/ Language: Русский / Genre:detective, / Series: Детектив-любитель Надежда Лебедева

Бассейн в гареме

Наталья Александрова

Молодой человек, чтобы доказать девушке, что он способен на смелый поступок, похищает картину из Эрмитажа. За похищенным шедевром начинают охотиться все преступные группировки города, но тут в развитие событий вмешивается детектив-любитель Надежда Лебедева. Чтобы вернуть картину на законное место, ей надо предотвратить вывоз картины за границу, отличить подлинник картины от копий и обвести вокруг пальца враждующие криминальные группировки.

Наталья Александрова

Бассейн в гареме

***

Антон Филаретович посмотрел в глазок и, узнав племянника, загремел замками и засовами. Для старика, владевшего одной из самых значительных частных коллекций в городе, английский принцип «Мой дом – моя крепость» был не пустым звуком.

– Здравствуй, Васенька, проходи! – Старик посторонился. – Если не возражаешь, выпьем чая на кухне, а то в гостиной у меня офорты разложены, примоститься негде.

– Хорошо, дядя Тоша, – молодой человек бросил взгляд на свое отражение в ампирном зеркале, пригладил волосы и пошел по коридору, – я вам конфет принес, грильяж, вы любите.

На кухне тоже трудно было примоститься: все свободное пространство занимали немецкий фарфор, китайская керамика, альбомы репродукций и специальные монографии. Смахнув со стула несколько книг, Антон Филаретович усадил племянника, включил электрический чайник и с гордостью показал на красующуюся в центре стола невзрачную темно-коричневую чашку:

– Посмотри, Васенька, какая прелесть.

Вася пожал плечами. Коллекционер взглянул на него с сожалением и проговорил:

– Жаль, что ты слеп к прекрасному… Это японская чашка для чайной церемонии, так называемый «черный раку». Шестнадцатый век. Старый Левантович отдал ее мне, зная мою любовь к восточной керамике. Посмотри, как она совершенна! В ней воплощены все четыре принципа японской эстетики – саби, ваби, югэн и сибуй, то есть простота, целесообразность, недоговоренность и первозданность.

– Дорогая? – осведомился практичный Василий.

– Почему ты все меришь только деньгами? – Дядя поморщился, но тут же добавил: – Но вообще-то она очень дорогая, не меньше пятидесяти тысяч…

– Долларов? – присвистнул племянник.

– Ну не тугриков же!

– Что же Левантович ее отдал?

– Не все измеряется деньгами! – повторил старик с пафосом. – Впрочем, вашему поколению этого не объяснить. Левантович умирает, ему осталось не больше месяца. Падчерица у него – невероятная стерва, распродаст коллекцию раньше, чем его похоронят. Вот он и хочет, чтобы хоть что-то попало в хорошие руки…

Кстати, дядя Тоша, – Василий заговорил нарочито нейтральным тоном, но голос его предательски дрогнул, выдавая волнение, – ты не мог бы выручить меня деньгами? Я попал в чрезвычайно неприятную историю…

Антон Филаретович заметно побледнел и напряженным голосом сказал:

– У меня нет денег!

– Да брось, дядя! – Вася огляделся и с фальшивым дружелюбием воскликнул: Ты же отличный старикан! И все время покупаешь свои черепки, картины и прочую рухлядь! А когда единственному племяннику понадобилось немного денег…

– Немного – это сколько? – спросил коллекционер, вытирая со лба неожиданно выступившие бисеринки пота.

– Ну… не то чтобы совсем немного… я должен одному человеку… очень опасному человеку… несколько тысяч…

– Долларов? – испуганно воскликнул старик.

– Ну не тугриков же!

– У меня нет таких денег! – повторил Антон Филаретович, отводя потемневшие глаза и потирая грудь. – Я очень боялся этого… боялся этого, Вася. Многие мои знакомые рассказывали о том, как родственники… доят их, обирают, требуют денег, заставляют продавать коллекции… Я думал, я надеялся, что у нас до этого не дойдет… Ведь коллекция – это вся моя жизнь.

Ну дядя! – Василий говорил с наигранной бодростью, заглядывая в глаза старику. – Никто не покушается на твою драгоценную коллекцию. Я просто влип, мне нужны четыре тысячи – и все, они от меня отстанут…

– У меня нет таких денег! – повторил старик.

Лицо его стало еще бледнее, он откинулся на спинку кресла, вынул из кармана трубочку нитроглицерина.

– Видишь, ты довел меня до приступа.

– Ты сам себя довел! – истерично выкрикнул Василий. – Для тебя твоя поганая коллекция заслонила весь мир! Живешь здесь за десятью засовами, как мышь в сейфе, и ни до чего тебе нет дела! Ты и мать мог бы спасти, если бы денег не пожалел! Нашел бы ей хорошего врача, отправил бы за границу…

– Варе никто не мог помочь! – выкрикнул Антон Филаретович, слепо шаря по столу трясущейся рукой. – Видит Бог, я все делал для сестры, все, что мог! Болезнь обнаружили слишком поздно, на последней стадии…

Неловким движением руки старик столкнул лекарство со стола, попробовал нагнуться за ним, но резкая боль в груди помешала, лишила сил.

– Вася, Васенька! – проговорил он изменившимся голосом. – Помоги мне, подай лекарство…

«Врет все про мать, жадина несчастный, – думал Вася, – как узнали, что у нее рак, так он сразу – безнадежно, безнадежно! Для родной сестры денег пожалел…»

Племянник опустился на колени, пошарил под столом и вдруг замер, пораженный внезапной мыслью.

– Оно куда-то закатилось, – сказал он сдавленным чужим голосом.

– Вызови… вызови «неотложку»…

– Сейчас. – Василий поднялся на ноги, бросив взгляд на землистое лицо дяди, прошел в прихожую, снял трубку и, прижимая пальцами кнопку отбоя, сделал вид, что набирает номер. Потом долго и убедительно перечислял в мертвую трубку симптомы дядиного самочувствия, дважды повторил адрес, вернулся на кухню.

Антон Филаретович дышал медленно и осторожно, как будто делал трудную и ответственную работу, лицо его заливала мертвенная серая бледность.

– Что… что они сказали? – с заметным трудом спросил он между неровными болезненными вдохами.

– Приедут, скоро приедут! ответил племянник с неестественным энтузиазмом. – Потерпи еще полчаса.

– Пол… полчаса… это много… – проговорил старик, превозмогая боль. – Посмотри еще… на полу… может быть, найдешь…

Василий снова встал на четвереньки, нашел трубочку лекарства и затолкал ее поглубже, еще пошарил под столом и выбрался красный и смущенный.

– Нет, не могу найти!

– Ты… ты… не врешь? – В выцветших глазах старика слабой искрой вспыхнула подозрительность. – Посмотри… в кабинете… в письменном столе… там есть еще… нитроглицерин… – И добавил слабым голосом в спину уходящему племяннику: – Ничего… больше там… не трогай…

Василий вошел в кабинет, выдвинул верхний ящик, сразу увидел лекарство, но и не подумал доставать его. Один за другим выдвинул остальные ящики, равнодушно перерыл письма, документы, наткнулся в глубине второго ящика на тощую пачку долларов, пересчитал, пренебрежительно скривился и сунул деньги в карман. Такая сумма никак не решала его проблем.

– Что… что ты делаешь? – донесся с кухни сдавленный дядин голос. – Почему… почему ты не идешь?

«Ничего, – подумал Василий, – помучайся немножко! Мать дольше мучилась, заснуть не могла без укола».

Он вспомнил три месяца бесконечных мучений, запах больной умирающей плоти, ампулы на блюдечке. Из больницы мать выписали, когда поняли, что она безнадежна. Дядя давал какие-то деньги, этими деньгами оплачивали медсестру, которая приходила колоть наркотик, без него боль была нестерпимой, но ни на что большее денег не хватало…

Василий скользнул взглядом по плотному голубому конверту, взял его в руки, задвинул последний ящик и отошел от стола. Конверт был заклеен, невозможно было определить на ощупь, что в нем находится.

– Вася! Васенька! Почему ты не идешь? – донесся слабеющий голос старика.

Василий машинально сунул конверт в карман и, движимый трудно определимым чувством, вернулся на кухню. Дядя полулежал в кресле, руки его безвольно свисали с подлокотников, лицо стало совершенно серым, а губы приобрели странный синеватый оттенок. Такими же были губы матери перед самой смертью.

«Ты легко отделаешься, – подумал племянник, – всего каких-нибудь полчаса. Это легкая смерть. Мать умирала три месяца».

– Где… – еле слышно прошептал старик, – где… лекарство?

– Я его не нашел, – ответил Василий спокойно, глядя ему прямо в глаза.

– За что? – проговорил Антон Филаретович с ужасом. – За что? – И взгляд его остекленел, челюсть отвисла, по телу пробежала чуть заметная судорога, и старый коллекционер умер, не получив ответа на свой последний вопрос.

Василий отшатнулся, будто его ударили. Он едва не заплакал и с трудом заставил себя отвести глаза от мертвого дядиного лица. В следующую секунду им овладела нездоровая суетливая деловитость. Оглядевшись вокруг, он под воздействием неожиданного импульса схватил японскую чашку, завернул ее в шелковый платок и спрятал в карман. Собрался было стереть отпечатки пальцев, но тут же охладел к этой идее – он часто бывал у дяди и почему бы здесь не быть его отпечаткам, скорее их отсутствие может показаться подозрительным.

Разумнее всего было бы сейчас вызвать «неотложку» и дождаться ее, но он не мог действовать разумно, ему страшно было оставаться возле трупа, да и не смог бы правильно себя вести с врачом, слишком был взвинчен…

Он пометался еще по квартире и наконец, увидев на гвозде возле двери связку ключей, решил уйти не был здесь сегодня, ничего не знает, совершенно ни при чем.

Выскользнул из квартиры, запер дверь на три замка. К счастью, никого не встретил на лестнице, чуть не бегом добрался до Фонтанки и, оглядевшись по сторонам, бросил ключи с моста в темную маслянистую воду.

***

– Сеня, волоки еще пива! – крикнул через плечо Муса и, развернувшись к компании, закончил байку: – Нет, блин, это мы вас приветствуем на борту нашего самолета!

Рыжеволосая дебелая Оксана вульгарно захохотала, нарочно тряся белыми пышными телесами. Она бесстыдно развалилась на деревянной скамье, переводя развратные зеленые глаза с одного мужчины на другого. Женя, худощавая темноглазая шатенка, с нарочитой стыдливостью куталась в простыню, сидела, потупив глазки, смеялась тихо, деликатно – такой уж у нее стиль. Надо сказать, на Гошу она действовала сильнее, чем вульгарная Оксана, известно ведь, что в женщине должна быть загадка. Даже в шлюхе.

Георгий Сергеевич Фиолетов, для хороших знакомых Гоша, впервые в жизни был в бане с девочками. Его пригласил давний знакомый Анд-рюша Шмыгун, сокращенно Джек, тип несколько скользкий и несколько темный, но обаятельный и денежный. Знакомы они были с детства – раньше жили в одном дворе, а не так давно случайно столкнулись в автомастерской, где Гоша в который раз чинил свою раздолбанную «восьмерку». Конечно, сотруднику Эрмитажа, такому, как Гоша, подобного рода купеческие развлечения не по карману, и когда Джек позвал его, Гоша поморщился и сказал, что бабы ему осточертели, Джек понимающе ухмыльнулся и пояснил:

– Халява, сэр! Один большой человек гуляет, обмывает успешную сделку. А он уважает умных людей… Вот ты у нас за умного и сойдешь! – Джек захохотал собственной, как ему показалось, удачной шутке.

Большой человек оказался маленьким кривоногим татарином по имени Муса с обвислыми усами и колючими холодными глазами. Он непрерывно рассказывал анекдоты, сам почти не смеялся, но внимательно и с интересом наблюдал, как смеются другие. Гошу упорно называл профессором и обращался к нему чрезвычайно вежливо. Взвинченному непривычной обстановкой, выпивкой и женщинами Гоше льстила эта уважительность. Он хотел казаться значительным, важным, причастным к каким-то тайнам.

Оксана, преувеличенно громко смеясь, вскочила со скамьи, тряся задом, пробежала к бассейну и бултыхнулась в него, обдав компанию брызгами. Гоша, перехватив Женин презрительный взгляд, улыбнулся ей одними глазами. Женя подсела к нему поближе, пригнулась, коснувшись грудью, проворковала в самое ухо:

– Ты правда профессор? Я думала, они все старые, а ты молодой и симпатичный!

Гошу бросило в жар, он облизнул губы и пробормотал:

– Ну не совсем профессор, я кандидат вообще-то… В Эрмитаже работаю…

– Как интересно! – Женя придвинулась еще ближе, простыня ненавязчиво сползла с плеча, открыв маленькую смуглую грудь.

Появился Сеня с новым ящиком «Хейникена», Муса вынул из складок простыни пистолет и ловко, краешком ствола, сорвал крышки с нескольких бутылок. Джек нырнул за Оксаной в бассейн, и оттуда послышалось довольное повизгивание. Муса протянул Гоше открытую бутылку и с интересом спросил:

– А что, каждая картина в Эрмитаже на сигнализации?

Гоша неожиданно очень сильно опьянел. Комната закачалась перед ним, никак не наводясь на фокус. Женя слегка прикусила мелкими острыми зубками мочку Гошиного уха. По позвоночнику пробежала сладкая щекотная волна. Хотелось смеяться, говорить, показать, какой он крутой…

– Какая сигнализация! – Гоша презрительно хмыкнул. – Знающий человек, если надо, любую картину может вынести! Тех, что в запасниках, – вообще двадцать лет не хватятся! А можно даже из зала, сигнализации почти нигде нет!

– Правда? – недоверчиво шептала Женя, мягко и уверенно укладывая его на скамью, прикасаясь к шее и груди сухими горячими губами.

Муса слушал внимательно, не перебивая, смотрел, прищурившись, холодными маленькими, совершенно трезвыми глазками.

Оксана выбралась из бассейна, уселась на его краю. Гоша скосил на нее взгляд. Эта картина что-то напомнила ему: мозаичная плитка, квадратный бассейн, сидящая на его краю нагая женщина с распущенными волосами…

***

Алевтина Петровна вздрогнула и открыла глаза. Ах как неприлично, чуть не заснула. Что-то сегодня ломит в висках и голова тяжелая – видно, реакция на погоду. Да, весной всегда плохое самочувствие, а шестьдесят шесть лет – не шутка. Хотя, конечно, таких лет ей никто не даст. Главное в ее возрасте – быть всегда подтянутой и не распускаться. И одеваться прилично. То есть не обязательно дорого, но прилично и аккуратно. Спина у нее все еще относительно прямая – недаром в детстве мать привязывала деревянную дощечку, чтобы она поддерживала лопатки в сведенном состоянии, и фирменный зеленый пиджак сидит на фигуре очень даже неплохо. Во всяком случае, совершенно не так, как на этой толстухе Федре.

Да, с пиджаком-то все в порядке, а вот с обувью… Заметив, что в зал вошел посетитель, Алевтина Петровна сдержалась и не поглядела вниз, на ботинки. Правый давно ее беспокоил. Эта складка на сгибе… кажется, она понемногу превращается в дырку. Да, с тех пор как соседский мальчишка Димка наступил ей на ногу в темном коридоре, правый ботинок определенно стал пропускать влагу. Димка, конечно, извинился, но ботинок его извинений не принял. И теперь, как ни замазывай кремом, вода, как говорится, дырочку найдет.

Алевтина Петровна украдкой оглянулась и потянулась на стуле, после чего обвела взглядом зал. Все в порядке, все надоевшие экспонаты никуда не делись. С ее места были видны ярко одетые арабы на фоне горного пейзажа, две молоденькие девушки, подслушивающие под дверью. На лице младшей испуг – знает, что поступает нехорошо, а старшая уже преодолела свой страх и жадно прильнула к щелке. А рядом две картины одного художника. На одной – классический сюжет, голая красавица стоит на помосте и закрывается стыдливо рукой. А снизу уже тянут к ней руки с деньгами алчные купцы, богато одетые по-восточному. Название картины даже читать не надо – и так ясно: «Продажа невольницы». Алевтина Петровна перевела взгляд на следующую картину. Квадратный бассейн, мозаичная плитка на полу и обнаженная женщина с длинными волосами, сидящая на краю бассейна. ..

Народа в зале сейчас никого. А если кто и забредет случайно, как этот, то торопятся пройти мимо. Франция, середина девятнадцатого века, этот период мало кого интересует. В будние дни приходят студенты – тихо сидят, копируют картины. Иногда кто-то с ней поболтает от скуки. Рядом к импрессионистам народ часто заглядывает. Экскурсии даже бывают тематические – из художественной школы, например. Там хоть и дети, а все же покультурнее, знают, как в Эрмитаже себя вести, привыкли. Хуже всего стада туристов, которые прибывают на автобусах со всей страны. Толпятся, глазеют по сторонам, ногами топают. А уж детки-то, не приведи Господь! Если написано «Руками не трогать!», так им обязательно нужно тронуть. Прямо хоть нарочно наоборот пиши! Иностранцы тоже не лучше. Шумят, галдят, топают, смеются! Но дисциплинированные, экскурсовода слушают, не отвлекаются.

Но такого туриста на третий этаж и калачом не заманишь. Все норовят Тронный зал смотреть да Часы-Павлина. Или еще Рубенса с Рембрандтом посетить. А у них здесь тишина, никто не беспокоит. С одной стороны – это хорошо, а с другой – вот, чуть не заснула, а это правилами категорически запрещается. Но, будем надеяться, что никто не заметил.

– Алевтина Петровна! – На пороге зала стояла старушка в таком же зеленом пиджаке. – Идемте чай пить!

– А что, уже пора? – фальшиво спохватилась Алевтина.

На самом деле ей давно уже хотелось есть – утром соседское семейство по причине субботнего дня шумно и долго завтракало на кухне, и Алевтина Петровна смогла только вскипятить чайник. И хоть она выпила большую чашку чаю, положив в него пакетик «Липтона», и съела булочку с маком и половину сливочного сырка, есть хотелось ужасно.

– Да как же я пойду! – Алевтина суетливо огляделась. – Меня Любочка обещала подменить…

– Да она у Федры в зале сидит! – понизив голос, проговорила сослуживица.

– Ну вы подумайте, а! – всплеснула руками Алевтина. – Ну ведь не ее же сегодня очередь в первую смену идти!

– Конечно, – закивала приятельница, – но я сама слышала, как она Любочку переманила. Посидите, кричит, за меня, а то есть хочу – прямо умираю!

– Как будто другие не умирают! – проворчала Алевтина Петровна, но прикусила язык: не дело это – уподобляться толстухе Федре. Алевтина пыталась убедить окружающих, что она мало ест не потому, что денег не хватает, а просто привыкла себя ограничивать, чтобы не растолстеть. Но есть хотелось до головокружения, до боли в желудке. К тому же она терпеть не может остывший чай, уж лучше сырую воду пить! И самое главное: ни в коем случае нельзя спускать Федре, а то она сядет на шею и вообще не будет соблюдать очередность. Федре!.. Алевтина Петровна мысленно скорчила пренебрежительную гримасу. Какая она Федра! По паспорту Федора Васильевна, в прошлом – артистка театра Музкомедии. Какая уж она там артистка – никто не знает, очень давно это было. Утверждает, что И голос был, и поклонники… Сейчас она жутко растолстела, голос пропал, поклонники тоже, остался только сценический псевдоним – Федра. Не дай Бог Федорой назвать – получишь злейшего врага на всю жизнь.

– Так пойдете, Алевтина Петровна? – соблазняла сотрудница. – А потом за авансом зайдем, старшая смены в бригадирской выдает. Пока едим, очередь займем…

– Пойду! – Алевтина решительно сдвинула брови и Поднялась с места.

Она выглянула в соседний зал. Там тоже никого не было. Алевтина повесила в дверном проеме веревочку – указание посетителям, что вход временно воспрещен, – и удалилась. Правила разрешали это делать в экстренных случаях.

У лестницы был пост номер один. Там Серафима Семеновна. У нее отекали ноги, поэтому она выбрала этот пост, возле лестницы – там всегда можно было сидеть. Прямо перед ней находились залы импрессионистов, а слева – те, откуда вышли Алевтина Петровна с приятельницей. Сейчас все дверные проемы в той стороне были завешаны бархатными малиновыми шнурами.

Серафима Семеновна махнула рукой и отвернулась, пристально наблюдая за группой школьников. Двадцать второе марта, начало каникул. Теперь пойдет нервотрепка!

***

Только не говорите мне про филармонию! – кричала Федра, громко звеня ложечкой в кружке.

Она попробовала, поморщилась и добавила в чай еще одну ложку сахару, по наблюдению Алевтина Петровны – четвертую.

– Только не напоминайте мне про филармонию! – продолжала Федра. – Туда устроиться нетрудно, то есть, конечно, там своя особая каста, но вы понимаете, мы, артисты, всегда найдем общий язык. Но публика такая капризная, с ними мороки не оберешься…

«А по-моему, публика в филармонии очень приличная, – размышляла Алевтина Петровна, прихлебывая чай, – попроситься, что ли, программки продавать или билеты проверять. Там концерты каждый вечер разные, не надоест. Не то что тут – каждый день перед глазами арабы со своими лошадьми да голая девица в бассейне… Но с другой стороны – все-таки публика, перепутают места, пойдет спор из-за билетов, опять же дети ходят…»

Она откусила бутерброд с полукопченой колбасой и жевала медленно, чтобы хватило подольше. Полукопченая гораздо выгоднее – если резать тоненько-тоненько острым ножом, то полпалочки хватает на неделю. Федра же намазала огромный кусок батона неприлично толстым слоем паштета из гусиной печенки и сразу отправила в рот половину.

– Звали меня в Музкомедию администратором, – невнятно заговорила она.

Алевтина хотела отпустить ехидное замечание насчет того, что почему бы Федре не устроиться в театр сразу директором, но решила не связываться: все знали, что Федра врет. Кому она нужна в своей Музкомедии? Максимум билетершей возьмут. Она жила с семьей сына в большой пятикомнатной квартире и работала в Эрмитаже вовсе не потому, что не могла прожить на пенсию, просто ей не хотелось сидеть с правнуком.

Федра, которую некому было остановить, сыто икнула и пустилась в воспоминания о том славном времени, когда и голос еще не сел, и фигура не расплылась, и шикарные мужчины не перевелись. Алевтине Петровне все это надоело, и она поднялась с места.

– Куда же вы, Алевтина Петровна? Вот, съешьте конфетку! – Федра протягивала ей коробку грильяжа.

Алевтина Петровна обожала шоколадные конфеты, но грильяж не могла есть по причине… по причине старых зубных протезов. Федре-то на это было наплевать, у нее-то с протезами все было в порядке. Но Алевтина Петровна сочла себя оскорбленной, сухо поблагодарила и отправилась за авансом.

Минут сорок они простояли в очереди, но за деньгами и постоять не грех. Деньги были небольшие, но настроение у Алевтина Петровны все равно улучшилось – если отложить сейчас кое-что, то с пенсии можно будет подумать о новых ботинках.

Глядя поверх немногочисленных посетителей, Алевтина прошагала по лестнице, поболтала с Серафимой Семеновной, но недолго, потому что мимо поста номер один все время шли посетители, прошла в свой зал и сняла с двери бархатный шнур-. Что ж, нужно продолжать трудовую деятельность. На часах двадцать минут второго, до закрытия Эрмитажа еще очень много времени. Она уселась на стул, откинулась поудобнее, и глаза рассеянно заскользили по картинам напротив. Вот бедуины в ярких одеждах с кремневыми ружьями стоят, спешившись, слушая пустыню. Вот девчонки подслушивают под дверью, всадники скачут по холмам, пейзажи, портрет княжны Юсуповой… Вот и несчастная невольница страдает от жадных взглядов мужчин…

Но что это? Алевтина Петровна закрыла глаза и тотчас снова их открыла, решив, что зрение ее подводит. На том самом месте, где всегда висела картина с обнаженной женщиной – длинные волосы, квадратный бассейн, мозаичная плитка, – она увидела только пустую раму, а за ней оштукатуренную стену. Алевтина Петровна подскочила на стуле и устремилась к раме мелкими крадущимися шажками. По мере приближения шаги ее замедлялись, и наконец она застыла на месте, тупо глядя на пустую раму. Ноги стали ватными, а руки – тяжелыми, как бревна. Преодолевая слабость, она протянула руку и потрогала холодную стенку. Картины не было. Картина пропала. Среди бела дня ее украли из Эрмитажа – просто вырезали холст ножом из рамы, скатали в трубочку и унесли. Это было невероятно, но факт.

И когда до Алевтина Петровны дошел этот факт, она позабыла все правила и инструкции. На негнущихся ногах она подошла к двери и закричала тонким голосом:

– Помогите! Грабят!

В ее заявлении не содержалось ни слова правды, потому что картину уже украли, и помочь Алевтине Петровне никто не мог.

***

Лена отвернулась, чтобы не видеть больше этого безобразия. Какая же она дура, что согласилась пойти с этим ненормальным в Эрмитаж! Уйти бы отсюда, но никак нельзя – оба номерка у него. А там, в гардеробе, совершенно новая куртка, мать ни за что не купит другую.

Лена еще раз поглядела в спину этому клоуну и фигляру, вздохнула и подумала, что она согласилась бы до лета ходить в старой куртке, если бы знала, что больше она никогда его не увидит. Но на улице мороз, хоть и несильный. Не пойдешь же домой в тонком свитерочке, так можно и воспаление легких схватить.

Они познакомились две недели назад на дискотеке, куда Лена пошла с подругами после настойчивых уговоров. Как-то не очень ей нравилась громкая музыка, запахи пота и растекшейся косметики, распоясавшиеся, орущие парни. Девчонки тоже теряли голову и громко визжали во время танцев. Некоторые курили травку и глотали какие-то таблетки в туалете. От этих таблеток они приходили в совершеннейшее неистовство и готовы были плясать до утра. После одного-двух посещений Лене стало очень скучно на таких сборищах; ее вообще в жизни раздражало все одинаковое и монотонное, было ли это занудливое бормотанье химички на уроке или подтекающий кран на кухне. Неплохо бы прослыть оригинальной, но в разумных пределах. Лена не любила одиночества, не хотела терять подруг, вот и ходила с ними на дискотеки, не часто, но ходила.

Итак, он высмотрел Лену на дискотеке. Насколько она могла разглядеть в полумраке, внешне он был не так уж плох – высокий, светлые волосы падают на лоб. А что в глазах просматривалась легкая сумасшедшинка, то все они на дискотеке казались слегка с приветом. Услужливая подружка мигом дала ему Ленин телефон, впрочем, Лена была не против.

Потом он звонил и приглашал Лену в кабак в такой хамской форме, что она тут же отказалась. Как видно, он не привык получать отказы, потому что превратил их с мамой жизнь в ад. Он звонил беспрерывно днем и ночью, пока они не отключили телефон. Тогда он вызвал по их адресу милицейский наряд, сообщив, что в квартире произошла пьяная драка с убийством. Менты, злющие как черти, ломились к ним в двери в час ночи, перебудили всех соседей по площадке и успокоились только тогда, когда убедились, что в квартире кроме Лены и ее матери никого нет. Соседи тоже подтвердили, что из их квартиры не слышали никакого скандала и тем более пьяной драки.

Лена не знала, что делать. Мама сказала, что с милицией лучше не связываться, тем более Лена оказалась такой дурой, что не знает даже фамилии своего дружка и номера его телефона.

На следующий день он явился к Лене в школу как ни в чем не бывало. Он ждал на улице, болтая с ее подружкой, так что невозможно было пройти мимо.

Если ты думаешь, – ровным голосом начала Лена, глядя в его светлые шальные глаза, – что таким образом сможешь заставить меня пойти с тобой в кафе или ресторан, то глубоко ошибаешься. Странные какие-то у тебя методы…

– Ты будешь делать то, что я захочу! – заявил он.

– Тебе никто ни разу не говорил «нет»? – спросила Лена. – Ты можешь понять, что я не хочу с тобой встречаться?

– Какая разница – хочешь ты или не хочешь! – с обезоруживающей откровенностью выпалил он. – Главное, что я этого хочу, а значит – так и будет!

«Скотина и дурак к тому же! – подумала Лена. – И как это, интересно, он сможет меня заставить?»

Я буду звонить тебе когда захочу. И встречать у школы и у дома.

– Тебе что – совершенно нечего делать? – поразилась Лена. – Ты нигде не учишься и не работаешь?

– Я очень люблю себя, – серьезно ответил он, – и всегда выполняю свои желания, это для меня главное, всем остальным можно пренебречь.

Еще и ненормальный к тому же! А знаешь, у нас с мамой может лопнуть терпение. И когда ты в следующий раз вызовешь милицию, я могу рассказать им, кто вызывает их ночью. Конечно, ты упорно скрываешь от меня свою фамилию и адрес, но тебя видели на дискотеке, найдется кто-нибудь там, кто тебя хорошо знает…

Лена запнулась на полуслове, потому что он вдруг громко и искренне засмеялся.

Девочка! – ласково сказал он. – Да ты в каком веке живешь? Оглядись по сторонам! Кто будет заниматься розыском человека, который ничего не сделал? Разумеется, если бы менты застали меня на месте преступления, они бы уж не отказали себе в удовольствии начистить мне морду за ложный вызов. По искать того, не знаю кого – да больно им нужно! И даже если и найдут, то ничего мне не будет. Я, милая моя, несовершеннолетний…

– Тебе еще нет восемнадцати? – поразилась Лена. – Ну надо же, а я думала, что ты взрослый… Как внешность бывает обманчива.

Она со злорадством отметила, как его задело последнее ее замечание. Но потом огорчилась: вот ведь, он добился своего – они идут, разговаривают вполне мирно, он рассказывает о себе.

– Вот видишь, – он как будто прочитал ее мысли, – я говорил, что всегда добиваюсь своего. Еще немного, и ты пойдешь со мной в кабак.

– Никакие кабаки меня не интересуют! – отрезала Лена.

– А что же тебя интересует? – вкрадчиво спросил он.

– Итальянская живопись эпохи Возрождения! – выпалила Лена, надеясь, что он наконец отстанет.

– Отлично! – обрадовался он. Значит, завтра идем в Эрмитаж.

Послезавтра, – сдаваясь, пробормотала Лена, совершенно не представляя, какие ее ожидают неприятности.

Одет он был более-менее прилично сообразил, что Лена, увидев рядом с собой пугало, тут же повернется и уйдет. Он чинно провел Лену мимо охранников внизу, даже взял ее под руку. Зато потом, когда миновали контроль…

Он сделал вид, что споткнулся, и бросился прямо под ноги какой-то немолодой даме весьма плотной комплекции, та, чтобы не упасть, вынуждена была схватиться за проходившего мимо мужчину и, навалившись на того всей массой, повалила его на ступеньки. Пока те двое выясняли, кто виноват, Ленин спутник дернул ее за руку и увлек за собой наверх.

В Тронном зале он все порывался пролезть под ограждение и посидеть на троне. И хотя Лена понимала, что он нарочно ее пугает, что в зале много народа, и он никогда не решится, она все же испуганно хватала его за руку. Он беспрерывно жевал резинку и прилеплял липкие комочки на бархатные стулья и скамейки. Лену трясло от стыда и отвращения, но что было делать? Какая же она дура, что отдала ему номерок, то есть он сам его забрал. О том, чтобы уйти, не было и речи: на все Ленины уговоры он только смеялся ей в лицо.

В зале с фарфором никого не было. Он быстро увлек Лену в темный угол и показал маленькую круглую коробочку, прикрепленную к стене.

– Знаешь, что это?

Понятия не имею! – угрюмо буркнула Лена.

– Это сигнализация. А вот какая на кражу или пожарная, мы сейчас узнаем.

И не успела Лена моргнуть, как он закурил, направив струйку дыма прямо на коробочку.

– Ты что, с ума сошел? – испугалась она. – Сейчас как зазвенит!

Но ничего не произошло, даже музейная тетенька, находившаяся в соседней комнате, не взглянула в их сторону.

Либо не пожарная, либо вообще у них тут ничего не работает, – разочарованно пробормотал Ленин спутник и загасил сигарету.

Лена раздумывала: может, закричать? Указать на него служительнице как на злостного нарушителя? Но он без труда убежит от тетки – вон она какая пожилая. И унесет Ленин номерок, а тетка может вцепиться в Лену, и ей же еще достанется.

Они шли по залам, Лена уже не смотрела по сторонам. Он наступал на ноги многочисленным иностранным туристам и, нагло глядя им в глаза, говорил: «Sorry!». Лена плелась сзади, как верная собачонка, и умирала от стыда.

– Хватит! – взмолилась она наконец. – Прекрати немедленно! Зачем ты это делаешь?

– Потому что мне так хочется, – последовал невозмутимый ответ.

Она была не в силах с ним спорить, так устала.

– Пойдем отсюда! – позвала она. – Хорошо, если ты хочешь, я пойду с тобой в кафе.

«Там твое поведение будет более уместно», -. добавила она про себя.

– Попроси как следует! – продолжал паясничать он. – Скажи: Денис, милый, дорогой, пожалуйста, пойдем отсюда в кафе, назови меня Денечкой.

Денечка, милый, дорогой, пойдем отсюда, – послушно повторила Лена, мечтая только добраться до гардероба, а там, в кармане куртки, у нее остался защитный баллончик. Представив, как она нажимает кнопку, и едкая жидкость брызжет этому негодяю в лицо, Лена даже зажмурилась.

– Ладно! Вот погуляем еще по третьему этажу и тогда уйдем! – Он потащил ее к лестнице.

Лестница была непарадная, маленькая, и там тоже никого не было. Лена думала, что он начнет к ней приставать, полезет целоваться, но этого не случилось. Ее это не успокоило, а еще больше насторожило. Они поднялись наверх. Прямо перед ними были залы с импрессионистами, и туда как раз направлялась экскурсия школьников, предводительствуемая громкоголосой дамой-экскурсоводом. Длинная анфилада залов слева от лестницы была закрыта для посещений – в каждом дверном проеме висели бархатные шнурочки.

– Куда же ты, дорогая? – Он потянул Лену за руку. – Нам туда.

– Но там же закрыто! – возмутилась она. – И потом, что там интересного? Импрессионисты гораздо лучше…

Она осеклась под его взглядом. Разумеется, ему было наплевать на импрессионистов, и на итальянцев эпохи Возрождения, и на Рембрандта. Он пришел в Эрмитаж только чтобы помучить ее, Лену. А она оказалась такой дурой, что… ну ладно, это она уже давно поняла.

– Почему это там закрыто? – вкрадчиво бормотал он. – Вот мы сейчас пойдем и посмотрим…

– Я не пойду, – отстранилась Лена, – иди один.

Не следовало ему перечить, потому что он тут же разозлился. Но у нее тоже лопнуло терпение.

– Отдай номерок, и можешь делать что хочешь! – Она нащупала в кармане кошелек, но он тут же с силой выдернул ее руку вместе с кошельком и отобрал его.

– Вот так, теперь ты никуда не денешься и уйдешь отсюда, только когда я захочу.

– Сволочь! – У Лены из глаз брызнули слезы бессильной ярости.

– Молодые люди! – тотчас окликнула их полная тетка с ногами, как тумбы, что сидела на стуле возле лестницы. – Здесь музей, а не базар. Отношения на улице выясняйте.

– Извините, – пробормотала Лена.

– Вот-вот, веди себя прилично, а то попадет, – усмехнулся он.

