд и отобрал. Сегодня утром опять появилась у меня лодка. Пришли пограничники — снова лодки не стало. Утром не стало, а к вечеру — опять я с лодкой. Видно, и впрямь, пока жив — не теряй надежды».

Цепляясь одна за другую, мысли вернули Пряхина к утренним событиям. «Видать, ещё не поймали того бандюгу… Как поймают — пойду к пограничникам, скажу: “Покажите мне ублюдка”. — “Зачем?” — спросит пограничный начальник. “Так и так, — скажу, — желаю напомнить зарубежной стерве, что мы есть за народ. Хотела нас белая сволочь закабалить — сама в землю легла. Хотела нас Антанта задушить — обрубили лапы гидре международной. Немцы-фашисты народ советский истребить хотели. А с чем остались?..” И ещё скажу я зарубежной падле: сколько мы жизней своих положили, так это, если считать с утра до вечера, — года не хватит! Набухла наша земля кровью — больше некуда!..»

Где-то тявкнула собака, ей лениво отозвалась другая, и снова тишина придавила маленький пограничный колхоз. Старик нащупал в темноте кисет, набил трубку, потянулся за спичками, и тут ему почудился тихий стук в окно. Он прислушался. Стук повторился. Кто-то нетерпеливо стучал ногтем по стеклу, точно выбивал морзянку.

Старик обрадовался: «Васька! Боле некому! Как раз поезд в это время приходит. Вернулся, сукин сын!»

Он вскочил с кровати, засеменил к окну.

— Васька, ты? — спросил он притворно сердитым голосом.

— Открой, батя!

Так и есть — Васькин голос, только простуженный. И где он простудился летом, пёс бродячий!

Не торопясь, чтобы не показать свою радость, Мирон Акимыч пошёл в сени.

— Входи, коли пришёл, — сказал он равнодушным голосом. — Видно, без дома и собака тоскует…

Человек молча шагнул в тёмные сени.

Ночью вернулся, как вор! — начал старик ворчливо. — Я из-за тебя тут такого наслушался.

— Батя! Узнал?

И опять этот голос — одновременно и Васькин и не Васькин.

— Четырнадцать лет не виделись! Батя!

Старик охнул.

— Господи, господи! — Старик весь дрожал, сам не веря своей догадке. — Пётр, ты?

Он чиркнул спичку, спичка сломалась, он чиркнул вторую, она сразу же потухла, точно её кто задул.

— Не надо, батя… — произнёс в темноте голос. — Погоди…

— Петя! Сыночек! — Старик припал к груди сына и заплакал. — Сыночек… жив… жив… Господи, счастье-то какое…

— Что ты, батя, что ты? — заговорил приглушённо Пётр. — Успокойся. Ты думал, я погиб? А я — вот, цел-целёхонек… Ну чего же ты плачешь?

— С радости я, Петя! Сам себе не верю! Может, приснилось? Дай огонь зажгу, посмотрю на тебя, сыночек мой!..

— Погоди с огнём… А где же мамаша?

— Померла, Петюша, померла. Как похоронную на тебя получили, стала она, бедная, сохнуть, ночи не спала, и померла голубушка… Последнюю ночь всё тобой бредила… звала…

— Лечить надо было, — сказал Пётр после долгого молчания.

— Какое уж леченье, когда немцы пришли. Сам знаешь!

— А Василий жив?

— Жив.

— Где же он? Врозь живёте?

— Потом скажу. Дай мне на тебя-то посмотреть! Где ты пропадал, сынок? За четырнадцать лет ни одной весточки! Может, осуждён был?

Пётр молчал.

— Ты не таись, есть которые зря пострадали…

— Я, батя, в плен попал…

— Ой, бедняга! Знаем, каково в плену нашим было! Счастье какое, что ты уцелел, сыночек!..

— Значит, не коришь меня за плен?

— Как можно? На войне всякое бывает.

— А ведь у вас расстреливали тех, кто из плена вернулся.

— Это ты зря, сынок. Несправедливости, конечно, бывали, а насчёт расстрела — брехня! Да дай мне взглянуть на тебя, Петюша, — Мирон Акимыч потянулся за спичками.

— Погоди. Скоро рассветёт… Хочу правду тебе рассказать… без утайки…

— На правду и суда нет…

— На правду — нет, а на меня будет. Я к тебе попрощаться пришёл. Больше не увидимся…

— Да что ты, сынок? Ничего тебе за плен не будет. Не трогают теперь за это…

Есть на мне малая вина, батя. Ничего от тебя не скрою. Как я в плен попал — не помню, контуженный был, в беспамятстве.

