/ / Language: Русский / Genre:sci_history, religion_rel, geo_guide

Суздаль. История. Легенды. Предания

Надежда Ионина

В драгоценном ожерелье городов Золотого кольца Центральной России Суздаль — единственный в своем роде. Этот город сохранил не только отдельные памятники прошлого, но и сам облик древнерусского города, просторного и живописного, неразрывно связанного с окрестным пейзажем. Попав в Суздаль, вы по-настоящему перенесетесь в прошлое и не потеряетесь в нем, потому что у вас в руках будет надежный путеводитель по его истории, храмам и монастырям. Книга написана опытным автором Надеждой Алексеевной Иониной, известной читателям несколькими десятками книг, вместивших в себя целый мир путешествий по России и зарубежным странам.

Вступление

Судьба любого города прихотлива, как и судьба отдельного человека. Не является исключением и древний русский город Суздаль, много повидавший и испытавший на своем веку. И оставшийся, пожалуй, единственным в нашей стране городом, в котором сохранилось так много великолепных памятников древнерусского зодчества. Прекрасные храмы (их более тридцати!), звонницы, монастырские ансамбли и другие сооружения наглядно представляют каменную летопись страны, причем летопись наидревнейшую, — ведь Суздаль гораздо старше Москвы. Здесь княжили Ярослав Мудрый, Владимир Мономах, Юрий Долгорукий, Александр Невский и другие выдающиеся деятели Русской земли.

В Суздале и сейчас драгоценно все. В нем чарует и сама природа, и нескончаемое множество шатров, глав и колоколен, разбросанных по городу прихотливо и непринужденно. Не оставляют равнодушными и дома XIX века, и даже не нужно делать усилий, чтобы перенестись, понять и живо почувствовать атмосферу российской провинции времен Н.В. Гоголя и А.Н. Островского.

Суздаль — исторический город в том смысле, что здесь происходили многие события, оставившие весьма заметный след в истории Русской земли. Стены его кремля, церквей и монастырей были свидетелями необычайных подвигов и кровавых преступлений, героического патриотизма и жестоких заговоров, высоких взлетов и низменных падений человеческого духа, его неземной красоты и злых страстен.

Суздаль — исторический город и в том смысле, что история в нем выражена в основном архитектурно. Немного в России таких городов, где именно в зодчестве отразился творческий гений народа, где воочию убеждаешься, что каждая эпоха обладает своим особым величием. Суздалю же в свой архитектурный ансамбль удалось собрать всю историю древнерусского искусства, причем так, что ни одна эпоха не выпала и не возвысилась над другой. В городе нет скучных улиц, безликих переулков, неприметных домов; здесь на узких улочках уютно разместились домики, а на взгорьях — церкви, сверкающие и переливающиеся на солнце золотыми шлемовидными куполами, разноцветными колокольнями, цветными изразцами и сложной полихромной росписью стен.

В прежние времена суздальцы славились и своими художественными ремеслами: в частности, местные кустари достигали высокого мастерства в чеканке серебра. Например, изделия чеканщика М.П. Шерстнева демонстрировались даже на международной выставке в Париже. Самые сложные работы выполняли и резчики по дереву, процветало передававшееся из рода в род золотошвейное искусство, тканье узорчатых холстов и скатертей…

Суздаль — это город-музей, где более чем в пятидесяти памятниках зодчества предстают восемь веков истории Русского государства. В архитектуре этого города сошлись стили разных эпох — от XIII до XVIII века. Чтобы почувствовать это обаяние города, нужно пройти по заросшим травой немощеным переулкам, в тихой речке Каменке увидеть отражения белоснежных звонниц, прикоснуться к шероховатой поверхности камня, на котором древний архитектор вырезал замысловатые узоры.

Историю Суздаля в советское время изучали такие выдающиеся ученые, как В.И. Романовский, А.Д. Варганов, Г.К. Вагнер и другие. Тридцать лет жизни посвятила изучению юрода доктор исторических наук М.В. Седова (начальник суздальской экспедиции Института археологии СССР), которая 25 полевых сезонов провела в Суздале, раскрыв в результате раскопок многие тайны прошлого, за что заслуженно получила звание «Почетный гражданин Суздаля».

Лауреат Ленинской премии профессор Н.Н. Воронин своими исследованиями повысил интерес к памятникам русской истории и культуры. В научной же своей работе он сделал не одно важное открытие: реконструировал начальный этап ростово-суздальского летописания (XI в.), изучил особенности владимирского летописания второй половины XII века; ряд работ этого выдающегося ученого посвящен культуре Киевской Руси. Все труды Н.Н. Воронина по истории древнерусской культуры свидетельствуют о национальных основах русского зодчества.

Много других замечательных ученых посвятили свои исследования этому старинному городу; имена некоторых из них читатель узнает в ходе нашего рассказа о Суздале. Каждый город гордится земляками, прославившими его своей деятельностью на различных поприщах, и в нашей книге будет рассказано не только об истории и архитектурных достоинствах Суздаля, но и о его выдающихся людях, чтобы город предстал не только в исторических памятниках, но и в исторических событиях и в исторических лицах. Отправимся же в путешествие в город, о котором московский поэт Игорь Кобзев писал так:

Каждый храм — как шапка Мономаха.

Над рекой — крутой зеленый вал.
С удалью, талантом и размахом
Русский мастер Суздаль создавал.
Крепостные стены. Колокольни.
Воронье над башнями кружит.
Шишаки на башнях — тоже копья.
Точно копия лихих дружин.
Может, Илья Муромец с Добрыней
Там еще живут. Не удивлюсь!
В Суздале во всем сквозит доныне
Молодая, заревая Русь…
Суздаль — это узел в русских судьбах.
Город сей преславен и пригож.
Кажется, не повидаешь Суздаль —
И российской сути не поймешь.

В Суздаль надо ездить еще и для того, чтобы понять: красоту эту нам нужно беречь и беречь и, вслушиваясь в ее голос, учиться у нее. Потому что каменная летопись города, хранящая старинные предания и легенды, дает многочисленным посетителям почувствовать Древнюю Русь. А когда замолчат песни и предания, она расскажет о том, как русская государственность, зародившись в Киеве, укоренилась потом в обширной Залесской стороне, где со временем возникли многие города — Ростов, Муром, Ярославль, Углич, Кострома, Суздаль и другие…

«Все в меру и сносно…» (Ранний период в истории Суздаля)

Местность, на которой расположен Суздаль, удивительно гармонична в природном отношении, что еще в XVIII веке отмечал ключарь Богородице-Рождественского собора Анания Федоров в своем знаменитом «Историческом собрании о богоспасаемом граде Суздале»: «Но положению места, той град имеется построенный на месте красном, ни веема гористом, ниже паки доловатом и мокром; но несколько хотя местами и долины имущее; но сухое и приятное место, и к плодоношению всякому угодное, не токмо овощия, но и древес садовых множество плодящее; от царствующего града Москвы к северо-востоку склоняющееся сто осьмнадцать верст расстояние… воздух весьма приятный и здоровый, в средине лета от солнца и в средине зимы от студени средство содержащий, где ни безмерная теплота, ниже чрезвычайная бывает стужа, но все в меру и сносно, и к житию человеческому приятное угодное место». А в обмелевшей ныне речке Каменке когда-то водились щуки, головли, окуни, лещи и подлещики, а местами даже и караси.

О первоначальном основании Суздаля в науке до сих пор нет достоверных сведений; точно известно лишь одно — Суздаль принадлежит к числу древнейших русских городов. Разве только седой Киев — «мать городам русским» — и еще несколько российских городов могут поспорить древностью с бывшим уездным городком бывшей Владимирской губернии.

Во времена незапамятные Суздальские земли лежали в дремучих лесах и глухих дебрях; это обстоятельство, видимо, и послужило основанием легенды о начале города, которую в XVIII веке засвидетельствовал летописец Анания Федоров. Согласно этому преданию, после Всемирного потопа и смешения языков после разрушения Вавилонской башни в племени Иафета появились на свет три брата — Сан, Авесхасан и премудрый Асан. Пришли они на землю Русскую, и первые два брата построили много городов близ Варяжского моря, среди них был и ставший впоследствии Великим Новгород. А третий брат — Асан — отправился в дикие леса и топи и основал «по своему суждению» город Суждаль.

Ученые впоследствии долго толковали по поводу этого названия: в частности, одни говорили, что в городе князья судили народ, отчего и произошло его название — Суждаль. Недостатка в гипотезах (порой самых невероятных и фантастических) не было, однако еще и в прошлом веке в топонимических словарях нельзя было найти объяснение названию города. Одни ученые выводили его от греческих слов «сос дулос» («твой раб»). Другие связывали название города с финским словом «susi» (или эстонским «suzi») — «волк». Такой версии еще в XIX веке придерживался ученый Д. Европеус, однако, по свидетельствам современной науки (в частности, А.С. Халипова), слово это бытует только на западе Финляндии. У соседних же с меря племен «волк» зовется совсем по-другому: у карелов — «хукка», у вепсов — «хяндиказ», у мари — «пире», у мордвы — «верьгиз».

Еще по одной версии, разгадку названия «Суздаль» можно найти в местной природе, так как в окрестностях города росло очень много смородины. Карелы называют ее «сестру-ой», вепсы — «сестрикад», мордва — «шукштору». Ученые считают, что вполне логично предположить, что и у меря (их язык близок к мордовскому) название этой ягоды звучало как-то похоже (предположительно «суштар»), а звук «р» в конце со временем заменился на «л». Документально доказано, что в древнерусском языке в XI–XIII веках происходило озвончение глухих согласных, и мережское «суштал» стало названием русского города с особенностями местного древнерусского говора — «Суждаль». Таковы лишь некоторые гипотезы о происхождении названия города.

Вырос Суздаль на месте одного из древнейших поселений русского Северо-Востока, расположившись на безлесном островке, образовавшемся во Владимирском ополье еще в послеледниковое время. По каким-то причинам лес обходил стороной эти места, зато плодородные почвы ополья издавна привлекали земледельцев, и уже в IX–X веках здесь возникли многочисленные славянские поселения. Среди них было и то, которое позже стало городом Суздалем, сыгравшим весьма заметную роль в истории Северо-Восточной Руси.

Откуда же приходили славяне в Ростово-Суздальский край? По арабским источникам, славянская колонизация этих земель началась в первой половине IX века, и большая часть древнейших городов края обязана своим возникновением не заселению их народом, а воле княжеской. И только Суздаль (наряду с Белоозером, Ростовом и Муромом) принадлежал к числу докняжеских центров.

Первыми славянскими поселенцами здесь были выходцы из пределов новгородских, которые самовольно отправлялись на север и восток искать лучшей доли. «Охочим людям» трудно было жить у себя, они искали простора для своей силушки богатырской. Таких людей было много и в Новгороде, где борьба народных партий на вече и бои концов появляются уже на первых страницах летописи Нестора: «Воста родъ на родъ». Новгородские «повольники», недовольные своими домашними порядками, начинали искать «широкое раздолье». Поэтому они охотно селились в пределах Ростово-Суздальской земли, постепенно занимали здесь удобные и плодородные места — в основном по берегам судоходных рек. Да и сами славяне, как известно, двигались всегда по рекам, которые в древнейшие эпохи человечества были единственно удобным путем сообщения.

Колонизация Ростово-Суздальского края проходила без всяких войн и кровопролитий, потому что земли здесь было так много, что ссориться из-за нее не приходилось. Были среди первых колонистов-новгородцев люди богатые и независимые, которые, завладев землей, становились землевладельцами. Они уже совсем не зависели от Великого Новгорода и часто сами приглашали к себе разного рода «сходцев» из низших классов земледельческого и промышленного люда; те, поселившись на их землях, становились к ним в обязательные отношения.

В результате археологических раскопок, которые постоянно ведутся в Суздале с середины прошлого века, было установлено, что первоначальное поселение располагалось на склоне узкого мыса, омываемого с трех сторон рекой Каменкой и ее левым притоком — Гремячкой. Занимало оно значительную часть территории нынешнего кремля, и уже в X веке здесь были возведены укрепления, что говорит о нерядовом характере поселения.

В том же столетии одна из групп угорских племен при переселении в Паннонию (среднее течение Дуная) прошла через земли Волго-Окского междуречья, о чем безымянный летописец, так называемый «нотарий короля Белы», сообщает, что угры под предводительством воеводы Альма тронулись из Скифии, а в окрестностях Киева переправились через Днепр. В предании об этом исходе венгров впервые упоминается «Susudal» на Руси, а также тот факт, что во время своего пребывания около Суздаля угры дали почувствовать горожанам свою свирепость и надолго оставили память о себе в названии урочища и речки Мжары.

В начале X века название финских племен, проживавших на северо-востоке Руси, исчезает как этнографический термин. В начале следующего столетия он заменяется другим — «Ростовская земля», а в середине XI века получает свое полное название — «земля Ростовская и Суздальская», которое устанавливается в конце княжения Юрия Долгорукого.

Основу гражданственности этой земли положили две новые силы — князь и христианство, под влиянием которых развивается и дальнейшая колонизация. А в середине XII века зарождается новое племя, которое в своем последующем историческом развитии было названо «великорусским».

Из Южной Руси переселенцев заставляли двигаться в Ростово-Суздальскую землю другие «нестроения». В погоне за княжением в богатых городах, из-за бесконечных родовых счетов и распрей князья постоянно враждовали между собой. В междоусобных войнах победитель обычно выжигал села и города противника — то, чего нельзя было забрать с собой. Имущество и скот побежденных составляли добычу князя и его дружины, челядь обращалась в рабов, которых на восточных базарах продавали наравне с мехами, медом, кожей и другими товарами.

К тому же на юге славянам не давали покоя печенеги, половцы и другие кочевники. Князья, занятые своими междоусобицами, не только не защищали народ, но часто сами приводили чужеземцев на Русскую землю. Степняки жгли их поселки, угоняли скот, грабили дома, славянских жен запрягали в соху, дочерей насиловали… Князь Владимир Мономах на съезде на Долобском озере (близ Киева) так говорил о беззащитности южнорусского земледельца: «Выйдет смерд весною пахать, приедет половчанин, застрелит его, а лошадь его, и жену, и детей возьмет себе и гумно зажжет».

Тяжелое положение заставляло людей искать лучшую долю, которая в их представлениях лежала в невозделанных северо-восточных краях. Шли они «сквозь вятиче» и селились в Ростово-Суздальской земле, где было тихо, спокойно и безопасно. Сильные натуры стремились в эту страну чудес и волшебства еще и удаль свою показать, и померяться силами со злыми чудищами. Недаром былинный богатырь Алеша Попович сражается с Тугарином-Змеем близ Ростова — в дикой стране народа меря.

В науке эта колонизация считается вольной. Отношения славян и местного населения были добрососедскими, так как финны уже в древние времена считались самым мирным племенем среди обитателей Европейского Севера. Такое же впечатление произвели они и на русских, были уступчивы-ми, да и делить им было нечего — земли кругом много, на всех хватало. Местные племена (в большинстве своем финские) сливались со славянами, постепенно теряя свою самобытность и собственный язык, но еще долго сохранявшие традиционные обычаи и верования.

Во второй половине IX века наряду с вольной начинается княжеско-военная колонизация Ростово-Суздальской земли, которая заключается в разделе князем земель и основании в военных целях поселений и крепостей. Жителей для этих поселений князья выбирают или из «охочих людей», привлекая их разными льготами, или выводя колонистов из уже существовавших поселений. Уже первые русские князья — Рюрик и Олег, расширяя свои новгородские владения, мало-помалу завладевали землями на восток и на север. С усилением княжеско-военной колонизации усилилась в этих краях и власть князя.

Однако славянская колонизация Ростово-Суздальской земли вначале шла медленно, и до начала XII века этот край считался бедной, глухой и отдаленной окраиной, в которой первые русские князья даже не хотели жить постоянно. Предоставив управление ею своим наместникам, сами они лишь изредка наведывались сюда, а если и давали здешним городам князей — то самых младших из княжеского рода.

Наряду с княжеско-военной в науке отмечается и монастырская колонизация, и первыми представителями христианской веры в Ростово-Суздальской земле являются сам князь и его дружина. В существующих поселениях или на незаселенных местах основываются церкви, которые в свою очередь становятся центрами новых поселений. Появляются и первые подвижники-аскеты, которые проникают в глубь леса уже не по рекам, а через непроходимые дебри. Вдали от жилья человеческого они ставят себе кельи, и мало-помалу к ним присоединяются «охочие люди», жаждущие уже не добычи и прибыли, а умиротворения совести; ищущие не приволья, а подвига христианского и спасения души.

Кельи отшельников огораживаются тыном, ставится церковь, колокол которой впервые нарушает тишину девственного леса. Так зарождается сначала община, потом зачинается монастырь, около которого вскоре появляется поселение. Со временем из монастыря выходят новые подвижники, которые устраивают новые обители. Так в дикой прежде стране возникает культура, проводниками которой становятся князь и епископ, города и монастыри.

Со временем появляются торговля и промышленность, которые приводят к четвертому типу колонизации Ростово-Суздальской земли. Появляются новые центры — ярмарки, базары или просто склады товаров, около которых скучивается народ и постепенно возникают новые поселения.

Князь Ярослав Мудрый

Ростово-Суздальские земли от Южной Руси (Киевской) отделялись густыми, непроходимыми лесами и считались далекой и бедной окраиной. После смерти брата Мстислава, не оставившего детей, единовластным правителем всей Руси[1] стал князь Ярослав. До 1054 года Суздаль тоже зависел от него. Княжил Ярослав долго и счастливо, крепко держал бразды правления в своих руках, цвела при нем Русская земля. Прославился же князь не столько внешними, сколько внутренними делами; не столько войнами с соседями — потому что он не любил воевать, а если и приходилось, то воевал только в случае крайней необходимости, — сколько устроением своей земли. И прозвали его на Руси и в других государствах Мудрым. Столицу свою — Киев — принарядил он не хуже Царьграда-Константинополя, и храмы новые поставил в городе: один Георгиевский — потому что христианское имя Ярослава было Георгий, другой — Ирининский, потому что жену Ярослава, шведскую принцессу Ингиргерду, на Руси окрестили Ириной. А главную церковь земли Русской князь посвятил Софии — Премудрости Божией.

Храмы Ярослав Мудрый строил не только в Киеве, но и в других городах и даже селах. Так, сын его Владимир, по повелению отца, построил в Новгороде храм Святой Софии, который впоследствии стал главной святыней новгородцев.

С возведением храмов на Руси появляется не только архитектурное искусство, но и живопись. Архитектурные и живописные приемы русские мастера воспринимали от греков; из премудрой Византии были выписаны и певчие, от которых предки наши переняли стройное церковное пение. С возведением храмов возникла на Руси и потребность в грамотных людях для церковного причта, усилилась нужда и в церковно-богослужебных книгах на славянском языке. Князь понимал это и ревностно заботился о просвещении народа; по примеру отца он повелел священникам учить детей грамоте, в Новгороде основал училище для мальчиков — детей священников и старост. В Суздальской земле он боролся против язычества.

О самом городе Суздале древнерусский летописец Нестор впервые упоминает в 1024 году, когда здесь свирепствовал такой жестокий голод, что мужья для своего прокормления даже отдавали жен в рабство. «В се же лето, — говорится в летописях, — встали волхвы в Суждали, избивали старую чадь… говоря, что они держат гобино (урожай, добро. — Н.И.)… был мятежъ великъ и голодъ по всей той стране… слышав же Ярославъ волхвы приде Суждалю, изъимал, волхвов растопчил, а других показнил».

Приведенный выше отрывок из летописи свидетельствует о том, что волхвы-язычники, пользуясь смятением горожан и хвалясь данным им свыше откровением, уверяли, что знают тайную причину голода, и обвинили в чародействе зажиточных феодалов («старую чадь»). Суздальцы восстали против них, и в городе произошел мятеж. Возмущение горожан было таким сильным, что для его подавления сюда вынужден был приехать со своей дружиной киевский князь Ярослав Мудрый. Он разогнал восставших и жестоко наказал волхвов, казнив некоторых из них. А вскоре из богатейшей земли волжских болгар привезли много хлеба, голод миновал, и горожане успокоились.

Князь Ярослав Мудрый являлся в Ростово-Суздальской земле представителем не одной только христианской морали, но и провозвестником христианского вероучения. Он любил церковные уставы и был прилежен к книгам; «насеявший книжными словами сердца верных», он, наказав в 1024 году виновных, говорил народу: «Бог наводит по грехам на куюждо землю гладом, или мором, или вёдром или иною казнию, а человек невесть ничто же».

При Ярославе Мудром на Руси появились монастыри, и многие грамотные иноки со всем усердием принялись за переписку книг, помогая тем самым распространению христианской веры. Летописи высоко оценили заслуги князя в деле просвещения: «Как один вспашет землю, другой посеет, а третьи жнут и едят хлеб, так Владимир вспахал и умягчил землю (просветил ее крещением. — Н.И.). Ярослав насеял книжными словами сердца верных людей, а мы пожинаем, принимая книжное учение».

Однако после смерти Ярослава Мудрого начались на Руси смуты, раздоры и междоусобия. Сильно упрощая, отметим, что по понятиям того времени Русская земля принадлежала всему княжескому роду, когда каждый князь мог владеть какой-либо областью. По числу членов княжеского рода Русская земля в те времена делилась на уделы. Понятия о целом государстве тогда еще не было, как не осознавалась и необходимость в сильном единовластии.

Старший брат занимал главный город Киев с его областью и назывался великим князем, а младшие размещались по другим уделам (по старшинству). Великий князь, как отец, должен был заботиться о Русской земле, о чести и доблести всего рода. Младшие князья должны были повиноваться ему, уважать и слушаться его, как отца.

После смерти великого князя киевский стол занимал не сын его, а старший за ним брат, который вместо умершего становился великим князем. Оставленный им удел переходил в руки следующего за ним брата (по старшинству) и т. д., и таким образом удельные князья перемещались в более важный удел. Такое перемещение приводило к раздорам и междоусобицам, но иногда и великие князья обижали братьев, забирая себе больше положенного. Случалось также, что они своим сыновьям оставляли лучшие уделы, чем вызывали недовольство обиженных. То младшие князья не хотели добровольно оставлять свои уделы, то города не хотели принимать тех князей, какие по очереди должны были княжить в них. Народ восставал и призывал других князей, обиженные и недовольные князья пытались силой оружия восстановить свое право, и чем больше становилось потомков Ярослава Мудрого, тем больше было ссор и поводов к междоусобным войнам.

Слабые князья, кто не мог в одиночку бороться со своим обидчиком, призывали на помощь иноземцев, кочевавших в Южной и Юго-Восточной Руси. А те всегда были готовы помочь им и, пользуясь русской смутой, чуть ли не каждый год вторгались в русские земли, грабили и жгли города и села и тысячами уводили людей в плен.

Слово о полку Олегове

После смерти князя Ярослава Мудрого город Суздаль вместе с Переславлем достался в удел его сыну Всеволоду. Но на страницах летописей Суздаль вновь упоминается лишь в 1096 году, когда город (наряду с Ростовом и Бело-озером) был волостью князя Владимира Мономаха — внука Ярослава Мудрого. За свою многотрудную жизнь Владимир Мономах совершил более восьмидесяти походов. Будучи всегда на коне и не зная усталости, пробивая себе путь через земли недружелюбных вятичей, подвергаясь в пути нападению диких зверей и другим опасностям, он несколько раз побывал и в Ростово-Суздальской земле. Здесь он срубил (вернее, укрепил) на реке Клязьме город, который стал называться Владимиром-Залесским (а до этого даже имени своего не имел), в отличие от Владимира-Волынского.

Однако после смерти Владимира Мономаха всюду развелись великие князья — владельцы одиноких и ничтожных местечек и городов, число же настоящих князей (в древнем понимании) убывало. Киев обратился в окраину, которую каждый князь пытался урвать себе. Поэтому неудивительно, что в конце XI века запылала пагубная для Руси война, и над Суздалем разразилось страшное бедствие.

Случилось это во время борьбы черниговского князя Олега с сыновьями Владимира Мономаха — Изяславом и Мстиславом. Впервые же князь Олег Святославич упоминается в летописи еще под 1077 годом — во время борьбы между Изяславом и Святославом Ярославичами. Олег с братом Владимиром ходил помогать польскому королю Болеславу Храброму в его борьбе с чехами, которые были союзниками германского императора Генриха IV. Изяслав обратился за помощью к германскому императору, а польский король держал сторону Святослава. Русские князья опустошили Чехию и взяли с нее 1 000 рублей серебром.

После смерти отца Олег получил в удел город Владимир-Волынский, но впоследствии его вытеснили отсюда, и он удалился в Тмутаракань, где в 1078 году вместе с братом Борисом Вячеславичем они заключили союз с половцами. Князь Олег привел на Русскую землю половцев и победил Всеволода Ярославича на реке Сожице. Победители вошли в Чернигов, но утвердиться здесь им не удалось. Киевский князь Изяслав соединился с Всеволодом и напал на Чернигов, когда Олега и Бориса там не было. В кровавой битве при Нежатине Ниве пал Борис Вячеславич, Олегу едва удалось бежать в Тмутаракань, но половцы и хазары схватили его и отвели в Царьград[2]. Отсюда его отправили в ссылку на остров Родос.

Вернувшись из ссылки, Олег Святославич в 1094 году решил во что бы то ни стало добыть Черниговское княжество — удел своего отца. Пригласив половцев, он вместе с ними неожиданно подступил к Чернигову, где в то время княжил Владимир Мономах. У князя не было тогда сил бороться с ними, и он заперся в городе. Восемь дней продолжалась осада Чернигова, и все это время Владимир Мономах еще как-то отбивался от нападавших. Но когда половцы стали беспощадно разорять и грабить окрестные деревни и села, когда они стали жечь и расхищать монастыри, миролюбивый князь, видя невозможность дальнейшего сопротивления, к тому же не поддержанный горожанами, сдал Чернигов, а сам ушел в Переславль. Шел он туда со своей небольшой дружиной среди половцев, которые, по собственным словам князя, «скалили на него свои зубы, как голодные волки».

Олег Святославич вошел в Чернигов, предоставив половцам свободно грабить горожан и окрестных жителей, так как иначе ему нечем было заплатить своим хищным пособникам. «Это уже в третий раз, — замечает летописец, — навел он поганых на Русскую землю; много христиан было погублено, а другие взяты в плен и расточены по разным землям». Однако своим успехом князь Олег был обязан не только половцам, но и той поддержке, какую ему оказали города Северной Руси. Когда в 1096 году киевский князь Святополк Изяславич и Владимир Мономах звали его в Киев на совет для разрешения споров, чтобы «урядиться о земле Русской пред епископами, игуменами, мужами отцов наших и людьми городьскими», как на будущее время защищать землю Русскую от нападений враждебных племен, он гордо отказался: «Не пойду на суд к епископам, игуменам, да смердам». Этот ответ его вызвал в Киеве сильное негодование. Святополк и Владимир объявили ему войну и осадили Чернигов; так началась война — одна из первых крупных княжеских междоусобиц…

Князь Олег убежал в Стародуб; более месяца длилась осада Чернигова, пока князь не запросил пощады. Они заключили с ним мир, но с условием, что он непременно прибудет в Киев на совет. Однако князь Олег обманул своих двоюродных братьев и вместо Киева отправился в Смоленск к брату Давиду, набрал там войско и пошел с ним в Муромо-Рязанскую землю. Эти отдаленные и бедные края принадлежали предкам князя Олега, но никем из его родственников не посещались. Пользуясь этим, Изяслав Владимирович (сын Владимира Мономаха) занял Муром и разместил по всей области своих наместников.

Подойдя к Мурому, князь Олег Святославович потребовал, чтобы Изяслав оставил город, не принадлежавший его роду. Но тот отказался исполнить это требование, и вскоре произошло кровопролитное сражение, в котором князь Изяслав погиб. Князь Олег взял город и заключил в оковы всех людей Изяславовых. Не довольствуясь этим, он пошел на Ростово-Суздальскую землю, принадлежавшую Мономахам, о чем в Лаврентьевской летописи сказано так: «Олег же, омирив, овы изъяма, а другие расточи и именья их отья: иле Ростову и ростовцы здашася ему. И перея всю землю Муромску и Ростовьску и по сажа посланника и по городам и дани поча братии». И прозвали этого князя в народе Гореславичем.

Захватив Суздаль, князь Олег по обычаю того времени взял в плен многих суздальцев, а других разослал по своим городам. Но за павшего под Муромом брата вступился новгородский князь Мстислав Владимирович (второй сын Владимира Мономаха), который потребовал от князя Олега немедленно оставить Суздаль. Тот исполнил это повеление, но приказал сжечь город. В летописи под 1096 годом об этом сказано так: «Олег прииде к Суздалю и видя я ко за ним гонится Мстислав, повелел зажечь город Суздаль. И остался токмо двор Печерского монастыря с церковью святого Димитрия яже бе дал Ефрем и с селы».

После победы князя Мстислава Владимировича все суздальцы, захваченные в плен князем Олегом, были освобождены. К тому же новгородский князь прогнал Олега Святославича не только из завоеванных городов, но даже из Мурома и Рязани. И тогда волей-неволей князю Олегу пришлось согласиться с предложением других князей приехать на съезд в город Любеч и заключить «подряд». Обе стороны в мае 1097 года целовали крест, на съезде были разделены княжества и решено: «Каждо да держит вотчину свою», то есть был принят «принцип династического разделения Русской земли между различными княжескими ветвями при соблюдении ее единства перед лицом внешней опасности». Так закончилась первая крупная междоусобица, охватившая чуть ли не всю Русскую землю. Память о ней нашла отражение и в известном памятнике древнерусской литературы — «Слове о полку Игореве»:

Тогда, при Олеге Гориславиче,
засевалось и прорастало усобицами,
Погибало достояние Даждьбожа внука:
в княжеских крамолах сокращались жизни людские.
Тогда по русской земле редко пахари покрикивали,
Но часто вороны граяли,
трупы между собою деля,
а галки свою речь говорили,
стремясь полететь на добычу.

Первые епископы Ростово-Суздальской земли

В 1337 году по заказу суздальско-нижегородского князя Дмитрия Константиновича была выполнена на пергамене летопись, сохранившаяся в единственном списке. Название свое она получила по имени переписчика — суздальского инока Лаврентия, а принадлежала летопись владимирскому Рождественскому монастырю. Потом летопись перешла к графу Мусину-Пушкину, со временем — к императору Александру III, который подарил ее Санкт-Петербургской публичной библиотеке.

В Лаврентьевской летописи Суздаль упоминается только в связи с крупным восстанием смердов (о чем говорилось выше), и упоминается не как новый, только что создающийся город, а уже как существующий. Причем Суздаль уже тогда являлся торгово-экономическим центром края. Возвращаясь же к монастырской колонизации Ростово-Суздальской земли, хотим напомнить читателю, что процесс христианизации Руси не следует понимать упрощенно. 988-й год считается годом Крещения Руси, но тогда крестились одни только киевляне. Последующий процесс Крещения Руси шел сложнее, дольше и не был единовременным свержением языческих кумиров и постройкой на их месте христианских храмов. Новгород был крещен в 989 году, и в отличие от Киева — мечом и огнем, так как новгородцы оказали сопротивление Добрыне и Путяте — воеводам равноапостольного князя Владимира Красное Солнышко.

Сам святой равноапостольный князь Владимир принял крещение в 987 году в Корсуни, где его крестил святитель Михаил, ставший потом первым Киевским митрополитом. После крещения князь вместе с сыновьями и митрополитом стал объезжать русские земли, ревностно распространяя в них христианство. В Суздаль святой князь Владимир приехал в 990 году, после чего на местах капищ стали возникать христианские храмы. Устроив в городе церковь во имя Рождества Пресвятой Богородицы, князь поручил новообращенных жителей епископу Феодору, родом из греков, — одному из образованнейших людей своего времени, которого незадолго до того святитель Михаил посвятил в сан епископа. Так гласит народное предание о принятии суздальцами веры Христовой, что согласуется и с летописными свидетельствами.

Однако и волхвы еще долго продолжали волновать народ, так как имели здесь огромное влияние. Языческая культура тоже весьма прочно держалась в этих краях, и просуществовала она здесь несколько веков, поэтому христианству трудно было пробивать себе дорогу.

Архипастыря, назначенного на новоустроенную кафедру в Ростове Великом, жители встретили враждебно, равно как и все его начинания. Святитель «изнемог» от упорных язычников и «неверных людей», и в 992 году вынужден был покинуть Ростов Великий. В кратком рукописном сказании говорится, что принял «святитель Феодор паству словесных овец в Суждальской стране и, видя их помраченными многобожия прелестью, первое сотвори к Богу с постом и со слезами довольную молитву, начал потом, возлагая на Бога упование, сеяти семя слова Божия, возделывая слезами и многие плодя (производя. — Н.И.) труды и подвиги апостольские, труждаяся, идольские капища разрушая, храмы же святые в тех местах во славу Божию созидая и украшая; множества народа развращенна уловив в веру Христову не точию в граде, но и в окрестных его местах; моля, уча и наказуя старые яко отцы, юные яко дети. И тако многими свои труды и поты… претвори, преложив их из волков свирепых в кроткие агнцы».

В Богородице-Рождественской церкви епископ Феодор проводил богослужения до самой смерти, и «зряше бо народы богоугодное житие его и кроткий нрав и слыша Богодухновенное учение его, по премногу удивляшеся, обращахуся в веру Христову и приимаху святое крещение». Скончался епископ Феодор в 993 году — то есть за 31 год до той даты, когда Суздаль впервые упоминается в летописи.

После смерти первого суздальского епископа Суздаль со всей областью поступил в ведение ростовских епископов. Но тогда в самом Ростове долго не было пастырей, поэтому распространение христианства в Суздальской земле впоследствии шло слабо. Например, после святителя Илариона (второго епископа Ростовского) пастырей не было более 80 лет, в другой раз — после епископа Ефрема — более 60 лет. К тому же последние недолго находились в отдаленном краю, «избегоша, нетерпящее неверия и досаждения людей». В «Степенной книге» говорится, что они «изгнании быша из Ростова от неверных людей». Таким образом, при первых князьях христианство в этих краях распространялось слабо. При святом князе Владимире и при Ярославе Мудром крещены были лишь княжеские дружинники и лица, составлявшие своего рода «высшую администрацию». Остальное же население в большинстве своем оставалось языческим, и в Северной Руси язычество было так сильно, что господствовало в течение всего XI века.

Естественно, что при церковном безначалии в Суздальской земле усиливались древнейшие языческие суеверия, и волхвы, пользуясь этим, часто возмущали народ. Они даже вступили в борьбу с княжеским наместником Яном Вышатичем, и только решительные действия последнего прекратили мятеж, который мог бы охватить всю Ростово-Суздальскую землю.

Согласно позднейшему преданию, ростовский князь Борис Владимирович, «благочестно властвуя, обращал неверных к святой вере». С молодых лет он был склонен к уединению, аскетизму и книжности; по словам «Жития», отличался истинно христианской добротой и человеколюбием и «много показа милосердия в области своей не точию же к убогим, но и всем людям».

Решительный перевес христианство взяло лишь после двухвековой борьбы, когда Суздаль сделался уделом великого князя Юрия Долгорукого, а потом и его сына Андрея Боголюбского. Новгородский летописец свидетельствует, что Юрий Долгорукий окончательно уничтожил в Суздальской земле следы язычества, а сам город и окрестности его украсил храмами.

В 1070 году на епископскую кафедру в Ростове поступил святитель Леонтии. Прибыв в этот край, он застал в своей отдаленной епархии еще много упорных и диких язычников. А так как князя тогда здесь не было, святителю Леонтию приходилось бороться с язычеством одними только нравственными средствами и методами. Однако деятельность его не только не имела успеха, но вызвала недовольство язычников и привела к возмущению их. Они осыпали Леонтия Ростовского (Суздаль входил в его епархию) бранью, били его, а потом выгнали из города.

Но святой муж не унывал. Он поселился в небольшой келье у ручья, неподалеку от города, и со временем построил небольшую церковь. Видя упорство взрослых язычников, святитель Леонтий решил воздействовать на юное поколение. Он зазывал к себе детей, кормил их, и дети охотно ходили к нему в келью. Он учил их вере христианской, а потом крестил.

Сначала родители этих детей часто били святителя и даже угрожали ему смертью, но своей кротостью и терпением он достиг наконец того, что и взрослое население приняло его. По примеру чад своих некоторые из них стали принимать святое крещение, и когда преподобный Леонтий увидел, что вера христианская имеет уже некоторых сторонников, то посчитал возможным вернуться в Ростов и там начал христианскую проповедь против язычников. Но те снова возмутились и, вооружившись дубинами и кольями, направились к собору, построенному, по преданию, еще епископом Феодором.

Святитель Леонтий вышел к ним в полном облачении, и «увидев лице его подобное лицу ангела», язычники пали — одни полумертвыми, другие слепыми. Святой муж исцелил их молитвами, и они приняли крещение. Но христианство еще нескоро восторжествовало здесь над язычеством, да и сам святитель Леонтий скончался мученической смертью. Случилось это в 1073 году, когда волхвы вновь стали возмущать Ростово-Суздальскую землю.

Сохранилось «Поучение и наказание епископа ростовского Леонтия к попам о всем, како подобает дети своя духовные учити и опитимья им давати по заповедем и по правилам св. отец». В нем говорится о важности священства, о покаянии, об епитимье, о крещении, воскресении мертвых и о единобожии.

Преемником святителя Леонтия был святой епископ Исаия — уроженец Киевской области. Прибыл он в Ростово-Суздальскую землю в самый разгар возмущения волхвов и, увидев «свирепеющие свои овцы», в первый момент «содрогащеся сердцем». Но нашел он в этих краях и людей «новокрещеных» и с усердием принялся за свое пастырское служение, «напоя нетвердых в вере как новонасажденный виноград своим учением». «Ревностию по благочестии распаляем», епископ Исаия обошел «все грады и веси во области Ростовской и Суздальской и, еще где обретоша идолы и капища, разоряше их и огню предаваше». На их месте он строил христианские храмы, обращая язычников в веру Христову.

Следует отметить, что тогдашние христиане, крестившиеся большей частью по примеру князя и дружины (а иногда и просто по приказу), в душе еще долго оставались язычниками. Наравне с христианскими они исполняли и языческие обряды, в своих нуждах по-прежнему охотно обращались к волхвам и ворожеям.

Большую поддержку в деле распространения христианства епископу Исаии оказывал благочестивый князь Владимир Мономах, когда бывал в Ростово-Суздальской земле. Так, он построил здесь церковь и прислал для нее одну из лучших по тому времени икон, написанную иконописцем Киево-Печерского монастыря Алипием.

Скончался епископ Исаия в 1090 году, и с эпохи его святительства можно считать христианство утвердившимся в Ростово-Суздальской земле. Однако и язычество окончательно еще не было искоренено. В 1091 году вновь появился в этих краях волхв, но на этот раз он «погибе вскоре», так что народ ему не довелось возмутить, но языческие капища сохранялись в Суздальской земле почти до начала XII века.

Следы древней языческой обрядности можно обнаружить и в топографии современного Суздаля. «Так, напротив северо-западной части кремля, — пишет в своих исследованиях М.В. Седова, — на холме правого берега Каменки, высится церковь Илии Пророка, которую перенесли сюда в XVIII веке с торга, располагавшегося за восточным валом кремля. Построили ее, вероятно, на древнем капище Перуна, а сам холм, на котором она ныне расположена, привлекал множество народа, молодежь устраивала здесь весенние игры. Холм этот издавна носил название Ивановой горы. И, возможно, название это связано с культом Ивана Купалы. К церкви пророка Илии примыкала теплая церковь во имя Иоанна Богослова (не сохранившаяся)».

Горожане поклонялись идолу Велеса, который находился неподалеку от Ростова. Разрушил этот камень святой Авраамий Ростовский жезлом, который получил от явившегося ему Иоанна Богослова. На месте явления апостола и евангелиста святитель Авраамий впоследствии поставил церковь во имя его, на месте разрушенного камня — Богоявленский монастырь, а сам стал первым отшельником, посвятившим себя служению вере христианской.

Таким образом, святой Авраамий стал зачинщиком и основателем монастырской колонизации Ростово-Суздальского края. Язычники не раз пытались ограбить и сжечь монастырь, но святой Авраамий продолжал бороться с ними и усердно проповедовать веру в Спасителя. Благодаря его деятельности крестились все «от мала до велика и начаша ходити на славословие Божие и всеночное, и жены, и отроци».

Как и святой Леонтий, святитель Авраамий прежде всего старался воздействовать на детей, учил их грамоте, а потом крестил. Многие из них потом приняли постриг в основанном им монастыре. Таким образом, проповедническая деятельность преподобного Авраамия показывает, что к началу XII века христианская вера пустила уже глубокие корни в Ростово-Суздальской земле.

Среди духовных лиц, связанных с Суздальской землей, следует назвать и святителя Иоанна. Сведений о рождении и детстве его не сохранилось; известно только, что пребывал он в некоем монастыре и отличался прилежанием в исполнении порученных ему служб. А в 1340 году в Константинополе он был поставлен во епископа. Это было время укрепления Суздальско-Нижегородского княжества, и князь Константин Васильевич хотел иметь своего епископа — отдельного от Ростовского и Владимирского. В 1352 году епископ Иоанн был поставлен на обширную Суздальско-Нижегородскую епархию, после чего Суздаль становится религиозным центром княжества.

Большой проникновенностью обладал святитель Иоанн в совершении богослужений. В «Житии» его приводится рассказ, как в праздник Преображения Господня служил он литургию в Богородице-Рождественском соборе, и князь Борис Константинович увидел, что со святителем служит Кто-то, облаченный светом и славой. Когда потом князь спросил святителя, тот ответил: «Если Бог открыл тебе видение, я не могу сие утаить. То был Ангел Господень, который не только ныне, но и всегда посещением Божиим сослужит мне недостойному. Но не рассказывай никому, пока я жив». Смиренный епископ не любил, чтобы дела его добрые и мзда, принимаемая от Бога, были ведомы другим людям. И когда его спрашивали о том, какая добродетель высшая, он отвечал: «Творимая тайно».

В местном предании тоже говорится о смирении и кротости святителя Иоанна, когда его оклеветали клирики.

После смерти князя Андрея Константиновича начались распри между наследниками. И тогда святитель Иоанн сложил с себя сан, отошел от дел управления епархией и поселился в Боголюбовом монастыре, где принял схиму и подвизался в посте и безмолвии. Здесь он и скончался в октябре 1373 года.

Князь Юрий Долгорукий

В X — начале XII века Суздальская земля была составной частью Киевской Руси, Суздаль же (наряду с Ростовом) — главным городом этой земли. Сто лет уже существовал Суздаль — вотчина великих князей киевских, его лет горожане исповедовали веру христианскую. Киевские князья заботились об этих землях, но сами приезжали сюда редко, присылая для управления Залесским краем своих наместников. Отдаленная от Киева, покрытая дремучими лесами земля Суздальская никого не привлекала. Всем нравилась сторона южная, все тянулись к стольному граду Киеву. Но здесь уделов было немного…

В 1125 году Суздальские земли обособились от Киева, так как князь Владимир Мономах еще при жизни отдал их своему младшему сыну Юрию Долгорукому. Когда тому достался в удел Суздаль, князь с горечью сказал: «Неужели мне нет и удела в Русской земле?» Он вынужден был долго жить в этих краях, но жизнь в Суздале казалась князю Юрию печальной; он не любил эту землю, скучал по веселому, полному движения югу и всю жизнь хотел стать великим князем в Киеве. Стольный град этот по своим жизненным удобствам, фамильным преданиям и как церковно-административный центр был заветной мечтой для любого древнерусского князя.

Залесская земля в начале деятельности Юрия Долгорукого хоть и считалась далекой окраиной, но к тому времени она уже имела большое хозяйство и культурную историю.

Тысяцким в Ростово-Суздальском княжестве был при нем боярин Георгий Симонович — сын варяжского князя Шимона Африкановича, у которого был еще брат Фрианд. В нашем дальнейшем повествовании читатель еще не раз встретится с родом князя Шимона, поэтому подробнее расскажем о его появлении на Руси.

«После смерти отца молодые князья Шимон и Фрианд были изгнаны из отечества своего (из Скандинавии) дядей Якуном Слепым, сторонники которого отняли у них и наследство предков. У Шимона после отца остался только большой крест с Распятием, украшенный золотым поясом, а на голове Спасителя был золотой венец. Оставляя родину, Шимон захватил эти реликвии с собой и однажды услышал голос, говоривший ему: „Человече, не возлагай венца этого на голову свою, но снеси его на предназначенное ему место“. Вскоре после этого Шимон сел на корабль и по Балтийскому морю отправился на Русь.

Во время плавания началась сильная буря, и Шимон подумал, что она послана в наказание за то, что он взял украшения от Христова образа. Он стал горько раскаиваться, но тут увидел на облаках изображение церкви и услышал глас небесный: „Вот церковь, которая должна быть создана Преподобным во имя Божией Матери, и ты будешь положен в ней. Отдай Преподобному в руки венец, и пусть повесит его над жертвенником. Поясом же размерь величину церкви: 20 локтей в вышину, 30 — в длину и 30 — в ширину“.

Буря утихла, и Шимон благополучно прибыл в землю Киевскую. Однако он не выполнил данного ему повеления и оставил венец и пояс у себя. В Киев варяжский ярл Шимон перебрался со своей дружиной, с ее семьями, священниками, и стал он служить у князя Всеволода — брата великого князя Изяслава. В это время на Русскую землю напали половцы, и тогда братья-князья — Изяслав, Святослав и Всеволод — объединили свои дружины, чтобы идти на врагов. Перед выступлением в поход они поехали в Киево-Печерскую обитель, чтобы просить себе благословение великого старца Антония. Тот благословил князей, но предсказал им неудачу и великую потерю на поле брани.

За князьями подошел к старцу и Шимон, поклонился ему в ноги и стал молить, чтобы миновали его в предстоящем походе беды и несчастья. И тогда прозорливый Антоний сказал ему: „Сын мой, многие падут от острия меча, многие будут поражены и изранены, ты же останешься жив. Тебе суждено лежать в Печерской церкви, которая здесь воздвигнется“.

Князья, как и предсказывал преподобный старец, понесли сильное поражение на реке Альте, много воевод было убито и ранено. Шимон тоже был сильно ранен, лежал в поле среди мертвых и умирающих, но взмолился он Богу и был исцелен от ран.

Вернувшись в Киев, он поспешил в Печерскую обитель к преподобному Антонию и отдал ему венец и пояс. Старец принял дары и сказал: „Отныне, сын мой, ты не будешь больше зваться Шимон, а назовешься Симон“».

В дружине князя Всеволода ярл Шимон был тысяцким, потом русский князь перевел его тысяцким в Суздаль. Чтобы обезопасить восточные рубежи Суздальского княжества от постоянных грабительских набегов татар, князь Юрий Долгорукий вместе с воеводой своим Георгием Симоновичем (сыном ярла Шимона) ходил походом на Болгарское царство[3]. Важную роль в этом походе должны были сыграть славянские поселения, располагавшиеся на правом берегу Каменки ниже устья Нерли (Ярополч, Гороховец и др.), которые в правление «долгорукого» князя превратились в города.

В XII веке Суздаль по размерам своим был таким же, как Лондон и Париж; город сделался столицей огромного княжества, границы которого на севере простирались до Белоозера, на востоке — до Волги, на юге граничили с Муромо-Рязанскими землями, а на западе и северо-западе — со Смоленскими и Новгородскими. На окраинах княжества были укреплены или заново основаны города — Переславль-Залесский, Плёс, Юрьев-Польской, Дмитров, Москва и др.

Строя в Суздальской земле города и знакомя суздальцев с общественной жизнью, князь не упускал из виду и их образование. Отовсюду выписывал он умных учителей веры христианской, и то, чем Киев был в отношении образованности для Южной Руси, тем Суздаль сделался при князе Юрии Долгоруком для Восточной. Из Суздаля распространял равноапостольный князь Владимир веру христианскую, отсюда же князь Юрий Владимирович начал распространять просвещение. Прежде управляемый наместниками князей киевских, Суздаль при Юрии Долгоруком сделался самостоятельным княжеством.

Могущество глухой суздальской окраины все возрастало, все больше людей селилось вдоль здешних рек. Но не замечал князь Юрий перемен в своем княжестве, все думы его были обращены к Киеву. Недаром народ прозвал его Долгоруким за то, что он хотел из своих дальних городов занять великий киевский стол. Ни укрепление границ Суздальского княжества, ни обширное строительство в этих краях не отвлекали Юрия Долгорукого от борьбы за киевский стол.

После смерти отца князь Юрий Долгорукий начинает «сторожить» Киев. В 1132 году он бросает Суздальскую землю, переселяется в Городец (близ Киева) и, чтобы быть еще ближе к Киеву, в 1135 году отдает Суздаль и Ростов своему брату Ярополку в обмен на Переславль (южный). В Лаврентьевской летописи об этом сказано следующее: «Испроси у брата своего Ярополка Переславль, а Ярополку вда Суждаль и Ростов и прочую волость свою, но не всю». Однако в то время сил у него было не так много, чтобы он мог удержаться на юге, поэтому через пять лет Юрий Долгорукий вынужден был вернуться в Ростово-Суздальскую землю, где он проводит целых 12 лет, накапливая силы и зорко следя за делами в Южной Руси.

И как раз в это время в Ростово-Суздальскую землю переселялось южнорусское население. Юрий Долгорукий принимал в свои владения всех переселенцев, среди которых было немало промышленных и богатых людей. Раздавая им земли, князь пополнил свою казну и уже смог нанимать и содержать многочисленную дружину. В 1149 году он начал свой поход в южные земли и овладел киевским столом. Правда, был великий князь для киевлян чужим; он привел с собой из Суздаля многих дружинников и челядь, которые вели себя в Киеве как завоеватели и часто оскорбляли и грабили тамошних бояр, купцов, ремесленников и посадских людей. Почти каждый день князь пировал то у одного дружинника или боярина, то у другого; часто выезжал в ближние леса и степи на охоту.

Храбрый Изяслав Мстиславич воспользовался беспечностью Юрия Долгорукого (своего дяди), заручился подмогой других князей, тайно собрал войско и за пять дней подобрался к Киеву. Горожане открыли ему ворота, и Юрий Долгорукий был изгнан из Киева. Он возвратился в Суздальскую землю, однако не оставил своих честолюбивых замыслов снова завладеть киевским столом. Но понял, что для этого снова надо копить силы и исподволь готовиться к будущим походам.

На свои суздальские владения Юрий Долгорукий стал теперь смотреть по-другому: он начал еще больше укреплять границы княжества, в противовес местным боярам привлекал на свою сторону «служилых» людей, стал зазывать в свои земли переселенцев и селил их на новых местах. Русский историк В.Н.Татишев писал: «Не малую ссуду давал он и в строении и другими подаяниями помогал». Так что среди множества честолюбивых замыслов и непрерывных войн князь Юрий Владимирович не забывал своего наследственного удела. Он стал первым самостоятельным Суздальским удельным князем и весьма много сделал для этого края; при нем Суздаль сделался главным городом всей Ростово-Суздальской области и резиденцией великого князя.

Значение князя Юрия Долгорукого для Ростово-Суздальской земли определяется в первую очередь его энергичной деятельностью: он призывал сюда переселенцев, строил новые города и расширял и укреплял старые. По словам историка В.Н. Татищева, к князю Юрию Долгорукому кроме русских людей приходило много болгар, мордвы и венгров. При частых походах князя на юг оттуда с ним могли приходить в Суздальскую землю разные «сходцы». Привлекал он и «большихъ людей» Новгорода, которые держали его сторону, и переселял в Суздаль их семейства. Так, во время смуты в Новгороде после бегства князя Святослава Ольговича (постоянного союзника Юрия Долгорукого) в 1139 году в Суздаль бежали его сторонники — Судила Нежатич и Страждка. Посадника Якуна и брата его Прокофия (главных пособников бегства Святослава Ольговича) новгородцы отправили в Чудь. Князь Юрий Долгорукий освободил их и привел к себе, а семьи их еще раньше призвал в Суздаль и держал в почете и милости.

Эти случаи, конечно же, становились известными в Новгороде, и уже «молодшие люди», недовольные частыми смутами, искали у Юрия Долгорукого защиты.

Храмовый ансамбль в селе Кидекша

Столицей своего княжества Юрий Долгорукий не избрал старинный и богатый город Ростов, в котором власть держали богатые бояре. Остерегался он жить и в суздальском тереме своего отца, хотя здешнее боярство и не было таким сплоченным, как ростовское. Предание рассказывает, что, занимаясь устройством Суздальского края, князь Юрий Долгорукий нашел, что город Суздаль стоит не на месте, близ реки самой мелкой. И решил он перенести его на другое место, белее удобное. Облюбовал он в четырех верстах от Суздаля место, располагавшееся на правом берегу Нерли неподалеку от впадения в нее реки Каменки и державшее в древности под контролем речной выход из города. И в 1152 году повелел Юрий Долгорукий строить княжескую крепость; уже и материал строительный был заготовлен, как вдруг князь почему-то оставил свое намерение. С тех пор село и стало называться Кидекша (от слова «покидать»), и была эта загородная резиденция суздальских князей обнесена земляным валом, и поставлен в ней был княжеский терем.

А на возвышенном месте посреди села мастера Юрия Долгорукого возвели первую в тех краях белокаменную церковь, сложив ее из больших, гладко обтесанных известковых камней. О возведении этого простого и сурового храма в летописи сказано так: «Того же лета (1152) Юрий Владимирович изъ суздальской земли созда на Нерли церковь во имя мучеников Бориса и Глеба».

Церковь сооружали на том самом месте, где, по сказанию летописца, располагался стан благоверных князей Бориса и Глеба во время их путешествия в Киев. Таким образом, по времени своего построения Борисоглебская церковь относится к начальному периоду суздальской архитектуры. В плане она представляет собой квадрат с четырьмя столбами внутри и тремя полукружиями снаружи, и возможно, первое впечатление от храма разочарует, так как нет в нем удивительной гармонии и стройности церкви Покрова-на-Нерли. Борисоглебская церковь проще, строже, и нелюбопытный взгляд на ней может попросту не остановиться.

Однако есть в ней свое особое очарование. Храм поставлен почти на самом краю обрыва Нерли; возводили его не из традиционного кирпича-плинфы — из квадров местного тесаного мелкозернистого известняка. Неподалеку от храма размещались княжеские хоромы и рубленые дома придворной знати с их службами. Приземистая и могучая Борисоглебская церковь была почти лишена украшений, интерьер ее предельно прост и строг. При князе Юрии Долгоруком она вообще не была расписана, и богослужения проходили в ослепительно белом храме.

За века своего существования церковные стены перенесли много невзгод, в частности, в 1238 году «городок» Кидекша вместе с церковью был разорен при нашествии монголо-татар. Но уже через год ростовский епископ Кирилл отремонтировал пострадавшее здание, и оно было освящено. Затем наступили долгие годы запустения, когда церковь стояла без кровли, а ее своды, глава, восточная часть стен и верхняя часть апсид обрушились. Восстановили церковь только в XVI–XVII веках, причем для реставрации использовали старый белый камень. Однако восточная часть церкви не была восстановлена, а завершили храм новым сомкнутым сводом (к тому же, по мнению Н.Н. Воронина, плохо сделанным) и четырехскатной крышей. Все это совершенно не отвечало первоначальному облику этого замечательного памятника суздальского зодчества. Некоторые последующие переделки тоже сильно исказили первоначальный вид храма: так, изменились его длинные и узкие окна, а шлемовидная глава приняла форму луковичной.

Трудно в настоящее время судить и о наружных украшениях храма с четырьмя подкупольными столпами, несущими одну главу. Снаружи видны только зачатки аркатурного пояса, выложенного из фигурного кирпича, да ряд поребриков, углами выступающих над поверхностью стен. Сохранились также фрагменты фриза из завес с изображениями на них (в центральной апсиде) символа Пресвятой Богородицы — семисвечника, а еще остатки композиций «Отречение Петра». «Три отрока в пещи огненной» и «Успение Богоматери».