Тетка вдруг прислушалась к тому, что творится в зале у Ван Гога, встала со своего стула и, переваливаясь на ходу, заспешила туда. Денис мигом схватил Лену за руку и поднырнул под бархатный шнурок. Они прижались к боковой стене, так, чтобы никто не мог увидеть их от входа.

– Я закричу! – прошептала Лена. – Придет милиция…

– Не закричишь, потому что тебе стыдно. Ишь как покраснела, когда тетка замечание сделала! И прикрывала меня всячески, чтобы никто не заметил. Ах, начнут выговаривать, а может, еще и охранник схватит, через все залы протащит, ах, публика увидит! Ты потому за мной и таскаешься, что уйти не можешь.

Ты номерок забрал! И деньги!

– Вот, а без куртки тебе стыдно по улице идти, все будут пальцем показывать: ненормальная, зимой без пальто!

Лена молчала, потому что он очень верно описал ее состояние.

– А тебе никогда не бывает стыдно? – наконец спросила она, уже зная ответ.

Никогда! Мне наплевать на них на всех! Могу что хочешь сделать, даже штаны при всех снять!

– Вот как? Ну и чего ты этим добился? устало сказала Лена. – Рано или поздно нас заметят и выгонят. И как ты верно заметил, ничего такого не сделают. Тоже мне, свободная личность! Делаешь, что хочешь! А что ты хочешь-то? Резинку на стулья прилеплять, чтобы людям одежду портить? Предел желаний! Это, извини меня, на уровне детского сада…

Она сразу поняла, что сумела задеть его за живое. Он больно стиснул ее руку, но Лене уже не было страшно. Она поглядела в его светлые, сейчас очень злобные глаза и четко произнесла:

– Ты – мелкий пакостник. Ни на что серьезное ты не способен!

– А вот это мы сейчас посмотрим, – задумчиво проговорил он и вытащил нож.

Ножичек был маленький, перочинный, так что Лена не удивилась, как ему удалось пронести нож через охрану. Сначала Лена испугалась, что он сейчас ее зарежет, но вскоре поняла, что у него совершенно другие планы. Он пошел вдоль стены, разглядывая картины, одновременно следя, чтобы его не было видно от входа.

– Что ты собираешься делать? – Лена схватила его за руку с ножом. – Разрезать картины? Не нужно, это же варварство!

– Отстань! – Он оттолкнул ее, глаза были совершенно бешеными, и она поняла, что он может ранить ее.

– Они на сигнализации, – упавшим голосом пробормотала Лена.

– Проверим… – прошептал он, остановившись возле двух картин.

– Клод Жибер, – прочитал он вслух, – «Продажа невольницы», а это – «Бассейн в гареме»? Натурально как художник нарисовал, как будто сам в том гареме евнухом работал…

Лена хотела бежать отсюда куда глаза глядят, чтобы не быть свидетелем того, как этот псих изрежет картину, но, осторожно выглянув из-за статуи, заметила, что музейная тетка уже вернулась из зала Ван Гога и сидит на стуле у лестницы. Выйти незамеченной было никак нельзя. Она закрыла глаза, ожидая, что сейчас зазвенит сигнализация, но ничего не произошло. Никто не прибежал, все было тихо.

Лена открыла глаза и увидела, как ее ненормальный спутник осторожно ножичком вырезает холст возле самой рамы.

– Я выбрал эту, – повернулся он к Лене, – эта красивее, волосы длинные, как у тебя…

Лена окаменела и стояла как изваяние, пока он не вырезал картину, осторожно скатал холст в трубку и спрятал под свободный свитер.

– ЧTO ты наделал? – очнулась наконец она от столбняка.

– Потом, – процедил он, – сейчас надо быстрее сматываться. Ты, конечно, можешь остаться… – издевательски добавил он, – побеседуешь тут с милицией…

Лена поняла вдруг, как она его ненавидит, просто до боли в сердце. Но он прав, нужно быстрее уходить отсюда, а уж потом она найдет способ, как с ним расквитаться.

Денис осторожно крался по залам и остановился, внимательно наблюдая за полной служительницей. Она по-прежнему сидела на стуле, вертя головой по сторонам, потому что народ все прибывал.

– Если бегом… – прошептал он одними губами. – Когда народу побольше мимо пойдет.

– Бегом нельзя, – возразила Лена, – она может боковым зрением заметить резкое движение.

– Что, так и стоять тут, пока кто-то не войдет? – Лена поняла, что он здорово трусит.

– Тебе же наплевать, – ехидно сказала она, – ты же ничего не боишься…

.– Дура! – Он отвернулся.

«И за дуру тоже ответишь», – спокойно подумала Лена.

Музейная тетка снова поднялась, кряхтя, со стула и направилась в залы – что-то там ее насторожило.

Преступная парочка, действуя синхронно, мгновенно проскочила последний зал и пролезла под шнурком.

– Теперь ходу! – чуть не кричал Денис.

Ты что, хочешь, чтобы нас тут же поймали? – процедила Лена, почти не разжимая губ. – Иди медленно, сделай скучающее выражение лица. Спокойнее надо быть, молодой человек, вы не на базаре.

Она злорадно отметила, что в глазах его блеснула ненависть. Она взяла его под руку и повела, улыбаясь попадавшимся по пути охранникам в милицейской форме. Его рука ощутимо дрожала, весь он был натянут как струна.

– Это тебе не резинку на стулья прилеплять… – нежно проворковала Лена ему в ухо, – за это посадят… Картина из Эрмитажа, народное достояние…

– Ты не очень-то выделывайся, – он вырвал руку и смотрел зверем, – ты получаешься соучастница, так что не волнуйся: сядем все!

– Может, вообще все свалишь на меня? Скажешь, что это я вырезала картину, а ты меня отговаривал и все порывался позвать тетеньку.

Если меня возьмут, ты легко не отделаешься! – пообещал он.

«Какая скотина! – тоскливо думала Лена, кураж ее куда-то пропал. – Еще сегодня утром я была нормальным человеком, а сейчас уже стала уголовницей. Навязался на мою голову, придурок ненормальный…»

Лена подумала было, что если бы она не спровоцировала его там, у картины, он бы самостоятельно не решился на такое дело, но тут же отбросила эту мысль: при чем тут она? Он бы все равно что-то такое отмочил, ведь он же абсолютно неуправляемый… Он не испытывает никаких чувств, ему на все наплевать. Впрочем, сейчас он испытывал сильнейшее чувство страха. И это Лену радовало.

Надевая куртку, Лена напомнила ему про кошелек и потом демонстративно пересчитала деньги.

– Как бы не пропали…

На набережной он махнул было рукой, голосуя проезжающим машинам, но Лена удержала его руку.

– Будут искать! Нельзя тут машину брать!

– Да брось ты! Кто запомнит! – Когда вышли из Эрмитажа, страх его пропал и в глазах опять появилась сумасшедшинка.

– Как хочешь! – Лена отвернулась и зашагала в сторону Дворцовой площади. – На машине ты поедешь без меня.

Он догнал ее у самого сквера.

– Ладно, поедем на метро.

– Ты – на метро, а я на троллейбусе, – отрезала Лена. – И больше мы никогда не увидимся. А картину придется выбросить. Или послать в Эрмитаж ценной бандеролью.

– Там посмотрим! – Он все-таки оставил за собой последнее слово.

***

Криков Алевтина Петровны никто не услышал – до лестницы нужно было пройти несколько залов, к тому же там было очень шумно – громко переговаривались иностранцы, экскурсоводы пытались их перекричать, учителя шикали на детей, – неудивительно, что при таком гаме никто не расслышал слабого голоса Алевтины Петровны. И хоть голова кружилась, ноги по-прежнему были ватными, и сильно заломило висок, Алевтина Петровна уговорила себя не падать в обморок – в данном случае это было бессмысленно. Пока еще кто-нибудь заглянет в зал, могут вообще ее на полу не заметить.

С огромным трудом, мобилизовав всю свою несгибаемую волю, Алевтина доковыляла до лестницы, и там силы покинули ее. Она плюхнулась на стул Серафимы Семеновны, благо он оказался свободен. Через минуту появилась сама Серафима и очень всполошилась, увидев свою сослуживицу в таком состоянии.

– Что, что случилось? Алевтина Петровна, дорогая, вам плохо?

Но Алевтина только разевала рот, как щука, выброшенная на берег, а сказать ничего не могла. Серафима Семеновна забеспокоилась не на шутку.

– Товарищи, есть тут врачи? – закричала она посетителям.

Серафима рассказывала, что раньше она работала в Доме отдыха массовиком-затейником, но ей мало кто верил – трудно было представить, что при своих габаритах Серафима способна была водить хоровод и плясать «два притопа, три прихлопа». Но сейчас Алевтина Петровна устыдилась своего неверия, потому что Серафима определенно обладала тем голосом, который способен собрать отдыхающих на ежевечерние развлечения, и голос этот был посильнее труб Страшного суда.

Так и сейчас, привлеченные окриком Серафимы, подбежали посетители и совали Алевтине кто валидол, кто – нитроглицерин, кто – какое-то импортное средство в яркой упаковке. Алевтина поняла, что следует немедленно прекратить панику и снять с себя ответственность за случившееся.

– Не надо ничего, мне уже лучше! – Она твердо отвела тянувшиеся к ней руки.

И когда экскурсанты радостно разбежались, обратилась к Серафиме вполголоса:

– Пойдемте со мной, посмотрим.

Пока они шли к тому месту, где висела картина, Алевтина Петровна с надеждой думала, что все ей привиделось, что вот сейчас Серафима обведет недоуменно зал и спросит, зачем Алевтина ее сюда притащила, ведь все же в порядке. Но Серафима, увидев пустую раму, громко ахнула и вытаращила глаза. Алевтина Петровна тяжело вздохнула и набрала номер телефона бригадирской.

– У нас несчастье, – пробормотала она в трубку, – картину украли.

– Какую картину? – От неожиданности старшая смены никак не могла сообразить.

– Клод Жибер, «Бассейн в гареме», – послушно объяснила Алевтина.

Когда до старшей дошло, что Алевтина в своем уме, начался форменный кошмар.

Прибежали охранники, с ними старшая смены. Охрана бросила мимолетный взгляд на пустую раму и разбежалась по углам. Наскоро обшарили соседние залы, вполголоса переговариваясь по рации с начальником охраны. Вместо Серафимы Семеновны на пост номер один заступил рослый малый в бронежилете с автоматом. Малиновый шнурочек с дверного проема сняли, и всем интересующимся отвечали, что вход воспрещен.

– Проходите, граждане, не скапливайтесь в проходе, идите к Ван Гогу и Гогену! – увещевал «бронежилет».

Но гражданам и раньше-то Ван Гог был не очень нужен, а теперь и вовсе стал неинтересен. И не только Ван Гог, а еще и Сезанн, а с ним Ренуар и даже Матисс (целых три зала). Всем посетителям вдруг срочно понадобилось в те самые боковые залы, заполненные так называемой салонной живописью. Разумеется, никто из них и понятия не имел, почему живопись так называется, но интерес к этой живописи в толпе посетителей появился вдруг огромный.

Прибежал начальник охраны Эрмитажа, а с ним хранитель Борис Витальевич, который сразу же набросился на Серафиму, видно, худенькая Алевтина Петровна потерялась на фоне ее габаритов.

– Вы… вы! – наскакивал он на Серафиму петушком. – Да как же вы могли…

От волнения он брызгал слюной и никак не мог докончить свою мысль и все время подбегал к пустой раме, тряс ее, заглядывал внутрь и трогал остальные картины, пока начальник охраны не оттеснил его чугунным плечом.

Прошло некоторое время, за которое Серафима и Алевтина успели отчитаться о своих передвижениях. Если верить Алевтине, а у начальства не было причин ей не верить, то картину украли за те полтора часа, что она пила чай и стояла в очереди за авансом. Серафима Семеновна на какое-то заковыристое замечание хранителя Бориса Витальевича тут же хорошо поставленным голосом ответила, что все время приходилось уходить с поста номер один возле лестницы, потому что невыносимые детки хулиганили в зале Ван Гога, а глаз на затылке у нее нету.

Начальник охраны давно уже отдал приказ закрыть все выходы и никого из Эрмитажа не выпускать. Оставалась слабая надежда, что картину еще не успели вынести. Ждали прибытия подкрепления из милиции, чтобы начать повальные обыски.

Пришел начальник отдела французской живописи Григорий Пантелеймонович Преображенский, поглядел на пустую раму и пожал плечами. Профессор Преображенский недавно вернулся из командировки с юга Франции, поэтому был веселый, загорелый и в прекрасном расположении духа.

– Ума не приложу, кому этот Жибер понадобился! – сокрушался он. – Это же не Сезанн и не Матисс, чтобы какой-нибудь сумасшедший коллекционер заказал их для себя в тайную коллекцию. Ну хоть бы Энгра украли, а так – средненький такой художник этот Жибер, кто на него польстился?

– Матисса украсть труднее, там народа больше, – авторитетно возразила Серафима Семеновна.

– Стало быть, вы думаете, что прибрали, так сказать, что плохо лежало, то есть висело? – с любопытством спросил профессор. – Но зачем? Ведь не продать же эту картину никому. – Он снова пожал плечами.

Начались обыски, которые продолжались несколько часов. Несчастных посетителей музея потрошили, как рыбу на заливное. Милиционеры были озлоблены и грубы, потому что им досталась вся первая волна возмущения. К вечеру незадачливые посетители Эрмитажа, в основном – экскурсанты из других городов, поминали нехорошими словами милицию, сотрудников Эрмитажа, которые не могут хорошенько следить за народным достоянием, художника Клода Жибера и вообще всех французских художников XIX века, а также проклинали тот день, когда им пришла в голову мысль поехать на каникулы в Санкт-Петербург.

Наконец обыски закончились, картину, естественно, не нашли.

***

Гоше Фиолетову снилось, что он сидит на лекции профессора Аристархова в Академии художеств и вдруг замечает, что пришел на занятия без штанов. Гоша прикрывает наготу портфелем, забивается в угол, косится по сторонам… Аудитория полна народа, вокруг много знакомых – кроме тех, кто действительно учился с ним в Академии, здесь был профессор Преображенский, его начальник по Эрмитажу, и Джек Шмыгун, и маленький страшный Муса… Кажется, никто не замечал Гошиного позора, только Муса хитро косился на него колючими глазками. Гоше казалось важным досидеть до конца лекции, до звонка… И вот наконец раздался этот долгожданный звонок. Он звонил, звонил и звонил, пока Гоша не проснулся.

Рядом на тумбочке звонил телефон. С трудом приподнявшись, Гоша дотянулся до аппарата, снял трубку.

– Ну ты даешь! – закричал ему в ухо смутно знакомый голос.

– Кто это? – с трудом разлепив губы, прохрипел Гоша.

Он все еще не мог окончательно проснуться.

– Кто-кто – конь в пальто! – веселился голос в трубке. – Ты что же, друзей по утрам не узнаешь? Опять, мерзавчик, вчера резвился? Ну, у тебя повод есть!

– Джек, ты, что ли? – Гоша наконец узнал Шмыгуна. Который хоть час?

– Да уже половина девятого. Все деловые люди уже на ногах.

Мне сегодня можно попозже. Чего ты звонишь-то?

Ну, ловкач, ты меня удивил! Я думал, ты это так ляпнул, перед девками хвост распустил. А ты – и правда решил это сделать! Учти – я в деле!

О чем ты говоришь?

Ну, Гошка, я понимаю – лишние люди здесь ни к чему, но без меня тебе не обойтись. Имей в виду, тут многие серьезные люди могут зашевелиться.

– Да о чем ты говоришь-то? – в полный голос закричал Фиолетов.

У него было такое впечатление, что он сходит с ума. Собеседник, кажется, не воспринимал его слов.

– Гошка, не перехитри самого себя. Я вчерашние газеты читал, радио слушал, новости смотрел, так что ты меня за дурака-то не держи. Ладно, ты прав, это разговор не телефонный, я к тебе приеду через час.

– Через два, – на всякий случай поправил Гоша и бросил трубку.

Встав под душ и понемногу сделав воду нестерпимо холодной, он наконец пришел в себя и понял, о чем говорил Шмыгун. Вчерашние газеты, радио, телевидение сообщали о краже картины из Эрмитажа. Клод Жибер, «Бассейн в гареме». И этот идиот Джек вообразил, что он, Гоша Фиолетов, причастен к этой краже! Сумасшедший дом! Как ему такое могло прийти в голову!

Гоша вспомнил баню с девочками и понял, как.

Чего он только не наболтал по пьяному делу! Ничего удивительного, что Джек сразу подумал о нем…

Растираясь жестким полотенцем и удовлетворенно покрякивая, он думал, что разубедить Шмыгуна будет непросто.

Наливая себе вторую чашку кофе, он вдруг понял, что разубеждать его не нужно. Из Эрмитажа украли картину. Судя по обстоятельствам кражи, украл ее случайный человек, преступление не было заранее обдумано: Клод Жибер – не тот художник, ради которого сознательно пошли бы на такой риск. Смотрительница случайно ушла из зала, картина была не на сигнализации, какой-то гастролер снял веревочку, вырезал картину – и был таков. Вокруг кражи создалась такая шумиха, что вор не решится эту картину продавать… А вот Джек сразу заинтересовался, и у него наверняка уже есть покупатель. А если есть покупатель – значит, должен быть и продавец. Это при социализме спрос опережал предложение, а у нас теперь – капитализм, и предложение уверенно опережает спрос. Продавец всегда найдется, а раз так – почему бы этим продавцом не стать ему, Гоше Фиолетову? Что, нет картины? Да он запросто найдет приличную копию, кому придет в голову проводить экспертизу? Ведь картина украдена прямо из Эрмитажа – какие еще нужны доказательства ее подлинности? Самое главное – он, Гоша, гораздо умнее и образованнее всей этой криминальной и полукриминальной новорусской публики, так неужели он не сможет перехитрить их и получить настоящие, большие деньги!

Мысль о больших деньгах подействовала на него, как допинг на спортсмена, и когда пришел Джек, план уже окончательно созрел.

– Здорово, Аль Капоне недорезанный! – завопил Джек с порога.

Гоша повертел пальцем у виска, тщательно запер дверь и повел гостя на кухню.

– Во-первых, – начал он, наливая Шмыгуну кофе, – ты долго думал, когда по телефону начал болтать?

– Ну извини, я ничего такого не сказал.

– А что если все наши телефоны теперь на прослушке? Ну ладно, это отдельный разговор. А во-вторых, если хочешь быть в деле, найди стоящего покупателя.

– Вот это – серьезная тема, – кивнул Джек, – значит, картина у тебя?

– Нет, у римского императора Октавиана Августа!

– Ну, парень, ты даешь! – Джек довольно хохотнул. – А картина-то стоящая? Сколько с покупателя запрашивать?

– Вот тут, Джек, начинается самое интересное, – негромко сказал Гоша, отодвигаясь от стола, – начинается то, за что я тебя действительно возьму в долю. Дело в том, что картина эта – не Бог весть что, третий сорт, – увидев, как Джек скисает, Гоша продолжил: – Настоящие ценности охраняют посерьезнее, к ним просто так не подберешься. Но мы должны убедить покупателя в том, что предлагаем ему шедевр…

– По-русски говори, – вставил Джек.

– Предлагаем настоящую, реальную дорогую вещь. Ну это не так уж трудно: ведь картина – прямо из Эрмитажа, там туфты не держат, это все знают. Нам теперь надо, чтобы кто-нибудь достаточно авторитетный заявил по телеку или еще где-нибудь, что эта мазня стоит, допустим, миллион баксов. Тогда у нас ее тысяч за триста запросто купят. Сумеешь ты такое организовать?

Джек смотрел на приятеля с уважительным изумлением:

– Ну, Гошка, ты голова! Здорово придумал! У Мусы кого только нет – найдем какого-нибудь козла посолиднее, он за штуку зеленых все, что хочешь, скажет. Ну я всегда в тебя верил…

Гоша вдруг замер и присмотрелся к приятелю. Плутоватые глазки Джека помимо его воли шныряли по углам.

– Эй, дружище! – Гоша слегка ударил ладонью по столу. – Ты что это задумал? Думаешь, у меня картина дома? И не надейся! Она очень надежно спрятана. Если ты рассчитываешь меня кинуть – лучше сразу отдохни от этой мысли! Запомни, хорошо запомни: картина у меня, и без меня у вас ничего не получится. Это – моя операция, тебя, так и быть, возьму в долю, но уж обставить меня и не надейся. Я все продумал и не выпущу дело из-под контроля!

– Что ты, что ты! – Джек сделал совершенно честные глаза и даже вскочил со стула. – Что ты такое подумал? У меня и в мыслях такого не было, за кого ты меня принимаешь? Это твоя тема, ты во всяких картинках разбираешься как бы – что я, не понимаю? Конечно, у покупателя и доверия к тебе больше будет. Что ты, у меня и в мыслях не было тебя кидать!

– Ну смотри, – примирительно заговорил Гоша, – возможно, мне и показалось, но ты свои глазки-то блудливые притуши. И Мусе своему передай, чтобы и не пытался на меня наезжать.

Про себя Гоша подумал, что самое удачное в сложившейся ситуации – это как раз то, что картины у него нет, иначе ее либо украли бы, либо отняли. А так – попробуй, отними! – как было написано на вкусных шоколадных конфетах советских времен. Нельзя украсть то, чего нет. А вот продать – можно. Продажей того, чего нет, занимались и занимаются во все времена тысячи преуспевающих бизнесменов. Продавали в прежние времена тысячи тонн хлопка, существующего только на бумаге, миллионы тонн нефти, присутствующей только в отчетах, десятки тысяч шкурок соболя и норки, наличествующих только в накладных, – и из этих несуществующих шкурок шили вполне реальные шубы, из невидимого кирпича строили замечательные, абсолютно видимые и ощутимые особняки.

То же самое происходит и сейчас, только на другом витке исторического развития, а значит – на другом уровне качества. И почему бы ему, Гоше Фиолетову, не влиться в эти толпы процветающих и не продать с большой выгодой для себя несуществующую картину? Тем более что картина эта на самом деле существует – до вчерашнего дня ее многие видели – и заинтересованные лица уверены, что сейчас картина у него, Гоши.

«Аристархов», – подумал Гоша.

В сложившейся ситуации ему нужен Аристархов.

Гоша вспомнил сегодняшний сон. Во сне он видел Аристархова. По всему выходило, что сон был в руку.

Андрон Аскольдович Аристархов, которого студенты, изощрявшиеся в остроумии, называли «А. А. А.» (при этом полагалось кряхтеть, как бабушка кряхтит внуку, сидящему на горшке), был самым богатым человеком в Академии художеств. Ездил Андрон Аскольдович на Сверкающем черным лаком джипе «тойота-лендкрузер» с шофером – прямо как какой-нибудь крупный авторитет. Те, кому случалось побывать в квартире Аристархова, выходили оттуда с круглыми от изумления глазами, а на дачу к себе он от греха вообще никого не пускал.

Удивительное благосостояние профессора Аристархова базировалось не на его художественном таланте и не на денежных поступлениях от богатых зарубежных родственников. Профессор замечательно использовал свою основную специальность. Он преподавал в Академии технику живописи, и чтобы получить зачет по его курсу, каждый студент должен был качественно скопировать какой-нибудь шедевр прошлых веков из коллекции Эрмитажа или Русского музея. Закончив копию и отмыв руки от краски, студент нес работу Аристархову, получал свой законный зачет и, облегченно вздохнув, отправлялся пить пиво в какое-нибудь недорогое заведение – по установленной традиции требовалось обмыть зачет с друзьями. Про свою курсовую работу студент никогда больше не вспоминал. А она, его курсовая работа, то бишь вполне сносная копия Рембрандта или Левитана, Мурильо или Боровиковского, благополучно всплывала в Париже или в Берлине, где приличные копии мастеров прошлого всегда в цене. Каналы вывоза копий за границу у профессора были надежно налажены, все нужные люди получали свою долю… кроме студентов.

Но студенты получали положенные зачеты и больше ничем не интересовались.

Некоторые коллеги по Академии художеств пытались сунуть нос в аристарховский бизнес, но, получив по этому носу, быстро утешались старым изречением: «Каждому – свое».

Вот об этом-то профессоре Аристархове вспомнил в решающий момент Гоша Фиолетов. Дело в том, что Гоша иногда тоже был нужен Андрону Аскольдовичу, поскольку мог организовать для очередных студентов разрешение на копирование эрмитажных картин. От аристарховских денег Гоше перепадали крохи, но он кое-что знал о пресловутом бизнесе. В частности, он знал, что один из студентов несколько недель назад копировал злополучную картину Клода Жибера. Очень возможно, что копия еще не покинула пределов России, не нашла своего хозяина, а в этом случае следовало незамедлительно ее приобрести. Приобрести любым способом.

Надо сказать, что в таком удивительном совпадении не было на самом деле ничего удивительного. Аристархов очень часто поручал своим студентам копировать картины французских художников середины и конца XIX века, далеких от импрессионизма, так называемую салонную живопись: он считал, что копирование их гладких, тщательно выписанных, лессированных холстов гораздо больше дает студентам, изучающим технику живописи, чем повторение размашистых выразительных полотен импрессионистов и постимпрессионистов.

***

Снаружи дверь квартиры профессора Аристархова наводила на мысль о дремучей запущенной коммуналке. Облезлая краска отставала слоями, пузырилась, на самом видном месте красовалась выразительная надпись, грязно-бурым аэрозолем сообщавшая о моральных и физических достоинствах некоей Катьки. Дверь была шедевром маскировки: ни один уважающий себя вор-домушник не стал бы марать об нее руки, ему бы и в голову не пришло, что за такой дверью может находиться одна из самых роскошных квартир Петербурга. Но если бы догадливый вор решил все-таки вскрыть эту дверь – он столкнулся бы с большими трудностями, потому что под обшарпанным дверным полотном скрывалась мощная сейфовая конструкция с массой всевозможных хитростей. В частности, даже открыв при помощи замысловатых отмычек два сверхсовременных замка, злодей был бы неприятно удивлен: дверь по-прежнему не шелохнулась бы, потому что существовал третий замок, без всякой замочной скважины, открывавшийся сквозь дверь инфракрасным лучом, как автомобильная сигнализация. На вопросы удивленных знакомых, не проще ли поставить в квартире сигнализацию, Аристархов хитро прищуривался и говорил:

«Душа моя, они-то сами и наведут грабителей, а потом разбирайся с кем хочешь!»

Профессор Аристархов был человек недоверчивый.

Гоша Фиолетов остановился перед знаменитой дверью и покачал головой. Бывать у профессора в квартире ему прежде не случалось, но о двери он слышал. Гоша нажал на кнопку звонка и приготовился ждать, учитывая сказочные размеры квартиры, но почти мгновенно за дверью раздались щелчки и скрипы открываемых запоров, и дверь медленно отворилась. Фиолетов удивился было тому, что его даже не спросили из-за двери, кто он такой, но тут же сообразил, что его наверняка осмотрели через видеокамеру и,, скосив глаза к потолку, увидел крошечный глазок, ловко спрятанный среди полуобвалившейся лепнины.

В дверях стояла маленькая старушка с личиком сморщенным, как печеное яблочко, – знаменитая Лизаветишна, домработница Аристархова и едва ли не его нянька. Сколько лет Лизаветишне – никто не знал, но старые преподаватели Академии, помнившие ее еще в семидесятые годы, говорили, что с тех пор она нисколько не изменилась.

– Здравштвуй, голубчик! – прошамкала старуха, окинув Гошу цепким оценивающим взглядом. – Проходи, ждет. – И, посторонившись, пропустила гостя.

В просторном холле, куда попал Гоша, пол был выложен узорным, едва ли не дворцовым, паркетом из ценных пород дерева. В углу, под гигантским зеркалом в стиле ампир на резной консоли карельской березы красовалась небольшая статуэтка – Гермес, хорошая французская копия восемнадцатого века с римского оригинала. Не задерживаясь в холле, Гоша пошел в указанном Лизаветишной направлении. Коридор был так длинен, что впору ездить по нему на мотороллере. Стены украшали бронзовые бра и немецкие гравюры начала девятнадцатого века. Наконец коридор закончился, и Гоша вошел в кабинет хозяина. Роскошь кабинета подавляла неподготовленного человека – старинные портреты в массивных рамах, мебель черного дерева, отделанная тисненой кордовской кожей, кожаные с золотым тиснением корешки книг…

Гоша постарался не пялиться на всю эту роскошь. Он прошел к столу. Аристархов поднялся ему навстречу, протянул руку. Красноватые глаза альбиноса смотрели весьма доброжелательно, на массивном выразительном лице стареющего римского патриция играла высокомерная улыбка.

– Ты, душа моя, на редкость точен… для представителя молодого поколения. И галстук у тебя под цвет фамилии. Ладно, душа моя, не обижайся на старика, говори, зачем хотел видеть.

– Такое дело, Андрон Аскольдович, – начал Гоша, растягивая слова и думая, как бы половчее подойти к старому живоглоту.

– Ты не мямли, не мямли, не люблю, – поторопил Аристархов, – говори прямо, чего надо.

– Ваши ребятишки недавно работали у нас в Эрмитаже, на третьем этаже. Я еще помогал вам с разрешением… Тогда ведь Жибера тоже копировали… Так у вас эта копия уже ушла?

– «Бассейн в гареме»? – Аристархов привстал, глаза его хищно загорелись, в массивной напряженной фигуре появилось что-то тигриное. – Гоша, душа моя, ты что там такое удумал? Мой старый красный нос чует запах денег!

– Андрон Аскольдович! – взмолился Гоша. – Неужели вам денег не хватает? У вас такой бизнес – дай Бог всякому! Неужели нужно отнимать у меня мою маленькую конфетку?

– Ну-ну, – усмехнулся Аристархов, – знаю я эти конфетки! Опасно играешь, душа моя! Кража из Эрмитажа – это громкое дело! Такого, пожалуй, никогда не было! Его будут серьезно копать, не дай Бог, попадешь в поле зрения.

Андрон Аскольдович, не будем о неприятном, давайте по-дружески: я у вас куплю эту копию и расстанемся по-хорошему. И я вам всегда помогу с разрешениями на копирование… договорились? По глазам вижу, что договорились! И вам будет гораздо спокойнее: сами же говорите – игра становится опасной, около эрмитажной кражи лучше не суетиться, как бы тут и ваш бизнес не высветился… А так вы отдадите мне эту копию – и никаких проблем, знать ничего не знаете… Да вы сами посудите: теперь вывезти копию Жибера из страны практически невозможно, каждый мальчишка на таможне при виде этой картины сделает стойку и увидит себя в новых погонах!

– В твоих словах, душа моя, есть резон, – осклабился Аристархов, – но сам посуди: тебе эта картина нужна, ты явно собираешься сделать на ней хороший бизнес, как я могу такой случай упустить? Бог, дорогой Гоша, велел делиться, – наставительно продолжал Аристархов. – Так что я тебе копию, конечно, отдам, но не даром же, душа моя, не даром! Ну, можно сказать, почти даром: по старой дружбе уступлю за пятнадцать тысяч.

– Долларов?! – ужаснулся Гоша.

– Ну не эскудо же, душа моя.

– Андрон Аскольдович, побойтесь Бога! Что вы такое говорите? Да вы за такие деньги и в Париже ее не продадите! Настоящий-то Жибер ненамного больше стоит! А здесь вам – никаких хлопот: ни вывозить, ни с таможней разбираться, ни покупателя искать. Получили деньги из рук в руки – и спите спокойно.

– Душа моя, я ведь прекрасно знаю, что ты наверняка уже нашел покупателя, значит, копия тебе нужна позарез. Плати, дорогой, или отваливай.

– Андрон Аскольдович, акула вы моя ненаглядная! Мироед мой сахарный! Вы же пожилой человек, профессор, почему же вы так выражаетесь? «Отваливай» – это слово не из вашего лексикона. И такая хватка, простите меня, тоже вам не к лицу. В вашем возрасте пора бы и о душе подумать!

– Ну, душа моя, я сказал. Хочешь картину – плати.

– Ну посудите сами! Подлинный Жибер в лучшем случае стоит пятьдесят – шестьдесят тысяч! Сейчас вокруг него скандал, за настоящую цену его никто не купит, в лучшем случае, какой-нибудь сумасшедший заплатит тысяч двадцать. А у вас же как-никак копия! Ну поимейте совесть!

– Душа моя, – профессор Аристархов откинулся на спинку кресла и, полузакрыв глаза тяжелыми веками, следил за Фиолетовым, как старый пресыщенный кот следит за несчастной затравленной мышью, – душа моя, копия у меня, она тебе нужна. Даже если ты продашь ее за двадцать штук – все равно немножко на ней наваришь. Так что соглашайся, других предложений не будет.

Гоша посмотрел на Аристархова с уважительной ненавистью и сказал:

– Ах вы живоглот недорезанный! Хотел с вами по-хорошему договориться, думал, дам вам заработать лишнюю копейку, и сам побыстрее вопрос решу. Но раз уж вы так настроены – оставайтесь при своей мазне. Художников безработных пруд пруди, они мне за гроши с репродукции копию сделают! Прощайте!

Гоша сделал вид, что встает и собирается уходить. Аристархов открыл глаза и взглянул на Гошу так, как будто увидел его впервые.

– Растешь, растешь, душа моя! Ну и сколько бы ты предложил старику, чтобы… закрыть побыстрее свой вопрос?

– Максимум – две тысячи! – отрезал Гоша, почувствовав отчетливый перелом в ходе разговора.

– Ну возьми себя в руки! – возмутился Аристархов. – Такие цифры называть в моем кабинете просто неприлично!

– Вы торгуетесь, как извозчик! – теперь уже Гоша посматривал на профессора с чувством превосходства. – Скоро бросите на пол шапку и будете ее топтать. И знаете еще что, Андрон Аскольдович? Вы забыли прибавить «душа моя». Хотите две тысячи – берите, не хотите – я ухожу. Другой цифры вы от меня не услышите.

На самом деле Гоша готов был заплатить три тысячи – все его сбережения, и он принес эти деньги во внутреннем кармане пиджака, но почувствовав, что Аристархов сдается, решил стоять на своем.

– Ладно, душа моя, грабь, убивай… Только ради нашей старой дружбы!

Аристархов встал из-за стола, подошел к одному из книжных шкафов. Достав из кармана связку ключей, поколдовал над одной из книжных полок шкафа, загородив ее своим массивным телом. Шкаф неожиданно отъехал в сторону, открыв проход в небольшую кладовку. Аристархов покосился на Гошу и шагнул в открывшийся проем. Гоша с любопытством наблюдал за ним, но ничего разглядеть со своего места не сумел. Через полминуты профессор вернулся, держа в руке свернутый в трубку холст.

– Вот, душа моя, твой Жибер, и помни мою доброту!

Гоша отсчитал двадцать сотенных купюр с портретом президента Франклина, Аристархов демонстративно проверил каждую на ультрафиолетовом детекторе.

***

По дороге домой Гоша остановил машину возле малоприметной подворотни на Московском проспекте. Взяв сумку с заднего сиденья, зашел во двор, толкнул дверь с надписью «Срочное фото». На скрип двери из-за занавески вышел коренастый плотный грузин с трехдневной щетиной на подбородке. Увидев Гошу, он широко улыбнулся:

– Привет, генацвале, давно не заходил!

Фотограф закрыл дверь на замок, повесив на нее табличку «Технический перерыв». Гоша зашел за занавеску и поставил на маленький обшарпанный столик бутылку коньяку.