— Вот видишь! — обрадовался старик. — В беспамятстве всякого в плен возьмут!

— И оказался я в лагере для военнопленных. Было нас там, может, тысяч десять. Как мы страдали, какие пытки вынесли — лучше и не вспоминать. Не знаю, как разум уцелел. Которые в живых остались, те, поверишь ли, психами стали. Немногие до свободы дожили. Нас американцы освободили. Это, батя, замечательная нация. Страна богатющая! Хочешь верь, хочешь нет — там каждый фермер, крестьянин значит, машину свою имеет, а то и две. Не то что наши колхозники…

— Про Америку слыхали. Так в чём же твоя-то вина, Петюша?

Пётр досадовал, что не может в темноте следить за отцом, за выражением его лица. Если бы он видел его лицо, было бы легче находить нужные слова. Но в комнате всё ещё было темно, рассвет занимался несмело.

— В чём моя вина? К тому и веду… Освободили меня американцы из фашистского лагеря и посадили в свой. В ихнем лагере тоже было много народу из разных стран, а больше всего наших, советских. Опять я оказался за проволокой…

— Хватил ты лиха, сыночек! — голос Мирона Акимыча дрогнул. — Не всякий такое выдержит…

Сто восемьдесят семь дней просидел я в американском лагере, — продолжал Пётр. — Конечно, американцы — не фашисты. Кормили хорошо, побоев никаких. Я всё ждал, когда меня на родину отправят. А многие из наших просились, чтобы их в Америку отправили. Нравилось им, как там народ живёт.

— Вот стервецы!

— Подал я, значит, заявление, чтобы меня на родину отправили, а через неделю пришёл американский офицер, стал меня уговаривать: «Поезжай, мол, в Америку, мы тебя работой обеспечим». Я отвечаю: зачем мне Америка, у меня своя земля есть, меня отец с матерью ждут. Родился, говорю, в России, в России и умру… А американец мне объясняет: «Это верно, что ты умрёшь в России, если туда вернёшься. Там есть приказ — всех бывших в плену расстреливать». Не может быть, говорю, в плену, может, миллион было, так что же, всех и расстреливать? Тогда он вынимает из кармана бумагу, на русском языке напечатанную, и даёт мне читать. Там сказано, чтобы всех бывших в плену казнить без суда, и всю ихнюю родню ссылать на Колыму или в шахты свинец добывать.

— И ты поверил?! — Старик вскочил с лавки и стукнул кулаком по столу. — Тебя американец, как плотву, взял на крючок!

— Поверил я, дурак. Только думал тогда я не о себе, — голос Петра звучал тихо и печально. — Смерть так смерть! Я её на фронте нюхнул! А как представил, что тебя с мамашей в шахты, на каторгу отправят, так во мне всё прямо забурлило! Отца родного на смерть обречь! Мамашу с Васькой загубить! Нет, думаю, лучше уж я буду мыкаться на чужбине, а этого не допущу…

Мирон Акимыч тяжело поднялся с места и отдёрнул занавеску. За окном мутнел рассвет. Старик порывисто обернулся к сыну. В призрачном свете лицо его расплывалось в неясное белёсое пятно, и Мирон Акимыч никак не мог поймать взгляд сына.

Пётр сидел неестественно напряжённо, на самом краю табуретки, точно бегун, готовый сорваться с места по первому сигналу.

— Садись сюда, ко мне. Что ты как воробей на жёрдочке? — сказал старик и опустился на скамью.

Ему хотелось почувствовать близость сына, обнять, заглянуть ему в глаза. Но Пётр не двинулся с места.

— Отсюда я тебя лучше вижу, батя. А ты у меня ещё молодец. Только поседел, а так — не изменился, словно вчера расстались.

Какое уж там не изменился!.. Дальше-то рассказывай. Где же ты эти четырнадцать лет маялся?

— Да… да… столько лет. Что же долго рассказывать?.. Поверил я американскому майору, и отправили меня в эту проклятую Америку…

— Ты же говорил, она богатющая, нацию расхваливал, а теперь проклятой называешь.

— Для американцев она хорошая, а нам, русским, своё лучше, — нашёлся Пётр. — А ещё скажу, я и в наших газетах читал хорошее про Америку.

Старик хмыкнул:

— Жил-жил в Америке, а ничего не разобрал. Ну ладно, не в этом суть. Приехал в Америку, а дальше что?

— Нанялся я трактористом к одному фермеру. Местность штат Иллинойс называется. Три года проработал, а потом надоело в деревне. Подался в город, стал грузовую машину водить. Жил — всего хватало. Решил деньгу копить. А у тебя, батя, как в смысле деньжат, много ли скопил? — неожиданно спросил с усмешкой Пётр.