В Борисоглебской церкви похоронены Борис Юрьевич (сын Юрия Долгорукого), жена сына Мария и их дочь Евфросиния. По письменным доку ментам суздальской консистории известно, что в 1675 году суздальский воевода Тимофей Петрович Савелов, архимандрит Спасо-Евфимиева монастыря Тимофей, ключарь Дионисий и старец-казначей Иосиф однажды заглянули в щелку рассохшейся от времени гробницы князя Бориса Юрьевича. «И въ гробнице лежать мощи, кости целы, а на мощахь одежда белою тафтою покрыта, а на верху лежить неведомо какая одежда шитая золотомъ, будто бы по бай берету на ней же вышить золотомъ орелъ пластаный одноглавый и отъ того орла пошло на двое шито золотомъ же и серебромъ узорами».

Преподобный Стефан (архиепископ Суздальский и Юрьевский) в том же году сообщил об этом царю Алексею Михайловичу (а потом не раз и царю Федору Алексеевичу). И добавлял: «Над гробами княжескими панихидъ никогда не бывает… Мощи Великого князя Бориса Георгиевича Суздальского въ забвении, такожъ и гробъ его по достоинству никакихъ украшений не имеетъ». Какой последовал ответ от царя — неизвестно, но существует местное предание, будто бы внизу, под церковными сводами, была устроена княжеская усыпальница, в которую, по предположению графа А.С. Уварова, должен вести подземный ход. В 1851 году граф пытался открыть его, но сделать это не удалось.

На каменной колокольне Борисоглебской церкви находится древний, небольшой (весом 30 пудов!) колокол, на котором сделана надпись: «Въ лето 7066 (1558) зделанъ сей колоколъ при царе Государе Великомъ князе Иване Васильевиче всея Руссш и Макарии митрополите. Царь Государь далъ сей колоколъ в домъ Вознесения Господа нашего въ Печерский монастырь при архимандрите Иоакиме въ Новгородъ Нижний». Как и по какому поводу этот колокол из нижегородского Печерского монастыря попал в Кидекшу — неизвестно. Устное же предание сообщает, что царь Иван Грозный, проходя через Кидекшу с войском на Казань и нуждаясь в свинце для снарядов, снял с местного монастыря свинцовую кровлю. А впоследствии взамен ее вместе с другими вкладами из Печерской обители приказал передать и этот колокол, отлитый из ливонских орудий.

В XVIII веке рядом с суровой и величавой Борисоглебской церковью встала небольшая, будто игрушечная церковь во имя святого первомученика Стефана с высокой двускатной крышей, напоминающая жилой деревянный дом. Невдалеке от храма поднялась стройная восьмигранная шатровая колокольня, возведенная на квадратном основании. Разные по стилям эти три здания (еще Святые ворота с фигурным волнистым верхом) как бы слились воедино — ни одно из них не выделяется, ни одно не подавляет другое. Нет ни одной лишней детали в этой удивительной усадьбе, создававшейся в течение шести веков и так тесно слившейся с природой — с высоким берегом реки, лесом за ней и деревянными избами, подступившими к крепости, но остающимися за дорогой, прорезавшей холм.

Особенно красив ансамбль в Кидекше при закате солнца, если смотреть на него с противоположного берега Нерли, когда его белые стены окрашиваются в нежно-розовый цвет. Но местные жители не пожалели эту красоту и после Октябрьской революции (в 1935 г.) начали выламывать плиты из стен Борисоглебской церкви и разбивать церковную ограду. А под стенами собора был устроен карьер для добычи песка. Выдающийся историк Суздальской земли А.Д. Варганов (о нем будет рассказано в отдельной главе) стал писать письма во все инстанции, требуя прекратить эти варварские действия. Он «достучался» не только до областного начальства, но и до самой Москвы, и только после его энергичных и решительных действий появилось следующее постановление областного исполкома: «Ввиду того, что договор с религиозной общиной на пользование церковью в селе Кидекша Красносельского сельсовета Суздальского района № 2114 расторгнут, другой религиозной общины, желающей принять в пользование здание церкви и культовое имущество, не оказалось, церковь эту как молитвенное здание ликвидировать и передать как имеющую историческое значение Суздальскому музею». Так был спасен шедевр мирового зодчества — Борисоглебская церковь села Кидекша, стены которой помнят многое.

А в 1947 году на северной стороне в Борисоглебской церкви были открыты фрагменты фресок, создание которых датируется 1180-ми годами, а выполнены они были в розово-коричневой гамме. Ученые предполагают, что создавались они по повелению князя Всеволода III, пожелавшего украсить храм отцовской усадьбы. Две женские фигуры среди деревьев райского сада — святой Марии и императрицы Евфросинии — четко видны на белом фоне в окружении тропических пальм с красными плодами, под которыми прохаживаются павлины. По версии исследователя Н.П. Сычева, под видом Евфросинии (жены князя Бориса) изображена мать князя Всеволода — византийская принцесса из рода Комнинов.

Стены хоров, выстроенных для родственников и приближенных князя, тоже были покрыты изображениями деревьев и райских птиц, выполненными в нежно-розовых и фиолетовых тонах. На южной стене храма видны фигуры двух всадников: по предположениям некоторых ученых, это скачущие волхвы; другие исследователи считают; что это князья-страстотерпцы Борис и Глеб.

Святые князья-мученики Борис и Глеб

В селе Кидекша стоят крепкие, добротные дома; выстроенные из потемневших бревен, они кажутся изначальными, как сама земля. А рядом с церковью вы чувствуете, что стоите у истоков наидревнейшей истории. Строгий белокаменный храм, поднявшийся на возвышенном берегу Нерли, смотрит отсюда на луга и леса, на синь вдали — все это когда-то видели блаженные князья-страстотерпцы Борис и Глеб. О житиях их рассказали нам два инока Киево-Печерской лавры. Один из них — Иаков, составивший похвалу княгине Ольге и их равноапостольному отцу князю Владимиру; второй — преподобный Нестор-летописец, который повесть о страданиях Бориса и Глеба начинает молитвой к Господу Вседержителю.

У святого равноапостольного князя Владимира, просветившего земли русские светом веры Христовой, было двенадцать сыновей, пятеро из которых умерли еще в детстве. Остальным своим детям князь Владимир отдал в управление города и целые области, но после смерти отца они завели между собой кровавые раздоры.

Главным виновников междоусобиц был туровский князь Святополк — завистливый, злобный, мстительный и свирепый. Братья сторонились, и он отвечал им тем же. Особенно ненавидел он своих младших братьев Бориса и Глеба, которые родились уже после крещения князем Владимиром Русской земли. Были они кроткие, отличались редким благочестием, преданностью и послушанием старшим, и все их любили. С детских лет Борис любил читать божественные книги, особенно жития мучеников, словно предчувствуя собственную участь. Внимая чтению брата, Глеб усердно молился вместе с ним и постоянно у него учился. И хоть был он еще в детском возрасте, но разум его уже созрел, и по примеру отца своего он помогал сиротам и бедным вдовам.

Всех сыновей своих отпустил князь Владимир в данные им уделы, а последних оставил при себе, хотя и им дал в управление отдаленные от Киева города: Борису — Ростов, а Глебу, который был еще ребенком, — Муром. Сына Бориса, хоть тот и возмужал, отец почти постоянно держал при себе, и по всему было видно, что ему он хотел передать великокняжеский стол.

Незадолго до смерти князь Владимир послал Бориса с дружиной против печенегов, которые появились в русских владениях. Горестной была их разлука: юный князь пал к ногам отца, обливая слезами лицо и руки родителя, а потом бросился в его объятия. Плакал и старый князь, предчувствуя вещим сердцем своим, что не увидит он больше сына своего. И действительно, отправился Борис в степи, и в его отсутствие святой равноапостольный князь Владимир скончался.

Услышав об этом, Святополк прискакал из Турова в Киев, занял отцовский стол и объявил себя великим князем, решив погубить любимых сыновей князя Владимира. Юный Глеб, выйдя из храма, где он молился перед образом Спасителя, спустился к Днепру и в приготовленной для него ладье отплыл в Муромские земли от козней брата своего. А тот, чтобы утвердиться на великом княжении, стал привлекать на свою сторону знатных киевлян, даря им богатые подарки. Те принимали подарки, но в душе были против Святополка, да и не знали, встанет ли на его сторону дружина, бывшая в то время в походе против печенегов.

Ночью Святополк прискакал в бывший свой удел Вышгород, собрал дружину свою и, заручившись ее преданностью, повелел умертвить брата Бориса при первом удобном случае. До того уже доходили вести от верных киевлян о кознях Святополка, но он не хотел им верить. А потом ему сообщили, что брат Глеб уже бежал из Киева; дружина начала уговаривать его поскорее идти в Киев и прогнать Святополка. Однако кроткий и благочестивый князь Борис не соглашался, говоря при этом: «Не подниму руку на старшего моего брата! Старший брат должен быть мне вместо отца». И тогда недовольные этим дружинники ушли от него, и князь Борис остался лишь с небольшим числом своих верных приближенных.

Сначала Святополк хотел мирно поступить с братом и повелел сказать ему, что хочет жить с ним в любви и мире, хочет увеличить удел, данный тому отцом. Когда же он узнал, что киевская дружина оставила Бориса, решился погубить брата и послал к нему убийц. В ночь на 24 июля 1015 года злодеи пришли на реку Альту и подошли к шатру князя Бориса, который в то время стоял на утренней молитве. Княжеские отроки (младшие дружинники), заметив их, догадались в чем дело и сообщили князю. Но тот продолжал молиться, а окончив молитву, пошел спать. Однако не успел он даже задремать, как послышался шум. Убийцы бросились на княжеский шатер, начали тыкать в него свои копья и пронзили ими князя Бориса и любимого княжеского отрока Георгия (родом венгра), который пытался защитить своего господина собственным телом. Заговорщики ушли из шатра, думая, что князь уже мертв. Но у Бориса было еще достаточно сил: вышел он из шатра, чтобы вознести пламенную молитву Богу, чтобы сподобил Он его, недостойного, стать общником страданий Сына Своего. Однако не умилились молитвой князя жестокосердные убийцы, и один из них ударил его мечом в сердце. Упал на землю князь Борис, но и тогда он еще оставался жив. Вокруг него гибли преданные дружинники, а отроку Георгию враги отрубили голову, чтобы поскорее снять с его шеи большую золотую гривну, которую князь дал ему в награду как знак отличия.

Совершив это злодеяние, убийцы завернули еще дышащего князя Бориса в шатерное полотно, положили его на воз и помчались в Вышгород. Узнав, что брат еще дышит, Святополк послал двоих варягов, чтобы те довершили дело. И один из них недрогнувшей рукой прямо в сердце пронзил князя Бориса, которому шел тогда 28-й год.

После этого Святополк решился погубить и князя Глеба, который в то время княжил в Муроме и (по некоторым историческим сведениям) еще не знал о смерти отца. И послал ему Святополк коварную весть: «Приди вскоре, отец зовет тебя, ибо тяжело болен». Опечаленный этим известием Глеб поскакал с малой дружиной на Волгу, но по дороге конь его споткнулся, и князь сломал ногу. С трудом добрался он до Смоленска, чтобы оттуда по Днепру спуститься к Киеву, но неподалеку от города его догнал другой гонец — с известием из Новгорода от брата Ярослава: «Не ходи в Киев, ибо отец наш скончался, а брат наш Борис убиен от Святополка».

Долго и горько плакал юный Глеб от этого страшного известия: «Если б я только видел его ангольское лицо, с ним бы и умер. Брат, молись обо мне Богу! Лучше бы и я принял такую же смерть вместе с тобою. Зачем мне оставаться одному без тебя в здешнем лживом свете!». А в это время уже подоспели посланные Святополком убийцы. Увидев издали их ладью, Глеб поплыл навстречу им, не подозревая никакой злобы с их стороны. Напрасно преданные дружинники предупреждали его, но не хотел Глеб, подобно князю Борису, ссориться со своим братом Святополком.

Обрадовались убийцы, когда увидели одиноко плывущую к ним ладью. И как только поравнялись, перескочили в нее с обнаженными мечами. Отроки князя Глеба настолько оробели и растерялись от ужаса, что весла выпали из их рук. Только тогда уразумел Глеб ожидавшую его участь, но еще надеялся умилостивить злодеев. Однако никакие мольбы не могли тронуть жестокосердные сердца убийц, и Горислав (их вождь) приказал немедленно умертвить князя. По его знаку княжеский повар по имени Торчин не побоялся поднять руку на своего господина и, взяв нож, перерезал ему горло.

Тело святого мученика было брошено на пустом месте между двумя колодами, и долго лежало оно в небрежении на берегу Днепра. Никому даже в голову не пришло по-христиански похоронить юного князя Глеба, пока новгородский князь Ярослав не отомстил свирепому Святополку. Но все то время, пока князь Глеб лежал непогребенный, чудные знамения видны были над тем местом. Купцы и охотники, например, видели тут словно бы свечу горящую или столп огненный, и слышалось неземное пение. Когда нашли тело князя Глеба, то с честью погребли его вместе с телом князя Бориса в вышгородской церкви Святого Василия, а великий князь киевский Владимир Мономах обложил раки своих родственников драгоценными окладами.

Князь Андрей Боголюбский

С рубежа XI–XII веков положение отдаленной и бедной Ростово-Суздальской земли начинает меняться. Территория края быстро заселяется, Залесье богатеет и к началу XIII века достигает цветущего состояния. Главная причина этого ее возвышения и усиления заключается в обильном притоке населения из Южной Руси, где в то время были неблагоприятные условия для жизни, о чем говорилось ранее. С другой стороны, этому способствовала мудрая и энергичная деятельность ростово-суздальских князей, и в первую очередь Андрея Боголюбского (сына князя Юрия Долгорукого).

В 1149 году, в разгар борьбы за киевский стол, князь Юрий Долгорукий вызвал 38-летнего сына с дружиной на юг. Андрей Боголюбский, возможно, именно тогда впервые увидел Киев с теремами боярскими и княжескими. Увидел он на высоких днепровских кручах многоглавые храмы с горящими на солнце золотыми куполами — один краше другого: Софийский собор, Михайловский Златоверхий монастырь, Десятинную церковь… Да и с родственниками своими — южнорусскими князьями — Андрей Боголюбский только здесь познакомился, и с порядками тамошними. То и другое ему не понравилось, не полюбил он южный край, потому что привык на севере к тишине и покою, а княжеские усобицы ему вовсе не нравились. Привыкшему самостоятельно управлять своим уделом, Андрею Боголюбскому не по душе были ограничения княжеской власти со стороны вече, с чем он столкнулся в Южной Руси. Не раз он советовал отцу своему оставить юг и не искать Киева, но тот стремился овладеть великим столом киевским и добился своего. После смерти киевского князя Изяслава Мстиславича он в 1155 году сделался наконец великим киевским князем и оставался им до конца дней своих[4].

В летописях об Андрее Боголюбском сказано, что был «не величав он на ратный подвиг, но похвалы ища от Бога». И хоть не раз он проявлял свою храбрость и до этого (например, при осаде Луцка), но Юрий Долгорукий не хотел признавать симпатий сына к Суздальской земле. По его требованию ростовцы и суздальцы целовали крест младшим сыновьям его — Михаилу и Всеволоду, а Андрею он предполагал оставить Киев, поэтому посадил сына в Вышгороде, располагавшемся от стольного града Киева в пяти-шести верстах. Он рассчитывал, что в случае его смерти Андрей скорее других князей сможет из Вышгорода занять великокняжеский стол. Но сын не хотел подчиняться порядку, когда судьба князя часто зависела от других князей, от своеволия бояр и нападения половцев.

Не спрашивая разрешения отца, Андрей Боголюбский решил удалиться в спокойную Суздальскую землю, которую он рассматривал как место постоянного жительства, в то время как Киев был для него временным местом деятельности. Суздаль манил князя еще и тем, что здесь он провел первые годы своей молодости. Он покидает отца в момент его триумфа и уходит в «Суждальскую землю», отказываясь от своей доли в Русской земле. Забирая в Суздальскую землю святыню — Владимирскую икону Божией Матери, князь Андрей хотел показать народу, что над этой землей будет почивать особое благословение Божие[5].

Летом 1154 года князь со своей свитой и домочадцами, духовником и ближней дружиной отправляется на север. Юрий Долгорукий прекрасно понимал, кого он теряет в лице сына: Андрей был верным союзником, хорошим полководцем, прекрасным дипломатом, самым близким советником…

Поэтому в летописи сказано, что «отец же его негодоваша на него велми о том».

Приехав в Суздальскую землю, князь Андрей Боголюбский принялся активно укреплять свой политический авторитет, прежде всего — признание у местного духовенства. Он сделал щедрые пожертвования в местные церкви и монастыри, строил новые и украшал старые храмы, и эта его деятельность была по нраву и духовенству, и светским феодалам.

Смерть Юрия Долгорукого стала своего рода сигналом для беспорядков не только в Киеве, но и во всей Русской земле. Весть о его кончине быстро дошла до «Суждальской земли», а вскоре сюда стали прибывать и остатки его дружины, и родственники князя Андрея.

Старые города Ростов и Суздаль после смерти Юрия Долгорукого тотчас проявили свое самовольство. Вопреки воле покойного князя, который отдал эти города своим младшим сыновьям, крестное целование было нарушено. Ростовцы и суздальцы «задумавшее вси, пояша Андрея, сына его старейшаго и посадиша в Ростове на отни стол и Суждали, занеже бъ любимъ всеми за премногую его добродетель, юже имяше преже к Богу и ко всем сущимъ подъ нимъ». То есть суздальцы и ростовцы отказались от юных князей и выбрали князем всей Ростово-Суздальской земли Андрея Боголюбского.

Тот согласился на это избрание, но не поехал ни в Ростов, ни в Суздаль, так как эти старинные города показались ему неподходящими для столицы княжества. Он знал, что в Ростове и Суздале укоренились старинные предания и обычаи, которые могли ограничить княжескую власть, например, вече, считавшее свою власть выше княжеской. Андрею Боголюбскому предстояли бы постоянные пререкания и споры, поэтому все внимание князя, заботы целой жизни его обратились к пригороду суздальскому — новому городу Владимиру, который он мечтал возвысить. Андрей Боголюбский перенес сюда свой стол и на украшение новой столицы княжества тратил все свое состояние, хотя и жил большей частью в Боголюбове.

Однако старинные города Ростов и Суздаль были недовольны тем, что новый город Владимир сделался стольным. А так как Андрей Боголюбский был к тому же занят великой мыслью об объединении Руси, то он не давал уделов ни братьям, ни сыновьям своим. Естественно, что лишившиеся своих уделов братья тоже были недовольны князем; у всех у них были сторонники, и чтобы предупредить возможные волнения и заговоры, решительный в своих действиях князь сразу же предупредил с их стороны междоусобицу.

В 1162 году он братьев — Мстислава, Василька и Всеволода — выгнал из своей земли, и те вместе с матерью своей (греческой царевной) отправились на родину. Вслед за ними Андрей Боголюбский удалил от себя и малолетних племянников Ростиславичей. С боярами же он обходился еще смелее: всех мало-мальски подозрительных и недостаточно преданных ему бояр (своих и отцовских) он изгонял из Суздальской земли без разговора.

Благодаря этим мерам Андрей Боголюбский сделался единовластным правителем своей обширной Ростово-Суздальской земли. Активно поддержало его и духовенство; решительный и энергичный князь был нужен и «третьему сословию» — купцам и ремесленникам, да и бояре были им довольны, так как он постоянно находился в этих краях, охранял границы княжества и расширял его территорию, защищая интересы всех. Не страдая от междоусобиц и вражеских вторжений, земля эта под сильной рукой князя укрепилась, разбогатела и стала сильнейшей среди остальных русских княжеств. А сделавшись такой, начала помогать князю в его борьбе с другими землями.

За недолгие семнадцать лет правления князя Андрея Боголюбского княжество Владимиро-Суздальское сделалось сильнейшим на Руси. Он мечтал не только возвысить Владимир над старыми городами, но и сделать из него «второй Киев».

До татаро-монгольского нашествия владимиро-суздальские князья были единственными на Руси правителями, которые по существу пользовались абсолютной властью. Они всячески утесняли в правах старую родовую аристократию и со временем сумели отстранить ее от управления княжеством. В своей политике они опирались на средние слои общества, особенно на поддержку жителей новых городов — Владимира и Переславля.

По примеру византийских императоров Комнинов владимиро-суздальские князья строго контролировали и церковь, ограничивая самостоятельность епископов. Так, князь Андрей Боголюбский (а впоследствии и князь Всеволод III Юрьевич) не позволяли епископам-грекам Нестору и Леону вмешиваться в дела княжества, даже если это касалось разрешения сугубо религиозных вопросов. А с 1180-х годов князья вообще начали выбирать епископов по собственному усмотрению, так что митрополиту Киевскому и даже самому патриарху Константинопольскому пришлось смириться с их своеволием. А когда князь Андрей Боголюбский объявил территорию своего княжества «Землей Богородицы», то все белокаменные соборы, сооружавшиеся во Владимиро-Суздальской земле, мыслились уже постройками, подобными храмам небесного Иерусалима.

Владимирская икона божией матери

История Владимирской иконы Божией Матери до сих пор полна тайн и загадок; даже о появлении ее на Руси в древних источниках рассказывается по-разному. Согласно священному преданию, этот образ был написан апостолом и евангелистом Лукой на доске от стола, за которым Пресвятая Богородица трапезовала со Своим Божественным Сыном и праведным Иосифом. Икона была написана еще при жизни Божией Матери, и, увидев изображение Свое на иконе. Она повторила Свое пророчество: «Се, ныне ублажат Меня все роды, — и добавила: „Благодать Родившегося от Меня и Моя с сими иконами да будет!“.

До 450 года икона находилась в Иерусалиме, а при византийском императоре Феодосии Младшем ее принесли в Константинополь. В первой половине XII века Константинопольский патриарх Лука Хризоверх прислал пречистый образ Царицы Небесной в дар великому князю Юрию Долгорукому. В Киеве икону поставили в церкви женского монастыря в Вышгороде, который в древности был удельным городом благоверной княгини Ольги.

В Вышгородской обители икона Пресвятой Богородицы трижды сходила со своего места. Сначала ее увидели стоящей посреди церкви, взяли и перенесли в другое место. Второй раз увидели Пресвятую Богородицу, обратившуюся ликом к алтарю и говорящую, что Она хочет стоять в алтаре. Поставили икону за престолом, но в третий раз увидели Ее не у престола, а отдельно стоящую…

В 1155 году великий князь Юрий Долгорукий отдал Вышгород в удел своему сыну Андрею, до которого вскоре дошел рассказ о чудотворной иконе, не желавшей пребывать на поставленном месте. И подумал князь: „Не в суздальской ли земле угодно ей пребывать?“. Давно уже замыслил он удалиться в Ростовскую землю и там утвердить свое владение, не зависимое от Киева. Уйти он решил тайно, без согласия отца, и икону взял тайком, ибо добровольно жители не расстались бы со своей святыней[6].

По пути в Ростово-Суздальскую землю князь Андрей не раз совершал перед иконой молебствия и видел от нее много чудес. Так, однажды подъехал он с проводником, взятым из Киева, к реке Вазузе, и увидели они эту реку сильно наводнившейся. Князь послал проводника испытать брод, но только тот вошел в воду, как тотчас погрузился на дно. Со всем усердием взмолился благочестивый князь образу Приснодевы Марии: „Повинен я буду в смерти этого человека, если Ты не избавиши!“ — и молился так долгое время. Внезапно из реки явился человек на коне, с батогом в руке, и выехал на берег. Князь очень обрадовался, щедро одарил проводника и отпустил его. Это было первое чудо от образа Пресвятой Богородицы.

На реке Клязьме жители с великой радостью встретили прибывшего из Киева князя, после чего он отправился в Ростов. Но примерно в десяти километрах от Владимира, вниз по течению Клязьмы, лошади, на которых везли чудотворный образ, вдруг остановились как бы от чрезмерной тяжести, превышавшей их силы. Тогда запрягли других, и еще несколько раз переменяли лошадей, но при всех усилиях те не могли сдвинуться с места. Дивился народ этому чуду, а князь принял это за знамение — что Сама Богоматерь избрала место это как Боголюбимое.

На крутом берегу полноводной Клязьмы — как раз там, где дорога поворачивала на Ростов, князь Андрей повелел раскинуть походный шатер, в котором поставил чудотворный образ Пресвятой Богородицы и домашние образы Спасителя, Божией Матери, Иоанна Предтечи, святого архистратига Михаила и архангела Гавриила. Все расположились на ночлег; сам же благоверный князь пал на землю и со слезами долго молился при слабом мерцании теплющейся лампады. „Что за диво такое, Господи, открой мне волю Свою? Вот уже целый день неведомая сила держит на сем месте возок с чудотворной иконой. Сколько раз пытались люди мои сдвинуть его с места, и лошадей сколько раз меняли — все напрасно! Или за что гневаешься Ты на раба своего? То дай мне уразуметь грех мой?“ — рассуждал благочестивый князь.

Когда к утру сон стал одолевать его, шатер вдруг озарился небесным светом, и перед преклоненным князем явилась Пресвятая Богородица, которая сказала: „Остановись здесь, Я не хочу, чтобы Мой образ несли в Ростов, но поставь его во Владимире. На сем же месте поставь храм в память Моего Рождества и устрой обитель для иноков. Я умолю Сына Моего и Бога, да благословит Он место это, Мною избранное“. А потом Матерь Божия подняла руки и обратилась к Иисусу Христу, явившемуся Ей: „Владыко многомилостивое, Сыне и Боже Мой, молю Тя, да пребудет божественная благодать на людях Твоих, и светозарный луч славы Твоей да нисходит на место, Мною избранное“. После этого Пресвятая Богородица, подняв руки, как бы молясь явившемуся Сыну Своему и Господу, стала невидима.

Это дивное видение случилось в 1155 году в ночь на 18 июня — на день памяти великомученика Леонтия, и в память чудесного явления Пресвятой Богородицы князь установил ежегодно (18 июня) совершать празднества. А через три года на указанном Царицей Небесной месте была построена богатая каменная церковь во имя Рождества Пресвятой Богородицы, „украшенная золотом и драгоценными каменьями и блиставшая благолепием, аки храм царя Соломона в Иерусалиме“.

В этой церкви временно и поставили взятую из Вышгорода икону[7]. Князь Андрей украсил ее богатым окладом, в котором было полтора килограмма золота, много серебра, жемчуга и драгоценных камней. Одновременно в храм была внесена и вновь написанная икона, которую князь назвал иконой Божией Матери Боголюбивой.

Потом был основан монастырь, вокруг которого вскоре образовалось селение, названное Боголюбово. По повелению князя в селе возвели каменный дворец, и с того времени Боголюбово стало любимым местом пребывания князя Андрея, которого с тех пор стали называть Боголюбским.

Боголюбская икона Божией Матери

Проснувшись после чудесною явления Пресвятой Девы Марии, благочестивый князь Андрей приказал немедленно заложить храм и, призвав искусных иконописцев, повелел им изобразить Матерь Божию в том молитвенном виде, в каком Она явилась ему.

Икона греческого письма, которую князь назвал Боголюбивой (или Боголюбской), была написана на кипарисовой доске. Пресвятая Богородица изображена стоящею во весь рост с молитвенно поднятыми руками, а лицо Ее обращено к явившемуся Ей Иисусу Христу, изображенному в облаках. В правой руке Матерь Божия держит хартию с молитвой к Сыну Своему, чтобы благословил Он место сие, Ею избранное. Вверху, над образом Пресвятой Богородицы, написаны пять малых икон, которые всегда находились с князем — и в ратных походах, и путешествиях: на этих иконах изображены Спаситель (в середине), справа — Матерь Божия и архангел Гавриил, слева — Иоанн Креститель и архангел Михаил.

Боголюбская икона Божией Матери всегда почиталась в народе всеми, кто с верой и усердной молитвой притекал к ней. Особенно чудодейственная сила этого образа Царицы Небесной прославилась в 1771 году — во время свирепствовавшей тогда в России моровой язвы, унесшей жизни тысяч людей. Много народа умерло и во Владимире, однако очевидцы утверждали, что ни в Боголюбовом монастыре, ни в прилегающем к нему селе этой страшной эпидемии не было. И даже те больные, кто уже был заражен и кого считали безнадежным, если могли с трудом хотя бы даже доползти до чудотворного образа, получали исцеление.

По настоянию благочестивых горожан, объятых ужасом, образ Божией Матери взяли из Боголюбова монастыря, принесли во Владимир и крестным ходом обнесли вокруг города. И в том же году, в ноябре месяце, чума прекратилась…

В память чудесного избавления города Владимира и его окрестностей от морового поветрия было установлено ежегодно (21 мая) совершать крестный ход, во время которого святой образ Царицы Небесной из Боголюбского монастыря сопровождался во Владимир, где его ставили в Успенском соборе. Во Владимире чудотворная икона находилась 26 дней, и за это время ее три раза обносили торжественным крестным ходом вокруг города, носили по домам горожан, а 16 июня торжественным крестным ходом возвращали в святую обитель. В 1820 году Боголюбивая икона Божией Матери усердием жителей Владимира была обложена серебряной вызолоченной ризой, украшенной венцами из драгоценных камней и жемчуга.

Во время моровой язвы прославились чудотворной силой и списки с Боголюбивой иконы Пресвятой Богородицы. Особенно свирепствовала болезнь в городе Козлове, так что жители, не видевшие помощи ниоткуда, не знали что и делать. Но на воротах дома одного купца находилась икона с образом Боголюбской Божией Матери, и благочестивому иерею Иоанну было видение — взять эту икону и совершить с ней крестный ход, после чего язва прекратится.

В память от случившегося чуда благодарные горожане постановили ежегодно, 23 октября, в день своего чудесного спасения совершать крестный ход вокруг города. А потом для чудотворной иконы сделали серебряный вызолоченный оклад с драгоценными камнями и изящный киот. Впоследствии в честь Боголюбовского образа Божией Матери в Покровском соборе города был устроен придел, а позднее выстроен великолепный собор.

В московской великокняжеской среде почитание образа Боголюбской Божией Матери установилось очень рано, о чем свидетельствует икона из кремлевского собора Спаса-на-Бору, относящаяся ко времени княжения Василия II. Она представляет собой копию древней иконы из Боголюбова "по образу и подобию" и имеет схожий размер.

Были и другие списки чудотворной иконы Боголюбской Божией Матери; на некоторых из них был изображен народ, припадающий к ногам Богоматери. Со временем на других списках иконы перед Царицей Небесной будут представать в молении святые князья, святители: например, на списке иконы Боголюбской Божией Матери, которая стояла в киоте на башне Варварских ворот, кроме Спасителя, благословляющего Пресвятую Богородицу, и пяти малых икон изображены еще угодники Божии: четыре святителя Московских (Петр, Алексий, Иона и Филипп), святой Василий Блаженный, святой апостол Петр, святой Алексей — человек Божий, Максим Блаженный, святая Параскева, святой Симеон и святые мученицы Евдокия и Параскева.

По какому случаю был написан этот список — теперь уже неизвестно, однако в Первопрестольной он был установлен еще за 30 лет до моровой язвы. Приписана икона была к церкви Всех Святых на Кулишках, которая была основана в княжение великого князя московского Дмитрия Ивановича (Донского) в память о победе на Куликовом поле. Кулишки (сенокосный луг) — место вольное, просторное. Здесь и дружину можно было перед входом в Кремль построить для последнего прощания с павшими, к тому же благодаря своему положению церковь была очевидицей, а часто и участницей всех значительных событий русской истории — чаще всего грозных испытаний. И Степана Разина, и стрельцов вели на казнь через Кулишки; весь торговый люд из Владимира и Нижнего Новгорода, с Камы и Волги въезжал в Москву по Солянке и не мог миновать Всехсвятской церкви.

Первоначальная церковь была скромной: не раз горела она вместе с деревянной Москвой, сильно пострадала в Смутное время, да и французы ее изрядно пограбили. Однако народ всякий день толпился перед чудотворным образом — приносил монетки, ставил свечки, подолгу молился, и празднование Боголюбивой иконе Божией Матери в Москве совершалось особенно торжественно и продолжалось три дня.

Накануне праздника, 17 июня, благочестивые богомольцы и паломники с двух часов дня сплошными рядами занимали огромную площадь перед Варварскими воротами. К этому времени причт и церковный староста из приходской церкви во имя Всех Святых уже готовились вынимать чудотворный образ из киота, а хор певчих, расположившись с правой стороны от Варварских ворот, пел канон Пресвятой Богородице: "О, Царице Небесная! Пресвятая Богородице, помилуй нас! Пресвятая Богородице, спаси нас!". В эти торжественные минуты всеобщей молитвы икону вынимали из киота и начинали тихонько спускать со стены на специально приготовленный для этого случая помост. Народ в благоговении падал на колени и с умилением и слезами молился Заступнице Усердной, и такие торжественные молебны перед иконой беспрерывно продолжались три дня. После этого икона таким же порядком водворялась на свое место.

Особенно стали почитать москвичи список Боголюбской иконы Божией Матери после того, как во время моровой язвы от нее являлась помощь Божия. Но в это же время, осенью 1771 года, Боголюбская икона Пресвятой Богородицы и Всехсвятская церковь сделались участниками жестокой исторической драмы.

Дворяне, спасаясь от смертоносной заразы, уезжали в свои подмосковные имения; по городу бродили шайки лихих людей, которые грабили опустевшие дома и тащили все подряд — часто и зараженные вещи, так что сами становились жертвами страшного мора. За день умирало по тысяче человек; в разных местах города горели костры, в которых жгли вещи умерших. Колодники в черных масках и шляпах собирали на улицах трупы, во всех церквах тоскливо звонили погребальные колокола… Многие молились в храмах, но были и такие, кто целыми часами пропадал в кабаках.

Однажды во время богослужения священник церкви Всех Святых неосторожно рассказал пастве о сне одного фабричного рабочего, которому во сне будто бы явилась Пресвятая Богородица. Она объяснила несчастье тем, что москвичи недостаточно почитают Ее Боголюбивый образ, и Сын Божий решил побить Москву каменным дождем. Но Она упросила Его смягчить наказание, и горожанам был послан страшный трехмесячный мор.

Богобоязненный народ тотчас бросился к Варварским воротам вымаливать прощение. Возбужденная толпа быстро росла, так как всем хотелось поцеловать чудотворный образ Небесной Заступницы. Забыв о той опасности, которой они подвергались от соприкосновения с зараженными, москвичи слезно молили Царицу Небесную о заступничестве. Духовные и светские власти предприняли тогда меры предосторожности, но это имело самые печальные последствия.

Митрополит Московский Амвросий, опасаясь распространения эпидемии, приказал снять икону, а толпу; в которой было много больных, разогнать. Народ зароптал, потом возмутился, раздались крики: "Смерть Амвросию!". С Ку-лишек разбушевавшиеся москвичи помчались по Варварке, ворвались в Кремль, но митрополиту удалось добраться до Донского монастыря; здесь бунтовщики настигли владыку и забили кольями. В книге "Седая старина Москвы" говорится: "Благодаря генералу Еропкину бунт был подавлен. Трое главных убийц повешены; двенадцать человек наказаны кнутом и сосланы в каторгу. В течение целого гада покойного митрополита Амвросия поминали во все службы, а убийцам возглашалась анафема".

Борьба с Новгородом

Во времена седой древности, когда славяне еще только стали принимать финские племена, главным в Ростово-Суздальской земле был Новгород. Сначала город был мирно расположен к этому краю, к тому же большей частью населенному его колонистами. Но впоследствии, когда Русь соединилась под властью Киева и сам Новгород должен был подчиниться великому столу, Ростово-Суздальская земля сделалась особым княжеским уделом и отпала от древней связи с Новгородом. Однако тот не забыл старины и постоянно стремился подчинить себе прежнее свое достояние.

Нет нужды говорить о том, что постепенно отношения между ними становились враждебными, хотя сначала это выражалось лишь внешне — родовыми распрями князей. Но со временем начинается вражда между самими землями, и Ростов и Суздаль стали отвечать Новгороду такой же неприязнью, так что, по историческим сведениям, суздальцы и новгородцы враждовать между собой начали давно. На этой почве часто разгорались столкновения, так как те и другие только и искали случая, чтобы померяться силами.

Следует также отметить, что с суздальскими князьями богатый Новгород сталкивало еще одно особое обстоятельство: через Суздальскую землю к ним шел хлеб, и стоило только суздальским князьям не пропустить его, как город был обречен на голод. К тому же суздальский князь и по-другому мог навредить новгородцам — помешать им собирать дань с восточных земель и прервать торговлю с ними, так как путь опять же проходил через земли Суздальского княжества.

Новгород в то время разделился на партии, каждая из которых хотела возвести на великокняжеский престол своего кандидата. Город этот давно уже привлекал к себе внимание Андрея Боголюбского, который к тому времени считал себя старейшим князем. Не желая домогаться господства в Южной Руси, обессиленной грабительством и междоусобицами, князь хотел утвердиться в стране северной, поэтому всю свою политику направил на подчинение Новгорода, находившегося тогда в расцвете славы, богатства и благоденствия. Он послал сказать горожанам: "Да будет вам ведомо, что я хочу искать Новгорода добром или лихом, чтобы вы мне целовали крест иметь меня своим князем, а мне вам добра хотеть".

В Новгороде начались волнения: решительно отказать князю было нельзя, но и выполнять его волю — принимать угодных ему князей — новгородцам казалось обидным. Ведь еще князь Ярослав Мудрый, желая изъявить новгородцам благодарность за их усердие в его борьбе со Святополком, даровал им свободу самим избирать себе князя.

В 1160 году в Новгороде княжил Святослав Ростиславич, но после долгих споров приверженцы Андрея Боголюбского одержали верх. Новгородцы изгнали Святослава и просили Андрея Боголюбского, чтобы он дал им князя. Но желая окончательно сломить их своеволие, князь решил давать им не тех князей, которых они хотели, а тех, каких он сам пожелает. Сначала предложил он им брата своего, так как знал, что новгородцы воспротивятся. И действительно, те не захотели принять Мстислава, потому что он ранее уже княжил у них и был изгнан. Тогда Андрей Боголюбский дал новгородцам своего племянника Мстислава Ростиславича, причем "на всей своей воле" (то есть на своих условиях).

Однако меньше чем через год он помирился с киевским князем Ростиславом (отцом Святослава) и по уговору с ним посадил в Новгороде вопреки воле горожан князя Святослава. Тот правил довольно долго, но чем-то прогневил новгородцев, и те изгнали его — без ведома Андрея Боголюбского и против его воли. Началась новая распря, в которую вмешался новый князь киевский — Мстислав Изяславич, вставший на сторону новгородцев. Он дал им в князья своего сына Романа, что сильно оскорбило Андрея Боголюбского и привело его к столкновению с князьями Южной Руси. Равнодушный до тех пор к киевскому княжению, он предъявил теперь свои права на Киев. Собрав огромное войско, состоявшее из дружин одиннадцати князей, он в 1169 году отравил его на Киев под командованием своего старшего сына Изяслава и боярина Бориса Жидиславича.

После недолгой осады рати Андрея Боголюбского взяли Киев, и "мать городам русским" стала зависеть от князя суздальского. Киевский князь бежал из города, и победители по законам того времени стали грабить горожан. Три дня продолжалось разорение, "и бысть в Киеве стенания и туга, и скорбь неутешная, и слезы непрестанные, сия же вся содеяшася грех наших ради".

Князь Андрей Боголюбский не принимал участия в походе и не выехал сюда даже после торжественного взятия на "копья и щит" древней великокняжеской столицы. К тому времени он уже так полюбил землю Суздальскую, что остался равнодушен к былой славе Киева и добровольно уступил его брату Глебу. Пренебрежение Киевом было поворотным событием русской истории, показавшим, что центр русской государственной жизни переместился на Север.

Ослабив Киев, князь Андрей Боголюбский решил сломить и сопротивление Новгорода, где вопреки его воле продолжал княжить Роман Мстиславич. Первые неприятельские действия между Суздалем и Новгородом начались в северной части Новгородской области. Острова на Белом море, как и берега самого моря, а также многолюдные и богатейшие селения на Северной Двине, откуда шла богатая дань рыбой и мехами, издавна принадлежали Новгороду. Большая часть новгородцев, кто имели в Двинской земле колонии и торговали с камскими болгарами, не хотели ссориться с Андреем Боголюбским. Он в любое время мог запретить ввоз хлеба из Суздальской земли, а также прекратить их торговлю с болгарами, что принесло бы им громадные убытки.

В 1169 году князь отправил в северные новгородские области рать в 7000 человек со строгим наказом — не давать дани Новгороду и преградить им путь в Задвинский край. Новгородцы со своей стороны тоже собрали дружину в 500 воинов (по 100 человек от пяти концов) и отправили ее за Двину для сбора дани. Враждующие войска сошлись на Белоозере, где суздальцы были разбиты и бежали в свои края, потеряв убитыми и ранеными 1300 человек[8]. После битвы вождь новгородцев Даньслав Лазутинич собрал одну дань с двинцев, а другую — с "суздальских смердех" (живших там суздальцев).

Узнав о поражении, Андрей Боголюбский не мог простить новгородцам свое поражение и победу их малочисленной дружины. И зимой 1170 года та же огромная рать, что была под Киевом и состоявшая из суздальцев, смолян, рязанцев, муромцев, половчан и др., отправилась под Новгород, чтобы укротить его своеволие. Не имея возможности сам участвовать в походе, Андрей Боголюбский поручил начальство над войском своему сыну Мстиславу — в надежде на его счастье и мужество.

Оставляя за собой на протяжении трехсот верст только пепел и трупы, огромная суздальская дружина явилась под стены Новгорода. Горожане ужаснулись, увидев свою беду неминучую: шел на них тот же грозный Мстислав, который еще так недавно опустошил Киев, та же отборная рать, в которой одних князей было только 72. Уже в трех церквах города плакала икона Пресвятой Богородицы, предвещая всем великое горе, а вместе с тем сердца горожан были воспламенены рассказами о разграбленных святынях и опустошениях.

Вся Русь с любопытством и замиранием сердца смотрела тогда на этот поход, и многие считали Новгород погибшим. А иностранные купцы даже боялись продолжать с новгородцами торговлю, и потому не было не только подвоза товаров, но даже необходимых продуктов (хлеба и кормов для скота) они не поставляли. Однако горожане все равно поклялись умереть за Святую Софию и свою вольность; они обнесли город новым тыном, все, кто мог носить оружие, вооружились, а старики, женщины и дети день и ночь молились в растворенных храмах Новгородского детинца. Чтобы избежать кровопролития, они несколько раз посылали к суздальцам для переговоров о мире, но те гордо отвечали, что пощады не будет и Новгород должен беспрекословно сложить перед суздальским князем свое древнее право и волю.

В ту пору города обычно брали "измором" — длительной осадой, но на этот раз суздальцы понадеялись на силу своего войска и решились на приступ. Три дня они готовились к нему, а на четвертый день началось сражение. Новгородцы защищались мужественно, но сил у суздальцев было больше, и стали они одолевать жителей Господина Великого Новгорода.

В то время архиепископом Новгородским был святой Илия, еще прежде святительства своего удостоившийся чудесной помощи Пресвятой Богородицы, когда он возводил монастырь в честь Ее Пречистого Успения. Теперь же, в тяжелые для города испытания, архиепископ явил еще большее усердие, твердо уповая на Царицу Небесную.

Уже два дня продолжалась осада Новгорода, и все это время святитель Илия не переставал молить Господа о спасении. В третью ночь, когда он стоял на молитве перед образом Спасителя и со слезами взывал к Небесной Владычице, услышал он голос: "Иди на Ильину улицу, в церковь Спаса, возьми там икону Пресвятой Богородицы, вознеси ее на стену, и Богородица спасет город".

От неизъяснимой радости архиепископ провел всю ту ночь без сна, а утром созвал священный собор, поведал о чудесном голосе и послал протодьякона с клиром перенести указанную ему икону в соборную церковь Святой Софии. Весть об этом быстро разнеслась среди народа новгородского, вдохнув в него надежду и новое мужество.

Между тем пришедшие в церковь Спаса, совершив перед иконой Пресвятой Богородицы благоговейное поклонение, хотели взять ее, но при всех своих усилиях не могли сдвинуть с места. Об этом сообщили архиепископу, и тогда святой Илия сам пришел в церковь Спаса. Упав перед образом Царицы Небесной, он умолял Ее об избавлении города от врагов и прощении грехов всем живущим в нем: "Премилостивая Госпожа Дево Богородице! Ты упование и заступница граду нашему, стена и покров, и прибежище всем христианам! На Тебя надеемся и мы грешные; молись, Госпожа, Сыну Твоему и Богу нашему за град наш. Не предай нас врагам за грехи наши, но услышь плач и воздыхание людей Твоих и пощади нас, как в древности Сын Твой пощадил ниневитян покаяния ради".

По окончании молитвы архиепископа Илии все стали петь молебен, и во время пения икона вдруг сама собой заколебалась на месте. Увидев такое чудо, все в едином порыве воскликнули: "Господи, помилуй!", а святой Илия, приняв на руки образ Пресвятой Богородицы, с умилением облобызал его и в сопровождении народа с молебным пением вознес его на городскую стену и поставил там.

Суздальцы в это время с новой яростью устремились на осажденных, и военную дерзость свою простерли на святую икону. С их стороны тучами летели на молящихся стрелы, и одна из них попала в икону. В тот же миг Пресвятая Богородица обратила лик Свой, по которому текли слезы, к городу. Увидев это, архиепископ Илия стал отирать их своей фелонью, говоря при этом: "Царица Небесная, Ты являешь нам знамение, что со слезами молишься Сыну Твоему и Богу нашему об избавлении града". И весь народ, видя это чудо, стал снова слезно взывать: "Господи, помилуй!".

В это же мгновение средь бела дня вдруг наступила тьма, и внезапный и необъяснимый страх овладел суздальской ратью: войско пришло в беспорядок, и в общем смятении воины начали убивать друг друга. Воспользовавшись этим, новгородцы открыли ворота, вышли из города и быстро победили неприятеля: многих избили, а пленных, как сказано в летописи, взяли столько, что "десяток суздальцев отдавали за гривну". При отступлении в суздальском войске много погибло также и от голода.

Несмотря на чудесную победу, новгородцы прекрасно понимали, что они спасены только от наказания, а вовсе не от избавления от власти Андрея Боголюбского. К тому же отношения между суздальцами и новгородцами изменились уже на следующий год. В городе случился неурожай, а весь хлеб, как говорилось выше, шел через Суздальскую землю, и это обстоятельство заставило новгородцев покориться. Они прогнали князя Романа Мстиславича, еще год назад храбро защищавшего их город, и на его место приняли князя от руки Андрея Боголюбского — какого он захочет. Им стал Рюрик Ростиславич — брат умершего князя Святослава, из-за которого и вспыхнула война между суздальцами и новгородцами.

Князь Всеволод III Юрьевич и его преемники

Во второй половине XII века на Руси устанавливается новый порядок, при котором прежнее значение удельных князей начинает падать, а великий князь стремится к единовластию. Он старается уничтожить самостоятельность удельных князей и подчинить их своей власти, а сам стать благодетельным самодержцем — государем всей Русской земли. Появилось это новое направление в исторической жизни наших предков не в Южной Руси, где происходили постоянные княжеские усобицы из-за уделов и старейшинства, а на северо-востоке, отдаленном от Киева, — в Ростово-Суздальской земле.

Но после смерти князя Андрея Боголюбского, убитого в 1174 году, суздальцы (жители старшего города) собрались на вече во Владимире. Чтобы унизить так быстро возвысившийся перед ними прежний свой пригород, они вместе с ростовцами не хотели давать ему особого князя, намереваясь поставить своего наместника. Но владимирцы отстояли себя — на вече избрали Ярополка и Мстислава Ростиславичей (племянников Юрия Долгорукого): Ярополк сделался великим князем и стал княжить во Владимире, а князь Мстислав поехал в Суздаль.

Однако князь Мстислав был неопытным правителем и начал притеснять суздальцев; подобным же образом и князь Ярополк правил во Владимире. Тогда жители Владимира призвали из Москвы князей Михаила и Всеволода Юрьевичей (сыновей Юрия Долгорукого), которым отец завещал землю Суздальскую. Князь Михаил Юрьевич взошел на престол великокняжеский, Суздаль не получил своего особого князя и вошел в состав Владимирского княжества. Тогда Мстислав Ростиславич ушел в Новгород — к своему сыну Святославу.

Вскоре в Суздале произошел социальный раскол, и во Владимир к князю Михаилу явились послы суздальские, которые от имени всех горожан сказали: "Государь! Мы твои душою и сердцем. Одни бояре, преданные Мстиславу, были тебе врагами. Повелевай нами, как отец добродушный!". Когда князь Михаил Юрьевич, объезжая разные области своего княжества, посетил и Суздаль, жители встретили его радостными криками и осыпали богатыми дарами. А увидев, как он заботится о соблюдении порядков и о спокойствии самих горожан, назвали его "вторым Юрием".

Междоусобные раздоры закончились только в 1177 году, когда на великокняжеский владимирский стол заступил князь Всеволод III Юрьевич, соединивший в своих руках всю Ростово-Суздальскую землю. Женат он был на дочери чешского князя Шварна — Марии, и в этом браке у него родилось десять детей, отчего впоследствии князь получил прозвище Большое Гнездо (по одной версии). Суздальцы признали его своим князем, служили ему усердно и не раз ходили в походы под его знаменами.

Всеволод III Юрьевич был умным, расчетливым и хладнокровным человеком: необдуманно он ничего не начинал, горячности и поспешности в своих делах не допускал. К намеченной цели князь шел хоть и медленно и осторожно, зато верно. Он не вступал, подобно своему брату Андрею Боголюбскому, в открытую вражду с боярами, а наоборот, льстил им и внешне уважал их законные права. Благодаря такой своей политике Всеволод Большое Гнездо водворил порядок и спокойствие в своей земле; власть его была крепка, и он почти не знал неудач в своих предприятиях.

Местом своего пребывания князь Всеволод III Юрьевич тоже выбрал город Владимир. Всей душой радел он о своей вотчине, которая более других была ограждена от вторжения иноземцев и вставала на войну лишь в случае крайней необходимости. И ей нужен был именно такой князь, каким был Всеволод III Юрьевич, — мирный и рачительный, семьянин и домостроительный хозяин. Он редко сидел дома — в стольном граде Владимире; соблюдая полюдье, сам ездил по своим областям, устанавливал и собирал дань, судил преступников и разбирал тяжбы. Уважая старинные боярские обычаи, он тем не менее не давал народ в обиду сильным, поэтому слыл "отцом подданных" и "благосердным государем".

Пользуясь преданностью бояр и народа, Всеволод III сумел восстановить влияние великого князя на ход дел в других русских областях. Новгородцы получали себе князя из его рук, рязанские князья сами признали себя зависимыми от великого князя владимирского и всегда обращались к нему в своих спорах. Князья Смоленской области тоже признали старейшинство Всеволода Большое Гнездо, значение его было восстановлено и в Южной Руси. Он мирил южнорусских князей, и без его согласия ни один князь не занимал киевского стола.

С каждым годом все богаче и могущественней становилось Владимиро-Суздальское княжество, и повелел князь Всеволод III именовать свои земли, как и в Киеве, "великим княжеством". И склонили перед ним свои гордые головы все князья русские и даже князь Святослав Всеволодович, на золотом киевском столе сидевший. Всего того, к чему так упорно стремился Андрей Боголюбский, князь Всеволод III Юрьевич достиг не силой, а своей умелой и ловкой политикой. В Лаврентьевской летописи о нем сказано так: "Сего имени токмо трепетаху вся страны и по всей земле изыде слух его" ("От одного имени князя Всеволода трепетали все страны, и слухом о нем полнилась вся земля. Бог предавал в ею руки всех умышлявших на него злое и покорял под его ноги всех врагов").

За все свое долговременное княжение Всеволод III Юрьевич вовсе не стремился к тому, чтобы из Владимира властвовать над всей Русской землей. Даже не притязал к титулу "великий князь Владимирский" прибавить "и всея Руси". И тем не менее все остальные князья относились к нему как к "главе". И прозвище "Большое Гнездо" было дано ему (вторая версия) после того, как во время монгольского ига все русские князья (кроме его потомков) захудали и пропали со страниц русской истории. О могуществе князя Всеволода III Юрьевича в знаменитом "Слове о полку Игореве" говорится так: "Великий князь Всеволод! Ты ведь можешь Волгу веслами расплескать, а Дон шлемами!"

Своим племянникам Всеволод III не раздавал уделов в Ростово-Суздальской земле, а по городам ее рассадил детей своих. Годы его правления отмечены значительным расширением территории Владимиро-Суздальского княжества, которое мало-помалу обращалось в "Московское государство"[9].

Княжение Всеволода Большое Гнездо характеризуется также бурным каменным строительством, расцветом искусства и культуры, общим экономическим подъемом, успехами во внутренней и внешней политике. Большую роль в жизни города стала играть торговля — особенно с Новгородом, откуда в Суздаль поступали западноевропейские изделия из цветных металлов, янтарь и др. А из Суздальской земли в Новгород везли зерно, мед, воск и восточные предметы роскоши — шелковые ткани, поливную посуду и украшения проникавшие на Русь по Великому Волжскому пути.

В 1192 году по повелению великого князя, как сообщают летописи, ремонтируется земляной вал в Суздальском кремле, а по верху вала строится деревянная срубная изба.

Во время своего княжения Всеволод III Юрьевич повелел переделать Богородице-Рождественский собор и богато украсить его. В церковном строительстве главным помощником великого князя был епископ Иоанн, по инициативе которого началось устроение Космодамианского монастыря на Яруновой горе[10].

Перед смертью князь Всеволод Большое Гнездо рассорился со своим старшим сыном Константином и преемником себе назначил своего второго сына — Юрия. Это было не по правилам, не по старине, и он понимал это, поэтому созвал во Владимире бояр и купцов со всех городов и со всей земли, а также духовенство во главе с епископом. И потребовал, чтобы все они присягнули Юрию как будущему великому князю. Всеволод III рассчитывал, что, связанные присягой, они будут крепче стоять за Юрия, если против того выступит старший брат. Но на этот раз князь ошибся: после его смерти многие бояре перешли на сторону Константина, и сразу же началась четырехлетняя тяжба за великое владимирское княжение, а вернее сказать, — война между братьями.

Могущественная держава Всеволода III распалась на ряд самостоятельных княжеств, которые в политическом отношении были малоустойчивыми. В 1212 году в Суздале и Владимире начал править Юрий (второй сын князя Всеволода III), а в Ростове и Ярославле — старший сын Константин Всеволодович, но каждый, естественно, желал единовластия. Новгородский князь Мстислав Храбрый принял сторону Константина и сначала советовал Юрию примириться с братом, но тот отвечал, что его храбрые суздальцы закидают новгородцев одними седлами. Тщетно говорили мудрые и опытные бояре князю Юрию и его союзникам: "Новгородцы, псковичи и смольняне окрепли в битвах междоусобных; владимирцы и суздальцы к ним не привыкли, им не выдержать храбрейшего и опытнейшего из вождей".

Новгородский князь Мстислав Храбрый своих воинов ободрил перед сражением краткой речью: "Сражайтесь, как хотите, — пешие или на конях". Новгородцы отвечали: "Сразимся пешие, как отцы наши под Суздалем", — и устремились в кровопролитное сражение. Битва произошла в 1216 году на обширном Липицком поле (под Юрьевом-Польском); в ней погибли 9233 суздальца, и только шестьдесят человек были взяты в плен.