Хозяин фотографии Шота Джинчарадзе был старинным Гошиным приятелем, они учились вместе в старших классах школы. Шота приехал с родителями в Петербург, тогда еще Ленинград, из Батуми – влажного и жаркого мандаринового рая. Они быстро подружились с Фиолетовым, их сблизила общая страсть к «тяжелому металлу», они обменивались дисками, переписывали друг у друга «АС/ДС» и «Металлику». После школы их пути разошлись, Гоша занялся искусствоведением, а Шота вместе с отцом работал в доставшейся им от родственника маленькой частной фотографии. В девяносто пятом году Шота в одночасье схоронил обоих родителей – отец умер от опухоли мозга, а мать просто не смогла пережить смерть любимого мужа. Шота остался один, работал по-прежнему в фотографии. Гоша Фиолетов наведывался к нему время от времени, по старой памяти они слушали «металл», вспоминали школьные годы и выпивали рюмку-другую.

– Шота, дружище, есть у тебя надежное место? Мне нужно на некоторое время спрятать одну вещь.

Шота с любопытством взглянул на друга: Как не быть? Сам понимаешь, я тут один, как памятник на площади, у всех на виду: то рэкет налетит, то налоговая, не к ночи будь помянута. Конечно, надо иметь надежное местечко… Большую вещь спрятать надо?

Гоша расстегнул сумку и вынул завернутый в холстину рулон. Шота кивнул. Он включил настенное бра и выключил освещавший его маленькую комнатку потолочный светильник. Затем он встал на табуретку и повернул плафон светильника вокруг оси. Плафон отъехал в сторону, открыв в потолке пустоту, вроде маленькой потайной антресоли. Там лежали какие-то бумаги. Шота взял у Гоши сверток, убрал в тайник и вернул плафон на место.

– В разных местах искали, – сказал он, слезая с табуретки, – стены простукивали, пол поднимали, но на лампу никто не смотрел – глазам больно. Ну, генацвале, как живешь? – И Шота поставил на стол два стакана.

Безобидный вопрос приятеля почему-то расстроил Гошу. Он выпил залпом полстакана коньяку и с горечью уставился на обшарпанную стену фотоателье.

Как он живет? Ему неожиданно стало жалко себя, жалко до слез. Собственная жизнь показалась ему такой же жалкой и обшарпанной, как эта стенка в неровных подтеках масляной краски. Да, он работал в Эрмитаже, тысячи искусствоведов во всем мире мечтают о такой работе… Да, он сумел защитить кандидатскую диссертацию на тему портретной живописи Робера Лефевра… И перебивался на нищенскую зарплату в семьдесят долларов, которую просто неприлично было бы назвать какому-нибудь зарубежному коллеге… Он ни разу не был в Италии – а как можно изучать искусство, не побывав в этой его колыбели, не пожив несколько месяцев во Флоренции, не изучив как свои пять пальцев каждый зал Уфицци и Академии, каждое здание на Пьяцца Синьории и Калимала… Не туристом промчаться по сказочным городам Ломбардии и Тосканы, а жить там, ходить, не торопясь, по их булыжным мостовым, встречать рассвет на берегу Тибра и Арно, пить кофе на площади Святого Марка и кьянти – в уличном кафе напротив Церкви-на-Арене… Да что там, изучая французскую живопись, он даже не был в Лувре!

– Что пригорюнился, генацвале? – Шота хлопнул Гошу по плечу и подлил в его стакан коньяка. – Все пройдет!

«Да, – подумал Гоша, – все пройдет. Жизнь вообще коротка, и одним достаются в ней розы, а другим только шипы».

Он вспомнил кривоногого Мусу с холодными трезвыми глазами и подумал, что тот на одну пьянку может выбросить столько денег, сколько Гоша зарабатывает за год… А может быть, и больше.

«Ничего, – подумал он, – я заставлю вас заплатить».

Он понимал, что играет с огнем, что с такими людьми, как Муса, не шутят, но отступать уже не мог. Не мог и не хотел.

Гоше пришлось оставить машину во дворе возле фотоателье и добираться домой на частнике. Когда он, слегка покачиваясь и вполголоса напевая старинную аджарскую песню, поднялся к двери своей квартиры, его кольнуло нехорошее предчувствие. Что-то было явно не так.

Когда он открыл дверь, о предчувствиях можно было не говорить: не так было абсолютно все. Трудно было бы сказать, что было так.

Квартира была перевернута вверх дном. Все книги из книжных шкафов были выброшены на пол, а сами шкафы выдвинуты на середину комнаты. Одежда из платяного шкафа валялась на ковре вперемешку с черновиками кандидатской диссертации и старыми газетами. Диван вспорот. На кухне было не лучше – из пеналов и шкафчиков вытряхнули все содержимое, точно так же обошлись с холодильником.

«Слава Богу, – подумал Гоша, – что искали картину, а не бриллиант: по крайней мере не высыпали из банок крупы и кофе».

Злость при виде учиненного разгрома смешивалась у него в душе со злорадным торжеством: незваные гости ничего не нашли да и не могли ничего найти. Трудно найти черную кошку в темной комнате, особенно если ее там нет!

Прежде чем начать уборку, Гоша набрал номер мобильника Джека и сказал:

– Я ведь тебе говорил, что картина надежно спрятана. Какого черта вы у меня рылись? Я могу рассердиться и отказаться от нашего сотрудничества.

– Что такое, в чем дело? – залепетал Джек. – О чем ты, Гошка? Что-то случилось?

– Случилось, – усмехнулся Фиолетов, оглядывая многострадальную квартиру, – и не делай вид, что вы с Мусой тут ни при чем.

.– Да я ему говорил, – заныл Джек, на ходу сменив тактику, – говорил, чтобы он не совался… Да разве ж он послушает?

– Так вот, пусть теперь послушает! – рявкнул Гоша. – Если еще что-то такое задумает… я… я к Штабелю пойду! Это – его тема. Он твоему Мусе грабли пооборвет!

Упоминание легендарного Штабеля, уголовного авторитета, контролирующего антикварный бизнес в городе, так подействовало на Джека, что он надолго замолчал, несмотря на дороговизну мобильной связи. Наконец, когда Фиолетов уже подумал, что из разъединили, Джек выдавил:

– Не вздумай обращаться к Штабелю! Я с Мусой поговорю, ты не беспокойся, это не повторится.

– То-то! – отчеканил Гоша, подумав, не переборщил ли он. – Вы лучше занимайтесь своим делом, я что-то ничего не слышал в новостях о цене картины. Вы ведь обещали подсуетиться?

– Не беспокойся, нашли солидного козла, в вечерних новостях будет. Включи телек в полвосьмого…

Действительно, когда Гоша включил вечерние новости, ведущая в самом начале выпуска сообщила:

– Весь город обсуждает беспрецедентную кражу картины из Эрмитажа. Только что к нам в студию приехал представитель пресс-службы городского Управления внутренних дел майор Бекасов.

В кадре появился довольно молодой, но уже здорово мордатый мужик в штатском с маленькими глазками, которые смотрели одновременно во все стороны.

– Мы понимаем возмущение общественности города, – начал майор хорошо поставленным голосом, – и сами испытываем такое же глубокое возмущение по поводу варварской кражи. Неизвестный злоумышленник поднял руку на самое святое, на произведение искусства, являющееся всенародным достоянием. Клод… Жибер, – при этих словах майор чуть заметно скосил глаза, видимо, сверился с бумажкой, чтобы не ошибиться с фамилией художника, – Клод Жибер – выдающийся французский художник второй половины девятнадцатого века, его картины очень ценятся во всем мире. Украденная из Эрмитажа картина «Бассейн в гареме» оценивается специалистами примерно в миллион долларов, и это еще – заниженная оценка…

«Интересно, майор, – подумал Гоша Фиолетов, – сколько же тебе заплатил Муса? Нет, ты точно далеко пойдешь! Полковничьи погоны по тебе уже плачут!»

Дальше смотреть было уже неинтересно, и Гоша выключил телевизор.

– Шеф! – раздался в мобильнике голос рыжего Толяна, неумного, но исполнительного парня, – шеф, тут телка одна ценный базар несет, может, послушаешь?

– Что за базар? – лениво поинтересовался Штабель.

Он не очень верил в то, что Толян Рыжий способен откопать что-нибудь по-настоящему интересное.

– Ну вот, ты говорил, если что услышим про ту картину, которую из музея сперли…

– Веди! – коротко приказал Штабель, мгновенно напрягшись.

Сергей Шустов, известный уголовной общественности как Штабель, в свои тридцать пять лет сумел достичь многого. Он контролировал почти всю торговлю антиквариатом в городе и добился того, что почти никто из его коллег-авторитетов не лез в этот высокодоходный бизнес.

«Знаешь, почему меня кличут Штабелем? – любил спросить он у нового знакомого. – Потому что я врагов в штабеля складываю… складываю, а потом – бензопилой – вжик, вжик!» – Штабель смеялся резким скрипучим смехом, но его маленькие глубоко посаженные глазки оставались холодными и мрачными, заставляя собеседника вздрогнуть, словно на него повеяло могильным холодом.

Услышав несколько дней назад о краже картины из Эрмитажа, Штабель удивился: история выглядела как-то глупо. Продать вещь из Эрмитажа почти невозможно, всякий ее опознает, да и картину-то взяли какую-то несерьезную… По крайней мере Семен Борисович Эрлих, придворный консультант Штабеля, сказал, поморщившись, что художник – так себе, и вещь не из дорогих. Однако все равно это был непорядок:

если в городе происходило что-то заметное, связанное с произведениями искусства или с антикварными ценностями, Штабель должен был все знать.

Когда же через день по телевизору выступил человек из Управления внутренних дел и заявил, что украденная картина стоит миллион долларов, Штабель всерьез забеспокоился.

– Семен, – обратился он к Эрлиху, буравя того свои тяжелым взглядом, – я тебя что – зря держу? Ты же сказал – это туфта, а тут – лимон баксов!

– Сережа, я вас умоляю! – Эрлих усмехнулся одними губами. – Мы, кажется, знакомы уже немножко давно. Я вас когда-нибудь уже обманывал? Если я сказал, что картина стоит пятьдесят тысяч – она "может еще стоить пятьдесят одну, ну еще пятьдесят две, но уже пятьдесят пять – это ни Боже мой!

Штабель кивнул: Эрлиху можно было верить в таких делах.

Штабель задумался: – кто-то явно крутил интересную аферу, а он, Штабель, был ни при чем. Это было неправильно. Собрав всех своих приближенных, он распорядился слушать, смотреть, разнюхивать, не появится ли в городе какая-то информация об украденной картине.

И вот – звонок Толяна.

Не прошло и получаса, как Рыжий появился в бильярдной на Петроградской стороне, которую Штабель использовал в качестве оперативного офиса. С ним пришла худощавая шатенка с темными живыми глазами, серьезный и беззащитный вид которой выдавал в ней высокооплачиваемую проститутку.

– Женя, – представилась шатенка. Штабель посмотрел на нее с интересом: умные глаза, редкое по нашим временам имя…

– Ну и что ты, Женя, хочешь мне рассказать?

– Работали мы с подругой неделю назад в бане на Марата….

Ровно неделю? – уточнил Штабель.

– Ровно неделю, – подтвердила Женя, – двадцатого.

«То есть за два дня до кражи», – мысленно отметил Штабель.

– Так вот, был там один нищий профессор из Эрмитажа… ну не совсем профессор, но вроде того. Так вот, он когда выпил, начал хвалиться, что может оттуда вынести любую картину. Что сигнализации почти нигде нет, и украсть что угодно – пара пустяков, особенно для своих… Конечно, чего мужик не наболтает по пьянке особенно перед девочками, но картину-то действительно украли, и прямо через два дня после этого разговора! Вот я и подумала…

– Это ты молодец, что подумала, – прервал ее Штабель, – думать полезно, склероза не будет. А что за мужик-то профессор этот – старый?

– Да нет, – промурлыкала Женя, слегка замаслив глазки, – молодой, симпатичный.

– А звали как его, не запомнила?

– Звали Гоша, а гулял тогда Муса – татарин такой кривоногий, усатый… Только вы ведь понимаете, меня убьют, если Муса узнает, что я вам все это рассказала…

– Не бойся, – Штабель посмотрел на нее серьезно, – я тебя прикрою, ты девочка умная. Ты мне пригодишься. Я умных люблю.

– Я знаю, – Женя скромно потупилась, – я потому Толику и сказала, что хочу с вами встретиться.

***

Вася Аникеев, племянник покойного Антона Филаретовича, при жизни – известного коллекционера, вошел в антикварный салон на Литейном и, махнув рукой узнавшему его охраннику, прошел в кабинет директора. Артур приподнялся из-за стола и протянул гостю пухлую безвольную ладонь. Вася, будучи наследником большой коллекции, был очень перспективным клиентом.

Конечно, он не успел еще вступить в права наследования, оформить документы и заплатить налоги на наследство, но все это было только вопросом времени.

– Чем могу помочь, Василий Иннокентиевич? – осведомился Артур с точно отмеренной дозой подобострастия в голосе.

Да вот, – Василий открыл кейс и вынул оттуда небольшой предмет, завернутый в шелковый платок, – понимаете, Артур, с наследством сплошные проволочки, а мне деньги срочно нужны. Так вот подумал: может быть, вы возьмете. – Он развернул платок, поставил на стол невзрачную темно-коричневую чашку и пояснил: – Дядин подарок, японская чашка для чайной церемонии… шестнадцатый век вроде бы.

Артур плотоядно облизнулся и взял чашку в руки.

– Да, неплохая чашечка, – негромко приговаривал он, поворачивая чашку разными боками к свету настольной лампы, – и сколько бы вы за нее хотели?

– Дядя говорил, что она стоит тысяч пятьдесят, – проговорил Вася, скромно потупившись, – но вам, по старой дружбе, я уступил бы ее за тридцать…

– Долларов? – Артур взглянул на Васю с уважительным интересом.

– Ну не крузейро же. – Вася смотрел несколько обиженно.

Артур еще раз взглянул на чашку и вдруг вспомнил, где он видел ее раньше. Он тут же протянул ее Василию и сказал сухо и поспешно:

– Простите, у меня сейчас нет таких денег.

– Если вам дорого, я могу еще сбросить цену, – залепетал Вася, утрачивая почву под ногами, – а за двадцать тысяч вы ее возьмете?

– Нет, нет, – решительно отмахнулся Артур – У меня сейчас нет интереса к японской керамике. И – извините меня, Василий, ко мне сейчас придет очень важный клиент…

«Важный клиент у него, – обиженно думал Вася, шагая по Литейному, – а я, значит, уже не важный клиент… Ну ладно, Артурчик, припомнишь ты у меня эту чашку! Я тебя к дядиной коллекции и близко не подпущу! Но, черт возьми, где же сейчас денег достать?»

Артур, едва дождавшись, когда Василий уйдет из салона, снял телефонную трубку, набрал номер и, услышав женский голос на другом конце провода, торопливо сказал:

– Зоя Михайловна, у меня только что был Васька Аникеев. Он предлагал мне чашку, «черный раку». Я сразу узнал керамику вашего батюшки.

***

– Василий Иннокентиевич? – Голос Артура в телефонной трубке был напряженным и заискивающим. – Это Артур.

– Да, я узнал, – сухо ответил Аникеев.

– Василий Иннокентиевич, я хотел бы еще раз поговорить о той японской чашке… Я нашел покупателя. Мы могли бы встретиться сегодня вечером?

Василий почувствовал радость и торжество: залебезил Артурчик, задергался! Хотелось отказать ему, унизить за ту прежнюю сцену в салоне, но деньги были очень нужны, и ответил согласием.

– Только не у меня в салоне. Приходите в семь в китайский ресторан напротив метро «Чкаловская». Столик будет заказан на вашу фамилию.

Ровно в семь Василий открыл тяжелую деревянную дверь ресторана, назвал свою фамилию, и миниатюрная китаянка с фарфоровым кукольным лицом провела его к столику, накрытому на троих.

– Ваши друзья скоро придут! – прощебетала она, изящно поклонившись. – Вы будете делать заказ или подождете?

Вася попросил бутылку боржоми.

Минут через пять дверь снова открылась, и в ресторан вошли два посетителя – мужчина и женщина. Увидев женщину, Вася испытал легкий шок: высокая худощавая брюнетка с резкими нервными чертами лица… ошибки быть не могло: это Зоя, падчерица дядиного приятеля коллекционера Левантовича. Почему она здесь? Неужели это совпадение?

Но Зоя уверенно шла к его столику. Сволочь Артурчик! Выходит, он натрепал Зое про чашку!

Василий перевел взгляд на Зонного спутника. Худая костлявая фигура, тяжелый взгляд маленьких глубоко посаженных глазок выдавали в этом человеке силу и уверенность. Вася почувствовал холодок в позвоночнике. Подставил Артурчик, ох, подставил!

Зоя отодвинула стул, села напротив Василия, уставилась на него с усмешкой:

– Ну здравствуй, Вася, давно не виделись.

Ее костлявый спутник молча сел рядом, откинулся на спинку стула и закурил, разглядывая Васю скучающим наглым взором.

– Здравствуйте, Зоя, – ответил Василий с нервной обидой в голосе, – я вообще-то здесь встречу назначил…

– Не хами девушке, – проговорил костлявый скрипучим неприятным голосом.

Зоя оглянулась на своего спутника с легкой улыбкой и снова повернулась к Василию.

– Не волнуйся, Вася, это со мной у тебя встреча. Точнее, с нами. Ты ведь, кажется, не знаком с Сергеем?

Штабель, – представился костлявый, осклабившись. Это прозвучало так, как будто он сказал: «Бонапарт». Впрочем, в определенных кругах имя Штабеля звучало достаточно громко и значительно.

Василий похолодел: знаменитый авторитет контролировал всю торговлю антиквариатом в городе. Понятно, что Артур беспрекословно выполнил его распоряжение подставил Василия… Кто ему Вася? А Зоя, выходит, в приятельских отношениях с этим уголовным князьком…

Вася взял себя в руки, откашлялся и спросил:

– Чем же я обязан нашей встрече?

– Чашечка, Вася, чашечка, – проворковала Зоя, – как она к тебе попала?

Василий почувствовал, как вспотели его ладони. Как, однако, скверно получилось с этой чашкой! И угораздило же его прихватить этот старый черепок! Знал ведь, что дядя получил эту керамику от Левантовича… Загипнотизировала названная стариком цена – пятьдесят тысяч, не смог устоять…

– Дядя подарил эту чашку мне, – наконец ответил он как можно спокойнее, – а ему подарил ее ваш отчим.

Зоя кивнула, чуть заметно улыбнувшись:

– Очень может быть. Старый дурак подарил «черный раку» своему приятелю, такому же чокнутому, как он сам. Одно плохо, Васенька: он мог подарить чашку твоему дяде только накануне смерти Антона Филаретовича, потому что днем раньше чашка еще была на месте, я ее видела. А тогда объясни-ка мне, дружок, когда твой дядюшка успел сделать тебе этот ценный подарок? Ведь согласно протоколам допросов, ты последний раз видел своего родственника за четыре дня до смерти. Вот ведь какая удивительная история!

Вася вжался в спинку стула. Вот стерва! Даже с протоколами допроса смогла ознакомиться! Сожрет, зараза, сожрет с потрохами! Ну угораздило же его так подставиться с чашкой!

– Чего вы хотите? – упавшим голосом спросил Василий.

– Ты не думай, парень, – раздался скрипучий голос Штабеля, – мы тебя не обидим. Ты девушке чашку-то отдай…

– Да, конечно, – суетливо забормотал Василий, – конечно, что за вопрос… Сейчас, сейчас, одну минутку…

Он полез в кейс, замки никак не поддавались трясущимся рукам.

– Не спеши, парень, – проскрипел Штабель, – что-что, а время у нас есть. Это еще не все. Девушке ты отдашь чашку – это только справедливо, чашка ее – а мне ты отдашь Шагала.

– Какого Шагала? – Вася поднял на Штабеля удивленный взгляд.

– Дядиного Шагала, – Штабель криво усмехнулся, – или ты уже забыл покойного Антона Филаретовича? «Скрипач на крыше», масло, холст размером шестьдесят на семьдесят два сантиметра, хорошая вещь.

– Да… вы знаете… просто не знаю, как вам объяснить, – залепетал Василий, – я еще не вступил в права…

– И не вступишь, – холодно оборвал его Штабель, – если со мной играть вздумаешь, ни в какие права ты не вступишь. Ты что думаешь, я не знаю про завещание?

Вот теперь Вася действительно испугался. Откуда этот страшный человек знает о дядином завещании, о том, что старый козел оставил всю свою коллекцию музею? Вася тщательно скрывал эту информацию, поскольку его кредиторы ослабили свою хватку, ожидая, когда он получит наследство, больше того, все бизнесмены, связанные с торговлей антиквариатом и произведениями искусства, после дядиной смерти заигрывали с Василием как с богатым наследником. Стоило только просочиться хотя бы намеку на то, что Вася – не наследник, и он никому больше не будет нужен, а кредиторы разорвут его на куски… Очевидно, дядя, этот старый скупердяй – ой, нехорошо про покойника, – все же колебался насчет наследства и не сказал никому в музее о своей последней воле, иначе бы сразу же после его смерти набежали музейные работники, чтоб они все провалились. И вот, оказывается, этому бандиту все известно…

Вася поднял на Штабеля побелевшие от страха глаза. Авторитет смотрел на него в упор, нагло усмехаясь.

– Что, испугался? – проскрипел он, чуть склонив голову набок. – А ты не бойся. Если ты со мной по-хорошему, я с тобой тоже по-хорошему. Отдашь Шагала – получишь наследство.

– Как? – удивленно вскрикнул Вася. – Ведь завещание… Копия у нотариуса…

– Ох! – Штабель откинулся на спинку стула и захохотал скрипучим неприятным смехом. – Ох! Ну ты ровно младенец! Если мы с тобой договоримся – завещания не будет. Ни у нотариуса, нигде. Ты – единственный родственник, ты все и получишь. Но только учти, парень: продавать вещи только через меня… тем, на кого я покажу. А я тебе помогу: нотариус у меня карманный, не пикнет. И с налогом на наследство разберешься по минимуму, мой лепила – юрист то есть – все тебе обскажет, как делать, и бумаги приготовит нужные. Ты, парень, только одно усвой: если хочешь на этом свете жить – играй по моим правилам. А сейчас – чашку-то девушке отдай.

Василий слушал Штабеля, совершенно забыв, на каком он свете. Вздрогнув и как бы очнувшись от его последних слов, он торопливо открыл кейс и отдал Зое завернутую в шелковый платок чашку. Зоя развернула платок, оглядела невзрачный сосуд, удовлетворенно кивнула и спрятала «черный раку» в свою сумку. После этого, не говоря ни слова, она встала и пошла к выходу. Штабель еще какое-то время посидел за столом, гипнотизируя Василия своим тяжелым взглядом, затем встал, положил на стол сторублевую бумажку и золоченую визитную карточку.

– Все понял? – как бы не спросил, а утвердил он. – Вот тебе сотня, девчонке заплати… у тебя денег-то нет. Ты, правда, ничего и не заказывал, но что-то им дать нужно… А я эту азиатскую стряпню никогда не ем, не люблю. На визитке – мой телефон. Жду звонка.

С этими словами авторитет развернулся и пошел вслед за Зоей Михайловной.

Вася смотрел ему вслед с двойственным чувством: с одной стороны, Штабель почти не угрожал ему и даже предложил помочь получить дядино наследство. С другой стороны, Василий почувствовал, что попал к авторитету в капкан, и железные зубья защелкнулись. Теперь он в руках у Штабеля и не сможет без его разрешения даже пальцем пошевелить.

***

Телефонный звонок раздался вечером, когда мама гладила под телевизор, а Лена пыталась делать математику, скашивая глаза на экран.

– Ты слышала новости по телевизору? – раздался в трубке ликующий голос.

– Нет, а что? – У Лены екнуло сердце, потому что она узнала голос, несмотря на совершенно новые интонации.

Разумеется, это был Денис, а она-то надеялась, что никогда с ним больше не встретится. Всю дорогу из Эрмитажа она убеждала его, что все происшедшее очень серьезно, что ему следует молчать о картине и вообще забыть все происшедшее и Лену заодно. Они расстались спокойно.

– Ты слышала новости?

Не слышать про кражу картины из Эрмитажа было невозможно – об этом трубили все программы телевидения и писали все городские газеты. Но сегодня, очевидно, было что-то новенькое, Лена догадалась по интонации Дениса.

– Не вздумай говорить об этом по телефону, – тихо сказала она в трубку.

– Тогда спускайся во двор, я тебя жду! – закричал он. – Жду пять минут, потом сам приду!

– Мама, я ненадолго! – крикнула Лена, зашнуровывая ботинки, и захлопнула дверь, чтобы не слышать возражений.

На улице шел дождь со снегом, но Денис этого не замечал. Он стоял в распахнутой куртке, и глаза его горели желтым огнем, как у кота.

– Ты слышала? Картина, которую мы украли, стоит миллион долларов! – закричал он.

– Замолчи! – она тоже повысила голос. – Ты что не понимаешь, что ведешь себя глупо?

– Я слышал… только что, один там говорил, что это картина стоит миллион! Ты представляешь: я украл миллион!

– А ты представляешь, какой срок ты получишь за этот миллион! – прикрикнула Лена. – Если сейчас же не успокоишься, то я ухожу, и не смей больше звонить.

Лена поняла, зачем он пришел, она видела, что его прямо-таки разбирало желание поговорить о краже, но все же нужно было соблюдать осторожность. Он был горд и крайне доволен собой. Лене стало противно.

– Хорошо, я буду осторожен, – наконец заговорил он и поежился. – Холодно, пойдем в кафе.

Лена поняла, что если она откажется, то он пойдет в компанию один, может выпить там и начнет болтать. И кто знает, как воспримут окружающие эту его болтовню? Вдруг кто-то поверит? Придется тащиться с ним и стеречь, чтобы не трепался с кем ни попадя. Но надолго ли ее хватит? Лена в который раз ощутила, как люто она ненавидит этого парня. Если бы его арестовала милиция, она ничего не имела бы против, даже порадовалась бы. Но ведь он обязательно потянет ее за собой, такой уж мерзавец. Какой позор! Девочка из приличной семьи украла в Эрмитаже картину… Мама этого не переживет.

Денис привел ее в небольшое, но оживленное кафе. Его там знали, потому что сразу шумная компания закричала из угла:

– Эй, Граф, двигай к нам!

– Это меня так называют – Граф, объяснил Денис, как будто Лена сама не поняла, кого сильно выпившие ребята имеют в виду. Еще она поняла, что он сам выбрал себе кличку, не дожидаясь, пока это сделают другие. Тогда могло прилипнуть что-то обидное, а так – Граф, солидно.

«А еще врал, что ему наплевать на других, что все равно, как о нем думают!» – со злостью подумала Лена.

Господи, и за что ей все это?

На повторное приглашение Денис презрительно отмахнулся. Поскольку все столики были заняты, они сели на два табурета у стойки бара. Бармен, весьма упитанный молодой человек с длинными черными волосами, которые от обилия геля казались просто сальными, сразу же произвел на Лену самое неприятное впечатление. Он кивнул Денису и по Лене скользнул равнодушным взглядом, она немного успокоилась: в конце концов, перед барменом проходят сотни людей, он не обязан к каждому хорошо относиться. Но этот человек ей сразу не понравился.

– Что мы тут делаем? – вполголоса спросила Лена, сделав глоток какого-то пойла, которое бармен называл коктейль «Лавалетта».

– Ждем одного нужного человека, – кратко ответил Денис.

Какого человека? Что ты еще задумал?

– А то, что свои мысли по поводу того, что картину нужно вернуть, можешь засунуть себе в задницу! – грубо ответил он, и Лену передернуло. – Если уж те, в Эрмитаже, оказались такими лопухами, что позволили увести картину из-под носа, то обратно они ее не получат.

Не собираешься ли ты ее продавать? – догадалась Лена. – Ты представляешь, каким образом можно продать картину, украденную из Эрмитажа?

Тут обостренным чутьем Лена заметила, как бармен оглянулся, и глаза его блеснули вниманием.

– В любом случае, здесь нельзя говорить об этом, – напомнила она.

Да кому здесь до этого дело? – отмахнулся Денис.

Она, конечно, не специалист, раздумывала Лена, и не разбирается в. ценах на картины. Но миллион долларов – это огромные деньги. И простой здравый смысл подсказывает, что такая дорогая картина должна охраняться не теткой с отекающими ногами. Если одна наугад взятая из того зала картина стоит миллион долларов, то отчего бы и другим не стоить столько же? Получается абсурд, или же в Эрмитаже все поголовно идиоты. Что-то тут не то.

Но как объяснить Денису то, что Лена и сама пока не может понять?

Она снова поймала на себе заинтересованный взгляд бармена, который ей очень не понравился.

– Давай уйдем отсюда! – попросила она, наклонившись к самому уху Дениса.

– Подожди, он сейчас придет!

– А куда ты дел картину? – Она еле шевелила губами, а издали казалось, что девушка нежно теребит ухо своего приятеля.

– Она со мной, неужели ты думаешь, что я могу дома оставить миллион долларов? – огрызнулся Денис. – И не косись ты на этого Венечку-бармена, он тобой все равно не заинтересуется, он голубой…

«Дурак какой!» – тоскливо подумала Лена.

– Дай мне картину! – потребовала она. – Пока ты будешь разговаривать с этим своим нужным человеком, пускай она побудет у меня…

Совершенно неожиданно для Лены он согласился. Они придвинули табуреты поближе и совершили обмен: он вытащил туго скатанный холст из-под клетчатой рубашки, и Лена тут же убрала его под свободный свитер.

В небольшой зал кафе вошли трое. Впереди выступал невысокий темноволосый парень, одетый в черную кожаную куртку и черные же джинсы. Его спутники казались самыми настоящими бандитами – плечистые коротко стриженные отморозки. Парень встретился глазами с Денисом и кивнул своим.

– Черт! – выругался Денис. – Это плохо, что он не один.

Однако он встал и довольно твердо направился в сторону черноволосого.

– Я же просил, чтобы ты был один! Мы так не договаривались…

– Ничего, поговорим и так, – ответил тот тихо, так что слышала одна Лена и, пожалуй, вездесущий бармен, – ребята пока тут побудут.

Они направились в сторону темно-зеленой занавески, которая загораживала две двери с мужским и женским силуэтами.

Лена подождала минут пять, потом заметила, что бармена нет за стойкой, встала и тоже пошла в туалет. Из дамской комнаты ей навстречу выползла полупьяная девица с сигаретой, наступила на ногу, извинилась и вошла в зал. Лена прислушалась. Из мужского туалета не доносилось ни звука. Она решилась и приоткрыла дверь. Никого! Тогда Лена осторожно на цыпочках прокралась по коридору дальше и открыла еще одну дверь. Это была кладовка, и там возле маленького окошка стоял бармен и разговаривал по мобильному телефону. Он с интересом смотрел в окно и не заметил Лену. Она тихо прикрыла дверь и пробежала дальше. Служебная дверь выходила не прямо на улицу, а в подъезд. Прямо был выход на улицу, слева темнела открытая дверь подвала. Пахло сыростью.

Лена прислушалась и спустилась по ступенькам. Горела тусклая лампочка. Внизу под ногами хлюпала вода, валялись обрезки старой трубы и одна рваная рукавица. Очевидно, в подвале прорвало трубу. Шума воды не было слышно. От всей души надеясь, что прорвавшаяся труба была не фановой, а водопроводной, Лена сделала еще несколько шагов и увидела развороченную стену, а В ней – новый кусок трубы. Она вытащила из-за пояса картину, вынула из сумочки полиэтиленовый пакет, завернула в него холст и засунула сверток в дыру далеко за трубу, после чего развернулась и побежала обратно. Вся операция заняла не больше нескольких минут. Открыв дверь на улицу, Лена увидела, что Дениса избивают тот маленький черноволосый и двое амбалов, которые успели прибежать из кафе.

В первый момент в душе шевельнулось злорадное чувство: поделом тебе, скотина! Как он издевался над Леной в Эрмитаже…

Парни орудовали ногами и деловито сопели.

– Это тебе за то, чтобы не трепался попусту, – приговаривал чернявый. – Вздумал шуточки надо мной шутить! Я тебе не шестерка, чтобы со мной зря базарить.

Однако ты, Санек, лажанулся! – заметил один из парней и пнул Дениса еще раз. – Как же ты поверил, что такая мразь может картину украсть? Да он у мамаши своей десятку и то из кошелька не упрет – побоится. А ты еще обыскивать его вздумал. Да нет у него ничего, и быть не может!

Лена развернулась и бросилась назад, чтобы позвать на помощь. Наткнувшись в коридоре на бармена, она закричала:

– Вызывай милицию! Они же убьют его!

– Еще чего! Больше милиции делать нечего… – пробормотал он и вдруг протянул руки и вполне профессионально обшарил ее выше пояса. Стряхнув липкие руки, ползающие по груди, Лена отскочила. Вход в зал преграждал бармен, на улицу тоже было нельзя – там бандиты. Не долго думая, Лена с размаху двинула бармена тяжелым ботинком под коленку, потому что учитель физкультуры в школе рассказывал им, что коленка очень чувствительное место, попасть легко, и если удар достаточно силен, то можно выбить сустав и оставить человека инвалидом на долгое время. А если просто ударить, то все равно будет больно, и самое главное – нападающий не сможет вас преследовать.

Удар получился не очень сильный, но бармен вскрикнул и отступил, схватившись за ногу. Лена пролетела мимо него прямо в зал и закричала шумной компании, сидевшей в углу:

– Ребята, там Графа бьют!

Разгоряченные вином, парни вскочили и бросились на помощь. Могучей лавой они смели в сторону покалеченного Леной бармена и вывалились на улицу. Но нашли там только лежащего Дениса. Преступная троица удалилась, очевидно, неподалеку у них стояла машина. Парни покрутились по двору и вернулись в кафе, убедившись, что Денис пришел в себя. Он сидел на асфальте, потирая ушибленные места. Из порезанной щеки текла кровь.

– Дай платок! – угрюмо потребовал он. – И не смотри на меня.

– Тебе же наплевать, что думают другие! – ехидно напомнила Лена.

Даже такой, избитый и окровавленный, он не вызывал у нее жалости.

– Хватит валяться! – приказала она. – Мне домой надо, уже одиннадцатый час.

Он встал со стоном, но от протянутой Леной руки отказался. Кое-как почистив куртку, Лена взяла его под руку и повела в сторону проспекта. Лена остановила старенькие «Жигули», и водитель не только взял с них по-божески, но еще и помог залепить пластырем пораненную щеку.

Лена хотела оставить его у парадной и ехать на этой же машине домой, но у нее не было денег, а у Дениса хватило только на дорогу в один конец.

– Пойдем ко мне, я потом провожу! – слабым голосом попросил он.

Лена очень сомневалась, что он сможет выйти сегодня из дома, но решила подняться и позвонить маме – сообщить, что с ней ничего не случилось.

– Кто у тебя дома, родители?

– Нет, никого нет, мать на дежурстве.

Квартирка поражала удивительной скромностью обстановки, граничащей с бедностью. Вытертый коврик в прихожей, вылинявшее покрывало на диване, старенькие занавески… Впрочем, Лене было неинтересно рассматривать квартиру.

«И чего строил из себя? – недоумевала она. – Живут небогато, одна мать работает… Чем по барам и дискотекам таскаться, лучше бы подрабатывал, матери помогал!» – с привычной уже злостью подумала она.

Денис лег на узкую кушетку и утомленно прикрыл глаза. Похоже, ему действительно было плохо. Лена вышла в коридор и только сняла трубку телефона, как в дверь позвонили требовательным и наглым звонком. Лена метнулась в комнату.