— Хватает. Сказывай дальше…

— Скопил я, значит, деньжат, решил заиметь свой бизнес. В Америке кто с головой всегда свой бизнес имеет. Тут и получилась главная неприятность. Подал заявление, что хочу открыть бензозаправочную станцию, а мне отвечают: «Открывайте, только примите прежде американское гражданство, такой в Америке порядок…»

— И ты согласился?! Отрёкся от России?! — вскрикнул Мирон Акимыч испуганно.

— Я же тебе объясняю — такой у них порядок. — И, боясь, что отец начнёт снова задавать неприятные вопросы, Пётр торопливо продолжил рассказ: — Пять лет держал я станцию. Денег — считать перестал! В банке счёт имел, чековая книжка всегда в кармане. Ездил на машине. В рассрочку купил. Коттедж — дом, значит, — с мебелью заимел, тоже в рассрочку. Кругом почёт, уважение… Да… Вдруг напала на меня тоска по родине. Тоскую — места себе не нахожу, а что делать? Вернусь — вас всех на Колыму, меня под расстрел! И тут узнаю, что у вас новые законы вышли, чтобы пленных не судить строго, а главное — родню ихнюю не трогать. Решил я тогда вернуться домой. А как вернуться? Не соглашаются американские власти, чтобы я вернулся в Россию. Только я ведь такой человек — что решено, то и сделано. Бросил к чертям свой бизнес, нанялся кочегаром на корабль в заграничное плавание. Думаю: приедем в Россию — сбегу. А корабль, как назло, в советские порты не заходит. Наконец узнаю: пойдём в Ленинград. А дальше и рассказывать нечего. Ошвартовались вчера утром в Ленинградском порту, вся команда — на берег. Кто куда, а я на вокзал, на поезд. Вышел на нашей станции в двадцать один час, пошёл знакомыми тропками в обход, и вот, добрался… Теперь ты всё знаешь…

Он умолк. Рассвет теснил остатки предутренних сумерек.

Мирон Акимыч всё вглядывался в лицо сына, и от этого взгляда Петру стало тревожно. Он думал, что, услыхав рассказ о богатой жизни в Америке, отец начнёт сравнивать эту жизнь с колхозными порядками, станет жаловаться на несправедливость, на нужду. Но такого разговора не получалось. Пришлось перестраиваться на ходу.

— А в партии тебя восстановили? — спросил он, чтобы разбередить старую рану отца.

— Пока не просил, не спешу. Однако секретарь райкома товарищ Суслов беседовал со мной, советовал не таить обиду… Ну, да обо мне — потом. Как же ты, так бобылём и маялся? Не женился? Может, у меня и внучата в Америке есть?

— Баб за границей и без женитьбы хватает. Были бы деньги!

— Любовь, Петя, за деньги не купишь.

— Хо! Ещё как купишь! — Пётр уловил удивлённый взгляд отца и неуклюже поправился: — На чужбине и любовь — не любовь…

— Так что же теперь будет с тобой, Петя?

— Малость поживу у тебя, а потом — в Ленинград. Заявлюсь к властям. Как думаешь, много дадут за то, что я американское подданство принял?

— Я этих законов не знаю, — тяжело вздохнул старик. — Чего-нибудь дадут, конечно. Господи… — голос его задрожал, — неужели для того ты нашёлся, чтобы я снова тебя потерял? Ведь мне и жить-то осталось…

Пётр понимал, что в Радугу ему не пробраться и встреча с Жаком не состоится. Но вернуться, не выполнив задания, он не мог. Надо найти выход. Попробовать уговорить отца… Старик мог появиться и в Радуге и в Муравьином овраге, не вызвав никаких подозрений.

— Ах, батя, батя… — Пётр ладонью провёл по глазам. — Лучше бы мне не приезжать. Теперь и тебе позор до могилы: сын вроде изменника — в тюрьме… В партии тебя не восстановят. Из пограничной полосы, конечно, выселят по этапу… за тридевять земель… Это уж обязательно. Постарел ты, выдержишь ли… чтобы по этапу, в арестантском вагоне? Если и выдержишь, как будешь жить среди чужих? С протянутой рукой ходить?.. И всё из-за меня, всё я виноват!

Мирон Акимыч сидел, опустив голову.

— Как быть, сынок, как быть? Что ты в плен беспамятный попал — в этом не корю тебя. Видно, судьба наша такая… и твоя и моя.