Князь Константин Всеволодович обладал силой воли и самостоятельностью, был деятельным правителем. При отце своем он правил Новгородом, не уступал брату Юрию Ростова, воевал с братьями, участвовавшими в Липицкой битве, после которой стал великим князем Владимирским, а Юрий Всеволодович получил Городец Радилов. Свою победу и восхождение на владимирский стол князь Константин Всеволодович отметил созданием многих икон, композиции которых должны были в символических образах прославлять его торжество. Он строил церкви и монастыри, покровительствовал наукам, устроил училище, которому подарил свою богатую библиотеку, а также завещал усадьбу. Как великий князь, он имел право чеканить монету, однако, достигнув своей цели и чувствуя приближение смерти, захотел утешить изгнанного брата своего, призвал его к себе, объявил наследником великого княжения и дал ему Суздаль. Князь Юрий Всеволодович два года правил в Суздале, а после смерти брата Константина стал в 1219 году великим князем.

По летописным свидетельствам, князь Юрий Всеволодович является полной противоположностью отцу; он был недобрым по отношению к своим младшим братьям, оставленным ему отцом "на руки", к тому же хитрым и корыстолюбивым. Надменный на словах, князь Юрий II Всеволодович был не особо храбрым и не особо воинственным деятелем. Наученный горьким поражением в Липицкой битве, он избегал войн и старался все ссоры и раздоры с соседями улаживать мирно. Не спускал он только иноземцам, если те вторгались в русские пределы. Для защиты своих владений от мордвы он построил Нижний Новгород при впадении Оки в Волгу, и о походе его в эти края сохранилось несколько преданий.

В одном из них говорится, что на том месте, где теперь стоит построенный князем Юрием Всеволодовичем город, в стародавние времена жил знатный мордвин по имени Скворец. Женат он был на семнадцати женах, от которых имел семнадцать сыновей; жили они все вместе, занимаясь скотоводством. Однажды Скворец захотел узнать судьбу своих детей и спросил об этом у чародея Дятела (тоже мордвина), жившего в горном ущелье около Оки. И тот ответил, что если дети его будут жить мирно и в согласии друг с другом, то долго будут владеть этими землями. Если же начнутся между ними раздоры, то придут сюда русские, покорят их и построят здесь крепкий город. После этого ответа Дятел умер, а вскоре скончался и Скворец. Сыновья и внуки его жили между собой в мире, но потомки их размножились и стали враждовать друг с другом. И вскоре исполнилось предсказание чародея: сначала князь Андрей Боголюбский согнал их с устья Оки, а потом пришел другой князь и поставил на Дятловых горах новый город. Это очень не понравилось местным племенам, и те сразу же участили свои набеги на русские земли. Князю Юрию не раз приходилось ходить с войском в их края, и благодаря этим походам русские владения расширились на восток.

Княжение Юрия II Всеволодовича было благодетельным для Северо-Восточной Руси. Земли ее населялись и богатели, в них строились церкви и монастыри, а искусство поднялось на такую высоту, что русские не нуждались больше в иностранных мастерах. У нас появились свои строители и иконописцы, а ростовский владыка Кирилл основал книгохранилище, где под его руководством с греческого языка переводились и переписывались разные сочинения духовного содержания. Княжна Евфросиния завела в Суздале училище для девочек, в котором их обучали грамоте, письму и церковному пению.

Эта книжная образованность, на первый взгляд, может показаться и не особенно великой, но все же она была выше южнорусской. Там все зачатки просвещения, появившиеся еще во времена святого равноапостольного князя Владимира, погибали от внутренних неурядиц и половецких разорений. Здесь же, на севере Руси, стояли покой и тишина, без которых невозможно развитие общественной и государственной жизни. К сожалению, это развитие и здесь было вскоре прервано татарским нашествием и варварским погромом Ростово-Суздальской земли.

Во время татаро-монгольского нашествия и после него

Впервые Русская земля услышала о татарах еще в 1223 году, но на самой Руси страшные поработители появились лишь полтора десятилетия спустя. В начале февраля 1238 года подступили они со всех сторон к Владимиру, увидели много златоверхих храмов и теремов и поняли, что добыча их здесь ждет такая — на конях не увезти. А горожане смотрели с крепостных стен, как черным дымом застилается небо, и поняли, что конец им приходит. Но не испугались и не оробели, а только крепче сжали в руках мечи и топоры.

Когда хан Батый стоял под стенами Владимира, готовясь к решительному приступу, часть многочисленной рати его под предводительством Бастыря подступила к Суздалю, а там никаких русских полков не стояло. Близ города и столетия спустя были видны следы траншей и окопов, за которыми засели суздальцы. А в семнадцати верстах от Владимира находится так называемый Батыев курган, о котором в памяти народной сохранились два предания. Согласно одному из них, хан Батый, готовя городу участь Владимира, отправил туда часть войска, и холм (ныне он называется курганом) был насыпан в подножии его богатой ставки с золотой маковкой наверху.

Второе предание повествует о том, будто на поле, посреди которого находится курган, произошло сражение монголо-татар с суздальцами, которые шли на помощь разоренному уже Владимиру. Слух о жестокости вражеского войска придавал им силы и мужество, но силы были неравными, и суздальцы потерпели поражение. В том сражении пало также много завоевателей, над ними и был насыпан этот курган-памятник.

Вторая версия кажется более вероятной, так как в Лаврентьевской летописи сказано, что татары, подойдя к Владимиру, действительно направили путь свой к Суздалю. Горожане, услышав о грозящей Владимиру опасности, поспешили на помощь, чтобы увеличить силы владимирцев. Но татары опередили их: "Станы свое урядивъ у города Володимера, а сами идоша и взяша Суздаль".

Город был сожжен и разграблен. "И святую Богородицу разграбиша, — повествует летописец, — и двор княжь огнем пожгоша, монастырь святого Димитрия пожгоша, а прочия разграбиша; а черньцы и черницы старыя и попы, и слепые и хромые, и глухия и трудоватыя, и люди все иссекоша, а что чернець уных (юных. — Н.К) и черниц, и попов и попадий и диаконы и жены их, и дочери и сыны их, то все сведоша в станы своя".

От Суздаля остались развалины и груды пепла, за которыми высились обгорелые церкви, а посреди всего этого ужаса, словно тени, бродили горожане, спасшиеся от плена и смерти в Ризоположенском монастыре, который хоть и стоял вне укреплений и ничем не был защищен, но остался цел и невредим. Татары хотели захватить эту обитель, но, как рассказывает предание, огненный столп, нисходивший с неба, заставил их удалиться. На другой день они спешно пошли на приступ монастырских стен под руководством самого Бастыря, и вдруг обитель исчезла. Татары отступили — и монастырь вновь стал виден. Враги не смогли приблизиться к этому месту и когда сам хан Батый явился под стены обители. Три раза повторялось это явление, после чего устрашенный неприятель в испуге отступил. Молитвами преподобной Евфросинии Суздальской все инокини, жившие в обители, остались живы, и сам монастырь уцелел от всеобщей разрухи.

О последствиях татаро-монгольского нашествия владимирский епископ Серапион выразился так: "Села наши лядиною поростоша" (то есть пашенная земля заросла мелколесьем). Исключительное опустошение земли Русской и причиненное народу разорение отмечал и францисканский монах Плано Карпини, побывавший на Руси в 1246 году. По его словам, татары "произвели великое избиение в земле Руссии; разрушили города и крепости и убили много людей". Проезжая через многие русские земли, он везде находил "бесчисленные головы и кости мертвых людей, лежавшие на поле".

В Европе татарские разорения продолжались до 1242 года, а потом монгольские завоеватели двинулись на Нижнюю Волгу, где через год оформилась Золотая Орда во главе с ханом Батыем. И с тех пор на долгое время русские княжества стали данниками Орды. Таким образом, Русь приняла всю тяжесть монголо-татарского нашествия и тем самым спасла народы Европы от кочевников. В связи с этим следует всегда помнить слова А.С. Пушкина: "России определено было высокое предназначение. Ее необозримые равнины пошагали силу монголов и остановили их нашествие на самом краю Европы; варвары не осмелились оставить у себя в тылу порабощенную Русь и возвратились на степи своего востока. Образующееся просвещение было спасено растерзанной и издыхающей Россией".

Жителям Суздальского княжества Батыево нашествие тоже принесло большие разрушения: "Несть места, ни веси, ни сел, тацех редко, идеже не воеваша на Суждальской земли и взяша городов 14 опрочь свобод и погостовъ в один месяц феврал". Однако тяжелые и унизительные годы татаро-монгольского ига были только началом бедствий Суздаля. В битве на реке Сить погиб великий князь Юрий Всеволодович; его брат Ярослав, не пошедший с полками на Сить, в 1238 году занял великокняжеский престол Владимирский, а Суздаль отдал своему брату Святославу[11]. Тот пробыл на суздальском столе до 1246 года, когда сам стал великим князем Владимирским, но ненадолго.

По воле хана Батыя на княжение был посажен Андрей Ярославин — третий сын великого князя Ярослава Всеволодовича. После смерти отца он в 1247 году вместе с Александром Невским поехал в Волжскую Орду, а оттуда к великому хану в Монголию. Из этого трудного путешествия он вернулся через два года с ярлыком на великое княжение Владимирское, хотя и не был старшим братом. Но во Владимире он княжил недолго. В 1152 году князь Александр Невский съездил на Дон к Сартаку (сыну хана Батыя), который тогда управлял Ордой, с жалобой на Андрея Ярославича, что тот не по старшинству получил великое княжение и не сполна платит хану дань.

Против Андрея Ярославича татары в 1252 году двинули огромное войско, но молодой, пылкий и гордый князь не хотел зависеть от воли татарского хана. Узнав о нашествии, он воскликнул: "Доколе нам между собой ссориться и наводить татар; лучше бежать в чужую землю, чем дружить с татарами и служить им!". Не подчинившись приказам ханской ставки, князь вынужден был бежать со всем семейством своим и боярами, но татары настигли их около Переяславля; многие тоща погибли или попали в плен, но князю удалось уйти. Тогда он стал искать спасения сначала в Новгороде, а оттуда отправился в Швецию.

Но прошло время, прошел и порыв негодования — рассудок победил страсти, сердце князя Андрея Ярославича затосковало по родине, и в 1256 году, благодаря заступничеству перед ханом Александра Невского (его старшего брата), он вернулся в отчизну свою и снова стал править в Суздале.

Узнав о намерении татар обложить русский народ данью, он вместе с князем Александром Невским через пять лет ездил в Орду в надежде отвратить эту тягость, и с того времени Суздальское княжество окончательно выделилось из состава княжества Владимирского. Но поездка в Орду не дала результатов, и вскоре в Суздаль приехали чиновники татарские, которые переписали все Суздальские земли, пересчитали всех городских жителей и поставили баскаков для сбора дани[12].

Георгий Андреевич, занявший суздальский стол после смерти отца, тоже заботился о своих подданных и мирно княжил шестнадцать лет. Правда, он больше проживал в Нижнем Новгороде. Народ, успокоенный относительной тишиной и правлением милостивого князя, постепенно начал забывать о перенесенных бедствиях.

После смерти Георгия Андреевича в Суздале стал княжить его брат Михаил Андреевич, но он умер бездетным в 1305 году, и на суздальский стол вступил третий брат — Василий Андреевич, в правление которого произошли тяжкие, но уже испытанные суздальцами бедствия. Татары, помогая Андрею Александровичу и желая незаконно возвести его на великокняжеский престол, в числе многих городов дважды разоряли Суздаль (в 1281 и 1293 гг.).

После Василия Андреевича в Суздале правил умный, хотя и несколько слабый князь Александр Васильевич; слабость его заключалась в том, что он уступил право на великокняжеский престол московскому князю Ивану Калите, признал над собой некоторую зависимость от Москвы и даже ходил по воле московского князя на тверского князя Александра (в 1327 и 1329 гг.). Но во время его княжения в Суздале была создана самостоятельная епархия, во главе которой встал монах Даниил, получивший епископский сан из рук Константинопольского патриарха.

После смерти Ивана Калиты князь суздальский Константин Васильевич мог объявить себя, по праву старшинства, наследником великокняжеского престола, но Симеон Гордый (сын Ивана Калиты и богатейший из всех князей) одержал над ним верх, и хан Узбек его объявил великим князем. Все остальные князья должны были ему повиноваться как главе и старейшему.

Суздальско-нижегородский князь Константин Васильевич

Несмотря на все тяготы и бедствия татаро-монгольских набегов, удельный город Суздаль на короткое время занял в этот период более выдающееся положение. Московские князья после смерти Ивана Калиты еще не были сильны настолько, чтобы захватать под свою власть этот удел. Однако зависимость от Москвы сильно тяготила Суздаль, и город начал борьбу за свою самостоятельность. В этом отношении выдающейся личностью был князь Константин Васильевич: "Он княжил честно и грозно, оберегая свою отчизну от сильных князей и от татар". Чтобы отдалиться от все возрастающих притязаний Москвы, города Нижний Новгород и Городец на Волге образовали отдельное самостоятельное княжество, и в 1350 году князь Константин Васильевич даже перенес столицу из Суздаля в Нижний Новгород — подальше от Москвы.

В Нижнем Новгороде князь начинает широко осваивать земли, с его именем связано и каменное строительство в самом городе, в частности, возведение каменного собора. Границы Суздальско-Нижегородского княжества охватывали все Поволжье до Юрьевца на севере и реки Сузы на юге, проходили по реке Клязьме, захватывая северную часть бывшего Вязниковского уезда, а также занимали Суздальский и Шуйский уезды. Кроме Суздаля и Нижнего Новгорода в состав княжества входили и такие города, как Городец, Бережец, Юрьевец и Шуя.

В княжение Константина Васильевича в Суздале свирепствовала страшная моровая язва, вошедшая в историю под названием "черная смерть"; заболевший человек начинал плевать кровью и через два-три дня умирал в мучениях. Летописцы того времени сообщали: "Нельзя изобразить зрелища столь жестокого; юноши и старцы, супруг, дети лежали в гробах друг подле друга; в один день исчезали целые семейства". Не хватало времени для погребения умерших, и страшные, обезображенные трупы подолгу валялись на улицах.

"Черная смерть" и меч татарский истребили большую часть городских жителей. Торговля суздальцев с болгарами, которые доставляли сюда хлеб в случае неурожая и ремесленные товары с Востока, прекратилась. Каменное строительство в Суздале надолго замирает, а от деревянных построек XIII–XV веков не сохранилось никакого следа.

Город все время оставался вотчиной князя Константина Васильевича, у которого было четверо сыновей — Андрей, Дмитрий, Борис и еще один Дмитрий (по прозвищу Ноготь). Став после смерти отца главой Суздальско-Нижегородского княжества, Андрей Константинович[13] дал своим братьям Дмитрию (Фоме) и Борису уделы[14]. Дмитрий Константинович (старший) получил в удел Суздаль[15].

В 1359 году скончался великий князь московский Иоанн II Красный (сын Ивана Калиты), наследником которого стал его старший сын Дмитрий Иванович (будущий Донской). Воспользовавшись малолетством великого князя московского, суздальский князь Дмитрий Константинович вместе с братом Андреем ездил в Орду, поднес хану Наврусу богатые дары и получил от него ярлык и на великое княжение Владимирское. Современники увидели в этом несправедливость, так как уже привыкли видеть московских князей великими князьями.

Князь Дмитрий Константинович торжественно въехал во Владимир, принял благословение от митрополита Московского Алексия и сделался великим князем. Новгородцы охотно подчинились его наместникам, однако московские бояре решили вступиться за права своего малолетнего князя. Московские войска под предводительством юного Дмитрия Ивановича пошли к Владимиру, князь Дмитрий Константинович бежал без всякого сопротивления в Суздаль и вновь стал княжить в наследственном уделе. Он все еще оставался независимым…

Князь Дмитрий Константинович и в другой раз объявил себя великим князем и взял себе Владимир. И тогда выступивший с полками московскими князь Дмитрий Иванович выгнал его из Владимира и осадил в самом Суздале. Город не мог долго сопротивляться, да и зачем было проливать кровь русскую? Что мог сделать князь Дмитрий Константинович против могущественного князя Московского? Он вынужден был покориться, и ему даже позволили властвовать, но уже как присягнувшему Москве. Так рушилась более чем вековая независимость Суздаля[16].

В 1365 году скончался нижегородский князь Андрей Константинович (старший из сыновей суздальского князя Константина Васильевича), и между младшими братьями — Борисом и Дмитрием Константиновичами — разгорелась борьба за Нижний Новгород. Великий князь московский Дмитрий Иванович выступил на стороне Дмитрия Константиновича; чтобы примирить братьев, в город приезжал и преподобный Сергий Радонежский, но те не захотели примирения. После этого московский князь дал Дмитрию Константиновичу войско, при виде которого князь Борис Константинович уступил Нижний Новгород брату, а сам ушел в Городец.

После смерти князя Дмитрия Константиновича его сыновья Симеон и Василий по прозвищу Кирдяпа отправились в Орду. Хан Тохтамыш отдал Нижний Новгород их дяде князю Борису Константиновичу, Суздаль — князю Симеону Дмитриевичу, а Василия Кирдяпу оставил у себя заложником. Тот находился в Орде вплоть до 1388 года, а потом, умилостивив хана, выпросился на родину и получил себе в удел Городец, хотя все права имел на Суздаль. Не довольствуясь доставшимся ему уделом, он отнял Нижний Новгород у дяди своего Бориса Константиновича, но уже в 1390 году вынужден был возвратить город, потому что к этому времени умер его верный союзник московский князь Дмитрий Донской.

На великокняжеский престол взошел Василий Дмитриевич (сын Дмитрия Донского), сумевший навсегда присоединить к Московскому княжеству и Городец, и Нижний Новгород, и Суздаль. Однако нижегородский князь Борис Константинович в 1391 году поехал в Орду, где его благосклонно встретил хан Тохтамыш. Вернувшись на родину с ханской грамотой, он послал бояр своих в Нижний Новгород, но новгородцы сами выдали своего князя, а приверженцев его разослали в заточение по разным городам. В следующем году великий московский князь Василий I Дмитриевич через предательство нижегородского вельможи Румянца и за огромную сумму золотом и серебром купил в Орде ярлык, завладел Нижним Новгородом и Суздалем и присоединил их к Московскому княжеству. "Князя Бориса Константиновича, — сказано в Никоновской летописи, — и с женою его и с детьми и доброхотов его повеле великий князь по градам развести и веригы железными связати"[17].

На рубеже XIV–XV веков Суздаль в какой-то мере все еще сохранял свою самостоятельность. После князя Бориса Константиновича там княжил его сын Даниил, который одно время был князем в Нижнем Новгороде и во Владимире. Он долгое время боролся против московских князей, а в Суздале в это время княжили сыновья Василия Кирдяпы, которые примирились с великим князем московским и с его разрешения владели своей вотчиной. Однако двое из них — Иоанн и Даниил — отступили от московского князя и одно время действовали против него.

После падения Суздальско-Нижегородского княжества Суздаль окончательно теряет свою самостоятельность и то политическое значение, какое имел в самостоятельном удельном княжении как столица своих князей. В город был направлен наместник, и, по словам летописи, московские князья "взяли наконец свою волю над суздальскими князьями". Великий князь Московский Василий Дмитриевич был в Нижнем Новгороде, учредил правление в Нижегородской, Суздальской и Городецкой областях и поставил в них наместником Дмитрия Александровича Всеволожу.

К тому же город оказался в стороне от важных торговых путей, однако он оставался крупным религиозным центром, и к святыням Суздаля, к открываемым мощам местночтимых святых угодников Божиих стекались тысячи паломников и богомольцев. До окончательного подчинения Московскому государству Суздаль был еще многолюдным и богатейшим городом, а жители его, по словам летописей, славились "досужеством в художестве и промыслах". У Н.М. Карамзина в "Истории Государства Российского" об этом сказано следующее: "Так рушилось, со своими уделами, княжество Суздальское, коего именем долго называлась Держава, основанная Андреем Боголюбским, или все области северо-восточной России, между пределами Новгородскими, Смоленскими, Черниговскими и Рязанскими".

Окончательное присоединение Суздаля к Москве

По завещанию 1423 года великий князь московский Василий I передал Нижний Новгород своему сыну Василию, но Суздаль в этом документе не упоминался. Василий II Васильевич вступил на княжеский престол 10-летним мальчиком, а через четыре года в стране наступили сначала жестокая засуха, а за ней — голод и мор. Внешние враги не преминули воспользоваться этой обстановкой, и уже в 1427 году возобновились нападки литовского князя Витовта, который направил свои войска к Пскову.

Через некоторое время на русский престол стал претендовать звенигородский князь Юрий Дмитриевич (сын Дмитрия Донского и дядя Василия II), и князьям пришлось ехать в Орду, чтобы хан Улуг-Мехмет утвердил одного из них на престоле. Иван Всеволжский (ближний боярин великого князя Василия II) своими хитрыми речами улестил хана, и тот утвердил на московском престоле Василия II. Однако борьба между дядей и племянником продолжалась, а потом в нее втянулись и сыновья Юрия Дмитриевича. Из них настойчивей других к власти стремился Василий Косой. Устав от претензий и интриг двоюродных братьев, Василий II приказал схватить Василия Косого и ослепить его, после чего другие братья — Дмитрий Шемяка и Дмитрий Красный — признали его старшинство.

Внуки Василия Кирдяпы (Василий и Федор Юрьевичи) пытались вернуть Суздалю независимость, и последняя попытка подобного рода относится к весне 1445 года, когда казанский хан Улуг-Мехмет осадил Нижний Новгород, а своих сыновей Мамутека и Ягуба послал к Суздалю.

Русское войско, состоявшее всего из полутора тысяч человек, возглавил московский князь Василий II Васильевич, стан которого расположился близ города — на берегу речки Каменки. Татарские войска перешли Нерль, и у стек Спасо-Евфимьеского монастыря разыгралось кровопролитное сражение. Первым натиском русское войско обратило неприятеля в бегство, но вскоре татары оправились и окружили русских. Многочисленность неприятеля одолела мужество и самоотверженность русских воинов, и те потерпели поражение. Большая часть из них погибла, и лишь немногим удалось спастись. Сам князь, тяжело раненный, и многие знатные бояре попали в плен.

После победы над суздальцами татарские военачальники обосновались в монастыре, но не жгли и не грабили его, а только совершали отсюда набеги на соседние селения. Сняв с пленного князя Московского золотые кресты, они отослали их в Москву к матери его и супруге в знак своей победы над ним.

Так как князь Василий II Васильевич попал в плен, то великий стол московский захватил его двоюродный брат Дми-трий Юрьевич Шемяка, действовавший в союзе с можайским князем Иваном Андреевичем и при поддержке тверского князя Бориса. Дмитрий Шемяка направил хану письмо с просьбой держать у себя пленного князя вечно, а ему отдать ярлык на великое княжение. Но за Василия II заплатили большой выкуп, и в октябре 1445 года хан выпустил его на свободу.

Вернувшись в Москву, великий князь резко увеличил размер дани, а также начал раздавать земли татарам для поселений. Народ возроптал, и число сторонников Дмитрия Шемяки быстро увеличивалось. Он захватил Москву, в отместку за Василия Косого ослепил князя Василия II и сослал его сначала в Углич, а потом в Вологду. Однако Дмитрий Шемяка опасался за совершенное злодеяние народного гнева, поэтому захотел привязать к себе некоторых бояр благодеяниями. Потомки Василия Кирдяпы наследовали гордый дух предков и были враждебно настроены по отношению к Василию II Темному, так что лучших союзников Шемяке и не нужно было.

Он призвал к себе суздальских князей Василия и Федора Юрьевичей, с которыми заключил договор о восстановлении независимости Суздаля (взяв его назад у сподвижника своего Иоанна Можайского). Он отдал им также Городец, Нижний Новгород и Вятку; князья Василий и Федор Юрьевичи стали совершенно независимы от Москвы, и великому князю принадлежало только право старейшинства.

Однако московское боярство стояло за князя Василия II Темного, поэтому сделало все возможное, чтобы возвратить его на московский великокняжеский стол. В 1453 году великий князь сбросил Дмитрия Шемяку с московского стола и поначалу милостиво поступил с суздальскими князьями[18]. Василий и Федор Юрьевичи к этому времени уже умерли, и суздальским князем был Иоанн Васильевич (сын Василия Юрьевича). В деле княжения принимали участие и его братья Андрей и Симеон.

Великий князь Василий И Темный в договоре, заключенном с суздальскими князьями, дозволил им господствовать в уделах, которые они получили от Шемяки. За это они должны были признать его повелителем, отдать все древние ярлыки ханские, новых не брать и вообще прекратить все отношения с Ордой. По договору 1451 года суздальские князья вступили во владение своими суздальскими и шуйскими землями уже как простые вотчинники и перешли, таким образом, в разряд служилого боярства московского.

Последним из удельных князей суздальских был Василий Васильевич по прозванию Гребенка, отдавшийся на волю великого князя Московского.

В 1469 году великий князь Московский Иван III решил пойти в поход на царство Казанское. Часть русских войск села в Суздале на суда и, соединившись на Клязьме с владимирцами, прибыла в Нижний Новгород. В результате этого похода царь Казанский заключил мир с великим князем Иваном III и отпустил всех пленных, взятых в течение 40 лет.

В 1549 году его внук Иван Грозный решился окончательно покорить Казань, а когда это случилось, счастливый царь поспешил отблагодарить Господа за победу и сразу же по приезде в Суздаль поспешил в Покровский монастырь и в знак памяти оставил здесь богатый образ Грузинской Божией Матери. Однако в правление "грозного царя" суздальцы испытали и много бедствий, так как Суздаль вошел в число городов, составивших опричнину. Многие именитые горожане вынуждены были оставить свои дома; лишенные имущества, они уходили куда глаза глядят и гибли от мороза среди глубоких сугробов.

Суздальский священник Симеон

Настоящая глава, на первый взгляд, может показаться мало имеющей отношение к нашему повествованию. Начнем мы ее с рассказа о Византийской империи, столь далекой от Суздаля, но читатель убедится, что отступление это имеет самое прямое отношение к истории города и составляет одну из славнейших страниц его.

Под ударами крестоносцев и турок одряхлевшая Византийская империя к XV веку уже клонилась к падению. От некогда могущественного государства к тому времени оставались только город Константинополь с частью окрестностей, несколько островков между Грецией и Малой Азией и кусочек земли на юге Греции. Все остальное было уже захвачено турками, а что они не заняли, находилось в руках итальянцев. Византийский император был подданным султана и без его ведома не мог предпринять ни одного важного политического шага. Полусвободное существование Византийской империи было непрочным, и дни Константинополя были сочтены. Власти Византии мучительно искали выход из создавшегося положения, и правивший тогда император Иоанн VI Палеолог даже готов был пойти на союз с западными государями, чтобы получить их помощь для борьбы с турками.

Папу склонить к этому союзу можно было только соединением Восточной и Западной церквей, и со стороны греков более всего хлопотал об унии император, который смотрел на нее как на чисто политический акт. Греческие же церковные иерархи и народ всегда были "против", так как видели в ней подчинение Восточной церкви папе римскому.

Иосиф Бриенний (византийский полемист XV века) писал тогда: "Пусть никто не обманывается обольстительными надеждами, что италийские союзнические войска рано или поздно придут к нам. Хотя они притворяются, что станут на нашу защиту, но они возьмут оружие для того, чтобы разрушить наш город, народ и имя". Однако император Иоанн VI Палеолог решился для спасения империи пойти на крайнее средство — ради политических выгод подчиниться Риму и, презрев помощь Божию, понадеяться на помощь царя земного. 24 ноября 1437 года многочисленная греческая делегация, состоявшая из нескольких сотен человек и возглавляемая императором, отбыла сначала в Венецию, а оттуда уже в Феррару.

Уже по прибытии в Феррару греческие иерархи стали испытывать от латинян оскорбления: так, папа Евгений IV потребовал, чтобы Константинопольский патриарх Иосиф поцеловал его туфлю, как того требовал католический обычай. И только после решительного отказа Константинопольского патриарха отказался от своего требования.

Император Иоанн VI Палеолог хотел, чтобы уния между Церквями была заключена на каких-то общих положениях, церковная сторона дела стояла для него на втором плане. Папа же Евгений IV был человеком исключительной силы воли и умел проводить свои планы не только лаской, но и силой. Он настойчиво предлагал образовать комиссию из представителей обеих Церквей, которой было бы поручено выяснить пункты расхождения между ними, исследовать их и наметить пути к заключению унии. Основных таких пунктов было несколько: об исхождении Святого Духа и от Сына (в догматах Русской православной церкви — только от Отца); вопросы о чистилище и очистительном огне, первенстве папы римского, совершении богослужений на опресноках и др.

Ни в догматических спорах Восточной церкви с папским престолом, ни в политической борьбе Византийской империи русские не принимали никакого участия. Но так как в то время формально они подчинялись Восточной церкви, то в известной степени делили с ней все превратности судьбы. И авторитет Константинополя был для Москвы еще столь высок, что великий князь Василий II около Пасхи 1437 года принял навязанного ему митрополита Исидора самым милостивым образом[19]. После торжественной встречи новому митрополиту был устроен обычный царский стол и преподнесены традиционные подарки.

Особа владыки Исидора произвела на окружающих самое внушительное впечатление, но только до того момента, как он заговорил о готовившемся соборе, на котором делегаты Восточной и Западной церквей должны были выработать условия унии. К участию в этом лжесоборе он и должен был склонить русских. Князь Василий II, воспитанный в уважении к старине, сразу же утратил свою приветливость, так он был поражен замыслами митрополита Исидора: "Как — глава Русской церкви — будет заседать вместе с погаными латинянами? Он будет обсуждать с ними вопросы веры? Станет содействовать соединению Церквей?".

Московскому великому князю было от чего расстроиться, ведь сами же греки убеждали его, что законными и святыми можно признавать только семь первых Вселенских соборов. Все последующие объявлялись недействительными, а теперь что же получается — митрополит Исидор сам готов забыть об этом и настаивает на участии в соборе? Наконец, уступив настойчивости митрополита, великий князь Василий II предупредил его: "Отцы и деды наши не хотели слышать о соединении законов греческого и римского, я сам не желаю сего. Нового и чужого не привози нам — мы того не примем".

В Италию с митрополитом Исидором отправились Суздальский епископ Авраамий, священник одной из суздальских церквей Симеон, боярин Фома Матвеев (последнего источники называют посланником тверского князя) и другие духовные лица (десять человек), а также многочисленная светская свита (около 100 человек, а поезд делегации состоял из двухсот коней). Никогда еще из Москвы не отправлялось столь многочисленное посольство в такой дальний путь и с такой важной миссией[20]

Митрополит Исидор поклялся князю стоять за Православие, но как только границы Русской земли остались за спиной, он в городе Юрьеве-Литовском даже не пошел в православный храм, а направился с немцами в костел. Спутники его ужаснулись и с того времени уже не имели к нему доверия.

На соборе во Флоренции православных лестью, подкупом и насилием принуждали подписать определения о соединении церквей. Суздальский епископ Авраамий за отказ поставить свое имя восемь дней провел в заключении, и уступил он только неистовому патрона — митрополита Исидора, который не остановился даже перед тем, чтобы бросить своего собрата в темницу. Но нам ли, людям нынешнего времени, не понимать, что наличие под документом "собственноручной подписи" не всегда свидетельствует о "чистосердечии" подписавшего его лица! И не нам судить "смиренного" епископа Авраамия…

Однако греческие патриархи под влиянием требований и угроз согласились на многие требований латинян и, в частности, на главенство папы римского. Относительно обрядовой стороны богослужений больших споров во время работы собора не происходило, так как латиняне согласились одинаково допускать обряды как латинской, так и греческой церкви. Когда, таким образом, соглашение было достигнуто, был составлен Акт соединения Церквей, который подписали все греческие иерархи, кроме митрополита Эфесского Марка и Константинопольского патриарха Иосифа[21]. Папа, не увидев подписи митрополита Марка, откровенно сказал: "Мы ничего не добились", но все-таки Акт соединения церквей был торжественно прочитан (на латинском и греческом языках) в соборной церкви Флоренции.

Папа Евгений IV хотел, чтобы память о счастливом примирении Церквей сохранилась не только на пергаменте, но также в камне и бронзе. И самым прочным из них стал памятник из металла. Кроме медали в память о Флорентийском соборе великий понтифик приказал вырезать несколько характерных сцен на бронзовых дверях храма Св. Петра: император, садящийся в Константинополе на пароход, чтобы ехать в Италию; император, преклоняющий колени перед папой; император присутствует на заседании собора и, наконец, император, отправляющийся из Венеции на родину. По словам папы, это творение должно было свидетельствовать о том, что стена, столь долго разделявшая Восток и Запад, разрушена. Именно так понимал это событие и митрополит Исидор.

Однако русская делегация не разделяла его мнения, и члены ее не скрывали своего недовольства. Не желая участвовать в вероотступничестве, суздальский священник Симеон выступил на Соборе с обличениями. В связи с этим обстановка накалилась, и тогда он и посол тверского князя Фома тайно бежали "из Флорензы", потому что уже тогда предки наши осознавали ценность Православной веры. Только более чем через век появится теория о "Москве — третьем Риме", но русские люди всегда понимали, что ничего нельзя отдать из тех священных догматов, которые приняты были нами от святых апостолов и которые получили свое полное и нерушимое определение на Вселенских соборах, руководимых Духом Святым. Все, в чем латинское учение расходится с догматами Православия, для нас является неприемлемым; мы ничем не можем пожертвовать, чтобы не отступить тем самым от Истины и жизни вечной.

В этом отношении очень интересны записки суздальского священника Симеона — единственного из русской делегации, кто письменно изложил свои впечатления о Флорентийском соборе. По его мнению, вся задача собора сводилась к своего рода финансовым и полицейским мероприятиям, и главный итог его можно объяснить только угрозами и подкупом. Как только папа видел, что прения по тому или иному вопросу не дают желаемых результатов, он переставал давать средства на содержание греческой делегации и требовал ее возвращения домой. Последнее обстоятельство приводило греков в крайнее смущение, так как приехали они в Италию на папских галерах, жили более 15 месяцев на его иждивении, и собственных денег для возвращения у них не было.

Из записок видно, что все внимание суздальского священника было привлечено личностью митрополита Эфесского Марка — непримиримого противника латинян. На четвертом заседании в Ферраре, когда все греческие епископы молчали, он встал и с кротостью упрекнул римского папу в том, что тот всегда именовал себя первым; в своих молитвах перестал упоминать императоров, отказался называть патриархов братьями… Святой Марк поставил в упрек папе, что тот отверг решения семи Вселенских соборов и уничтожил их постановления, приняв решения только восьмого собора ради того, чтобы добиться преобладания латинской веры над православием. Папа Евгений IV ничего не смог ответить на это, и за него говорили ученые теологи.

В дальнейшем рассказе суздальского священника митрополит Марк Эфесский еще не раз говорит о семи Вселенских соборах и о восьмом, созванном вопреки каноническим правилам. Молчаливых и пораженных латинян он изображает жертвой собственных заблуждений, так как происходящие события изобличают их ересь и торжество святого Марка. Так, "философ Иван, пытавшийся совратить его, падает мертвым у его ног"; Марк пророчески предсказывает "архимандриту Амвросию смерть в течение сорока дней"… Митрополит Эфесский Марк своими доводами защитил православный греческий догмат (об исхождении Духа Святош от Бога Отца), а новый римский опроверг, чем привел римлян в полное отчаяние. Недоступный соблазнам и угрозам, святой Марк отвергает и предложенное ему золото.

Есть у суздальского священника и рассказ о последнем заседании Флорентийского собора, когда была провозглашена уния. Он испытывает глубокую скорбь при виде греков, склонившихся на колени перед папой и целующих ему руку. И в отчаянии священник Симеон молится: "Господи, помилуй нас, грешных".

Вернувшись на Русь, священник Симеон не сразу направился в Суздаль, а задержался в Новгороде у архиепископа Евлогия. В 1441 году он оказался в Смоленске — в самый разгар восстания посадских людей. Какова была его роль в этом восстании — науке неизвестно, но когда город пал под натиском литовцев, сторонники митрополита Исидора схватили его, заковали и держали в строгом заточении. Только по требованию Москвы священника Симеона освободили, а потом отправили в Троице-Сергиев монастырь к игумену Зиновию. Через некоторое время священник Симеон вернулся в Новгород, так как в Суздаль к епископу Авраамию он уже не хотел возвращаться…

Смутное время

Смутное время принесло городу разорение, почти равное татарскому нашествию XIII века. То была пора, когда государственная власть, так долго и усиленно укреплявшаяся в Русской земле потомками Ивана Калиты, расшаталась из-за собственных внутренних волнений, а потом пала при вмешательстве в наши дела иноплеменных соседей — подданных короля польского. Московское правительство, по словам инокини Марфы (матери будущего царя Михаила Федоровича), "измалодушествовалось", изменило народным интересам, поддалось чуждому влиянию и было отвергнуто долготерпеливым, но оскорбившимся русским народом.

Особенно несчастным был для суздальцев 1608 год, когда царь Василий Иванович Шуйский был осажден в столице, а самозванец Лжедмитрий II жил в Тушине. Некоторые русские города стояли за царя, другие подчинились Тушинскому вору. В Суздаль явился с товарищами Бекегов, один из преданнейших приверженцев Лжедмитрия II, и объявил царя Василия Шуйского незаконным государем, Горожане, обольщенные его обещаниями и увлеченные примером дворянина Шилова, целовали крест самозванца. Через неделю Лжедмитрий II прислал архиепископу Суздальскому Галактиону и всем гражданам города благодарственное письмо, в котором обещал им различные льготы и милости. Грамота эта заканчивалась следующими словами: "А мы вас, за вашу службу и радение, пожалуем тем, чего у вас и на разуме нет".

Воеводой суздальским был поставлен Федор Плещеев, которого в городе прозвали "вором". Он был верным слугой Лжедмитрия II, и с тех пор Суздаль сделался главным местом сбора в здешнем крае литовцев, поляков и "русских воров". В 1609 году между прочими разорителями Московского государства пришел в Суздаль и удалой предводитель поляков пан Лисовский. Потерпев поражение под стенами Троице-Сергиевой лавры, ушел он от своего предводителя Яна Сапеги, и сначала поляки расположились в Свято-Покровском женском монастыре. Но, по преданию, в одну из ночей пану Лисовскому явилась во сне преподобная Соломония-София в иноческом одеянии, с горящей свечой и стала его жечь. И, проснувшись, польский воевода с ужасом отступил от святой обители…

Свой укрепленный лагерь поляки устроили на этот раз в Спасо-Евфимиевом монастыре. Отсюда они предпринимали походы на города, державшие сторону царя В.И. Шуйского, — Владимир, Ярославль, Шую и др. В Спасо-Евфимиевой обители отряды пана Лисовского держались до весны 1610 года, а когда уже совсем истощились его силы, польский воевода для дальнейшего грабительства отправился с атаманом Просовецким в Псков.

Но хотя суздальцы, присягнув Тушинскому вору, и получили от него похвальную грамоту, город и окрестности все равно подверглись такому жестокому разграблению, что и через двадцать лет следы перенесенных бедствии были еще весьма заметны[22]. В 1609 году воевода Федор Плещеев вынужден был жаловаться гетману Петру Сапеге на самоуправство польских панов: "Пахолики господине, литовские и казаки, стоечи в Суздале, воруют, дворовым и детям боярским и монастырям и посадским людям из Суздальского уезда разорение и насильство великое; женок и девок емлют, и села государевы, и дворянские, и детей боярских, и монастырские вотчины выграбили и пожгли". Однако никакие жалобы не помогали, и поляки продолжали бесчинствовать.

К счастью, "дружба" между поляками и суздальцами длилась недолго. Тяжкие налоги и та жестокость, с которой поляки выбивали их, возбудили негодование горожан, так что некоторые из них снова присягнули царю Василию Шуйскому. Но, окруженные литовцами и изменниками, они ничего не могли предпринять против поляков. Оставалось пока покориться своей участи и терпеть все притеснения грабителей.

Почти два года страдал Суздаль от буйства поляков, терпя тяжкое наказание за свою измену. Наверное, нет никаких причин оправдывать суздальцев, что изменили они по незнанию и сделали это принужденные силой. Были среди них, конечно, и такие, кто думал, что, принимая сторону Лжедмитрия II, они вступаются за правое дело и защищают отрасль рода Рюрикова. Однако многие видели в самозванце обманщика и изначально знали, что поступают против закона и совести, но из корыстных соображений шли на это.

Не имея основы в народной почве, государство Русское в Смутное время неминуемо должно было пасть. Но оно не рухнуло, потому что жив был русский народ, у которого был Бог. Всегда покорный, всегда терпеливый, народ забыл обиды московские и на развалинах скошенного, как трава, государства восстал в блеске и всеоружии Божией правды. На площади Нижнего Новгорода "излюбил" он "выборного от всея земли человека" — Кузьму Минина, "художеством говядаря", а для ратного устроения дел выбрал князя Дмитрия Михайловича Пожарского.

И встал народ с Кузьмой да с князем Дмитрием — "году не прошло, как от поляков, от Литвы и от русских воров" земля Русская была очищена, спасена вера православная и самобытность своя. За спасение свое государство заплатило Козьме Минину думским дворянством, а князю Дмитрию — думским чином.

В 1613 году на царство был избран Михаил Федорович Романов. Они стали служить новому царю, но на этом поприще особой славы не искали и вскоре сделались незаметными в длинном списке служилых людей московских.

Русь постепенно успокаивалась, однако во многих городах долго еще были видны следы страшного опустошения, долго люди русские с ужасом вспоминали о смуте. Суздаль оправлялся медленно, так как к прежним бедам прибавились еще набег крымских татар, грандиозный пожар 1644 года и страшная моровая язва, унесшая жизни более тысячи человек.

Никита пустосвят, дерзнувший спорить…

На одной из улочек Суздаля, рядом со Смоленской церковью, построенной жителями слободы Скучилиха, до сих пор сохранился неприметный на первый взгляд дом с простой тесовой крышей. Глядят на улицу-дорогу приземистые окна его, на которых стоят горшки с обыкновенными геранями и столетниками. И все же каким-то особым очарованием веет от этой белокаменной сводчатой постройки с просторной клетью внизу. Мужественная простота и строгость архитектурных линий этого "памятника архитектуры" создают гармоничную красоту — именно так строили на Руси в те далекие времена, а суздальские мастера были в том особенно искусны.

С тех пор минуло почти четыре века, и монастырская слободка Скучилиха превратилась за это время в центральную улицу города, но стоящий на ней белокаменный терем по-прежнему выглядит писаным красавцем. Писцовая книга города Суздаля свидетельствует, что на месте одного из городских домов в прежнее время находилось владение "монастырского портного Костьки, прозвище Добрынка Якимива" — отца суздальского священника Никиты, имя которого связано с историей русского раскола.

Был Никита Константинович Добрынин человеком незаурядным, самоучкой — таких называют "самородками". В 23 (или 24) года он был за редкие способности в чтении и пении поставлен попом Суздальского собора, и мог бы дослужиться до высоких церковных чинов, если бы не его настырность…

С вступлением на престол царя Алексея Михайловича у ревнителей истинной веры появилась надежда, ведь их идеи захватили и молодого царя. Царский духовник Стефан Внифатьев возглавил "Кружок ревнителей благочестия", который создали боголюбцы, называвшие себя "братия" (или "друзии"). Члены кружка хотели повысить нравственность и грамотность духовенства, упорядочить литургию, добивались исправления ошибок, которые вкрались в богослужебные книги по вине переписчиков; они обсуждали вопросы православной догматики, знакомились с полемической литературой против "латинства", которую издавали белорусские и украинские братства.

Однако члены "Кружка ревнителей благочестия" исправляли только мелкие описки и незначительные погрешности; крупные же ошибки, которые порой искажали смысл Священного Писания, они оставляли, так как считалось большим грехом изменять в молитвах целые выражения и слова, которые возносили к Богу их предки. В их числе был и суздальский священник Никита сын Добрынин, и в таких исправлениях с ними был согласен и патриарх Иосиф. Но вступивший после его смерти на патриарший престол Никон держался другого взгляда, поэтому члены "Кружка ревнителей благочестия" сильно заволновались, когда новый патриарх затеял "неладное". К чему вводить новшества, если Греческая церковь давно с Латинской соединилась, да и сама Греция под влияние турок попала? Это грекам у русских надо учиться, а не наоборот! И члены Кружка отказались повиноваться решению Собора 1654 года.

Так возникла оппозиция царю Алексею Михайловичу и патриарху Никону не только в Москве, но и в провинциальных российских городах. Движение это возглавили протопоп Аввакум и другие священники: они написали возражения по всем пунктам нововведений. Зачем русским людям греческие книги и греческие обряды? Свои лучше, по ним все святые на Руси молились и Богу угождали! Старина дедовская лучше, по ней предки наши не хуже других, а много лучше жили…

После подавления бунта в Соловецкой обители и гибели протопопа Аввакума движение раскола возглавил суздальский священник Никита Добрынин. В 1659 году он прибыл в Москву и подан на своего архиепископа Стефана донос, что тот уклоняется от православия. В челобитной, поданной Никитой Добрыниным, говорилось: "Служит церковные службы не по правилам, кровь христианскую проливает неповинно, всякого чина людей бьет палками, и от тех побоев многие поумирали".

Следствие не нашло вины архиепископа Стефана, и тот отрешил Никиту от священнического места, а грамоту об этом велел читать дьяку публично, чтобы другим неповадно было кляузничать. Никита изорвал грамоту, избил дьяка, проклял архиепископа и снова послал государю челобитную, в которой расписывал "преступления" архиепископа в мельчайших подробностях. На этот раз свидетели подтвердили многие показания Никиты, да и сам архиепископ Стефан, вызванный на собор 1660 года, сознался в некоторых прегрешениях. Тем не менее Собор не освободил Никиту от наложенного архиепископом наказания, и после этого тот не только не угомонился, но и продолжил свою деятельность.

Находясь под запрещением, Никита продолжал составлять свою "Челобитную", которая была окончена им в 1665 году Узнав о ее существовании, правительство немедленно конфисковало сочинение (со всеми подготовленными списками) и поручило написать на нее опровержение Газскому митрополиту Паисию. Но тот не знал русского языка и, вероятно, читал эту "Челобитную" в переводе Симеона Полоцкого (одного из лучших писателей того времени), однако составил на нее 31 "отражение". "Челобитная" Никиты Пустосвята была составлена с такой убедительностью и богословской состоятельностью, что для ее опровержения Симеон Полоцкий написал труд "Жезл Правления"[23], в котором взгляды "расколоучителя" рассматриваются им в тридцати "возобличениях".

Мнение Симеона Полоцкого всецело было принято церковным Собором 1666 года, на котором в присутствии автора сначала была зачитана "Челобитная", потом возражения на нее и сделаны попытки вразумить Никиту и его сподвижников. Однако сочинение Симеона Полоцкого оказалось неубедительным для "простецов", не нашедших в нем ответа на свои "сумнительства", а литературные достоинства трактата их мало интересовали[24]: "Это точно, что Симеон Полоцкий сложил на меня "Жезл Правления". Но "Жезл Правления", может, и пятой части, а то и того менее, не удовлетворил моих вопросов. Теперь затем и пришел, чтобы опрежь дали мне во всем ответы, а тогда и творите со мною, что хотите!".

Никита Пустосвят не только остался непреклонным, но бранными словами стал уличать архиереев в невежестве. Тогда Собор решил отлучить его от Церкви и заточить в темницу Николо-Угрешского монастыря. Никите грозила смертная казнь, и ради спасения жизни ему пришлось формально покаяться. В челобитных Собору и государю он просил о прощении, и 26 августа 1667 года по приказу царя его освободили и привезли в Москву, но сан не возвратили.

С тех пор и до начала стрелецкого восстания 1682 года о Никите Пустосвяте ничего не было слышно, хотя он оставался едва ли не последним крупным "расколоучителем", оставшимся в пределах русского государства.

Царь Алексей Михайлович умер, не оставив распоряжения о том, кто же должен будет занять престол. Наследник престола — царь Федор Алексеевич — скончался, тоже не утвердив за Петром царского достоинства, и царевна Софья подняла стрельцов на бунт. С.М. Соловьев в своем многотомном сочинении "История России с древнейших времен" писал, "что были еще люди… которые, по указанию царевны Софьи, хотели ухватиться за стрелецкие копья, чтобы выйти из тяжелого положения, дать торжество своему делу. Стрельцы избили бояр, возвратили старшинство старшему царевичу (Иоанну): они сильны поднять и старую благочестивую веру, которую гонят никонианцы".

Столица Московского государства была объята стрелецкими волнениями. В Титовом стрелецком полку уже на третий день после бунта рассуждали о том, чтобы подать челобитную, чтобы власти и патриарх открыто дали ответ о причинах их ненависти к старым книгам и обрядам. Челобитную властям весьма искусно составил инок Сергий из Олонецкого края; выслушав ее, стрельцы решили: "Подобает, братия, постоять за старую веру и кровь свою пролить за Христа-света; за тленное было головы свои положили, за Христа-света отчего не умереть!".

Никогда — ни раньше, ни позже — приверженцы старой веры не имели такого влияния и не получали такой, казалось бы, совершенно невероятной возможности — придти в царские палаты и в присутствии правительницы Софьи вступить в спор с патриархом. По совету князя Хованского (начальника Стрелецкого приказа) для участия в предстоящих прениях и был приглашен известный своим ораторским искусством суздальский священник Никита, который вошел в историю с именем Пустосвят. Старообрядцы признавали Никиту "столпом правоверия", церковные иерархи — "грубым, вредным и невежественным расколоучителем" (отсюда и значение его прозвища).

Прения о вере были назначены на 5 июля 1682 года, и проходить они должны были в Грановитой палате Московского Кремля. Дерзновенное поведение Никиты Пустосвята некоторые историки объясняют его желанием искупить грех вынужденного отступничества. Приверженцы старины с самого начала стремились придать событию значение сакральное, с эсхатологическим подтекстом. Должен был состояться не схоластический диспут[25], а подобие состязания святого пророка Илии со жрецами Ваала при горе Кармил, но старообрядцы старались просто "выкрикнуть свою правду".

Когда старообрядческие отцы вошли в Грановитую палату, патриарх Иоаким обратился к ним так: "Зачем пришли в царские палаты и чего требуете от нас?" — "Мы пришли к царям-государям, — ответил Никита, — побить челом о исправлении православной веры, чтоб дали нам свое праведное рассмотрение с вами, новыми законодавцами, и чтобы церкви Божии были в мире и согласии". На это патриарх ответил, что Никита и его товарищи не имеют права исправлять церковные дела, так как они еще "грамматического разума не коснулись". И Никита гордо возразил: "Мы пришли не о грамматике с тобою говорить, а о церковных догматах!". А догматы в "Челобитной" касались, в частности, следующих вопросов:

"Нынешние архиереи и патриархи по своему плотскому небрежению, весь церковный чин и устав, что содержит Божия Церковь, изменили и книги перепечатали не по преданию Св. Отцев и всю Христову веру превратили на свой разум: зачем архиереи при осенении берут крест в левую руку, а свечу — в правую;

— В новых книгах написано: "Господи Иисусе Христе, Боже наш!", а в старых — "Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас!";

— В новых книгах Богородица названа "благодатная", а надо, как в старых написано: "Богородица Дево, радуйся обрадованная Мария";

— В новых книгах в херувимской написано "трисвятую песнь припевающе", а надо "приносяще";

— В старых — "и во веки веком", а в новых — "и во веки веков"".

На эти и другие претензии старообрядцев попытался ответить холмогорский епископ Афанасий[26]: "Какие вы видите здесь искажения?" — "Не то написано, что в старых книгах. В священных правилах сказано, "Аще кто прибавит или убавит, да будет проклят". — "И мы сие правило почитаем, но должно его разуметь: проклятию подлежит тот, кто сделает прибавление или убавление в догмате веры, а не исправление в словах, не касающееся силы веры. Литургию св. апостола Иакова сократил св. Василий Великий, а литургию св. Василия — св. Иоанн Златоуст… Достойно благословения, если изменение в словах, неточно переведенных, сделано лучше, только бы сила их нигде не была повреждена".

Однако его возражения и высокомерные возражения других еще больше оскорбили челобитчиков, и Никита Пустосвят бросился на епископа Афанасия с поднятой рукой: "Что ты, нога, выше головы ставишься? Я не с тобою говорю, а с патриархом". По утверждению некоторых историков, он ударил святителя массивным крестом и даже "бил и терзал".

Все это было на руку властолюбивой царевне Софье, которая воскликнула: "Видите ли, что Никита делает? В наших глазах архиерея бьет, а без нас и подавно бы убил… Неужели вы, верные слуги нашего деда, отца и брата, в единомыслии с раскольниками? Вы и нашими верными слугами зоветесь: зачем же таким невеждам попускаете?" — "Нет, государыня, он не бил, а только малость рукою отвел, да не велел ему прежде патриарха говорить", — попытались было возразить раскольники.

Никите Пустосвяту удалось зачитать свою "Челобитную", не встретив возражений по существу, и старообрядцы выходили с диспута с радостными восклицаниями: "Победихом, посрамихом всех архиереев!". Эти крики подхватили их единомышленники, и несметная толпа, среди которой было и сто стрельцов, назначенных князем Хованским охранять старцев-раскольников, огласила воздух. Все двинулись к Лобному месту, где раскольника сказали народу: "Отныне цари повелели утвердить единую истинную старую веру, так как убедились в ереси Никонова учения". С Красной площади они отправились на Таганку, где повторили те же слова, а оттуда — в Титов приказ, чтобы совершить благодарственный молебен в церкви Спаса-на-Чигасах.

А царевна Софья тем временем призвала верных людей и по сто человек от каждого приказа, повелела выплатить им "наградные деньги" и выдать по ушату вина на десять человек. "Не променяйте ваших государей-царей, государынь-царевен и всего Российского государства на шесть чернецов, — сказала она им. — Вы — стрельцы наши, царская опора, не дайте в поругание святого патриарха и всего освященного собора". — "Нам нет дела до старой веры, — отвечали выборные. — Это дело патриаршее, ему и блюсти истинную веру, а царей в обиду никому не дадим!".

В ту же ночь Стремянной полк по приказанию царевны Софьи схватил всех челобитчиков. На другой день Никиту Пустосвята поволокли на Красную площадь, где ему прилюдно зачитали приговор: "Казнить тебя смертью, чтобы иным таким ворам неповадно было впредь так воровать и на государей своих такие хульные и непристойные слова износить". Раскольного попа казнили, и он оказался первым и последним в истории осужденным, которому отрубили голову на Лобном месте, откуда обычно зачитывали царские указы.

Сотоварищей его разослали по разным монастырям, откуда некоторым из них удалось бежать и продолжить свою деятельность. Сохранилось предание, что после казни Никиты раскольники собрали его останки и похоронили их в городе Гжатске (Смоленская губерния). И долгое время местные жители потом показывали его могилу с простым деревянным крестом[27].

Создатель русского фарфора

Фарфор в России появился в середине в XVIII века в результате самоотверженного, творческого труда молодого и талантливого ученого Дмитрия Ивановича Виноградова. Родился он в 1720 году в старинном городе Суздале в семье протопопа и ключаря Богородице-Рождественского собора Ивана Степановича — человека независимого и большого патриота, весьма отрицательно относившегося к существовавшим тогда порядкам. Сохранилось, например, архивное дело, связанное с обвинением попа Ивана в том, что он отказался выпить чарку за здравие императрицы Анны Иоанновны, при которой, как известно, большую власть в стране получили иностранцы.

Кроме сыновей (старшего Якова и младшего Дмитрия) в семье была еще дочь Акилина, и это все сведения, известные о родственниках будущего ученого. Даже о матери его не сохранилось никаких сведений.