– Кто это может быть? Вернулись те, что тебя избили?

– Не думаю. – Он морщился, как будто громкие звонки причиняли ему боль.

В дверь сильно постучали, на лестнице раздались мужские голоса. Лена прислушалась, приложив ухо к двери. Хлопнула дверь соседней квартиры, а их дверь сотрясалась от ударов, и грозный баритон кричал традиционное:

– Откройте, милиция! Если не откроешь, будем ломать дверь!

– Открой, Денис, – вступил старушечий голос, видимо, соседкин. – Я видела, как ты пришел.

– Милиция… – прошептал Денис прыгающими губами. Лена видела, как он боится, даже лицо стало серым. Он подскочил к Лене: – Что делать? Где она? Куда ее спрятать? А может, не открывать?

– Думаешь, они покукуют под дверью и уйдут? – холодно осведомилась Лена. – Если бы ты, идиот и трус, не стал болтать о ней в баре посторонним людям, ничего бы не было. Я уж не говорю о том, что если бы ты ее оставил висеть на месте, было бы совсем хорошо. Если бы ты не подошел ко мне тогда на дискотеке, все было бы просто замечательно. А вот если бы ты, подонок, вообще не родился на свет, мир бы только выиграл.

Но он не слушал Лену, он умирал от страха.

– Не открывай, – бормотал он, – они ее найдут…

– Не найдут, – отрезала Лена, – ложись на диван, замотай голову полотенцем и делай вид, что тебе очень плохо.

Она решительно подошла к двери и отвела язычок замка. Влетели трое, громко топая, а в раскрытую дверь с испуганным любопытством заглядывала соседка. Двое здоровых мужиков с налету проскочили в комнату, третий, постарше, пониже ростом, с головой, растущей, казалось, из самых плеч, вроде бы не глядя, взял Лену за рукав и спросил:

– Ты кто такая?

– Лена…

– Лена, – передразнил он, – фамилия есть у тебя, Лена?

– Соловьева Елена Викторовна, – отчеканила Лена, – документов при себе нету, но можете позвонить маме по телефону… – Она отбарабанила номер.

Милицейский тип по-прежнему не глядел ей в глаза и подтолкнул в комнату. Соседка сделала слабую попытку протиснуться в квартиру, но после того, как тип без шеи повернулся в ее сторону, испуганно захлопнула дверь.

– Ну что, ребятки, – обманчиво мягко начал тот низкорослый милиционер, который, как поняла Лена, был старшим, – давайте, рассказывайте, как вы картину из Эрмитажа сперли. И саму ее сюда, пожалуйста. – Он протянул руку.

В комнате повисло тягостное молчание. Никто и не думал его нарушать, пока один из прибывших хорошенько не встряхнул лежавшего на диване Дениса. Тот застонал, не сильно притворяясь.

– Его в баре избили сильно, возможно сотрясение мозга, – сообщила Лена, ни к кому персонально не обращаясь.

– Кто избил? Те, кому он хотел картину продать?

Я их не знаю, – ответила Лена чистую правду. И про картину тоже ничего не знаю. – И, чтобы скрыть неуверенность, продолжала: Если вы имеете в виду ту картину, что украли из Эрмитажа, то мы тут ни при чем. Мы ее украсть не могли, потому что в Эрмитаже не были.

– А где вы были в тот день? – вкрадчиво спросил тип без шеи.

– Гуляли по улицам, – хрипло ответил Денис.

– Не замерзли? В кафе погреться не заходили? – настаивал милиционер.

– У него денег не было! – презрительно фыркнула Лена. – А в чем нас обвиняют?

– Вас пока ни в чем не обвиняют, – получила она неохотный ответ.

– А зачем же вы тогда пришли? – не унималась Лена.

Один из парней вдруг рывком поднял Дениса с дивана, встряхнул как следует и постарался поставить на ноги, но тот безвольно сполз на пол.

– Придуривается? – спросил парень старшего.

– Не похоже… – Тот разглядывал синяки на лице Дениса. – Здорово его били… За что только? – Он перевел взгляд на Лену.

– Он хвастун такой, болтает много. – Она пожала плечами. – И врет все время. Наверное, услышал по радио про кражу и начал врать, что он к этому отношение имеет. Если бы я тогда с ним была, я бы это пресекла, а так… трепался в свое удовольствие. А те поверили, пришли в бар, вытащили во двор и избили…

Лена заметила, как один из парней будто ненароком выдвинул ящики письменного стола, заглянул внутрь. В комнате было очень мало мебели, так что обыск они проведут быстро.

– Что же ты, такая серьезная и разумная, с ним гуляешь? – с издевочкой спросил короткошеий.

– Я не гуляю, мы всего два раза встречались, а теперь я в нем разочаровалась и больше видеть не хочу, – серьезно ответила Лена. – Он враль и трус, а еще резинку пожует-пожует, а потом в метро на сиденье прилепит, чтобы люди одежду портили…

– Слушай, Петрович, – рыкнул один из парней, – что ты с ней цацкаешься! Она же лепит тебе горбатого!

– У вас есть ордер на обыск? – громко спросила его Лена. – Впрочем, я здесь не хозяйка, мне все равно, ищите.

Они потоптались еще немного по комнате, потом тот, что помоложе, снова пнул Дениса.

– Хорош валяться! Собирайся, с нами поедешь! И ты тоже, красавица… – Он перевел взгляд на Лену.

Сердце екнуло, но она постаралась не показать своего испуга.

– Куда вы нас везете?

– На допрос, в отделение.

– Нас нельзя допрашивать после одиннадцати часов, – обратилась Лена к старшему группы, – мы несовершеннолетние.

– Вот как? – Тот поднял голову и внимательно посмотрел на Лену глазами-буравчиками. – Ты, оказывается, и законы знаешь?

– Нам в школе право преподают, – соврала Лена – в школе преподавали право, но не уголовное. Но она решила рискнуть – все равно выхода не было.

– А еще нас можно допрашивать только в присутствии адвоката. И на основании чего вы нас задерживаете? Мы ничего плохого не сделали, раньше никаких приводов не было. У него, – она показала на Дениса, – должно быть, сотрясение мозга, его в больницу нужно, а не на допрос.

Денис снова застонал.

Старший группы поманил одного из парней и вышел из комнаты. Они говорили в коридоре достаточно негромко, но у Лены с детства был отличный слух.

– Фигня какая-то! – гудел старший. – Действительно ерунда получается.

– Петрович, говорю тебе, что этот педик слышал про картину.

– Слышал звон, да не знает где он! – кипятился короткошеий. – Ну послушал бы еще, убедился, а он сразу звонить. Зря только ездили, нет у этих мелких ничего, да и быть не могло.

– А может, в Эрмитаже их тамошним теткам предъявить?

Если мы по каждому звонку будем людей хватать и в Эрмитаж возить, нам ни тетки, ни начальство спасибо не скажут. Там народа ходит – миллионы, как можно кого-то запомнить? Голову надо Веньке твоему открутить и яйца оторвать!

– Они ему и так без надобности, – хмыкнул второй милиционер.

– Ладно, кончаем здесь! – распорядился старший. – А то действительно неприятности могут быть. Если парня забрать с собой, то как бы он в камере не окочурился. В соседнем отделении один раз так было, они год отмыться не могли!

После их ухода Лена обессиленно опустилась на диван. Но долго рассиживаться было некогда, тем более что Денис поднялся с пола и тоже плюхнулся на диван.

– Доволен теперь? – заговорила наконец Лена. – Доигрался?

Он затравленно– посмотрел на нее и отвел глаза.

– Где она? – спросил он спинку дивана. – Куда ты ее дела?

Лена внезапно схватила его за волосы и оттянула голову назад. Заметив, каким страданием налились его глаза, она ощутила прилив прямо-таки садистского наслаждения.

– Я ее выбросила! – процедила Лена. – И ты запомни, запомни навсегда: никакой картины не было. И мы никогда не были с тобой в Эрмитаже. А сейчас мы расстанемся, и если ты попробуешь приблизиться ко мне больше чем на километр, я придушу тебя собственными руками.

Когда хлопнула дверь парадной, Лена заметила, что она не одна на улице. Неподалеку стояла милицейская машина.

– Далеко ли собралась, красавица? – окликнул ее старший из милицейской команды.

– Домой, – буркнула Лена.

– Не боишься одна ночью-то?

– Я маме позвонила, она встретит у подъезда.

– Что же ты не осталась парня своего опекать?

– Пошел он к черту! – в сердцах высказалась Лена. – Из-за его вранья чуть в милицию не попала…

– Садись, мы тебе до дому довезем, – мирно предложил старший.

«Делать им, что ли, нечего, – зло подумала Лена, – лучше бы преступников ловили…»

В растрепанных чувствах ей как-то не пришло в голову, что милиция-то как раз и занимается своим прямым делом – разыскивает пропавшую картину, и чуть было не поймала настоящих преступников.

Мама не ожидала такого быстрого ее возвращения и еще не вышла из подъезда. Лена обрадовалась, что никто не видел, как она выходит из милицейской машины.

Мама встретила Лену упреками, она долго говорила, что девушке из порядочной семьи неприлично возвращаться домой так поздно, и что если ее молодой человек этого не понимает, значит, нужно расстаться с этим молодым человеком немедленно, потому что все равно ничего хорошего из их отношений не выйдет. Нужно прежде всего быть требовательной к себе, говорила мама, и не давать никаких послаблений. Сначала – поздние возвращения, потом – ночевки вне дома, ведь он первый тебя перестанет уважать!

«Господи, какую чушь она говорит! – в раздражении думала Лена. – Видела бы она этого Дениса, который вообще никого не уважает. Правда, теперь выяснилось, что он боится милиции, и это самое противное. Побили, припугнули как следует – и вот, пожалуйста, куда делась вся его бравада?.. Господи, как я его презираю! А если бы мама узнала про картину, как бы она себя повела?»

Лена подумала еще немного под непрерывное ворчание матери, которая детально разбирала все ее сегодняшние проступки, и поняла, что мама, узнай она правду, сама потащила бы ее в милицию сознаваться.

Лена очень любила маму, но иногда, слыша ее ровный, слегка скрипучий голос, она понимала своего отца, который расстался с матерью, когда Лене было двенадцать лет. Отец часто виделся с Леной, радовался этим встречам, помогал деньгами, но о том, чтобы рассказать ему о случившемся, не могло быть и речи – не такие у них были отношения.

Ночью Лене снились кошмары, она плакала и кричала во сне, так что мама прибежала из своей комнаты. Против обыкновения, она не стала выговаривать Лене, что всему виной ее неправильный образ жизни, а просто принесла холодного несладкого чая и посидела возле кровати, пока дочка не заснула.

***

Равиля Ахатовича Каримова часто называли пивным королем.

«Какой я король, – отшучивался он, – самое большее барон. Балоев – вот кто действительно король».

Однако все специалисты по пивному рынку сходились на том, что принадлежащий Каримову пивной завод имени Емельяна Пугачева – один из самых крупных на всем Северо-Западе, очень динамично развивается и завоевывает все большие рынки сбыта.

Равиль был известен как жесткий, но достаточно честный бизнесмен. Он пережил уже не одно покушение, однажды злоумышленники пытались похитить его сына, поэтому Каримов окружил себя надежной, многочисленной охраной. Начальник его охраны Руслан, мрачный низкорослый чеченец, по слухам, был когда-то охранником самого Дудаева, но не выдержал тоскливого ужаса войны и уехал в мирный Петербург.

Руслан не был замешан в особых зверствах, Каримов сделал ему чистые документы и доверял чеченцу, как самому себе.

В Чечне Руслан был контужен, после контузии очень сильно заикался, предпочитая поэтому как можно меньше говорить. Из-за неразговорчивости друзья и подчиненные прозвали его Немым.

Поздним утром к воротам коттеджа Равняя Каримова в Юкках подъехал черный джип «тойота-лендкрузер». Водитель посигналил и, когда в металлической калитке открылся глазок, крикнул:

– Скажи Немому, приехал Муса, с хозяином вашим договаривался о встрече!

Через несколько минут ворота открылись, на подножку «лендкрузера» вскочил парень в бронежилете поверх пятнистого комбинезона, показал водителю джипа дорогу к большому гаражу на десяток машин.

В гараже двери джипа открылись, из него выбрались пятеро гостей – сам Муса и четверо его людей. Бойцы Немого профессионально проверили гостей, охранников проводили в большую столовую, а Мусу – в кабинет хозяина.

Равиль поднялся из-за стола, но не вышел навстречу, и выражение гостеприимства на его лице не было чрезмерным. Он не приглашал к себе Мусу, тот сам настоял на встрече и не был фигурой такого масштаба, чтобы с ним стоило слишком церемониться.

– Чем обязан? – спросил Каримов после обмена любезностями.

– Не буду ходить вокруг да около, – начал Муса, – последний раз, когда мы виделись в этом доме…

«Первый и последний», – хотел было вставить Каримов, поскольку Муса только один раз был у него в гостях, да и то только потому, что его привел с собой крупный северо-кавказский бизнесмен, с которым Каримова связывали деловые интересы.

– Когда мы виделись в этом доме, на меня произвела очень большое впечатление ваша коллекция…

Каримов насторожился: коллекция старинного оружия и произведений искусства была его гордостью, но он далеко не всем гостям показывал ее в полном объеме, поскольку некоторые ее экспонаты попали к нему сомнительными путями и, возможно, из не слишком чистых рук. Неужели теперь эта мелкая шавка попытается его шантажировать?

Но Муса продолжал:

– Поэтому я подумал в первую очередь о вас.

Каримов ожидал продолжения, но гость молчал, как будто сказал уже достаточно. Пауза явно затянулась.

– Подумал… что ты имеешь в виду? – спросил наконец Равиль.

Муса, довольный тем, что, выдержав паузу, сумел заинтриговать Каримова, сказал:

– У меня есть очень интересный экспонат для вашей коллекции.

– Я слушаю. – Равиль настороженно смотрел на своего гостя.

Муса выдержал еще одну паузу и заговорил:

– Вы, конечно, слышали, что из Эрмитажа пропала картина… очень хорошая картина. Картина ценой в миллион баксов.

Равиль молча смотрел на собеседника, ни одним жестом, ни одним звуком не выдавая своей заинтересованности. Муса начал нервничать, спокойствие Равиля приводило его в растерянность: то ли ему неинтересна тема, то ли он просто прикидывается таким невозмутимым.

– Что бы вы сказали, – проговорил наконец Муса, – если бы я предложил вам эту картину?

– Я указал бы тебе на дверь, – ответил Каримов.

– Не торопитесь, Равиль, – Муса забыл о своих тщательно выверенных драматических паузах, заговорил быстро и сбивчиво, боясь, что хозяин прогонит его, и так долго лелеемая сделка не состоится, – не торопитесь. Мы с вами обсуждаем только возможность: что, если бы… Так вот, если бы я предложил вам эту картину за полцены, всего за пятьсот тысяч вместо миллиона… и у вас в коллекции была бы такая вещь, такая редкость – картина из самого Эрмитажа! Такого нет ни у кого, даже у Балоева!

Нет, я не собираюсь даже обсуждать это, – Каримов уже потянулся к звонку, собираясь вызвать охранника и выпроводить назойливого гостя, – я законопослушный человек и не занимаюсь скупкой краденого. Мне ни к чему неприятности с властями.

– Неужели вы думаете, что кто-нибудь узнает об этой сделке? Я потому и обратился к вам, что мы с вами – одной крови, одной веры, мы оба татары… – Муса не знал, что еще сказать, хватаясь за любую соломинку. В качестве последнего аргумента он выложил на стол репродукцию картины Жибера, которой снабдил его Шмыгун. – Да вы только посмотрите, какая вещь!

Рука Равиля, уже почти опустившаяся на звонок, повисла в воздухе. Муса, не веря еще своей удаче, с удивлением смотрел на происходящие с Каримовым перемены. Он не сводил глаз с репродукции, лицо его стало странно бледным и даже чуть осунулось.

– Кто это? – спросил Равиль, будто ни к кому не обращаясь.

– Французский художник, Клод… Жибер, – произнес Муса старательно заученное имя.

Нет, я не о том, – голос Каримова был задумчивым и слегка растерянным, – впрочем, не важно.

Он словно сбросил оцепенение и совершенно другим, деловым и твердым, голосом спросил:

– Сколько, ты сказал, она стоит?

– Пятьсот тысяч, – повторил Муса, почувствовав, что в разговоре наступил перелом.

Отдашь за триста! – жестко произнес Каримов.

– Мы это обсудим с… хозяином картины, – ответил Муса уклончиво, – главное, что вы принципиально согласились.

Он очень хотел бы узнать, почему Равиль Каримов так неожиданно согласился на покупку, но вряд ли он смог бы выяснить, что причиной такого решения послужило поразительное сходство изображенной на картине женщины с некоей Елизаветой Андреевной Голицыной, фальшивой княжной, роковой женщиной, в которую был страстно влюблен пивной барон Каримов.

***

У Андрона Аскольдовича Аристархова было скверное настроение. Причиной этого настроения послужил телефонный звонок. Ему позвонил и назначил встречу человек, с которым профессора Аристархова связывали длительные и сложные отношения, человек, которому профессор в значительной степени был обязан своим благосостоянием. Тем не менее профессор не любил этого человека и боялся его.

Андрон Аскольдович вошел в известный и чрезвычайно респектабельный бар на одну минуту позднее назначенного срока – вроде бы и достаточно точен, и вместе с тем не спешит, не суетится.

Жан-Поль уже сидел за угловым столиком – миниатюрный сухощавый француз неопределенного возраста, небрежная элегантность, доступная только очень богатым людям, проявлялась в каждой детали его облика, от платиновой «омеги» на запястье до галстука ручной работы от «Гуччи».

Компаньоны обменялись приветствиями и улыбками, сердечными, как волчий оскал. Вышколенный официант поставил на столик два бокала скотча со льдом и растворился в полутьме бара, как будто его никогда здесь не было. Аристархов сел и закурил. Курил он чрезвычайно редко, заботясь о своем здоровье, но присутствие Жан-Поля так действовало на его нервы, что хотелось успокоить их привычными неторопливыми движениями.

– Я не знал, что вы в Петербурге, – наконец нарушил Аристархов молчание, – это для меня приятный сюрприз.

Не преувеличивайте, дорогой профессор, ваша радость не выглядит натуральной, – ответил Жан-Поль на прекрасном русском языке. Жан-Поль и был русским, сыном полковника НКВД, закончил в свое время институт инъяз, ВПШ и сделал довольно успешную номенклатурную карьеру. Одно время даже занимал пост секретаря по идеологии одного из райкомов партии. Именно на этом посту познакомился Жан-Поль, тогда еще Иван Павлович, с профессором Аристарховым. У профессора тогда были неприятности, очень большие неприятности, связанные с его пагубной слабостью к смазливым молоденьким студентам. По тем временам он вполне мог не только лишиться работы, но и загреметь на значительный срок в места с крайне тяжелым климатом, а учитывая грозившую ему статью и отношение к этой статье уголовной общественности, запросто мог оттуда не вернуться. Но у него нашлись общие знакомые с Иваном Павловичем, как тогда звали Жана-Поля, и профессор очень убедительно отблагодарил его, намекнув, что и в дальнейшем может быть полезен.

Иван Павлович сумел чудодейственным образом замять скандал, но с тех пор профессор Аристархов постоянно чувствовал у себя на горле железные пальцы номенклатурного покровителя.

Когда в стране грянули перемены, Иван Павлович не стал, как многие его товарищи по партии, искать свое место в новой системе, а сумел оторвать свой маленький, но вполне увесистый слиток пресловутого «золота партии» и оказался в благословенной Франции с новыми безупречными документами. Тогда-то он и стал Жан-Полем. Андрон Аскольдович Аристархов вздохнул с облегчением, вообразив, что железные пальцы навсегда отпустили его горло. Но, как выяснилось, радовался он рано.

Профессор нашел в новых экономических условиях свою нишу, организовав замечательный конвейер по бесплатному изготовлению копий шедевров живописи. Первый раз он достаточно успешно реализовал свой товар на главном европейском художественном рынке – в Париже. Но когда он приготовил к отправке вторую партию, у него, в квартире раздался звонок. Профессору передали привет от старого знакомого, и несколько дней спустя состоялась встреча с подданным республики Франции Жан-Полем. Во время этой встречи старый знакомый популярно объяснил Аристархову, что бизнес – вещь хорошая. Но без него, Жан-Поля, дела в Париже могут пойти куда как плохо. Аристархов снова почувствовал на горле железные пальцы. Правда, со временем он привык к этому неприятному ощущению и как-то даже перестал эти пальцы замечать, но Жан-Поль нет-нет и напоминал ему о своем присутствии. Вот и сейчас он сидел за столиком напротив Андрона Аскольдовича, маленькими глотками пил виски и говорил:

– Я здесь по другим делам, профессор, но заодно решил увидеться с вами. У вас проблемы? Почему вы не исполнили один из заказов?

– Какой заказ? В чем дело? – суетливо переспросил Аристархов, самой манерой выдавая страх перед собеседником.

– Вы прекрасно знаете, какой заказ, – неторопливо проговорил Жан-Поль, – Клод Жибер, «Бассейн в гареме». Вы меня подводите.

Но вы же понимаете, мой друг! – профессор нашел линию поведения и заговорил увереннее. – Оригинал картины украли из Эрмитажа, и в этих обстоятельствах вывозить копию было бы небезопасно. Это может привлечь ненужное внимание к нашему бизнесу. Я уж не говорю о том, что будет очень трудно доказать, что мы вывозим копию, а не оригинал.

– Не раздражайте меня, профессор, – прервал Жан-Поль собеседника, – и не пытайтесь казаться глупее, чем вы есть. С таможней у нас прекрасные отношения, а вывозить копию в натуральном виде никто вас не заставляет. Вы уже неоднократно вывозили картины под слоем наскоро выполненной третьесортной мазни, так что нечего сейчас изображать невинность. Сделаете еще раз. У меня на эту копию есть уже покупатель, не согласный ни на какую замену.

Жан-Поль давно уже ушел, а профессор Аристархов все сидел за столиком, прикрыв бесцветные глаза тяжелыми веками римского патриция. Каждая встреча с этой номенклатурной сволочью на некоторое время выбивала Аристархова из седла, лишала его уверенности и чувства собственного достоинства. Он как в забытые советские времена ощущал себя мелкой сошкой, винтиком большой машины, вынужденным бесконечно совершать одни и те же бессмысленные движения. Профессор снова чувствовал себя рабом.

Несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув, Андрон Аскольдович сбросил с себя отвратительное оцепенение, открыл глаза. Он снова был готов к борьбе, снова стал самим собой. Словно почувствовав это, рядом с ним безмолвно возник официант, самой своей подобострастной позой подчеркивая значительность уважаемого клиента.

– Счет! – коротко бросил Аристархов. Он знал уже, что нужно делать. Он вспомнил Мишу Рувимчика.

***

Михаил Ильич Рувимчик был рядовым преподавателем Академии художеств. Несмотря на незаурядные способности и трудолюбие, он не имел ни степени, ни звания: он просто ничего не успевал.

Михаил Ильич непрерывно женился.

Все его друзья и знакомые потеряли счет женам Рувимчика. Эти жены были совершенно одинаковые – маленькие, пухленькие, светленькие, с круглыми голубыми глазами и ямочками на щеках. Казалось абсолютно непонятным, зачем менять одну пухлую голубоглазую жену на другую такую же, но Рувимчик проделывал это с неизменным упорством на протяжении двадцати лет. Наконец его давний знакомый, сплетник и злопыхатель Митя Дрозд придумал логичное объяснение этой привычке жениться. По его теории у Миши был неизменный идеал женщины, и, встретив его в жизни, Рувимчик воспламенялся, устремлялся к этому идеалу, потом, как честный человек, женился… А затем начиналась постепенная трансформация: став женой, очередная голубоглазая куколка все больше и больше отходила от идеала. Домашнее хозяйство, пеленки, бессонные ночи накладывали на нее свой отпечаток, она понемногу утрачивала нежную припухлость губ, фарфоровую белизну кожи… Она еще не успевала состариться, но Рувимчик не хотел и не мог этого дожидаться – он уже находил новое воплощение идеала, и все начиналось сначала, причем все его жены одаривали его детьми.

В его пользу говорило то, что всех своих детей он любил и старался помогать всем своим брошенным женам. Конечно, на это не хватило бы никаких заработков, и Михаил Рувимчик непрерывно рыскал по городу в поисках халтуры.

Поэтому-то Андрон Аскольдович Аристархов и вспомнил о нем: Рувимчик – прекрасный копиист, не отказывается ни от какой работы и держит язык за зубами.

Найти его было проще простого: Аристархов взглянул возле деканата на расписание занятий и зашел в мастерскую за пять минут до перерыва.

Рувимчик, как всегда, куда-то спешил, но, услышав о деньгах, мгновенно загорелся. Когда Аристархов вынул репродукцию, с которой нужно было сделать копию, в глазах Михаила Ильича появилась тоска: во-первых, делать копию с репродукции, а не с оригинала – тяжелая задача, во-вторых, все слышали о краже картины из Эрмитажа и то, что копировать нужно было именно эту работу Жибера, наводило на смутные подозрения. Но когда Андрон Аскольдович назвал цену, которую готов был заплатить, Рувимчик пересчитал ее в памперсы, детское питание и одежду для детей подросткового возраста и, отбросив всякие сомнения, взял репродукцию. Деньги ему, как всегда, были остро необходимы.

– Когда сможешь закончить заказ? – спросил Аристархов.

– Неделя нужна, с сомнением в голосе ответил Михаил Ильич, понимая, что ставит перед собой очень жесткий срок.

– Какая неделя? – чуть не завопил Аристархов. – Остальные картины уже ушли, крайний срок – послезавтра! Миша, ты меня без ножа режешь! А если я удвою гонорар?

В глазах Рувимчика вспыхнуло революционное безумие, какое, должно быть, вело Павла Корчагина на строительство узкоколейки, и он кивнул:

К послезавтрему сделаю. День, две ночи, еще сегодняшний вечер – должен успеть. – И он кинулся в свою мастерскую, отбросив все остальные дела.

***

Лена потащилась в школу с больной головой и на голодный желудок, потому что не могла заставить себя ничего съесть, а от запаха кофе у нее случился приступ тошноты. Хорошо, что мама уходила раньше, а то не миновать бы новых упреков. В коридоре она взглянула на себя в зеркало и ужаснулась: чужое незнакомое лицо, беспокойно бегающие больные глаза… Следует немедленно успокоиться, а не то каждый встречный милиционер сразу же заподозрит в ней преступницу.

В школе Лена совершенно не слушала преподавателей и отпросилась с последнего урока, соврав, что у нее очень болит голова. Учитывая ее внешний вид, классная руководительница без колебаний отпустила Лену домой.

Однако идти в пустой дом было невыносимо. Сидеть там, вздрагивать от каждого телефонного звонка и думать о картине – это было выше Лениных сил. Она сказала Денису, что выбросила картину, но на самом деле это было не так. Она просто спрятала ее в первое попавшееся место – там, в подвале под баром. И если сегодня или завтра кто-то случайно найдет картину, а возможно, это будут представители милиции, то сразу же начнут подозревать Дениса, а с ним попадет в виноватые и она, Лена.

«Проклятую картину нужно достать из подвала и сжечь! – внезапно со злобой подумала Лена. – И наплевать, что это национальное достояние и произведение искусства. Я не собираюсь садиться в тюрьму из-за какого-то Клода Жибера! Моя вина только в том, что согласилась пойти в Эрмитаж с этим подонком Денисом. За это не наказывают годами тюрьмы!»

Ноги сами понесли ее к тому бару, где они были вчера вечером с Денисом. Надвинув на глаза капюшон куртки, Лена проскочила мимо входа, надеясь, что по дневному времени в баре пусто и ее никто не заметит. Осторожно обойдя дом, она оказалась в узком переулке, где вчера стояла машина бандитов. Вот и дверь служебного входа в кафе. Там тоже никого не было.

Борясь с сильнейшим желанием оглянуться по сторонам, Лена вошла в подъезд. Дверь в подвал, как и вчера вечером, была приоткрыта. С замиранием сердца Лена стала спускаться по осклизлым ступенькам. Снова пахнуло сыростью и еще чем-то очень неприятным. Лена завернула за угол и остановилась пораженная. В свете тусклой подвальной лампочки, горевшей где-то под потолком, она увидела, что та дыра в стене, куда вчера вечером она сунула свернутую картину, теперь была аккуратно заштукатурена. Раствор был совсем свежим, потому что не успел высохнуть. Рядом стояло корытце, в каких рабочие разводят цемент, и валялись мастерок и лопата.

Лена окаменела, глядя на заделанную дыру невидящими глазами. И тут раздались шаги, веселый матерок, и в подвал вошли двое разбитных мужичков в заляпанной рабочей одежде.

– Ты чего тут делаешь, девонька? – изумленно воскликнул один.

– Я… – Лена проглотила комок в горле и заговорила хрипло. – Я… котеночка тут не видали? Серенький такой, с белыми лапками… Потерялся…

Ну, девочка, простись со своим котенком! – весело заговорил работяга помладше. – Тут три дня назад знаешь, как кипяток хлестал из трубы? Всех котов и крыс сварило к чертовой матери! Тут крысы были – размером с кошку, так что либо они твоего котеночка съели, либо суп из него получился.

Лена почувствовала, что сейчас упадет от отвращения. Что она делает в этом жутком подвале рядом с ухмыляющимися гнусными рожами?

Очевидно, старший из рабочих заметил, что с ней творится, и одернул своего напарника.

– Не болтай ерунды, видишь, девчонка боится! Не слушай его, девочка! – обратился он к Лене. – Не было тут твоего котенка. И воды горячей всего по колено было, так что все крысы убежать успели, одну только мы нашли. Так что иди, только не ходила бы ты по подвалам-то одна, все же не дело это… – Он осуждающе покачал головой, но Лена этого уже не видела, она неслась наверх, перескакивая через ступеньки и опомнилась только когда вдохнула полной грудью свежий весенний воздух.

Она летела домой, не разбирая дороги, потому что перед глазами стояла жуткая картина: в подвале из трубы хлещет горячая вода, и крысы, те, что не успели убежать, с визгом тонут в ней и всплывают, уже дохлые, кверху распаренным красным брюхом.

Чувствуя, что сейчас упадет, Лена остановилась и огляделась. До ее дома было совсем недалеко, она пошла медленнее, дыша полной грудью. Сердце кололо, и в ушах стоял звон. Никогда раньше она не чувствовала себя так плохо.

С трудом доковыляв до парадной, она взялась за ручку двери и, заметив женскую фигуру у лифта, решилась подойти. Если бы там стоял мужчина, пришлось бы тащиться пешком на шестой этаж – садиться в лифт с незнакомыми мужчинами ни одна нормальная девушка не станет. Сегодня идти пешком не было сил, и Лена вошла в лифт.

– Вам какой! – не оборачиваясь, спросила она.

Да ты что, Лена, меня, не узнаешь? удивилась соседка. – Мне на пятый…

– Ох! – очнулась Лена. – Здравствуйте, тетя Надя.

– Здравствуй, здравствуй! – соседка с пятого этажа окинула Лену пристальным взглядом. – Ты хорошо себя чувствуешь? Что-то бледненькая, ничего не болит?

Да все в порядке, – выдавила из себя Лена, но тут лифт резко тронулся, к горлу ее подступила тошнота, лампочка, и без того светящая вполнакала, заволоклась дымкой, и Лена тихо сползла на грязный пол кабины.

Очнулась ода оттого, что кто-то легонько похлопывал ее по щекам.

«Где я? – в панике подумала Лена. – Что со мной произошло?»

– Вот, так-то лучше, – приговаривал над ней знакомый голос, – открывай глаза, не притворяйся.

Лена открыла глаза и увидела соседку с пятого этажа Надежду Николаевну. Она огляделась и узнала комнату: очевидно, тетя Надя привела ее к себе, вернее, не привела, а притащила, учитывая Ленино состояние.

– Что со мной было? – выговорила Лена непослушными губами.

– Обморок, – спокойно ответила тетя Надя, обычный обморок.. Это бывает у женщин… в некоторых случаях.

Как ни была Лена расстроена, она почувствовала в ее словах некоторую подоплеку и расстроилась: на что это соседка намекает? Не хватало еще, чтобы по дому пошли сплетни. Хотя тетя Надя никогда особенно не сплетничала, за что мать ее уважала, они даже общались.

– Я, наверное, переутомилась… – запинаясь, заговорила Лена, – да еще с утра ничего не ела…

– Угу, а еще весенний авитаминоз и юношеская вегето-сосудистая дистония, – в тон ей продолжила тетя Надя. – Девочка, да я ведь ни о чем не спрашиваю, это твое дело. Только если у тебя проблемы, то обязательно расскажи матери. Нельзя такое одной переживать.

Представив, как мама будет реагировать на ее проблемы, Лена совсем сникла.

– Дала бы я тебе коньячку для поддержания сил, да уж и не знаю, можно ли… – с сомнением в голосе тянула Надежда.

Да бросьте вы, теть Надя, – вскрикнула Лена, – совершенно у меня не то, что вы думаете! У меня неприятности, это верно, огромные неприятности, но одно я точно знаю, что не беременна!

– Ты уверена? – повеселела тетя Надя. – Конечно, в твоем возрасте… но некоторые девицы прямо в школе рожают…

– Я не из таких, – вздохнула Лена.

– Ну и слава Богу! – расцвела тетя Надя. – Прямо гора с плеч! Тогда идем на кухню.

Она налила Лене микроскопическую рюмочку коньяку, а потом положила на тарелку всякой еды, которую спешно достала из холодильника, – кусок горбуши собственного засола, ветчину, сыр, две котлеты…

При виде еды у Лены проснулся зверский аппетит, о тошноте она и не вспоминала.

– Вот так, – радовалась тетя Надя, намазывая маслом для Лены солидный кусок булки, – сытная еда и спиртное хоть и вредны, но снимают стресс, ишь как ты порозовела. Теперь и все твои неприятности выеденного яйца не стоят.

– Нет, – Лена отложила вилку, – сами собой они не пройдут. Ой, тетя Надя, вам не представить, что со мной случилось!

– Подожди-ка, я тебе чая крепкого налью, тоже полезно.

Надежда налила две чашки горячего душистого чая, придвинула Лене тарелку с двумя сухими пирожными. Лена откусила сразу половину своего и запила чаем. Надежда же разрезала свое пирожное пополам, потом подумала немного и с сожалением разрезала одну половинку еще на две части. Отщипнув микроскопический кусочек, она приготовилась слушать.

«Будь что будет! – думала . Цена. – Я больше не могу держать это в себе…»

И она рассказала внимательно слушающей соседке все, что случилось с ней три дня назад, вернее, еще раньше, когда она на дискотеке познакомилась с Денисом.

Надежда слушала, машинально прихлебывая остывший чай. Лена рассказывала совершенно невероятную историю. Девчонка фантазирует! Хотя… Надежда знает эту девочку с детства. Она живет в этом доме уже без малого двадцать лет, и с Лениными родителями познакомилась еще до рождения их дочери. Нельзя сказать, что они близко знакомы, но все же двадцать лет встречаться по утрам на трамвайной остановке, а вечерами – у кабины лифта, что-нибудь да значит. К тому же рядом с Надеждой, через стенку кухни, живет соседка Мария Петровна, которая всегда знает все обо всех жильцах не только их парадной, но и всего дома. И даже почти всего двора, потому что у Марии Петровны собачка – скотч-терьер Тяпка, всеобщий любимец. А с собачкой, как известно, нужно много гулять. У соседки характер общительный, у собачки тоже. Плюс – острая наблюдательность и умение свои наблюдения анализировать. Надо отдать должное Марии Петровне – она никогда не говорит о людях плохо. И даже если и рассказывает Надежде о каких-нибудь неблаговидных поступках соседей, то никак не выражает своего к этому отношения. Но между делом сообщает немало фактов. Надежда всегда слушает болтовню соседки вполуха, но кое-что в памяти откладывается. Так и сейчас, она прикинула в уме, что знает о верхних соседях?