— Нет, — твёрдо сказал Пётр. — Судьба судьбой, а самому тоже голову иметь надо… Согласишься — станем жить вместе… в достатке. Будет тебе на старости лет почёт и уважение…

— Ну что ты, сынок, меня утешаешь, словно дитё малое. Какой уж тут почёт, какой достаток, если тебя в тюрьму посадят?

— Нет, батя! — Пётр поднялся с табуретки. — Не допущу я, чтобы ты век доживал в нужде и позоре. Решено! Будем теперь вместе.

— Да как же, как?

— А вот так! Поедешь со мной, и всё будет олл райт — отлично!

— Куда поедем? Когда?

— За рубеж! Хоть в ту же Германию. Это мне — без труда. — Не давая старику опомниться, Пётр сыпал слова: — У меня и в Германии текущий счёт есть. Купим маленький домик с садом, яблоньки, вишни, огород, конечно. Хозяйствуй! Трудно станет — батрака наймём. Ты только согласись. Сам подумай, Васьки нет, я в тюрьме, — ты один на всём свете, один, старый, без денег. А вдруг заболеешь? Кто за тобой ходить станет? Кому ты здесь нужен? Никому!

— Постой, постой! — Мирон Акимыч поднялся с лавки. Теперь они стояли друг против друга, оба высокие, плечистые, чем-то неуловимо похожие. — Постой!.. Это как понимать такое предложение? Это, выходит, я должен родину бросить и в твою Германию бежать?

— Да ну, батя! Начитался ваших газет и повторяешь: «отечество», «родина-мать». А я так скажу: родина для человека там, где ему хорошо. А если ему на своей земле плохо, значит, родина ему не мать, а мачеха.

— Ты что?! — закричал вдруг Мирон Акимыч, срываясь с голоса. — Ты что, ополоумел? Какая мачеха?! За эту мачеху люди жизнь отдавали, на амбразуру бросались, а ты!..

— Про амбразуру это ты тоже в газетах начитался. А тебя-то самого ведь кругом обидели! Ты посуди разумно…

— Чего разумно?! Вижу, насквозь вижу, какой ты разумник! «Кругом обидели»! Меня плохие люди обидели! Люди, а не родина! Понял? Я твоих речей больше слушать не желаю! Будь ты не моим сыном, я бы… я бы…

— Донёс бы? — ощерился Пётр.

— Сам бы скрутил!

— Эх, батя, хотел я добра тебе, а ты… — Надо было быстрее притушить отцовский гнев. — Может, ты и прав, батя. Да! За грехи надо платить сполна! Ты уж прости, струсил я в последнюю минуту. Не легко самому в тюрьму идти. Не легко, а придётся. Теперь уж я решил твёрдо…

Старик всё ещё стоял против сына, вглядываясь в его лицо, точно не веря, что это действительно его Пётр. От пристального взгляда отца Петру становилось беспокойно, он не знал, о чём теперь говорить, а молчать было нельзя.

— Спать ляжешь или поешь сначала? — спросил старик так, точно Пётр не пропадал без вести на многие годы, а отлучался на день по делам в районный центр и теперь вот вернулся с ночным поездом, устал и проголодался. — Заграничных кушаний у нас нет, а молока козьего, хлеба, картошки холодной — это можно…

— Молока выпью с хлебом. Спасибо…

Мирон Акимыч принёс из сеней початую буханку хлеба, кувшин с молоком и поставил на стол.

— Соседи наши прежние? — спросил как бы ненароком Пётр.

— Какое там. Прежних в колхозе никого и не осталось. Немцы перед уходом всех… Из пулемётов…

— Ну уж и всех… тебя же не расстреляли…

— Чудом спасся… В пещере с матерью прятались… Ешь.

— Помню, рассказывал ты мне, малому, сказку, — заговорил Пётр. — Про звёзды. Родится, мол, человек, и на небе новая звезда загорается. Либо добрая, либо злая. Добрая загорится — будет у того человека хорошая жизнь, а если злая — худо тому человеку. Вижу теперь, злая загорелась звезда, когда я родился…

— Забыл ты, Пётр. Не так я сказывал. Не по звезде человек, а по человеку звезда. Родился человек добрый — вспыхнет на небе голубая звезда. А родится злой — вспыхнет звезда красная, будет гореть по ночам злым волчьим глазом, пока творит тот человек недобрые дела свои на земле. Так-то, Петя…

— Батя, прошу тебя… — Пётр отломил кусок хлеба, — прошу тебя, не выходи из дома… До вечера… Запри дом на замок, а сам влезь обратно в окно. Если кто и подойдёт — дверь на замке, никого нет! Я хоть до вечера спокойный буду… Последние часы вместе…

— Ладно… Сделаю… Да и кто придёт ко мне? Все на работе.