Первое свое образование Д.И. Виноградов получил, по всей видимости, в суздальской цифирной школе, которая была открыта в городе в царствование Петра I. Отец хотел, чтобы сыновья тоже пошли по духовной линии, и после окончания школы определил их в Славяно-греко-латинскую академию. В списках учащихся этого старейшего учебного заведения впервые и появляется имя Д.И. Виноградова. Здесь братья встретились с М.В. Ломоносовым, и разница в возрасте (Михайло Ломоносов был на девять лет старше Дмитрия) не помешала им стать друзьями. Их сблизили не только взаимная симпатия, но и незаурядные способности обоих и стремление к знаниям.

Редкие дарования и огромное желание учиться помогли Д.И. Виноградову в необычайно короткий срок закончить программу низших классов; в 1734 году он уже значился в классе риторики (вместе с М.В. Ломоносовым), а через год — в философском классе. Таким образом, Д.И. Виноградов догнал в учении М.В. Ломоносова, а затем вместе с ним за один год прошел три класса.

В конце 1735 года ректор Славяно-греко-латинской академии Стефан Калиновский получил из столицы письмо от "действительного камергера Санкт-Петербургской академии наук… И.А. Корфа", в котором предлагалось выбрать двадцать "отроков добрых, которые бы в приличных к украшению разума науках довольное знание имели, и вам бы самим и Отечеству пользу учинить могли". С. Калиновский строго и добросовестно отнесся к отбору кандидатов, которые должны были пополнить организованные при Академии университет и гимназию. В список попали лишь двенадцать человек вместо двадцати требуемых, зато это были учащиеся "не последнего разумения"; среди выбранных оказались братья Виноградовы и М.В. Ломоносов.

В декабре того же года в Москву приехал отставной поручик сенатской роты Попов и повез санным путем отобранных учеников в Санкт-Петербург. Здесь их сначала устроили при Академии наук, а потом сняли для них помещение в Новгородском подворье, которое располагалось на Васильевском острове. Сама же Академия размещалась на Стрелке Васильевского острова — в здании Кунсткамеры и бывшем дворце царицы Прасковьи Федоровны.

В столице приезжие студенты продолжали изучать географию, иностранные языки, историю; с большим интересом слушали они лекции об устройстве Вселенной. В свободное время Д.И. Виноградов с товарищами знакомился с городом, в котором их поражало многое — и размах строительства, и величественная Нева, и белые ночи летом, и многое другое…

Спустя некоторое время поступило предложение от немецкого берг-физика и металлурга И.Ф. Генкеля послать к нему на обучение нескольких русских студентов. Президент Академии наук И.А. Корф наметил для отправки за границу троих человек, в их числе был и Д.И. Виноградов.

Сначала "петербургские руссы" должны были изучить теоретические и общетехнические вопросы, поэтому они направились в Марбург, куда и прибыли в первых числах ноября 1736 года[28]. Д.И. Виноградова и М.В. Ломоносова интересовала химия, и в Марбурге они стали изучать основы этой науки у доктора медицины Конради, но через три недели убедились, что химию тот знал плохо. Тогда профессор Христиан Вольф (их руководитель) составил для русских студентов другой план занятий, и они приступили к систематической учебе, а химию стали изучать у профессора Ю.Г. Дуйзинга. Кроме химии русские студенты изучали арифметику, геометрию, рисование, тригонометрию, французский и немецкий языки.

Осенью 1737 года из Петербургской академии наук было получено новое "наставление" о порядке обучения русских студентов. В нем указывалось, что при изучении естественной истории они должны тщательнее всего ознакомиться с разделом о минералах, чтобы научиться узнавать и различать все виды камней и руд. Кроме обучения по книгам рекомендовалось знакомиться с образцами минералов в кабинетах, кунсткамерах и самим собирать экспонаты.

В начале 1739 года программа обучения русских студентов в Марбурге была закончена, и они переехали во Фрейберг, где явились к горному советнику И.Ф. Генкелю. У него русские студенты стали изучать минералогию, металлургию и другие науки, не ограничиваясь только лекциями и практическими занятиями в лабораториях. Они посещали шахты, в которых работали наравне с рудокопами… Все преподаватели отмечали выдающиеся успехи Д.И. Виноградова, который к общему образованию, полученному на родине, прибавил еще и знания в прикладных науках.

По возвращении на родину Д.И. Виноградов должен был начать работу по горному делу, но даже приступить к ней ему не пришлось. По высочайшему указу императрицы Елизаветы Петровны он должен был заняться организацией в России производства фарфора. Многие объясняли эту затею личной прихотью императрицы, которая непременно желала иметь свой фарфор, так как в начале столетия он стал обязательной принадлежностью каждого царского двора. В действительности же причины рождения российского фарфора гораздо глубже, потому что тогда этот "звонкий товар" на европейском рынке был не только редким, но и дорогим предметом роскоши. Им выгодно было торговать, и многие европейские государи стремились наладить у себя производство не только модного, но и весьма доходного фарфора.

До того как фарфор появился в Европе и России, человечество довольствовалось деревянными, железными, чугунными и глиняными вещами. Знатные и богатые люди могли позволить себе иметь золотую и серебряную посуду и утварь. И вдруг стали появляться легкие, прозрачные, сверкающие белизной и яркой росписью предметы из удивительного, но неизвестного материала.

В те времена Россия, как и Европа, покупала диковинный товар у иноземных купцов. Это были фарфоровые изделия из Китая, где их впервые стали изготовлять на рубеже VII–VIII веков, а в Европу купцы завезли фарфор только шесть столетий спустя[29]. Европейцы и сами пытались найти способ производства фарфора, но до начала XVIII века все их попытки заканчивались неудачей. Однако во время поисков были изобретены некоторые превосходные материалы, которые по своему виду напоминали дорогостоящий китайский фарфор. Так появилось венецианское молочное стекло, испано-мавританская керамика, итальянская майолика, английские и голландские фаянсы.

В России первые попытки наладить собственное производство фарфора были предприняты еще в царствование Петра I, когда в Россию был вызван голландский мастер Эггебрехт. Но фарфор ему получить не удалось, и в нашей стране он пробыл недолго. Не удавались и последующие попытки, поэтому первая задача, которую должен был решить Д.И. Виноградов, — отыскать наилучший рецепт фарфоровой массы из отечественного сырья, а потом создать новое предприятие и освоить там технологию получения фарфора.

Фарфоровое производство намечалось организовать на Невских кирпичных заводах, располагавшихся в восьми километрах от Санкт-Петербурга. "Порцелинная ее величества манифактура…" (так назвал Д.И. Виноградов новое производство) разместилась на левом берегу Невы по дороге в Шлиссельбург — на том самом месте, где потом расположился Государственный фарфоровый завод им. М.В. Ломоносова. Под новую фабрику был отведен деревянный дом и амбар для горного дела.

Д.И. Виноградов с энтузиазмом приступает к работе, не отходит от обжигательных печей, неутомимо повторяет и повторяет опыты, всей душой отдаваясь новому делу, для которого не жалел ни сил, ни времени. К открытию фарфора он шел один — без знающих советчиков и опытных помощников: "Не было такого человека, — писал он в 1756 году, — который бы мне что лучше показать или присоветовать мог". Он был тоща первый и единственный ученый-керамист, одновременно и практик. Сам, засучив рукава, стоял у печи или покрывал глазурью изделия так, "чтобы толщиной была не больше бумажного листа"; сам промывал для опытов глину и делал пробы красок, стремясь получить более совершенный рецепт.

В этом же духе Д.И. Виноградов воспитывал и помощников своих, и те научились не пассивно перенимать технику, а творчески постигать новое дело. Он уважал своих работных людей, доверял им больше, чем иностранцам, и русские мастера ценили такое к себе отношение. "Чего натура сама собою нам щедро не дала, в том должны мы чрез искусство с великим трудом доискиватца", — говорил Д. И. Виноградов. Его личный пример заражал помощников, будил в них творческую инициативу; они могли свободно выражать свое понимание красоты формы и росписи.

Первая удачная проба фарфора была получена Д.И. Виноградовым в начале 1747 года, но сначала на Невской порцеллинной манифактуре изготовлялись лишь изделия небольших размеров — "посуда малой руки" (по его собственному выражению), которая менее капризна в производстве. Царский двор получал отсюда вазы, тарелки, блюдца и другие изделия, которые были лучше саксонских. Но при дворе имя Дмитрия Ивановича не упоминалось; барон И.А. Черкасов, которому Елизавета Петровна поручила надзор над первой фарфоровой фабрикой, все заслуги приписывал одному себе.

Когда же он обрел полную уверенность в том, что производство фарфора вполне налажено — в убогой по обстановке и бедной орудиями для исследований лаборатории, появилось объявление о приеме заказов на изготовление табакерок — коробочек для хранения нюхательного табака. Теперь их не употребляют, но тогда это была модная драгоценная вещица, доступная только очень богатым людям.

Самые первые (так называемые "пакетовые") табакерки были сделаны для императрицы Елизаветы Петровны, великого князя и великой княгини. Потом их стали изготовлять для всех знатных особ, "а особливо придворных обоего пола, которые изволят иметь порцелиновые табакерки в форме пакета с надписями".

Не только архивные документы, но и сами изделия (их можно видеть сейчас во многих музеях) показывают, как неутомимо трудился Д.И. Виноградов над совершенством формы и росписей фарфоровых изделий и над тем, чтобы фарфор был белее, а глазурь "не слепила" бы рельефный узор. Завод стал для бергмейстера родным домом, а окружавшие его "работные люди" — семьей, единственными близкими людьми. Он добился, чтобы его помощнику Никите Воинову прибавили оклад, и тот вместо трех стал получать шесть рублей.

Много лет Д.И. Виноградов настойчиво требовал повышения заработной платы и продовольственных пайков для всех рабочих, но только в 1757 году всем было увеличено жалованье почти на треть.

Бергмейстер прекрасно понимал, что судьба работников и их семей во многом зависела от него и его удач. Но они приходили не сразу, а барону И.А.Черкасову надоедало ждать, да и императрица порой выражала неудовольствие. Барону стало казаться, что положительного результата долго нет из-за недобросовестного отношения к делу самого Д.И. Виноградова и от нерадения "работных", которых следовало почаще наказывать. Издевательства над товарищами по работе Дмитрий Иванович очень переживал; он не мог видеть пыток, не мог смириться с создавшимся положением. Обычным явлением стали письма барона И.А. Черкасова такого содержания: "Господину бергмейстеру знать надлежит, что на ваши пробы уже довольно казны потрачено, а плода до сих пор никакого не видно. Надлежит тебе за работными людьми лучше смотреть, да и самому к тому делу со всяким рачением руки приложить".

Незаслуженные обиды, физическое перенапряжение, тяжелая обстановка на фабрике — все это самым угнетающим образом действовало на Д.И. Виноградова, но он все же находил в себе силы для дальнейших исследований. Но ни одна, даже самая незначительная, оплошность не проходила для него безнаказанно. Дело кончилось тем, что по приказу барона ученого приковали цепью к стене в его собственной комнате, и свое "Обстоятельное описание чистого порцелина" Д.И. Виноградов дописывал, "сидя на цепи".

В августе 1758 года он внезапно заболел. Присланный доктор диагноза не установил, и через три дня (25 августа) изобретатель русского фарфора скончался. Было ему тогда 38 лет. Где его похоронили — неизвестно; вероятнее всего, где-нибудь на бывшем Преображенском кладбище, располагавшемся недалеко от порцелиновой фабрики.

В Суздале сохранилось здание прежней цифирной школы, в которой учился Д.И. Виноградов. А вот семейный дом их не сохранился; место, где он стоял, сделалось охранной частью территории Суздальского кремля.

Увядание Суздаля

В 1778 году Суздаль — цветущий при князе Юрии Долгоруком, значительный и сильный при первых князьях своих и называвший некогда Владимир своим пригородом — вошел в пределы Владимирского наместничества. При въезде в Суздаль путешественников встречает городская застава — два обелиска, стоящие по обе стороны дороги. Напоминают они о времени правления императрицы Екатерины II, при которой наместничество было переименовано в губернию, а Суздаль сделался уездным городом вновь учрежденной Владимирской губернии, и застава эта обозначала его границы.

В 1799 году из Суздаля во Владимир была перенесена епископская кафедра, и все эти обстоятельства, конечно же, отразились на дальнейшем положении города, который с этого времени окончательно "захудал": общественная жизнь в нем заглохла, торговля и промышленность ослабли, а вместе с ними упало и его материальное благосостояние.

В 1862 году в стороне от города была проложена Московско-Нижегородская железная дорога, после чего хорошо налаженные в Суздале мануфактурные "фабрики-светелки" и кожевенные заводы резко снизили производство. А ведь прежде они поставляли свои товары не только во все концы России, но и в другие страны. Предпринимателям оставалось довольствоваться или мелкой торговлей в местном Гостином дворе, или уезжать, чтобы развернуть свою деятельность в одном из крупных городов России. Один из обозревателей того времени так писал о тогдашнем положении города: "Теперь Суздаль славится своими огородными и садовым" произведениями, коими торгуют здесь же или отправляют в окрестные места и уезды здешней губернии… Многие же пребывают в других городах и имеют значительные заведения".

В XIX веке в Суздале не было создано ничего примечательного, новое строительство здесь было сведено до минимума, а из сооружений того времени примечательны только колокольня Ризоположенского монастыря, дом Бессонова, здание бывшей Блохинской богадельни и некоторые другие. Уже тогда историки отмечали заброшенность древнего города. Один из них писал: "Город церквей, колоколен и башен, темных народный преданий и надгробных памятников". Так во второй половине столетия (и особенно к концу его) оборвалось экономическое процветание Суздаля. Оставив позади великое прошлое с его духовными и мирскими ценностями, уходил в прошлое и духовный подъем города. Суздаль тогда представлял собой глухое захолустье.

Но о Блохинской богадельне следует рассказать особо, так как другого случая уже не будет. Согласно исследованию Юрия Белова (главного редактора суздальской газеты "Вечерний звон"), построена она была "около 1834 года. И в марте того же года "сие заведение, в признательность к основателю оного и учредителю оного, московского 1-й гильдии купцу Василию Максимовичу Блохину, именуется Суздальским Блохинским богадельным домом". Купец В.М. Блохин, будучи родом из Суздаля, хотел оставить в родном городе память о себе и потому на содержание богадельни внес 100 000 рублей "на вечное обращение" в сохранную казну Воспитательного дома в Москве.

Блохинская богадельня была рассчитана на призрение до ста человек обоего пола (в мужском и женском отделениях). Кроме помещичьих крестьян сюда могли поступать бедные из всех сословий: мужчины не моложе 60, женщины — 50 лет. Исключения по возрасту делались только для увечных и больных, кто сам не мог добывать себе пропитание.

В богадельне все должны были помогать друг другу (особенно слабым), а те, кто еще имел силы, мог заниматься делом, на которое был способен. Жить всем полагалось мирно, вместе ходить на службу в церковь — особенно в воскресные и праздничные дни. Сначала все призреваемые ходили на богослужения в располагавшуюся поблизости Троицкую церковь Ризоположенской обители. А потом на деньги купца В.М. Блохина во дворе богадельни был построен свой храм, который освятили во имя иконы Божией Матери "Утоли мои печали". На первом этаже была устроена церковь во имя святых мучеников Херсонесских, пострадавших в царствование нечестивого императора Диоклетиана, когда язычество усилилось, идолы и бесы были в чести, а христиане подвергались жестоким гонениям.

На содержание священнослужителей купец вложил 30 000 рублей в Московский опекунский совет. А когда в мае 1837 года Суздаль посетил (и побывал в богадельне) наследник российского престола цесаревич Александр, купец в память об этом событии пожертвовал 15 000 рублей ассигнациями для раздачи бедным девицам на приданое. Эти деньги тоже были положены в московский опекунский совет "на вечные времена", и вскоре суздальская городская дума стала с вложенного капитала ежегодно получать по 600 рублей, которые употреблялись на приобретение приданого для девиц.

Воспользоваться им могли жительницы Суздаля из разных сословий, в основном девицы из купеческого и мещанского звания. Если же среди суздальских обедневших или осиротевших девиц не находилось желающих, то правом на приобретение приданого могли воспользоваться жительницы других городов (и тоже из разных сословий).

Вопрос о раздаче приданого решался 7 марта — в церкви во имя святых мучеников Херсонесских (для храма это был престольный праздник). Девицы-бесприданницы должны были явиться в храм на праздничное богослужение, после которого в присутствии начальства начиналось "вынутие жребия". На счастливом билете было написано: "Божие благословение на бракосочетание". Те девицы, кому жребий не достался, могли попытать счастья на следующий год.

Купец В.М. Блохин после смерти был похоронен на суздальском Златоустовском кладбище, но после Октябрьской революции оно было разгромлено и разграблено, да и сама богадельня была закрыта[30]. И долгое время, чуть ли не до середины XX века, город жил будто отрезанный от всего остального мира.

Еще в 1912 году во Владимире была издана книга В. Добронравова "Город Суздаль и его достопамятности", которая начинается такими словами: "Занимая весьма скромное положение в современной русской жизни, Суздаль хранит до настоящего времени многочисленные и разнообразные памятники своего прошлого бытия, своей истории. При обозрении этих памятников перед нами встает Древняя Русь с ее исчезающими ныне особенностями, воскресают давно минувшие события".

Так вот, чтобы не хранил древний город "памятники своей истории" и "не воскресали бы в нем давно минувшие события", после Октябрьской революции (в конце марта 1922 года) советская власть начала в Суздале (как и по всей стране) кампанию по изъятию церковных ценностей. Поводом для нее послужил начавшийся в Поволжье голод. Через год Спасо-Евфимиев, еще через год Ризоположенский и в 1930 году Покровский монастыри были переданы ОГПУ-НКВД, и в святых обителях разместились концлагерь, политизолятор и дивизион охранников. В результате этого судьба православных памятников перешла к администрации концлагеря, что сразу же сказалось на их состоянии. Новые хозяева стали взламывать и грабить храмы, в частности, 3 марта 1924 года из собора Спасо-Евфимиева монастыря помимо многих других вещей была "похищена с престола серебряная дарохранительница-ковчег — вклад царя Федора Алексеевича, а со старинного парчового облачения срезаны и похищены 15 серебряных дробин".

9 октября того же года обнаружились крупные хищения в Троицком соборе Ризоположенского монастыря: "В вещах оказался полнейший беспорядок, все разбросано, раскидано, поломано. О расследовании этого случая было сообщено коменданту… Письменного ответа об этом факте от коменданта концлагеря ОГПУ не получено".

В июле 1929 года новая власть устроила "бессмысленный разгром разных предметов" в Пятницкой церкви: были "похищены все кронштейны с паникадилами XVIII в.". В дальнейшем кражи и акты вандализма приняли систематический характер, и в одном только Спасо-Евфимиевом монастыре были сожжены "разные книги агитационного церковного характера весом около тонны".

В отдельной главе будет рассказано о суздальских церквах, но еще до того, как началось их безбожное разорение и разрушение, город пережил торжественные дни, связанные с празднованием 300-летия Дома Романовых.

Празднование в Суздале 300-летия царствования Дома Романовых

В начале 1913 года не только обе столицы — Москва и Санкт-Петербург, но и вся Россия жила одним событием — празднованием 300-летнего юбилея царствующего Дома Романовых. Сама же подготовка к празднествам началась еще за три года до объявления даты торжества. Был образован "Комитет для устройства празднования трехсотлетия царствующего Дома Романовых", председателем которого стал А.Г. Булыгин — член Государственного Совета и гофмейстер Высочайшего двора.

Комитет предложил государю обнародовать "Всемилостивейший манифест к населению империи", в котором указывалось, что это чрезвычайной важности событие переживается русским народом в единении с царской семьей. В самый канун юбилея Манифест этот торжественно зачитывали по всей России. В нем была представлена обширная программа благотворительных акций: объявлялось о льготах малоимущим и амнистировании из тюрем тысяч заключенных, снимались задолженности с мелких предпринимателей и землевладельцев и т. д. В смете расходов учитывалось бесплатное угощение для народа и выдача из государственной казны пособий малоимущим. Торжественный юбилей должен был ознаменоваться особым богослужением во всех российских храмах, для чего были отпущены значительные средства на приобретение церковных облачений.

По случаю этой знаменательной даты скульпторы и архитекторы работали над монументальным памятником. В Санкт-Петербурге неподалеку от Александро-Невской лавры строился храм в честь династии Романовых, на Исаакиевской площади возводили ротонду К торжеству были выпущены юбилейные медали — золотые, серебряные, темно-бронзовые и светло-бронзовые…

Особые торжества проходили в Костромской губернии, откуда был призван на царство Михаил Федорович Романов. Но и другие города огромной Российской империи готовились достойно встретить столь знаменательный юбилей. Еще летом 1912 года в Суздале было получено известие о возможном посещении городов Владимир, Суздаль и Переславль царственными особами, и местное начальство тут же сделало соответствующие распоряжения. В книге "Майские юбилейные торжества 1613–1913 гг." говорится: "Все городские храмы, а также все здания в городах, особенно лежавшие на пути предполагаемого следования царской семьи, с наружной стороны должны были быть приведены в благоприличный вид". Путь от Владимира до Суздаля (35 верст) тоже подвергся основательному ремонту, в результате которого приобрел надлежащее состояние.

В дни Великого поста 1913 года стало официально известно, что высочайшее посещение состоится в мае, и названные выше города стали готовиться к назначенным торжествам. В Суздале капитально отремонтировали мост через реку Каменку, суздальские серебряных дел мастера (их было трое) приводили в порядок церковные древности, находившиеся в ризницах собора и монастырей.

Ближе к приезду полицейский надзиратель проверил чердаки всех домов по пути следования царственных особ, а за неделю до приезда перед Владимирской заставой и мостом через Каменку была сооружена деревянная арка с царским вензелем и словами: "Боже, царя храни". Вторая такая арка была установлена при въезде на Большой мост, а вензеля и надписи появились также на административных зданиях, школах, монастырских воротах и т. д.

Был выработан общий порядок встречи государя-императора Николая II и их высочеств великих княжон. По распоряжению епархиального начальства из всех городских и сельских церквей, располагавшихся на пути следования высочайших особ, в день их приезда духовенство должно было выходить в облачении золотистого цвета — со Святым Крестом, святой водой, кадилом и диаконской свечой. А на пути следования из Владимира в Суздаль священникам полагалось выходить еще с выносным крестом и храмовой иконой.

В Суздаль император Николай II и его августейшие дочери прибыли около четырех часов дня 16 мая. В середине кортежа открытых автомобилей находился автомобиль с императором Николаем II и четырьмя княжнами. На небольшом расстоянии от царского автомобиля следовали машины с председателем Совета Министров статс-секретарем Коковцевым, министрами и лицами государственной свиты (министром внутренних дел Н.А. Маклаковым[31], министром путей сообщения Рухловым, товарищем министра внутренних дел генерал-майором Джунковским, заведующим церемониальной частью Евреиновым, предводителем дворянства Владимирской губернии Храповицким, Владимирским городским головой Сомовым и др.

От Владимирской заставы кортеж направился к Богородице-Рождественскому собору, и у поворота к храму народ, плотной толпой стоявший по обе стороны дороги, восторженно приветствовал государя-императора и его царственных дочерей. Сам храм для приема высочайших особ был приготовлен прекрасно во всех отношениях, фасад собора к этому торжественному событию заново оштукатурили, "дабы не омрачать взоры царя древними, обветшавшими рисунками".

В храме высочайших особ встречали епископ Муромский преосвященный Митрофан и соборное духовенство, а также священники городских и некоторых сельских церквей. После краткого молебствия, которое было очень стройно исполнено, император в сопровождении епископа Митрофана приложился к честным мощам святителя Иоанна, после чего преосвященный, приняв от соборного протоиерея икону, преподнес ее царю и сказал небольшую речь.

После этого государь-император в сопровождении преосвященного направился осматривать соборные ценности, хранившиеся в придельном храме. Обозрение древностей заняло довольно много времени, особенно южных дверей храма и огромного рукописного Евангелия. После них Николай II стал осматривать иконы "ушаковского письма", а когда дошел до надгробия митрополита Илариона, помолился у него. Возвращаясь в главный храм, император выразил удовольствие и восхищение увиденной красотой и благоговением, с каким хранились церковные древности и святыни. И пожелал, чтобы и впредь они хранились надлежащим образом.

После посещения могилы архиепископа Арсения император направился к выходу из храма и, приняв представлявшиеся депутации и должностных лиц, приложился к Святому Кресту и благодарил преосвященного епископа Митрофана за встречу и данные при осмотре храма объяснения[32]. В память о посещении Богородице-Рождественского собора император сделал в него вклад — бархатное священническое облачение лилового цвета, шитое жемчугом и золотом, и воздухи.

Из кафедрального собора Николай II, его царственные дочери и весь кортеж в том же порядке проследовали в Спасо-Евфимиев монастырь. Здесь их со Святым Крестом и святой водой встречали архимандрит Пимен и монастырская братия. В этой обители августейшие особы прикладывались к мощам преподобного Евфимия, после чего настоятель монастыря преподнес императору икону с его образом, украшенным серебряной позолоченной ризой.

В сопровождении духовенства и певчих высочайшие особы через южные врата проследовали к памятнику-могиле князя Д.М. Пожарского, где настоятель обители, иеродиакон и трое певчих совершили литию. Во время ектиньи все поминали "воина князя Димитрия и всех за Веру, Царя и Отечество в годы испытаний живот свой положили", после чего было пропето "Со святыми упокой", а потом провозглашена "Вечная память". На память о пребывании в Спасо-Евфимиевой обители государь-император сделал вклад — полное священническое облачение из лилового бархата, шитое золотом и жемчугом, и воздухи.

Из Спасо-Евфимиева монастыря августейшие особы и свита, согласно заранее составленному плану, направились в Ризоположенскую женскую обитель. У западных ворот соборного храма высочайших особ встречали настоятельница монастыря игумения Капитолина и монастырское духовенство, которые тоже вышли со Святым Крестом и святой водой. При величании и пении монастырским хором тропаря "Спаси, Господи, люди твоя" государь-император и великие княжны благоговейно приложились к честным мощам преподобной Евфросинии Суздальской, после чего стали осматривать храм. В эту обитель Николай II пожертвовал священническое облачение из бухарской парчи и воздухи.

В Покровском женском монастыре царственных особ встречала настоятельница игумения Мария Белаго (из дворян), а по обеим сторонам пути от Святых врат обители до западных дверей храма стояли насельницы. Здесь высочайшее семейство встречало монастырское духовенство — со Святым Крестом, святой водой и пением хора монахинь. После краткого молебствия Николай II и великие княжны осмотрели монастырскую ризницу, затем в сопровождении настоятельницы игумении Марии посетили усыпальницу, чтобы помолиться у гробницы великой княгини-инокини Соломонии-Софии.

Под конец августейшая семья посетила келью настоятельницы, где их угостили чаем. В этот монастырь император Николай II пожертвовал полное священническое облачение и воздухи. Посещением Покровской женской обители закончилось пребывание царской семьи в Суздале, и около семи часов вечера они направились в село Боголюбово, куда в царском поезде уже прибыла государыня-императрица Александра Федоровна с цесаревичем Алексеем[33].

"Место боголюбимое…"

В Боголюбово венценосная семья прибыла около восьми часов вечера (7 час. 45 мин.) под колокольный звон и музыку Боголюбовского пожарного общества. Царских особ восторженно приветствовали учащиеся церковной и земской школ, фабричные рабочие и множество местных жителей. Старушки-старожилы долго еще потом вспоминали, как бо-голюбовские женщины выстилали царской семье дорогу пестрыми платками и гирляндами из цветов. Их самих, тогда еще 6—8-летних девочек, нарядили в праздничные белые платьица и выстроили вдоль царского пути с букетами цветов, а после праздничной трапезы им раздавали конфеты и сладости с царского стола.

Императора Николая II и его августейших дочерей у Святых ворот монастыря встречали высшее духовенство в полном священническом облачении и со Святым Крестом. Высокие гости проследовали в новый соборный храм обители, где их краткой речью приветствовал высокопреосвященный Николай: "На месте, Господом Богом и Пречистою Мариею Божиею возлюбленном, дерзаю от полноты сердца благопожелать, да будеши, Богом венчанный и превознесенный государь наш самодержец, всегда Богом и Пречистою Матерью Божиею возлюблен — вместе с Богом венчанными супругою и родительницею, с наследником цесаревичем, дщерями вашими и всем домом царственным".

Приложившись к Святому Кресту и приняв окропление святой водой, государь-император и великие княжны проследовали в приготовленное для них место — напротив чудотворной Боголюбской иконы, где было совершено краткое молебствие с обычным царским многолетием, а потом все приложились к чудотворному образу Царицы Небесной.

Потом высокие особы прикладывались к надгробию с частицей мощей святого благоверного князя Андрея, и настоятель обители преосвященный Евгений преподнес императору список с чудотворной Боголюбской иконы Божией Матери: "Как бы из рук Самой Царицы Небесной прими, благочестивейший царь, сию святую икону, — и да хранит Царица Небесная вхождения и исхождения твои и да ниспосылает сыну великие блага и неизреченные милости за радость и счастие, которые ты доставляешь посещением своим обители сей и ее смиренным насельникам-инокам". Потом настоятель Боголюбского монастыря вручил императору еще один список с чудотворной иконы и просил передать его государыне-императрице, третий список с Боголюбского образа Пресвятой Богородицы просил передать цесаревичу, а затем преподнес иконы каждой из великих княжон со словами: "Примите от обители, и да хранит вас Царица Небесная".

После осмотра храма и его древних святынь император Николай II пожелал посетить молельню святого благоверного князя Андрея, который любил жить в тихом уединении в Боголюбове, а не в шумном уже тогда Владимире. Строительство загородной крепости было начато им в 1158 году и продолжалось до 1165 года. По замыслу князя, это должен был быть небольшой, но хорошо укрепленный замок. Его окружали мощные земляные валы, имевшие в основании до 20 м, а высота их равнялась шести метрам. На валах были воздвигнуты белокаменные стены с боевыми башнями; самая длинная сторона крепости шла вдоль крутого берега Клязьмы[34].

В Боголюбове, располагавшемся на высоком обрыве над Клязьмой, воды которой восемь веков назад текли под самыми стенами крепости, находились дворец князя Андрея, дома бояр и тиунов; сюда по его зову собирались полки — ростовские, суздальские, владимирские, рязанские и др. Окруженный только своей дружиной и близкими боярами, князь Андрей Боголюбский отсюда мог удобнее осуществлять свои идеи. Златоглавой и белокаменной, величественной и могущественной, грозной для врагов и богатой и щедрой для гостей, мирной и восхваляющей Бога — такой князь Андрей хотел видеть Ростово-Суздальскую землю. А потом и всю Русь объединить… Немаловажное значение имело и то обстоятельство, что в лесах, окружавших село, водилось много дичи, а охота у древних князей была любимым и почетным занятием.

Андрей Боголюбский сам вел жизнь трезвую, чистую и деятельную, поэтому добрых награждал, а пороки и преступления строго наказывал. Сострадателен он был до такой степени, что порой сам ухаживал за больными; для бедных и заключенных в темницы по его приказанию развозили пищу и мед. Князь любил читать религиозные книги и много радел о христианском просвещении народа.

Главным в дворцовом ансамбле был белокаменный храм во имя Рождества Пресвятой Богородицы, располагавшийся в южно-западной части крепости. Глава и крыша этот одноглавого крестово-купольного храма были обложены золотыми листами, внутри же церковь украшали не привычные столпы, а четыре стройные колонны. Благоверный князь Андрей дивно "украси ю (церковь. —Н И.) иконами многоценными, златом и каменьем драгымъ, и устрои е различными цятами (плитами. — Н.И.) и аспидными цятами украси и всякими узорочьи". То есть церковь была украшена чистым золотом и прекрасной живописью; драгоценные сосуды, серебряные паникадила, золотые украшения на дверях и золотые оклады икон, осыпанные драгоценным каменьем и жемчугом, — все изумляло и приводило в восхищение не только россиян.

Прямо из верхних покоев дворца князь и его приближенные могли, не спускаясь на землю, через анфилады переходов пройти на церковные хоры. Известно, что благочестивый князь Андрей любил водить сюда иноземных гостей, и те, пораженные роскошью и великолепием храма, во все края разносили молву о богатстве и могуществе владимирского "самовластца"[35]. Не менее богато был украшен храм и снаружи: купол его, по указанию Андрея Боголюбского, был вызолочен; церковные своды и аркатурный пояс, охватывавший собор со всех сторон, тоже были позолочены и расцвечены камнем; стены покрывала каменная резьба в виде женских и львиных годов.

Но некоторые бояре, недовольные необычным образом жизни князя, решили лестью и лукавством поссорить его с братьями и старшими дружинниками отца. От этого во всей Суздальской земле произошла смута, но Андрей Боголюбский быстро прекратил ее решительными и суровыми мерами. Одних бояр, как говорилось выше, он заточил, других изгнал из края, в том числе и родных братьев своих — Мстислава и Василька — с племянниками, которые взяли с собой и младшего (восьмилетнего) Всеволода с матерью (мачехой князя Андрея).

До нашего времени от великолепных построек тех времен осталось очень мало — только часть лестничной башни, переход из нее в собор и северная часть древнего храма. После смерти князя Андрея его замок в Боголюбове был разграблен заговорщиками, которые забрали золото, драгоценные камни, жемчуг и любимые князем вещи. Преемники отдали княжескую резиденцию под монастырь, но через три года Боголюбово было второй раз разграблено во время распри Всеволода III с рязанскими князьями, когда Глеб Ростиславич привел с собой половцев. Тогда уцелели только монастырские кельи, княжеская молельня и церковь, но они медленно погибали от нашествий иноземных захватчиков. Через полвека монастырь был почти полностью разрушен татарами, и только образ Боголюбской Божией Матери чудесным образом сохранился в огне невредимым.

Со временем рухнули княжеский дворец и надвратная церковь с древними воротами, но мистическое значение Боголюбова для земли Русской не иссякло с гибелью князя Андрея. Собор, хоть и сильно обветшавший, стоял до середины XVI века. И стоял крепко, так как дошедшее до нашего времени основание лестничной башни, рассчитанное на легкое ажурное навершие, держало взгроможденную на него в середине XVIII века массивную колокольню.

Конечно же, под влиянием времени и некоторых неискусных реставраций прежний вид Рождественского храма изменился. А в конце XVII века, когда был изобретен дешевый способ производства стекла, игумен Ипполит решил для "большей светлости" растесать щелевидные окна церкви, чтобы в новые окна вставить стекла, и выломать хоры. От таких перестроек Рождественская церковь в 1722 году рухнула, и, по преданию, все Боголюбово в тот день было покрыто известковой пылью.

В 1756–1765 годы, при игумене Иннокентии, к северной (уцелевшей) части храма в стиле барокко была пристроена новая (нынешняя). Но к тому времени уже перевелись искусные умельцы-камнесечцы, да и денег больших у монастыря не было, к тому же и прежний раствор, скреплявший камни, был утерян. Однако мастера старались сохранить все, что только можно было сохранить: основание старого собора с фигурным цоколем, до половины сложенные на прежнем фундаменте стены, несколько резных масок на западной стене и пр.

В 1683 году возле южной стены монастыря — на месте деревянной церкви мученика Леонтия, возведенной еще Андреем Боголюбским, была возведена Благовещенская трапезная церковь. Но в 1804 году ее весьма значительно перестроили, отчего она утратила свой первоначальный вид.

В Свято-Боголюбовом монастыре долгое время хранилась грамота 1489 года, которая была выдана великим московским князем Иоанном III игумену и братии монастыря. Согласно этой грамоте, монастырские священнослужители должны были участвовать в торжественных богослужениях и панихидах, которые совершались во Владимирском Успенском соборе в дни поминовения владимирских князей и епископов. Эта же грамота закрепляла за обителью владение многочисленными селами, лесами и пустошами. Позднее эти пожалования и права монастыря были подтверждены грамотами и других русских князей и царей. Так, в сохранившемся тексте указа царя Алексея Михайловича подтверждались "рыбные ловли в реке Клязьме, предоставленныя братии Боголюбова монастыря".

А так как обитель стояла на оживленной дороге, которая вела в Нижний Новгород и Казань, то цари, князья и другие именитые лица часто посещали монастырь. Так, в 1690 году (по пути во Флорищеву пустынь) в Боголюбовом монастыре останавливался царь Федор Алексеевич, оставивший на украшение Боголюбской иконы Божией Матери свой золотой наперсный крест, украшенный драгоценными камнями. В 1690 году в монастырь приезжал Петр I, приславший потом в дар часы с боем, изготовленные шведским мастером. С учреждением в царствование Екатерины 11 монастырских штатов крестьяне Боголюбовой обители поступили в казенное ведомство. А император Павел I, посетивший обитель в 1789 году (вместе с сыновьями) по пути в Казань, подарил монастырю мукомольную мельницу.

Бывали в Боголюбове и другие русские самодержцы. Император же Николай II, посетив все святые места обители, под конец с благоговением взирал на нишу под лестницей, где в известковые камни пола темными пятнами на века впиталась кровь великого русского князя. А потом император на некоторое время задержался у святого шатра, на месте которого прежде стоял интересный памятник XVII века — восьмиколонный киворий. Под сенью его помещалась кандея — старинной формы белокаменная чаша с высеченным на дне крестом. Во время раскопок, проводившихся под руководством Н.Н. Воронина, археологи обнаружили в земле ее трехступенчатое круглое подножие. По одной из версий, в этой чаше ежегодно — в день празднования Боголюбской иконы Божией Матери (18 июня) — освящали воду в память того дня, когда Пресвятая Богородица в лучезарном сиянии явилась благочестивому князю Андрею. Согласно старинному преданию, чаша была устроена как раз на том месте, где стоял княжеский шатер, в котором и произошло явление Царицы Небесной, завещавшей остановиться на этом месте и устроить здесь обитель[36].

Правда, сохранилось и предание, будто из кандеи князь Андрей Боголюбский раздавал деньги строителям Боголюбской обители и бедным людям[37]. А сам киворий, по мнению Н.Н. Воронина, своими очертаниями повторял башни с островерхими шатрами, которые стояли по сторонам Рождественского собора[38].

В свое время князь Андрей Боголюбский возвел еще над-вратную церковь в честь святого апостола Андрея Первозванного, но в конце XVIII века она была разобрана, и на этом месте в 1842 году возвели колокольню, высота которой равнялась 58 метрам. В первом ярусе колокольни помещались Святые врата, во втором — храм Успения Божией Матери, в третьем — звонница с колоколами; самый тяжелый весил почти 500 пудов.

После осмотра святынь обители царь проследовал к монастырской ограде, где, по преданию, два дня пролежало тело убитого князя, а отсюда — к старинному храму Рождества Пресвятой Богородицы, построенному (как говорилось выше) по велению Самой Царицы Небесной. Предвидел ли государь, что через несколько лет повторит высокую и трагическую судьбу благоверного князя Андрея Боголюбского? Спустя столетия после смерти своего великого предшественника был расстрелян последний русский император, и дата расстрела царской семьи точно совпала с днем памяти князя Андрея Боголюбского.

После Октябрьской революции в Боголюбовом монастыре разместились музей, школа-интернат, отделение милиции, а в храмах были устроены склады и хранилища. Уже в первые послереволюционные годы сломали колокольню Боголюбове кой обители — чтобы округа не слышала больше гимна "Боже, царя храни!". В соборном храме устроили тир и стреляли по фрескам… В наши дни, отмыв их от побелки, монахини увидели, что одна пуля попала в колено Христа-отрока, другая — прямо в сердце ангела. И поразительное явление — глаза ангела закрыты!

Но остались в этом Боголюбивом месте и небесные знаки. Уже в наши дни фрески на стенах Лестничной башни, запечатлевшие убиение князя Андрея, явили чудо — из глаз святого обильно полились слезы, следы которых видны были потом целый месяц. И произошло это в день 85-летия посещения Боголюбова царской семьей!

Еще один священный смысловой знак всякий может увидеть над алтарной частью соборного храма — там, где обычно изображается Господь-Вседержитель. На фоне светлой стены проступило нерукотворное изображение, удивительно напоминающее образ императора Николая II — в зубчатой короне, с державой и скипетром в руках, вокруг головы — нимб…

В центре монастыря высится громада собора, освященного в 1866 году в честь Боголюбивой иконы Божией Матери. Закладка же этого храма состоялась в 1855 году — ровно через 700 лет с того дня, когда благочестивому князю явилась Пресвятая Дева Мария. Этот огромный пятиглавый собор строился по проекту знаменитого архитектора К. А. Тона под наблюдением губернского архитектора Я.М. Никифорова. А средства на его возведение пожертвовала московская купчиха А.П Алексеева и ее сыновья — Симеон и Дмитрий Петровичи.

В 1991 году в Боголюбове вновь был учрежден мужской монастырь, наместником в который был назначен архимандрит Иероним. Он провел большие ремонтные и реставрационные работы, на колокольню вновь были подняты колокола. А в июле того же года в цокольном этаже собора был устроен храм, освященный во имя преподобного Серафима Саровского. При перенесении его мощей из Москвы в Дивеево крестный ход останавливался в Боголюбской обители, и на паперти собора перед честными мощами батюшки Серафима был отслужен молебен.

В январе 1997 года в стенах древней обители с благословения высокопреосвященнейшего Евлогия поселились насельницы Задонского женского монастыря (60 человек) вместе с духовным архимандритом Петром — участником Великой Отечественной войны. И старинная Боголюбская обитель вновь зажила полнокровной жизнью: каждый день в ней совершаются богослужения, круглосуточно читается Неусыпаемая Псалтирь, на клиросах вновь зазвучали голоса инокинь…

Храм Покрова на Нерли

На юго-восток от Боголюбова, посреди обширного луга, была устроена в Суздальской земле церковь во имя Покрова Пресвятой Богородицы. Восемь веков назад с Боголюбовского холма она была видна как на ладони, сейчас же ее довольно плотно обступают пышные вязы. При безоблачном небе в ясные летние дни среди зелени заливного луга стройная белизна храма, отраженная гладью небольшого озерца, дышит поэзией и сказкой. А в суровые зимы, когда все вокруг бело, церковь словно растворяется в бескрайнем снежном море. Храм настолько созвучен настроению окружающего его пейзажа, что кажется, будто он и родился вместе с ним, а не создан руками человека.

Что подсказало князю Андрею Боголюбскому строить храм на заливном лугу, ведь никогда до этого, ни после не сооружали на Руси церкви в столь непригодном, казалось бы, месте? Однако храм тут с большим смыслом был поставлен: речка Нерль в те времена была чистая да быстрая, путь по ней в Клязьму — это были ворота земли Владимиро-Суздальской, а над воротами и подобает быть церкви. Не зря для нее князь Андрей Боголюбский и посвящение выбрал — Покрову, ведь Покров — это защита и покровительство, надежда и милость русским людям, от врагов укрытие и оберег. Греки Покров не праздновали, это праздник чисто русский; инициативу создания его приписывают самому князю Андрею и владимиро-суздальскому духовенству, которые обошлись в этом деле без санкции киевского митрополита. Появление нового Богородичного праздника во Владимиро-Суздальском княжестве представляется явлением закономерным, вытекающим из политических устремлений князя. В "Слове на Покров" есть моление о том, чтобы Пресвятая Богородица защитила божественным покровом Своим людей "от стрел, летящих во тьме разделения нашего", — моление о необходимости единения русских земель.

Вот и встал храм Покрова в устье Нерли, у впадения ее в Клязьму, замыкая важную водную магистраль Владимиро-Суздальской земли. Шли сюда с Волги, по Оке и Клязьме, и заморские купцы, которых у самого порога могущественного княжества встречал богатый и прекрасный храм, за которым виднелась княжеская резиденция в Боголюбове, а дальше дорога шла в столичный город Владимир. Так что место для возведения церкви зодчий выбрал не случайно, а согласно княжеской воле.

Задача, стоявшая перед мастером, была очень сложной, так как намеченное для возведения храма место лежало в заливаемой пойме. Чтобы оградить возводившуюся церковь от весенних разливов, древний "архитектор, заложив фундамент, возвел на нем каменный цоколь высотой почти пять метров и засыпал его землей. Получился искусственный холм, на котором, как на пьедестале, и было воздвигнуто белокаменное чудо — одноглавый четырехстолпный храм[39].

Рождалась эта церковь в беспокойное, но и светлое для Владимиро-Суздальской земли время, когда в глазах современников державу князя Андрея как будто действительно осенял небесный покров Пресвятой Богородицы. Поддерживаемая "мизинными людьми", крепла власть князя над корыстным боярством и высока была его рука на недругов. Вздыбленных барсов на щитах княжеских ратников видели под своими стенами Киев и Новгород, текло по копьям суздальских дружин и золотое солнце южных степей.

Легенда повествует, что храм Покрова на Нерли был посвящен победоносному походу владимиро-суздальских полков в Волжскую Булгарию в 1164 году, который закончился для русских ратников победой. Косвенным указанием на связь праздника и церкви Покрова с военными походами дружин князя Андрея Боголюбского могут служить зарисованные в XIX веке фрагменты фресок на барабане храма, ныне уже утраченные. В простенках между окнами здесь помещались не апостолы и не пророки, а мученики похода "за веру христианскую". Павшие русские воины (среди них княжич Изяслав — сын Андрея Боголюбского) и должны были быть сопричислены к лику мучеников.

Старинное предание повествует, что строили храм из камней, которые болгары в качестве своего рода контрибуции доставляли по Волге для возведения Успенского храма во Владимире. Река Клязьма, выше впадения в нее Нерли, менее глубока, и потому в этом месте камни перегружали на другие суда. И повелел князь Андрей десятую часть этих камней откладывать на берегу — для сооружения храма во имя Покрова Пресвятой Богородицы.

Получилась церковь Покрова на Нерли так легка и светла, словно сложена она не из тяжелых каменных квадров. Строили ее иностранные мастера (по словам летописей, "из немецъ"), украсившие храм прекрасными рельефами, тоже высеченными из камня. Но рельефы эти — не самостоятельная, не отдельная иллюстрация; они словно вырастают из самого храма, составляя с ним единое целое. В причудливом хороводе, опоясывая церковное здание, перемешались, переплелись образы, в строгом порядке застывшие на плоскости стен: то спокойные девичьи лица, то характерные физиономии львов, то фигурки грифонов или птиц, то тупоносые морды драконов — скорее смешных, чем страшных. Вытянутые в единую цепочку, они символизируют единство мира в его многообразии — мира сказочного, полного чудес и красот. Такое мироощущение было лаконично сформулировано еще в поэтических вопросах и толкованиях "Беседы трех святителей": "Что есть дивнее всего человеку?" — "Небо и земля дивны и все дело Вышнего".

После смерти князя Андрея Боголюбского заброшенный храм остался стоять на отшибе, подвергаясь всевозможным разграблениям. Устроилась было вокруг него небольшая иноческая обитель, но в 1764 году ее упразднили, а здания передали Боголюбовскому монастырю. Земли обители отдали во владение крестьянам располагавшегося неподалеку села Новое, а через двадцать лет "рачительный" игумен Боголюбова монастыря просил у духовного начальства разрешения на разборку старинной церкви, чтобы начать возведение монастырской колокольни и новых келий для братии. Разрешение епархиального начальства было получено, и уже найден был человек, который сколотил по окрестным деревням артель, и вскоре застучали ломы по древним камням храма. Однако хрупкая на вид церковь не поддавалась, так как крепчайший раствор намертво связал каменные блоки в стенах метровой толщины. Работники запросили двойную цену, игумен отказался, и церковь, бывшая на краю гибели, промыслом Божиим уцелела. Правда, в другой версии рассказывается о том, что как только крестьяне начали разбирать церковь, и когда один из них залез наверх и стал снимать крест, как тут же ослеп. Его с трудом сняли, и после этого уже никто не решился на подобное святотатство.

Около северо-восточного угла храма Покрова довольно долгое время лежал на земле снятый со своего кирпичного фундамента древний четырехконечный крест, высеченный из белого камня. По рассказам, этот старинный крест был сооружен в одно время с церковью, в записях же сказано, что принесен он был сюда с берегов реки Нерль в начале XIX века, а сначала он находился более чем в ста метрах от церкви. Длина креста равняется примерно двум метрам, но когда-то он был длиннее и шире. Крестьяне соседних деревень считали камень его целебным, способным утолять зубную боль, и потихоньку стали отбивать у креста края. И со временем до того исказили его форму и высеченные на одной стороне его письмена, что довольно скоро с трудом можно было разобрать всего две-три буквы[40].

Весной при разливе Клязьмы и Нерли храм со всех сторон окружен водой, которая иногда поднимается выше цоколя стен. При такой погоде и ясном небе (особенно в лунные ночи) церковь, живописно белеющая среди разлившейся воды, кажется всеми покинутой и оттого особенно хрупкой. И тогда оживают легенды, переходящие из поколения в поколение, будто часто виден в ней огонь, зажигаемый неведомой рукой. А однажды на праздник Покрова Пресвятой Богородицы, когда закончилось всенощное богослужение, видны были в лучезарном сиянии воины в белых одеждах и на белых конях, скакавшие по берегу к городу Владимиру.

В другой раз крестьяне-рыбаки на день пророка Илии, проходя мимо церкви, увидели пожилого человека с бледным лицом и в белой одежде. Поравнявшись с рыбаками, он спросил: "Это ли церковь во имя Покрова Пресвятой Богородицы?", — и когда получил утвердительный ответ; то крестьяне, к ужасу своему, увидели, что он скрылся в храме, хотя церковь была заперта.

За минувшие столетия храм Покрова на Нерли утерял многие свои важнейшие части, и сохранилось только его ядро. Резное убранство церкви немногосложно — на трех фасадах ее повторяется одна и та же рельефная композиция. В центральных закомарах изображен сидящий на троне библейский царь Давид, играющий на гуслях и пророчествующий о Божией Матери. По сторонам симметрично расположены два голубя, а под ними — фигуры львов, связанные с образами псалмов Давида. Ниже — три женские маски с заплетенными в косы волосами. Такие же маски проходят и через боковые части фасада, образуя своего рода фриз. Все это — символы Пресвятой Богородицы, которые неизменно присутствуют в посвященных Ей храмах. Ниже (по сторонам центральных окон) расположены симметричные фигуры лежащих львов — "неусыпных стражей" храма. В боковых закомарах к центру обращены грифоны (символы злых сил), терзающие ягненка.

Ритм архитектурных линий храма Покрова можно уподобить ритму уносящихся под своды песнопений в честь Пресвятой Богородицы. Это как бы материализовавшаяся в камне лирическая песнь, и недаром древние воспринимали художественный облик этой церкви как "гласы чудные от вещей", подобные гласу труб, славящих Бога и святых.

В 1962–1963 годы, когда реставрировали палаты князя Андрея Боголюбского, близ церкви Покрова укрепили берега речки Нерль. В то время еще сохранялся нижний ярус колокольни, в котором сначала размещались реставраторы, потом ее отдали музею, а под конец в ней устроили комнату для отдыха туристов. В середине 1970-х годов остатки колокольни были снесены…

Несмотря на все потери, церковь Покрова на Нерли представляет собой тот тип небольшого четырсхстолпного одноглавого храма, какие строились еще при князе Юрии Долгоруком. Но как отличается она от них неповторимым обликом своих пропорций, художественных форм и деталей! Облик храма постоянно изменчив: иногда его легкое движение ввысь как бы преодолевает тяжесть камня, создавая впечатление невесомости. А порой каменная плоть собора, прорезая темное небо своим ослепительно белым силуэтом, ощущается весомой и материальной.

Замечательный писатель С. Голицын (автор книг "За березовыми книгами") называл церковь Покрова на Нерли "златокудрой царевной"; для Н.Н. Воронина она была "песней"; называли ее также "милой крестьянской девушкой в подвенечном наряде", "белой лебедью" и т. д. И действительно в ней присутствует все: нежность и красота, гармония и грусть, благодатное обаяние и полная отрешенность от земных тягот и забот. Церковь Покрова на Нерли по праву считается шедевром древнерусского искусства, не найти ей подобной в других странах, ибо только на русской земле она могла возникнуть, олицетворяя тот идеал, который и сложиться-то мог только в Русской земле. Именно в таких памятниках и раскрывается душа нашего народа, принявшего христианские истины смыслом своего существования и своей национальной идеи.

Суздальский кремль

Древнюю Русь жители Скандинавии называли Гардарикой — страной городов, так как любое селение, окруженное оградой, казалось им городом. С не меньшим основанием тогдашнюю Русь можно назвать и "страной кремлей". В настоящее время слово "кремль" у россиян ассоциируется с Московским Кремлем, но в древности и другие старинные русские города имели кремли — обширные и небольшие, величественные и скромные, изысканные и суровые… Первоначально на земляных валах обычно возвышались деревянные стены, а каменными могли быть несколько башен.

Л.М. Тверской, автор капитальных трудов по древнерусскому строительству, отмечал, что "кремль древнерусского города представлял собой укрепленный комплекс учреждений, осуществлявших высшую политическую, административную и церковную власть; он заключал в себе главнейшие святыни, места для хранения богатств населения и всяческих запасов". Кремль, как правило, был внутренней цитаделью старинных русских городов, которые были окружены еще одним (или несколькими) поясами крепостных стен — сначала деревянных, а со временем и каменных. В жилой части древних кремлей размещались боярские подворья, дворы служителей кремлевских храмов и учреждений, а также осадные дворы. В последних горожане, жившие вне кремлей, хранили свое наиболее ценное имущество, когда переселялись сюда во время вражеских нашествий.

Летописная история Суздаля, как указывалось выше, начиналась с XI века, когда из группы сельских поселений возник хорошо укрепленный город-крепость[41]. В результате археологических раскопок было установлено, что оборонительная система города создавалась постепенно — в несколько этапов. Для будущего города безымянные первопроходцы выбрали место в излучине реки Каменки, где поначалу и разместился детинец (кремль) — самая древняя часть Суздаля. Построен он был на месте неукрепленного поселения, существовавшего уже в IX–X веках. С внешней стороны первоначальное поселение окружали два рва и земляные валы, насыпанные из плотной глины, а для прочности укрепленные еще и деревянными кольями. Дно глубоких (до 3,5 м) рвов тоже было укреплено вколоченными в землю кольями.

При Ярославе Мудром оборонительные сооружения, укреплявшие древнее ядро города (детинец), были полностью срыты; их сровняли с землей, а новые укрепления в виде земляного вала и рва возникли к востоку от детинца — в самом узком месте излучины Каменки. Эти сооружения увеличили укрепленную часть города почти в семь раз. Воздвигнуты эти сооружения были в первой половине XI века; таким образом, подавив очаг языческих волнений, князь Ярослав создал новый укрепленный феодальный центр.

Но черниговский князь Олег, о котором говорилось ранее, прорвался к городу со стороны неукрепленной тогда Клязьмы и сжег деревянные укрепления ("город")[42]. Это событие ускорило превращение поселения на берегу Каменки в крепость, которая встала в крутой петле реки, где население было гуще.

Точная дата возведения суздальского кремля неизвестна, но произошло это, вероятнее всего, — на рубеже XI–XII веков, и, таким образом, третий этап возникновения суздальских укреплений связан с деятельностью князя Владимира Мономаха. Он прибыл в Суздальскую землю, которая принадлежала ему на правах вотчины, между 1101 и 1102 годом. При нем начали возводить первый в Северо-Восточной Руси каменный собор (в честь Успения Божией Матери) и княже-ский двор при нем. Глубокий ров, перерезавший излучину Каменки, превратил крепость в остров, который окружало кольцо валов протяженностью около 1400 метров. Все они хорошо сохранились до настоящего времени (кроме верхней части, которая была срезана в XVIII веке)[43].

Высота валов достигала девять метров, и окружали они территорию внутри излучины реки Каменки, площадь которой в те времена равнялась 14 гектарам. В город вели двое проездных ворот — Ильинские и Дмитровские. Так сформировалась территория современного суздальского детинца (кремля), который по форме своей и очертаниям близок к кругу, так как суздальцы, как и все люди Древний Руси, видели в такой форме образ мира. В древности суздальский кремль был центром общения обывателей; здесь же объявлялась княжеская воля и вершился суд.