Была обычная семья, в меру дружная, в меру обеспеченная. Никогда не слышали соседи из их квартиры скандалов. Года четыре назад Ленины родители развелись. Отец переехал, а Лена с матерью остались в этой квартире. И тоже все было тихо-мирно, никаких ссор и раздела имущества. Ленина мать если и имела подруг, то не в доме, с соседками не делилась своими женскими проблемами. Девочка у нее росла серьезная, хорошо училась, готовилась к поступлению к университет. Надежда вспомнила: в прошлом году Лена потеряла ключи от квартиры, а мать ее куда-то уезжала на два дня, и Лена жила у Марии Петровны – не бросать же девчонку на улице. Вот тогда они с Надеждой и познакомились поближе, поболтали вечерком. Надежде девочка понравилась серьезностью и рассудительностью. И хотя видно было уже сейчас, что девочка хорошенькая, а вырастет при надлежащем уходе из нее просто красавица, зоркие глаза Марии Петровны не могли заметить ничего предосудительного – бывали у нее друзья, мальчики, конечно, заходили, но все было прилично, никаких гулянок и топтаний в подъезде.

Но все же, неужели так легко украсть картину из Эрмитажа? Да запросто, ответила Надежда самой себе. Там, как и везде у нас, бесхозяйственность и безответственность, все делается по инерции. Вот и дождались, что уперли картину среди бела дня. И кто? Никакие не преступники-рецидивисты, не мафия, а дети. Вернее, один наглый и шустрый несовершеннолетний мерзавец.

Лена описывала уже, как Денис стал совершенно невменяем, когда услышал по телевизору, что картина, которую они, то есть он украл, стоит миллион долларов.

– Вранье! – перебила Надежда. – У меня знакомый есть, он в Академии художеств раньше преподавал, так он говорит, что красная цена той картине – тысяч пятьдесят, долларов, конечно.

– А зачем же они про миллион врали? – ахнула Лена.

– Кто их знает, – Надежда пожала плечами, – милиция разве в искусстве разбирается? Кто-то ляпнул, они и повторили. А может, еще какие-нибудь у них были причины… Только пятьдесят тысяч долларов для твоего Дениса тоже огромные деньги, так что он все равно бы завелся и глупостей наделал.

– Да, начал трепаться как полный идиот, переговоры, видите ли, вел о продаже картины. Удивляюсь, как ему поверили те бандиты, впрочем, они такие же дураки, как он, – вздохнула Лена.

Она подробно рассказала о том, как в квартире Дениса побывала милиция.

– А они-то откуда узнали? – Надежда даже всплеснула руками, отчего рыжий кот Бейсик, удобно устроившийся у нее на коленях, очнулся от сладкой дремы и с негодованием спрыгнул с колен хозяйки.

– Вот и я все думала, откуда милиция узнала, – заговорила Лена, – а потом сообразила, что это бармен им сообщил. Он… как это, осведомитель. Вот подслушал, как те бандиты у Дениса про картину спрашивали, и сообразил, чем дело пахнет. Он еще раньше за нами следил и все косился, прислушивался… отвратный тип!

– Невероятно! – Надежда Николаевна одним махом отправила в рот следующую четвертинку пирожного. – Рассказывай, рассказывай дальше! Только ничего не пропускай.

И Лена долго пересказывала ей, как она общалась с представителями милиции.

– Ну, девочка, ты просто гений! – восхитилась Надежда. – Так ловко сумела с ними справиться. А что, действительно нельзя допрашивать несовершеннолетних после одиннадцати часов?

– Понятия не имею, – Лена пожала плечами, – но раз они поверили, значит, правда. А вы, Надежда Николаевна, мне верите? Верите, что я ничего не придумываю?

Надежда в задумчивости уставилась на оставшуюся половину пирожного, потом решительно встала, налила себе еще чая, быстро съела пирожное и отставила чашку.

– Верю! – твердо ответила она. – Во-первых, придумать такое невозможно, а ты всегда была девочкой серьезной, во-вторых, я вчера вечером видела, как тебя подвезли на милицейской машине. И, кстати, очень этому удивилась. А теперь не удивляюсь. Но все же… больно гладко получается. Денис ловко эту картину украл, ты ловко спрятала ее в подвале. Хорошо бы на нее посмотреть… хотя если я возьму ее в руки, то немедленно стану соучастником кражи. Но… велик соблазн, а человек слаб. – Она весело рассмеялась. – Да и не место картине в гнилом подвале.

– Да вы же главного не знаете! – Лена вскочила с места, в свою очередь согнав с колен устроившегося поспать кота Бейсика, чем вызвала бурю недовольства – хозяйке Бейсик прощал такое недостойное поведение, а посторонним людям прощать не собирался. Негодующе фыркнув, кот удалился в комнату плавным шагом, держа строго вертикально пушистый рыжий хвост.

– Что еще произошло? – встревожилась Надежда.

– Сегодня я пошла в тот подвал, и, представляете, они заделали ту дырку! То есть раньше они стенку сломали, чтобы до трубы добраться, а теперь снова заштукатурили! И картина осталась там!

– Ты уверена, что ее никто не видел?

Уверена, ее из-за трубы не достать так просто, если не знаешь, не заметишь.

– Замуровали, значит, – резюмировала Надежда Николаевна. – Тебя там кто-нибудь видел?

– Да видели работяги, я им наврала, что котенка ищу, – отмахнулась Лена. – Они стали издеваться, страсти разные рассказывать, я от этого и в обморок упала.

– Слишком много на тебя в последнее время свалилось, – согласилась Надежда, – вот нервы и не выдержали. А вообще-то ты зря туда ходила, бармен этот мог тебя заприметить.

– Зато теперь вопрос решился сам собой! Как говорится: нет картины – нет проблемы.

– Да… – задумчиво пробормотала Надежда, глядя на пустую тарелочку от пирожных. – Вот в этом, девочка, ты глубоко ошибаешься. Лежит она, эта картина, замурованная в стену, и, как говорили в старинных романах, ждет своего часа. Лет эдак через пять, а учитывая аварийное состояние нашей канализационной системы, и гораздо раньше, труба снова может прохудиться на том же месте. И картину найдут, если она не сгниет, конечно.

– Не сгниет, – мрачно проговорила Лена, – она в полиэтиленовом пакете.

И как только ее найдут, карусель вполне может завертеться снова – милиция начнет искать виноватых. Но вообще-то, если здраво рассуждать, то тебе нужно бояться не этого. Если даже картину найдут какие-нибудь работяги, то могут просто не обратить внимания, кинут куда-нибудь, во всяком случае, в милицию сообщать не будут. Это сейчас каждый ребенок знает, какую из Эрмитажа украли картину и что на ней изображено. А скоро все про это забудут – мало, что ли, других новостей! Вон, говорят, квартплату скоро опять повысят.

– А чего же мне тогда бояться?

Не чего, а кого, – Надежда наставительно подняла палец, – а бояться тебе надо твоего знакомого молодого человека Дениса, вернее, не его самого, а его длинного языка. И еще его скверного характера. Вот придут к нему домой обманутые бандиты, изобьют посильнее прежнего и проболтается он им о тебе и о картине. Или милиционеры допросят Дениса с пристрастием. Тебя с ним не будет, он и расколется. Все расскажет, как было. А уж с его слов и тебя, не дай Бог, прихватят. И как почувствуют они там в милиции, что дело их правое, так за тебя возьмутся, что хочешь не хочешь, а признаешься, что была с Денисом. Вот и все, можно дело передавать в суд.

– Что вы меня пугаете? – вскричала Лена. – Только я успокоилась…

– Что успокоилась – хорошо, но на достигнутом успокаиваться нельзя, – выдала Надежда Николаевна не очень осмысленную фразу.

От выпитого коньяка и от сытной еды Лена пришла в благодушное настроение, а уж когда она решилась снять с души такой груз, то ей совсем полегчало. И вот теперь соседка развеяла ее иллюзии.

– Что же делать? – спросила Лена упавшим голосом.

– А вот я тебе скажу, – спокойно ответила Надежда, – картину нужно вернуть в Эрмитаж.

– Как – вернуть?!!

– Так и вернуть. Не связываться ни с какой милицией, а просто подбросить. Этим мы сразу убьем двух зайцев: народное достояние возвратится, так сказать, по месту жительства, и у милиции пропадет стимул. Сначала украли, потом подбросили – и дело в шляпе! Конечно, интересно, для какого беса, как говорила моя бабушка, все это было сделано, но из интереса никакая милиция работать не станет. У них забот по горло, они это дело по факту кражи быстренько закроют, и Дениса твоего никто слушать не станет. Разве что бандиты при встрече еще раз морду набьют, так поделом ему!

– Насчет Дениса полностью с вами согласна! – обрадовалась Лена. – Только, во-первых, как теперь картину из стены выцарапать, а во-вторых, как ее в Эрмитаж подбросить. Вы меня простите, Надежда Николаевна, но я в Эрмитаж больше ни ногой. Я как только к двери подойду, так сразу по лицу охрана все поймет. И арестуют меня прямо на месте. И потом… вы говорите «мы». Значит, вы мне поможете?

– Гм… – замялась Надежда на долю секунды.

– Вы простите, что я на вас все это вывалила, – заторопилась Лена, – но как-то не к кому было обратиться.

– Я понимаю, – Надежда погладила Лену по руке, – ты и так хорошо держалась все это время. И не беспокойся, я тебе как-нибудь помогу, сделаю все, что в моих силах. Во всяком случае, ты можешь быть уверена, что никто от меня ничего не узнает.

Лена промолчала, опустив голову.

– Да, – задумчиво продолжала Надежда, – тут проблем много. Но мы вот что сделаем: ты иди сейчас домой, отдохни, выспись как следует, а я тут помозгую. Ни с кем в разговоры не вступай, Денису не звони.

– Еще чего! – фыркнула Лена.

– А завтра начнем претворять наш план в жизнь. Тянуть с этим делом никак нельзя – как бы Денис не разболтался. Вот угораздило тебя связаться! – в сердцах добавила Надежда.

Лена только покаянно вздохнула.

Оставшись одна, Надежда Николаевна Лебедева задумалась, однако не о том, как претворить план в жизнь, а о моральных аспектах этого дела.

На этот раз она превзошла самое себя. Ее способность притягивать к себе всевозможные криминальные события на этот раз просто зашкалила. Раньше эти пресловутые криминальные события происходили с родственниками Надежды и ее многочисленными знакомыми. И она не могла оставить в беде хороших людей, а следовательно, рвалась распутать очередную криминальную загадку, даже если разгадка была сопряжена с риском для ее, Надеждиной, жизни.

Нынче же, в общем-то, не было никакой загадки, все было просто и ясно до безобразия. Безобразие заключалось в том, что Надежда Николаевна Лебедева собиралась нарушить закон. Долг законопослушного гражданина требовал, чтобы она, выслушав невероятную Ленину историю, немедленно сдала девчонку в милицию. Но Надежда никак не могла этого сделать, ей жалко было Лену. Девочка пострадала по собственной глупости – связалась с подонком. Нельзя за это наказывать так сурово, но в милиции ведь разбираться не станут. Мать у Лены неплохая женщина, только немножко зануда. Денег на взятки у нее нет, так что она молча, не жалуясь, будет нести свой крест и ждать дочку из тюрьмы.

Надежда поежилась. Нет, она не может такого допустить. Черт с ним, с законом, совесть замучает до конца жизни! Представив себе, что сказал бы, узнав про такое, ее муж Сан Саныч, Надежда приуныла. Он и так вечно недоволен, что она постоянно ввязывается в криминальные истории. Причем упорно утверждает, что это она сама суется, куда ее не просят. Другому человеку, мол, и в голову не придет искать в событиях, происходящих с ним, странные совпадения, а у его жены Надежды голова работает только в одном направлении. Справедливости ради следует отметить, что так резко муж разговаривал с Надеждой крайне редко, только когда сердился. А сердился он оттого, что очень беспокоился за жену, у него были на это причины.

Но Надежда Николаевна не могла отказать себе в удовольствии распутать очередное криминальное событие, случившееся с ее знакомыми. Чтобы не волновать мужа, Надежда просто перестала ему рассказывать о своих делах, оправдываясь в душе тем, что никакого преступления она сама не совершала, что совесть ее чиста, а насчет риска для ее жизни муж сильно преувеличивает. Но теперь у него будет полное право упрекать жену в неповиновении властям и нарушении закона. Разумеется, если он узнает о ее действиях.

Надежда подумала еще немного и решила не расстраиваться раньше времени, а лучше сосредоточиться на деталях. Каким образом вытащить картину из стены, она примерно представляла, а вот с Эрмитажем пока было неясно. Она проворочалась всю ночь, то вставала с дивана, чтобы пошире открыть форточку, то, замерзнув, совсем ее закрывала, так что муж сонно ворчал на нее, а кот вообще ушел спать на кресло, потому что уважающему себя коту в таких условиях спать невозможно.

Лена же в эту ночь спала крепко и без сновидений, утром не пошла в школу, спустилась пешком на пятый этаж и позвонила в квартиру к Надежде Николаевне Лебедевой, муж который, как всегда, отбыл с утра пораньше на работу, таким образом, никто не мог помешать их приготовлениям.

– Я тут подумала, – начала Надежда, – и хочу предложить тебе вот такой план. Допустим, вытащили мы картину из подвала. Дальше нужно сделать все очень быстро, чтобы она в руках у нас оставалась как можно меньше времени – береженого Бог бережет. Насчет Эрмитажа ты, пожалуй, права – сейчас туда соваться не следует. Там милиция такой шухер навела – мышь не проскочит. Просто так картину оставить на подоконнике нельзя – заметят, да и пройти с ней внутрь страшно. Если попросим передать сверток в отдел французской живописи, то не примут – они боятся взрывчатки, попросят развернуть, предъявить… Это не годится.

– А что же делать? – огорчилась Лена.

– А вот что, – невозмутимо отвечала Надежда, – ночью меня осенило. Картину эту подсунем мы в Академию художеств. Причем не просто так, а какому-нибудь видному профессору. Надо сделать так, чтобы он нашел ее в присутствии большого количества людей.

– Как это?

Вот, подают ему студенты работы. И вдруг среди них – холст Клода Жибера «Бассейн в гареме»! Начинается всеобщая паника, потому что если не сам профессор, то кто-нибудь из студентов обязательно картину узнает. Незамеченной она не сможет остаться, и спереть никто не сопрет, потому что свидетелей много.

– А дальше?

– А дальше они вызывают милицию и сдают картину. Те начинают расспрашивать, откуда картина могла появиться, никто, естественно, не признается. Таким образом картина рано или поздно попадает обратно в Эрмитаж.

– А если подумают на честных людей, на студентов, например?

– Да у них там проходной двор, а студенты всегда отопрутся.

– Вы считаете, что я должна это сделать? – упавшим голосом спросила Лена.

– Именно ты, и я объясню почему, – твердо ответила Надежда. – Там молодых девиц среди студентов навалом, а вот такой тетей, как я, кто-то может заинтересоваться. Начнут спрашивать: «А вы, дама, куда, да к кому, да что вам здесь нужно?» В общем, я могу вызвать нездоровый интерес. А вот в подвал, где ты картину оставила, я одна пойду, только место покажи.

– Страшно, – поежилась Лена, но под строгим взглядом соседки постаралась взять себя в руки.

– Некогда бояться, нужно дело делать! – приказала Надежда.

Лена взглянула на соседку повнимательнее и увидела, что тетя Надя сегодня оживлена и глаза ее блестят, как у молодой. Впрочем, что это она, тетя Надя никогда не казалась ей старой, хоть и была старше ее матери лет на восемь.

Значит, так! – командовала Надежда. – Прежде всего нужно тщательно продумать свой внешний вид.

Она выскочила в прихожую и вскоре вернулась в комнату с ворохом одежды.

– Вот в этой куртке я езжу на дачу. Она немного поношенная, но чистая и не рваная.

Надежда надела длинную стеганную куртку серо-зеленого цвета и поглядела в зеркало.

– Зачем вам этот маскарад? – полюбопытствовала Лена.

В такой курточке я смогу сойти за какое-нибудь мелкое местное начальство – техник из ЖЭКа или мастер участка. Как еще они там называются, не знаю. Знаешь, приходят такие тетки на работу в приличных пальто, а потом переодеваются в старое, чтобы по подвалам хорошую одежду не трепать.

Надежда вдруг сорвалась с места, полезла в ящик письменного стола и через некоторое время отыскала там тюбик старой ярко-красной помады.

Знаю, что не идет мне, – усмехнулась она, заметив в зеркале Ленин критический взгляд, – но так больше на техника из жилконторы похоже. Сюда бы еще вязаную шапочку серо-буро-малинового цвета, – мечтательно добавила она, – или берет мохеровый… У меня, знаешь, с детства отвращение к вязаным шапочкам, а береты просто ненавижу. Кажется, если берет такой надену, сразу старухой стану. Так что дома ничего такого не держу.

Постойте-ка! – Лена сорвалась с места и выбежала из квартиры.

Она вернулась минут через пять, и в руках у нее был пресловутый мохеровый берет темно-розового цвета.

– Кто там в малиновом берете вошел в подземный переход? – веселилась Надежда и вдруг осеклась: – Извини, я не хотела насчет старости, это ведь твоей мамы берет…

– Да ладно вам, тетя Надя, – Лена махнула рукой, – сейчас не об этом нужно думать.

– Замок там есть на двери подвала?

– Раньше не было, сейчас я уж и не знаю…

– Нужно надеяться на лучшее, – сказала Надежда и стерла ярко-красную помаду. – Берем с собой куртку и берет, выходим по одному, чтобы соседи ничего не заметили.

Надежда с Леной медленно шли по переулку, в который выходила дверь нужного подъезда.

– Вон там, видите? – шептала Лена. – Входите, направо будет дверь подвала, а прямо – черный ход кафе. Сейчас он, наверное, закрыт – слишком рано. Рискнем?

– Рискнем, – согласилась Надежда.

В подъезде было сумрачно и тихо. Пахло помойкой, а из кафе несло почему-то подгоревшей гречневой кашей.

– Каша-то тут при чем? – шепотом удивилась Надежда.

Лена потянула ее за рукав и остановилась: на двери висел большой амбарный замок.

– Ай, как плохо! Как же теперь?

– Спокойно! – Надежда подергала замок, и – о чудо! – оказалось, что замок висит просто так и закрыть его давно уже нельзя.

На всякий случай Надежда вообще вытащила замок и положила его в уголке под ступеньку.

– Так и думала, что замок бутафорский, – ликовала Надежда, – небось ключ давно потеряли, потому и не закрывают. Теперь уходим отсюда быстро!

Во дворе она внезапно остановилась и уставилась на странную машину, стоящую в дальнем углу.

– Определенно нам сегодня везет! Ты знаешь, что это такое? Компрессор, от него работает отбойный молоток… Думала, придется искать мужиков с кувалдой, а так даже лучше, дешевле обойдется. Видно, стенку ломали, чтобы трубу починить, так он с тех пор и стоит.

Они прошли чуть дальше, где стояли две шеренги аккуратных ларьков, а в конце, за ларьками, стыдливо притулился платный туалет. Там в кабинке Надежда живо переоделась в дачную куртку и берет, не забыла накрасить губы жуткой помадой. В ларьке они купили две бутылки дешевой «Столичной» тихвинского завода.

– Погуляй тут, возле ларьков, – велела Надежда, – в ту сторону ни ногой, да смотри сумку крепче держи, чтобы не сперли, а то пальто у меня хорошее, жалко…

***

Двое работяг толклись возле допотопного ржавого компрессора и лениво препирались с лысым прорабом: в кожаной короткой курточке и с незажженной сигаретой, намертво впечатанной в угол рта:

– Петрович, дак ты сам-то глянь, тут работы до вечера! Ты ж сам-то погляди, шпиндель же у ей не фу рычит!

Прораб с тоской переводил взгляд с небритых и опухших по утреннему времени физиономий своих орлов на таинственный шпиндель, не фу-рычащий в недрах компрессора. Наконец он взглянул на часы, охнул, махнул рукой и сказал:

– Ну, Тудыев, под твою ответственность! Чтоб к обеду починили! Я на четвертую побежал, там аврал – бетономешалка встала!

С этими словами он исчез, подняв пыльный смерч. Тудыев, толстый одутловатый мужик лет пятидесяти, на правах старшего вытащил из кармана десятку и протянул ее своему маленькому кривоногому напарнику:

– Ну, Павлуша, одна нога здесь, другая в стекляшке. Возьмешь там нашу любимую.

– Закуси не надо? – на всякий случай осведомился Павлуша.

– Мы что с тобой – жрать пришли? – назидательно пробасил Тудыев. – Мы, Павлуша, на работе!

Павлуша изготовился было к бегу на среднюю дистанцию, как вдруг из соседней подворотни послышался негромкий, но отчетливый окрик:

=– Дяденьки! Выпить хотите?

Кривоногий Павлуша споткнулся, а Тудыев крякнул от такого бессмысленного вопроса:

– Как же не хотеть, девонька? А че те надо-то?

Надежда, а это была именно она, выглянула из подворотни и помахала поллитровкой. Павлуша двинулся к ней как загипнотизированный. Более медлительный и задумчивый Тудыев не тронулся с места, но глядел на поллитровку с закономерным оживлением.

– Дяденьки, мне бы дырку в стене пробить… так ведь у вас машина не фурычит?

– Да ты не боись, девонька, – Тудыев тоже двинулся к манящей цели, – это она для начальства не фурычит, а для хорошего дела мы ее живенько заведем… У ней же только шпиндель хряснуть по загогулине, и враз зафурычит!

Павлуша тянул уже руку за бутылкой, но Надежда, женщина сообразительная и дальновидная, убрала бутылку за спину и сказала:

– Не, дяденьки, вы сперва дырку пробейте, а потом уж я вам бутылку… А то еще обманете.

– Не, девонька, ты не боись, мы завсегда делаем, коли обещали, – пробубнил Тудыев, огорчившийся тому, какими расчетливыми и меркантильными стали женщины.

Надежда твердо стояла на своем, и повела работяг показывать фронт работ. Увидев стенку, которую нужно продолбить, Павлуша расхохотался:

– Ох, Михалыч, – ткнул он в бок Тудыева, – это ведь Махмуд из РСУ вчерась заделывал! Вот он удивится-то, когда увидит, что тута опять дырка!

Тудыев тоже развеселился, и предполагаемая работа приобрела в глазах исполнителей дополнительную привлекательность.

Неожиданно Павлушу одолела жадность, и он, зыркнув на Надежду, потыкал пальцем в стенку, покачал головой, поцокал языком и, повернувшись к Тудыеву, сказал:

– Глянь-ка, Михалыч, тут никак бетон не простой, а закаленный.

Тудыев, мгновенно уловив тонкую мысль своего приятеля, тоже ткнул в стенку толстым волосатым пальцем с обломанным ногтем, помрачнел и буркнул:

– Точно, закаленный бетон. Прям почти что твой огнеупор.

Надежда перевела взгляд с одного работяги на другого и сказала:

Так что, дяденьки, не справитесь? Не по зубам вам такой бетон? Машина ваша слабовата? Так я пойду других поищу!

– Нет, нет, что ты, девонька! – огорчился Тудыев. – Зачем других? Не надо других, мы все сделаем в лучшем виде. Только когда бетон закаленный, положено по таксе, чтобы две бутылки.

– Ой, до чего же вы хитрые! – развеселилась Надежда. – Уже и таксу придумали! Ладно, давайте, вы, главное, аккуратно дырку пробейте, чтобы внутри ничего не повредить, а я вам дам вторую бутылку.

– А что там внутри-то? – заинтересовался Тудыев. – Чего тебе там нужно-то?

Ожидавшая и боявшаяся этого вопроса Надежда выдала домашнюю заготовку:

– Там, дяденьки, провод проходит в мою квартиру. Провод оборвали, я хотела его починить, а дырку-то и заделали. Вы стенку проломаете, я провод соединю – и будет все в порядке.

Тудыев с сомнением выслушал малоубедительную Надеждину историю, и она слегка занервничала, опасаясь, как бы не вернулся прораб и не выразил удивления по поводу ее появления на его участке.

– Тебе плата обещана? – Она потрясла сумкой, где звякнули две бутылки водки. – Так и выполняй, что заказано.

Тудыев не очень удовлетворился таким объяснением, но при мысли о двух бутылках решил сильно не задумываться.

Павлуша уже копошился в утробе компрессора.

– Михалыч, подай ключ на восьмерку! – крикнул он, не вылезая из механизма и высунув наружу только измазанную машинным маслом лапу.

Михалыч протянул напарнику ключ и посоветовал:

– Ты, Павлуша, звездани шпиндель по загогулине, враз заведется!

Неизвестно, послушался ли Павлуша совета старшего товарища или пошел другим путем, но вскоре компрессор нервно хрюкнул и наконец затарахтел, изредка чихая, как простуженный сенбернар.

– Ну вот, девонька, – повернулся к Надежде довольный Тудыев, – вот оно и зафурычило. Щас мы враз твою стеночку оприходуем.

Из окна второго этажа высунулась недовольная старушечья физиономия и раздался крик:

– Опять, идолы, свою машину завели! Ни днем, ни ночью покоя нет! Всю ночь собака лаяла, только я на рассвете прикорнула – эти гады тарахтят! Жаловаться буду на вас в муниципальное собрание!

– Вот ведь какие бабки образованные пошли! – уважительно произнес Тудыев, повернувшись к Надежде. – Какие слова заковыристые знает! И ведь не поперхнется. Рабочему человеку чтобы такое выговорить, надо сперва граммов триста принять, а она натощак может…

Тут же он повернулся к бабке и заорал хорошо поставленным басом:

– Жалуйся, бабка, жалуйся, может, нам машину новую дадут, бесшумную, говорят, есть такие! А к собакам твоим мы вовсе непричастные! А что сейчас машина тарахтит, так на то рабочее время, имеем право, выполняем прох… профвилактические работы.

Закончив свое короткое, но энергичное, выступление, Тудыев покосился на Надежду – мол, слыхала, мы тоже не лаптем щи хлебаем, знаем ученые слова.

Окно на втором этаже захлопнулось, посрамленная старуха ретировалась. На Надежду она не обратила ни малейшего внимания, и та порадовалась, что правильно все рассчитала. Тудыев поднял пудовый отбойный молоток и спустился в подвал к обреченной стенке. Первая оглушительная очередь пришлась немного в сторону от намеченной цели, посыпались осколки кирпича, запахло известкой и почему-то паленой шерстью.

– Не туда, дяденька, вот здесь, левее, – корректировала огонь Надежда.

– Не дрейфь, девонька, с первого раза всегда мимо получается, особливо когда утром. Второй раз попаду куда надо.

Однако второй раз он тоже промахнулся. Стена постепенно приобретала такой вид, что на нее хотелось повесить мемориальную доску с надписью – опасно при артобстреле. Надежда отошла, от греха подальше, опасаясь, как бы не обвалился весь дом и не погребло их под развалинами.

Из задней двери бара выглянул невыспавшийся бармен с плохо запудренным синяком под глазом и возмущенно осведомился:

– Мужики, вы что тут с ума посходили? Утро же! – С этими словами он прикоснулся двумя наманикюренными пальцами к виску и страдальчески поморщился. Видимо, для него утренние часы тоже тесно увязывались с головной болью.

«Принесла его нелегкая, – неприязненно подумала Надежда, – ночует он тут, что ли? Верно Лена говорила – отвратный тип!»

– Ты, паря, занимаешься свои делом – и занимайся, – бросил Тудыев через плечо, – у тебя утро, а у нас наряд.

С этими словами он снова бросился на штурм неприступной стенки, и на этот раз более успешно – молоток попал в нужное место, брызнули осколки бетона и открылась черная дыра.

– Совсем люди с ума посходили, – пробубнил бармен, ни к кому не обращаясь, – только вчера заделывали эту стенку, а сегодня уже опять ломают.

Излив в этих словах накопившееся недовольство, он вернулся на рабочее место.

Тудыев гордо повернулся к заказчице и указал рукой на дело своих рук, точнее, своего отбойного молотка:

– Ну, хозяюшка, принимай, что обещали, в аккурат все сделали!

Надежда поблагодарила его и отдала обещанные две бутылки. Тудыев радостно потопал к напарнику. Оглядевшись и убедившись, что ее никто не видит, Надежда по самое плечо засунула руку в пролом, пошарила там и наконец нащупала полиэтиленовый пакет. Торопливо спрятав его за пазуху, она как можно скорее покинула место действия, которое ей почему-то хотелось про себя назвать местом преступления. Действительно, спрятанная за пазуху картина жгла ее, как раскаленное железо, и Надежда Николаевна впервые в жизни чувствовала себя преступницей.

***

– Ух и страху я натерпелась! – призналась Надежда, стирая с губ ненавистную ярко-красную помаду. – Не дай Бог, думаю, сейчас и правда из начальства кто-нибудь припрется! Ну давай посмотрим, что это за картина такая. Я, признаться, когда раньше в Эрмитаже бывала, больше к импрессионистам ходила, а в ту сторону и не глядела. Сама разворачивай, я не хочу к ней прикасаться – так, на всякий случай, а твоих отпечатков там и Так навалом.

– Да уж, – вздохнула Лена и развернула холст.

– И ничего такого, – заявила Надежда после продолжительного молчания. – Девица, на мой взгляд, несколько полновата, но это мое личное мнение. И что его угораздило именно эту картину украсть?

– Он сказал – волосы длинные, как у меня, – усмехнулась Лена. – И потом – вам-то какая разница? Эта ли картина, другая… Ну был бы бедуин на верблюде…

Ты права, – согласилась Надежда, – мне в данном случае все равно. Итак, давай к художникам собираться. Пока туда-сюда – занятия потом кончатся, мало народа будет, на виду окажешься. Так… как бы это тебя нарядить, чтобы там, в Академии, среди этих ненормальных людей искусства, ты смотрелась как своя?

– Главное, чтобы никто меня не запомнил, – вставила Лена.

– Внешность изменить надо, дело хорошее, – согласилась Надежда. – Приблизительно я себе представляю, как художники выглядят – чем необычнее, тем лучше. Так-так… – она критически рассматривала Лену, – макияж самый простой, ну если уже глаза подкрасила, то смывать не нужно…

Внезапно Надежда сорвалась с места и понеслась в прихожую, откуда послышались ее чертыханье и крики:

– Лена, помоги!

Лена едва успела поддержать качающуюся табуретку и принять от соседки огромный чемодан, который та достала с антресолей. В чемодане находилась одежда – ношеная, но аккуратно сложенная и чистая.

– Это Аленины тряпки. Мне они малы, а выбросить жалко – целое ведь. Все собиралась отдать кому-нибудь, да лень было на антресоли лезть.

Лена знала, что соседкина дочка Алена была замужем за военным моряком и жила вместе с мужем и дочкой Светочкой в далеком Северодвинске, приезжая только в отпуск. Надежда уже рылась в чемодане и достала оттуда вылинявшие голубые джинсы.

– Примерь-ка, они тебе будут впору.

– Да чем мои-то джинсы плохи? – недоумевала Лена.

– Сейчас узнаешь. Надежда принесла ножницы и мигом разрезала джинсы на коленках.

– Надевай! .

– Холодно же, – поморщилась Лена.

– Ничего, не рассыплешься, приструнила ее Надежда. – Так, свитерок этот черный можешь оставить, а сверху вот это надень, – она протянула старую рубашку своего мужа Сан Саныча, фланелевую, в серую и зеленую клетку.

– Волосы убрать, – бормотала Лена, – по волосам сразу опознают, если что.

– Да, волосы обязательно спрятать… что они там носят-то?

– Найдем! – Настала очередь Лены сорваться с места.

Через две минуты она вернулась. Волосы были убраны под странный головной убор – черный кожаный не то платок, не то шапочка, к тому же вся в черепах.

– Это что ж такое? – изумилась Надежда.

Называется бандана! – гордо сообщила Лена.

– Ну надо же! А я и не знала, – вздохнула Надежда. – Теперь все отлично, только… надо бы чего-нибудь зелененького… тени, что ли, наведи… и руки, лак сотри и ногти обстриги как можно короче.

– Жалко! – вздохнула Лена. – Никак нельзя длинные оставить?

Надежда даже задохнулась от возмущения.

– Это же художники! Они же все время с краской возятся! Сама посуди: есть у них возможность маникюр делать?

Когда Лена поглядела на себя в зеркало, она в первый раз в жизни не узнала собственное отражение.

– Едем! – – Надежда Николаевна была полна энергии.

В суматохе они чуть не забыли картину.

В художественном магазине недалеко от Академии художеств они купили папку, в каких студенты носят эскизы и рисунки. Надежда специально уронила папку в грязь, чтобы не вызвал подозрения ее слишком новый вид.

– Ну, надо идти.

– Куда идти, что я там скажу? – испугалась Лена.

– Да ты не бойся, – смягчилась Надежда, – я тебя до двери провожу, надо же выяснить, какому профессору картину подкладывать.

Никто их не остановил. В холле, как в каждом уважающем себя учебном заведении, на видном месте висело расписание занятий.

– Так-так, сегодня у нас что? Среда. Вот написано: с двенадцати до двух техника живописи, класс профессора Аристархова. Номер двести четырнадцать. Вперед!

– Не могу, – прошептала Лена, – боюсь ее нести, картину эту проклятую… Вдруг кто-то увидит?

– Да кто тут увидит? – увещевала ее Надежда тоже шепотом. – Ты пойми: этих холстов тут – как листьев в лесу, а где лучше всего спрятать лист, как не в гуще деревьев? А где лучше всего спрятать холст, как не среди других холстов?

– Но нам-то нужно, чтобы его быстрее нашли, – возразила Лена.

– Да… совсем ты меня запутала! – рассердилась Надежда. – Иди!

По широкой лестнице Лена поднялась на второй этаж. Навстречу ей шли студенты – девушки в таких же, как она, рваных джинсах, парни с длинными волосами. Бесформенные свитера, длинные юбки, холщовые вылинявшие рубахи… На некоторых было надето нечто вовсе уж несусветное, но никто не показывал на них пальцем. Попадались, правда, вполне приличные студенты, и у всех без исключения волосы были прихвачены широкой кожаной лентой или платком – чтобы волосы не мешали рисовать и не пачкались в краске. У многих были в руках такие же папки для рисунков, как у Лены, это никого не удивляло.

«Нужно принять деловой вид, как будто я здесь своя», – подумала Лена.

Она посматривала на номера классов, вот и двести четырнадцатая аудитория. Дверь была полуоткрыта, очевидно, занятия уже закончились. Крупный вальяжный человек с очень светлыми, почти белыми, но не седыми волосами, стоял посредине класса, окруженный студентами и говорил что-то громким, хорошо поставленным голосом. Лена остановилась на пороге. На нее никто не обратил внимания – все слушали профессора Аристархова – это был именно он. В углу на маленьком столике были навалены какие-то холсты. Лена открыла свою папку, достала холст и, замирая от страха, пошла в сторону столика, ожидая, что кто-нибудь ее окликнет. И вдруг боковым зрением она заметила в коридоре до ужаса знакомый силуэт. Она где-то видела уже этого человека – невысокого ростом, но плотного и коренастого. Шея была такая короткая, казалось, что голова лежит просто на плечах, как арбуз на блюде. Господи, да не узнать его невозможно! Ведь это он, тот самый старший из милиционеров, приезжавших в квартиру Дениса позавчера.