Есть Пётр не мог, но две кружки молока выпил залпом.

Отец следил за ним из-под косматых бровей, следил молча, настороженно. Тихо стучали ходики — был уже шестой час утра. Жалобно заблеяла под навесом Машка. Пётр испуганно вздрогнул.

— Чего ты? Коза не человек — худа не сделает. Недоенная, вот и зовёт. Пойду спущу с привязи. А ты ложись. — Мирон Акимыч подошёл к окну, распахнул его и обернулся к Петру: — Управлюсь с козой, навешу замок на дверь и влезу в окно. Для твоего спокоя…

Мирон Акимыч вышел во двор мрачный, обуреваемый противоречивыми чувствами. Всё, что случилось в эту ночь, не могло привидеться и во сне. Он стоял среди двора в отрешённой задумчивости, забыв, зачем вышел из дома.

Скрип колёс вывел старика из оцепенения. Он прислушался. Скрип приближался к дому, уже можно было разобрать мужские голоса. «Кто это в такую рань? — подумал он. — Тут и дороги проезжей нет». Скрип и голоса становились громче, и наконец через низкую изгородь Мирон Акимыч увидел чалую колхозную кобылку. Лошадь легко тянула телегу, гружённую тонкими брёвнами и десятком досок. На телеге сидели моторист Талов и Пашка.

— Привет хозяину! — крикнул Талов. — Мы к тебе.

— По какому случаю? — настороженно спросил Мирон Акимыч.

— Приказано! — весело гаркнул Пашка и завернул кобылку к воротам. — Принимай строителей!

Вы что, с утра хватили? — Старик подошёл к воротам. — Чего орёшь?

— Приказано построить тебе сарай, — сказал Талов.

— Кто приказал? Давай не ври…

— Точно, папаша. Получено приказание обслужить тебя, как отца погибшего воина.

— Страна не забывает своих героев, — назидательно пояснил Пашка.

Кобылка толкнула мордой хлипкие ворота, они распахнулись, и телега, поскрипывая, въехала во двор.

— Показывай, хозяин, где сарай ладить, — сказал Талов, разгружая телегу. Он говорил беззаботно и весело, но насторожившийся Мирон Акимыч заметил, что, говоря с ним, Талов всё время посматривает на раскрытое окно.

— Ставь на старом месте, — пробормотал старик и снова спросил: — Кто же это приказал насчёт сарая?

— Да всё он, товарищ Дрозд. — Пашка ухмыльнулся от уха до уха и тоже покосился на раскрытое окно.

Мирон Акимыч представил себе, что творится сейчас с Петром. Он, конечно, слышит голоса, слышит, как во двор въехала телега. Мирон Акимыч и сам был озадачен появлением парней: что, если обнаружат Петра? Одно дело — преступник пришёл с повинной сам, другое — если его задержат пограничники или дружинники.

— Не вовремя, ребята, — сказал Мирон Акимыч. — Может, завтра начнёте? Мне сейчас уходить надо…

— А мы и без тебя обойдёмся. Отгрохаем твоей козе дворец — залюбуешься!

— Как знаете, — сказал недовольно старик. — На магарыч не рассчитывайте, нет у меня денег…

Он вошёл в дом и замер на пороге. Забившись в тёмный угол, Пётр целился в него из пистолета. Из-за пояса торчала рукоятка второго пистолета.

— Чуть тебя не убил! — еле слышно выдохнул Пётр. — Думал, они! Кто такие? За мной?

Старик молчал, он не мог отвести глаз от пистолета. Не ответив сыну, набросил на двери крюк, подошёл к окну, закрыл его и задёрнул занавеску. Пётр, тяжело дыша, неподвижно стоял в углу, не опуская пистолета.

— Спрячь пушку! — приказал отец. — Приехали строить мне сарай.

— А вдруг они в дом войдут?

— Не войдут. — Старик не сводил глаз с Петра. — Зачем пистолеты? — прошептал он.

— Потом объясню, сейчас думай, чтоб меня не увидели… Куда мне спрятаться?

Старик, словно не слыша Петра, продолжал:

— Если ты решил идти с повинной, зачем тебе пистолеты? В кого ты собираешься стрелять?

— Я сказал тебе: объясню потом! — В шёпоте Петра слышалась приглушённая ярость. — Думай, как от них избавиться.

Старик не отвечал.

— Думай скорее! — Возглас прозвучал угрозой.

— Здесь тебе оставаться опасно, — тихо заговорил Мирон Акимыч. — Лезь на чердак. Но чтобы тихо… Сапоги скинь, лестница скрипучая… А я запру дверь на замок снаружи, скажу, что еду в город Ваську разыскивать. Тебе с чердака, сквозь щели, весь двор как на ладони. Уйдут — слезай и жди меня. Понял?