Наиболее уязвимой была восточная сторона крепости, которая выходила на равнину, поэтому она была укреплена особенно основательно. В случае неприятельского нашествия и осады в таких кремлях укрывались жители не только города, но и окрестных селений. В мирное же время здесь жили правительственные лица целой области, а также размещались княжеская дружина, все общественные учреждения, суд, казна и арсенал.

Первая линия земляных валов выделяет древнейшую часть Суздаля, но поселение разрасталось, и жилища люди стали строить и за укреплениями — вдоль обрыва речки Каменки. Так в первой половине XI века возник торгово-ремесленный посад — неукрепленное поселение, а со временем появилась необходимость и его обнести еще одной линией оборонительных сооружений. С этой целью узкий перешеек перегораживается валом и рвом, а с внешней стороны вала были устроены проездные ворота, строившиеся обычно на важнейших дорогах. За восточными (Ильинскими) воротами, дорога от которых шла к другим городам Северо-Восточной Руси, посад прикрывал Космодамианский монастырь, с северной стороны его прикрывал искусственный ров.

Население посада к середине XII века увеличилось настолько, что в случае опасности уже не могло укрываться в стенах кремля, площадь которого была меньше посадской в два раза. Поэтому сооружается четвертая линия укреплений, охватившая полукольцом валов городскую территорию площадью уже в 36 гектаров. Связано это с деятельностью Юрия Долгорукого, в годы княжения которого территория города сильно разрослась, поэтому понадобилось создание еще одной линии земляных укреплений. Так возник Окольный город с "острогом" (крепкой оградой из тына), который тоже имел ворота. В 1207 году за северными воротами был устроен Ризоположенский монастырь, вторые ворота выходили к верховью речки Гремячки, а через южные шла дорога к селу Кидекша.

Горожане торили улицы по удобству для жизни, а основным градообразующим элементом для них всегда оставалась река. Суздаль строился с умом и прикидкой, чтобы и польза была, и вид красивый не испортить. Речку Каменку горожане любили и потому берега ее отдавали под застройку только в исключительных случаях.

Создание оборонительных валов требовало не только огромных материальных и людских затрат; нужны были специальные знания, а их не всегда хватало. Например, при возведении укреплений строители хотели перекрыть плотиной речку Гремячку, протекавшую неподалеку от Окольного города, чтобы повернуть ее на север. Однако ров, видимо, был вырыт неглубоко, и речка не потекла в новое русло. Так появилось название "Нетека", до наших дней сохранившееся в названии суздальской улицы, идущей вдоль древнего рва.

Некоторые из земляных валов суздальского кремля, на гребнях которых когда-то возвышались рубленые стены и башни, дошли до нашего времени. С вершины северного вала открывалась панорама посадской части города; за изгибами реки и ее левого берега и сейчас видны купола, шатровые колокольни, стены и башни далеких монастырей, тающих в голубоватой дымке.

Деревянные укрепления суздальского кремля до нашего времени не сохранились, хотя после каждого вражеского набега они восстанавливались, так как долгое время кремль был единственным оплотом и последним убежищем горожан. Когда появились крепостные стены монастырей, которые расположились на основных дорогах, ведущих в Ростов, Ярославль, Кострому, Москву и Владимир, оборонная система Суздаля изменилась. Теперь уже святые обители стали брать под свою защиту горожан — особенно стариков, женщин и детей, а кремль стал главным оплотом только ратников и ополчения.

Укрепления Суздаля с честью выдержали много самых разных испытаний. В 1645 году присланный из Москвы мастер-горододелец Никита Беклемишев возводит новые стены и башни суздальского кремля, но пожар 1719 года уничтожил все остававшиеся в городе деревянные сооружения — в том числе и городские укрепления, которые с тех пор не восстанавливались. До наших дней сохранились только окружавшие кремль валы, возведенные в XII веке. Таким образом, древний Суздаль сохранился в границах средневекового города времен Юрия Долгорукого.

Богородице-Рождественский собор

Первым храмом, который возвели в Суздале после того, как в здешнем крае было принято христианство, была деревянная церковь. А в середине XI века Суздальский епискои Симон поставил на ее месте новый соборный храм, но устроен он был непрочно, так что вскоре понадобилось делать в нем большие исправления.

Дальнейшее возведение соборного храма в городе связано с именем князя Владимира Мономаха, который впервые приехал в город по приказу отца в 1066 году, и было князю только 13 лет. Тогда он пробыл в маленьком городке недолге, а вновь вернулся сюда великий киевский князь только через 35 лет. В начале XII века (по предположениям ученых, в 1101–1102 гг.) Владимир Мономах распорядился соорудить в Суздале кафедральный собор и княжеский двор при нем. Возводившаяся во имя Успения Пресвятой Богородицы церковь была небольшой, и ставили ее княжеские мастера по образцу Успенского собора Киево-Печерской обители. Был этот храм сложен из плинфы (плоского красно-розового кирпича), как строили в Киеве, и стал он первым каменным храмом в Северо-Восточной Руси: была церковь шестистолпной и имела три полукруглые апсиды. Фундаменты собора, заложенные на небольшую глубину (0,6 м), состояли из булыжного камня, скрепленного цемянкой[44].

Собор, возведенный мастерами князя Владимира Мономаха, простоял до 1148 года. Известно, что он горел, но был отремонтирован, однако все равно ветшал и разрушался. Еще совсем недавно считалось твердо установленным, что после обрушения заново собор восстановил князь Юрий Всеволодович (правнук князя Владимира Мономаха). Однако, досконально изучив материал, А.Д. Варганов ввел в историю собора новый период — время княжения Юрия Долгорукого. Он постарался учесть ошибки отцовских зодчих и, когда началось возведение нового собора, повелел подсыпать грунт вокруг нового фундамента на расстоянии двадцати метров от храма. При этом глубина фундамента увеличилась более чем на три метра.

Собор, возведенный мастерами Юрия Долгорукого, простоял 74 года. За это время он сильно обветшал, своды его обвалились, стены стали рушиться. И в 1222–1225 годы по распоряжению Юрия Всеволодовича (внука князя Юрия Долгорукого) верхний ярус храма разобрали и надстроили его заново. При этом в уцелевших стенах нижнего яруса были сделаны белокаменные резные вставки. Сооружали Богородице-Рождественский[45] собор из ноздреватого туфа, и о начале его возведения в летописи сказано так: "В лето 6730 Великий князь Георгий заложи церковь каменную Святыя Богородицы в Суждали, на первом месте, разобрав старое здание, понеже учала бе рушиться старостию, и верх его впал бе; та бо церквы создана прадедом его Володимером Мономахом и блаженным епископом Ефремом"[46].

Строительное дело в Суздале к тому времени достигло такого уровня, что для ремонта собора епископ Иоанн "не искал мастеров у немцев, но нашел мастеров у слуг Пресвятой Богородицы и своих, одних олово лить, иных — крыть, иных — известью белить".

Собор имел три главы, сверху был украшен орнаментальной резьбой по белому камню, а на уровне аркатурного фриза и на притворах — скульптурными изображениями ("измощенъ мраморомъ краснымъ и разноличнымъ"). Епископ Владимирский и Суздальский называл этот храм "красотой Суздаля". Для потомков собор должен был стать символом единения сыновей "великого Всеволода" (князя Всеволода Большое Гнездо) и выражать "идею благодарения Богоматери через Троицу".

В 1230 году (уже при епископе Митрофане) Рождественский собор начали внутри расписывать фресками, и через три года работа была закончена[47]. Собор богато украшала и каменная резьба, а полы храма в 1233 году (согласно летописям) были украшены "моромором". Пол состоял из квадратных и фигурных плиток, покрытых желтой, зеленой и коричневой красками.

Однако случившееся вскоре татарское нашествие и последующие бедствия привели к тому, что храм не только лишился большей части своих украшений, но даже начал разрушаться и грозить падением. Однако только через 300 лет суздальский епископ Геннадий получил от великого князя Василия Ивановича разрешение и пособие на перестройку собора.

Богородице-Рождественский храм был разобран почти на треть (сверху) и на старых стенах из белого камня стали надстраивать новые, но уже кирпичные. Возведенный заново собор, расположенный в суздальском кремле, сильно отличался от прежнего, так как, во-первых, поднялся вдвое выше своей прежней высоты. Во-вторых, своды его были укреплены на шести столбах, вместо трех глав поставлены пять, всю церковь и все главы покрыли оловом.

В конце марта 1577 года в Суздале случился большой пожар, от которого сильно пострадал и Рождественский собор. Возобновлял его суздальский епископ Варлаам I, но и этот храм простоял недолго. В начале XVII века его ограбила буйная толпа поляков и литовцев. Более полугода храм стоял разоренным и опустошенным, пока город не был очишен от неприятеля, а потом суздальский епископ Серапион по повелению царя Михаила Федоровича привел собор в прежнее положение и украсил его внутри лучшей в то время живописью. Были устроены приделы во имя суздальских чудотворцев — святителей Феодора и Иоанна, а неподалеку от собора соорудили каменную шатровую колокольню.

В конце XVII века по указанию митрополита Илариона в Рождественском соборе была произведена реставрация, во время которой сняли стеснявшие его надгробные плиты. Были уничтожены также хоры, занимавшие половину верха; узкие окна были растесаны — вместо них устроили большие, так что в соборе стало просторно и светло. Кроме всего этого, в соборе был устроен новый иконостас и появилась богатая церковная утварь. В результате всех этих перестроек первоначальный вид собора был изменен, но новый собор, устроенный митрополитом Иларионом, по словам суздальского летописца, "ныне паче многихъ первопрестольныхъ архиерейскихъ соборныхъ церквей красотой и благолепием преизобиловати можеть".

В алтаре собора (за жертвенником) был поставлен большой деревянный крест, обложенный позолоченным серебром. Внутри креста, устроенного усердием митрополита Илариона у подножия Распятия, в серебряный ковчежец была вложена довольно большая часть Животворящего древа Креста Господня, дарованная святителю царем Федором Алексеевичем.

В большой пожар 1719 года Богородице-Рождественский собор пострадал, как и многие другие здания Суздаля. Крыши и главы его, сделанные из олова, растопились; верхний ярус обрушился, в огне погибло много княжеских и царских вкладов и драгоценностей из церковной ризницы. Тогда же сгорел "безъ остатку" и хранившийся исстари балдахин с двуглавым орлом наверху, устроенный над каменным "государевым" местом. Окончательно собор был восстановлен епископом Порфирием, который вместо прежних деревянных крыш устроил на колокольне и соборе железные; большая глава была покрыта листовым золотом, стенная живопись внутри исправлена, а каменная ограда вокруг храма восстановлена.

Богородице-Рождественский собор является одной из древнейших построек Суздаля, несмотря на то, что он обновлялся в 1528 и 1682–1684 годы, причем верхняя часть его была сложена из кирпича. Однако большая часть белокаменных стен храма сохранилась, и в настоящее время по своему внешнему виду суздальский Рождественский собор напоминает Успенский собор Московского Кремля, а по своим основным чертам и некоторым деталям украшения — древние владимиро-суздальские церкви. Первое, что бросается посетителям в глаза, — это величественный иконостас, выполненный в старых традициях. Здесь можно увидеть знаменитые иконы Симона Ушакова; одним из авторов иконостаса был и "государев иконописец" Григорий Зиновьев.

На южной стене собора можно увидеть часть узорного пояса с резными аркадами, висячими полуколоннами и с подвешенными к ним львами, грифонами и другими орнаментами Богородице-Рождественский собор восхищал современников не только своей монументальностью и торжественной роскошью. Все архитектурные детали его богато украшены орнаментами, например, зооморфными фигурами, каких не было у его предшественников. Так, фасады и притворы собора украшены резными женскими маскам и фигурами львов; на капителях портала южного (парадного) входа тоже можно увидеть распластавшихся львов. Они даже как будто "улыбаются" и при этом "помахивают" кончиком хвоста, который заканчивается цветком[48].

Двустворчатые западные и южные входные двери собора известны под названием "Златые врага". По преданию они были вывезены святым равноапостольным князем Владимиром из древнего Херсонеса, а по предположению академика Н.П. Кондакова, двери эти создавались в 1230-е годы и были заказаны одним из князей по имени Михаил (вероятно, князем Михаилом Хоробрым), княжившим в первой половине XIII века.

Огромных размеров двери состоят из массивных досок, снаружи обитых железом, а изнутри — медными листами, образующими на каждой из них 28 квадратных пластин (тябло). Пластины эти покрыты священными изображениями, выполненными золотой насечкой на красной меди[49]. Западные двери, разделенные особыми валиками на 24 тябла, покрыты сценами из Нового Завета, а также изображениями праздников Покрова Пресвятой Богородицы, Положение ризы Пресвятой Богородицы и Ее пояса.

На южных дверях в 28 клеймах изображены ветхозаветные события (Сотворение человека, Изгнание Адама и Евы из рая и т. д.), а также ряд чудес, совершенных архангелом Михаилом и чинами ангельскими. По предположениям исследователей, подбор сюжетов южных враг может принадлежать епископу Симону (постриженнику Киево-Печерского монастыря), который возглавлял Владимирскую епископию, выделившуюся в 1214 году в самостоятельную. Он был ближайшим сподвижником князя Юрия Всеволодовича и принимал большое участие в политической и культурной жизни Владимиро-Суздальского княжества, о чем в "Послании к Поликарпу" отмечал сам: "И кто ни весть мене грешного епископа Симона и сея соборные церкви красоты владимирские и другие суздальские церкви, юже сам создах".

Богородице-Рождественский собор вместе с городом пережил многое: его жгли и грабили свои и чужие, вдобавок еще уродовали перестройками. Во второй половине XIX века фасады храма покрыли цементным раствором и покрасили в красный цвет. Это закрыло великолепную древнюю резьбу, но только в 1949 году реставраторы приступили к исправлению этого уродства, и потребовалось немало времени и усилий, чтобы открыть белизну соборных стен и остатки резьбы.

Но, несмотря на все искажения, и сейчас можно увидеть, чем отвечали суздальцы того времени напору церковною византийского искусства. Белокаменная резьба Богородице-Рождественского собора дышит вольным жизнелюбием, не заглушаемая царьградской идолобоязнью. Так, на резной колонне южного портала можно увидеть любопытную шаровидную "дыньку". Узорчатое каменное тело колонны как бы перехвачено на половине высоты двумя жгутами, между которым и взбухает гладкая "дынька". Такие "дыньки" на портале суздальского собора — самые древние из существующих. Только через столетия они были занесены в Москву суздальскими "холопами-мастерами", а потом сделались одной из самых характерных черт московской архитектуры.

В 1635 году, при архиепископе Серапионе, против южного фасада собора была возведена колокольня, в основании которой была устроена небольшая церковь. Она представляла собой восьмигранник с красивым шатровым завершием, словно бы выросший из земли. На колокольне были установлены часы, которые, по предположению исследователей, создавали местные мастера, и происходило это одновременно с возведением самой колокольни. В пожаре 1719 года часы сильно пострадали, и ремонт их и колокольни закончился только к 1755 году. После этого они ходили долго, а в конце XIX века суздальский часовых дел мастер Карпов к часовой стрелке присоединил еще и минутную, и часы стали отбивать не только каждый час, но и каждую минуту звучал небольшой колокол.

Часы на колокольне Богородице-Рождественского собора остановились в 1929 году: с тех пор их не один раз ремонтировали, и по сей день они отбивают каждый час.

Некрополь Богородице-Рождественского собора

Под сводами этого древнего храма нашли вечное упокоение десятки выдающихся лиц, и первым здесь был погребен суздальский епископ Феодор, поставленный самим равноапостольным князем Владимиром. Об этом гласит настенная надпись, сделанная у мощей святителя Феодора в 1635 году: "В лето 990… первый и великий князь Владимир просвети Суждальскую землю святым крещением и паству вручи епископу Феодору". Святитель был похоронен около южной стены собора, а в 1794 году его нетленные мощи были положены в раку из позолоченного серебра, которую поместили по левую сторону от иконостаса.

После епископа Феодора многие пастыри нашли вечный покой в некрополе Богородице-Рождественского собора, и среди них — святитель Иоанн. В "Житии" его сказано, что соборные священнослужители сначала враждебно относились к нему за то, что он нередко наказывал их за предосудительное поведение. И уговорили они перводиакона Елевферия, чтобы тот повсюду разгласил, будто архиерей ведет не сообразную с его саном жизнь. Елевферий согласился, и вскоре по городу разнеслась худая молва.

Суздальские горожане недолго медлили, пришли к архиепископу и с бесчестьем и поруганием стали гнать его из города. Святитель, молча снося все оскорбления, вышел из города, преследуемый священнослужителями и суздальцами. Остановился он на ровном и открытом месте, преклонил колени и, воздев руки к небу, воскликнул: "Господи Боже мой! Я сделался позор миру, ангелам и человекам. Но Ты знаешь мою невинность. Прости им, Господи, и не постави сего в грех".

Едва святитель Иоанн окончил молитву, как в ту же минуту свершился суд Божий над его хулителями, которые тут же ослепли. Увидев это чудо, горожане пали на землю и со слезами просили у святителя прощения и благословения. И преподобный Иоанн всех их простил и благословил, а потом помолился за врагов своих, и Господь по его молитве простил их. Все они тотчас прозрели и дали обет исправить жизнь свою[50].

В XVI веке раку преподобного украшал шитый покров — вклад инокини Евпраксии (Евдокии Старинкой). Помимо вкладной надписи на покрове был вышит тропарь, в котором святитель Иоанн прославляется как чудотворец[51].

У левой стороны западного столпа погребен ученый грек Арсений, бывший архиепископом фессалийского города Элассона. В 1587 году Константинопольский патриарх Иеремия отправил его во Львов, где он два года был преподавателем в новом училище Львовского братства. Потом святитель Арсений сопровождал патриарха Иеремию в Москву для установления на Руси патриаршества и, но некоторым сведениям, с тех пор и остался в российской столице. Высокообразованный и прямолинейный по характеру, он заставил первого самозванца повиниться и на исповеди открыться ему во всем.

В 1612 году святитель Арсений находился в Кремле, занятом поляками. Когда русское воинство по призыву Козьмы Минина и князя Д.М. Пожарского двинулось освобождать Отечество, русских военачальников положено было наставить на ратное дело, сперва помолясь Богу и призвав на помощь Пресвятую Богородицу. Всему воинству русскому был назначен трехдневный пост. И в это время, когда вне Москвы все молились и постились от чистого сердца и с сокрушенным духом, в самой столице святитель Арсений сподобился чудного явления преподобного Сергия Радонежского.

Святитель был очень болен, и когда он уже совсем обессилел от болезни и голода, среди полночной тишины келья его вдруг озарилась необыкновенным светом, и он увидел перед собой молитвенника всей Русской земли. "Арсений! — воззвал к нему преподобный Сергий. — Господь услышал молитву рабов Своих, и молитвы ради Пренепорочной Матери Своей, Пресвятой Владычицы нашей и Приснодевы Марии, и великих чудотворцев Петра, Алексия и Ионы, с ними же и азъ ходатай быхъ. Заутра град сей предает Господь Бог в руце православных христиан, и врагов ваших низложит". И как бы в подтверждение этого пророчества больной вдруг почувствовал, что к нему возвращаются силы и здоровье. Радостная весть об этом дивном явлении, переходя от одного человека к другому, вскоре перенеслась и за городские стены, воспламенив воинство православное необыкновенным мужеством.

Когда Москва была освобождена от иноземных захватчиков, воины и народ вошли в освобожденную столицу, а навстречу им в сопровождении духовенства вышел святитель Арсений, неся в руках Владимирскую икону Божией Матери. При виде сего чудотворного образа все пали наземь и, проливая благодарные слезы, стали усердно молиться Пресвятой Богородице за помощь в освобождении Отечества. В 1613 году святитель Арсений был поставлен на Суздальскую епархию, которой он правил двенадцать лет.

Через 43 года суздальский архиепископ Стефан сообщал патриарху Иоасафу, что "был на гробу его (святителя Арсения. — НИ.) кирпичный свод, и тот свод и персть осыпались, и люди гроб его видят, и подле той гробницы, не починяя, стоять нельзя". Мощи святителя Арсения, обретенные нетленными, положили в новый гроб и погребли на прежнем месте.

У западной стены левого придела находится могила архиепископа Софрония, который поступил на Суздальскую епархию в 1654 году. В том же году, находясь в Москве, он умер от моровой язвы, которая свирепствовала тогда по всей России. Через 60 лет мощи его при суздальском епископе Игнатии были вынуты из земли и переложены в новый гроб, причем не только тело святителя, но и ризы, в которых он был положен, оказались нетленными.

В северо-западном углу собора находится гробница святого угодника Божия митрополита Илариона, о котором говорилось выше. За три года до смерти он ослеп, и в житии его сказано, что ослеп он от слез, часто изливавшихся чувствительным сердцем его, а также от усердного чтения священных книг.

В это время (даже еще раньше) под начало его прислали за какую-то вину Тамбовского епископа Леонтия. Жил тот в Спасо-Евфимиевом монастыре вместе с братией, но служение архиерейское у него было отнято. Митрополит Иларион исходатайствовал ему разрешение служить в Двунадесятые праздники в епископской одежде. Но Леонтий решил воспользоваться слепотой святого митрополита и подсунуть ему заранее заготовленную бумагу, чтобы тот отказался от управления епархией. Когда митрополит отказался подписать бумагу, Леонтий стал грозить, что откроет на него "слово и дело государево".

Митрополит Иларион обо всем сообщил царю, и по приказанию государя был созван собор, на заседания которого в Москву вызвали и епископа Леонтия. Тот подал список различных обвинений против митрополита Илариона и особенно упирал на тот, что по слепоте своей святитель не может быть митрополитом, так как полагает недостойных в священники и диаконы и т. д. Но все эти обвинения собор признал клеветническими, вызванными желанием собственного властительства. И государь сначала повелел сослать Леонтия в дальние пределы, а потом передумал и приказал оставить его в Спасо-Евфимиевой обители под строгим наблюдением. А митрополит Иларион до самой кончины своей пребывая на митрополичьей кафедре. 14 декабря 1707 года он мирно скончался от старости. Над ракой блаженного Илариона поставлено превосходно написанное изображение его в полный рост — в том самом саккосе, который был пожалован ему царем Федором Алексеевичем.

Доныне многие притекают к гробу митрополита Илариона и служат панихиды, ожидая его богоугодных молитв и помощи в тяжких недугах и горестях житейских. Особенно беременные женщины прибегают к нему с молитвой о счастливом разрешении от бремени.

В Богородице-Рождественском соборе погребены многие лица из древних родов князей суздальских — Ногтевых (в том числе отец царя Василия), Горбатовых, Кисловых, Вельских и Скопиных.

Долгое время в соборе сохранялась одна древняя могила, которая впоследствии, к сожалению, была забыта из-за множества перестроек, да и надгробный камень ее уничтожили. А покоился в ней терпеливый страдалец, благоверный князь Святослав Юрьевич, скончавшийся в январе 1174 года. В летописи о нем сказано так: "Избранник Божий бе; от рождества и до совершения мужества бысть ему болезнь зла… кто бо болезнью постражет, якоже книги глаголют, тело его мучится, а душа его спасается. Такоже и той, воистину святой Святослав, Божий угодник, избранный во всех князех; не да ему Бог княжити на земли, но да ему царство небесное".

Преподобный Евфимий Суздальский

Преподобный Евфимий Суздальский, с именем которого связана целая страница в истории города, происходил не из Суздаля. Родился он в Нижнем Новгороде в семье благочестивых родителей, которые с юных лет отдали сына в обучение. Чуждаясь детских игр, мальчик с превеликим усердием изучал божественные писания, предпочитая безмолвие, ибо небесное полюбил более земного. По заповеди Божией он часто ходил в церковь, где любил уединяться в темном углу, чтобы ни с кем не вступать в беседы о мирских делах, и благоговейно внимал пению псалмов. С сердечным умилением слушал юный отрок о подвигах святых мучеников, которые пострадали за исповедание веры Христовой, а также о трудах крепких в вере людей, которые сподобились вечного блаженства, уготованного Богом только любящим Его.

Придя однажды в церковь к Божественной литургии, мальчик услышал слова из Евангелия от святого Марка: "И, подозвав народ с учениками Своими, сказал им: кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною. Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет ее" (8, 34–35).

И блаженный отрок пламенно пожелал принять на рамена свои крест Христов, чтобы отвергнуть суету мира и последовать единому Богу. Не знал он только, кто бы мог наставить его на путь спасения, и стал с усердием молиться Богу. Господь услышал его пламенную молитву, и вскоре до юного Евфимия дошел слух о преподобном отшельнике Дионисии, который ископал себе пещеру в окрестностях Нижнего Новгорода и спасается в ней с учениками своими. Со временем здесь, на берегу Волги, образовалась небольшая обитель, куда и устремился Евфимий. Припав к ногам преподобного Дионисия, он от обилия слез долго не мог говорить. Поднял старец отрока и с любовью спросил о причине прихода его, а тот молил только об одном — чтобы его приняли в новоустроенную обитель.

Удивился старец благоразумию отрока и сказал: "В час добрый пришел ты сюда и доброго дела желаешь, возненавидев долу влекущий мятеж, чтобы спасение восприять". Он ввел его в свою отшельническую келью и, поучив пользе душевной, собрал учеников своих и постриг юного Евфимия в иноческий образ. Возрадовался духом Евфимий и возблагодарил Бога, Который сподобил его быть принятым в воинство Свое.

И стал Евфимий днем с усердием исполнять все монастырские послушания: носил воду и колол дрова в пекарне; взгляд на огонь вызывал в нем слезы сокрушения о грехах, которые ввергают грешников в огонь вечный. И тогда он говорил себе: "Потерпи, Евфимий, огонь сей, да возможешь избежати тамошнего огня". Трудясь неутомимо днем, ночи преподобный Евфимий проводил в молитвах. Скоро подвижничеством своим он стал подавать пример всей братии, и те полюбили его, сам же он во всем старался подражать преподобному Дионисию, внимательно наблюдая его подвиги.

Изнуряя плоть свою, Евфимий просил преподобного, чтобы тот разрешил ему вкушать пищу только раз в два или даже три дня. Но не согласился опытный Дионисий на такой подвиг, превосходивший силу и меру возраста отрока, и велел ему вкушать хлеб вместе с братией, но есть не досыта. Повиновался смиренный послушник, но часто после бессонных ночей вкушал лишь столько пищи, чтобы братии не видели его неедящим. И чем больше изнурял он плоть свою, тем больше укреплялся дух его. Так прошло много лет, за которые Евфимий возмужал для иноческого подвига.

В то время, около 1350 года, Суздальско-Нижегородским княжеством владел князь Борис Константинович. Человек он был добрый и милостивый и превыше всего уважал иноческий чин. Часто приходил он в обитель к преподобному Дионисию, просил у него молитв и благословения себе и снабжал братию всем необходимым. А потом он задумал основать монастырь и стал просить преподобного: "Даруй мне из обители одного из учеников своих, который был бы способен на сие великое дело сооружения храма и собрания обители". Преподобный благословил князя на доброе начинание, и стал благочестивый князь свозить камни и готовить все нужное для устроения будущего монастыря.

Блаженный Дионисий созвал учеников своих и избрал из них на дело Божие двенадцать самых послушных в деле благочестия и ревнителей душевной пользы. А потом, помолившись, отправил их в разные города, где кого Бог устроит. Евфимию было тогда 36 лет, со слезами припал он к ногам преподобного Дионисия и со слезами говорил: "Не удаляй меня, отче, от пребывания с тобою, не оставь меня сирым, чтобы не был я пришельцем на земле чужой; тяжело мне жить с другими". Но преподобный Дионисий отвечал ему: "Господня земля и исполнения ее, ты же, чадо, не впади в ров преслушания. Иди со Христом в путь свой и не скорби, ибо духом молитвы мы неразлучны будем".

Приняв благословение преподобного Дионисия и молитву его, как острое копье на невидимых врагов, отправился Евфимий в путь. В пяти верстах от города Гороховца нашел он на берегу озера, в дремучем бору, глухое место и временно там обосновался. Поставил небольшую церковь во имя Василия Великого, и вскоре там устроилась небольшая обитель. Потом он пошел в Суздаль и подивился в городе великолепию Богородице-Рождественского храма. Епископ Иоанн пригласил преподобного Евфимия к себе и много беседовал с ним о пользе душевной.

Обрадовался и князь Борис Константинович, так как давно уже ожидал его, и тоже принял преподобного Евфимия с великой честью. А потом попросил епископа Иоанна указать место для будущей обители, и все трое пошли они за городскую черту. С северной стороны Суздаля, вверх по реке Каменке, нашли они на крутом берегу высокое место, с которого открывался широкий вид на окрестности.

К возведению обители приступили в 1352 году, и собралось "же на место то множество народа, князья всей земли той, боляре да вельможи, и весь причет церковный, и монашествующие, и всяк возраст мужей и жен. Епископ же Иоанн благослови и освяти место сие, и по молитве водрузи крест, идеже престолу быть". Князь своими руками начал копать ров в основание церкви во имя Преображения Господня, его примеру последовали бояре, и в тот же день основание храму было положено.

Преподобный Евфимий с благословения святителя своими руками обтесал у северных врат храма (близ жертвенника) три больших камня для своей гробницы. Возведение храма закончилось в 1357 году; князь украсил его драгоценными иконами, святитель Иоанн освятил новую церковь, рукоположил преподобного праведного Евфимия во пресвитера, поставил его архимандритом новоустроенной обители и поручил ему собрать стадо словесных овец и наставить их на путь спасения.

Впоследствии благочестивый князь Борис Константинович дал много злата и серебра на сооружение братских келий и ограды, а также повелел возводить и другие монастырские здания. Но не только княжескими средствами устраивал преподобный Евфимий обитель, но также слезами и трудом великим. Подвизаясь днем на сооружении монастырских зданий, ночи он проводил в непрестанных молитвах, и вскоре к смиренному подвижничеству собралось около трехсот человек братии.

Иноками преподобный Евфимий руководил с духовной рассудительностью, учил их безропотному послушанию, чистоте и бескорыстию. Никому он не дозволял иметь какую-либо собственность, и если кто-то по наущению врага рода человеческого что-то утаивал, преподобный налагал на него епитимью. Строго запрещал он всякие разговоры в храме и трапезе; в кельи из трапезы тоже следовало идти молча и не заходить друг к другу, чтобы избегать празднословия. Все должны были быть готовы к смирению и безропотно переносить монастырские послушания.

Когда было закончено возведение Спасо-Преображенского храма, преподобный Евфимий испросил у святителя Иоанна благословение на возведение теплого храма во имя Иоанна Лествичника (с братской трапезной). Со временем был возведен и больничный храм во имя Николая Чудотворца, к которому потом пристроили обширную деревянную трапезу со всеми служебными помещениями.

Иногда ходил преподобный Евфимий в дремучие леса Радонежские к преподобному Сергию за духовным советом, и братски утверждали они друг друга в духовном подвиге.

До глубокой старости не изменял преподобный Евфимий своего молитвенною правила: сам он строго постился, но всем проходящим мимо подвал щедрую милостыню — одежду и пищу, сам же зиму и лето носил одну одежду из овечьей шкуры; грешных он призывал к покаянию, должников выкупал из денежной неволи, больных исцелял молитвой.

52 года настоятельствовал преподобный Евфимий в Спасо-Преображенской обители, а перед смертью призвал братий, которые горько плакали, а многие даже хотели умереть вместе с ним. Он утешал их в предстоящем им сиротстве и обещал, что место это святое не оскудеет и после его смерти, если только будут жить они во взаимной любви. Все со слезами просили у старца последнего благословения, он всех целовал, как чадолюбивый отец, а потом причастился Святых Тайн и 1 апреля 1404 как легким вздохом предал душу свою Богу. Было тогда преподобному Евфимию 88 лет.

Долго соблюдался в обители установленный преподобным Евфимием порядок, пока не принял настоятельство в Спасо-Преображенском монастыре соименный ему Евфимий из обители преподобного Иосифа Волоцкого. Он сразу захотел изменить монастырские обычаи, не радел о своей пастве и, возносясь перед братиями, даже оскорблял их не только словесно, но и ударами, а благочестивых и вовсе изгонял. А потом настоятель похитил много монастырских сокровищ, утвари, денег и книг и ночью бежал. Но далеко уйти ему не удалось, так как неподалеку от монастыря напал на него тяжелый сон.

В ту же ночь нескольким инокам в сонном видении явился преподобный Евфимий и возвестил им о краже в монастыре и о бегстве настоятеля, а потом указал место, где тот скрылся. Воспрянув ото сна, иноки рассказали друг другу о своих сновидениях, а потом пошли на указанное место и нашли там настоятеля с похищенными вещами. Неподвижно лежал он в совершенном расслаблении, весь трепеща от ужаса. Братии принесли его в монастырь со всем награбленным и, когда стали совершать молебен перед ракой преподобного Евфимия, больной начал мало-помалу приходить в себя. А потом горько зарыдал и начал исповедовать преподобному все грехи свои, начиная с юности, и умолял простить ему и последнее преступление.

Исцелившись совершенно при раке преподобного, Евфимий возвратился в прежнюю свою обитель. Настоятелем Спасо-Преображенского монастыря братия избрала опытного мужа по имени Исаакий, который свято исполнял все заповеди преподобного Евфимия Суздальского.

А в годы советской власти комиссия "из представителей от Суздальского уездного исполнительного комитета, от местной Коммунистической партии, отдела здравоохранения и отдела народного образования в присутствии представителя от духовенства иеромонаха Иеронима произвела вскрытие мощей преподобного Евфимия. К осмотру была допущена посторонняя публика".

Спасо-Евфимиев монастырь

Спасо-Евфимиев монастырь, расположившийся на высоком левом берегу речки Каменки, окружают мощные крепостные стены и башни XVII века. Только его соборный храм виден издалека, да и то не весь, а лишь верхняя часть его. Во время пожара 1501 года монастырь весь выгорел, но вскоре старанием архимандрита Константина был отчасти возобновлен. Восстановление обители продолжалось и при преемнике его — архимандрите Кирилле, который был рассудителен и в иноческих делах, и в земных. При нем в начале 1509 года начали разбирать каменную церковь, построенную преподобным Евфимием, но к тому времени ставшую уже тесной и ветхой. Решили братии соорудить более обширный храм, и начинание это совершалось по промыслу Божию, так как при разборке северной стены (более других повредившейся от пожара) обрели они нетленные мощи преподобного Евфимия — на том самом месте, где он был погребен, и в том же каменном гробу, который он сам для себя устроил[52].

Братии радостно поспешили к архимандриту Кириллу, который с той же великой радостью поспешил в город к епископу Симеону. А потом все духовенство, весь освященный собор, пришли поклониться гробу преподобного Евфимия Суздальского. А когда открыли гроб, то все увидели просветленное лицо праведного старца, а ризу будто только вчера надетою, хотя прошло более ста лет после его смерти. Отпев панихиду, опять покрыли гробницу досками и поставили ее в стене, а со временем начали возводить большой храм во имя Преображения Господня, который сооружался как мемориальный памятник над местом погребения первого игумена монастыря — преподобного Евфимия.

В 1511 году Спасо-Преображенский собор, который возводили по образцу Успенского собора Кремля, был закончен и освящен. Прежний храм отреставрировали и поставили в нем престол во имя преподобного Евфимия; с этого времени монастырь стал называться Спасо-Евфимиевом. У раки преподобного Евфимия, на южной стороне храма, впоследствии была поставлена икона Преображения Господня с золотым венцом старинной работы — вклад князя Д.М. Пожарского. Рядом хранились медный крест; железный посох, вериги и митра преподобного Евфимия.

А у самой раки преподобного, вскоре после открытия его мощей, стали совершаться чудеса. Так, от беснования был исцелен один из бояр великокняжеских, который после выздоровления принял постриг с именем Авраамий. Другому боярину в такой же болезни виделись страшные бесы, и его даже силой подвели к целебной раке. Но он бежал от нее, так как невидимая сила как будто отталкивала его, а бесы в это время кричали: "Кто спасет тебя от рук наших?". Но тут явились к больному святитель Николай и преподобный Евфимий и обещали ему совершенное исцеление. Припал боярин к гробу чудотворца и сразу же почувствовал некоторое облегчение, а через несколько дней по молитвам преподобного Евфимия и полное исцеление получил.

Вскоре вести о чудесах, совершавшихся в Спасо-Евфимиевом монастыре, распространились по всей округе, и в обитель потянулось множество паломников — даже и из дальних мест. Расслабленные и иступленные, с верой и усердием молившиеся у раки преподобного Евфимия, возвращались домой здоровыми. Но монастырский келарь Киприан стал возноситься перед братиями, оскорблять их и нарушать монастырские обычаи, не дозволявшие ничего вкушать, кроме как на трапезе. И явился ему в сонном видении преподобный Евфимий с жезлом в одной руке и горящей свечой в другой и угрожал наказать его. В ужасе покаялся келарь, но наутро забыл о своем обещании, и тогда во второй раз явился ему преподобный Евфимий и наказал расслаблением всех членов. И только после того больной получил исцеление, как с покаянной молитвой припал к целебным мощам святого чудотворца.

В "Житии преподобного Евфимия Суздальского", написанном архимандритом Досифеем, рассказывается и об одном из поселян, страдавшем такой изнурительной лихорадкой, что родители уж не чаяли и видеть его в живых. Слышал больной о многих исцелениях в Спасо-Евфимисвом монастыре и послал в обитель брата своего, чтобы тот принес благословленного квасу. Тот пришел вечером в церковь и просил монахов, чтобы отслужили они молебен о здравии больного, а потом взял для него квасу. Но как только вышел он из монастырских ворот, пришло ему на ум дьявольское искушение: "Может ли произойти какое чудо от этого кваса? Лучше призову я кудесника, он и исцелит брата моего". А потом, томимый жаждой, дерзнул он попробовать квас и в ту же минуту впал в исступление. Предстал перед ним седобородый белоризец в митре и гневно сказал: "Как смел ты пренебречь дар Божий, ради коего Христос хочет исцелить брата твоего, во имя раба Своего Евфимия? Возвратись в церковь и приложись к раке, чтобы самому исцелиться, а потом поспешай к брату твоему".

Сказав это, белоризец скрылся, а юноша, придя в чувство после видения, со слезами раскаяния устремился в церковь к цельбоносным мощам преподобного Евфимия, у которых и получил исцеление. А потом принес домой благословленный квас, и больной брат его сразу же приложился к сосуду, призвав на помощь преподобного Евфимия. И тотчас представилось ему, что находится он в Спасо-Евфимиевом монастыре рядом с ракой преподобного, и некий благообразный старец положил ему на голову руку и сказал: "Не скорби, потрудился ты в немощи, но отныне буди здрав по вере твоей". Очнулся больной и, почувствовав себя совершенно здоровым, в неизреченной радости стал повсюду рассказывать о своем чудесном исцелении.

Развернувшаяся на рубеже XV–XVI веков борьба стяжателей и иосифлян не обошла стороной и эту обитель. Стяжательство вызывало большое озлобление крестьян, которые при всем своем благочестивом уважении к монастырям, постоянно спорили и судились с ними. Нередко крестьяне поджигали принадлежавшие им угодья, даже прогоняли монахов (особенно вновь появлявшихся отшельников) и не дожидались, чтобы вокруг них собирались такие же страстные любители смиренной жизни. Так, в 1503 году Спасо-Евфимиев монастырь возбудил судебное дело против Михалка Жука Насонова, который два года жил в деревеньке Ильинское, принадлежавшей обители. За год до суда он вышел вон, и монастырский старец взял с него две полтины денег, а поле его яровое засеял рожью. В ответ Михалко сжег всю деревню — с житом и прочим имуществом. Когда его привлекли к суду, он чистосердечно во всем сознался, и суд постановил "монастырскую гибель доправить" (возместить причиненные убытки. — Н.Н). Но у Михалка не оказалось ни денег, ни поручителей, и его выдали монастырю с головой до "искупа вины".

К XVI веку Спасо-Евфимиев монастырь сделался одним из самых крупных не только в Суздале, но входил в число самых богатых монастырей России. Он владел целой "армией" крепостных крестьян (10 000 человек), а также прекрасными пастбищами, земельными и водными угодьями. Благодаря своей экономической мощи обитель в XVI–XVII веках развернула на своей территории интенсивное каменное строительство.

Стены святой обители были свидетелями многих событий русской истории. Так, в Смутное время в монастыре стоял лагерь польского пана Лисовского, о чем уже говорилось ранее. Некоторое время в монастыре скрывался беглый инок Григорий Отрепьев, а впоследствии здесь же оплакивала злосчастную судьбу свою Ксения Годунова.

В начале XVII века польско-литовские захватчики уничтожили деревянные стены и башни монастыря, и вместо них во второй половине того же столетия была воздвигнута мощная каменная стена с двенадцатью башнями. Главная (проездная) башня была обращена к городу. Квадратная в плане, она расположена весьма необычно — под углом к стене. Верх этой 22-метровой башни почти сплошь покрыт узором и украшен изразцовым поясом.

В 1689 году соборный храм был расписан внутри дружиной костромских иконописцев, которую возглавлял знаменитый мастер Гурий Никитин. Фрески, покрывающие все стены и свод собора, похожи на громадный ковер. Главным является цикл росписей, изображающих страсти Христовы и апофеоз Спасителя по Вознесении.

После Октябрьской революции в здания Спасо-Евфимиева монастыря планировал заселиться Суздальский комитет партии большевиков, но по каким-то причинам заселение это не состоялось. В первые числа февраля 1923 года обитель, в которой тогда оставалось всего 15 монахов, была закрыта.

В середине июля монастырь был превращен в изолятор для политических заключенных, и первые узники в нем появились осенью того же года.

Через шесть лет политизолятор прекратил свое существование, и в Спасо-Евфимиевом монастыре разместилась тракторная школа, учащиеся которой часто устраивали здесь погромы. Когда А.Д. Варганову, выдающемуся исследователю истории Суздальской земли, удалось проникнуть на территорию обители, он увидел удручающую картину. В постановлении прокуратуры отмечалось: "Проверкой установлено, что областная тракторная школа и общежитие, находящиеся в бывшем Спасо-Евфимиевом монастыре, обеспечивались дровами недостаточно для столь морозной зимы, что вынуждало курсантов… таскать для более лучшего отопления общежития деревянные постройки, находящиеся на территории монастыря". И многие древние деревянные детали и фрагменты старинных памятников (вплоть до дверей и окон храмов и кровель монастырских стен и башен) были сожжены…

Восстановление обители началось только в 1968-м и продолжалось до 1985 года. За это время были подняты один за другим Спасо-Преображенский храм, Никольская и Успенская церкви и др.

За въездной башней Спасо-Евфимиева монастыря открывается внутренний дворик, который замыкается надвратной Благовещенской церковью. Точная дата ее возведения неизвестна, но в описи начала XVII веке она значится уже как каменная. Убранство фасадов этого храма весьма разнообразно, особенно же красивы стены его паперти с большими окнами, украшенными килевидными наличниками. В нижнем ярусе ее находятся ворота, ведущие в обитель, и таким образом церковь эта выполняет функцию Святых врат. С какой стороны на нее ни посмотришь — все она разная: каждый придел ее — словно маленькая церковка со своим куполом и главкой, для богослужения индивидуального предназначенная.

Основой монастырской звонницы является девятигранник в основании колокольни. В XVI веке сверху был построен храм во имя Рождества Иоанна Предтечи, возведение которого связывается с рождением будущего царя Ивана Грозного. При последующих перестройках храма к нему была пристроена полая стена с тремя арками, куда и были помещены колокола, которые сначала помещались в третьем ярусе храма. Фасады звонницы обработаны декоративными деталями — лопатками, кокошниками, поребриком, балясинами.

Усыпальница князя Д.М. Пожарского

Князь Д.М. Пожарский умер на государевой службе, и в боярских списках о нем (как и о Кузьме Минине) было отмечено: "выбыл". Похоронили их, как подобает по православному обряду: пели над гробом "вечную память", но со временем воспоминания о народных избранниках и предводителях ополчения как-то потускнели. Подобающая им слава стала возвращаться лишь при Петре I, который первым признал их "спасителями Отечества". В полном блеске память о них воскресла в Отечественную войну 1812 года, когда имена их само правительство сделало лозунгами.

За долгие годы, прошедшие после смерти Д.М. Пожарского, место его погребения пребывало в забвении, и на этот счет существовали самые противоречивые мнения. Одни считали, что могилу прославленного князя следует искать в принадлежавшей ему вотчине Пурех или в селе Пожарки, располагавшихся в Нижегородской губернии; другие полагали, что он погребен в Троице-Сергиевой лавре, где покоится прах его деда — князя Федора Ивановича. П.П. Свиньин высказал предположение, что Д.М. Пожарский упокоился в Соловецком монастыре, и лишь немногие считали, что могила князя должна находиться в суздальском Спасо-Евфимиевом монастыре[53].

Эти немногие, основываясь на некоторых документах, отмечали особенное расположение князей Пожарских к обители. Князья делали богатые вклады в Спасо-Евфимиев монастырь селами, землями, церковной утварью, книгами, образами. Здесь был похоронен Федор Дмитриевич — старший сын князя Д.М. Пожарского. Сам князь принес много разного рода пожертвований в обитель — на помин души родителей и сына.

Привязанность Д.М. Пожарского к этой обители основывалась также и на том, что род его ведет свое происхождение из здешних мест. К тому же большая часть вотчин и поместий князей Пожарских находилась по соседству, и князь Дмитрий Михайлович часто бывал здесь по разным хозяйственным делам. В самом суздальском кремле он имел собственный дом, а отправляясь из Ярославля в поход на Москву, он поручил рать князю Ивану Андреевичу Хованскому и Кузьме Минину, а сам заехал в Суздаль — помолиться Всемилостивому Спасу и преподобному Евфимию и проститься у родительских гробов. Спасо-Евфимиеву монастырю по духовной Д.М. Пожарского было завещано 100 рублей, еще 50 рублей на отпевание, три породистых жеребца, 20 кобылиц, ферязь, кубок, "путная" (походная) чарка и "шуба государева жалованная на соболях золотная", из которой потом был сделан покров на гробницу князя.

В 1837 году в обители преподобного Евфимия побывал цесаревич Александр (будущий император Александр II), и вслед за этим посещением от высочайшего двора в монастырь были присланы значительные средства на устроение братского корпуса. Впоследствии Суздаль посетили великие князья Николай и Михаил Николаевичи, которые во время своего пребывания узнали, что, по монастырским преданиям, в городе погребен князь Д.М. Пожарский, и пожертвовали значительную сумму для сооружения приличного памятника.

Министерство внутренних дел дало поручение сделать об этом месте всевозможные разыскания, и граф А.С. Уваров, занимаясь в начале 1850-х годов исследованиями древностей города Владимира и основываясь на открытых им в Суздале документах, подкрепляемых местными преданиями, решил отыскать могилу знаменитого героя. Из монастырских описаний XVII века явствовало, что князей Хованских и Пожарских хоронили рядом, значит, родовая усыпальница у них была общая. Среди оставшихся к тому времени в монастыре могил ни одна не принадлежала этим именам, остальная же часть монастырской территории, которая бы могла служить кладбищем, была занята садом с 80-летними липами. Граф А.С. Уваров должен был убедиться, что могилы Хованских и Пожарских скрываются под этим садом, потому что другого места для погребений в монастыре не представлялось. К тому же экспедиция обнаружила, что еще в конце XVIII века существовал надгробный камень с именем князя Дмитрия Михайловича. Но потом камень этот был снят и употреблен архимандритом Ефремом (родом из сербов) на поправку паперти[54].

Значительность предполагаемых издержек не остановила графа А.С. Уварова, и он обратился к кому следовало с ходатайством, чтобы ему разрешили срубить несколько почти вековых деревьев, очистить занимаемое ими место и начать раскопки. Когда все это было сделано, открылись следы усыпальницы, примыкавшей к алтарю Преображенской церкви. Сохранившийся фундамент ее представлял собой неправильный пятиугольник с тупым углом на своей восточной стороне. Внутри этого пространства шли три ряда могил: некоторые гробы были высечены из цельного камня, и на крышках двух из них были вырезаны надписи с именами князя Никиты Андреевича Хованского и Федора Дмитриевича Пожарского. Надписи эти послужили доказательством того, что эта усыпальница — именно та, о которой говорится в монастырских описях. К тому же они подтверждали и мнение о том, что здесь погребен и сам князь Д.М. Пожарский: во-первых, он не похоронил бы здесь старшего сына, если бы не полагал со временем и сам упокоиться рядом. Оставалось только найти, которая же из обнаруженных гробниц принадлежала Д.М. Пожарскому.

После нескольких проведенных исследований граф А.С. Уваров установил, что искать место погребения князя следует в третьем ряду и нигде более, а в нем была только одна гробница, сложенная из такого же известнякового камня и такой же формы, как и гробница Федора Дмитриевича[55]. Доказательством послужило и то, что обнаруженная гробница в свое время была предметом особого попечения, так как была обложена кирпичным сводом, каких при других каменных гробницах граф А.С. Уваров не обнаружил.

О своем открытии А.С. Уваров сообщил тогдашнему министру внутренних дел графу Л.А. Перовскому, который довел это известие до императора. В январе 1852 года по высочайшему повелению была учреждена Особая комиссия для освидетельствования сделанных А.С. Уваровым открытий. Прибыв в Суздаль в феврале месяце, члены комиссии (академики К.И. Арсеньев и М.П. Погодин и граф Д.Н. Толстой) сразу же приступили к работе. С разрешения Святейшего Синода гробницу вскрыли, и в ней был найден "остов престарелого человека, обвернутый саваном из шелковой материи, с остатками богатых боярских украшений, состоящих в золотом шитье по кафтану и поясу, каких не мог иметь никто из рода князей Пожарских, имевших боярское достоинство, кроме князя Дмитрия Михайловича". Открытие гробницы стало окончательным подтверждением того, что именно она хранит останки великого человека.

Когда были приведены в порядок открытые гробницы, в городе начались торжества, и день 24 февраля 1852 года надолго остался в памяти жителей Суздаля. Уже с самого раннего утра спешили они — и стар, и млад — во святую Спасо-Евфимиеву обитель, и с каждым ударом благовеста толпы народа увеличивались. Все местные начальники в полных парадных мундирах тоже собрались в церкви, где купцы и мещане во главе с городским головой и другими должностными лицами уже давно ожидали богослужения. По прибытии господина управляющего и членов высочайше назначенной комиссии началась литургия, которую совершал архимандрит Иоаким (настоятель Спасо-Евфимиевой обители) со всем монастырским духовенством.

Как только она кончилась, из Царских врат вышел преосвященный Иустин (епископ Владимирский и Суздальский) и в кратких, но от сердца идущих словах призвал всех присутствующих помолиться за упокой души князя Д.М. Пожарского. "Было несчастное время, — сказал святитель Иустин, — когда Отечеству нашему грозили отовсюду опасности, когда на престол русский со всех сторон устремлялись воссесть алчные иноплеменники, когда самой вере нашей православной предстояла гибель. Тогда восстали по всем городам добліе граждане, которые решили положить живот свой за Святую Русь, принесть ей в жертву все — имущество, семейство и жизнь… Между сими-то гражданами одно из первых мест занимает князь Д.М. Пожарский… Но прошли годы, знаменитый избавитель России скончался, и место его погребения, вследствие разных неблагоприятных обстоятельств, покрылось мраком неизвестности… Только в прошедшем году один достойный любитель русской старины, во исполнение воли высшего начальства, после усиленных разысканий дошел до твердого убеждения, что прах незабвенного князя Дмитрия Михайловича покоится в стенах сего монастыря. Государю императору угодно было обратить особенное внимание на счастливое открытие и поручить назначенным лицам проверить оное на месте, что теперь и исполнено с желанным успехом. При сем радостном для сердца русского событии благословим Бога и вознесем Ему молитву об успокоении души нашего знаменитого соотечественника. Молитва есть единственная дань, которую мы можем ему принесть в знак нашей благодарности".

На голове епископа Иустина была митра с вырезанной на обруче надписью, что митра эта пожертвована в обитель как вклад второй супруги князя Д.М. Пожарского по душе усопшего мужа. Сослуживший с епископом архимандрит Иоаким кроме такой же митры был облачен в епитрахиль с подобного же рода надписью и сверх того в зеленого цвета фелонь, которая была сделана из погребальной шубы князя Д.М. Пожарского.

С последним словом епископа Иустина выступило из алтаря Преображенского храма многочисленное духовенство (монастырское и городское), и началась торжественная панихида. Зажглись погребальные свечи, воздымились кадила, раздалось священное песнопение… Народ молился усердно — через двести лет после кончины князя, как и в самый день его отпевания. Когда протодиакон возгласил: "Во блаженном успении вечный покой подаждь, Господи, усопшему рабу твоему, болярину князю Димитрию, и сотвори ему вечную память", — все склонились в земном поклоне.

После открытия гробницы князя Д.М. Пожарского по всей России была открыта подписка, и на собранные деньги решено было возвести над ней часовню. В 1885 году изящная часовня-мавзолей была сооружена из белого мрамора в смешанном архитектурном стиле — византийском и московском XVI века. Открытие памятника над прахом великого спасителя Отечества было торжеством не одного только Суздаля, но и всей России, и народ проливал искренние слезы на месте вечного упокоения своего славного сына.

Но в годы советской власти усыпальница князя Д.М. Пожарского — эта святыня русского народа и Отечества нашего — была разрушена. 17 января 1933 года В.И. Романовскому (первому руководителю Суздальского музея) и А.Д. Варганову с величайшим трудом удалось проникнуть в Спасо-Евфимиев монастырь. Акт осмотра исторических памятников гласит: "Обнаружено, что ведутся работы (уже около 10 дней) по разборке мраморного мавзолея князя Д.М. Пожарского. По заявлению коменданта т. Бромбаты разборы производятся по разрешению Москвы, а мрамор идет на стройку Дома Советов в Москве". Разграблена была и внутренняя обстановка усыпальницы, и память о славном сыне России варвары кощунственно предали поруганию.

Самобытный поэт И.А. Назаров, уроженец Суздаля, написал стихотворение "На могиле князя Пожарского".

Здесь прах
Пожарского лежит,
И памятник на нем
был драгоценный.
Но где же он, предмет
любви священной?
Он уничтожен
и разбит.
И дверь массивная
разобрана, снята,
А ведь была для
каждого открыта.
Уж не лежит
к нему тропа,
Вся заросла она,
забыта.

Памятник, который сейчас находится на могиле-усыпальнице князей Пожарских, был установлен в 1974 году.

К счастью, благодарные потомки вновь поднимают вопрос о восстановлении прежней часовни над местом захоронения спасителя Отечества — князя Д.М. Пожарского.

"Арестантские чуланы" Суздаля. Тюрьма Спасо-Евфимиева монастыря

Спасо-Евфимиев монастырь до сих пор является музеем, и в нем размещено несколько экспозиций, в частности, "Золотая кладовая" (филиал Оружейной палаты Московского Кремля) и "Шесть веков русской книги". Была устроена экспозиция и в "Духовной тюрьме", посвященная Суздальскому политизолятору.

О монастырских тюрьмах еще в прошлые века стоустая молва распространяла самые невероятные рассказы: будто целые десятилетия люди сидели в них без суда и следствия, так как заточали их сюда "по высочайшему повелению" навечно. И имен их назвать никто не может, разве что изредка в каком-нибудь раскольничьем скиту, молясь за своего исчезнувшего собрата, называли посвященным место его заточения. При этом часто называли подземные тюрьмы и "каюты" Соловецкого монастыря или "арестантские чуланы" Суздаля.