Лена застыла на месте, окаменев от страха. В панике она совершенно забыла, что совершенно изменила свою внешность, ее сейчас родная мать не узнала бы, а не то что милиционер, который видел всего один раз.

Он заглянул в класс, оглядел всех спокойно-равнодушным взглядом и спросил что-то вполголоса у ближайшей к нему рослой мужеподобной девицы. Черные кудри выбивались из-под традиционной кожаной повязки, мощные бицепсы перекатывались под черной футболкой. Трудно было представить, что она может держать в руках кисть, при такой комплекции уместнее было бы спортивное ядро или, на худой конец, весло. Девица повела широкими плечами и махнула рукой в сторону профессора Аристархова.

Не в силах больше стоять на месте, Лена очнулась и стала медленно пробираться к выходу из класса, прижав к груди холст. Профессор повернулся к вошедшему и внимательно слушал, что тот говорил ему вполголоса. Лене казалось, что звуки замерли, и в полной тишине все слышат, как бьется ее сердце.

«Спокойно, спокойно», – твердила она себе, но уже подступал к горлу животный ужас, и она боялась, что сорвется, побежит по коридору, крича во все горло. Она опустила глаза, выскользнула за дверь и пошла, стараясь не убыстрять шаг. В голове стучала только одна мысль: избавиться от проклятой картины и бежать отсюда куда глаза глядят. Сто раз пожалела она, что поддалась на уговоры соседки Надежды Николаевны. Нужно было оставить картину там, в темном сыром подвале, и пусть бы ее там съели крысы.

На ходу Лена оглянулась и заметила удаляющуюся спину того типа без шеи. Очевидно, он уже выяснил у профессора Аристархова все, что его интересовало, и пошел дальше. Во всяком случае Лену он преследовать не собирался, и это было хорошо. Но возвращаться к Надежде с картиной было никак нельзя, картина просто жгла Лене руки. У самой лестницы находилась маленькая дверца без надписи. Лена подергала ее, и дверь отворилась. Очевидно, это была чья-то мастерская, которая в данный момент пустовала. То есть посредине крошечной комнатки стоял пустой мольберт, и пахло свежей краской и скипидаром, но в комнате никого не было. Лена оглянулась по сторонам, подошла к мольберту и поставила на него картину.

«Это все, что я могу сделать, – подумала она, – на большее я не способна. Картина стоит на видном месте, рано или поздно ее кто-нибудь заметит. А сейчас надо уносить ноги, потому что, если я пробуду здесь еще пять минут, я сойду с ума от страха».

Лена выглянула из двери и вдруг заметила, что прямо на нее по коридору идет вальяжным шагом профессор Аристархов. Проскочить к лестнице незамеченной Лене не удалось бы – профессор был почти рядом. Лена в панике призвала на помощь Господа и заметила в углу еще одну маленькую дверцу, которая была закрыта, но в замке торчал ключ. Повернув ключ, Лена выскочила в маленький темный коридорчик и остановилась, не зная, что ей теперь делать.

Дверь в комнату скрипнула, и совсем рядом раздался густой баритон профессора:

– Михаил, ты здесь?

Поскольку никто не отозвался, профессор шагнул в комнату и остановился у мольберта. Лена все видела в щелочку. Минуты две он внимательно смотрел на картину, причем не выразил никакого удивления, после чего преспокойно снял ее с мольберта, свернул в трубку и спрятал в специальный футляр. Напоследок он еще раз оглядел комнатку, вполголоса ругнул какого-то Мишу, который шляется неизвестно где, а все двери нараспашку, забрал футляр с картиной и вышел с видом человека, твердо знающего, чего он хочет. Если бы Лена знала профессора Аристархова получше, она бы не удивилась: это было всегдашнее его выражение.

В полном изумлении Лена застыла у двери. Человек совершенно случайно видит картину, которую несколько дней назад украли из Эрмитажа. Не узнать картину он не мог – все же профессор, специалист по технике живописи. И вместо того, чтобы ахать и охать, вызывать милицию, он преспокойно кладет ее в футляр и уносит.

«И ведь милицию и вызывать не надо! – вспомнила Лена. – Ведь она тут гуляет по коридорам и что-то выспрашивает. И профессор знает, что милиция здесь, он разговаривал с тем типом без шеи». Это было выше Лениного понимания. Нужно было уходить и докладывать обо всем Надежде Николаевне, – это была ее идея по поводу Академии художеств, пускай она и разбирается. Однако пройти через комнатку она боялась, поэтому, не колеблясь, толкнула еще одну дверь, которая выходила в маленький коридорчик. Хуже, чем есть, уже не будет!

Эта дверь тоже оказалась незапертой – похоже, в Академии работали доверчивые люди. Комнатка была такая же маленькая, и вся завалена кусками дерева, папье-маше и другими материалами, коим Лена и названия дать не могла. За столом сидел растрепанный светловолосый парень в синем рабочем халате и лепил фигурки из пластилина.

– Ты кто? – спросил он, не поднимая головы.

– Я… я тут случайно, если мешаю, я уйду, – пробормотала Лена.

– Отчего же, сиди, – разрешил он.

Лена сочла неудобным не ответить на приглашение и присела на краешек табурета.

– Рассказывай! – потребовал парень.

– Что рассказывать? – оторопела Лена.

– Рассказывай, чего тебе здесь надо, я же вижу, что ты не наша.

– А как ты догадался? – удивилась Лена.

– По внешнему виду, – рассмеялся он.

– Разве я так сильно от ваших отличаюсь?

– Да нет, просто видно, что чужая, глаза какие-то испуганные.

Лена еще больше удивилась: вроде он и не смотрел на нее, а вот, оказывается, даже глаза разглядел.

– А что это ты делаешь? – спросила она, чтобы отвлечь его.

– Стофаж, – коротко ответил он.

– Просто человечки из пластилина, и никакой не суфраж, – возразила Лена.

Стофаж. Это для театрального макета, для наглядности, – пояснил он. – А сам макет еще не готов, так что и не проси, показывать не буду.

– Я и не просила, обиделась Лена.

– Так что ты все-таки здесь делаешь?

– Ты прав, – заметила Лена,.– я не ваша, еще в школе учусь. Вот пришла поглядеть, может, поступать к вам буду…

– И снова врешь, – беззлобно заметил парень, – те, кто к нам поступать собираются, еще с третьего класса об этом знают.

– Почему именно с третьего?

– Потому что с третьего класса принимают в художественную школу. Ты что же думаешь – в Академию поступать – работы показывать не нужно? А из художественных школ к нам и так толпами ходят, занимаются даже здесь. Им смотреть специально ничего не нужно. Не хочешь говорить правду – иди отсюда, а вранья я не люблю.

Лене нужно было уходить, но вдруг пришла мысль, что если картину все-таки найдут, и милиция начнет расспрашивать, не толкался ли кто в Академии посторонний, парень может вспомнить странную девицу, явно чужую.

– Ладно, слушай, – вздохнула она, – расскажу уж, чтобы ты не думал, что я вру. Подружка моя Нинка Симакова, влюбилась в вашего одного тут… Зовут Витя. Бегала за ним, бегала, пока он не озверел окончательно и подальше ее открытым текстом не послал. Она сама виновата, надоела ему очень.

Лена врала вдохновенно, хотя парень ничем не показывал своего интереса, просто занимался своими фигурками, даже головы не поднимал.

– Ну вот, она к нему подойти боится, а забыть его тоже не может. Издали заметили мы, что он ходит с такой девицей – черная, здоровая, плечи – во! И мускулы…

Лена описала ту девицу из класса профессора Аристархова.

– Майка? – расхохотался парень и даже замахал руками, вымазанными пластилином. – Тут вы ошиблись, она с парнями не гуляет, она сама посильнее любого мужика будет, ее парни боятся.

– Вот Нинка и послала меня поразведать, что тут и как. Только я Витьку этого тут не встретила, а девицу видела.

Сколько тебе лет? – неожиданно спросил Ленин собеседник.

– Шестнадцать, – честно ответила она.

– Ой, дуры вы, девчонки! – вздохнул он. – На что время тратите. Ну сходили бы в музей какой, в Эрмитаж…

– Что?! – поперхнулась Лена – при слове «Эрмитаж» ей стало нехорошо.

– В таком городе с детства живете, а не цените. Пожила бы в глубинке, где не то что музей, дом культуры и то скоро развалится, тогда бы понимала…

– А ты что – издалека приехал? – догадалась Лена.

– Не важно, – насупился он.

В принципе Лена была с ним согласна, а подружку Нинку Симакову выдумала для правдоподобия. Но теперь ей вдруг стало неудобно выглядеть перед незнакомым парнем такой дурой.

– Ладно, я, пожалуй, пойду. Нинке передам, чтобы в Эрмитаж сходила, – не удержалась она напоследок.

– Постой-ка! – Он встал из-за стола, подошел к Лене и вдруг сорвал с ее головы бандану.

Каштановые длинные волосы рассыпались по плечам.

– Так-то лучше, – удовлетворенно кивнул он, – а хочешь, я тебя нарисую?

– Не надо! – в панике крикнула Лена и помчалась прочь, сообразив выскочить не в коридорчик, а в другую дверь.

Надежда Николаевна изнывала в холле у расписания занятий.

– Ну что? – бросилась она навстречу Лене.

– Ой, Надежда Николаевна, все плохо, все не так, – отвечала Лена на бегу. – Если я сейчас отсюда не уйду, меня инфаркт хватит.

Надежда разрешила Лене только дойти до скамеечки в скверике возле Академии художеств.

– Сядь и расскажи толком! – приказала она. – Куда ты дела картину?

– Я видела милиционера, который к Денису приезжал! – страшным шепотом сообщила Лена.

– Тебе не привиделось? – Надежда в сомнении вскинула на нее глаза. – Откуда ему тут взяться?

– Точно он, его ни с кем не спутаешь! Я как его увидала, так чуть со страху не померла!

– Ну, допустим, ты не ошиблась, – протянула Надежда, – мистики тут никакой нет. Просто работает милиция по этому делу, а по телевизору говорили, что в Эрмитаже в тот день была группа студентов из Академии. Их пускают в те залы, куда простым посетителям не пройти. Вот этот тип из милиции и пришел в Академию порасспросить, может, кто из студентов что-то успел заметить?

– Это я потом сообразила, а сначала испугалась ужасно, – призналась Лена. – Прихожу в класс, только хотела картину в общую кучу подсунуть, а он тут как тут. Я тогда схватила картину и бежать по коридору.

– Дальше, – угрюмо заметила Надежда, чувствуя, что все пошло наперекосяк.

– Там такая кладовочка, – продолжала Лена, – в углу, видно, чья-то мастерская. Там никого не было, дверь открыта. Я поставила картину на мольберт, чтобы ее сразу увидели, и сама спряталась за другой дверью.

– И что, картину заметили?

– Заметили. Нашел ее профессор Аристархов.

– Вот видишь! – обрадовалась Надежда. – Все, как мы хотели.

– Да, – неуверенно протянула Лена, – не совсем. Дело в том, что он просто снял картину с мольберта, и все Михаила какого-то звал.

– Что, так просто взял и забрал?

– Да, свернул и положил в футляр, совершенно спокойно.

– Вот это да! – поразилась Надежда. – Слушай, а какой он из себя, профессор этот? Солидный человек?

– Очень солидный, – подтвердила Лена. – Немолодой, крупный, ходит так важно, а волосы – белые-белые.

– Седые?

– Нет, очень светлые, и брови… да вон же он, из Академии выходит!

Надежда резко повернулась и успела заметить, что из дверей Академии художеств выходит крупный вальяжный человек в черном кашемировом пальто. Шапки на нем не было, и действительно обращали на себя внимание пышные, очень светлые волосы. Профессор Аристархов не оглядывался по сторонам и вообще вел себя совершенно спокойно, как будто и не нес в руке украденную картину, а в том, что картина у него, Надежда не сомневалась – профессор держал в руках небольшой футляр, похожий на тубус, как раз в нем спокойно уместился бы свернутый холст.

– Сиди здесь! – приказала Надежда и устремилась за профессором, стараясь не делать резких движений, чтобы не привлекать к себе внимание.

Однако далеко идти ей не пришлось. Профессор завернул за угол и остановился перед черной машиной – джипом. Выскочил шофер и открыл дверцу. Аристархов сел и что-то повелительно сказал шоферу. И пока тот не тронулся с места, Надежда успела заметить, что Аристархов держит у щеки мобильный телефон. В задумчивости Надежда медленно побрела обратно к Лене на скамеечку.

– Ну что? – встретила ее Лена вопросом. – Вы что-нибудь понимаете?

– Абсолютно ничего, – честно ответила Надежда. – Спокойно поехал человек по своим делам, как будто ничего не случилось. В каком-то чулане находит краденую картину, о которой трубят на всех углах, забирает ее и уезжает.

– А может, он повез ее в милицию или в Эрмитаж? – предположила Лена.

– Этого быть не может, – подумав, ответила Надежда. – Сама посуди, вот приезжает он в милицию и говорит, что нашел картину в Академии. Да кто же ему поверит? Он ведь должен был свидетелей найти, которые видели, что он картину нашел. А он схватил ее втихую и удрал.

– А может, он ее решил украсть?

– Вряд ли. Это уже совсем дураком надо быть, – вздохнула Надежда. – Да и кому она нужна? Ведь не продашь же, никто не купит. Повтори еще раз, что он делал в мастерской.

Да ничего, позвал какого-то Михаила, потом, не мешкая, взял картину и ушел.

– Знаешь что? – встрепенулась Надежда. – Пойду-ка я туда, погляжу на этого Михаила, может, и узнаю что-нибудь.

– Я в Академию больше не пойду! – отрезала Лена. – И так страху натерпелась.

– Жди здесь, я скоро, – на ходу пообещала Надежда.

***

У Михаила Рувимчика выдался такой денек, что злейшему врагу не пожелаешь. Предыдущую ночь пришлось работать над копией, потому что днем не удалось выкроить достаточно времени – замучили семейные проблемы. Работать приходилось дома, то есть в мастерской. Дело в том, что, уходя к новой жене, Рувимчик считал своим долгом кроме ребенка оставлять предыдущей жене квартиру. И сейчас с последней, пятой женой, он жил в мастерской. Это был форменный кошмар, потому что младший ребенок Рувимчика девяти месяцев от роду едва научился ходить, но зато очень хорошо научился ползать. Ползал он очень быстро и, по подозрениям любящего отца, не только по полу, но еще по стенам и по потолку, во всяком случае, именно на потолке Рувимчик заметил как-то следы крошечных ручек, вымазанных в краске. Правда, жена, призванная в свидетели, говорила, что следы эти появились на потолке мастерской задолго до ее там появления, и если и принадлежат они какому-либо ребенку, то вовсе не ее сыну, а предыдущим Рувимчиковым детям.

Так или иначе, с девятимесячным отпрыском приходилось держать ухо востро. И когда под утро Рувимчик положил кисть и смежил утомленные очи, его сын, как все малолетние мучители, проснулся по обыкновению в полседьмого утра и, выпущенный матерью поползать, выдавил все краски из запасов отца и создал на себе, на тахте и на полу удивительную цветовую композицию. Счастье, что ему не удалось добраться до мольберта, где стояла готовая копия Жибера.

Очнувшийся от сна Рувимчик чуть не стал заикой на всю жизнь, увидев маленькое разноцветное чудовище. Отмыли ребенка с большим трудом, так что Рувимчик чуть не опоздал в Академию. Копию он положил в своем чуланчике на столик и убежал на занятия. А потом позвонила еще одна жена – не то третья, не то четвертая, – по правде сказать, Рувимчик иногда путался в счете, и сказала, что у детей в садике карантин, и они сидят дома, а ей, жене, нужно срочно уходить на собеседование по поводу работы. И что если Рувимчику дороги его дети, то он бросит все и приедет, потому что они сейчас одни в квартире.

Несчастный Рувимчик представил, как его ненаглядные дети – девочки-близняшки пяти с половиной лет – находят спички и устраивают пожар, или ножницами режут шелковое мамино платье, а заодно и пальцы, или же открывают дверь незнакомому злодею с приветливым голосом, пришел в ужас и полетел сломя голову спасать собственных детей. Копию он оставил на столике, решив не закрывать дверь чуланчика и посчитав, что если Аристархову нужна копия, то он ее найдет, а с деньгами потом разберутся.

***

Надежда Николаевна с деловитым видом прошла холл, поднялась на второй этаж и пошла по коридору. Народа там почти не было – студенты и преподаватели разбрелись по классам. Вспомнив Ленины наставления, Надежда без труда нашла в углу возле лестницы маленькую дверь и отворила ее с душевным трепетом. Все сходилось: маленькая комнатка, посредине – пустой мольберт. В комнате по-прежнему никого не было, и Надежда перевела дух. Не думая, что она скажет, если явится хозяин помещения, Надежда устремилась к столику, заваленному холстами. Долго искать не потребовалось, хотя она и сама не знала, какого черта здесь ищет. Тем не менее она с непонятным удовлетворением обнаружила лежащую сверху картину: размер примерно шестьдесят на семьдесят сантиметров, бассейн, мозаичная плитка на полу и женщина с длинными волосами, сидящая на краю бассейна…

– Мистика какая-то! прошептала Надежда. – Вот же проклятая картина. А что же тогда взял профессор?

Но приглядевшись, а главное, потрогав картину пальцем, Надежда поняла, что это копия – краски были совсем свежими.

«Так, – пронеслось в голове, – Лена поставила картину на мольберт. Аристархов, очевидно, собираясь забрать копию, вошел, увидел картину, принял ее за копию, спокойно забрал и ушел. Если бы у него было больше времени, он бы, конечно, заподозрил неладное – все-таки специалист. Сейчас я не буду думать, в чем тут дело, откуда взялась копия и почему именно сейчас профессору Аристархову понадобилась копия украденной картины. Важно одно: у профессора сейчас подлинник картины из Эрмитажа, а поскольку он думает, что это – копия, то возвращать ее в Эрмитаж не собирается. Тут, в Академии, мне больше делать нечего».

Не долго думая, Надежда свернула копию в рулон, спрятала в непрозрачный полиэтиленовый пакет и бросилась вон из мастерской, от души надеясь, что никого по дороге не встретит.

***

Аркадий Западло был личностью увлекающейся. Увлекался он в основном спиртными напитками различной крепости, предпочитая те, которые горят. Чего ему только не случалось пить в своей длинной и полной треволнений жизни! Не говоря уже об обычных напитках крепостью от 12 до 96 градусов, он пил все выпускавшиеся отечественной промышленностью одеколоны и даже, проснувшись однажды туманным и отвратительным утром в спальне умопомрачительной новорусской мадам, влил себе в глотку флакон безумно дорогого французского одеколона. Ни он, ни мадам не могли вспомнить, как их угораздило оказаться в одной постели, и мадам так обрадовалась, когда Аркадий бесследно исчез из ее жизни, что на одеколон она махнула своей холеной рукой. Кстати, Аркадий говорил потом своим многочисленным знакомым, что французский одеколон ему совершенно не понравился – жестковат и букет невыразительный. Наш, незабвенной памяти «Тройной», или простенький «Саша» фабрики «Северное сияние» куда интереснее. То же самое говорил он и о французских коньяках, жестких и резковатых, которым предпочитал армянские петербургского разлива.

Неоднократно приходилось Аркадию пить тормозную жидкость, и он с закрытыми глазами мог определить на вкус ее марку и даже модель транспортного средства, из которого ее слили. Однажды, когда трудная творческая судьба занесла его в Североморск, где он расписывал ромашками, васильками и героическими лицами современников столовую штаба флота, дружелюбные веселые подводники угостили его подозрительной жидкостью, которую они извлекали понемногу из торпедного аппарата. Жидкость была вполне сносного качества, только торпеда на учениях застряла в аппарате, и старшему лейтенанту Поползню объявили строгий выговор с занесением в вытрезвитель.

Короче, Аркадий Западло пил все, что льется. Тем не менее когда ему перепали одновременно два заказа на замалевку чужих работ, и удалось даже от обоих заказчиков выклянчить аванс, Аркадий, как истинный ценитель прекрасного, купил литровую бутылку хорошей патриотической водки «Санкт-Петербург», и теперь взирал на нее, родимую, роняя скупую слезу умиления и радостно облизываясь.

Аркадий стоял перед двумя мольбертами и переводил взгляд с одного на другой. Мастерская, в которую его пустили на два дня, принадлежала на паях трем художникам, старинным знакомым Аркадия, и носила в узких кругах цветистое название «Валтасаровы Чертоги» – отчасти из-за огромных размеров и невероятно высоких потолков, отчасти из-за того, что официальным ее хозяином числился Рудик Бальтазарян.

«Чертоги» занимали необъятные чердаки «сталинского» дома на Новочеркасском проспекте, были невероятно запущены, но обладали тремя неоценимыми достоинствами: здесь были горячая вода, хорошее естественное освещение и низкая арендная плата.

Поскольку в «Чертогах» обитали сразу три художника, там наличествовали и три мольберта, два из которых Аркадий для скорости пустил в дело, чтобы выполнить параллельно оба заказа. Аркадию частенько приходилось выполнять такую своеобразную работу – замалевывать какой-нибудь мазней картину, предназначенную к провозу через таможню. К нему обращались по двум причинам: во-первых, он уже набил руку на такой работе и делал ее очень быстро, а во-вторых, и это было главным – как человек сильно и давно пьющий, Аркадий абсолютно не запоминал тех картин, которые замалевывал, и поэтому не представлял для заказчиков никакой опасности.

Вот и сейчас он равнодушно переводил взгляд с одного холста, где пританцовывал на крыше покосившегося сарая бородатый еврей со скрипкой, на другой, где длинноволосая нагая женщина сидела на краю бассейна, и думал он при этом только о том, какая хорошая водка выпускается на заводе «Ливиз». Если бы через два-три дня кто-нибудь спросил его, какие картины он замалевывал в минувшую субботу в «Чертогах Валтасара», Аркадий Западло только совершенно искренне пожал бы плечами.

Мужика со скрипкой привез рыжий Толян, давнишний знакомец Западло. Аркадий, конечно, знал, что Толян – это человек знаменитого Штабеля, но по своему вольному и пьющему положению одинаково индифферентно относился как к Штабелю, так и к профессору Аристархову, от кого получил вторую картину – бассейн, выложенный мозаичной плиткой, и длинноволосая обнаженная женщина, сидящая на краю.

Все три официальных пайщика «Чертогов» разбежались на выходные кто куда, и Рудик Бальтазарян, широкой души человек, дал Аркадию ключи от мастерской, предупредив его, что может наведаться четвертый пайщик – черный кот Пинтуриккио, сокращенно Пиня.

Пиня был личностью свободолюбивой и художественно одаренной, шлялся по крышам, ни в чем не ограничивая свои творческие наклонности. Для его посещений художники проделали возле одного из окон специальную небольшую отдушину, которую обозвали Царскими вратами, и Пиня заходил в «Чертоги» величественной хозяйской поступью, оглашая мастерскую могучим мявом. Художники по-братски делились с ним остатками закуски – Пиня предпочитал «любительскую» колбасу и скумбрию горячего копчения – и затем, волнуясь, ждали, когда мэтр выскажет свое мнение о новых работах. Кот, наевшись, обходил мастерскую и внимательно, чуть склонив набок голову и распушив усы, осматривал работы на мольбертах. Если вещь ему нравилась, он долго сидел перед ней и минут через пять начинал громко и удовлетворенно урчать, если же он не одобрял творческий подход автора, презрительно фыркнув, удалялся восвояси.

– Если Пиня придет, – напутствовал Бальтазарян Аркадия, – ты ему дай чего-нибудь пожрать… колбаски, там…

Аркадий с готовностью кивал, но Рудик смотрел на него с сомнением, зная, что Западло не имеет привычки закусывать. Однако на этот раз пессимизм Рудика был неоправдан: Аркадий, на радостях от удачно перехваченного аванса, зайдя в магазин за водкой, вспомнил о коте и купил полпалки полукопченой колбасы с загадочным названием «Сходненская».

Выпив для вдохновения полстакана патриотической водки, Западло покрыл оба холста специальным легко смываемым грунтом и задумался – что бы такое ему на них изобразить?

Радостное тепло, разлившееся по организму, напомнило Аркадию лето одна тысяча девятьсот восемьдесят пятого года, когда он находился в творческой командировке на Кубани, в колхозе-миллионере «Светлые заветы». Он расписывал колхозный Дом культуры идеологически выдержанными фресками на сельскохозяйственные темы, а душевные колхозники, понимая и разделяя душевный голод творческой личности, приносили ему замечательный местный самогон тройной перегонки, чистый, как слеза секретаря парткома, и крепкий, как рукопожатие тракториста.

Воспоминание о прекрасном напитке так живо всколыхнулось в сердце Аркадия, что вдохновение накатило на него могучей волной, и он в каких-нибудь два часа изобразил на обоих холстах свой излюбленный сюжет того незабвенного лета – «Утро на птицеферме». Десятки откормленных гусей радостно гоготали среди пышных кубанских лопухов, приветствуя утро нового дня под бравурные звуки марша, изливающиеся из подвешенного на высоком столбе репродуктора. Сюжеты на обоих мольбертах были одинаковые, только на левой картине все гуси смотрели направо, а столб с репродуктором торчал в левом углу, а на правой картине все было наоборот.

Закончив работу, Аркадий несколько удивился схожести исполненных сюжетов и подумал, что с возрастом гаснет его творческая фантазия. На всякий случай, чтобы ничего не перепутать, он записал на клочке бумаги, что заказ Аристархова стоит на левом мольберте, а на правом – заказ рыжего Толяна. Решив, что на этом официальная часть мероприятия закончена, Аркадий потянулся к бутылке, но в это время во входную дверь мастерской бешено заколотили ногами.

Как человек, не отягощенный материальными ценностями, Аркадий Западло без лишних размышлений открыл двери. На пороге возникла рыжая, веснушчатая, довольно рыхлая женщина полусреднего возраста в длинной грязно-бурой кофте домашней вязки, характерной для художественно-одаренных натур, в такой лее длинной грязно-бурой юбке, в пудовых ботинках типа «самооборона без оружия» и в средней степени ярости.

– Где этот козел?! – заорала прекрасная незнакомка с порога и решительно двинулась внутрь «Чертогов».

Аркадию не пришлось спрашивать, кого имеет в виду гостья: именно такие рыхлые рыжеволосые нимфы всю жизнь были роковой слабостью Рудика Бальтазаряна. Поэтому нисколько не кривя душой, он сообщил, что Рудольфа здесь нет и не будет еще как минимум два-три дня, а где его черти носят – только эти самые черти и знают.

Гостья, тяжело топая своими спецназовскими башмаками, проследовала в глубины мастерской, зорким глазом обнаружила под кипой анонимных холстов заляпанный густой краской табурет, скинула холсты на пол и увесисто плюхнулась на освободившееся место, всем своим видом давая понять, что она здесь – всерьез и надолго.

Затем она деловито и сосредоточенно порылась в своей сумке, напоминающей офицерский планшет времен тяжелых боев на Курской дуге, вытащила оттуда необыкновенно большой флакон валерианки, налила изрядную дозу в стакан, приготовленный Аркадием для совершенно других целей, выпила валерианку и неожиданно зарыдала густым бурлацким басом.

Сквозь рыдания прорывались обрывки осмысленной речи.

– Продала-а! Домик теткин продала под Вышним Волочко-ом! Вот ведь козе-ол! Хозяйство продала-а! А он к Кристинке ушел, коз-ли-ище!

Аркадий очень не любил женский рев. Для борьбы с этим ужасным явлением природы он знал только два действенных способа. Увидев, что его рыдающая гостья, одной рукой размазывая по лицу слезы и дешевую косметику, другой шарит по столу в поисках стакана, собираясь принять очередную лошадиную дозу валерианки, он услужливо вложил стакан в ее руку, но вместо валерианки до половины наполнил его водкой. Дама жадно выпила, мгновенно перестала рыдать и совершенно трезвым и здравым голосом попросила:

– Дай зажевать чем-нибудь!

Аркадий отрезал ей солидный кусок предназначавшейся коту полукопченой колбасы.

– Тебя как зовут? – с интересом спросила дама, прожевав колбасу.

Аркадий честно ответил.

– Акулина, – представилась в ответ гостья, протянув крепкую веснушчатую руку, – работаю по квилту.

– Чего? – не понял Аркадий.

– Из лоскутков творю, – пояснила Акулина, – моя композиция «Торжество содержания над формой» заняла второе место на нижнетагильской биеннале.

При этих словах художница покраснела от скромности, борющейся с законной гордостью за столь выдающийся творческий успех. Когда рыжие веснушчатые женщины краснеют, это создает на их коже замечательный живописный эффект. Аркадий залюбовался этим эффектом, слегка склонив набок голову, как знаменитый кот Пинтуриккио. Акулина не совсем правильно оценила его взгляд, и интерес к Аркадию в ее глазах усугубился.

– А ты чем занимаешься? – спросила она вежливо.

Она имела в виду отрасль Великого Искусства, в которой творит ее новый знакомый, его творческое кредо и, возможно, планы на ближайшее будущее, но Аркадий уловил в ее вопросе интерес к гусям на мольберте и слегка испугался.

– Да так, – замялся он, – Рудик меня пустил в мастерскую немножко поработать…

Упоминание о неверном Рудике было его большой ошибкой. Акулина вспомнила, зачем она, собственно, пришла в «Валтасаровы Чертоги», вспомнила о своей загубленной молодости, о теткином домике под Вышним Волочком, проданном из-за коварного изменника, и снова оглушительно заревела.

Аркадий запаниковал и вспомнил о втором действенном способе борьбы с женскими слезами. Акулина, оценив благородство его намерений, тут же прекратила рыдать и деловым сосредоточенным тоном сказала:

– У меня принцип – никогда не делать этого в мастерской. Нельзя соединять работу с любовью. Да ты не переживай: у меня комната рядом, в десяти минутах. Только водку не забудь с собой взять.

Упоминание о водке было излишним: ее Аркадий не забыл бы ни при каких обстоятельствах. Горюя о том, что за каждый благой порыв приходится расплачиваться, он прихватил остатки водки и поплелся за своей неожиданной подругой.

Как только дверь мастерской закрылась и эхо тяжелых шагов неотвратимой Акулины стихло, в маленьком окошечке появилась усатая разбойничья морда, и кот Пинтуриккио, полноправный хозяин «Валтасаровых Чертогов», мягко спрыгнул на пол мастерской. Сделав несколько шагов пружинистой походкой прирожденного хищника, Пиня вдруг замер на месте и выгнул спину горбом. В воздухе веяло чем-то неизъяснимо, несказанно прекрасным… Кот двинулся вперед, влекомый божественным запахом, и вскоре нашел его источник. Вспрыгнув на стол, он увидел флакон с валерианкой, забытый безутешной Акулиной. Ловким движением лапы Пиня скинул бутылочку на пол и спрыгнул следом. Чудесная жидкость разлилась, и кот, совершенно потерявший, если можно так выразиться, кошачий облик, бросился в восхитительно пахнущую лужицу. Он вылизывал пропахшие валерианкой половицы, терся о них пушистыми щеками, катался по полу, чтобы не упустить самой крошечной частицы этого волшебного аромата… Потом одуревший кот начал бесноваться. Он носился по мастерской кругами, кувыркался через голову, ложился на спину и снова вскакивал. При этом он орал диким голосом.

Пиня совершенно сошел с ума. В разгаре этого пьяного дебоша он налетел с разбега на один из мольбертов с гусями и умудрился свалить картину на пол, даже не заметив нанесенного урона…

Только через несколько часов одуревший кот забылся глубоким сном. Ему снились далекие дни, когда он, тогда еще крошечный наивный черный котенок, не разбирающийся в живописи, влачил полуголодное существование на большой помойке за универсамом и был счастлив, как бывают счастливы люди и коты только в детстве…

***

Акулина оказалась женщиной на редкость крепкой и выносливой: Аркадию еще дважды пришлось одеваться и бегать за водкой, а творческая девушка была все еще ни в одном глазу. Правда, из ее сердца полностью выветрился образ морально неустойчивого Рудика Бальтазаряна и на освободившемся месте безраздельно воцарился Аркадий Западло. Вслушавшись в страстный шепот подруги, Аркадий к собственному немалому удивлению узнал, что именно ради него любвеобильная Акулина продала теткин домик под Вышним Волочком. Как такое могло случиться, учитывая весьма малую продолжительность их знакомства, Аркадий не понял, но предпочел не забивать голову ерундой, а выпить еще водки, после чего веснушчатая нимфа снова показалась ему весьма привлекательной.

Проснувшись в привычно отвратительном моральном и физическом состоянии, в неопределенный час чрезвычайно позднего утра, грозящего оказаться ранним вечером, Аркадий долго озирался по сторонам и пытался понять, кто он такой и где, собственно, находится. Мучительная тошнота и невыносимая головная боль убедили его в том, что он, скорее всего, жив, хотя раскинувшееся рядом с ним в постели необъятное рыжеволосое создание средних лет и предположительно женского пола наводило на мысль о том, что он уже в аду.

Мысль об аде путем несложной цепочки ассоциаций напомнила Аркадию о рыжем Толяне, заказчике одной из гусиных стай. Зная, что такие, как Толян, не понимают шуток и не входят в чужие затруднительные обстоятельства, включая тяжелое похмелье и рыжеволосую Акулину, Аркадий неимоверным усилием сбросил с себя одну из веснушчатых конечностей, шатаясь и стеная, дополз до телефона и набрал номер Толянова мобильника.

Толян был зол: они договаривались на утро, а на часах был уже шестой час вечера. Аркадий, как мог трезво оценив свое физическое состояние, понял, что до мастерской ему не добраться, тем более что он не имел ни малейшего понятия, где находится. Он подробно описал заказчику местоположение «Валтасаровых Чертогов», сказал, куда легкомысленные художники прячут ключ от двери и под конец сообщил, что заказ представляет собой сельскохозяйственный пейзаж на тему «Утро на птицеферме».

– Правый из двух! – уточнил художник. – Не перепутай, правый.

– Ладно, блин, не с лохом говоришь! – недовольно буркнул Толян и отключился.

Аркадий без надежды на успех поискал в доме водку, не нашел и со стоном улегся обратно в жаркую Акулинину постель.

***

Рыжий Толян, которого время уже поджимало, погнал на Новочеркасский. Поднявшись по лестнице на самый верх, найдя в указанном месте ключ и поразившись чужому легкомыслию, он вошел в мастерскую. Увидев царящий там кавардак, Толян присвистнул.

«Ну и живут же, козлы! – подумал он. – Никакой, блин, культуры!»

Пробравшись среди разбросанных произведений искусства и предметов скудного домашнего обихода, перешагнув через спящего тяжелым сном и время от времени вздрагивающего и вскрикивающего кота, Толян добрался до мольберта с жизнерадостно гогочущими гусями.

«Вот пьянь, – подумал Толян с осуждением, увидев перед собой одну-единственную птицеферму, – ведь десять раз повторил, что правую картину взять надо, когда она, блин, всего одна! Видно, до того допился, что у него все в глазах двоилось!»

С этой мыслью работник неформальной силовой структуры снял «Утро на птицеферме» с мольберта. Помня строгий наказ своего шефа Штабеля бережно обращаться с картиной, Толян завернул ее в забытый Акулиной лоскутный шедевр и отправился восвояси.