— Ладно! Только скорее уходи и запри дверь. — Пётр скинул сапоги и на цыпочках неслышно поднялся по скрипучим ступенькам.

Мирон Акимыч вернулся в комнату и долго смотрел на сапоги сына, не решаясь к ним притронуться. Его охватил такой страх, какого он никогда не испытывал. Это был даже не страх, а ужас перед тем, что случится через секунду. Он оттягивал эту секунду. Он стоял, с ненавистью гляця на грязные сапоги Петра, потом решительно схватил и впился пристальным взглядом в подошвы. Каблуки были подбиты металлическими планками, на планке левого каблука один шурупчик слегка выдавался…

Мирон Акимыч вышел из дома, навесил трясущимися руками замок на дверь и побрёл к калитке.

— Куда, хозяин? — крикнул из-под навеса Талов.

— К Ваське, в город. Под вечер вернусь.

— Счастливо! Ваське привет с бубенчиком! — потряс топором Пашка.

Сгорбившись, точно он нёс на спине непосильный груз, Мирон Акимыч вышел из калитки и зашагал к морю. В трудные минуты жизни, а было их у него в достатке, он искал успокоения на берегу моря. Когда пришла похоронная на Петра, Мирон Акимыч просидел на Тюлень-камне всю ночь, но тогда и море не могло принести ему облегчения. Сейчас, столько лет спустя, он опять сидел на том же камне, думая о том же Петре, вспоминая всё, что случилось сегодня.

Увидев пистолеты, Мирон Акимыч сразу понял, что Пётр лгал. Явился с повинной, держа на взводе пистолеты?! Страшное подозрение оглушило его в ту минуту. Крошечная головка шурупчика на каблуке скороходовского сапога подтвердила его страшную догадку: Пётр и есть тот самый диверсант, которого ищут пограничники…

Накатывались, шелестели у ног старика волны, оставляя на гальке пузырьки пены, вдали у горизонта плыли пароходы, чайки с противным визгом дрались из-за добычи, — старик ничего не замечал, мысли его путались, кровь стучала в виски, и не было ответа на единственный вопрос: что же делать? Он сам навёл пограничников на след сына, а теперь? Сообщить властям, где прячется диверсант? Но ведь диверсант — его сын Пётр, тот самый Петька, которого он вырастил, научил плавать, нырять, рыбачить, находить ночью по звёздам дорогу в море, тот самый Пётр, которого он оплакивал четырнадцать лет. Четырнадцать лет жил надеждой на чудо: вдруг Пётр жив? Сколько в первый год войны было ошибочных похоронных! И чудо свершилось! Сын его жив! Здоров! Он сидит в его доме… В его доме… Сидит… Нет! В его доме сидит не сын, а враг. Враг! Это не его Пётр! Никакого чуда не произошло! Пусть сгинет это чёрное наваждение!

Мирон Акимыч поднялся и побрёл вдоль берега. Домой он мог вернуться только вечером, когда уйдут Талов и Пашка. Их неожиданное появление больше не казалось Мирону Акимычу случайным. Талов и Пашка — дружинники. В этом всё дело. Значит, пограничники напали на след Петра, знают, что он в колхозе, и установили один из постов во дворе Мирона Акимыча, откуда видна дорога к морю. Так думал старик, не подозревая, что пограничники уже знают, что нарушитель прячется именно у него, что дружинники были направлены к нему, чтобы отрезать всякую возможность нарушителю выйти из дома и перебраться в другое место…

Мирон Акимыч подумал, что спасти Петра ещё можно. Поживёт на чердаке две-три недели, — не станут же пограничники искать его в доме человека, который сам сообщил о высадке диверсанта! — след потеряется, а когда всё успокоится, Пётр исчезнет. На этот раз — навсегда…

Он дошёл до причалами увидел свою старую лодку. Лодка мерно покачивалась на волнах, но Мирон Акимыч смотрел на неё безразличным взглядом, хотя ещё вчера ради такой лодки готов был рискнуть жизнью…

Он не знал, куда ему деться. Встречи с людьми он боялся: о чём с ними теперь говорить? Как смотреть им в глаза? Уж лучше держаться подальше.

Чтобы убить время, Мирон Акимыч побрёл в лес самой дальней кружной дорогой…

12. «Берег чист! Иди!»

Старик вернулся только в полночь. Измученный, сразу одряхлевший за один день, он сел у крыльца, не решаясь войти в дом, оттягивая неизбежную встречу с сыном.