В России всякий узник, направлявшийся в "тесное заточение", сопровождался инструкцией, в которой указывалось, как его содержать, как охранять и т. д. Почти каждый из доставлявшихся в монастырскую тюрьму арестантов предварительно подвергался жесточайшему наказанию, о чем говорилось в церковных актах. Например, "бить кнутом нещадно и, вырезав ноздри… скована в ручных и ножных кандалах содержать под крепким караулом". Самых опасных преступников, которых предписывалось держать "до смерти неисходно" в особом уединенном месте, сажали в "каменные мешки". Их устраивали в стенах верхних этажей крепостных башен, а представляли они собой каменное помещение длиной около полутора метров, шириной чуть более метра и высотой три метра. У одной из стен выкладывалась каменная лавочка шириной около метра; маленькое окошечко "каменного мешка" было такого размера, что в него можно было просунуть только руку с едой. В таком месте невозможно было лечь, и несчастный узник годами сидел в полусогнутом положении.

Но самыми ужасными были "земляные тюрьмы", которые обычно устаивались под башнями. Они представляли собой вырытую в земле яму глубиной около двух с половиной метров. Края ее выкладывались кирпичом или просто плитняком; иногда в нее вставлялся сруб, а для спанья узнику постилали солому. Крыша "земляной тюрьмы" состояла из досок, покрытых тонким слоем земли и дерна; в крыше имелось отверстие, в которое можно было поднять и опустить узника и подать ему еду. Отверстие это запиралось на замок, ключ от которого хранился у монахов.

В таких "погребах" разводилось много крыс и паразитов, и часто заключенных вынимали оттуда с отъеденными пятками, носом или ушами, о чем тоже свидетельствуют монастырские акты. Давать же узнику что-нибудь для своей защиты строго запрещалось под угрозой самому оказаться в "земляной тюрьме". За годы заключения в такой тюрьме люди теряли рассудок, а чтобы они не кричали и не протестовали, им нередко отрезали языки.

В допетровское время право ссылать в монастырские тюрьмы принадлежало только царю, патриарху, митрополитам и архиереям, то есть люди попадали туда без решения суда. А.С. Пругавин, еще до Октябрьской революции написавший исследование о монастырских тюрьмах, отмечал, что в них часто отправляли людей, деяния которых не подпадали ни под какую статью гражданских законов. А с точки зрения евангельских истин, они вообще заслуживали всяческого уважения. Но в основном в монастырских тюрьмах сидели так называемые "религиозные преступники", вся вина которых заключалась в своеобразном понимании ими тех или иных вопросов веры, той или иной евангельской истины, а порой того или иного житейского принципа.

Как тюрьма Спасо-Евфимиев монастырь стал известен со второй половины XVIII века, когда в 1766 году императрица Екатерина II учредила "Духовную тюрьму" для "безумствующих колодников": "Для лучшего за ними присмотра и сохранения их жизни, равно чтобы от них какого, по безумию их, вреда кому учинено не было". Вслед за повелением государыни-императрицы издана была особая инструкция, как обращаться с ссылаемыми в Спасо-Евфимиев монастырь колодниками: "Содержать оных безумных в отведенных от архимандрита порожних двух или трех покоях, однако не скованных, и иметь за ними присмотр такой, чтобы они себе и другим… не могли учинить какого вреда, чего ради такого орудия, чем можно вред учинить, при них не было… Буде же который стал сумасбродничать, то в таком случае посадить такого одного в покой, не давая ему несколько времени пищи; и как усмирится, то тогда можно свести его по-прежнему с другими. Кои же смирны и сумасбродства не делают, таких пускать для слушания Божественного пения в церковь, однако же под присмотром караульных". Нельзя не заметить, что при всей строгости инструкция эта отличалась необыкновенным человеколюбием; в ней были строго запрещены не только истязания и пытки, но даже и оковы.

Первыми в Спасо-Евфимиев монастырь попали драгун Никанор Рагозин, отставной капитан Иван Немчинов, Михаил Васильев — слуга князя Урусова (всего десять человек). Но в обители содержали не только душевнобольных, которых размещали в больничных кельях при церкви Николая Чудотворца, отделявшейся от монастыря оградой. Цель и назначение тюрьмы быстро изменилось, и из места содержания безумных колодников она быстро превратилась в место ссылки лиц, провинившихся против церкви и религии — сектан-тов, раскольников, вероотступников и последователей самых различных религиозных течений. День и ночь монастырская тюрьма была на замке, а единственные ворога, которые вели в нее, постоянно охранялись часовыми.

Некоторые из узников содержались в монастырской тюрьме такое время, которое превышало сроки наказания, установленные уголовным законом за самые тяжкие преступления. Непременным условием освобождения из монастырского заточения было полное раскаяние и "чистосердечное отречение" от всех своих "заблуждений" и еретических мыслей. Однако люди, убежденные в правоте своих взглядов, предпочитали окончить дни свои в неволе, но ни от чего не отступиться. А так как в монастырские тюрьмы попадали обычно люди именно такого склада, то очень немногие из них получали свободу, большинство же оставалось там до конца жизни.

Почти 35 лет находился в арестантском отделении священник Золотницкий, дьякон Н.И. Добролюбов (из Нижегородской губернии) провел в монастырской тюрьме 27 лет. Столь длительные сроки заключения превращали узников в мучеников: одни из них страдали за верность своей секте, другие — за расхождение по некоторым вопросам с Православной церковью… А иеромонах Кирик и вовсе двенадцать лет просидел в арестантском отделении "не за какие-нибудь безнравственные преступления, а за свою болезненную раздражительность". В 1900 году Священный Синод направил в тюрьму Спасо-Евфимиева монастыря крестьянина Ермолая Федосеева (Самарская губерния) за то, что тот "жил в пещере и своей лицемерной праведностью привлекал к себе массы простого народа".

В тюрьме Спасо-Евфимиева монастыря сидели также и за "непристойное поведение", и за различные уголовные преступления, и за другие провинности. В начале XIX века несколько лет просидел в арестантском отделении Спасо-Евфимиевой обители один из сыновей графа Кирилла Григорьевича Разумовского, обвиненный в непочтительности к отцу: он поднял (или только хотел поднять) руку на родителя. Впоследствии дерзкий сын впал в помешательство или уже был в таком состоянии, когда был заключен в монастырскую тюрьму. Умер он на свободе в 1825 (или 1826) году.

Конец тюрьме Спасо-Евфимиева монастыря положила приближавшаяся революция 1905 года. Указом 1904 года последние узники арестантского отделения были освобождены, и среди них — крестьянин Федор Ковалев (из Херсонской губернии), замуровавший заживо около двадцати человек (своих родственников и единомышленников) во время всеобщей переписи, которую считал делом Антихриста.

За распространение штунды

В предыдущей главе указывалось, что узников отправляли в Спасо-Евфимиев монастырь "по причине исступления его в уме", "для содержания по сумасшедствию", "по причине помешательства ума его" и т. д. А в сентябре 1894 года в "арестантское отделение" обители был доставлен Василий Осипович Рахов, которого инструкция предписывала "держать там до обнаружения им искреннего раскаяния и исправления".

Он был сыном состоятельных родителей и в начале 1880-х годов работал в Архангельске в одной из торговых контор богатой немецкой фирмы. Было ему тогда 22 года, и ожидала его блестящая житейская карьера, как вдруг он, к ужасу родных и немалому изумлению знакомых, бросил службу и куда-то исчез. Через некоторое время следы его обнаружились в глухой деревушке Пинежского уезда, где он, переходя от избы к избе, обучал грамоте и Закону Божьему деревенских ребятишек. Взрослым помогал советом и делом, а по вечерам и в праздники читал им книжки религиозного содержания. Он успешно боролся с грубостью и пьянством мужиков, и женщины, натерпевшиеся от пьяных мужей, не уставали благодарить провидение, что оно послало им такого человека. Бедность народа, его невежество и беспробудное пьянство — все возбуждало в Рахове глубокое сострадание, и он, насколько позволяли силы, вносил в окружающий его ужас утешение и помощь.

Местному священнику деятельность В.О. Рахова показалась подозрительной: "Человек молодой, с образованием — и вдруг поселяется в деревне, учит ребят, читает мужикам книжки. А кто ему это разрешил? Имеет ли он на это надлежащее свидетельство?". В результате начавшихся дознаний против В.О. Рахова возбудили уголовное дело, и ему ничего не оставалось делать, как вернуться в Архангельск.

Но дома он пробыл всего несколько дней, а после опять исчез — на этот раз надолго. Только через два года оказался он на родине, исходив за это время пешком весь юг России, побывав на Святой горе Афон и в Палестине. Наконец В.О. Рахов оказался в Одессе и поселился на одной из городских окраин. Он пришел в ужас от страшной и безысходной нужды, в которой жили там люди, и решил призвать богатое одесское общество помочь этим несчастным и обездоленным.

Каждый вечер богатые одесские семейства собирались в театре, и В.О. Рахов идет туда. Он занял место в партере, и в первый же антракт, как только упал занавес, вышел на сцену и обратился к публике с горячей речью, описал нужду и нищету одесских бедняков и призвал прийти им на помощь. Нетрудно представить, что было потом: его тут же схватила полиция, доставила в участок, а потом отправила в Архангельск.

В родном городе В.О. Рахова посадили в тюрьму за распространение штунды. Местное духовенство нашло, что он не исполняет некоторые православные обряды, а книжки, которые читает народу, не вполне согласны с православным учением. Полиция провела самые тщательные обыски, но ничего подозрительного не нашла. Суд оправдал В.О. Рахова, так как ничего преступного в его действиях не было, и его выпустили на волю.

Вскоре после этого В.О. Рахов опять ушел на юг России, а через год его снова препроводили в Архангельск — на этот раз из Киева. В родном городе он отдается деятельному служению ближним, следуя своему лозунгу: "Все для других, ничего для себя". С раннего утра и до глубокой ночи он посещал городские ночлежки, приюты и различные трущобы, где ютились бедность, порок и преступления; учил добру, грамотным раздавал книги, мирил ссорившихся — в общем, помогал, чем только мог. В голодный 1822 год он открыл в разных концах города несколько столовых, в которых кормились все бездомные и бедняки, а также приходившие богомольцы. На одной из окраин Архангельска устроил мастерские и дом трудолюбия, где бедняки, не имевшие своего инструмента и средств завести дело, занимались различными ремеслами. Затем В.О. Рахов устроил детский приют, куда принимались сироты — от грудного возраста и до 14 лет.

Не было у него ничего своего личного, заветного, с чем бы ему было жалко расстаться. Всем, что имел, он делился с неимущими, босяками и нищими. Так, однажды в жестокий мороз, встретив оборванца, он отдал ему свою лисью шубу, незадолго до того подаренную отцом. Естественно, вся городская голытьба смотрела на В.О. Рахова как на своего благодетеля и чуть ли не молилась на него. Но в 1894 года архангельский архиерей возбудил ходатайство перед Священным Синодом о заточении В.О. Рахова за распространение штунды, и в октябре того же года было получено распоряжение об отправке его в тюрьму суздальского Спасо-Евфимиева монастыря.

У читателя может возникнуть невольный вопрос: "За что так жестоко пострадал этот редкий человек, стремившийся делать только добро? За что разбита его молодая жизнь? Неужели только за то, что вся деятельность его была направлена на пользу ближним?".

В упоминавшемся уже исследовании А.С. Пругавина говорится, что немецкий пастор Яков Шпепер первый почувствовал необходимость сблизить тех христиан, которые более других "алчут духовной пищи и проникновения в глубь христианства". Он положил начало частным религиозным собраниям протестантов вне их кирхи; члены этих собраний изучали Библию и пели религиозные гимны, а потом решили образовать из себя "очаги живого христианства" — ту возбужденную и мистически настроенную среду, которая склонна к новым религиозным течениям.

В начале XVIII века братства штундистов были распространены в Вюртемберге и Бадене (Германия) и в Швейцарии. Отсюда они проникли в немецкие колонии юга России — видимо, здесь В.О. Рахов и познакомился с их учением. Таким образом, в среде русских и украинских крестьян штундизм возник во второй половине XIX века под влиянием протестантизма[56]. На первых порах штундисты ставили в России задачу объединить "детей Божиих разных церквей и наименований". Однако впоследствии такое объединение предполагало широкое распространение в массах основ протестантизма, когда другие — не протестантсткие верования — должны будут в общем потоке исчезнуть сами по себе. И постепенно последователи штундизма перестали ходить в православные церкви, исполнять православные обряды, чтить святые иконы.

Из-за благоприятных условий, питавших ее, штунда развивалась быстро, так как ей сочувствовала и интеллигенция, распространявшая рационалистические взгляды на веру. Безбожные настроения русской интеллигенции начались еще в правление Екатерины II — век влияния французской философии, когда внушалось, что для образованного человека религия не нужна, вера в Иисуса Христа — признак невежества и т. д. Министр внутренних дел того времени Дурново отмечал, что штундисты "отвергают все церковные обряды и таинства, не признают никаких властей и восстают против присяги и военной службы… проповедуют социалистические принципы, как, например, общее равенство, раздел имущества и т. д. Учение их подрывает в корне основные начала православной веры и русской народности. И я признаю секту штунд одною из наиболее опасных и вредных в церковных и государственных отношениях".

Нужно отметить, что южнорусский штундизм не был единой системой в вероучении; всякий сочинял себе религию, выводя разные положения из личного толкования Священного Писания. Общим для них было отрицание православной веры с ее обрядами, таинствами, богослужениями. Некоторые штундисты (например, Косяковского толка) требовали, чтобы новые члены, вступавшие в их общество, перекрещивались. Православную веру они считали языческой и утверждали, что Пресвятая Богородица и святые — обыкновенные люди и не могут ходатайствовать за нас перед Богом. Поэтому каждый должен молиться сам за себя, а не надеяться на молитвы Церкви и святых; что Богу нужно поклоняться только духом и истиной, а внешнее богослужение недействительно; поклонение Животворящему древу Креста Господня и святым иконам — идолопоклонство…

Штундизм носил характер рационалистический, поэтому об исполнении заповедей Божиих последователи его не особенно заботились, оценивая их по тому, имеют ли те экономическую выгоду в быту простого крестьянина и могут ли сделать его земное существование более удобным, чем было прежде. Благодаря свободному толкованию Священного Писания малороссы-штундисты доходили в умствованиях своих до атеизма. Себя они считали "готовой пшеницей", для которых приготовлены "белые одежды", как "праведникам", "народу избранному", "людям обновления". Многие из них признают Иисуса Христа лишь братом своим, а не Спасителем человечества, православных же они считают "плевелами". Уйдя духовно из православия, со временем штундисты перешли в стан ожесточенных врагов его.

Мы кратко изложили общие положения штундизма, и остается только отметить, что среди его последователей были, видимо, и достаточно нравственные личности; одна из них — Василий Осипович Рахов. Когда его заключили в тюрьму Спасо-Евфимиева монастыря, бывший в то время настоятелем обители архимандрит Досифей докладывал, что узник "вел себя прилично и благопокорно, религиозных заблуждений не обнаруживал, к церкви был усерден и приобщался ее святых тайн". В 1898 году к этим отзывам добавилось: "Освобождения заслуживает", однако освобождения не последовало. В.О. Рахова лишь перевели из одиночной камеры в келью и "поместили среди братии монастыря" — опять же под строгий надзор монастырского начальства.

Новый настоятель Спасо-Евфимиева монастыря отец Серафим, назначенный после смерти отца Досифея, вскоре убедился в непричастности В.О. Рахова к штундизму и отмечал в своих рапортах, что тот не был сектантом: "Он соблюдает все посты и обряды, ежедневно ходит к обедне, участвует в хоре певчих, почитает иконы, перед которыми зажигает в своей келье четыре лампады; свободно беседует со всеми при его открытом характере о предмете веры. И никто в продолжении пяти лет — ни начальство, ни духовник, ни иеромонахи — не заметили в нем никаких заблуждений. Только по неопытности и молодости лет он слишком горячо относится к чутким недостаткам и разочарованно смотрит на современных христиан".

В другом рапорте архимандрит писал, что "трехлетнее пребывание В.О. Рахова в тюрьме повлияло сильнейшим образом на его здоровье и в особенности на его впечатлительную нервную систему. Он сделался теперь человеком слабым, бессильным, без энергии, с дрожащим сердцем и голосом… Все годы он вел себя безукоризненно, посильно посещал богослужение, читал духовные книги, беседовал с духовниками и совершенно уразумел все свои ошибки молодости и неопытности, признаваясь в горячности безумной самостоятельности, непочтительности к архангельскому владыке, но не имея за собой принадлежности к какой-либо секте".

Однако и это убедительное ходатайство не подействовало, и архимандрит шлет новое донесение, но уже осторожнее: "Если по указу Святейшего Синода признавали в нем (Рахове. — Н.И.) какие-либо идеи, доказывающие его склонность к штунде, то за последние годы надо считать их несуществующими, исчезнувшими вследствие перенесенных им нравственных испытаний и в тюрьме, и затем во время нахождения под надзором. Теперь молодые годы его прошли и после всего пережитого им в Суздале, а в особенности после потери здоровья, он никакими идеями не увлекается". Несмотря на эти благочестивые отзывы, В.О. Рахов просидел в Спасо-Евфимиевом монастыре целых восемь лет…

Скопческая ересь

На рубеже XVIII–XIX веков (и позднее) Спасо-Евфимиев монастырь принял нескольких узников скопческой ереси, рассказу о которых будут посвящены отдельные главы. Сейчас же, чтобы ввести читателя в суть вопроса, мы постараемся рассказать лишь об истории и основных положениях скопчества.

Начало его относится к глубокой древности, и существовало оно уже во времена Моисея: "Да не входит каженик и скопец в сонм Господень" (Второзак. 23,1). У пророка Исайи: "Ибо Господь так говорит об евнухах… тем дам Я в доме Моем и в стенах Моих место и имя лучшее, нежели сыновьям и дочерям: дам им вечное имя, которое не истребится" (56, 4–5). Но до сих пор нельзя точно определить, где колыбель этого обычая и откуда явились первые скопцы и евнухи, хотя история показывает, что персы, мидяне и ассирийцы более других народов Древнего мира использовали скопцов в качестве домашней прислуги. Евнухи были при дворах восточных владык[57], были они при дворе Израильских царей, а потом с Востока евнушество перешло и успело пустить корни в странах Европы.

В Греции существовал культ богини Кибелы, учрежденный Атисом, которого она сама оскопила за то, что он в нее влюбился. Перед избранием на должность жрецы этого культа должны были сами оскоплять себя. Ампутированные части тела они обычно сначала клали на алтарь, а потом им полагалось бежать с ними в город и бросать их женщинам. И та, которая получала их, обязана была предоставить жрецу женскую одежду, так как после кастрации жрецы уже постоянно должны были носить женское платье.

В Риме оскоплялся только верховный жрец, но в Вечном городе из-за утонченности разврата оскопленные стали служить для совсем других целей. Так, евнух Спорий был любимцем императора Нерона, причем они сочетались браком с соблюдением всех обрядов, установленных религией.

О греховности брачного сожития говорил и философ Филон Александрийский, советовавший оскоплять себя, так как это есть приятная Богу жертва. Но следует иметь в виду, что кроме своего буквального значения ("страж брачного ложа") слово "евнух" в Древнем мире означало известный титул, присваиваемый могущественным вельможам, которые не были оскоплены. Так, в Священном Писании упоминается об евнухе Пантефрие, который был начальником телохранителей фараона и имел жену и дочь.

Известно также, что император Аркадий пожаловал своему евнуху Евтропию титул консула, и вскоре тот стал всемогущим министром. Со временем многие стали специально оскоплять себя, чтобы получить неслыханные ранее почести, однако следует отметить, что некоторые из честолюбцев поплатились жизнью вследствие такого опасного самоуродования. Уже при императоре Адриане оскопление было признано в Риме уголовным преступлением, а при Константине Великом за него полагалась смертная казнь.

В государствах, образовавшихся после распада Западной Римской империи, евнухи в качестве домашней прислуги обычно не использовались, а оскопление совершалось только над мальчиками, чтобы надолго сохранить их дискантный голос. По свидетельству Диодора Сицилийского, у древних египтян существовал закон, согласно которому преступление искупалось той частью тела, которая его совершила, поэтому за педерастию полагалось оскопление виновного.

Существовали евнухи и при дворе православных византийских императоров, но оскопление здесь часто совершалось по политическим мотивам. Так, император Лев Армянин повелел оскопить сыновей несчастного Михаила Рангавея — своего предшественника, у которого он отнял престол. Впоследствии его собственные сыновья подверглись такой же участи от императора Михаила II Косноязычного, отнявшего у него не только престол, но и жизнь.

Но все перечисленные случаи скопчества не были следствием религиозного фанатизма, и древним оно не представлялось добровольной жертвой, угодной Богу. В мире христианском первый случай религиозного оскопления произошел в III веке, когда известный религиозный писатель Ориген добровольно оскопил себя еще в юности. Будучи учителем в школе, которую посещали и молодые девушки, он таким образом решил избежать соблазна и предосудительных разговоров. По правилам Ориген не мог быть рукоположен, однако, принимая во внимание его ученость, труды на пользу Церкви и верность в вере, для него сделали исключение и поставили во священника[58].

Философ Валезий (ученик Оригена) образовал общество скопцов, в которое привлекал убеждениями, но порой прибегал к обману и насилию. В основном секта его пополнялась рабами, которые, получив от господ свободу, не могли жить в обществе из-за всеобщего презрения к ним. Последователи Валезия оскопляли себя, давали обет не есть мяса, не пить вина и не жить с женщинами. На секту Валезия обратил внимание император Юстиниан, который издал строгий декрет, по которому скопцов казнили, а имения их предавали разграблению. Но и такая строгость не уничтожила скопчество…

На Руси первый скопец появился в Киеве в 1004 году — через пятнадцать лет после Крещения Руси. Это был монах Адриан, хуливший православную веру и церковь, но он был обличен митрополитом Леонтием и посажен в темницу. Однако скопчество, по словам летописей, в вину ему не ставилось.

Другой пример — Моисей Многострадальный, родом из венгров; он был одним из трех братьев, служивших при святом князе Борисе (сыне святого равноапостольного князя Владимира). Во время одного из сражений он был взят в плен польским королем Болеславом, попал в Польшу, и там одна знатная полька оскопила его за то, что он отверг ее страстную любовь. С тех пор о скопческой ереси в России ничего не было слышно до конца XVII века, когда оно превратилось в особое религиозное мировоззрение.

Одним из главных зол в мире, по мнению скопцов, является лепость — это лютый зверь, пожирающий весь мир. Не будь ее, человеку незачем было бы собирать богатства, так как роскошь и другие мирские удовольствия потеряли бы в глазах людей всякую цену, и они сделались бы бесстрастными, подобно ангелам. Чтобы воздержаться от "лепости" и достичь "чистоты", необходимо удалить соблазняющий орган "быстро и моментально".

В доказательство правоты своего учения скопцы приводили первых людей — Адама и Еву, которые были созданы целомудренными и только после грехопадения, совершенного по дьявольскому наущению, увидели свою наготу. А потом у Евы выросли груди, по форме напоминающие райское яблоко, а у Адама — детородные органы, напоминающие ствол дерева и райское яблоко. И чтобы вернуться к безгрешному райскому существованию, спасти душу свою и заслужить Царствие Небесное, надо освободить тело человеческое от того, что добавил к нему "змей, который был хитрее всех зверей полевых".

Поэтому Господь, желая возвратить падших людей в первобытную чистоту и невинность, еще во времена ветхозаветные установил обрезание (по мнению скопцов, это было оскопление). Только обрезанный принадлежал к народу Божьему, относительно же необрезанных сказано: "Необрезанный же мужескаго пола, который не обрежет крайней плоти своей (в восьмой день), истребится душа та из народа своего: ибо он нарушил завет Мой". Поэтому, прежде чем ввести сынов Израилевых в Землю обетованную, Господь повелевает Иисусу Навину обрезать всех, кто не был обрезан во время странствования евреев.

Скопцы не оставляли своим вниманием и тех мест Священного Писания, где говорится о евнухах, а в Новом Завете они останавливаются на словах Иоанна Крестителя, что Иисус Христос будет крестить людей "Духом Святым и огнем" (т. е. огненным крещением, оскоплением). Затем с особым торжеством они указывают на слова Иисуса Христа из Евангелия апостола Матфея: "Ибо есть скопцы, которые из чрева матернего родились так; и есть скопцы, которые оскоплены от людей; и есть скопцы, которые сделали сами себя скопцами для Царства Небесного. Кто может вместить, да вместит" (19, 12). Из Евангелия от Матфея скопцы приводят и слова об отнятии ради спасения соблазняющих членов человеческого тела: "Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтоб погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну. И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих".

Именно в этих изречениях, по мнению скопцов, и содержится учение Спасителя, потому что именно так его поняли и апостолы. В частности, апостол Павел в "Послании к Колосянам" повторяет: "Итак, умертвите земные члены ваши: блуд, нечистоту, страсть, злую похоть и любостяжание, которое есть идолослужение". Православная же церковь, по их мнению, забыла об этом, так как дозволяет существовать монашеству, которое удаляется от брака и половых удовольствий, на самом же деле в этом нет никакого подвига. Просто у них не хватает мужества и решимости на подвиг ради Иисуса Христа, поэтому их полумера не достигает цели, в то время как "чем хуже телу — тем лучше душе"[59]. Сами скопцы тоже называли себя монахами: "Мы — те же монахи, только в миру; мы следуем Евангелию буквально".

Русские "белые голуби" были уверены, что пример оскопления подал Сам Иисус Христос, который на Тайной вечере оскопил Себя и апостолов. Поэтому учение Спасителя, сохранившееся в их кораблях (общинах), состояло в учении об "огненном крещении" (т. е. оскоплении) — в противоположность "водному крещению", которое проповедовал Иоанн Креститель. Второй раз Сын Божий уже приходил на землю в образе императора Петра III для подготовки Страшного суда, о дне которого возвестит звон колоколов на московских церквах. А случится это, когда численность скопцов достигнет 144 000 человек, так они отождествляли себя с избранниками из 14-й главы Апокалипсиса: "Они поют как бы новую песнь пред престолом и пред четырьмя животными и старцами; и никто не мог научиться сей песне, кроме сих ста сорока четырех тысяч, искупленных от земли. Это те, которые не осквернились с женами, ибо они девственники; это те, которые следуют за Агнцем, куда бы Он ни пошел. Они искуплены из людей, как первенцы Богу и Агнцу". Тогда настанет райская жизнь, как в Эдеме, и род человеческий будет размножаться только целованием.

Такова вкратце история вопроса о скопцах, которые словами Священного Писания убеждали, что ради достижения Царствия Небесного необходимо умертвить все соблазны, принять "огненное крещение" и т. д., потому что якобы Сам Иисус Христос заповедал оскопляться ради спасения души. А одним из условий таинственного воскресения было отвлечение мыслей своих от всего внешнего. В каждом человеке есть откровение Божие — "внутреннее Евангелие": "Нисходи в самого себя, опускайся в самого себя, как в могилу (то есть "спогрсбайся Христу крещением в смерть") и ты услышишь говорящий в тебе Дух Божий, и тогда ты таинственно воскрес. С этой минуты он (человек. — НИ.) делается сосудом Божиим, и Дух Божий живет в нем".

Камергер Алексей Михайлович Елянский

Первые годы царствования императора Александра I были временем реформ и внутренних преобразований, когда старые учреждения времен Петра I и Екатерины II заменялись новыми министерствами, сенатами и канцеляриями. Зорко следя за господствовавшим в высших правительственных кругах направлением, скопцы ждали и более значительных преобразований, находя это время очень удобным для осуществления своих замыслов — оскопить всю Россию, а за ней и другие государства. Разработку подобного плана принял на себя Иосиф Елянский[60], происходивший из обедневших шляхтичей, но ставший впоследствии камергером последнего польского короля Станислава-Августа Понятовского. После третьего раздела Польши он был переведен в статские советники русской службы и получал весьма значительную по тем временам пенсию — 500 рублей.

Русским языком А.М. Елянский владел в совершенстве, был человеком начитанным и образованным и имел довольно видное положение в высшем обществе, которое в то время находилось под влиянием модного тогда мистицизма[61]. Однако и большие связи не смогли спасти его от преследований, которым он подвергся за ревностное распространение "возмутительных манифестов". В мае 1794 года по высочайшему повелению его отправили в Соловецкий монастырь "для покаяния".

В столицу А.М. Елянский вернулся уже в царствование Александра I, по распоряжению которого его перевели в Александро-Невскую лавру Митрополит Амвросий предоставил ему келью-квартиру, располагавшуюся в нижнем этаже Митрополичьих покоев. Через полковницу Екатерину Филипповну Татаринову (свою землячку, урожденную Бексгевден) он познакомился с петербургскими хлыстами, в том числе и с домом Сидора Яковлевича Ненастьева — одного из вождей Петербургского скопческого корабля. Когда и при каких обстоятельствах сам А. Елянский поступил в скопчество — неизвестно, но уже скоро он сделался видным, почетным и влиятельным членом Петербургского корабля.

По просьбе скопцов он в тиши своей кельи занялся разработкой вопросов о развитии скопчества в России, а также теоретическим обоснованием их учения. А потом сочинил "Проект о переустройстве России и Божественной канцелярии", в котором предлагал передать в руки скопцов (как людей наиболее достойных) всю полноту государственной власти. К своему проекту А.М. Елянский присоединил "Известия, на чем скопчество утверждается", в которых старался доказать, что только скопцы (и хлысты) — истинные христиане. Приведем несколько положений из его "Известий":

"Первоначально избранный народ Божий, евреи, правим был Самим Господом, изрекавшим волю Свою через пророков. Так было при Моисее, при судиях и царях Израильских. Между тем написались книги, усилилось священство и пренебрегло пророками. Тем отвергло оно глас небесный, довольствуясь одними книгами Моисеевыми и пророческими; составило законы, обряды, уставы и приняло за правила предания отцов. Это делали священники для достижения чести и славы, отметая славу Божию; когда же являлись глаголавшие Духом Святым пророки — их гнали и убивали. Израильское священство вознеслось, и архиереи стали править народом иудейским без небесных вождей (пророков) и без земных царей. Израиль лишился живого Бога. Стали руководиться одними книгами закона, вся вера заключилась в одном обряде…

Мы — истинные последователи Христу — род избран…

Только скопцы по примеру Апостольской церкви руководствуются непрерывным откровением от Духа Святого, которое возвещается им от пророков. Все же остальные люди отверглись Бога живого, отверглись Духа Святого, поэтому они — не христиане, так как основывают свою веру на мертвых книгах, обрядности и предании. Их духовенство, сделавшее из своего сана лишь прибыльное ремесло, суть книжники и фарисеи. Мы же — истинные последователи Христу, род избран, царское священие, язык свят, люди обновления, Бога боящиеся, царя почитающие, властям покоряющиеся, воздающие дани и оброки и исполняющие рачительно службу…

Общество наше возрастает на истинных словах Христовых: "Никто ж придет ко Мне, аще не Отец Мой небесный привлечет". Тако собраны (мы. — Н.И.) от всех стран земли не человеками, но Самим Святым духом…

О чем молимся — никогда наперед не знаем, но Дух Божий, за кого и как молиться и поститься, прикажет, то только и стараемся сердечно воздыханиями неизглаголанными исполнять. Обрядное же моление не есть в употреблении. Книг никаких не употребляем, но их не чуждаемся, ибо разумеем, что все книги написаны тем Духом Святым, который с нами есть… А Он, истинный, Сам живая книга; а в книгах духа нет; там бумага и чернила. Мертвые буквы ради мертвых книжников и фарисеев…

Относительно скопчества, то оно на твердом основании Слова Божия, через уста Исаии пророка сказанного, что скопцам лучшее место среди сынов и дочерей Господних дастся…

В прежние времена, до VII века от Христа, было открытое скопчество от времен апостольских, и были нарочитые монастыри, белоризцами нареченные, яко из убеленных людей составлялись. Итак, скопцы в монахах во святых причтены, а в светских славные мужи были. Ежели тогда их Бог благословил, то и ныне не оставит, яко тот же Бог Отец.

Моисей в законе написал: "Скопец да не будет служай дому Господню, яко сам он есть жертвенник; и не будет служай алтарю, и не будет принимай жертвы и службы, яко свободен есть от земной службы". Но закон Моисеем дан бысть, а благодать и истина Иисусом Христом бысть. И для того, по благодати, яко сосуды очищенные, были не только иноками, священниками, но и архиереями скопцы были поставляемы; ибо сами скопцы не ради корыстолюбия, не ради чести мира, но прямо ради Царствия Небесного.

Достаточно и сие понимаем, что нужны царю и Отечеству министры, полководцы, воины, судьи, земледельцы и прочаго звания люди, но кольми паче нужны, яко соль земли, молитвенники; ибо ради всех дел и производства надобно присутствие Духа Святого… И то надобно знать, что Бог грешника не послушает, а только праведного молитва поспешествует во благое, и должен быть молитвенник свободен от всех преданий человеческих, дабы слово было к Богу… и так чист, как хрустальный сосуд в царской руке, так пред очами Божиими и молитвенник должен быть непорочный".

Божественная канцелярия, по проекту А.М. Елянского, должна была действовать следующим образом: "Наш настоятель, боговдохновенный сосуд, в котором Дух небесный вместе с Отцом и Сыном присутствует, обязан быть при лице самого государя-императора, и как он есть вся сила пророков, то все тайные советы, по воле небесной премудрости, будет апробовать и нам благоволение и "покровы небесные" посылать и молитвы изливать, яко кадило на всех ищущих Бога… Он, путеводитель наш, всегда своими святыми молитвами умилостивит Бога, если его совет небесный будем наблюдать. А что он из уст своих скажет, то действительно Дух Святой устами его возвещает; ибо великая сила Божия в нем есть".

Таким образом, согласно проекту А.М. Елянского, через скопческих пророков-праведников (которые подразумевались как бы пророками последних дней Израиля) глаголет Дух Божий, от которого только и можно ждать спасения и на его основе правильно руководить народом. По этому проекту, главная роль в государстве отводилась Кондратию Селиванову, который должен был постоянно находиться при государе-императоре и давать ему советы.

В каждый город, на каждый корабль и в сухопутные войска следовало назначить скопца-иеромонаха и скопца-пророка, но так, чтобы ни светское, ни церковное начальство не знало, что они — скопцы. Начальники городов, кораблей и воинских частей не должны ничего предпринимать, не посоветовавшись с таким учителем. Руководствуясь гласом небесным, пророки будут секретно подавать командирам советы как к сражению и в делах военных, так и во всех других случаях. Указания же их следует выполнять беспрекословно, так как им за их чистоту помогает Сам Бог. Поэтому командир корабля должен слушаться такого совета, не уповая на свой разум и воинское мастерство. Сам А.М. Елянский и двенадцать скопцов-пророков для этих же целей должны были состоять при руководстве армией.

В марте 1804 года А.М. Елянский отправил свои размышления на имя Н. Новосильцева (ближайшего друга молодого императора Александра I и члена "Тайного комитета"), и через него его послание дошло до самого императора.

Проект А.М. Елянского, естественно, был отвергнут, и в августе того же года автора записок по высочайшему повелению отправили в Спасо-Евфимиев монастырь. Здесь под именем Алексея Михайловича Поляка он не переставал ратовать в защиту скопчества.

Ко времени прибытия А.М. Елянского в Суздаль здесь, в Свято-Покровском женском монастыре, находилась монахиня Паисия (родом из крестьян села Козлова). Как-то у нее разболелась рука, и он начал лечить ее. Так они познакомились, а дальнейшие отношения привели к тому, что инокиня Паисия, а за ней и монахиня Назарета вступили в скопческую секту. Впоследствии ересь распространилась и далее, и в совращение вошли суздальские мещанки Матрена и Арина Биркины, их отец Лев Биркин, некоторые послушницы Свято-Покровской обители, а также крестьяне села Козлова и Иван Коробов — родной брат Паисии.

В келье Паисии стали совершаться радения, и в 1812 году о них узнал Владимирский епископ Ксенофонт. Против инокини было возбуждено преследование, и ее заточили в переяславльский Федоровский монастырь, а остальных инокинь тоже вывели из Покровской обители.

В Федоровской обители инокиня оставалась до 1820 года, а потом по ее просьбе и свидетельству настоятельницы монастыря о ее исправлении Паисию вернули в Покровский женский монастырь. В том же году в Суздаль был сослан скопческий отец-искупитель Кондратий Селиванов.

Патриарх Скопцов Кондратий Селиванов

А.М. Елянский в своем проекте о скопческо-теократическом правлении в России "боговдохновенным сосудом, в котором присутствует Дух Святой с Богом Отцом и Богом Сыном", назначал скопческого патриарха, отца-искупителя Кондратия Селиванова, который жил также под именами Андрея Ивановича Блохина и Андрея Иванова. Последователи величали своего патриарха также и "Государем Петром III".

Едва вступив на престол, настоящий император Петр III обнародовал ряд благодетельных для народа указов. Было уничтожено страшное для народа "Слово и Дело", объявлено прощение всем раскольникам, все следственные дела об их самосожжениях суды прекратили, для защиты сектантов назначались особые попечители и т. д. Эти и другие мероприятия подобного рода породили в их среде убеждение, что на всероссийском престоле воцарился Сам Иисус Христос, принявший имя царя Петра Федоровича.

И вдруг через полгода появляется Манифест об отречении Петра III от престола и воцарении его супруги Екатерины Алексеевны. А еще через девять дней во всех церквах читали другой Манифест — о кончине государя-императора, последовавшей от геморроидальных колик. В связи со всем этим народ не знал, что и думать, и потому (как это порой бывает в подобных случаях) появились всевозможные слухи и домыслы. Согласно одному из них, царь не умер, а остался жив, потому что стоявший на часах гвардеец отдал государю свою форму, в которой тот и скрылся. А вместо него в опочивальне скончался верный солдат, добровольно отдавший жизнь за царя. Император же выбрался ночью из дворца, добрался до Орловской губернии, где и принял имя Кондратия Селиванова, и вскоре у него появились первые последователи — крепостные крестьяне, солдаты и другие горемыки.

Со временем стали появляться самозванцы (почти до самой смерти императрицы Екатерины II), и одним из "Петров III" был Кондратий Селиванов. На самом же деле родом он происходил из орловского села Столбова и сначала находился в секте хлыстов. Когда же он первый раз пришел в их корабль (общину), главная пророчица Анна Романовна будто бы стала радеть и воскликнула: "Сам бог пришел. Теперь конь твой бел и смирен"[62].

В хлыстовском корабле Кондратий Селиванов оставался смиренным, всегда занимал последнее место, притворялся немым и глухим и никогда не пророчествовал. Но потом он сильно вознегодовал на хлыстов за то, что не соблюдают они заповеданной им чистоты и вместо того, чтобы проводить жизнь в безбрачии и целомудрии, предаются разврату. Из одного хлыстовского корабля переходил К. Селиванов в другой, но нигде не находил чистоты и целомудрия, а все только и глядят, "где бы с сестрою в одном месте посидеть". И решил он искоренить среди хлыстов разврат, в самообольщении полагая, что свыше предназначено ему "освятить всю вселенную, истребить в божьих людях лепость и победить змея лютого, поедающего всех на пути идущих".

Сначала он стал обличать их: "Лепость весь свет поедает и от Бога отвращает и идти к Богу не допускает. И потому многие в пагубной лепости учители учительства, пророки пророчества, угодники и подвижники своих подвигов лишились, не доходили до царства небесного, променяли вечное сокровище на пагубное житье. Единые девственники предстоят у престола Господня… Храните девство и чистоту. Не заглядывайтесь братья на сестер, и не имейте праздных разговоров и смехов… и празднословия не чините".

Но проповеди Кондратия Селиванова не имели успеха у хлыстов: они возненавидели его и даже несколько раз покушались убить. Не преуспев в устной пропаганде, он стал учить их словами Священного Писания: "Аще рука твоя или нога твоя соблазнят тя… По сему и в прочем следует поступать. Что соблазняет, то и отсеки". Некоторые действительно стали оскоплять себя, но другие еще больше возненавидели. И тогда в нищенском образе Кондратий Селиванов ушел сначала в Тулу, потом в другие края и везде продолжал проповедовать, так что многих превратил в "белых голубей". "И пошел я к солдатам просить милостыню (т. е. уговаривал их принять "чистоту". — Н.И.), но они схватили меня и под палатку к себе взяли, и за телегу меня привязали и крепко меня караулили", — так писал он в своем "Послании".

Как арестанту, Кондратию Селиванову обрили голову, но он ночью бежал из-под караула и пришел к своему ученику Мартыну. Потом он скрывался у одной женщины, но хлысты выдали его полиции. После допросов в Туле повели его в Тамбов, и в тамошней тюрьме содержался он два месяца, а потом вышло решение наказать его, и повели его на место преступления — в село Сосновку. В то время при наказании кнутом преступника иногда взваливали на плечи первому встречному дюжему мужику. Иван Прокудин держал Кондратия Селиванова ("был заместо крестного дерева"), а Ульян Попов держал его за голову. После наказания сняли с него рубашку и надели новую, а окровавленная хранилась в корабле рижских скопцов как святыня и была известна под названием "крестные ризы"[63].

Скопцы были убеждены, что второе пришествие Иисуса Христа уже было в России. Спаситель явился в "силе и славе" в образе Петра III, воцарению которого на русском престоле предшествовала комета с птичьими ногами, крестами на голове, знаменами по бокам и палящею со спины пушкой. Мысль назвать себя Петром III в голову Кондратия Селиванова пришла, вероятнее всего, когда его погнали в Сибирь. В своих "Страдах" скопческий патриарх так писал об этом: "В ту пору, когда Пугачева везли, и он на дороге мне встретился. И его провожали полки полками, и тож под великим везли его караулом, а меня везли вдвое того более, и весьма строго везли"[64].

В Сибирь скопческого патриарха везли в повозке, со скованными руками и ногами и железным кольцом на шее; прикован он был к подушке, на которой сидел. В Иркутске его оставили на поселении, так как в Нерчинских рудниках работать он не мог. В царствование Екатерины II московскому купцу Федору Колесникову было поручено съездить в Сибирь и разузнать про ссыльного Кондратия Селиванова. Вернулся он уже после смерти императрицы, а император Павел I будто бы повелел привезти узника в Санкт-Петербург и захотел взглянуть на него[65].

Особенно усилился петербургский корабль[66], когда по повелению императора Павла I из крепостей и из сибирских ссылок были возвращены скопцы. Они с нетерпением ждали возвращения своего отца-искупителя и очень ободрились, когда тот явился. Ведь он еще в Сибири говорил своим детушкам, которые пришли к нему на поклонение из Сосновки: "Когда вы чан слез наплачете, тогда Отец мой небесный меня к вам отпустит; теперь еще не время, я должен исполнить приказ Отца моего небесного". Но чан слез еще не был наплакан, как другим своим ученикам (пришедшим из Иркутска) он сказал:

Буду, буду я в Москву,
Разгоню вашу тоску;
Буду в Питере во граде
Утвержу вас во ограде.

Веря в непреложность слов отца-искупителя, "белые голуби" стаями поднялись из сел, деревень и провинциальных городов и полетели в обе столицы. Как говорилось выше, по проекту А.М. Елянского об установлении в России скопческо-теократического правления, Кондратий Селиванов должен был состоять при особе государя, секретно руководя высшими правительственными распоряжениями и призывая на всякое доброе начинание благословение Господне. Такой скопческо-теократический строй и должен был составлять "Божественную канцелярию".

Император Павел I решил взглянуть на узника, которого народная молва выдавала за его отца, и уже при первой аудиенции убедился в ложности сектантской легенды. "Отец-искупитель" вернулся из ссылки 75-летним стариком; был он болен и неповоротлив, больше лежал в постели и был близок к помешательству. Он без обиняков предложил государю оскопиться, и в 1797 году его, как "секретного преступника", поместили в Обуховский смирительный дом, а потом в богадельню для душевнобольных при Смольном монастыре, но пробыл он там недолго. По прошению А.М. Елянского его отпустили, и последующие 18 лет Кондратий Селиванов прожил в домах своих последователей, "боготворимый своими поклонниками, известный высшему правительству и самому государю-императору, удостоившийся личного посещения от важнейших тогда государственных чиновников". Власти не препятствовали его деятельности, а в дома эти по высочайшему повелению вход полиции был воспрещен.

Но в 1819 году в секту скопцов были вовлечены два двоюродных племянника тогдашнего петербургского генерал-губернатора графа Милорадовича. Оба были гвардейские офицеры, причем один из них — Алексей Григорьевич Милорадович — даже соглашался оскопиться. И летом 1820 года Кондратия Селиванова отправили в Суздаль, где его поместили в Спасо-Евфимиевой обители — в недоступной для посетителей части монастыря. Здесь его постоянно караулили четыре человека. Скопцы под любым предлогом пытались добиться встречи с отцом-искупителем, но их всегда выпроваживали. Однако скопческие радения вокруг Кондратия Селиванова продолжались и в Суздале; известно также, что в монастыре Кондратий Селиванов довольно часто исповедовался и принимал причастие, хотя до ареста не причащался 17 лет (по его собственному признанию).

В 1829 году Кондратию Селиванову было 109 лет, а умер он в монастырском остроге 112-ти лет от роду.

Декабрист Федор Петрович Шаховской

Дело декабристов, не говоря уже о пятерых повешенных, разбило не один десяток человеческих жизней. Среди этих жертв было много талантливых и высокообразованных людей; крушение каждого из них было трагедией, судьба большинства — печальной. Лишь немногие сумели пережить катастрофу личной жизни, и были это характеры сильные, искушенные опытом и закаленные испытаниями (Е.П. Оболенский, И.Д. Якушкин, М.А. Фонвизин, Г.С. Батеньков, И.И. Пущин) или люди с пылким темпераментом, как П.А. Муханов, В.К. Кюхельбекер, А.И. Якубович и др. Но таких было немного, большинство же привлеченных и осужденных декабристов были люди рядовые, а вовсе не исключительные.

Одной из наиболее драматических фигур по своей молчаливости, безысходности и в то же время вопиющей несправедливости был молодой князь Федор Петрович Шаховской. Жизнь сулила ему одни радости, а завершилась в суздальском Спасо-Евфимиевом монастыре.

Родился Ф.П. Шаховской в 1796 году в семье бывшего псковского губернатора князя П.И. Шаховского. Мать будущего декабриста — Анна Федоровна, урожденная княжна Щербатова, — принадлежала к знатному дворянскому роду.

Это была родовитая дворянская семья среднего достатка, в которой было еще две дочери — Прасковья и Екатерина.

О воспитании и образовании князя Ф.П. Шаховского сведений нет, сам же он в 1826 году перед Следственной комиссией показал: "Обучался один год в Пансионе г-на Жакино, но по краткому времени пребывания не мог приобрести никаких познаний". Однако, не получив университетского образования, князь Ф.П. Шаховской систематически читал книги и посещал лекции, то есть занимался сам "по собственной охоте к науке", а в Москве слушал курс лекций политических и дипломатических наук у профессора Шлецера. Князь владел французским и немецким языками, составил замечательную по тем временам библиотеку.

Службу Ф.П. Шаховской начал в 1812 году в Министерстве полиции, и в его личном аттестате было отмечено: "Усердием своим, принадлежностью, личными способностями… заслужил совершенную похвалу начальства. По его прошению уволен из Министерства полиции для вступления на военную службу".

В 1813 году семнадцатилетний Ф.П. Шаховской был зачислен в резервную команду лейб-гвардии Семеновского полка, который находился тогда во Франции. В следующем году князь прибыл к месту службы и начал ее в чине подпрапорщика, а в мае был уже прапорщиком.

Служба в Семеновском полку, заграничные походы 1813–1814 годов, знакомство русских офицеров с Западной Европой повлияли на формирование политических взглядов юного князя. По возвращении домой он (как и многие другие русские офицеры, вернувшиеся из Европы) стал мечтать об улучшении порядков в России.

Осень 1816 года особенно оживленной была в Санкт-Петербурге, где в различных кружках (в основном военных) начались разговоры о необходимости создания тайных обществ для спасения Отечества. Князь Ф.П. Шаховской мог говорить об этом со своими друзьями-однополчанами — офицерами Семеновского полка (И.Д. Якушкиным, С.И. и М.И. Муравьевыми-Апостолами, С.Л. Трубецким). "В 1816 году, — показывал он на следствии, — частое свидание и короткое знакомство в полку доставило мне случай узнать некоторых людей, которые приобрели полную мою доверенность, сколько познаниями своими, столько и советами обратить старания мои к пользе умственного образования. Наконец поручик Матвей Иванович Муравьев открыл мне, что есть общество, имеющее предметом благосостояние России, изложив при этом вкратце все положения оного".

Таким образом, о тайном обществе князь Ф.П. Шаховской узнал, очевидно, в самый ранний период его существования, хотя это было еще и не общество, а кружок офицеров Семеновского полка. Соединившись с П.И. Пестелем, они стали работать над уставом тайного общества. В "Союз спасения" князь Ф.П. Шаховской вступил после учредительного заседания в феврале 1816 года по предложению своего друга М.И. Муравьева-Апостола, хорошо знавшего князя по службе в Семеновском полку.

Однако не только политические идеи интересовали в то время П.Ф. Шаховского. На устройство "Союза спасения" сильное влияние оказало то обстоятельство, что многие из будущих декабристов некоторое время были членами масонских лож. Например, членами ложи "Три добродетели" были П.И. Пестель, А. Муравьев, Матвей и Сергей Муравьевы-Апостолы, С П. Трубецкой, И.А. Долгоруков, П.П. Лопухин и др. По свидетельству Матвея Муравьева, к ложе "Три добродетели" в начале декабря 1816 года присоединился и князь Ф.П. Шаховской, которого И.Д. Якушкин в своих известных "Записках" назвал "ревностным масоном"[67]. Устав "Союза спасения" не сохранился, но многое в нем тоже было заимствовано из уставов масонских лож, особенно в отношении ритуалов. В 1817 году на общем собрании в Москве "Союз спасения" был преобразован в "Союз благоденствия"; князь Ф.П. Шаховской оставался членом и преобразованного союза и участвовал в его заседаниях.

Идеи о необходимости усовершенствования русского общества в мировоззрении декабристов порой приобретали причудливые формы: так, улучшение современного общества путем его морального усовершенствования сочетались у них с планами убийства императора Александра I. Вопрос этот впервые был затронут в ходе московского совещания, когда была высказана мысль о цареубийстве как неизбежном условии свержения самодержавия и уничтожения крепостного права. Рядом с именами И. Якушкина, Никиты и Артамона Муравьевых, бравшимися осуществить покушение на императора, стоит и имя Ф.П. Шаховского (за это он получил среди товарищей прозвище "Тигр"). Правда, в следственном деле представлено и такое показание Никиты Муравьева: "В 1817 г. на совещании, когда капитан Якушкин сделал несчастный вызов на жизнь покойного Государя, князь Шаховской… сильно опровергал сие предложение и, не дождавшись даже конца, оставил собрание и возвратился к себе на квартиру". Таким образом, причастность князя к возможному покушению на императора осталась недоказанной.

В марте 1817 года Ф.П. Шаховской был произведен в подпоручики Семеновского полка и вместе с первым батальоном этого полка прибыл в Москву. Осенью того же года он подал прошение о переводе в 38-й Егерский полк, и в январе следующего года его перевели в него штабс-капитаном. В ноябре 1819 года Ф.П. Шаховской женился на княжне Наталье Дмитриевне Щербатовой, а в декабре того же года его назначили адъютантом к генерал-лейтенанту И.Ф. Паскевичу. Вместе с молодой женой князь отправляется в Санкт-Петербург, но в военной службе он оставался недолго, и уже в 1822 году "по жестокой хронической болезни" был уволен в отставку.

С 1819 года князь стал отдаляться от тайного общества, чему способствовали семейные и служебные обстоятельства, а также конфликт с некоторыми товарищами и перспектива активной борьбы с царизмом. Ф.П. Шаховской покидает "Союз благоденствия" именно тогда, когда возобладала радикальная программа действий. Выйдя в отставку, он поселился в имении жены — селе Ореховце Нижегородской губернии, где нашел крепостных крестьян "в великой бедности" и большую часть времени стал посвящать улучшению их положения. Так, затрачивая собственные средства, он отдал крестьянам пахотные земли, а для своей запашки нанимал землю у соседей. В жизни крепостных Ф.П. Шаховского произошли положительные перемены, но сам князь, будучи хозяином разумным и деятельным, хотя и несколько прижимистым, оказался в тяжелом материальном положении.

В конце 1825 (или в начале 1826) года он составил записку, в которой писал, что в течение четырех лет проживая "в краю, столь щедро одаренном природою, с удивлением замечал, что вместо возрастающего благосостояния, бедность в народе, особенно между помещичьих крестьян, увеличивалась ежегодно…

Состояние крепостных крестьян наиболее обращает на себя отеческое попечение Вашего императорского величества. Сей полезный класс производителей, на которых основывается благосостояние государственное, обременен множеством налогов, падающих на лица и предметы первой потребности.

Власть помещика, на работу которого посвящает он половину жизни, выходя из границ человеколюбия, служит первым поводом к их разорению. Помещик сострадательный и образованный облегчает участь их, принимает меры для охранения их от бедности, помогает в плате подушной. Но это отнести должно к случаю и счастию малой части крестьян и едва ли найдется таких один на двадцать".

В своей записке Ф.П. Шаховской предлагал заменить подушную подать подоходным налогом, чтобы облегчить положение крестьян. Примечательны также его рассуждения о "капитале" применительно к крестьянскому хозяйству ("взимание подати с капиталов"); заложена и идея расширенного воспроизводства крестьянского хозяйства. В это же время он пересматривает свои взгляды и на другие вопросы русской жизни, например, каким путем пойдет дальнейшее развитие России. Но в следственном деле нет никаких данных о записке князя Ф.П. Шаховского, и некоторые исследователи предполагают, что записка эта, может быть, и не была отправлена царю и осталась лишь в черновом варианте.

Где застал князя день 14 декабря 1925 года — неизвестно, но присягу на верность императору Николаю I он принес в церкви своего села Ореховец. До него, конечно же, доходили слухи об арестах по всей России, и он не мог надеяться, что гроза пройдет мимо. Но прошел январь 1826 года, потом февраль, а его все не трогали, хотя имя его уже не раз звучало на допросах в Следственной комиссии.

А потом князь Ф.П. Шаховской сам явился к нижегородскому губернатору и просил быстрее отправить его в Санкт-Петербург, что и было сделано 3 марта. В Ореховце он оставил беременную жену и шестилетнего сына Дмитрия.

На допросах князь держался выдержанно: ни очные ставки, ни предъявленные показания арестованных членов "Союза благоденствия" не сбили его с намеченного пути зашиты. Его последние показания нисколько не дополнили тот материал, который следствие извлекло из его первых ответов. Показания Ф.П. Шаховского полны мужества и достоинства, которых так не хватало в признаниях и раскаяниях некоторых его товарищей.

В 1826 году князь был осужден Верховным судом по восьмому разряду, и в конце июля того же года его (и Заикина) в сопровождении фельдъегеря и четырех жандармов повезли в Сибирь. В октябре он прибыл в Туруханскин край, где много помогал местным крестьянам. Однако ссылка совершенно подточила здоровье князя, повлияла на его психику и умственные способности. "Нм овладела сильная религиозная экзальтация на нервной почве, выразившаяся в форме обоснованного на рационалистических началах протеста против господствующего вероисповедания".

Из Туруханска князя перевели сначала в Енисейск, а оттуда в 1829 году в суздальский Спасо-Евфимиев монастырь — "по причине помешательства в уме". 24 мая того же года он скончался. Было тогда князю Ф.П. Шаховскому всего 33 года; похоронили его на монастырском кладбище, находившемся за Никольской (больничной) церковью.