***

Надежда Николаевна Лебедева уже два дня пребывала в состоянии растерянности. Состояние это было для нее совершенно нехарактерно, но сейчас она не знала, что предпринять, и мучилась бездействием.

Тогда, два дня назад, когда она выскочила из Академии художеств и увидела на скамейке перепуганную Лену, она хотела только одного: поскорее унести ноги от этого опасного места. Лена же, избавившись от проклятой картины, повеселела и не хотела даже думать о продолжении их авантюрного проекта.

– Ну, сами посудите, Надежда Николаевна, если профессор забрал картину, значит, такая судьба. И она, эта судьба, указывает нам, чтобы мы больше не суетились и не предпринимали никаких действий. Я согласна с вами в том, что если бы мы подбросили картину в Эрмитаж, все бы от меня отстали: и милиция, и Денис. Но как мы ее теперь получим от профессора? Придется это дело бросить. Зря вы взяли ту копию, она никому теперь не понадобится.

Так-то оно так, – слабо возражала Надежда, – но что профессор Аристархов собирается делать с картиной? То есть он думает, что это – копия… Допустим, он дома рассмотрит как следует и определит, что у него в руках – подлинник. А если сразу ее кому-то отдаст, и тот человек поймет, что картина – краденая? Выходит, мы подставили безвинного человека, он же никогда не оправдается.

– Ну и что вы предлагаете? – агрессивно возражала Лена. – Пойти к этому профессору и честно все ему рассказать?

– Ни Боже мой! – испугалась Надежда. – Как же ты плохо обо мне думаешь… Сначала надо выяснить, что за птица этот профессор Аристархов. Не очень мне нравится такое совпадение – как только украли картину, так он заказывает ее копию. Надо тебе сказать, что я вообще к совпадениям отношусь с большой осторожностью, обычно оказывается, что совпадений не бывает, что во всех событиях и поступках людей присутствует связь, надо только ее найти.

– Ох, Надежда Николаевна, зря мы все это затеяли! – вздохнула Лена. – Пусть бы эта картина лежала себе в подвале.

– Тогда ты не знала бы ни минуты покоя, – напомнила Надежда.

– Можно подумать, что сейчас я спокойна! – фыркнула Лена и тут же усовестилась: – Простите, что я так хамски с вами говорю. Просто эта картина меня достала.

Ничего, не вешай нос, – бодрилась Надежда, – есть у меня один человек, старый приятель. Он раньше в Академии преподавал, а потом ушел в свободные художники. Работает в основном за границей, но по старой памяти все знает о том, что в Академии творится. Сейчас он как раз здесь, недавно приехал из Германии. Так что я ему позвоню и постараюсь выведать кое-что про Аристархова. А сейчас едем домой. Ты сиди дома тихо, а к телефону вообще не подходи. Копию я с собой возьму.

– Да зачем она вам?

– На всякий случай! – твердо ответила Надежда.

Сказано – сделано. Придя домой, Надежда Николаевна поставила на плиту воду для риса, а в духовку – недотушенную курицу, достала из холодильника овощи для салата, вымыла их и, оставив стекать в раковине, набрала номер телефона своей приятельницы Галки, муж которой и был тем самым художником, обладающим бесценной информацией насчет всего, происходящего в Академии художеств. Надежде повезло, трубку взял сам Игорь Владимирович, Гарик, как называли его все домашние, друзья и знакомые. Гарик жутко орал в трубку, потому что у него там играла музыка и слышался дикий визг, но Надежду сразу же узнал и обрадовался.

– Привет, Надя, если тебе Галку, то ее нету! – прогудел он. – Она к своей матери уехала на неделю.

– Да мне бы с тобой поговорить! – попросила Надежда. – Очень нужна информация.

– Ну давай, говори! – рявкнул Гарик.

– Кто такой профессор Аристархов?

– Чего? – надрывался Гарик. – Какой Астахов?

– Что ты знаешь о профессоре Аристархове? – проорала Надежда, чувствуя, что силы ее на исходе. – Слушай, ты не можешь звук убавить?

В трубке прекратилась музыка, но зато усилился визг, вой и послышались звуки выстрелов. Как женщина, идущая в ногу со временем, Надежда Николаевна не испугалась и не бросилась звонить в милицию – она сообразила, что внуки Гарика осваивают новую компьютерную игру.

– Вот что, Надежда, – раздался крик Гарика, – так жить нельзя! То есть разговаривать так нельзя! Тебе про Аристархова для дела или просто так, посплетничать?

– А когда я без дела звонила? – обиделась Надежда.

– Тогда звони завтра, а еще лучше – приезжай. Поговорим нормально, а то давно не виделись. Завтра бандитов Машка на утренник повезет, мне амнистия выйдет! – засмеялся Гарик.

– А что они в школу не ходят? – заикнулась Надежда.

– Эх ты, бабка непутевая! Сразу видно, что с внуками не сидишь! – укоризненно прогрохотал Гарик. – Сейчас же каникулы.

Надежда пристыженно замолчала.

С Гариком договорились на утро, и Надежда с головой окунулась в хозяйственные дела.

На следующий день была суббота. Этот день Надежда Николаевна всегда посвящала только своим неотложным делам, потому что муж ее в субботу всегда работал, а она – нет. Она вообще в последнее время не слишком утруждала себя работой в своем научно-исследовательском институте. Там мало платили, а работать даром Надежде не позволяло сильно развитое чувство собственного достоинства. Найти же другую работу с каждым годом становилось все сложнее – во-первых, годы неумолимо бежали вперед, и совсем рядом уже был отвратительный пятидесятилетний юбилей, а во-вторых, муж Сан Саныч вообще был против того, чтобы Надежда работала. Институт он еще терпел, но готов был работать ночи напролет, только чтобы дома ждали его обед и ласковая жена. Если оба супруга будут все время пропадать на работе, никакой семьи не получится, считал Сан Саныч. В общем, Надежда устала с ним спорить и смирилась.

Гарик открыл дверь, не спрашивая. Был. он в рабочей одежде, заляпанной краской, на голове – кепочка из газеты, как у маляра из кино.

Надежда не стала спрашивать, чем он занимается: и так все было ясно. Гарик занимался квартирой. Лет семь назад все семейство въехало в огромную квартиру в старом фонде. Только художественный глаз Гарика мог увидеть в этом захламленном помещении что-то прекрасное. Гарик же, выдержав тяжелейший бой с женой и дочерью (дело доходило до развода), настоял на своем, то есть именно на этой квартире. И теперь, постепенно, шаг за шагом, он снимал наслоения прожитых лет и квартира медленно возрождалась.

Надежда понимала домашних Гарика. Вот уже несколько лет им приходилось жить в военно-полевых условиях, питому что Гарик, как уже говорилось, по полгода работал за границей. Таким образом постоянно действующий ремонт никогда не кончался, только прекращался на время его отсутствия. Но когда, войдя в комнату, она увидела дивной красоты камин с голубыми изразцами и полностью восстановленный цветной плафон на потолке, она ахнула и прижала руки к сердцу.

– Красота-то какая!

– Вот! – гордо улыбался Гарик. – А они, прежние-то жильцы, потолок известкой белили! А двери масляной краской красили! Да еще в десять слоев!

Гарик продемонстрировал свежеочищенную от краски дубовую дверь.

– Лаком покрою, и больше ничего делать не надо! Ладно, Надя, давай поговорим, пока бандиты не явились. Посидим в тишине на кухне, кофейку попьем.

Надежда с удовольствием согласилась. Попивая отличный кофе, привезенный Гариком из Германии, она узнала удивительнейшие вещи. Оказывается, профессор Аристархов, которому они с Леной так легкомысленно хотели подбросить картину, был птицей высокого полета. Надежда узнала все про изготовление копий, про эксплуатацию бедных студентов, о том, что у профессора существует надежный канал вывоза картин за границу. Все знают об этом, но ничего сделать не могут: – профессор крут, и к бизнесу своему никого не подпускает.

«Такая акула может и картину спереть запросто!» – встревоженно подумала Надежда.

А теперь скажи, Надежда, для чего тебе все это нужно знать? Гарик прищурился и смотрел с любопытством. – Женщина ты от нашего дела далекая, что это вдруг тебя на искусство потянуло?

– Не то чтобы на искусство, – промямлила Надежда, – но, понимаешь, как бы это половчее выразиться…

– Ты снова влезла в какую-то историю! – констатировал Гарик.

– Откуда ты знаешь? – поразилась Надежда. – Галка натрепалась?

– Не без этого, – усмехнулся Гарик.

– Игорь! – Надежда прижала руки к сердцу и даже встала с табуретки. – Не могу рассказать, это не моя тайна. Но очень прошу: разузнай для меня, каким образом Аристархов посылает копии за границу.

– Пристраивает с партией картин, которые художники вывозят на аукцион или на выставки.

– А сейчас, как у него дела обстоят сейчас?

Ну узнать-то, конечно, можно, – протянул Гарик, – но не сразу. Сделаю несколько звонков. Бывшие сослуживцы от меня ничего скрывать не будут, потому что я им тоже бываю нужен. Привезти что-то или, наоборот, пару картин вывезти. Я ведь все время туда-сюда сную, как маятник.

– А этот Аристархов никогда к тебе не обращался с просьбой насчет картин?

– Он-то обращался, – поморщился Гарик, – да только я не откликнулся. Не люблю я, знаешь, когда студентов обирают. Заплати человеку нормально за работу, а потом делай с копиями что хочешь. А он, Аристархов-то, норовит даром все получить. Так что я его послал подальше. А сделать он мне ничего не может – я же теперь свободный художник. С тем и ушел «AAA», как его студенты называют.

Надежда поскорее распрощалась с Гариком, условившись созвониться завтра.

***

Аркадий Западло вторично пришел в себя. С испугом оглядевшись и увидев в постели рядом с собой спящую богатырским сном рыжеволосую объемистую незнакомку, он тихонько выбрался из кровати, собрал по углам комнаты свою одежду и, крадучись, двинулся к двери. Женщина в постели перевернулась на другой бок и оглушительно всхрапнула. Аркадий вылетел из квартиры как ошпаренный. На улице он перевел дух и огляделся. Оказалось, что он совсем недалеко от Новочеркасского проспекта и «Валтасаровых Чертогов». Добравшись до мастерской, Аркадий испытал двойственное чувство: с одной стороны, он с облегчением отбросил от себя мучительные воспоминания о рыхлом и веснушчатом теле, сонно ворочающемся среди смятых простыней и тревожную мысль: «Неужели я вчера с ней… Это до чего же я допился…» С другой стороны, в мастерской все было в таком виде, что он сразу подумал об ограблении. Правда, на первый взгляд, ничего не пропало, все было только раскидано и перевернуто вверх дном. Посредине мастерской валялся кот, напоминавший сильно поношенную меховую шапку. Аркадий присмотрелся к нему и пожалел беднягу: кот спал тяжелым пьяным сном, и его мучили кошмары. Однако, раскручивая назад постепенно проявляющуюся киноленту своих воспоминаний, Аркадий вспомнил, зачем он брал у Рудика ключи от мастерской: у него было два заказа… И ведь он их выполнил… В памяти всплыли холсты с гусями. Их было два. Где же они? Неужели грабители, которые устроили погром в «Валтасаровых Чертогах», охотились за стаями гусей и утащили их из мастерской?

Прижавшись мучительно ноющим лбом к холодному стеклу, Аркадий пытался восстановить в памяти события минувших суток. Наконец он вспомнил свой разговор с рыжим Толяном… Он назвал ему адрес мастерской… значит, Толян забрал одну стаю гусей. Неужели это он устроил во время своего посещения такой погром? Ну и ну! Хотя от этих отморозков всего можно ожидать – никакой культуры… Однако где же второе «Утро на птицеферме»?

Аркадий еще раз обошел мастерскую и наконец нашел среди живописно разбросанного хлама опрокинутый мольберт и на нем искомую картину. Облегченно вздохнув, художник придал мольберту исходное вертикальное положение и с гордостью взглянул на дело своих рук. Гуси были как живые, казалось, «Валтасаровы Чертоги» наполнились их жизнерадостным гоготом.

Аркадий наклонил голову набок и еще раз вгляделся в картину. Что-то в ней было не так… Толян должен был забрать правый холст… а это какой же? Гуси смотрят налево… Черт, где же стояла эта картина справа или слева? В голове все путалось, мучило тяжелое похмелье, да и вообще Аркадий не отличался хорошей памятью и отточенным интеллектом. Отчаявшись вспомнить точное расположение картин, он махнул рукой, решив, что Толян взял ту картину, которую надо, – ведь он-то был не с похмелья.

Придя к такому выводу и окончательно успокоившись, Аркадий начал потихоньку наводить в мастерской порядок, чтобы братья-художники, вернувшись в свои хоромы, не пришли в ужас и не выгнали его. В самый разгар генеральной приборки, мучительная трудоемкость которой усугублялась головной болью и прочими прелестями похмелья, в дверь мастерской позвонили. Страдающему Аркадию всякий звук казался непереносимо громким, а от дверного звонка даже кот Пиня проснулся и подскочил как ужаленный – видимо, его похмелье было столь же мучительным. Оба – человек и кот – из последних сил потащились к двери, чтобы прекратить это издевательство – то есть неумолкающее дребезжание старого дверного звонка. Открыв дверь, они увидели на пороге маленькую старушонку с личиком сморщенным, как печеное яблочко, но при этом исполненным крайнего неодобрения и даже суровости.

– Здравштвуйте, голубшики! – прошамкала старушенция. – Вы што же это уштраиваете? – обращалась она при этом одинаково к человеку и коту.

Кот, почувствовав некоторый моральный дискомфорт, прижался к ноге Аркадия и задрал хвост трубой.

– Тебе чего, бабуля надо? – обиделся Аркадий, надо же, приходит к людям без приглашения, да еще сердитая такая. Тебе, бабка, подать, что ли?

– Ты сам скоро будешь милоштыню прошить! – озлилась старуха. – Тебе Андрон Аскольдыч когда велел работу принешти?

– Ой, мать честная! – хлопнул Аркадий себя по лбу. – Сегодня какой день-то?

– Вошкрешенье, – сурово прошамкала Лизаветишна.

– Ой, прости, бабуля, – засуетился художник, – совсем запамятовал… готова она, работа-то, давно готова, забыл только, что с утра обещал принести… Так ты, бабуля, сама, что ли, заберешь?

– Да уж, коли до тебя, бешкультурника, добралась, так придется шамой забрать. Гоняешь только штарого человека!

Аркадий торопливо упаковал в чистую холстину оставшихся гусей, вручил сердитой старухе и с явным облегчением захлопнул за ней дверь мастерской.

Надо сказать, на морде кота Пинтуриккио тоже отчетливо было написано облегчение.

***

Толян Рыжий ввалился в бильярдную, махнув рукой бойцу на входе, и прошел в кабинет Штабеля.

– Вот, приволок твою картину, – положил он холст перед шефом и коротко хохотнул: – Гуси-гуси, га-га-га!

Тихо сидевший в сторонке Эрлих подошел к столу, поднял холст и взглянул на его обратную сторону. Лицо его вытянулось.

– Сергей! – сказал Семен Борисович. – Зачем вам нужна эта дрянь? Что притащил этот рыжий недоумок?

– А в чем дело? – насторожился Штабель.

Сергей, вы меня извините, может быть, я лезу не в свои дела, но я даже оттуда, из уголка, где я себе тихо сидел, увидел, что это совершенно другой холст. Это очень хороший добротный холст, вы таки думаете, что у Шагала в его Витебске было что-нибудь такое? Так нет, вы не поверите, на какой дряни он работал! И из этой дряни он делал замечательные картины! А здесь я очень опасаюсь, что на этом отличном холсте кто-то намалевал неописуемую дрянь. Я вам скажу: я ведь на ваших глазах осматривал Шагала перед тем, как ваш рыжий профессор, – Эрлих покосился на растерянно мнущегося в стороне Толяна, – потащил его в косметический салон для нанесения грима. Так вы же знаете, что если я уже держал в руках холст, так я запомню на нем каждый узелок. И я вам ответственно говорю: холст не тот…

– Семен, я уже понял, – остановил разговорчивого Эрлиха Штабель, – можешь не продолжать – ты уже все сказал.

Затем он резко развернулся и рявкнул на Толяна, удивленно хлопавшего рыжими ресницами:

– Ты, козлище недоделанный! Что ты приволок, погань вислоухая! Ты хоть понимаешь, что вся твоя поганая жизнь стоит дешевле, чем картина, которую ты прошляпил?

Толян, от страха почти потерявший голос, еле слышно проблеял:

– Это все художник, мать его… мазила чертов, подсунул подлянку. Пережрался, алкаш дерьмовый и спьяну не то подсунул. То-то он сказал взять правую картину, а там всего одна оставалась…

Ты думаешь, мне интересно, что ты сейчас лопочешь? Ты этот базар оставь для прокурора! Он тебя, может, и послушает, ему за это деньги платят. А я тебя, мразь рыжая, живого сожру! Бери эту мазню и отправляйся туда, откуда пришел! Без картины не возвращайся. Что ты будешь делать – мне до фени. Все!

Штабель отвернулся от Толяна, делая вид, что больше его не видит. Рыжий схватил в охапку «Утро на птицеферме» и ретировался со всей возможной скоростью. Выскочив из бильярдной, он прыгнул за руль своей потрепанной «девятки» и помчался на Новочеркасский.

Взлетев одним махом на верхний этаж и вломившись в «Чертоги Валтасара», Толян застал трогательную картину: Аркадий Западло и кот Пиня с одинаковым выражением страдания и отвращения к жизни на мордах дружно лечились кефиром. Пиня лакал из пластмассовой майонезной коробочки, Аркадий – из пол-литровой кружки с отбитой ручкой и надписью «Общепит».

– Похмеляетесь, рявкнул Толян, возникнув перед парочкой бытовых алкоголиков, как тень отца Гамлета перед матерью Терезой, – похмеляетесь, суки!

Пиня поднял на незваного гостя страдальческий и оскорбленный взгляд, в котором можно было прочесть:

«Уж меня-то ты обижаешь совершенно безвинно!»

– Что ты кричишь? – простонал Западло, допивая кефир. – Что ты кричишь? И без тебя тошно! То кот, понимаешь, лапами топает…

– Тощно тебе? – зарычал Толян. – Сейчас тебя еще не так затошнит! Ты мне, падло, что за мазню подсунул?

– Вежливый ты какой сегодня… По фамилии обращаешься… – простонал Западло, которому в рычании рэкетира послышалась собственная фамилия, – что ты про картину говоришь? Я же тебе ясно сказал, три раза повторил – твоя правая… А ты какую взял? Левую, что ли? Значит, меня еще и Андрон доставать будет…

Западло застонал и схватился за мучительно ноющую голову.

– Какой еще Андрон? – осведомился Рыжий.

– Андрон Аскольдович… профессор Аристархов… вторая картина его была… Ты, Толя, сам всем головную боль устроил, – при этих словах Аркадий очень натурально застонал, – и еще на нас с Пиней кричишь… Грубый ты, Толя, некультурный человек…

– Ладно тебе, морда пьяная, мораль читать! Говори, где этот твой профессор живет, пойду рыло ему начищу и заберу картинку свою.

– Аркадий нацарапал на клочке бумаги адрес Аристархова и протянул его Толяну. Тот бросился к двери и не расслышал, как Западло крикнул вслед:

– Ты, То лик, поосторожнее! Этот профессор крутой, покруче другого бандита будет! Ты с ним повежливее, а то как бы тебе самому рыло не начистили!

У рыжего Толяна было вполне определенное представление о профессорах: профессор – это нищий старикан в очках и с козлиной бородкой.

Дверь аристарховской квартиры, облезлая и обшарпанная, вполне укладывалась в это представление. Толян, брезгливо поморщившись, нажал на кнопку звонка и посмотрел на часы. Он надеялся управиться здесь минут за десять и притащить Штабелю картину, реабилитировавшись в глазах шефа.

– Чего надо? – послышался из-за двери старушечий голос.

– Открывай, бабка, старику твоему пенсию принесли! – бодро гаркнул Толян.

– Проваливай, проваливай! – беззлобно ответила Лизаветишна. – У нас не подают.

– Ты че, бабка, окосела? – Толян скорей удивился, чем рассердился. – Это ты, что ли, мне подашь? Да я щас твою дверь в щепки разнесу! Я на нее только дуну, она и повалится. Открывай, говорят тебе, по-хорошему!

Лизаветишна не удостоила лихого посетителя ответом. Толян пнул хилую с виду дверь, но только больно ушиб ногу: дверь оказалась гораздо прочнее, чем можно было подумать, и Толяну почудилось даже, что звук удара был скорее металлическим, чем деревянным.

Не доверившись первому впечатлению, он в сердцах еще раз как следует ударил по двери ногой и чуть не взвыл от боли. Дверь не поддалась и на миллиметр.

«Говорили ребята – надо больше тренироваться», – подумал незадачливый бандит и решил применить более тонкий подход. Достав из кармана компактный переносной дорожный набор молодого бойца из десятка универсальных отмычек, он приступил к ювелирной работе над замками. Через десять минут Толян распрямился и удивленно посмотрел на дверь. Что за черт? Проклятые замки не поддавались. Дверь, однако, выглядела так безобидно, так коммунально и нищенски, что Толян снова взялся за отмычки. Когда он уже отчаялся в своих попытках, по ту сторону двери послышались возня и металлический лязг. Дверь явно собирались открыть.

– Ага! – вполголоса произнес Толян. – Испугались, козлы старые! Одумались!

Дверь открылась. На пороге стоял коренастый толстый мужик лет шестидесяти с мрачной невыспавшейся физиономией. Если бы Толян когда-нибудь раньше встречал этого человека, которого все знакомые уважительно называли Корнеем Васильевичем и который выполнял в доме профессора Аристархова самые разные и порой не совсем обычные работы, бежал бы он отсюда без оглядки. Но Рыжий был глуп и самонадеян и считал всех людей старше тридцати инвалидами третьей группы и убогими.

Он нагло попер на Корнея Васильевича, выпучив круглые голубые глазки и страшно, как он считал, скрежеща зубами.

– Ну, старая параша, гони быстро мою картину! Поворачивайся живо, профессор кислых щей, пока тебе набалдашник не начистили!

То, что произошло в следующую секунду, рыжий Толян будет вспоминать до своего смертного часа, то есть не очень долго. (При его профессии долго не живут.)

Коренастый пожилой мужик попросту бесхитростно ткнул Толяна в физиономию. Скорость этого удара была такой, что бандит не успел ни отбить его, ни уклониться, а сила приблизительно соответствовала лобовому удару двух встречных «шестисотых» «мерседесов». Рыжий вылетел на лестничную площадку и остался лежать на ней в бессознательном состоянии.

Когда молодой здоровый организм взял свое и Толян пришел в себя, он увидел перед собой всю ту же обшарпанную, облезлую и наглухо закрытую дверь. Несгибаемый боец криминального фронта застонал одновременно от боли и унижения. С трудом поднявшись на ноги и выплюнув кровавый сгусток и два отличных металлокерамических зуба, он в бессильной ярости погрозил проклятой двери кулаком и, спотыкаясь, побрел восвояси, представляя себе, как его будет размазывать по стенке Штабель и высмеивать злая на шутки братва.

***

Гарик позвонил Надежде через два дня, когда она уже совершенно извелась от ожидания. Сама она дозвониться не могла, потому что на время ремонта что-то у них в квартире случилось с телефоном. И предпринять самой что-нибудь было слишком рискованно – не искать же адрес профессора Аристархова по справке и не следить же за домом. Проникнуть в квартиру профессора, чтобы подменить подлинник Жибера на копию, судя по рассказам Гарика, было делом невыполнимым. И потом, это уже был совершеннейший криминал – проникновение в квартиру, до такого Надежда Николаевна Лебедева никогда не опускалась. По правде сказать, она никогда раньше и с крадеными вещами дела не имела. Главное – добыть подлинник и вернуть его в Эрмитаж, тогда все грехи простятся.

– Слушай, Надежда! – Гарик был сильно заинтригован. – Ты в самую точку попала! Вывозит он картину, как раз сейчас срочно вывозит! И главное, так ему невтерпеж, что не стал ждать отправки следующей партии! А прежние-то уже ушли – в Лион, на выставку! Так он вдогонку посылает с оказией!

– Когда посылает? – закричала Надежда. – И с кем?

– Завтра, в десять утра, самолет на Париж, – ответил Гарик, – и летит один из Академии, Митька Дрозд. Командировочка ему в Париж обломилась. В Париж, говорит, по делу, срочно! Главное, он сам мне позвонил, жаловался на Аристархова, что подсунул картину. Хотя, конечно, у того все на таможне схвачено, Митька все равно психует.

– А какая картина? – отважилась спросить Надежда.

– Ты не поверишь, – веселился Гарик, – «Утро на птицеферме»!

– Чего?

– Говорит, что какая-то копия записанная.

– Записанная? – В волнении Надежда никак не могла вникнуть в художественные термины.

– Ну замазанная сверху дерьмом каким-нибудь!

– Каким дерьмом?

– Гусями! – разозлился Гарик. – По всему холсту гуси гогочут. И вот с таким барахлом он едет. Конечно, если бы у Аристархова не подмазано на таможне было, шиш бы Митька проскочил – тут даже ленивый догадается, что дело нечисто. На фиг им в Европе наши гуси! Но раз все схвачено, значит, дело в полном порядке. Я и Митьке сказал: не психуй, мол, езжай спокойно, проскочишь. Одного не пойму, для чего копию-то было замазывать?

Надежда очень хорошо понимала, для чего Аристархову надо было замалевывать копию картины, украденной из Эрмитажа, – чтобы не привязались. Потому что подмазка, конечно, дело верное, однако если вывезут украденное в Эрмитаже – таможенные головы полетят.

– Надя! – продолжал Гарик. – Теперь говори быстро, зачем тебе все это нужно знать.

– Гарик, не хочу тебя впутывать! – отбивалась Надежда. – Только последний вопрос: в каком виде он картину повезет?

– Так и повезет, в футляре. А документы у него все оформлены. Да там и смотреть никто не будет, убедятся, что картина – и все. А теперь скажи: даешь честное слово, что завтра приедешь и все расскажешь?

– Даю, – легко согласилась Надежда, – вечером приеду.

Значит, Аристархов взял подлинник Жибера, посчитав его копией. Как следует не рассмотрев, он отдал его кому-то для замалевки. Тот, кто нарисовал поверх «Бассейна в гареме» гусей, тоже не дал себе труда разобраться. После этого Аристархов отдал картину Мите Дрозду, и теперь тот, сам того не ведая, вывозит за границу украденную из Эрмитажа картину, народное достояние. Если, не дай Бог, кто-то на таможне пожелает проверить, что там под гусями, Мите Дрозду, который ни сном ни духом, как говорится, мало не покажется!

Самолет улетает завтра в десять утра. Необходимо поменять картины прямо там, в аэропорту. Как выглядит Митя Дрозд, Надежда примерно представляла – успела задать Гарику несколько наводящих вопросов. Если подмена пройдет успешно, и Митя ни о чем не догадается, то спокойно пройдет таможню. Там, возможно, и не хватятся, картину разворачивать не будут и не станут задавать Мите вопросы, отчего у него в футляре находится копия Клода Жибера, а не указанное «Утро на птицеферме». Если же начнут разбираться, то все равно лучше попасться с копией, а не с подлинником. Митя все свалит на Аристархова и отобьется как-нибудь.

***

Толян вошел в бильярдную, насупившись, и попытался как можно незаметнее проскользнуть мимо охраны. Черные очки закрывали лиловый синяк под глазом, но физиономия его и без того носила отчетливые следы свежих побоев.

– Эй, Толян! – окликнул его охранник, радостно осклабившись. – Тебе никак рыло начистили? Кто это так постарался?

– В аварию попал, – недовольно ответил Рыжий и торопливо прошел в кабинет Штабеля.

– Хорош! – мрачно произнес шеф вместо приветствия. – Кто ж это тебя так разукрасил? Неужели алкаш-художник так отделал?

– Да нет, – неохотно выдавил Рыжий, – у художника картины не было, ее по ошибке забрал этот профессор… Аристархов, – прочел он по бумажке, чтобы не перепутать фамилию.

Эр лих, как обычно сидевший в уголке, присвистнул. Штабель с интересом повернулся к своему консультанту:

– Семен, это – тот самый, который копиями занимается?

– Он, он, Сережа, – подтвердил консультант.

– И ты, недоумок, полез к этому профессору, никого не спросясь?

Толян покаянно кивнул:

– Профессор, гнида, здоровый, как лось, – сказал он жалобно.

Штабель оглушительно захохотал, Эрлих тоже вежливо поддержал. Отсмеявшись и вытерев платком выступившие на глазах слезы, Штабель сказал:

Ох, уморил! Ты что же, думаешь, это тебя профессор Аристархов лично так обработал?

– А кто же? – удивленно пробасил обиженный Толян.

– Это Корней Васильич, – продолжая улыбаться, пояснил Эрлих, – телохранитель профессора.

У Рыжего полегчало на душе: быть побитым каким-то профессором – позор несмываемый, а телохранитель хоть и старый, а все ж таки профессионал. Это не так стыдно.

Ты, инвалид умственного труда, – Штабель стер с лица остатки веселья и заговорил мрачно и зло, – хоть ты развеселил нас с Семеном, но я тебя держу не как клоуна. Ты дело провалил на все сто процентов. Даю тебе последний шанс. Сам дело провалил – сам исправляй. Чтобы к завтрашнему дню картина была у меня! Семен! – Авторитет повернулся к Эр лиху. – Ты всегда все знаешь. Дай этому дебилу наводку.

Эрлих кивнул, достал из кармана мобильный телефон и сделал несколько звонков. Говорил он вполголоса, и как Толян не прислушивался, смог разобрать только отдельные слова. Наконец Эрлих повернулся к нему и заговорил:

– Аристархов уже отправил основную партию своих копий во Францию, но одна картина по какой-то причине в эту партию не попала. Судя по всему, это и есть наша вещь. Сегодня днем Аристархов встретился с одним сотрудником Академии художеств, у которого подписана командировка в Париж. Это не может быть простым совпадением…

– Кто? – коротким вопросом прервал Семена Борисовича Штабель.

– Дмитрий Алексеевич Дрозд, – так же лаконично ответил Эрлих, – улетает самолетом авиакомпании «Пулково» завтра утром в десять ноль-ноль.

– Все понял? – Штабель повернулся к Рыжему. – Завтра с утра будешь в аэропорту. Это твой последний шанс, если не достанешь картину, лучше не возвращайся.

– Мне бы… – промямлил окончательно деморализованный Толян.

– Ну что тебе еще? – Штабель явно не хотел больше его видеть.

– Мне бы фотку его… чтобы не ошибиться…

– Да уж, постарайся на этот раз не ошибиться, – сурово пророкотал авторитет. – Семен, достанешь этому сыну полей фотографию этого вашего Дятла?

– Дрозда, – мягко поправил Семен Борисович, – обязательно достану.

***

У жителей Петербурга (называть их в общей массе петербуржцами не поворачивается язык, поскольку многие из них удивительно мало соответствуют этому благородному имени), у жителей Петербурга есть много причин гордиться своим городом. Это и неповторимая панорама Невы в обрамлении чудесных ее берегов, гранитных набережных, исполненных строгого великолепия, и фантастические переливы негаснущего неба белыми июньскими ночами, неба, служащего драгоценным фоном для силуэтов Адмиралтейства и Петропавловского шпиля, Ростральных колонн и Кунсткамеры, и непревзойденные шедевры Растрелли и Воронихина, Кваренги и Росси, Захарова и Трезини, и многое, многое можно еще вспоминать…

Однако у жителей Петербурга есть много причин и для горького стыда, и для обиды за свой город. Это и пьяные бомжи на прекрасных центральных улицах, и груды мусора в двух шагах от сказочных дворцов и сияющих огнями магистралей, и разрытые мостовые в самом центре города, закопать и заасфальтировать которые не могут многие годы… Одна из таких причин для стыда – это международный аэропорт Петербурга Пулково-2. Странно, что, несмотря на устойчивую и хорошо известную традицию советских времен делать все международное помпезным, с размахом и показной роскошью, международный аэропорт северной столицы напоминает внешним своим обликом железнодорожный вокзал в захолустном райцентре – бедное, тесное, кое-как оштукатуренное здание наводит на прилетающих неизбывную тоску и мысли о глухой провинции.

Кажется, что, завернув за угол, непременно увидишь козу на привязи, мирно щиплющую травку, а то и свинью, почивающую в луже…

Впрочем, Митя Дрозд, искусствовед и преподаватель Академии художеств, подъезжая к тоскливому зданию аэропорта, не слишком задумывался о его архитектурном убожестве. Он испытывал два достаточно сильных чувства, по сути своей весьма противоречивых: с одной стороны, он радовался выпавшей ему поездке в Париж, с другой волновался из-за картины, которую заставил его везти Аристархов. Он знал, конечно, что у Андрона Аскольдовича налажены с таможней надежные связи, но тем не менее вполне естественный страх человека, который против своей воли неожиданно стал контрабандистом, не оставлял его ни на минуту.

Маршрутное такси высадило Дрозда возле аэропорта и повернуло дальше, в авиагородок, где живут многие сотрудники двух петербургских аэропортов. Митя поспешно направился в зал отлета. Регистрация пассажиров на парижский рейс уже началась, но, как обычно, происходила невыносимо медленно. Из четырех стоек работали только две, причем одна из них предназначалась для каких-то мифических Очень Важных Персон (VIP по современной терминологии). Поскольку этих персон на рядовом рейсе, естественно, не было, то девушка за стойкой просто скучала, а все пассажиры вытянулись в огромную очередь ко второй стойке.

По залу неторопливо двигалась уборщица, довольно представительная дама средних лет в немарком сером халате. Она на удивление неловко управлялась со своими инструментами – ведром и шваброй и, подойдя к очереди ожидающих регистрации пассажиров, постоянно задевала шваброй то ноги отлетающих, то их чемоданы. Впрочем, пассажиры в предотлетных волнениях терпели ее как неизбежную, хотя и досадную деталь интерьера.

Митя Дрозд не был исключением. Он перебирал в памяти необходимые дела, в который раз недобрым словом мысленно поминал Аристархова и прикидывал, какие подарки сможет приобрести на свои небольшие валютные средства.

В это время к нему подошла совсем молоденькая девушка в скромном костюме, с длинными каштановыми волосами и спортивной сумкой на плече.

Извините, пожалуйста, – обратилась она к Мите, – я первый раз лечу за границу и не умею заполнять таможенную декларацию. Скажите, что нужно писать вот в этой графе? – С этими словами девушка сунула Мите под нос серенький листочек декларации.

Девушка была симпатичная, и Митя счел своим долгом войти в ее положение. Вынув из кармана ручку, он показал неопытному созданию, куда нужно вписать страну назначения, куда – собственное гражданство, объяснил, что полагается декларировать, а что – необязательно. Судя по декларации, девушка летела в Ганновер на сорок минут позднее Дрозда. Разговорившись с очаровательным существом, Митя на какое-то время забыл о своих вещах, аккуратной горкой сложенных на полу. Неловкая уборщица возила своей шваброй совсем возле его ног. Митя, недовольно поморщившись, отодвинулся, но не заподозрил ничего плохого. Он не заметил, как липовая уборщица одним ловким движением подменила футляр с аристарховской картиной.