Час назад Мирон Акимыч наткнулся в лесу на пограничный наряд. Это был Таранов с неизменным Каратом. Вблизи, прислонившись к сосне, стоял второй пограничник. Старик удивился. Он знал, как умеют маскироваться пограничники, не сомневался, что Таранов и второй пограничник давно уже засекли его шаги, потому что он шёл не таясь, не разбирая дороги; под ногами, в тиши ночи, громко хрустели сухие ветки. Но пограничники не только не замаскировались, а было похоже, что стоят на виду умышленно. «Значит, дорога Петру в лес отрезана», — подумал старик.

Сидя у крыльца, глядя в чёрные окна своего дома, Мирон Акимыч впервые отчётливо понял, что убежать Петру не удастся. Все дороги закрыты, свободен только путь к морю, но затопленной шлюпки он не найдёт. Не вплавь же ему добираться до чужого берега!

Снова ему виделось бледное лицо Петра, целившегося в него из пистолета.

Старик поднялся и вошёл в дом.

В сенях, у чердачной лестницы, Мирон Акимыч поднял голову;

— Слезай, — сказал он и сам подивился тому, как твёрдо звучит его голос.

— Здесь я, — послышался из комнаты приглушённый голос Петра.

Мирон Акимыч вошёл в тёмную комнату. Пётр обрушился на него с упрёками:

— Где ты был? Я прямо извёлся! Плотники давно ушли, а тебя всё нет и нет…

— Столько лет без меня жил, а тут вдруг соскучился…

— Не до шуток, батя… Не увидимся больше… Утром пойду с повинной…

— Свет зажжём? — спросил Мирон Акимыч. — Посмотрю на тебя в последний раз.

— Не надо… Посидим так… несколько минут…

— Почему «минут»? Ты же уйдёшь утром? До утра далеко…

— Есть у меня к тебе просьба… последняя… не откажи…

— Говори…

— Хочу напоследок проститься с морем, с родным берегом. А потом уж, чуть свет, пойду с повинной к властям. Сюда больше не вернусь… Как подумаю о тебе — сердце обрывается…

«Так и есть, решил бежать морем», — подумал Мирон Акимыч.

— Какая же твоя просьба?

— Обещай, что не откажешь.

— Говори, посмотрим…

— Прошу тебя, спустись к морю, посмотри, нет ли там кого, чист ли берег…

— Это зачем же?

— Чего притворяешься? Ясно зачем! — голос Петра звучал злобно. — Не хочу, чтоб меня схватили! Тогда никто не поверит, что сам решил заявиться. Пришьют шпионское дело, дознаются, что ты меня прятал. Тебе за это знаешь что будет?! Небо в частую клеточку!

— А утром так и заявишься с пистолетами в кармане?

— Дались тебе эти пистолеты! В Америке у каждого револьвер. Я и привык…

— У нас за оружие два года дают…

— Я их утоплю. В море заброшу… А сейчас прошу тебя, сходи на берег, проверь…

Старик долго молчал. Пётр злился, что нельзя зажечь света, чтобы увидеть лицо отца, понять, почему он молчит…

— Ну что же ты?! — не вытерпел он.

— Иду! — неожиданно громко сказал Мирон Акимыч. — Иду! Проверю…

О том, что Пряхин запер дом и отправился в город, Каримов получил донесение от Талова сразу же после ухода старика. А через полчаса он уже знал, что старик на станцию не пошёл, а направился к морю. Поведение Мирона Акимыча Каримов истолковывал по-своему: под каким-то предлогом Пряхин запер нарушителя в доме и с минуты на минуту либо явится на заставу сам, либо сообщит по телефону, что в его доме находится неизвестный.

Каримов был доволен. Он не усомнился в патриотизме Мирона Акимыча, хотя Миров считал, что, скорее всего, Пряхин — сообщник нарушителя. Каримов был уверен: в ближайший час от Пряхина поступит сигнал.

Однако время шло, а Пряхин ничего не сообщал. Каримов встревожился, приказал разыскать старика и вести за ним наблюдение. «Неужели Миров прав? — мучился он. — Неужели старик Пряхин — резидент и его дом — явка для диверсантов?»

Новые донесения о Пряхине ещё больше озадачили Каримова. Просидев более часа на Тюлень-камне (видимо, ждал там кого-то?), Пряхин не спеша побрёл вдоль берега, несколько раз останавливался, всматриваясь в горизонт (наблюдал, не появился ли пограничный катер?), потом отправился кружной дорогой в лес (можно и таким путём попасть в квадрат Семёрки). Но, зайдя в глубь леса, он долгое время неподвижно просидел на пне, а в полдень (должно быть, спасаясь от жары), забрался в кусты и вышел оттуда только перед заходом солнца. Потом снова сидел до темноты на том же пне. К дому направился лишь в десятом часу вечера, шёл не таясь, иногда останавливался, чтобы набить трубку. Весь день ничего не ел, не пил и ни с кем не встречался.