Через сто лет в газету "Правда" пришло письмо, в котором говорилось "о запущенном состоянии могилы Федора Петровича Шаховского". Исполнялось 100-летие со дня смерти декабриста, и вставал вопрос об увековечении его памяти. Но еще в 1924 году по распоряжению ОГПУ все надгробные памятники на могильном кладбище были снесены, и могила Ф.П. Шаховского, как и многие другие, затерялась. Сохранился только мраморный памятник, но уже без бронзового навершия, который Л.Д. Варганову удалось перевезти в музей. А еще есть его рукописная запись: "В 1940 году при строительных работах было вскрыто погребение Шаховского и освидетельствовано. Сохранность гроба и одежды исключительные. Шаховский в камзоле зеленого цвета, а сюртук темно-коричневый с бархатным воротником. Широкие суженные брюки темно-желтого цвета, заправленные в хромовые сапоги с короткими голенищами. На шее — кисейное жабо".

"Чешская страница" в истории Суздаля

После Октябрьской революции Спасо-Евфимиев монастырь закрыли, и до 1932 года в нем размещалась Суздальская тюрьма особого назначения (СТОН), которая оставила после себя до неузнаваемости перестроенные здания (особенно изнутри). В 1939 году, когда из обители выселили размещавшуюся там областную тракторную школу, в истории Спасо-Евфимиева монастыря открылась так называемая "чешская страница".

В 1940 году в Братском корпусе разместили чехов, среди которых находился Людвик Свобода — будущий президент Чехословакии. Исследование вопроса, каким образом чехи оказались в Суздале, провела О.И. Маркова, которая пишет, что "20 июня тихий провинциальный городок был разбужен военными песнями. Так в город вступили бойцы чехословацкого легиона (683 человека) — в полной армейской форме и с развернутыми знаменами. Колонна, прибывшая из Оранского лагеря, располагавшегося в Горьковской области, маршем проследовала по главной улице Суздаля и вступила на территорию Спасо-Евфимиева монастыря.

…После подписания Мюнхенского договора Германия присоединила к себе не только Судетскую область, но и те районы Чехословакии, в которых преобладало немецкое население. Многие военные чехословацкой армии не смирились с оккупацией своей страны, вышли в Польшу и отдельными легионами влились в польскую армию. А затем двинулись в сторону Западной Украины — навстречу частям Красной Армии, чтобы в любых условиях сражаться за свободу своей родины.

Отдельным военным формированием чехи не могли войти в состав Красной Армии, как когда-то влились в польскую армию. 23 августа 1939 года между СССР и Германией был подписан "Договор о ненападении". Чешских военных, оказавшихся на территории нашей страны, надлежало принудительно задержать и разместить на определенной территории, которую они не могли покидать, так как в условиях Договора считались уже не интернированными, а военнопленными".

Самим чехам их положение казалось сложным и неопределенным: они рассчитывали на поддержку нашей страны, а теперь вынуждены были находиться здесь и ждать решения своей участи. Будущее было неизвестным, но надо было как-то жить в настоящем, и постепенно чехи втянулись в мирную жизнь провинциального Суздаля.

Они отремонтировали жилые помещения Спасо-Евфимиева монастыря, потом поставили на реке Каменке плотину, чтобы можно было и в зимнее время снабжать лагерь водой. День в лагере строился примерно следующим образом: утром после подъема — обязательная поверка, наряды на работу — в основном она проходила в небольшом хозяйстве (на конюшне, в огородах и саду). В теплые дни купались в Каменке, ходили в городской кинотеатр, который сами же и отремонтировали.

В лагере для чехов устраивали политбеседы на темы: "СССР — самая демократическая страна в мире", "О личных и общественных интересах" и др., а также каждую неделю делались обзоры международного положения и внутренней жизни страны. В лагерь поступали газеты и журналы — "Красная звезда", "Красноармейский политучебник", "Пропагандист Красной Армии"… В кинотеатре смотрели фильмы "Светлый путь", "Дети капитана Гранта", "Суворов" и др. Заканчивался день вечерней поверкой, но кое-кто на нее и опаздывал: молодые чехи ходили на танцы, ухаживали за девушками, провожали их домой, и несколько таких романов закончились свадьбой.

Устраивались в лагере и праздники: например, приближающийся Новый год (1941-й) чехам разрешили организовать и отметить за свой счет. Средства у них были, так как одеждой и питанием они были обеспечены, к тому же получали денежное довольствие в рублях, а тратить его им было некуда. Полученные деньги они часто раздавали горожанам, и суздальские старожилы до сих пор помнят о своих дружественных отношениях с чехами.

В провинциальном Суздале чехи прожили год, но неизбежность войны становилась все очевидней, и их стали партиями (по 50–60 человек) отправлять в Москву. Последняя партия покинула Суздаль 30 июня 1941 года, когда уже неделю шла Великая Отечественная война. В июле того же года Советский Союз подписал с чехословацким правительством (оно находилось в Лондоне) "Соглашение о совместной борьбе против нацистской Германии", на основе которого в нашей стране были созданы чехословацкие воинские части. Формирование и обучение 1-го Отдельного чехословацкого батальона проходило в городе Бузулук (Оренбургская обл.), и первыми солдатами и офицерами этой части стали "суздальские чехи".

В начале марта 1943 года 1-й Отдельный чехословацкий батальон прибыл на Воронежский фронт и 8 марта принял неравный бой у поселка Соколово. В этом сражении погиб командир первой роты Отакар Ярош — первый среди иностранцев, удостоенный звания "Герой Советского Союза" (посмертно).

Суздальский лагерь № 160

Устроенный в Спасо-Евфимиевом монастыре в 1943 году лагерь был рассчитан на полторы тысячи человек, и среди военнопленных были люди разных национальностей — венгры, австрийцы, хорваты, сербы, немцы, финны, но больше всего было итальянцев и румын. В книге А.И. Аксеновой "Суздаль: XX век" говорится, что "по воспоминаниям старожилов Суздаля, огромная колонна военнопленных вошла в город, растянувшись почти на всю центральную улицу. Население высыпало из домов, чтобы увидеть воочию ненавистных оккупантов, проклятых фашистов. Мимо них брели измученные, изможденные, замотанные в обрывки одеял и разное тряпье мужчины, возраст которых трудно определить. Среди военных больше всего было итальянцев, которых Муссолини бросил на фронт совершенно не экипированными по климату России. Они особенно страдали от холода".

Большую работу по истории суздальского лагеря № 160 провела кандидат исторических наук И.Н. Федотова. В своем исследовании она пишет, что "по железной дороге пленных везли до Владимира, а оттуда пешком конвоировали в Суздаль. В поезде в течение всего пути пленные часто оставались без воды и пищи, вагоны не отапливались, поэтому неудивительно, что раненые и больные сотнями гибли еще в дороге. А те, кому удавалось добраться до лагеря живыми, были обморожены, сильно истощены и покрыты вшами. Согласно требованиям Инструкции "О порядке содержания военнопленных в лагерях НКВД" прибывших разместили в окруженной высокими мощными стенами Спасо-Евфимиевой обители. Монастырские башни можно было использовать в качестве вышек для часовых, а проездная башня была превращена в лагерную проходную.

Военнопленных офицеров разместили в кельях Братского корпуса и в бывшей монастырской тюрьме, а для солдат было построено несколько деревянных бараков. В Архимандритском корпусе расположились клуб, канцелярия и карцер, в Никольской церкви — комендатура и санчасть, а в хозяйственном корпусе — санпропускник и столовая.

Сразу же после приезда военнопленных в лагере вспыхнула эпидемия тифа, а между тем санитарная часть не была готова к борьбе с этим инфекционным заболеванием. Лагерное начальство обратилось за помощью в другие медицинские учреждения, и вскоре из Ивановской области в Суздаль прибыли пятьдесят врачей и медсестер. Но даже и после их прибытия медперсонала в лагере не хватало. Поэтому более 350 больных отправили в Камешковский госпиталь для военнопленных. Со временем эпидемию тифа удалось побороть, и руководство суздальского лагеря № 160 сделало все, чтобы подобное не повторилось. К лету 1943 года обстановка в лагере полностью нормализовалась.

Казалось бы, злая судьба занесла пленных итальянцев в заснеженные просторы Суздаля, и пережить им пришлось многое.

Но те, кто выжил, полюбили этот старинный русский город, и много лет спустя бывший заключенный Джакомо Дуззини (ставший на родине мэром североитальянского городка Клес) приехал в Суздаль, преклонил колени и поцеловал землю…[68]

После разгрома немцев под Сталинградом в мае 1943 года в лагерь № 160 прибыли новые военнопленные — командующий 6-й армией генерал-фельдмаршал Фридрих Паул юс и другие высшие чины немецкой армии. Для них в лагере были созданы максимально комфортные условия: каждому из них выделили комнату на одного, к каждому был прикреплен ординарец из военнопленных солдат.

Продовольствие военнопленные получали в соответствии с нормами, установленными приказами НКВД СССР. Ежедневно они получали 600 г хлеба, 100 г крупы, 75 г мяса, 80 г рыбы, по 40 г сливочного масла и сахара, почти полкилограмма картофеля, 200 г свежих овощей, чай, пряности, сухофрукты… Военнопленные офицеры дополнительно получали еще 45 г мяса и сыр, а если кому-то требовалось диетическое питание, руководство лагеря изыскивало для этого все возможности[69]. Следует также отметить, что представители от пленных могли контролировать и количество отпускаемых продуктов, и качество приготовляемой пищи.

Пленным разрешалось носить свою форму; знаки различия и отличия; в соответствии с суровыми условиями русской зимы они получали телогрейки, шапки-ушанки и шаровары.

Хозяйственное обслуживание лагеря осуществляли военнопленные солдаты, которых к труду привлекали в обязательном порядке: они работали на территории самого лагеря и в подсобном хозяйстве. Офицеров могли привлечь к работе только с их согласия, поэтому большинство из них предпочитало не работать, тем более что дополнительное питание за работу не предусматривалось. Правда, были немногочисленные добровольцы, трудившиеся в подсобном хозяйстве и мастерских — швейной, сапожной, слесарной и авторемонтной.

В лагере была библиотека, в которой военнопленные могли получать не только книги, но и свежие газеты и журналы[70]. Им разрешалось заниматься гимнастикой, играть в спортивные и другие игры, но не азартные. Кто хотел — участвовали в художественной самодеятельности (хоровом, драматическом и музыкальном кружках). Некоторые из офицеров пробовали себя в живописи и резьбе по дереву, и было даже организовано несколько художественных выставок, на которых были представлены творческие работы военнопленных.

Особую роль в жизни военнопленных играли церковные службы, и, идя навстречу их многочисленным просьбам, администрация лагеря разрешила католическому священнику проводить в Успенской церкви богослужения. Исходя из всего вышеизложенного, можно представить, что созданная для них обстановка напоминала дом отдыха. Такое положение вещей вызывало у многих советских людей не только недоумение, но и озлобление — особенно у тех, кто вернулся с фронта или потерял родных и близких.

Сами военнопленные первое время держались настороженно, а прибывшие из-под Сталинграда сначала наотрез отказывались мыться в бане, так как были уверены, что это газовая камера. Но даже и потом, когда все сомнения развеялись, они продолжали неприязненно относиться ко всем окружающим. Переводчик А.С. Бланк в своих воспоминаниях писал, что одни военнопленные считали, будто комфортными условиями советское правительство пытается усыпить их бдительность, а потом склонить к измене. Другие заботу о себе объясняли тем, что "славяне пасуют перед народом господ, чувствуют свою неполноценность и отдают должное… рыцарям германского духа".

Несмотря на откровенно неприязненный настрой пленных, администрация лагеря всеми силами старалась развернуть антифашистскую пропаганду: в частности, политработники читали в клубе лекции о смертельной угрозе фашизма для народов всего мира. Особые надежды администрация связывала с приездом иностранных коммунистов. Так, в июне 1943 года в суздальский лагерь прибыл председатель Коммунистической партии Вильгельм Пик; дважды побывала Анна Паукер — руководитель заграничного бюро Коммунистической партии Румынии.

Но среди пленных мало кто поддерживал антифашистские лозунги. В большинстве своем солдаты и офицеры считали, что их дело — воевать и исполнять приказы командования, а не заниматься политикой. Именно так ответил Вильгельму Пику на предложение о сотрудничестве генерал-фельдмаршал Фридрих Паулюс. Но со временем администрации все же удалось добиться идейного разделения среди пленных, и в суздальском лагере появилось отделение антифашистского Союза немецких офицеров.

Из-за присутствия в лагере фашистских генералов немецкая разведка проявляла повышенное внимание к древнему городу, и, по воспоминаниям А.С. Бланка, советские сотрудники органов внутренних дел не раз обезвреживали вражеских агентов. Потому что существовала вероятность того, что немцы постараются высадить в Суздале десант и освободить своих генералов. Поэтому в начале июля 1943 года тридцать высокопоставленных чинов (включая и Ф. Паулюса) были отправлены в другой лагерь, располагавшийся неподалеку от Иванова"[71].

Суздальский лагерь № 160 был ликвидирован в июне 1946 года, так как началась депортация военнопленных. Сначала их направили в другие лагеря, а потом все они вернулись на родину. Но Спасо-Евфимиев монастырь пустовал недолго: в нем разместилась детская колония, которую вывели отсюда только в 1960-е годы. Состояние памятников к этому времени было ужасающим, но приступить к их планомерной реставрации стало возможным только в 1968 году, когда монастырь целиком был передан Суздальскому музею.

Свято-Покровский женский монастырь

Эта святая обитель была основана в 1364 году нижегородским князем Андреем Константиновичем по обету, данному им Богу. Во время сильной бури на Волге князь "начах всесильного Бога молити, яко да избавит надлежащия скорби, и обет свой дах Богу: поставити церковь во имя Пресвятой Богородицы честного и славного Ее Покрова и монастырь соградити инокиням, и от того часа преста река от волнения своего и в велику тишину преложися".

Расположился монастырь на правом низком берегу огибающей его речки Каменки — возле одной из крупных дорог, которая вела в Москву. Устраивалась обитель с благословения преподобного Евфимия — напротив возводившегося на левом берегу реки Спасо-Евфимиева монастыря и почти одновременно с ним. Епископ Иоанн назначил первой игуменьей монастыря племянницу преподобного Евфимия Суздальского.

Местные князья и бояре щедро жертвовали в обитель, да и московские великие князья старались через Церковь укрепить свой авторитет в Суздальской земле. И уже в 1364 году монастырь имел 7000 крепостных.

В начале XVI века Суздаль был небольшим, но многозвенным городом — и хотя давно уже не княжеским центром, но все еще центром епархии. Более двадцати церквей было на посаде и в кремле, да еще десять обителей со своими храмами. Монастыри строятся, обрастают владениями; из дерева в камень "переодевается" и Покровский женский монастырь.

Здесь, на северной окраине города, но повелению и на пожертвования великого князя Василия 111 трудились и местные мастера, и столичные, и пришедшие из далеких краев. Поэтому в новых постройках предстают то суздальские древности, то московская старина, то орнаменты Западной Руси. В 1510–1518 годах были возведены часовня в честь праздника Происхождения Честного древа Креста Господня, величественный Покровский собор, Святые врата и другие сооружения. Вероятно, в эти же годы была построена и ограда монастыря, но до настоящего времени она не сохранилась; нынешняя ограда была вновь выстроена в XVII веке. Тогда же в святую обитель были сделаны и богатые дары: иконы "Братья Маккавеи, учитель их Елеазар и мать их Соломония" и "Происхождение Честного древа Животворящего Креста"[72].

Все здания грандиозного архитектурного ансамбля обители группировались у южной стены трехкупольного Покровского собора. Он представляет собой большой 4-столпный храм с тремя мощными высокими апсидами; храм окружает красивая крытая галерея на арках. При всей своей монументальности и строгости собор не выглядит аскетичным: так, например, классическая гладь его стен и цоколя перебивается несколькими "живописными" поясами. Первый пояс — это сквозная аркада галереи, которая прекрасно вырисовывается на фоне затененных проемов. Второй пояс — это аркатурный фриз, а вот внутри Покровский собор действительно строг и аскетичен: в нем не было (!) росписей. Собор белый снаружи и белый внутри, так как он никогда не расписывался.

Пол храма, как показали исследования, проведенные архитектором И. Столетовым во время реставрации, был выложен глазурованными гладко-черными плитками. Можно представить, как выглядели на этом фоне, среди белизны стен и высоких сводов, монахини! В стенах сделаны ниши-печуры, в которые насельницы складывали свои молитвенные принадлежности.

Но если в соборе и не было росписей, то его украшало богатое художественное шитье, выполнявшееся послушницами. Об этом можно судить по изысканному покрову с изображением преподобной Евфросинии Суздальской, шитому царицей Соломонией — инокиней Софьей.

Цокольный этаж собора прорезан небольшими окнами и амбразурами, поэтому выглядит он таинственно. И это не случайно, так как в нем, уходя в подземелье, находилась усыпальница знатных монахинь.

С юго-западной стороны Покровского собора находилась трехъярусная шатровая колокольня, на которой сохранился древний колокол 1589 года. В XVIII веке от собора к колокольне был устроен каменный переход.

В 1551 году к северу от Покровского собора был сооружен двухэтажный храм-трапезная во имя Зачатия святой Анны — матери Пресвятой Богородицы. Зачатьевская церковь, представляющая собой двухэтажное прямоугольное здание, настолько необычна, что и в настоящее время является своего рода архитектурной загадкой. Возводили ее через 35 лет после сооружения основных зданий обители — уже в царствование Ивана Грозного, и, конечно же, на ней сказались произошедшие в архитектурных вкусах изменения. Первый этаж церкви был занят хозяйственными службами, а ядром храма стала квадратная одностолпная палата во втором ярусе, к западной части которой примыкала трехъярусная шатровая колокольня.

Своеобразие этой колокольни заключается в непривычной для архитектуры геометрии: низ звонницы не восьми-, как обычно, а четырехгранный. Он переходит в шестиугольник, на который поставлен шестиугольник меньшего размера. По карнизу здания идет широкая рельефная декоративная полоса, крестообразно орнаментированная красными кирпичами. Нигде в Суздале нет ничего похожего, и ученые даже предполагали, что зодчим Зачатьевской церкви был польский мастер. Версия эта считалась весьма вероятной, так как, сослав свою жену Соломию в Покровский женский монастырь, царь Василий 111 женился на польской красавице Елене Глинской, при посредстве которой и мог быть приглашен мастер из Польши.

В 1551 году на Зачатьевской церкви были установлены часы, но как долго существовали — неизвестно, так как в описи 1820 года о них ничего не говорится, а в конце прошлого столетия даже остатков их обнаружено не было.

В Смутное время Свято-Покровский монастырь был разорен, но вскоре его восстановили, так как Москва не скупилась на богатые вклады. Среди насельниц монастыря были княжны и царевны, добровольно избравшие для себя монашеский удел. Всем другим обителям они предпочитали суздальскую Покровскую, в соборном храме которой собирались на общую молитву, но каждая подходила к своей нише в стене.

Далеко за пределами Суздальской земли славился монастырь своим благоустройством и благочестивой жизнью подвизавшихся в нем инокинь. Когда-то монастырь был общежительным: в нем жили, но в обитель не постригались швеи-селицы. Для девочек-подростков в монастыре было открыто специальное училище, дававшее им образование и учившее ремеслу. Белошвейки шили столовое и постельное белье и приданое для горожанок.

К сокровищам Свято-Покровской обители относится высокой работы Грузинский образ Божией Матери, поставленный по воле царя Ивана Грозного. В 1594 году на гробницу великой княгини Соломонии царем Федором Иоанновичем был положен покров.

После Октябрьской революции Свято-Покровский женский монастырь был ликвидирован (1923), его кельи и имущество были переданы музею. Освободившиеся помещения музей сдавал разным лицам, и на его территории в разное время размещались воинские части, ремонтные мастерские, инвалидный дом, жилье. "Плату за жилье, — как пишет в своей книге "Суздаль: XX век" А.И. Аксенова, — расходовали на хознужды, мелкий ремонт и даже на приобретение экспонатов (для музея. — НИ.). Монастырь получил новое название — поселок имени лейтенанта Шмидта.

Летом 1925 года в Суздаль из Владимира переселили цыган, жилье им предоставили в Покровском монастыре. Новые жильцы сразу же несколько раз вскрывают собор, воруя сохранившееся имущество. Число новых поселенцев росло, монастырские строения от небрежного, нехозяйственного отношения случайных людей стали быстро приходить в упадок. В 1929 году решением Наркомата просвещения все здания были переданы Горкомхозу. В здании богадельни разместился детдом имени Розы Люксембург, а Зачатьевская трапезная церковь сдана под инкубатор".

В монастырской усыпальнице разместилось сначала зернохранилище, а потом курятники и свинарники. Надгробные плиты, на которых были сделаны старинные орнаменты и надписи о погребенных знатных инокинях, выломали… А ведь над местом погребения инокини Соломонии-Софии в свое время был устроен "деревянный саркофаг, с резьбой и позолотой; в середине покров, шитый золотом и шелками, с изображением лика преподобной Софии. Над саркофагом — балдахин на столбах с резными и по резьбе золочеными клеймами — 1513 года". И все это богатство было уничтожено; в музей удалось вывезти только четыре резные колонки и покров. Надгробия употребили для восстановления восточной ограды монастыря, рухнувшей в 1933 году; "в фундамент ее употребляли белокаменные плиты из усыпальницы, а также те, что лежали на захоронениях вдоль стен — в том числе Елены Шуйской и др.".

Располагалась в зданиях святой обители и биохимическая лаборатория, в которой разрабатывалась вакцина от туляремии. Разместилась эта лаборатория в надвратной Благовещенской церкви, а в алтаре храма держали подопытного козла… В 1936 году политизолятор БОН (База особого назначения) был расформирован, а рецепт ценнейшего препарата "невежественные тюремщики то ли потеряли, то ли уничтожили"[73].

В сентябре 1937 года органы Политуправления арестовали игуменью Свято-Покровского монастыря Марию Алексеевну Либеровскую, обвинив ее "в участии в антисоветских сборищах". И уже в октябре ее, монахиню Покровского монастыря А.И. Ершову и еще шестерых женщин осудили "за антисоветскую агитацию, распространение контрреволюционных слухов и толкований центральных газет" и т. д. В середине октября 76-летняя инокиня М.А. Либеровская была расстреляна..

С 1954 года в обители начались реставрационные работы, во время которых многим ее сооружениям был возвращен первоначальный облик. В 1960 году монастырь приобрел статус памятника архитектуры республиканского значения, но уже через пятнадцать лет в его зданиях, согласно постановлению Совета министров СССР от 12 декабря 1967 года "Об организации гостинично-туристического комплекса в г. Суздале", появились гостиницы, рестораны, бары и др. Во второй половине XX века по периметру монастырских стен расположились дома-кельи, поставленные по плану XVII столетия и по образцам монастырских домов, какими владели монахи, происходившие из семей зажиточных. Лишь Приказная изба XVII века использовалась под часть музейной экспозиции по истории монастыря — "Белошвейное дело" и "Каменный мешок" (в последнем держали крестьян за недоимки и монахинь за грехи). Демонстрировались также две кельи: одна — богатой послушницы, другая — бедной, с узкой кроватью и деревянной раскладной лавкой для странниц.

Возрождение Свято-Покровской обители началось в 1992 году. На праздник Святой Пасхи, впервые после 70-летнего запустения, в усыпальнице Покровского собора было совершено богослужение. А через год стала возможной служба и в самом соборе Покрова Пресвятой Богородицы. В храме был сделан сложный ремонт, проведено отопление; стараниями сестер написаны иконы и устроен 4-ярусный иконостас. В монастыре собрана библиотека, в которую вошли сочинения Отцов Церкви, жития святых, душеполезные поучения и другая литература.

Со временем Церкви были переданы и остальные монастырские здания: надвратный храм, корпус богадельни и т. д. Весной 2008 года из зимнего храма во имя преподобных Иоакима и Анны вывели ресторан гостиницы "Покровская", а дома-кельи, в которых раньше размещали иностранцев, переданы святой обители. Правда, следует отметить, что в одном из таких домов до сих пор все еще размещается кафе "Трапеза".

Соломония Сабурова и легенда о разбойнике Кудеяре

В 1526 году в Свято-Покровскую женскую обитель прибывает Соломония Сабурова — еще совсем недавно супруга великого князя Василия III. О женитьбе их Н.М. Карамзин в своей "Истории государства Российского" приводит следующий рассказ Франциска да Колло (посла императора Максимилиана): "Великий князь Василий вздумал жениться (это было еще при жизни его отца. — Н.И.), обнародовал во всем государстве, чтобы для него выбрали самых прекрасных девиц, знатных и незнатных, без всякого различия. Привезли их в Москву более пятисот; из них выбрали 300, из трехсот 200, после 100, наконец, только 10, осмотренных повивальными бабками; из сих десяти Василий избрал себе невесту и женился на ней".

Супругой Василия Иоанновича стала Соломония Сабурова — дочь незнатного дворянина Юрия Константиновича, который только после свадьбы дочери получил боярское звание[74]. Оставшись сиротой еще в колыбели, Соломония после смерти матери поступила на попечение родной тетки, которая ее безмерно и горячо любила. Красавица, умная и добрая от природы, Соломония была утешением всей семьи. Согласно правилам того времени воспитывали ее в страхе Божьем, строгом благочестии и доброй нравственности.

Когда Соломонии объявили о повелении Василия Иоанновича, она со страхом поехала к великокняжескому двору, так как ей тогда не исполнилось еще и шестнадцати лет. К тому же она была очень скромна и застенчива, так как до тех пор ее окружала только собственная семья и никуда она еще не выезжала из поместья отцовского.

После избрания юную Соломонию тотчас же торжественно ввели в княжеские хоромы, исполнив предварительный обряд посвящения в государевы невесты. Свадьбу сыграли 4 сентября 1505 года, а через полтора месяца скончался отец Василия — великий князь московский Иван III, и 26-летний Василий III взошел на прародительский престол, которому верой и правдой служили отец, дед и прадед его молодой жены.

Добрая и ласковая княгиня Соломония всей душой полюбила великого князя, и молодые супруги стали жить в любви, мире и согласии. Все свое время княгиня посвящала разным добрым делам; милостыню она раздавала с необыкновенной щедростью, в большие церковные праздники посещала монастыри и оделяла монашескую братию и особенно сестер щедрыми дарами. Народ знал доброту княгини Соломонии, и много страждущего люда обращалось к ней со всякими просьбами.

Почти двадцать лет прожили супруги в добром согласии, и лишь одно омрачало их любовь — не было у них детей. Почти каждый год ездили они на богомолье, моля Господа о даровании им детей, немало выстроили церквей и сделали в них богатые вклады. Но все было тщетно… Шли годы, и вполне реальной становилась возможность передачи великокняжеского московского престола, после смерти Василия III, одному из его братьев — Юрию Дмитровскому, Семену Калужскому, Дмитрию Угличскому или Андрею Старицкому. Отношения их с великим князем были весьма сложными, чем не раз пытались воспользоваться соседние государства, и Польша в первую очередь.

И тогда великий князь Василий Иоаннович решает развестись с Соломонией. Самой большой сложностью при расторжении брака была юридическая сторона дела, так как в истории Рюриковичей не было еще такого случая, когда при живой жене задумывалась бы новая свадьба. Тем более и речи не могло быть о новом браке при живой жене, даже принявшей постриг Константинопольский патриарх, как глава Православной церкви всего мира, согласия на развод не дал, и тогда великий князь Василий III обратился к митрополиту Московскому Даниилу, который был более политиком, чем "пастырем духовным". И тот нашел оправдание для развода, к тому же намерение царя поддержали и многие бояре: "Государь! Неплодную смоковницу иссекают и выбрасывают вон из виноградника".

Однако другие выступили против развода и не побоялись сказать царю, что затевает он дело беззаконное, по своеволию своему попирая церковные и человеческие законы.

В числе последних были боярин И.Н. Берсеня-Беклемишев, командовавший стражей у Каменного моста, Максим Грек и инок Вассиан (в миру Иван Патрикеев), единодушно осудившие царя за его намерение развестись с законной супругой. И.Н. Берсеня-Беклемишев даже ходил с протестом к великому князю, но тот прогнал его с ругательными словами. И первой слетела голова этого боярина, который был казнен за свое "высокоумие" и собственное "мнение", а это, по словам летописца, — "всем бедам мати"[75].

Максим Грек был сослан в Иосифо-Волоколамский монастырь — "обращения ради, и покаяния, и исправления", без права "писати, или писание составляти". С Вассианом Патрикеевым расправились позже. Сочувствовали великой княгине Соломонии и простые москвичи, о чем в народной песне пелось так:

Уж что у нас в Москве приуныло,
Заунывно в большой колокол звонили?
Уж как царь на царицу прогневался,
Он ссылает царицу с очей дале,
Как в тот ли во город в Суздаль,
Как в тот ли монастырь Покровский…

До нашего времени сведения о "неплодстве" великой княгини Соломонии дошли из показаний ее брата — И.Ю. Сабурова. Согласно им, она будто бы говорила ему, что есть "жонка Стефанидою зовут, резанка, а ныне на Москве, и ты ее добуди да ко мне пришли". Стефаниду будто бы доставили к великой княгине, и вместе они "смачивали заговоренной водой сорочку, порты и чехол и иное платье белое", а также велела ворожея этой водой обтираться, чтобы "великий князь любил". А так как всякое знахарство тогда осуждалось, то великий князь Василий Иоаннович решил постричь супругу в инокини. В официальной версии о пострижении великой княгини Соломонии говорилось следующее: "Благоверная великая княгиня Соломония, видя бесплодие чрева своего, словно древняя Сара, стала просить госуцаря… чтобы он позволил ей принять иночество. Царь же государь всея Руси не давал согласие на такое ее желание, возражая на просьбу так: "Как же я могу расторгнуть этот брак, когда после него не могу во второй вступить?", поскольку государь богобоязненно следует заповедям Господним и церковным установлениям"[76].

Другие версии прямо указывают на насильственный постриг Соломонии по приказу великого князя. И в ноябре 1525 года в соборе московского Рождественского монастыря великую княгиню постригли в монахини с именем София. Некоторое время она проживала в стенах этой обители, а весной 1526 года ее отправили в суздальский Покровский женский монастырь.

В сочинении австрийского дипломата барона Сигизмунда Герберштейна сказано: "Во время нашего тогдашнего пребывания в Московии некоторые утверждали нам за непременную истину, что Саломония родила сына, по имени Георгий, но никому не желала показать ребенка. Мало того, когда к ней присланы были некоторые лица для расследования истины, то она… отвечала им, что они недостойны того, чтобы глаза их видели ребенка, а когда он облечется в величие свое, то отомстит за обиду матери. Некоторые же упорно отрицали, что она родила"[77].

Слухи эти, по словам С. Герберштейна, исходили от жен двух важных придворных — "казнохранителя Георгия Малого и постельничего Якова Мазура". Эти женщины уверяли, что от самой Соломонии слышали о ее беременности и скорых родах. Когда же слух об этом дошел до великого князя Василия Иоанновича, тот так разгневался, что приказал обеих женщин отрешить от двора, а жену Георгия Малого еще и наказать кнутом за то, что она вовремя не сообщила ему об этом.

В Суздале великая княгиня-инокиня Соломония-София находилась под защитой стен Покровской обители, так как монастырь этот обустроился и разбогател благодаря ее щедрым пожертвованиям. Это была своего рода ее личная обитель-крепость, тесно связанная с великой княгиней все последние годы ее жизни и всем обязанная ей одной. Здесь, вдалеке от Москвы, она могла чувствовать себя в безопасности за высокими монастырскими стенами, здесь она мота принимать кого угодно, не боясь зорких таз и чутких ушей многочисленных шпионов. Только в Покровском монастыре великая княгиня могла так высокомерно отказать посланцам великого князя, когда те потребовали показать ребенка[78].

Непрестанная молитва, суровый пост и тяжелый труд, который Соломония сама назначила себе, занимали все дни ее пребывания в монастыре. Сохранилось даже предание, что она своими руками выкопала в монастыре колодец. Могила ее находилась в подклети Покровского собора — рядом с могилой старицы Александры, скончавшейся в 1525 году. Между этими захоронениями находилась третья, безымянная могила, отмеченная только небольшой плитой (без надписи). По официальной версии, под этой плитой якобы была похоронена малолетняя царевна Анастасия — дочь Василия Шуйского. Согласно же легенде, передаваемой из поколения в поколение монахинями Покровского монастыря, это была могила сына Соломонии.

И простой народ, и знатные лица в своих горестях, скорбях и несчастиях стали притекать к гробнице великой княгини Соломонии. Ключарь Анания Федоров в своем уже не раз упоминавшемся на страницах нашего повествования сочинении сообщал, что "от гроба преподобной Софии истекало много чудес и исцелений для притекающих с верою во славу Христа Бога нашего".

Так, в 1598 году "ко гробу Соломонии припала с молитвой девица Анна из рода Ногтевых, которая шесть лет была слепа. Усердная молитва ее была услышана, и она прозрела.

В 1610 году при гробе Соломонии получила исцеление жена священника того же Покровского монастыря — Дарья, которая была расслаблена и совсем не владела своими членами".

Эти и другие чудотворения у гроба инокини Софии побудили суздальского епископа Серапиона сообщить обо всем патриарху Иосифу, который и повелел ему освидетельствовать мощи Соломонии. Почитание же ее узаконили только в царствование Алексея Михайловича, который хоть и сам бывал крут; но заботился о замаливании грехов прежних государей. Согласно монастырскому преданию, службы и моления пелись у гробницы Соломонии до царствования Петра I. Затем их отменили и повелели петь только панихиды[79].

В 1934 году суздальский историк А. Варганов вскрыл маленькую могилу, находившуюся рядом с гробницей преподобной Соломонии-Софии. Каково же было удивление археологов, когда они не обнаружили в ней не только скелета, но и следов его! В захоронении лежала только деревянная кукла, одетая в детскую шелковую рубашечку, которая теперь хранится за стеклом в Суздальском музее. Когда-то эта коричневого цвета рубашечка по рукавам и вороту была расшита серебряными нитями.

Предание о спасшемся сыне великой княгини Соломонии нашло отражение не только в легендах, но и в светской литературе. Так, историк и археолог С.Д. Шереметьев был уверен в том, что у великой княгини был сын, и утверждал, что Соломония сама хотела уехать в Суздаль, чтобы разрешиться от бремени и уберечь ребенка от преследований со стороны Глинских. Знал о его существовании и царь Иван Грозный, поэтому боялся за престол московский. Может быть, этим объясняются также и такие черты его характера, как подозрительность, склонность всюду видеть заговоры, резкая смена настроений и т. д.

О происхождении героя народных преданий Кудеяра ничего не говорится, кроме того, что он, мстя за несчастную судьбу своей матери, встал во главе шайки разбойников и грабил богатых купцов и бояр. Историк Н.И. Костомаров героем своей хроники "Кудеяр" сделал реальное историческое лицо — боярского сына Кудеяра Тишенкова, который в конце романа, чтобы отомстить Ивану Грозному, бежал к крымским татарам и даже участвовал в набеге хана Девлет-Гирея на Москву в 1571 году.

Исследователь В. Смирнов отмечает, что никаких исторических подтверждений эта романтическая история не имеет, и единственным документом, в котором упоминается некий Кудеяр, является письмо Ивану Грозному из Крыма, написанное опричником Васькой Грязным, попавшим в плен к татарам. Человек это был невероятно хвастливый и легкомысленный, и в том же письме уверял, что в одном бою насмерть покусал шестерых татарских воинов, а еще 22 человек покусал, но не до смерти. В письме он называет Кудеяра "государевой собакой, изменником", и в этих словах его некоторые историки видят доказательство побега Кудеяра к крымскому хану. В. Смирнов предположил, что, скорее всего, этот Кудеяр родом был из казанских татар, не принявших власть русского царя и бежавших к единоверцам в Крым[80].

Царица Евдокия Лопухина

Соломония Сабурова была лишь первой узницей Свято-Покровской обители, для которой монастырь стал пожизненным местом заключения. Впоследствии в силу придворных интриг сюда тоже нередко попадали особы из княжеских и даже царских семей. Насельницей обители была и Анна Васильчикова — шестая жена Ивана Грозного, с которой царь прожил около четырех лет. В 1610 году, после свержения "боярского царя" В.И. Шуйского, ту же судьбу испытала его жена Мария Петровна. В монастырь попадали и вдовы казненных бояр, которые стали почитать покойную Софию-Соломонию как святую. На проживание знатных особ обители жаловались села, деревни, луга и пашни, поэтому она была сказочно богата.

Другой царственной инокиней Свято-Покровской обители стала Евдокия Федоровна — первая супруга Петра I. Происходила она из рода Лопухиных, не считавшихся знатными, но они пользовались доверием царицы Натальи Кирилловны, которая и женила царя на молодой красавице. Брак совершился 28 января 1689 года — тихо, скромно, без особых торжеств… И даже не в Благовещенском соборе Кремля, где обычно венчались цари русские, а в небольшой придворной церкви Святых апостолов Петра и Павла.

Едва миновал медовый месяц, как царь Петр оставил молодую жену и поскакал в Переславль строить с немецкими корабельными мастерами суда. Евдокии грустно было оставаться одной, из походов Петр не писал к жене своей, со временем заметно охладел, а потом и вообще забыл о ней, веселясь в Немецкой слободе, где его сердцем завладела хорошенькая, своенравная Анна Моне.

Согласие между супругами — Евдокией и Петром — поддерживала только царица Наталья Кирилловна, но после ее смерти Петр решил расстаться с женой и отправить ее в монастырь. Из Лондона он писал боярам Л.К. Нарышкину и Т.Н. Стрешневу, а также духовнику царицы, чтобы они склонили ее к добровольному пострижению. Вернувшись в конце августа 1698 года в Москву из первого заграничного путешествия, Петр поспешил навестить некоторых своих друзей, а потом наведался и в семейство Монс. С женой он не виделся, лишь несколько дней спустя согласился встретиться с ней на нейтральной территории — в доме думного дьяка Виниуса. И то только для того, чтобы подтвердить свое решение о заточении ее в монастырь. Чем заслужила она это? В чем провинилась? Но Петр оставался непоколебим…

В сентябре 1698 года участь молодой царицы была решена: в простой карете, запряженной парой лошадей[81], без свиты, в сопровождении только карлицы Евдокию Федоровну отвезли в Суздаль — в Свято-Покровский женский монастырь. В горе и нищете жила здесь царица, так как Петр совершенно забыл о ней и не назначил никакого денежного содержания. Царевна Марья Алексеевна и царица Прасковья Федоровна изредка посылали несчастной подарки и приветы через приближенных своих, а иногда через нищих или юродивых. Сестрам царя, участие которых в стрелецком бунте было почти доказано и которых тоже заточили, были хотя бы предоставлены приличное содержание и привычная обстановка. С невинной же обошлись строже, чем с провинившимися. Евдокии Федоровне было тогда 26 лет, и долгие годы мрачные стены уединенной кельи служили склепом для молодой женщины, полной страстных желаний.

В мае 1699 года в монастырь приехал окольничий С. Языков: он более двух месяцев жил в подмонастырской слободе и каждый день ходил к опальной царице. Приезд его сопровождался какой-то таинственностью, и по монастырю поползли слухи, что приезжал он по приказу Петра I постричь царицу Евдокию.

Слухи оказались справедливыми, и по требованию С. Языкова архимандрит Спасо-Евфимиева монастыря прислал к нему иеромонаха Илариона — для совершения тайного дела. Окольничий привел иеромонаха к келью казначеи Маремьяны, где жила царица Евдокия Федоровна, и здесь за занавесками и состоялось пострижение, причем так тихо и тайно, что казначея ничего и не увидела. Царицу нарекли инокиней Еленой, но она не признала приговора Петра I.

Народ сложил свою песню о пострижении царицы:

Постригися, моя немилая,
Посхимися, моя постылая,
На постриженье дам сто рублей,
На посхименье дам тысячу!
Поставлю келейку в Суздале,
Красивом городе!
Тонешеньку, малешеиьку!
Князья и бояре съезжалися
И той келейке дивовалися:
И что за келейка,
И тонешенька, и малешенька!
И что это за старица,
Что пострижена молодешенька?

Тяжел был переход из царских чертогов в монастырскую келью, и грустно было молодой, самолюбивой женщине переодеваться из парчи в черное монашеское платье, причем насильственно, не зная за собой никакой вины. Царица предалась было молитвам, но в воображении постоянно видела картины своего прежнего величия. Инокиня Елена даже отправилась к игумену Сновидского монастыря Досифею, который пользовался репутацией богоугодного человека и предсказателя. Царица рассказала ему о своем горе, игумен утешал ее и в темных пророчествах намекнул на отрадное будущее.

Много ли нужно верующей душе? И царица, возвратившись в Покровский монастырь, через несколько недель после пострижения скинула монашеское платье и надела мирское. А так как тайна ее пострига была известна лишь нескольким лицам, то, надевая светские одежды, она была уверена, что никто вообще не узнает о нем. Царица всегда носила мирское платье синего, зеленого и других цветов, шубы, телогреи и душегреи, а на голове — повойники, шапки польские и т. д.

Приняв свой прежний вид, царица Евдокия начала вести жизнь совсем не ту, на которую ее обрекал Петр. В своих обширных кельях она разместила приближенных монахинь, из Москвы явился ее прежний карла И. Терентьев. Она интересовалась, что делается в царской семье, и особенно о сыне Алексее. Вести о нем получала от своего брата А. Лопухина и от других лиц — князя С. Щербатова и княгини Н. Троекуровой. Переписка велась через ее духовника Федора Пустынного — ключаря Суздальской соборной церкви. Так жила в Покровской обители царица Евдокия, стараясь забыть свое горе в пророчествах старца Досифея и в мечтах о возвращении к царскому двору.

В 1710 году в Суздаль для набора рекрутов приехал майор Степан Глебов. Узнав, что царица мерзнет и голодает, он принял участие в ее судьбе и через духовника послал Евдокии Федоровне богатые дары: две песцовые шкурки, пару соболей и 40 собольих хвостов. Майор был молод и богат, а духовник и приближенная монахиня Капитолина — корыстолюбивы; он подкупил их, и они уговорили царицу принять его. Молодое сердце царицы кипело страстями, она не устояла против чар Степана Глебова и горячо полюбила его, о чем свидетельствуют хранящиеся в архивах письма ее. "Свет мой, батюшка, душа моя, радость моя, знать, уже злопроклятый час приходит, что мне с тобою расставаться. Лучше бы мне душа моя с телом рассталась. Как мне на свете быть без тебя?.. Уж нет мне тебя милее, ей Богу, любезный друг мой. За что ты мне таково мил? Носи, сердце мое, мой перстень, меня люби, а я себе такой же сделала… я тебя до смерти не покину и ни на час не забуду. Как мне будет твою любовь забыть, как жить мне без тебя, душа моя? Что ты меня покидаешь, кому меня вручаешь? Ох, друг мой, ох, свет мой…"

Он же, напротив, вскоре стал охладевать к ней, даже перестал скромничать по отношению к царице и не берег ее репутацию. По ночам без всякой осторожности приходил к ней, и хотя в монастыре еще не болтали об их связи, многие знали о ней.

Счастье Евдокии Федоровны продолжалось недолго, и через два года Степан Глебов покинул ее окончательно. Мысли царицы опять вернулись к мечтам о возвращении на царский престол; она страстно молилась, но утешения не было. Игумен Досифей уговаривал ее не роптать на Бога, продолжал утешать пророчествами, что она будет царицей, но проходил год, другой, третий…

Так проходила жизнь царицы до побега ее сына Алексея за границу Царевича выследили, привезли обратно и заставили отречься от престола в пользу сына Петра I от второго брака — малолетнего царевича Алексея. На другой день начался страшный "Кикинский суд", который закончился в июне 1718 года пытками и смертью несчастного царевича.

В феврале 1720 года в Суздаль приехал капитан-поручик Г. Скорняков-Писарев, окружил монастырь часовыми и, никем не замеченный, прошел прямо в келью Евдокии Федоровны. Тут же разнеслась по обители весть о прибытии грозного посланника царя, и многие предпочли спастись бегством. Посланный застал царицу в светлом платье, в телогрее и повойнике; он тут же приступил к осмотру ее сундуков, нигде не нашел монашеской одежды, зато обнаружил два письма, обличавшие царицу в связи с приближенными царевича Алексея. 14 февраля он забрал всех живших в кельях царицы стариц, девок и некоторых светских лиц и отравился с ними в Москву.

По дороге Евдокия Федоровна написала Петру повинное письмо, но оно не смягчило его сердца. Всех привезенных с царицей допрашивали и жестоко пытали; ужасные мучения многим развязали языки, и они рассказали все. Царь был жесток во время дознания и нисколько не сострадал бывшей жене своей. Ей устроили очную ставку со Степаном Глебовым; она призналась, что "блудно жила с ним в то время, как он был у рекрутского набора". Пытки, которым подвергся несчастный офицер, были так ужасны, что исполнение смертного приговора ускорили, так как опасались, что долго он не протянет. 16 марта С. Глебова посадили на кол: в тот день был сильный мороз, и, чтобы продлить мучения несчастного, его укутали в теплую меховую шубу и в такие же сапоги и шапку. Смерть наступила более чем через двое суток.

Чтобы закончить наше краткое повествование о дальнейшей судьбе первой жены Петра I, расскажем, что бывшего епископа Досифея колесовали, ключарю Федору Пустынному отрубили голову. Игуменью Покровского монастыря Марфу и старицу Капитолину пытали, били кнутом, а потом сослали в тюрьму в Александровскую слободу… В вину им поставили, что они не только слабо смотрели за царицей, но и осмелились исполнять ее поручения.

Царицу Евдокию Федоровну отправили в Успенский монастырь на Ладогу в сопровождении поручика Преображенского полка Ф. Новокшенова. Ему приказали: в дороге царицу крепко караулить, никого к ней не допускать, разговоров с ней не вести, писем и денег ей не давать, а всех приносите-лей брать под арест. Из прислуги с царицей была отправлена одна только карлица.

В апреле 1720 года Евдокию Федоровну доставили на место заключения. Успенский монастырь был бедным — ни ограды, ни забора, по его территории даже проходила проезжая дорога. Ф. Новокшенов даже не знал, какие принимать меры, чтобы сторожить царицу. Ему приказали дожидаться другого офицера, которого пришлют на смену. Через месяц прибыл капитан С. Маслов с инструкцией, в которой опять ничего не говорилось о материальном содержании царицы. Боялись только переписки Евдокии Федоровны с монахинями, поэтому днем и ночью солдаты должны были ходить вокруг монастыря. О ней так мало заботились, что впоследствии келью для себя она построила на собранные деньги.

В декабре 1722 года С. Маслов доносил, что оба иеромонаха умерли и служить в монастыре некому. К тому же от сильных ветров на церкви обвалилась кровля, и во время дождей над Святым престолом и жертвенником "бывает такая великая течь", что службы отправлять невозможно. В феврале следующего года по распоряжению Святейшего Синода для священнослужения к царице был прислан иеромонах Клеоник, которому приказали: "По званию своему поступать воздержанно и трезвенно, со всяким благоговением и подобающим искусством".

Заботиться о Евдокии Федоровне стали только в царствование Екатерины I, когда были назначены постоянные денежные и хлебные оклады иеромонаху, дьячку и трем келейным старицам. Приказано также было царицу "пищею довольствовать, чего когда пожелает, и для того всяких припасов покупать… и медов готовить с довольством, чтобы ни в чем ни малейшей нужды не имела. А денег держать в год по 365 р., то есть по рублю в день, да сверх того на одежду и на обувь давать… в год по сто рублев".

В марте 1725 года Евдокию Федоровну перевели в Шлиссельбургскую крепость и заточили в подземную темницу, полную крыс. Царица была больна, но ухаживала за ней одна только старушка, сама нуждавшаяся в помощи. Так держали ее два года… Одновременно с Евдокией Федоровной в крепости томилась царевна Мария Алексеевна — дочь царя Алексея Михайловича, вся вина которой заключалась лишь в том, что она состояла с царицей в переписке, когда та находилась еще в суздальском Покровском монастыре. Царевну заключили в одну из башен, в которой она и скончалась, как уверяли иностранные писатели того времени, — от голода.

Когда на русский престол вступил Петр II — сын несчастного царевича Алексея, царица с трепетом ждала весточки от внука. Но время летело, а о ней никто не вспоминал. Нетерпение вырваться на свободу после 27-летнего заключения было у нее так велико, что она обратилась к всесильному когда-то А.Д. Меншикову — врагу своего сына и своему личному врагу. Она просила о переводе в московский Новодевичий монастырь, но звезда сиятельного князя тогда уже меркла. Однако все-таки наступил день, когда двери темницы растворились и на пороге появились разодетые люди. Они поклонились ей до земли и пригласили следовать за собой…

Пострадавшие за царицу старицы тоже были освобождены, и игумения Марфа снова стала настоятельницей Покровской обители. Надгробный камень на ее могиле и теперь можно видеть неподалеку от входа в соборную церковь. По преданию, из поколения в поколение передавались ее слова, обращенные к монахиням: "Милые мои, не пытанные, не мученные, не наказанные! А я все вытерпела, никого не выдала, никого в беду не ввела".

В Москву царица возвратилась только 2 сентября 1727 года и остановилась в Новодевичьем монастыре — в палатах близ Святых ворот, над которыми располагалась церковь Преображения. Пророчество игумена Досифея сбылось: после смерти мужа Петра I и сына Алексея она стала царицей, хоть и чисто номинальной. При ней был назначен особый штат, на содержание царицы и ее двора отпускалось 60 000 рублей в год. Но жизнь, проведенная в страшных бедствиях, утомила Евдокию Федоровну. Довольствуясь возвращенными почестями, она не вмешивалась в придворные дела и спокойно жила в Новодевичьем монастыре. При дворе почти не появлялась, только присутствовала при обручении своего внука с княгиней Е. Долгоруковой да на коронации Анны Иоанновны. Тогда царица сидела на особо устроенном месте, откуда, как она и желала, посторонние не могли ее видеть.

По окончании церемонии императрица подошла к ней, обняла, поцеловала и просила ее дружеского расположения к себе: обе плакали навзрыд… После отъезда Анны Иоанновны придворные бросились к Евдокии Федоровне с поздравлениями. Она их ласково выслушала, и было видно, что царица не забыла ни аристократической вежливости, ни придворного этикета… Но все пришло слишком поздно: молодость утрачена, жизнь разбита, и в 1731 году царица Евдокия Федоровна умерла в Новодевичьем монастыре, где ее и похоронили.

А в числе древних колоколов на колокольне Покровской обители есть один, который и поныне называется "царицыным". Звон от него такой жалобный да печальный, и как зазвонят в него, то в городе говорили: "Ну, завыл-застонал Царицын колокол! Так и плачет, так и плачет!"

Ризоположенский девичий монастырь

Суздальский Ризоположенский монастырь относится к числу древнейших русских обителей, хотя летописи сохранили мало сведений о времени его основания. Частые пожары и всепоглощающее время уничтожили почти все источники по многовековой истории монастыря, и единственные сведения о его первоначальном периоде имеются только в "Житии преподобной Евфросинии Суздальской", которое и само было написано лишь в середине XVI века. Да и переданы в нем какие-то смутные предания, сохранявшиеся в обители. В книге уже не раз упоминавшегося Анании Федорова временем устроения обители считается 1207 год, эта дата и принята исторической наукой.

В древности местность, на которой теперь располагается Ризоположенский монастырь, была посадской и находилась вне городских укреплений, от которых она отделялась рвом. Впоследствии, когда исчезли стены, раскопали и застроили зданиями большую часть валов, монастырь оказался в самом людном месте города, а перед ним располагалась обширная торговая площадь.

Во время татарского нашествия Господь открыл преподобной Евфросинии (о ней будет рассказано в следующей главе), что завоеватели возьмут и разрушат город, многие жители его будут истреблены или взяты в плен, но обитель, посвященная Божией Матери, останется невредимой: "Тебе же вместе с живущими здесь обещаю, что знамение креста будет охранять твой монастырь". И тотчас час явился дивный крест над монастырем, во свете был виден Животворящий крест Господень и два огнеобразных и световидных юноши, державшие в своих руках натянутые луки. Преподобной Евфросинии они сказали, что посланы от Бога охранять обитель.

В другой раз святая подвижница видела, что некоторые инокини бежали в город, чтобы за его стенами найти защиту, но спасения там не нашли: некоторые погибли от меча, другие попали в плен, третьи возвратились в обитель.

Сначала постройки Ризоположенского монастыря были деревянными, но до настоящего времени от них ничего не осталось. В XVI веке из кирпича был возведен трехглавый Ризоположенский собор, а в 1688 году южную стену обители украсили двухшатровые Святые ворота, сооруженные суздальскими зодчими Иваном Маминым, Иваном Грязновым и Андреем Шмаковым. Ворота невелики по размерам, но эти две колоколенки как-то очень дружественно и дружелюбно прикоснулись друг к другу коротенькими восьмериками. В этих колоколенках устроены сказочные оконца-слухи, в белых стенах — нарядные зеленые и красные изразцы, и очень гостеприимна невысокая, соразмерная с человеческим ростом входная арка.

Главным в обители является Ризоположенский храм (квадратный в плане), точная дата возведения которого неизвестна. По некоторым сведениям, его начали возводить в 1520-е годы на средства Ивана Шигони-Пожогина — ближнего боярина великого князя московского Василия III. Однако в результате последующих переделок от первоначального облика церкви мало что осталось. Храм окружали кирпичные паперти, происхождение которых ученые относят ко второй половине уже XVII века. В южной паперти сохранился большой образ "Распятие" с предстоящими Богоматерью и Иоанном Богословом. Это бесценное сокровище обители является работой двух суздальских иконописцев конца XVII века, а надпись над ней гласит: "188 (1680) году пісал расъпятье Господне Кузьма Яковлевъ Бабухинъ Суздалец; Богородицинъ образ и Богослова Иоанна писал зограф… Ионинов". В технике иконописания эти мастера ничем не уступали лучшим царским иконописцам конца XVII века. Для их работы характерны те же правильность рисунка, знание анатомии, естественность выражений лица, умелое владение светотенью и перспективой.

На наружной западной стене храма взоры паломников и посетителей привлекают украшения из древних квадратов и цветных изразцов.

В 1700 году, в самом начале нового столетия, в материальном положении монастыря произошли некоторые перемены. В этот год Ризоположенская обитель, как и некоторые другие, была лишена государева жалования (денег и хлеба). Вместо этого монастырю пожаловали поместья, которые были разбросаны очень далеко, причем в разных уездах. В их числе были и поместья князя Сергея Романовича Пожарского, которые перешли в казну после его смерти и смерти его жены. Доходы с вотчин Пожарских состояли из оброчных денег и хлеба, а также с печей, в которых выжигали известь.

При Петре I число инокинь Ризоположенского монастыря уменьшилось, но при императрице Елизавете Петровне, когда были запрещены стеснявшие монашество указы, число насельниц вновь увеличилось. В обители подвизалось более 130 инокинь, но только чуть больше двадцати среди них были настоящими монахинями (то есть принявшими постриг), остальные жили "на свое пропитание". Таким образом, Ризоположенский монастырь не был в упадке и по-прежнему привлекал к себе желающих иноческой жизни.

В XVIII веке по желанию Петра I правительство требовало, чтобы монастыри, наравне с другими государственными и общественными учреждениями, приносили пользу государству и заставляли их устраивать благотворительные заведения и брать на свое иждивение нищих, калек и подкидышей. А после Северной войны, когда появилось много увечных и больных солдат, правительство издало целый ряд указов, которыми предписывалось принимать на монастырское содержание таких воинов, иногда даже с семьями. Такие лица из отставных жили даже в женских обителях, например, в Ризоположенском монастыре жил 42-летний поручик Дмитрий Афонин, женатый "на солдацкой дочери" и отставленный из полка "за слабостию здоровья".