Всё это было пока что непонятно. Ещё загадочнее казалось дальнейшее поведение Пряхина. Вернувшись около полуночи, он вскоре снова вышел из дома и опять направился к морю. Донесение об этом Каримов получил уже по дороге к пещере, проверяя маскировку секретов. Каримов решил остаться на берегу до рассвета, в надежде, что нарушитель, не зная о судьбе своей лодки, сделает попытку бежать на ней этой же ночью.

— Диверсанта будем брать у лаза в пещеру, — сказал Каримов. — В ползучем состоянии, чтобы гад не успел выстрелить…

* * *

…Берег был пуст. Прожекторы, которые обычно в это время бороздят море и прибрежную полосу, почему-то бездействовали. Мирон Акимыч дошёл до пещеры, никого не встретив, не замечая пограничников, хотя дважды прошёл мимо замаскированного наряда. «Что они, дьяволы, границы не стерегут!» Исподволь к нему снова начало подползать знакомое чувство недовольства и озлобления. «Под носом ходят нарушители с пистолетом, а они козла, что ли, забивают на заставе?!»

Он и сам не понимал причину своего озлобления, но старику казалось: встреть он на берегу пограничный наряд, ему стало бы легче…

У пещеры Мирон Акимыч повернул обратно. Что будет, когда сын не найдёт затопленной лодки, об этом старик не хотел думать. Одно ему было ясно: сына он потеряет навсегда.

Подавленный событиями минувших суток, он не сразу заметил, что навстречу ему, ломаясь о прибрежные валуны, наползая на них, двигались две огромные тени. Странно, но Мирон Акимыч узнал по тени майора Каримова. Он остановился, словно боясь наступить на эту тень.

Каримов и Бажич сделали вид, что удивлены неожиданной встречей.

— Чего вам не спится, Мирон Акимыч? — спросил Каримов и добавил как бы между прочим: — Не полагается ночью ходить по берегу, вы это отлично знаете…

— Знаю… Бессонница проклятая замучила. А как посижу на берегу, послушаю волну, мне вроде и легче…

— Пожилых бессонница всегда мучит, — заметил Бажич.

— Может, теперь и усну, — сказал старик. — А вам, вижу, тоже не спится…

— На это мы, слава богу, не жалуемся. Обойдём участок и на боковую, — ответил Каримов. Теперь он убедился, что Миров был прав. Нарушитель собирается ночью бежать и выслал старика в разведку проверить, нет ли на берегу пограничников. И то, что любопытный старик, который вчера интересовался, пойман ли бандит, сейчас держится так, словно никогда и не слыхал о нарушителе, убедило лучше всяких доказательств, что Пряхин и нарушитель связаны между собою.

— Спокойной вам ночи, — сказал старик.

— Спокойной, — ответил коротко Каримов.

И они разошлись в разные стороны.

* * *

Мирон Акимыч миновал Тюлень-камень и стал подыматься к дому. Каримов сказал: «Обойдём участок и на боковую», но Пряхин не поверил ему. С каких это пор такие начальники стали сами делать обход по всему берегу? Нет, он, Пряхин, тоже кое-что в пограничных делах смекает! Каримов торчит на берегу потому, что будет важное дело, — это яснее ясного. И опять Мирон Акимыч подумал: «Не знают пограничники, что Пётр у меня… Если отсидится недели две-три, тогда ему удастся скрыться… Господи, почему его пуля пощадила!»

Тупая боль в груди заставляла его часто останавливаться, болела раненная в гражданскую войну нога.

Прихрамывая, старик поднялся по размытой дождём тропе и медленно, словно каждый шаг причинял ему невыносимую боль, побрёл к дому.

Пётр ждал в сенях.

— Ну что? — Старик не узнал его сиплого голоса. — Берег чист? Можно идти? Чего молчишь?

Мирон Акимыч прислонился к косяку, ему казалось, что сейчас он упадёт замертво здесь, у порога. А чужой голос сипел из тёмных сеней:

— Чего ты молчишь? Время уходит! Берег чист? Говори!

— Чист! — выдохнул старик, чувствуя, как проваливается под ногами пол. — Берег чист! Иди!

Из последних сил он толкнул дверь на улицу, Пётр шагнул за порог, и старик увидел, как с высокого чёрного неба упала в море раскалённая злая звезда…