Весьма тяжелый удар по обителям нанесла и реформа 1764 года, лишившая их главных материальных средств для содержания монастырей с их зданиями и другими учреждениями. Немалый ущерб понес и Ризоположенский монастырь, владевший вотчинами в двух уездах. По реформе 1764 года был закрыт Троицкий монастырь, который приписали к Ризоположенской обители, и все троицкие монахини должны были войти в штат последней, хотя денег на их содержание от казны не поступало. Таким образом, Ризоположенский монастырь на почти те же средства, которые получал до реформы, должен был содержать две обители.

Случившийся в 1769 году сильный пожар, который перекинулся от "купецких домов", тоже нанес большой урон Ризоположенскому монастырю. Бушевавшее пламя было такой силы, что расплавились медные колокола на колокольне, и после пожара было найдено около тонны разбившейся и растопившейся меди. Что уж говорить о деревянных постройках, которые все выгорели дотла! Многое погибло и из монастырского имущества; к счастью, мощи преподобной Евфросинии успели вынести и положить в приходской церкви праведного Лазаря.

В обеих обителях сгорели монашеские и настоятельские кельи; монахини остались без крова, и им приходилось ютиться на папертях монастырских церквей, в которых тоже многое было повреждено пожаром. Но со временем положение наладилось, а при императоре Павле I, издавшем в 1797 году указ о наделении монастырей рыбными ловлями, пашенной землей и покосами, Ризоположенская обитель получила несколько угодий, сенных покосов, мельницу и т. д.

В 1819 году в память о победе русского оружия над армиями Наполеона в Отечественной войне 1812 года вплотную к монастырской стене была возведена монументальная колокольня Ризоположенского монастыря — первое, что видят все подъезжающие к Суздалю[82]. Всеобщее ликование вылилось тогда в возведение памятников и монументов, которые сооружались тогда в разных городах страны.

Для небольшого Суздаля, в котором тогда насчитывалось чуть более 4000 человек, сооружение колокольни могло оказаться делом обременительном, но за дело взялись всем миром и возводили памятник с большим усердием. Средства на его возведение собирали как добровольные пожертвования; все мастера были свои, местные, и потому работа спорилась и шла быстро. К тому же игумения Ризоположенского монастыря щедро поддержала всеобщее начинание деньгами.

Строилась колокольня целых шесть лет — с 1813 по 1819 год. Высота ее вместе со шпилем равняется почти 70 метрам, что по тем временам и представлениям было непостижимой высотой. Колокольня, возведенная в стиле русского провинциального классицизма, ничем не нарушила созданный предшественниками монастырский ансамбль. Она имела деревянный позолоченный шпиль, хотя вообще-то суздальцы, воспитанные на дедовской старине, пышности и мишуры не любили, но здесь он был очень красив. А вот железная лестница колокольни была придумана так хитро, что она еще и громоотводом служила. Когда лестницу сломали, деревянный шпиль в грозу вспыхнул и целых три дня горел над городом, как факел.

По поводу архитектурных достоинств колокольни единого мнения в науке нет: одни ученые, например, находили ее неуместно торчащей среди приземистых зданий, которыми был застроен Суздаль. Другие считали, что колокольня, хоть и не обладает выдающимися художественными достоинствами, но очень удачно и естественно вписалась в монастырский ансамбль, словно только ее и не хватало для полной завершенности его.

Так или иначе, но Преподобенскую колокольню, как важную доминанту города, можно видеть с любой точки Суздаля. Да и сам город с нее можно обозреть сверху, так как в сорока метрах от земли устроена смотровая площадка. Однако колокольня оказалась последним крупным сооружением в Суздале, после нее ничего подобного в городе уже не создавалось. Так и остался этот монумент одиноким напоминанием о последнем взлете суздальского зодчества, так как впереди город ждал спад в экономике и строительстве.

После Октябрьской революции, в 1923 году, монастырь закрыли, и на его территории разместился особый дивизион войск ОГПУ, до конца 1940-х годов охранявший поли-тизолятор, размещавшийся в Спасо-Евфимиевом монастыре. Весной 1927 года по распоряжению руководства суздальского ОГПУ решено было устроить в Ризоположенском храме электростанцию. Однако уже вскоре на барабанах церковных глав от сотрясения динамо-машины появились трещины, и все грозило обрушиться. В середине июня 1929 года власти приняли новое решение — разобрать трехглавое завершение храма, что и было сделано.

В двухэтажной Троицкой церкви разместилось зернохранилище, а в 1934 году великолепный собор — "лучший памятник XVII века" — был взорван вместе с иконостасом и остатками внутреннего убранства. В двухшатровых Святых вратах — великолепнейшем сооружении обители — был устроен крольчатник, выселить которой удалось только летом 1938 года. Но освободившееся помещение тут же занял склад горючего НКВД. О Сретенской церкви Ризоположенского монастыря говорилось ранее: в кельях и игуменском доме жили сначала семьи сотрудников ОГПУ, а потом освободившиеся помещения заняли местные жители.

В январе 1999 года Суздальский городской совет постановил устроить в Ризоположенском монастыре Центр по подготовке реставраторов, но исполнить это не успели. Однако в том же году на территории обители разместились художественно-реставрационное училище и Центр детского туризма и краеведения.

Преподобная Евфросиния Суздальская

Особую известность Ризоположенский монастырь приобрел во время подвижнической жизни преподобной Евфросинии — старшей дочери святого черниговского князя Михаила и его благочестивой и милостивой супруги Феофании. Инок Григорий, составивший "Житие преподобной Евфросинии Суздальской", приводит несколько устных преданий из жизни будущей подвижницы. В одном из них говорится, что долго не было детей у благочестивых супругов и усердно молили они Пресвятую Богородицу о даровании им чада. Искренняя молитва их была услышана, и в одну ночь явилась им Царица Небесная и сказала: "Дерзайте, дерзайте и молитесь; возьмите благоухание и покадите им весь дом свой".

Испуганные князь и княгиня быстро встали и увидели в изголовье узелок с благоуханием. Слезно помолившись Деве Марии, удостоившей их Своим посещением, взяли они кадильницу и наполнили дом свой дивным благоуханием. Через некоторое время Пресвятая Богородица вновь явилась ночью и дала новое знамение супругам: в сонном видении увидел князь, как Матерь Божия вручает ему прекрасную голубицу, сообщая тем самым о рождении у них дочери.

Князь и княгиня поспешили в Киево-Печерскую обитель, усердно молились о даровании им дитяти и удостоились третьего посещения Пресвятой Богородицы, которую на этот раз сопровождали преподобные Антоний и Феодосий. "Идите в свой дом, — сказала Она супругам, — вы зачнете дочь и наречете ее Феодулия. Храните ее со всяким страхом, ибо она будет честным сосудом Святого Духа и сопричтется к лику девственных служительниц Мне при Ризоположенском монастыре в Суздале. Я сохраню ее, как зеницу ока, приготовляя ее на брак Сыну Своему. Пищей для нее будет хлеб, соль и вода, мяса же не вкусит она"[83].

В 1212 году у счастливых супругов родилась дочь, которую они по слову Божией Матери назвали Феодулия; крестили новорожденную в Киево-Печерской обители, и восприемником у святой купели стал сам игумен монастыря. По обычаям того времени, к младенцу была приставлена кормилица, и когда та вкушала мясо, то девочка в тот день не принимала от нее молока и весь день оставалась без пищи. Заметив это, князь запретил кормилице вовсе употреблять мясную пищу. Когда же окончилось время кормления, пищей для Феодулии (по предсказанию Пресвятой Богородицы) стали хлеб, соль и немного овощей, а питьем — только вода.

Когда Феодулия немного подросла, благоверный князь Михаил сам стал учить ее Священному Писанию, в остальном же воспитателем и наставником юной княжны был боярин Феодор, который отличался мудростью и ученостью. В такой благочестивой семейной обстановке юная княжна приобрела добрые наклонности и нрав, и княгиня часто думала о том, что ожидает ее дочь, стараясь понять, как исполнится предсказание Царицы Небесной. Однажды ей приснился сон, будто возносится она на высокую гору с дочерью на руках и со словами благодарности отдает свое дитя в дар Всевышнему.

Феодулия и внешним своим видом радовала родителей, так как была красива, и многие князья засылали сватов к черниговскому князю, чтобы заполучить такую невесту для своего сына. Сама же она более всего почитала иноческую жизнь и иноческие подвиги, поэтому с ранних лет всю себя мечтала посвятить Богу. Но родители хотели выдать дочь замуж и, когда княжне исполнилось пятнадцать лет, обручили ее с потомком варяжского князя Шимона — Миною Иванычем, который владел имением под Суздалем[84].

Феодулия не хотела выходить замуж и стала усердно молиться Пресвятой Богородице, прося у Нее наставления и утешения. Явившись, Царица Небесная сказал ей: "Чти отца и матерь и не противься своим родителям. Но не бойся: скверна мира не прикоснется к тебе и твоего брака не будет. Ты, осененная Святым Духом, будешь иметь жилище в обители девственниц; однако, исполняя волю родителей, спеши в Суздаль".

В 1227 году Феодулия отправилась в Суздаль, но в пути ее догнала весть, что жених ее тяжело заболел. А когда она приехала в город, то уже не застала его в живых. Скорбное известие о внезапной кончине жениха благоверная дева восприняла как указание Божие избрать иноческую жизнь, поэтому в отчий дом она не вернулась. Упав на колени перед игуменьей Ризоположенского монастыря, она стала просить принять ее в обитель. Видя непреодолимое желание Феодулии, старица уступила и приняла княжну в обитель.

Приняв в постриге имя Евфросиния, княжна-инокиня стала с усердием исполнять все возложенные на нее послушания, среди которых были и такие — почитать других насельниц обители, работать на них со смирением, не превозноситься своим княжеским происхождением и т. д. Все время юная Евфросиния проводила в трудах и молитвах, никому от нее не было обиды, для себя она все делала своими руками. Изнуряя плоть, она сначала оставалась без пищи от вечера до вечера, а затем по два и по три дня, "иногда же и целую седмицу", подкрепляя себя только водой. Душу же свою преподобная Евфросиния просвещала пением и молитвами, ежедневно участвовала во всех церковных службах и несла клиросное послушание. А в свободное время оставалась в келье вместе с игуменьей для чтения книг Священного Писания.

Вскоре преподобная Евфросиния удостоилась особой милости, когда однажды ей явился Сам Иисус Христос в образе прекрасного отрока и встал рядом с ней. Инокиня сразу поняла, кто это, и осмелилась спросить: "Как Ты, бесплотный, воплотился ради нас и как Тебя распяли иудеи?" И Господь отвечал ей: "Я воплотился милости ради", а затем распростер Свои пречистые руки и сказал: "Так распяли меня нуден, по Моему изволению. Ты же бодрствуй и крепись".

Ободренная явлением Иисуса Христа, преподобная Евфросиния еще больше усилила свои иноческие подвиги. Но юная подвижница не избежала и дьявольских искушений: она слышала его скверные ласки и гнусное сладострастие, видела различных духов злобы, лености, себялюбия, ненависти, нерадения и др. Искушая святую, враг рода человеческого надеялся, что она ослабеет в борьбе, оставит обитель и, возвратившись к родителям, будет вести мирскую жизнь. Поэтому он являлся ей то в образе отца и звал в Чернигов, а то представлялся в облике слуги с подарками от жениха… Но преподобная Евфросиния крестом, именем Иисуса Христа и молитвами к Пресвятой Богородице отгоняла лукавые наваждения.

Со временем слава о подвижнической жизни преподобной Евфросинии стала привлекать в обитель многих богомольцев из города Приходили в монастырь и знатные горожанки с дочерьми своими, чтобы помолиться вместе с преподобной Евфросинией и послушать ее душеспасительные беседы. С дозволения игумении она не только читала инокиням обители и богомольцам книги Священного Писания и сочинения святых отцов, но и без книг преподавала душеполезные наставления всем собравшимся. Игумения Ризоположенского монастыря и ее помощницы не завидовали мудрости и славе преподобной Евфросинии; напротив, они удивлялись тем дарам благодати, которые изливались на святую подвижницу, за что удостоились видений, которые свидетельствовали о богодухновенности ее мудрости.

Наставления преподобной Евфросинии и ее строгая жизнь побуждали многих жителей Суздаля отдавать своих дочерей в Ризоположенский монастырь, чтобы те посвятили себя иноческой жизни. Поступали в обитель и вдовы, так как в то время считалось, что после смерти мужа им приличнее всего посвятить свою жизнь иноческим подвигам.

По совету преподобной Евфросинии игумения разделила Ризоположенский монастырь на две части: в одной поселили девиц, в другой — иночествующих вдов. Такое разделение было сделано для того, чтобы девы-инокини не узнали того, что испытали в миру монахини-вдовы. С этой же целью юным насельницам запрещалось разговаривать с мирскими замужними женщинами, приходившими в монастырь.

Для молитвы сначала все собирались в общей Ризоположенской церкви, а затем был построен собор в честь Пресвятой Троицы, после чего произошло окончательное разделение девиц и вдов. Таким образом, при преподобной Евфросинии монастырь разросся так, что из одного образовались две женские обители. И обе находились в таком цветущем состоянии, что долгое время в каждой даже была своя собственная игуменья. При жизни преподобной Евфросинии не было другой женской обители, которая могла бы равняться с Ризоположенским монастырем по благочестию и трудам монахинь в жизни и богослужении.

После смерти игуменьи Ризоположенского монастыря преподобную Евфросинию, по словам черниговского епископа Филарета, послушницы избрали начальницей обители. Сведения эти "Житием преподобной Евфросинии Суздальской" не подтверждаются, но даже если она и не была игуменьей, все равно имела нравственное влияние на инокинь.

Через шесть лет после татаро-монгольского нашествия преподобная Евфросиния узнала о мученической смерти в Орде своего отца — великого князя черниговского Михаила[85].

Благоверная княгиня-инокиня Евфросиния и раньше одевалась небогато, а лишившись родителей, стала носить ветхое рубище, еще больше усилила строгость поста и продолжительность молитвы. Однажды какой-то богатый житель Суздаля, увидев ее в ветхой и разорванной одежде, с изможденным от подвигов лицом, сжалился над преподобной Евфросинией и прислал ей дорогое платье. Но она сказала: "На что мне это? Рыба на стуже, засыпанная снегом, не портится и даже бывает вкуснее. Так и мы, черноризицы, если терпим холод, крепнем душою и бываем приятны Богу". А когда узнала, что человек этот скуп и жестоко обращается с домашними своими, то сказала ему такое наставление: "Счастлив дом, в котором господа благочестивые; счастлив и корабль, который управляется искусным кормчим; блажен и монастырь, в котором обитают воздержанные иноки. Но горе дому, в котором обитают нечестивые господа; горе кораблю, на котором нет искусного кормчего; горе и монастырю, где нет воздержания: дом обнищает, корабль разобьется, монастырь запустеет. Ты же, боголюбезный человек, твори милостыню прежде всего домашним своим, и если хочешь дать от щедрот своих нам в монастырь, то пришли только масла деревянного, свечей и ладану. Этого будет достаточно".

Еще при жизни Господь прославил преподобную Евфросинию даром прозорливости и чудотворений. На Руси появилось тогда много повальных болезней, от которых умирали тысячи людей. Святая обратилась к Царице Небесной с усердной молитвой, и Пресвятая Богородица обещала: умолю Сны Моего, да дарует Он тебе власть спасать и исцелять всех, кто через тебя будет призывать Христа и Меня, рождшую Его". И с того времени все больные, если призывали Спасителя именем преподобной Евфросинии, получали помилование и исцеление.

В Суздале жила тогда одна знатная и благочестивая вдова, которая очень любила Ризоположенский монастырь. У нее была бесноватая дочь, и мать, надеясь на помощь Пресвятой Богородицы, обещала отдать отроковицу в обитель, если та выздоровеет. Вместе с больной она отправилась в монастырь и умолила преподобную Евфросинию исцелить бесноватую.

Та стала молиться о несчастной девушке, но злой дух заговорил устами девицы: "С тех пор, как пришла на место это прелестница сия, нет мне власти в черноризицах, а теперь и от этой девицы отгоняет она меня".

Сказав это, он поверг больную к ногам преподобной Евфросинии, долго и жестоко мучил, а потом навсегда оставил ее. Преподобная подняла отроковицу за правую руку, и та встала здоровой. Обрадованная мать немедленно выполнила свое обещание, и дочь ее приняла постриг с именем Таисия. Вскоре приняла постриг и мать, которую отправили на вдовью половину обители.

Около 1250 года преподобная Евфросиния, чувствуя приближение смерти, приобщилась Святых Тайн, помолилась, перекрестилась и спокойно отошла в жизнь вечную. Весть о ее кончине распространилась быстро, и в монастыре собралось много народа. Пришли недужные и больные, одержимые злым духом; они прикасались к телу умершей и по молитвам своим получали исцеление. Но со временем славу Ризоположенского монастыря затмили новые женские обители, устроенные к тому времени в Суздале: Александровская — в честь Александра Перского (ангела-хранителя благоверного князя Александра Невского), пользовавшаяся покровительством суздальских князей и названная "великой лаврой", а затем Покровский женский монастырь.

В середине XVI века у гробницы преподобной Евфросинии совершилось несколько чудес, после чего Ризоположенский монастырь вновь привлек к себе внимание. Тогда и появилась мысль о канонизации преподобной Евфросинии, что и было со временем исполнено. А при гробнице ее стали совершать торжественные службы, каноны и молебны. Однако еще до этого множество богомольцев стекались в Ризоположенскую обитель, и случаи чудес у гробницы преподобной Евфросинии умножались. Весть об этом быстро разносилась по округе, и когда стали торжественно совершаться службы преподобной, то в течение сентября множество "чюдоносныхъ исцелений быта; слепые, хромые, сухие, немые, недужные, расслабленные, кто каким недугом одержим бысть".

В сентябре 1699 года суздальским митрополитом Иларионом были торжественно открыты нетленные мощи преподобной Евфросинии, которые до этого, хоть и было церковное чествование ее, оставались под спудом. Несмотря на 450-летнее пребывание в земле, нетленными оказались и погребальные ризы преподобной Евфросинии.

Святитель Иларион, известный подвижник благочестия, повелел учинить "звон велик" и при громадном стечении народа совершил торжественное богослужение. А 25 сентября, в день памяти преподобной Евфросинии, был устроен торжественный ход из суздальского Богородице-Рождественского собора в Ризоположенский монастырь. По благословению патриарха Адриана мощи преподобной Евфросинии переложили в новую раку и поставили в соборной церкви Ризоположенского монастыря (близ северных врат). На торжество прибыло много паломников из окрестных мест, и в это время совершилось много чудесных исцелений "для памяти и на пользу будущим родомъ"[86].

Суздальский митрополит Иларион и Архиерейские палаты

На рубеже XVII–XVIII веков для благоустройства Суздаля много сделал митрополит Иларион (в миру Иван) — выдающаяся личность и замечательный человек, о котором следует рассказать подробнее. Родился он в 1632 году от благочестивых родителей; отец его Анания был сначала нижегородским священником — в женском Зачатьевском монастыре, а затем в селе Кирикове близ Лыскова. Был он человеком благочестивым, хорошо знал Священное Писание и святоотеческую литературу, впоследствии был одним из кандидатов на патриарший престол, но отказался в пользу Никона.

Еще в младенческие годы Иван лишился матери и воспитывался только родителем своим. После смерти жены добродетельный Анания решил поступить в монастырь и с именем Антоний принял постриг в Спасо-Преображенской обители, что на Юнге. Не желая разлучаться с младшим и любимым сыном, которому было тогда 8 лет; отец взял его с собой. Таким образом, едва ли не с младенческих лет Богу угодно было поставить Илариона свидетелем суровых иноческих подвигов.

В безмолвии монастыря, в посте, молитвах и послушании протекало детство будущего Суздальского митрополита. Кротость и послушание, добрый нрав и усердие сына в исполнении правил монашеской жизни радовали престарелого отца, мечтавшего о том, чтобы сын навсегда остался в обители. Но Богу угодно было другое: достигший юношеского возраста Иван должен был сначала узнать мирскую жизнь, чтобы потом добровольно оставить ее. Когда ему исполнилось 16 лет, захотел он навестить братьев своих, и с дозволения отца отправился на родину, где его с радостью встретили.

Умный, кроткий и услужливый юноша скоро сделался любимцем семьи, и братья не захотели снова отпускать его в монастырь, а советовали жениться. Они познакомили его с Ксенией — дочерью священника из соседнего села, и вскоре молодые люди поженились. Брак их был счастливым, но непродолжительным, так как через полтора года молодая умерла. Иоанн воспринял это как указание свыше — посвятить себя иноческой жизни, в чем укреплял его и престарелый отец. Когда старец Антоний умер, старший сын его — Петр — переселился в Москву и пригласил с собой овдовевшего Иоанна, который был озабочен тем, как исполнить Божественную волю. Вскоре Господь указал ему место для будущих подвигов; среди дремучих лесов Гороховецкого уезда есть на Флорищевой горе место, где живут несколько пустынников, ведущих строгую и богоугодную жизнь. И Иоанн немедленно отправился туда.

С большим трудом нашел он среди непроходимого леса Флорищеву гору и увидел здесь две небольших кельи, в которых спасались четыре отшельника. Пустынножители с радостью приняли Иоанна, а вскоре и полюбили его за начитанность. Старец Мефодий уговорил его теперь же постричься в монахи, принять на себя священнический сан и остаться здесь навсегда. Родные же, жалея молодость Иоанна, уговорили его на время отложить свое намерение, и он вернулся в Москву.

Эта первая уступка родным повлекла за собой и другие, и Иоанн решился вступить во второй брак. Но всякий раз, когда он намеревался нарушить свой обет, Господь наказывал его слепотой. Когда Иоанн понял, что Богу неугодны его земные желания, он решился идти в иноки. Пустынники, с нетерпением ждавшие его прихода, очень обрадовались, что Бог привел его исполнить давнее свое обещание. Братия уговорила Иоанна принять сан иеромонашествующий, и 22 мая 1655 года патриарх Никон, испытав его и найдя "зело искусным в Священном Писании", поставил в сан иеромонаха.

С этого времени началась подвижническая жизнь Илариона, в которой он претерпел много скорбей, а однажды даже стал раскаиваться, что начал возведение нового храма. И вот один раз, когда он совершал с братией богослужение, в скорби своей он обратился к образу Царицы Небесной: "О, прещедрая Дева Мария, Богоизбранная Отроковице! Молись о мне грешном Сыну Твоему и Богу нашему. Не оставь меня, как Сама Ты обещала не оставлять меня в скорбях и нуждах и всегда присутствовать со мною. Избавь меня от сих безмерных хлопот".

По окончании молитвенного правила братии вышли из церкви, Иларион остался один и, присев, снова начал размышлять о стройке. И когда он задремал, явилась ему в сонном видении Дева Мария и сказала: "Перенеси образ Мой, именуемый Владимирским, из теплой церкви и поставь его в новосоздаваемой каменной, и Я будут тебе там Помощницей". Когда храм был построен, то святитель Иларион хотел посвятить его Владимирской иконе Божией Матери. Но Пресвятая Богородица снова явилась ему во сне — на этот раз с апостолами и в том виде, в каком Она изображена на иконе Успения. И отец Иларион понял, что храм должен быть посвящен Ее Успению.

Со временем, устроив и расширив обитель, он озаботился устроением внутренней жизни иноков и ввел общежительный устав. Все в монастыре должно было быть общим, и никто не должен был иметь ничего своего. Пища для всех была одинаковая, и вкушала ее братия в определенное время и только в трапезной. На монастырские работы тоже выходили все (кроме больных и немощных); всё в обители делалось с благословения настоятеля, никто без его позволения не мог выходить из келий и за ворота монастыря. Во время богослужений иноки должны были хранить полное благочиние, запрещалось даже кашлять и тяжело дышать. Класть поклоны и креститься все должны были разом, и вообще вести себя так, как будто в церкви никого не было[87].

Главнейшей добродетелью настоятель считал гостеприимство. Отказывая себе во всем и нередко голодая, братия по его приказанию последним куском хлеба делилась с приходящими. Нередко на обитель нападали разбойники, и будущий митрополит Суздальский подвергался с их стороны жестоким истязаниям. Однажды, когда он совершал с диаконом вечернюю службу, в церковь вошли разбойники. Диакона они убили сразу, а отца Илариона привязали к бревну и готовились жечь медленным огнем, чтобы он указал им место спрятанных сокровищ. Он посмотрел на святую икону и воскликнул: "О, Пречистая Дева Мария, Мати Господа нашего Иисуса Христа! Если они повредят меня огнем, у меня уже не хватит сил славить Сына Твоего и Тебя". И вдруг разбойникам послышались крики людей; они испугались и убежали, а святитель Иларион остался жив.

Между тем слава о его подвижнической жизни дошла до набожного царя Федора Иоанновича, и тот нашел в нем бесценное сокровище. Царь со всей семьей посещал его во Флорищевой пустыни, приглашал в Москву, постоянно обращался к нему за различными советами. В частности, когда у царя умерла первая супруга, тот просил Илариона выбрать ему другую. Но дело это было щекотливое, так как выбор царских невест никогда не входил в круг деятельности святителя. К тому же Федор Иоаннович был слаб, и отец Иларион видел, что ему нужно было думать не о втором браке, а о жизни вечной. Поэтому он не торопился с выбором для царя второй супруги, но тот настаивал, и тогда он предложил ему в жены Марфу Матвеевну Апраксину.

Царь Федор Иоаннович был очень доволен этим выбором, хотя прожил после свадьбы всего десять дней. Однако этого времени ему хватило, чтобы пожаловать отца Илариона в митрополиты Суздальские.

После смерти царя Федора Иоанновича закипели страсти и интриги, вспыхнуло восстание стрельцов, и в конце 1682 года митрополит Иларион поспешил в свою митрополию. Деятельность его в Суздале имела несколько направлений, главным из которых было стремление вернуть городу положение духовной столицы. Отец Иларион активно поддерживает значимость города как святого места и тех святынь, которые его освящают. Он строил и восстанавливал храмы не только в самом Суздале, но и по всей епархии; самые решительные меры принял к исправлению приходского духовенства, так как невежество некоторых представителей этого сословия превосходило всякую меру. Священники едва разбирали грамоту, а умевших писать почти не было. Безобразие их жизни, привычек и обычаев было необыкновенным, например, великим соблазном сопровождался обряд венчания. Священники венчали молодых обычно ночью, родители новобрачных приносили в церковь питье и яства и тут же потчевали всех без разбору — и своих, и чужих. Пьяные начинали распевать в церкви веселые песни и заводить пляски, в чем самое непосредственное участие зачастую принимали и священники.

Против подобных обычаев митрополит Иларион смело ополчился, к тому же ему помогали царицы Марфа Матвеевна и Прасковья Федоровна, которые глубоко и искренне уважали его. Духовенство митрополии Иларион исправлял особыми наставлениями, выговорами, временным отлучением от службы, а неисправлявшихся и вовсе лишал места и сана. Особенно осмотрительным — и прозорливым! — он был в поставлении достойных служителей алтаря.

Митрополит Иларион помогал вдовам и сиротам духовного звания, кормил нищих и убогих; сам часто совершал богослужения, принимал всех приходивших к нему за советом или благословением. При всех своих непрерывных архипастырских трудах и заботах по управлению Суздальской епархией он по-прежнему вел жизнь строгую, исполняя все правила иноческой жизни. Ничем он не отличался от простого монаха, ежедневно соблюдал те же продолжительные молитвы и тот же строгий пост[88].

Никогда он не садился за трапезу один и всегда приглашал к своему столу бедных. Благодеяния его были неисчислимы, и никто не уходил от него, не получив помощи. Каждый день оделял он бедняков деньгами или одеждой, по ночам тайно посещал тюрьмы и богадельни, раздавая там милостыню; платил за неимущих подати, выкупал несчастных должников…[89]

При митрополите Иларионе был заново отделан Рождественский собор, о чем говорилось ранее, а в 1688 году в Суздале началось возведение каменного Архиерейского дома, до настоящего времени сохранившего (несмотря на позднейшие переделки) отпечаток старинной "палатной" архитектуры XVII века. Митрополит Иларион обладал большим богатством, поэтому мог позволить работавшим у него мастерам развернуться во всю ширь их таланта. И те действительно создали нечто подобное Патриаршим палатам Московского Кремля.

Архиерейские палаты в Суздале — это огромное здание, представляющее собой образец старинной гражданской архитектуры допетровской поры. Обширное сооружение, складывавшееся на протяжении трех веков, первоначально отличалось суровостью, отзывавшейся духом Средневековья. С течением времени сложилось оно из разновременных построек XV–XVII веков, при этом фасад основного корпуса палат был устроен с широкими окнами, которые смотрят на соборный двор[90]. В XVII веке первоначальная суровость Архиерейских палат была смягчена каменными наличниками на окнах — разными по рисунку во всех трех этажах, что говорит о любви суздальцев к разнообразной нарядности.

Под бирюзово-зеленым черепичным шатром в северной части Архиерейских палат находится вестибюль с широкой парадной лестницей, которая круто падает к ногам входящего. Лестница эта ведет в главную — Крестовую палату (центральный корпус), расположившуюся во втором этаже. Построенная в XVII веке, просторная Крестовая палата, предназначавшаяся для торжественных церемоний, удивляла и восхищала современников отсутствием в ней столпов, о чем Анания Федоров в своем сочинении писал так: "И то чуду подобно, свод един без столпов содержится"[91].

Однако в таком виде это сооружение не сохранилось, так как его внешний и внутренний облик исказили многочисленные переделки XVIII–XIX веков. В 1747 году Крестовую палату разделили на три помещения, а самый конец XVIII века оказался для города (следовательно, и для всех его святынь) временем трагическим. Первый удар последовал в 1798 году, когда епископская кафедра была перенесена во Владимир, и Суздаль перестал быть духовным центром. Церковное строительство в нем почти прекратилось, а древнюю резиденцию Суздальского владыки отдали под различные уездные ведомства.

В 1874 году было уничтожено сводчатое перекрытие, да и вообще, как читатель успел заметить, этот грандиозный комплекс гражданской архитектуры много раз переделывался, теряя свою стройность и величавую торжественность залов и вестибюлей. Только в середине прошлого столетия по проекту А.Д. Варганова начали проводить капитальные реставрационные работы. Но до этого времени ученый долго работал над исследованием и составлением плана по восстановлению Архиерейских палат. Он взялся устранить позднейшие переделки и привести это величественное сооружение в первоначальный вид.

Многие годы А.Д. Варганов скальпелем очищал наслоения краски с его стен; определял, где была первоначальная кладка и откуда начинались позднейшие переделки. Иногда самым тщательным образом ему приходилось снимать до 30 наслоений, исследовать составы строительных материалов и приемы кладки, чтобы не допустить даже малейшей ошибки. Путем скрупулезных исследований А.Д. Варганов смог составить проект восстановления Архиерейских палат; по которому впоследствии (1967–1971) и начались реставрационные работы. Так, в формах XVII века был восстановлен северный корпус; уничтожена поздняя соборная паперть, скрывавшая главный вход в палаты; был отреставрирован внутренний облик обширных митрополичьих сеней. В западном корпусе были восстановлены трапезная епископская палата и церковь XVI века, галерея, соединившая колокольню со зданием палат, и крыльцо с высоким шатром, украшенным гербом Суздаля — соколом в княжеской короне. За год до начала реставрационных работ на колокольне были восстановлены часы, пострадавшие от пожара 1953 года. В помещении Крестовой палаты сохраняются фигурные печи, сложенные из расписных изразцов начала XVIII века.

Когда реставраторы начали приводить в порядок территорию за северным фасадом Архиерейских палат, они сняли и вывезли слой земли, накопившийся за долгие годы и доходивший до наличников окон. За несколько лет работники музея облагородили примыкавший к палатам луг, однако возросшее число туристов, устремившихся в древний город, породил новые проблемы. В первую очередь надо было сохранить восстановленный луг, и потому, несмотря на многочисленные протесты реставраторов, были проложены бетонные дорожки, и только такая мера спасла траву от вытаптывания.

В 1966 году в четырех залах Архиерейских палат разместились экспозиции древнерусского искусства. Тогда же была открыта выставка "Местная церковь на службе у эксплуататорских классов", но просуществовала она недолго, и уже через год ее разобрали.

Церкви Суздаля

На протяжении веков архитектурный ансамбль Суздаля складывался не вокруг кремля, как это обычно бывало в других городах, а вокруг разраставшихся и благоустраивавшихся монастырей. Каждый из них представлял собой крупный самостоятельный архитектурный центр, а рядом вырастали подмонастырские и посадские слободы с жилыми и хозяйственными постройками, жители которых занимались ремеслом или мелкой торговлей. Таким образом, Суздаль к XVIII веку имел как бы несколько центров, которые соперничали между собой, стараясь превзойти друг друга богатством и украшением своих сооружений.

При строительстве торгово-ремесленный, люд со своими вкусами и со своими, как оказалось, весьма значительными средствами, застроил пространство между кремлем и окраинами монастырского комплекса. Тесниться горожане не любили, поэтому и дома возводили не угол к углу, а посвободнее, с запасом огородной земли, чтобы в семье достаток был. И стали один за другим появляться дома — на вид вроде бы однотипные, но в то же время бесконечно разнообразные, благодаря неистощимой выдумке строителей.

Да и улицы горожане особо не прямили, хоть на это и был царский указ. Впоследствии, в 1788 году, императрица Екатерина II тоже повелела утвердить для Суздаля регулярный план, согласно которому городу должны были придать строгий, геометрически упорядоченный вид. Но и из этого мало что получилось, лишь на возвышенном левобережье была чуть отодвинута от реки и выпрямлена главная городская улица, по которой шла дорога из Владимира в Ростов.

При Петре I Суздальская епископия была упразднена, к тому же с XVII века ослабевает влияние церкви на искусство, в нем усиливаются светские начала, и в архитектуру начинает проникать дух жизнерадостной непринужденности. Каменное строительство, которое в Суздале продолжили купечество и горожане, развивает живописные традиции, сложившиеся уже в деревянном зодчестве; народные вкусы сказываются в многоцветности, красочности и праздничном изобилии декоративного убранства зданий.

В конце XVII века и в следующее столетие в городе было возведено почти все, что представляет не меньшую славу и гордость Суздаля, чем его древние памятники. Более тридцати каменных храмов (на месте прежних деревянных) построили богобоязненные посадские люди — оловянники, кузнецы, купцы, огородники и др. И возводя свои приходские храмы (холодные и теплые), они словно бы соревновались друг с другом. Повторяться горожане не любили, и поэтому каждая слобода старалась поставить храм лучше, чем у других. И хоть слободы, по словам краеведа А. Скворцова (заслуженного деятеля искусств России), "жили своей внутренней жизнью, характер имели почти общинный и со множеством забот справлялись всем миром. Для храмов отводили самое лучшее место в слободе, строили быстро и на совесть, стараясь не отставать от соседей. Поэтому и получались церкви не похожими друг на друга, во всем оставаясь оригинальными и самобытными — и в месте, на котором храм стоял, и в размерах, и в украшении, и даже башенки под церковными куполами были сложены каждая на свой лад, со своим рисунком кладки"…

Главные храмы города, сохранившиеся до нашего времени, были в основном построены в сравнительно недолгий период самостоятельной жизни Суздаля. Но кроме них повсюду — у древних валов и в тихом глухом переулке, на зеленых пригорках с полуразрушенными каменными лестницами и возле торговых рядов старой базарной площади — можно встретить маленькие одноглавые церковки с глухими выбеленными стенами, с двускатными, крытыми жестью кровлями и широкими окнами. Они больше похожи на жилые одноэтажные дома состоятельных горожан, а об их назначении напоминают только миниатюрные вытянутые главки и закругления алтарных апсид. Почти все эти церковки построены в XVIII веке суздальскими купцами и посадскими людьми.

Против Святых врат Свято-Покровского монастыря многочисленные гости Суздаля могут видеть Петропавловскую церковь, возведенную в 1694 году во имя святых апостолов Петра и Павла. Теперь она является памятником посадской архитектуры города, и в настоящее время в ней открыта выставка росписи по дереву. Среди ее экспонатов можно увидеть прекрасные памятники рельефной резьбы и росписи XVII века — Царские врата и уникальную Иорданскую сень XVII века. Последняя представляет собой деревянное сооружение в виде беседки, богато украшенное снаружи: ее устанавливали над прорубью на реке Каменке в праздник Крещения, а свое название она (и подобные ей) ведет от палестинской реки Иордан. Были подобные сени и в других городах, но до наших дней сохранился только суздальский памятник, поэтому он ценен вдвойне — и как единственный в своем роде образец русского церковного быта, и как замечательное художественное произведение, так как построили и расписали его мастера и крепостные Архиерейского дома и Свято-Покровского монастыря.

В 1712 году рядом с пятиглавой Петропавловской появилась небольшая одноглавая Никольская церковь, с которой в Суздале церкви начали строить парами — большую летнюю и поменьше зимнюю. В Никольской церкви царица Евдокия Лопухина устроила престол в память о своем сыне — царевиче Алексее.

Церковь во имя Козьмы и Дамиана располагается на Яруновой горе, на которой в языческие времена находилось капище бога Яруна — покровителя плодородного Суздальского края[92].

Святые мученики и чудотворцы Косма и Дамиан были родными братьями и жили в селении неподалеку от Рима.

Научившись врачебному искусству, они стали успешно исцелять всякие болезни, и во всем им содействовала благодать Божия.

Помимо благодати исцеления Косма и Дамиан помогали людям и щедрыми подаяниями. У них было богатство, собранное предками и доставшееся им от родителей. Они продали его, вырученные деньги раздавали нищим и нуждавшимся, кормили голодных, одевали нагих — всем оказывали милосердие и благодеяние. Жили братья Косма и Дамиан в III веке и только одной награды требовали от исцеляемых ими людей — веры в Иисуса Христа. Когда они занимались врачеванием, то всегда говорили: "Мы только возлагаем на вас руки и ничего не можем сделать собственной силой. Все совершает всемогущая сила единого истинного Бога и Господа Иисуса Христа. Если вы уверуете в Него и не усомнитесь, то немедленно сделаетесь здоровыми". На самых больных людей (и даже на животных) возлагали они руки свои, и те сразу же выздоравливали. Исцеляли братья всех бесплатно, ни от кого не беря никакого вознаграждения и платы, за что люди прозвали их "безмездными врачами" (бессребрениками). И вскоре братья не только в самом Риме, но и в окрестностях города и селениях, которые они обходили, многих обратили ко Спасителю. Во время гонений на христиан они не захотели скрываться, поэтому их схватили и предали жестоким истязаниям.

Вот во имя этих мучеников и был устроен в Суздале храм — на том месте, где речка Каменка делает заворот. Космодамианская церковь, отражающаяся в воде, в настоящее время — один из самых поэтичных ансамблей города. Построена она была в 1725 году на месте прежней деревянной. В суздальском зодчестве здания зимней и летней церквей и колокольни обычно располагались отдельно друг от друга. В Космодамианской церкви здание летнею храма (основное), примыкающая к нему зимняя церковь и поставленная между ними восьмигранная колокольня сливаются в единый живописный памятник архитектуры.

В память блестящей победы русских дружин над шведами в 1240 году святой благоверный князь Александр Невский повелел устроить в Суздале обитель и назвать ее Александровской. В древности обитель называлась Большой лаврой, и этому монастырю великие князья московские — Иоанн Данилович и сын его Иоанн II — жаловали многие вотчины. Здания в монастыре были деревянными, кроме каменного соборного храма, при котором была устроена теплая церковь. Во время одного из пожаров обе церкви были сильно повреждены, но по указу царя Федора Алексеевича их довольно быстро восстановили на средства двух других суздальских монастырей — Свято-Покровского и Спасо-Евфимиева.

Эти церкви тоже оказались непрочными, и в 1695 году при митрополите Суздальском и Юрьевском Иларионе на месте двух прежних церквей был отстроен новый храм во имя Вознесения Господня, с северной стороны которого был устроен придел. Храм возводили на средства царской казны, пожалованные царицей Натальей Кирилловной и сыном ее царевичем Петром I, а также на вклады других жертвователей. В 1774 году Александровский монастырь упразднили, а храм был обращен в приходскую церковь с двумя престолами: один — в честь Вознесения Господня, другой — в память мученика Александра Перского.

Таким образом, до наших дней от старинного Александровского девичьего монастыря ничего не сохранилось, и сейчас многочисленные посетители и туристы могут увидеть только то, что было построено в XVIII веке — главные ворога с надвратной башней, гордо взметнувшуюся в небо колокольню с шатровым куполом да небольшую Вознесенскую церковь. В преддверии придельного храма можно еще увидеть надписи на надгробиях двух суздальских княгинь — Марии и Агриппины.

В одном из своих писем граф М. Толстой приводит следующую историю княгини Агриппины, имя которой значится на одной из надгробных плит. Она была младшей из двух дочерей князя Ростислава Михайловича, который правил в Сербской Мачве, и Анны Беловны — королевны Венгерской. Около 1250 года, когда Агриппина выросла, родители выдали ее замуж за польского короля Лешка И Черного. После того как они прожили 15 лет, Агриппина объявила, что уходит в монастырь из-за неспособности мужа к чадорождению. Потом супруги примирились, и Агриппина была объявлена наследницей престола.

В 1275 году она овдовела и право на престол передала племяннику (сыну своей старшей сестры — чешскому королевичу Вячеславу Богемскому). Никаких дальнейших известий о судьбе Агриппины история не сохранила.

Гробницы суздальских княгинь находятся под полом, где в свое время была устроена усыпальница, и, по преданию, стояли они не на земле, а висели на цепях, прикрепленных к каменным столбам. В старину вход в усыпальницу вел снаружи, но потом его заделали.

Старинное предание рассказывает, что, когда Александровский монастырь был упразднен и теплый храм оказался велик для прихода, решено было пробить вход в усыпальницу, чтобы убрать гробницы. Но какая-то невидимая сила оттолкнула рабочих, и все осталось по-прежнему.

То же предание сообщает, что в Александровской девичьей обители подвизалась родная сестра преподобного Евфимия, а когда был устроен Свято-Покровский монастырь женский — стала его первой игумен ней.

В паперти холодной церкви сохранился надгробный камень, надпись на котором гласит: "Под сим камнем лежит тело служившего при сей церкви священноиерея Никиты Иванова, который родился в 1722 году марта 26 дня, а помре 1812 г. февраля 24 дня". Надпись на другой стороне камня сообщает, что служил он при церкви 70 лет, и далее следует эпитафия:

Жизнь долголетняя хвалы его венец,
Он дни свои провел в молитве и пощенье.
Чад добрых воспитал, быв нежный им отец,
Всевышний, упокой его в Твоем селеньи.

В Воскресенской церкви, которая находится на базарной площади, хранится чудотворная икона Божией Матери. Ее написал благочестивый инок Иоаким, живший в XVII веке и подвизавшийся в Шартомском Николаевском монастыре. Написал после явления ему в сонном видении Пресвятой Богородицы — по тому образу, какой был в Казани. По велению Царицы Небесной он принес и поставил икону в Воскресенской церкви, после чего уже не захотел возвращаться в свою прежнюю обитель. Устроив небольшую хижину неподалеку от Воскресенской церкви, он жил в ней до самой смерти.

В 1728 году, копая ров под фундаментом теплого храма, строители нашли гроб его целым и невредимым. Тогдашний суздальский епископ Иоаким знал, по преданию, кто покоится в этом гробе, и потому приказал не трогать и не открывать его, оставить на том же месте. В церкви сохраняются рассказы о подвигах блаженного инока Иоакима и о чудесах, бывших от написанной им иконы.

О суздальских церквах следовало бы рассказывать в отдельной книге, здесь же мы рассказали только о нескольких из них. И отметим, что до Октябрьской революции их было в городе 32, а к концу 1926 года осталось лишь шесть действующих церквей. "Все другие, — как пишет в своем исследовании А.И. Аксенова, — хоть и числились на учете и под охраной музея, томились закрытыми, постепенно разрушаясь и умирая, чему способствовало и местное население. В декабре 1926 года комиссия Суздальского горсовета констатировала, что Успенская и Пятницкая церкви "представляют пустующие здания без стекол и оконных переплетов". Иконостасы уже разобраны в связи со сдачей для смыва позолоты. В таком состоянии находилось большинство обезлюдевших храмов".

В.И. Романовский считал, что разоряют храмы подростки из местных детских домов, потому что "всю металлическую утварь и крепеж можно было сдать в Госторг по цене 28 копеек за килограмм". После набега на Троицкую церковь он сообщал начальнику суздальского уголовного розыска: "В теплой церкви не осталось ни одной целой вещи и нет возможности установить, от каких предметов валяются отдельные части. Внутри холодной церкви произведен полный разгром всего имущества. Остался иконостас с ободранными иконами первого яруса, все остальное обращено в мелкий лом".

В первое десятилетие советской власти было уничтожено внутреннее убранство многих суздальских храмов, создававшееся веками. Так, в начале июля 1926 года администрация политизолятора ОГПУ возбудила "вопрос об использовании одного из церковных зданий для строительных надобностей". И первой для этих целей разобрали Афанасьевскую церковь, которая располагалась в кремле. В.И. Романовский в том году записывал: "Когда началась разборка Афанасьевской церкви, то многие почтенные граждане Суздаля горько жаловались и упрекали музей".

Полный разгром всего имущества был произведен и в теплой Богоявленской церкви: "Все паникадила, подсвечники, лампады и проч. разобраны на мелкие части, поломаны и расхищены; все отдельные иконы на стенах сброшены со своих мест и изуродованы… плащаница выброшена и изорвана, стеклянный футляр разбит, книги порваны". Богоявленская церковь была разграблена и еще раз — в конце апреля 1928 года: "Перебиты все стекла, в том числе на киотах с иконами".

Но церкви не могут стоять пустыми и заброшенными, если их крепкие и добротные здания можно использовать для нужд народного хозяйства молодого Советского государства.

И помещения архитектурных памятников русскою зодчества стали сдавать внаем за плату: в теплой Ильинской церкви разместилась красильня Суздальской трикотажной артели им. В.И. Ленина; в теплой Богоявленской церкви льнозавод устроил склад… Бесплатно была отдана теплая Смоленская церковь под клуб для Суздальского политизолятора, в алтаре холодной Смоленской церкви разместилась сначала кузница политизолятора ОГПУ, потом мельница на электроприводе, а когда политизолятор ОГПУ был закрыт — база заготскота…

Крестоникольскую церковь первоначально занимал спортивный клуб "КИМ", а позднее — база торга; в Лазаревском храме эта база торга устроила свой склад; в храме Казанской иконы Божией Матери размещался клуб, в церкви Петра и Павла — хлебозавод, Вознесенскую церковь Александровского монастыря еще до Великой Отечественной войны заняла артель металлистов (размещалась она там и после войны), и работники артели разжигали печи иконами… Но пришло время, и на защиту и спасение уникальных сокровищ Суздаля встали многие замечательные люди — подвижники и энтузиасты…

У истоков Суздальского музея

В 1918 году в молодой Советской республике был издан "Декрет об отделении церкви от государства и школы от церкви". Согласно ему, по всей стране стали закрываться церковно-приходские школы и другие учебные заведения; в Суздале, как о том пишет журналист Ю. Белов, "было ликвидировано Духовное училище, созданное в свое время купцом М. Блохиным и размещавшееся в Архиерейских палатах. В три последующих года в здании разместился уездный Отдел народного образования со своими многочисленными подотделами и службами. Весной при нем был образован подотдел охраны памятников старины и искусства, во главе которого встал школьный работник и художник В.И. Пономарев. Единственным сотрудником вновь образованного подотдела был В.В. Левкоев — бывший преподаватель бывшего Духовного училища.

И вот эти два представителя местной интеллигенции задумали создать музей и даже приступили к осуществлению своего плана, но при отсутствии опыта и из-за нехватки средств попытка их закончилась неудачей. Все дело ограничилось обивкой железом дверей комнаты, в которой стояла старинная изразцовая печь; никаких других экспонатов им собрать не удалось.

Летом 1921 года в Суздаль приехал В.И. Романовский — историк по образованию. Он имел опыт работы во Владимирской ученой архивной комиссии, в 1906 году участвовал в создании Педагогического музея в Москве, в 1913–1917 годах занимал высокий пост директора русских учебных заведений Великого княжества Финляндского. После выхода Финляндии из состава России некоторое время В.И. Романовский жил в Старой Руссе, а потом решил перебраться в другие места. Жить бывшему царскому чиновнику в большом городе было тогда опасно, поэтому он обосновался в маленьком, захолустном в то время Суздале. До приезда в город он заручился поддержкой И.Э. Грабаря заняться изучением архивов Спасо-Евфимиева монастыря (конкретно — историей монастырской тюрьмы), однако на месте выяснилось, что весь архив уже вывезен во Владимир и в Москву. В сложившейся ситуации вновь возникла мысль о создании в Суздале музея.

В.И. Романовский пришел в подотдел охраны памятников старины и искусства и изложил свои соображения об организации городского музея. Однако, к его великому удивлению, В.И. Пономарев и В.В. Левкоев категорически заявили, что дело это невозможное — нет не только помещения и средств, нет и самих предметов, которые можно было бы представить в экспозиции. В действительно все именно так и было, но "внутренне, — писал В.И. Романовский, — я никак не мог согласиться и примириться с мнением, что в Суздале не может быть музея, когда… весь Суздаль является музеем; нужно только его организовать, разместить в научном порядке и сделать все это историческое богатство доступным обзору изучению и сделать их новыми факторами в культурно-историческом процессе местной жизни".

Но к тому времени множество предметов, которые могли бы стать экспонатами создаваемого музея (вещи из имущества местных купцов, дворян, священнослужителей), были уже реквизированы и никак не могли стать музейными коллекциями. Однако не все было потеряно, так как нетронутыми оставались богатства суздальских монастырей и храмов. В.И. Романовский нашел поддержку в Москве, и по его просьбе в Суздаль приехал архитектор И.К. Жуков — член Всероссийской коллегии по делам музеев. На совещании представителей уездного Отдела народного образования и школьных работников столичный гость заявил, что в Москве не только поддерживают идею создания местных музеев, но и охотно помогут денежными средствами и даже поделятся художественными ценностями. В протоколе того заседания было записано: "Обмен мнениями единодушно выявил необходимость учреждения музея, к осуществлению чего уже были сделаны за последнее время первые шаги. А теперь надлежит снова проявить энергичную настойчивость к осуществлению этого дела".

Но так как никаких денежных средств все равно не было (и не ожидалось), то из участников совещания никто не захотел взять на себя столь ответственную задачу, как создание в Суздале музея. Никто, кроме В.И. Романовского, которого тут же и избрали председателем комиссии по организации в городе музея. Так что за дело ему пришлось приниматься одному — стать заведующим Суздальского музея, у которого нет ни помещения, ни экспонатов.

Первым делом В.И. Романовский отправил копию протокола в Губернский музей и запросил о надлежащих полномочиях, при этом добавил, что сам он "весьма интересуется музейным делом". Но только 6 апреля 1922 года уездный исполнительный комитет постановил передать создаваемому музею здание бывшего Духовного училища; этот день В.И. Романовский считал не только важнейшим в своей жизни, но и датой основания в Суздале музея.

В результате проводившейся кампании по изъятию церковных ценностей, которые считались "бесполезно лежащими", вскоре появились и первые экспонаты. Однако сохранение их во имя научно-культурных интересов не всегда и не у всех вызывало понимание. В Суздале тогда было много церквей, поэтому по изъятию в них ценностей в городе работало сразу несколько комиссий. Во многих из них дело было поручено горячим энтузиастам-комсомольцам, и Василию Ивановичу потребовалось много сил и терпения, чтобы выдержать их мощный напор и сохранить для будущего музея большое количество исторических и художественных ценностей (крестов, евангелий, церковных сосудов, окладов и риз с икон и т. д.). Сам он об этом писал так: "Я всегда старался разъяснить, что музеи, отбирая… памятники искусства или старины… вовсе не идут вразрез с народными и государственными задачами: все ценности остаются народным достоянием и в минуту острой нужды всегда могут быть обращены к реализации".

После первого в Суздале прошло второе (дополнительное) изъятие церковных ценностей, а в конце января 1923 года начались переучет церковного имущества и ликвидация монастырей. В самые короткие сроки в городе были закрыты четыре обители и полтора десятка приходских церквей; монахов и монахинь выселили, храмы опечатали. Цельность художественно-исторических сокровищ, веками копившихся в монастырских ризницах, оказалась под реальной угрозой, так как монастыри однозначно подлежали ликвидации. И В.И. Романовский решительно встал на защиту памятников старины…

Он усердно ходатайствовал о том, чтобы его пригласили, как представителя музея, на совещание, где решался вопрос о дальнейшей судьбе церковных зданий. 4 апреля он выступил на нем со своими соображениями, о чем в протоколе было записано так: "Докладчик зав. Музеем Романовский указал на необходимость организации музея, поскольку церкви Суздаля представляют собой исторические памятники и подвергаются частому обозрению научными экскурсиями. Но дело в том… что музей до сих пор не открыт для посетителей, хотя прошел целый год со времени выделения ему зданий".

Однако вины В.И. Романовского в этом не было. Старое здание требовало ремонта, а денег у музея не было. Ощущенные ранее 200 рублей ушли на то, чтобы установить решетки на окнах, поэтому ремонт и устройство здания под музей начались только летом 1924 года, когда был выделен кредит в 24 000 рублей. В.И. Романовский за очень короткое время сумел не только отремонтировать здание, но и развернуть в нем экспозицию об историческом прошлом Суздаля и подготовить музей к открытию.

В начале ноября 1923 года он уже докладывал во Владимирский губернский музей: "Настоящим сообщаю, что к торжественному празднованию дня 6-й годовщины Октябрьской пролетарской революции организация Суздальского городского музея в бывшем Архиерейском доме закончена и музей открыт для обозрения. Об этом мной сделан доклад заведующему уездным Отделом народного образования с просьбой в день 7 ноября от имени музея поздравить исполком и компартию. Для обозрения музей открыт по пятницам и воскресениям с 12 до 3 часов дня. В настоящее время в соответствии с имеющимися экспонатами и коллекциями культурно-просветительная работа музея будет базироваться по следующим темам…" — и дальше шло перечисление экспозиций, подготовленных к открытию музея (их было пять).

Титаническая деятельность В.И. Романовского со временем стала приносить плоды, и к концу 1920-х годов "Суздальский музей занимал уже восемь комнат. Помещения отапливались семью голландскими печами и освещались электричеством".

Сам директор музея, как и многие другие деятели культуры Суздаля, жил тогда в здании церковной колокольни в кремле. Впоследствии он перешел на должность научного сотрудника в созданном музее; скончался В.И. Романовский в 1945 году и был похоронен на городском кладбище.

"Рыцарь Суздаля"

Словами, которые вынесены в название этой главы, назовет Алексея Дмитриевича Варганова, имя которого уже не раз упоминалось на страницах нашей книги, писатель Владимир Солоухин. Но напишет он это в 1958 году во "Владимирских проселках". А в 1930 году, когда в Суздале появился тихий и скромный молодой человек, никто, конечно, не мог знать, что он так много сделает для города. Было тогда А.Д. Варганову всего 25 лет, и приехал он после окончания Ленинградского института истории искусств, мечтая посвятить себя исторической науке. Но заниматься А.Д. Варганову поначалу пришлось организационными делами: через год после приезда его назначили заведующим местным музеем, у которого не было денег даже на то, чтобы починить крышу хотя бы на одной из суздальских церквей.

Древний Суздальский край, его интереснейшая история, святыни и реликвии этой земли — все привлекало внимание А.Д. Варганова. В ежедневной борьбе с косностью и равнодушием местных хозяйственных и иных организаций к историческому прошлому края и ценностям церковного искусства ему удалось отстоять почти все памятники города, многие из них привести в порядок и отреставрировать. Так, А.Д. Варганову удалось спасти один из шедевров древнерусского иконописного искусства — старинный образ "Троица". Когда император Николай II увидел эту икону во время своего посещения Свято-Покровского женского монастыр