На уборщиц никогда не обращают внимания, поэтому никто из пассажиров и сотрудников аэропорта не заметил подозрительных манипуляций с футляром. Только девушка с каштановыми волосами наблюдала за ними краем глаза, делая одновременно вид, что внимательно слушает объяснения Мити Дрозда.

Убедившись, что уборщица успешно завершила подмену, девушка очень любезно поблагодарила Митю и направилась в сторону дамского туалета. Там ее уже поджидала Надежда Николаевна Лебедева, которая сняла серый халат, временно превративший ее в уборщицу, и убрала весь свой нехитрый инвентарь в большую клетчатую сумку, с какими ездят за границу челноки. Туда же спрятала она и футляр с картиной.

– Ну, девочка, молодец! – похвалила она Лену. – Отлично ты его отвлекла!

– Ох, тетя Надя, – Лена вытерла платочком бисеринки пота со лба, – как я нервничала! Боялась, что он обернется!

– Да что ты! – усмехнулась Надежда. – Он от тебя глаз не мог отвести! Ну ладно, сейчас нам нужно быстро исчезнуть из аэропорта.

Очередь на регистрацию двигалась невыносимо медленно. Митя Дрозд попросил лысого краснолицего толстяка присмотреть за своими чемоданами и, взяв только футляр с картиной, оставить которую без присмотра побоялся, пошел в туалет. Следом за ним в том же направлении двинулся молодой толстомордый здоровяк с маленькими голубыми глазками и коротко подстриженными рыжими волосами.

Митя Дрозд не обратил внимания на рыжего. Умывая руки, он увидел его отражение в зеркале за своей спиной, но опять же не придал этому значения. Он включил сушилку для рук, и в это время на голову ему обрушился пудовый кулак Толяна.

Оглушив Митю, бандит аккуратно опустил его бесчувственное тело на кафельный пол, убедился в отсутствии свидетелей и быстро вытащил из футляра свернутый в трубку холст. Перед входом в туалет послышались чьи-то шаги. Толян заторопился, вытащил из-за пазухи злополучное «Утро на птицеферме» и засунул его в футляр к Дрозду. Спрятав у себя на груди взятый у Мити холст, он быстро выскочил из туалета.

***

– Мужчина, вам плохо? Мужчина, что с вами? Мужчина, может быть, вам врача вызвать?

Митя Дрозд мучительно застонал и приподнялся. Он лежал на холодном полу туалета, над ним склонилась толстая пожилая дежурная, которую позвал пассажир, наткнувшийся на безжизненное тело. Дежурная побрызгала на несчастного Дрозда холодной водой, он застонал и сел. Голова болела, но заметных повреждений не было. Первым делом он схватился за футляр с картиной. Футляр был на месте, но проверять при дежурной его содержимое Митя побоялся. Восстановив в памяти предшествующие события, и вспомнив бандитскую физиономию в зеркале, он понял, что стал жертвой нападения. Целью этого нападения, скорее всего, могла быть картина. Ну удружил Аристархов! И ведь теперь он душу вынет, если картину украли.

Постанывая и качаясь, Митя встал на ноги и заявил сердобольной дежурной:

– Не волнуйтесь, со мной все в порядке. У меня бывают обмороки.

После этого он выразительно посмотрел на нее, давая понять, что ей стоило бы покинуть мужской туалет. Несколько обиженная дама вышла, и Митя тут же открыл футляр.

Холст внутри был. Может быть, его подменили?

Дрозд, оглядевшись по сторонам, развернул сверток. Перед ним во всей своей красе предстали гогочущие гуси. От души отлегло: картина была на месте. Но, черт возьми, чего же тогда хотел рыжий бандит? Для какого беса он зашел в туалет вслед за несчастным искусствоведом и оглушил его молодецким ударом? Митя проверил карманы. Документы, билеты и деньги были на месте. Он пожал плечами: происшедшее было выше его понимания.

Ему, конечно, и в голову не могло прийти, что несчастный холст только что подменили дважды: сначала прямо у него на глазах фальшивая уборщица заменила первое «Утро на птицеферме», под которым скрывался подлинник Шагала, на копию Клода Жибера, выполненную многодетным и замученным жизнью Михаилом Рувимчиком. Потом, оглушив Митю, рыжий Толян подменил фальшивого Жибера на настоящего, записанного вторым «Утром на птицеферме»…

Толян, и вообще-то не блиставший интеллектом, на этот раз превзошел самого себя и в спешке даже не взглянул на украденную картину: ему велели взять ту, которая будет в футляре у искусствоведа и подсунуть тому свою, чтобы тот не поднял шума в аэропорту и не привлек к Толяну внимания. В машине он развернул холст, но все равно ничего не понял: картина была хорошая, красивая голая девка возле бассейна, шефу наверняка понравится. А что там должно было быть нарисовано… Вроде шеф говорил: тоже гуси… Ну так эта картина еще лучше. Ладно, шеф сам разберется.

Толян погнал на Петроградскую сторону, а Митя Дрозд, постанывая, вернулся к стойке регистрации. Его очередь уже подошла, и краснолицый толстяк, которому Митя поручил присмотреть за своими чемоданами, нервно оглядывался по сторонам.

Митя поблагодарил его и протянул девушке за стойкой свой билет.

Полчаса спустя самолет авиакомпании «Пулково» с Митей Дроздом и подлинником картины Клода Жибера «Бассейн в гареме» на борту поднялся в воздух и взял курс на Париж.

***

Рыжий Толян по обыкновению бодро ввалился в бильярдную. Боец при входе его пропустил, но вид имел мрачный и недружелюбный. Толян, от природы не отличавшийся тонкостью душевной организации, почувствовал все же неладное.

Штабель ждал его в задней комнате с угрюмым и многообещающим видом. Эрлих стоял возле него, как ближний боярин возле трона, имея на лице обычное свое уклончивое выражение.

– Ну, балбес рыжий, – приветствовал шеф Толяна, – принес?

– Принес! – радостно рапортовал Рыжий, вытаскивая холст из-за пазухи.

– И что же ты, Эйнштейн недорезанный, принес? – с недоверчивым интересом произнес Штабель, потянувшись к холсту.

Толян, обидевшийся на примененную к нему еврейскую фамилию, гордо развернул рулон перед шефом.

– Во, конкретная вещь!

– Слушай, ты, придурок! – заговорил Штабель тихим и страшным голосом, выдержав сначала долгую паузу и несколько раз шумно вдохнув и выдохнув. – Ты, придурок, тебе что велели принести? Тебе велели принести ту картину, которую ты сам, жертва пьяной акушерки, относил художнику. Первый раз ты принес черт знает что, ну там хоть можно было перепутать – тут гуси и там гуси. Ты хоть посмотрел на то, что берешь?

– А че? – обиженно произнес Толян, хлопая рыжими ресницами. – Хорошая картина, в натуре! Реальная вещь!

– Сережа, с кем вы работаете! – подал голос молчавший до того Эрлих. – Это же просто ужас, какой у вас контингент!

Толян хотел было поставить на место вредного еврея, но потом решил гордо промолчать. Штабель смотрел на него с холодной яростью и не мог найти достойных слов. Наконец, повернувшись к Эр лиху, он попросил:

– Семен, посмотри, что за мазню притащил этот олигофрен.

Семен Борисович взял холст в руки, осмотрел сначала его изнанку, затем лицевую сторону. После этого он попробовал краску на холсте толстым веснушчатым пальцем и зачем-то даже понюхал картину. Наконец он поднял на Штабеля печальные выразительные глаза и спросил:

– Сергей, вам в двух словах или поподробнее?

– В двух словах, но поподробнее, – непонятно ответил Штабель.

Эрлих ничуть не удивился и начал:

– Во-первых, сюжет. «Бассейн в гареме», сюжет французского салонного художника Клода Жибера. Картина Жибера украдена недавно из Эрмитажа, кто украл – неизвестно, где картина – тоже неизвестно…

– Так это она и есть? – прервал Эр лиха крайне заинтересованный Штабель.

– Сергей, слушайте и не перебивайте, – Эрлих поморщился, – я сейчас до этого дойду. Второе – холст. Холст недавнего изготовления, российский, среднего качества, обыкновенный ширпотреб. Третье – краски. Краски довольно хорошие. Частью – немецкие, частью – здешние, питерского производства, достаточно свежие, еще ощущается сильный запах пинена… Это такой специальный растворитель для масляных красок, – пояснил Семен Борисович, заметив вопрос в глазах Штабеля. Наконец, четвертое. Техника живописи достаточно уверенная, хорошо воспроизведен мазок Жибера, хотя чувствуется, что художник торопился. Лессировка не сделана… Итак, вывод: мы имеем недавно выполненную копию картины Клода Жибера «Бассейн в гареме». Копия сделана, скорее всего, на заказ – поскольку время работы ограничено. Работал не студент, а достаточно опытный художник. Вот, в общем, все, что я могу сказать без детальной экспертизы.

– Спасибо, Семен, – Штабель благодарно кивнул, – не зря я тебе плачу. Кстати, появление этой копии тоже интересно, учитывая игры вокруг украденного Жибера и его продажи… С тобой, козел, – он повернулся к Толяну, – стоило бы разобраться раз и навсегда: закатать в бетон и положить в фундамент нового дома с элитными квартирами… Да не трясись ты, не трясись! Поживешь еще! Хоть и нет от тебя никакого проку. Эй, Лаврушка!

На окрик хозяина появился невысокий коренастый парень явно кавказского вида.

– Что там у тебя, в этом твоем… как его… Запечье?

– Рамазановы не платят, жалостно рапортовал кавказец, – Шадыбин клянется, что нет оборота, даже на водке никакой прибыли…

Вот туда поедешь, – повернулся Штабель к Рыжему, – слышал такой райцентр – Подпорожье? От этого Подпорожья раз в три дня ходит катер до поселка Запечье, никак иначе туда не добраться. Крупный культурный центр, отдали за долги. Лаврик тебе все объяснит. Сможешь там порядок навести, деньги выбить – оставлю в команде, не пойдут дела – уж извини, я тебя и так долго терпел.

Рыжий Толян переводил пустые голубые глазки с шефа на Эрлиха, с Эрлиха на Лаврушку и вполголоса повторял:

– Раз в три дня катер? Ох, блин! Запечье? Ну, растудыть твою…

– Кстати, – снова повернулся к нему Штабель, – там, в этом Запечье, большая птицеферма. Гусей одних… чертова прорва! Налюбуешься…

Когда Толян, поддерживаемый Лаврушкой, удалился нетвердыми шагами, Штабель повернулся к Эр лиху.

– Что ты об этом думаешь?

Тот молча развел руки, а потом добавил ехидно:

– Вы, Сережа, платите мне за экспертизу. Вы предъявляете мне картины, а я говорю, чьи это работы, у кого украдены и сколько стоят на рынке. Иными словами, выражаясь вашим языком, я отвечаю на ваши конкретные вопросы. Данный же вопрос риторический. Отвечу только, что по моим подозрениям, Шагал уплыл в неизвестном направлении. Подозреваю также, что профессор Аристархов, даже если бы хотел, не смог бы ответить вам, куда делся Шагал. Вряд ли он стал вывозить картину за границу таким ненадежным способом, зная, что это не копия, а безумно дорогой Шагал.

– Да, с Аристарховым трудновато будет справиться, – задумчиво пробормотал Штабель. – Ни за что старый черт не расколется… Плакал мой Шагал.

– Насколько я знаю, он не совсем ваш… – начал было Эрлих, но перехватил взгляд Штабеля и счел за лучшее замолчать.

Весь вечер Штабель выглядел расстроенным и ужинал в ресторане без всякого аппетита, чем очень обидел знакомого официанта. Штабель не любил закатывать гулянок с развеселыми девицами, в ресторанах бывал в небольшой достаточно трезвой компании, требовал только безукоризненного обслуживания, но зато всегда давал огромные чаевые, поэтому официант был очень озабочен услужить. Но высокий гость в этот раз, похоже, даже не замечал, что он ест.

После ресторана Штабель дал шоферу адрес небольшой, но уютной квартирки на окраине города, предварительно позвонив туда по телефону. Там ждала его Женя.

Ему понравилось, что она не повисла на шее прямо в прихожей, не слюнявила лицо поцелуями – словом, не изображала бурную радость.

– Что молчишь? – все же спросил он. – Не рада?

– Рада, – ответила она, – а суетиться, хвостом вилять, как собака, – это не для тебя. Ты ведь не простой клиент.

«Верно, – подумал про себя Штабель, – правильно себя ведет девочка».

– Ты по делу… или – так? – нерешительно спросила Женя.

«Все она знает, видит, зачем я приехал, – неожиданно подумал Штабель, – однако будет и дело… потом».

– Устал я что-то сегодня, – пожаловался он.

Женя все поняла. Она прошла за ним в комнату и кивнула на расстеленную тахту. Раздеваясь, он привычно отключил мобильник, чтобы не потревожил в самый неподходящий момент. Через некоторое время в комнате установилась тишина и вспыхнул огонек зажигалки. Женя раскурила две сигареты и протянула одну Штабелю.

– Не скучно тебе здесь одной в четырех стенах? – спросил он, глубоко затянувшись.

– Не скучно, – усмехнулась она, – у меня вроде как отпуск. Сплю, книжки читаю.

– Книжки? Книжки – это хорошо, – протянул он. – Ты для этого и ушла от Мусы ко мне, чтобы книжки читать?

– Не для этого, – согласилась Женя, – а ушла я, потому что надоело.

Верю, – кивнул он, – ты слишком хороша, чтобы каждый день под пьяных мужиков укладываться. Так что давай-ка, девочка, поработай на меня. Нашли мы этого твоего профессора… из Эрмитажа. Фамилия его Фиолетов, Георгий Фиолетов, и не профессор он вовсе, а кандидат наук. Работает в отделе французской живописи. Ты вроде в прошлый раз говорила, что ему понравилась?

– Старалась, – усмехнулась Женя, – остался доволен.

– Верю, – снова согласился Штабель, – ты девочка способная, я только что в этом убедился. Организуем мы тебе с ним случайную встречу, а там уж сама смотри по обстоятельствам.

– В постель его уложить?

– Не без этого, – согласился Штабель, – может, и выболтает тебе кое-что важное!

«Какая разница, что этот Гоша из Эрмитажа не бандит, а искусствовед? В постели все одинаковые», – с тоской подумала Женя.

Однако вслух она ничего не сказала, и даже отвернулась, чтобы Штабель не смог ничего прочитать по глазам.

***

Таксисты от аэропорта ломят несусветную цену, поэтому пришлось трястись на маршрутке, а потом на метро.

Всю дорогу Надежду Николаевну распирала гордость, хотя, по правде сказать, гордиться было нечем. Однако она сумела спасти от вывоза за рубеж народное достояние, слабо возражала себе Надежда. Пусть копия спокойно летит в Париж, а подлинник вернется в Эрмитаж.

Дома никого не было – понедельник, Сан Саныч сегодня работает с утра до позднего вечера – читает вечерние лекции пользователям персональных компьютеров. Кот Бейсик страшно обрадовался, что Надежда вернулась пораньше, – можно было попытаться уговорить ее на внеочередное кормление. Он тщательно потерся о Ленины черные брюки и с большим интересом принялся за пакет с картиной.

– Бейсик, сейчас же отойди, это же картина из Эрмитажа, народное достояние! А ты хочешь об нее когти точить! – возмутилась Надежда.

Бейсик отскочил в сторону, выгнул спину и дал понять, что он совершенно не собирался трогать какую-то картину, тем более что она противно пахнет свежей краской.

Надежда отнесла холст в комнату, развернула и благоговейно уставилась на гусей.

– Сколько трудов! А гуси-то, как живые… И репродуктор тоже… «Нас утро встречает прохладой…» – запела она и рассмеялась: – Ты, Лена, небось уже и песни-то такой не помнишь. А советские гуси только под такие песни и паслись.

– Нечего ее рассматривать! – сердито сказала Лена. – Нужно скорее в Эрмитаж подбросить и забыть все, как страшный сон.

– Тут ты права, потому что хранить ее дома страшно, – согласилась Надежда, – но как подбросить? С этим будут проблемы. Если послать по почте ценной бандеролью, то обязательно придется в почтовом отделении показывать. Кто же поверит, что Эрмитажу понадобятся этакие гуси? Если в дар, то положено идти туда и оформлять специальные документы. Если сунуться со служебного входа и попросить передать сверток во французский отдел, то бдительная охрана попросит развернуть – а вдруг там бомба?

– Что же делать?

– Ладно, я вечером подумаю, а завтра тебе скажу, – решила Надежда. – Все равно сегодня, в понедельник, Эрмитаж выходной.

Уж как хотите, Надежда Николаевна, а пусть картина у вас до завтра полежит! – решительно заговорила Лена. – У меня сил нет к ней прикасаться.

Надежда и сама хотела, чтобы картина осталась у нее, поэтому легко согласилась. Она не хотела говорить Лене, что решила просить помощи у Гарика. Рассказать ему кое-что, не называя имен, и попросить совета, как пропихнуть злополучную картину в Эрмитаж. Гарик человек порядочный и неболтливый, Надежда знает его много лет, он не откажется помочь и не выдаст никогда.

Она вызвонила Гарика по телефону, велела приезжать вечером к ней – нужно серьезно поговорить, а у него дома, как всегда, форменный кошмар – внуки-бандиты резвятся.

– Только никому не говори, что ко мне едешь! – наказывала она. – И лифта не жди, поднимайся пешком.

– Надежда, ты свидание мне назначаешь, что ли? – в полном изумлении спрашивал Гарик. – Что еще за тайны мадридского двора!

– Приезжай – увидишь! посулила Надежда.

Гарик приехал в семь вечера страшно заинтригованный, с огромным букетом хризантем.

– Ты с ума сошел! – ахнула Надежда, открывая двери. – Цветы-то зачем?

– Для конспирации, – веселился Гарик, – чтобы никто не догадался!

Есть будешь? – машинально спросила Надежда, как спрашивала любого мужчину, появившегося в ее доме, не считая, разумеется, сантехников, электриков и агитаторов, впрочем, последних она вообще перестала пускать на порог.

Всем известно, что мужчины вечно хотят есть. Так и сейчас: Гарик как-то неуверенно сообщил, что вроде бы недавно обедал, но кофейку бы выпил. Надежда налила ему растворимый кофе и положила в вазочку кокосовое печенье.

Ну рассказывай, зачем звала! – предложил Гарик.

– Сядь удобней и смотри сюда! – Надежда, как фокусник в цирке, отбросила легкую ткань, которой была укрыта картина.

Гарик поперхнулся кофе и закашлялся.

– Говорила, приготовься!

– Слушай, какую дрянь ты пьешь, и еще подсовываешь! – возмутился Гарик. – Это, по-твоему, кофе?

– Да прекрати ты! – рассвирепела Надежда. Разъелся там по Европам на хороших продуктах, пей что дают! А не хочешь – так погляди на картину, она тебе ничего не напоминает?

– Неужели Митькины гуси? – поразился Гарик. – То есть аристарховские? Как они к тебе попали?

– Долгая история, – вздохнула Надежда, – ты только не удивляйся и не перебивай. Как ты думаешь, Аристархов какую копию вывозил?

– Понятия не имею.

– А я точно знаю, что вывозил он копию Клода Жибера «Бассейн в Гареме». Оттого и замалевал гусями.

– Ну надо же! – присвистнул Гарик. – Тогда все сходится.

– Ты слушай дальше. Это Аристархов думал, что у него – копия. А на самом деле у него была самая настоящая картина.

Гарик залпом выпил дрянной кофе и поставил чашку на стол.

– Ну, Надежда, удивила! Рассказывай подробно, что ты знаешь про украденную картину.

– Подробно не могу, – честно предупредила Надежда. – в общем, картину, как ты понимаешь, украла не я, больше мне делать нечего. Украли ее дети, подростки то есть, парень из вредности, а девочка не смогла его удержать. Если в милицию идти – ведь посадят? А мне ее, девочку-то, жалко, так и получилось, что я замешана в уголовном деле.

– Ну и как же они ее сперли?

– Так и сперли: вошли в залы, которые шнурочком отгорожены, пока музейные тетки за другими следили, парень вырезал картину и спрятал ее под рубашку.

Гарик расспросил, каким образом удалось вынести картину:

– Всегда знал, что в Эрмитаже бардак!

Короче, мы решили картину вернуть в Эрмитаж, но побоялись туда открыто идти. И решили подбросить ее в Академию художеств – там народ грамотный, сразу определят, что за картина перед ними.

– Погоди, дальше сам догадаюсь! Значит, вы не нашли никого приличнее профессора Аристархова. А он увидел картину и подумал, что это им заказанная копия, так?

– Ну так… Путаница вышла.

– А у Митьки как картину отобрали?

– Тихонько подменили. – Надежда не удержалась и рассказала в подробностях, каким образом они подменили картину в аэропорту.

– Он даже ничего не заметил! И таможню прошел как миленький, никто его ни о чем не спросил. Теперь у меня к тебе просьба, научи, как в Эрмитаж этих гусей вернуть, то есть не гусей, а Клода Жибера.

Гарик не ответил, он внимательно рассматривал холст, сначала с изнанки, а потом – с лицевой стороны.

– Гарик, помоги! Нет у тебя там никаких знакомых?

– Что? – он очнулся от глубокой задумчивости. – В Эрмитаж, говоришь? Знакомые у меня там есть, но не могу же я их впутывать. А подбросить картину проще простого: сдай пакет в гардероб. А потом забудешь взять. Полежит он несколько дней, потом спохватятся, раскроют – и найдут картину.

– Гениально! – восхитилась Надежда. – А ее точно найдут?

– Со временем – непременно, – обнадежил Гарик.

– И как это я раньше не догадалась? Тогда можно было бы и в Академию не ходить, и никакой подмены бы не было.

– Это уж точно. – Гарик снова внимательно оглядел холст.

Если бы Надежда не была в таком приподнятом настроении от удачно проведенной операции с картиной, она непременно заметила бы, что Гарик выглядит каким-то задумчивым. Но, во-первых, как уже говорилось, Надежду распирала гордость. А во-вторых, Гарик в последнее время много жил за границей, виделись они с Надеждой редко, и она не смогла определить по внешнему его виду, что ее собеседника что-то беспокоит.

Гарик предложил свою помощь, но Надежда сказала, что в Эрмитаже она справится сама. Точнее, она взяла в помощь Лену.

Все прошло как по маслу. В Эрмитаже в последний день каникул царило обычное столпотворение, никто не обратил внимания на женщину средних лет с дочерью или племянницей. Надежда пришла в обычной одежде, Лена тоже не использовала ни париков, ни грима. Сняв пальто и усадив Лену на лавочке под зеркалом, Надежда, оглянувшись по сторонам, достала из пакета все ту же куртку, в которой она ездила на дачу, а теперь решила пожертвовать ею во имя картины. Она подошла к гардеробщице с курткой и с большим полиэтиленовым пакетом, набитым бумагой, внутри которой был спрятан футляр с картиной. Просительно улыбаясь, она попросила оставить пакет. Гардеробщица ничего не заподозрила: женщина из провинции приехала в наш город на экскурсию. Нужно и музеи посетить, и по магазинам побегать.

Надежда взяла два номерка и походила немного: зашла в туалет, причесалась перед зеркалом, прочитала объявления и даже поднялась к кассам. Когда по ее подсчетам все те люди, которые случайно могли заметить, что она сдала куртку, а потом снова надевает пальто, ушли из гардероба, Надежда подошла к Лене, спокойно оделась, и они вышли, не торопясь.

– Ну вот и все! – Надежда вдохнула свежий весенний воздух. – Все, что могли, мы сделали, будем ждать, когда о находке сообщат по телевизору.

Лена взяла ее под руку и заглянула в глаза.

– Ох, Надежда Николаевна, просто гора с плеч! Спасибо вам, что помогли…

– Подожди благодарить, пока точно не узнаем, что все в порядке, – остановила ее суеверная Надежда и была права.

***

Гоша Фиолетов озабоченно шел по улице, как вдруг его чуть не сбила с ног выскочившая из магазина девица. Магазин был небольшой, но дорогой, Гоша такие не посещал – не по карману было. В руках у девицы был пакет, который она выронила прямо в лужу.

– Послушайте, вы бы смотрели получше, куда идете! – начала она, но вдруг осеклась: – Вы?

Гоша вгляделся внимательнее и тоже ее узнал: это была Женя.

– Здравствуйте, пробормотал Гоша.

– Здравствуйте, Гоша, вы меня узнали? – радостно проговорила Женя.

Гоша хотел сказать, что узнать ее трудно, потому что в прошлый раз они виделись в бане и там на Жене ничего не было, кроме купальной простыни, и ту она со временем сняла. Теперь же на Жене была надета кожаная курточка сиреневого цвета, отороченная непонятным мехом, и короткая черная юбка. Гошина старинная приятельница Лика, недавно вернувшаяся из Парижа, сказала, что сиреневый цвет сейчас очень моден, и что витрины парижских магазинов переливаются всеми возможными сиреневыми оттенками. Хоть на улице сегодня было солнечно, все же конец марта скорее зима, чем весна. Долго ходить в таком прикиде по улицам Жене, несомненно, холодно, но, возможно, ее кто-то привез на машине.

Они подняли пакет из лужи, и Гоша пожертвовал своим носовым платком, чтобы его обтереть.

– Как поживаете? – Женя взяла его под руку и пошла, приноравливаясь к его шагу. – Вы не торопитесь?

Гоша вообще-то не то чтобы торопился, но дела у него были. Но Женя так радостно улыбалась, что он решил немного прогуляться и поболтать с ней, тем более что встречные мужчины оглядывали ее стройную фигурку с интересом, а Гошу – с завистью. Женя болтала о пустяках, весело смеясь.

«Интересно, мы же с ней были на „ты", – думал Гоша по пути, – зачем она делает вид, что познакомились мы на светском рауте, а не в бане. Выглядит она отлично, но не зря кто-то сказал, что в наше время самые красивые девушки – шлюхи. И эта встреча, вроде бы случайная… Сразу же видно, что все нарочно подстроено, как в кино… Но не могу же я прямо сказать, что, мол, знай свое место».

Гоша смутно помнил то, что произошло тогда в бане, воспоминания заволокло разноцветным теплым туманом.

Женя между тем поежилась.

– Что-то прохладно сегодня.

– Зайдем в кафе, погреемся, – правильно понял ее жест Гоша.

Кафе называлось «Изысканный жираф», интерьер был оформлен в стиле модерн. Они взяли кофе, что-то сладкое и по рюмке коньяку. Женя с любопытством осматривалась по сторонам.

– Я никогда здесь не была, тут очень уютно. Гоша подавил сильнейшее желание прямо спросить, какого черта ей от него нужно.

– Ты нервничаешь? – вдруг спросила Женя, накрыв его руку своей маленькой смуглой ладонью. – У тебя неприятности?

– Да нет, просто дела. – Гоша пожал плечами.

С этой девицей нужно держать ухо востро – ишь как чувствует настроение. Хотя, если ее подослали, она в курсе дела и знает, что он нервничает. Но зачем Муса подсунул ему Женю? Гоша же знает, что она – девчонка Мусы. А может, он просто воображает невесть что, и встреча действительно произошла случайно? Но тогда зачем ей нужен он, нищий сотрудник Эрмитажа? Денег с него Женя не получит, у него их просто нет.

Прошло полчаса, Женя не делала попытки уйти.

«Если она намекнет, что хочет встретиться еще, значит, ей точно от меня что-то нужно, – подумал Гоша, – сделаем проверочку».

Он поглядел на часы, ахнул и сказал:

– Женечка, это, конечно, хамство, но у меня через двадцать минут важная встреча. Очень важная! Так что я вынужден тебя бросить…

– Ну и ну! – усмехнулась Женя. – Я-то думала, так поступают только «деловые люди», а ты-то вроде интеллигентный человек, почти профессор… поматросил и бросил. Ну Бог с тобой! Я была о тебе лучшего мнения, но не смею задерживать!

Гоша расплатился, они вышли. Женя помахала ручкой. И когда Гоша уже собирался уходить, она вдруг провела рукой по его щеке и спросила тихим низким голосом:

– Но ведь мы еще увидимся? Ты ведь этого хочешь?

Ее голос так ясно напомнил Гоше о случившемся в бане, что даже уши заложило и перед глазами поплыл разноцветный туман.

– Позвони мне. – Он сунул в руку девушке визитку, затем махнул рукой проезжавшему частнику и уехал.

Оставшись одна, Женя стерла с лица надоевшую улыбку и задумчиво пошла в сторону метро.

***

Гоша Фиолетов четвертый раз позвонил в дверь квартиры Джека Шмыгуна и собрался уже уходить ни с чем, когда за дверью послышалось движение, лязгнул замок и в приоткрывшемся проеме показалась всклокоченная физиономия Джека.

– Ты что – еще в постели? – удивленно спросил Гоша, увидев голые волосатые ноги Шмыгуна и плотно запахнутый полосатый махровый халат.

– Да я тут… у меня… сам понимаешь… – Джек оглянулся через плечо. – А что у тебя?

– Ну не можем же мы на лестнице разговаривать! – недовольно буркнул Гоша.

– Ну ладно, заходи, – Джек посторонился, – только проходи на кухню… а то, понимаешь… у меня там кровать не застелена.

– Ладно, как скажешь. – Гоша прошел на кухню, сел в угол и уставился на нервного растрепанного Джека.

Тебе кофе налить? – суетился Шмыгун.

– Ладно, давай кофе.

– В чем дело-то? – снова спросил Шмыгун, заправив кофеварку.

– Слушай, Джек, я тебе ясно сказал: никаких наездов!

– Ну а разве что-нибудь было? Муса мне обещал…

Девчонку ко мне, скажешь, не вы приставили?

– Какую девчонку? – Недоумение Джека выглядело весьма достоверно.

– Какую-какую. Тебе лучше знать – какую! – раздраженно сказал Гоша. – Нечего тут невинность изображать!

Гоша, клянусь, я об этом ничего не знаю, от тебя первый раз слышу…

Прервав его оправдания, на кухонном столе зазвонил телефон. Джек схватил трубку, послушал несколько секунд, потом торопливо сказал:

– Перезвони еще раз, я перейду к другому аппарату.

Он положил трубку, извинился перед Гошей и вышел из кухни. Почти сразу телефон снова зазвонил. Фиолетов, подчиняясь интуиции, вскочил, оглянулся, подошел к телефону и внимательно прислушался. Телефон чуть слышно звякнул – Джек в другой комнате снял трубку параллельного аппарата. Гоша мгновенно снял трубку на своем аппарате, чтобы звонивший не расслышал второго щелчка, и поднес трубку к уху.

– Кто там у тебя? – послышался в трубке скрипучий голос Мусы.

– Ну этот наш, из Эрмитажа.

– Профессор, что ли? Чего ему надо? Зачем он к тебе притащился? Я же тебе сказал – без необходимости с ним не встречаться; когда его найдут, ты что – хочешь в подозреваемые попасть?

– Чур тебя! – негромко прервал его Джек. – Разве можно такое по телефону… Он пришел, потому что нервничает.

– Из-за чего?

– По телефону не могу, при встрече скажу, нетелефонный разговор.

– Главное, чтобы никто посторонний в это дело не влез… Не волнуйся, все будет как надо, профессор все сделает, и покупателя уболтает, и картину сам принесет – нам останется только денежки получить и подчистить все.

– Муса, не по телефону…

Гоша Фиолетов не слушал продолжения разговора. Он стоял, прижав трубку к уху, и смотрел в стенку остановившимся взглядом. До него дошел смысл услышанного: «Потом, когда его найдут… ты что, хочешь попасть в подозреваемые…» «Потом, когда его найдут», – это о нем, о Гоше Фиолетове. Вислоусый кривоногий татарин с маленькими холодными глазками приговорил его к смерти. Приговорил спокойно и деловито, в этом нет ничего личного – это обычный бизнес. Вполне логично: и делиться с ним не придется, и лишнего свидетеля не станет. Он все сделает сам: сам уговорит покупателя, сам привезет картину. Мусе останется только забрать деньги и «подчистить». То есть избавиться от него, Гоши… Но это какой же наглости нужно набраться, чтобы так спокойно говорить об этом по телефону! Муса просто не может себе представить, что дело не выгорит, что интеллигентный «профессор» не пойдет, как баран на бойню. Но, однако, очень похоже, что про Женю они ничего не знают. Маловероятно, чтобы девочка действовала на свой страх и риск, кто-то за ней стоит…

Телефонный разговор закончился, Шмыгун положил трубку. Гоша, спохватившись, едва успел положить трубку на своем аппарате и сесть на прежнее место. Джек вошел на кухню, пряча глаза.

– Ну что, кофе готов, наверное? – проговорил он, доставая из сушилки две чашки.

– Да, конечно, – рассеянно ответил Гоша.

– Так что там с девчонкой? – спросил Джек.

– Какой девчонкой? – удивился Гоша. – Ты, дорогой мой, совсем зарапортовался.

– Ты же сам говорил про какую-то девчонку! – настаивал Джек.

– Да ты что, не протрезвел еще? Или болеешь? – встревожился Гоша. – Пить, дорогой Джек, нужно меньше.

А чего тогда ты приперся? – закричал Джек.

– По тебе соскучился… да вижу, что ты мне не рад. Сейчас вот кофе выпью и уйду, – вздохнул Гоша.

На прощание Джек пробормотал что-то невразумительное. Гоша вышел из его квартиры и пошел к автобусной остановке, поборов желание оглянуться на окна – он был почти уверен, что Джек смотрит ему вслед.

Ладно, Джек, насчет девчонки мы сами разберемся.

***

Женя позвонила на следующий день, как видно, ее время тоже поджимало.

– Понимаешь, – фальшиво мялся Гоша по телефону, – очень хочу тебя видеть, но что-то простудился… из дому тяжело выходить… боюсь разболеться…

– А можно я приду тебя навестить? – игриво проворковала Женя.

– Буду рад! – Гоша решил расставить все точки над «и».

Пусть приходит. Водить ее по ресторанам у него нет денег, а в филармонии и театре ей самой нечего делать.

Он все же побрился и надел чистую рубашку.

Как видно, Женя решила сразу же взять быка за рога, потому что как только Гоша увидел ее на пороге своей квартиры, он ослеп, оглох и мечтал только об одном: как можно быстрее очутиться с ней в постели.

Подожди… – шептала Женя, – подожди… я сама…

«Вот попробуй держать с ней ухо востро, – думал Гоша, закрывая глаза, – и попробуй не потерять головы…– Все-таки что ей от меня надо? Неужели она думает, что я рассироплюсь и выложу ей все, что касается картины… ох…»

Дальше все опять заволоклось разноцветным туманом.

Гоша очнулся в блаженной истоме.

– Ласточка, – сказал он нежно, – ты замечательная.

Голос его был искренен на девяносто девять процентов. Неизвестно, почувствовала ли Женя этот один неискренний процент, но она промолчала.

Гоша решил спровоцировать Женю.

– Ты мне очень нравишься, – заворковал он, – как бы я хотел уехать с тобой куда-нибудь далеко-далеко, в теплые края.

– И чтобы денег было много-много, – в тон ему замурлыкала Женя, – так много, что не нужно было бы о них думать…

– Ты права, милая, – Гоша ласково взъерошил ее темные волосы, – без денег в наше время существовать невозможно.

Ты мне тоже очень нравишься, – продолжала Женя, – ты выгодно отличаешься от всех, кого я знала раньше. Это несправедливо, что ты, такой умный и талантливый, вынужден прозябать на нищенскую зарплату, а эти придурки, которые пишут с ошибками, швыряют деньги направо и налево. Это неправильно!

«Она совершенно права, – думал Гоша, – я и сам считаю, что это несправедливо».

– Придумай что-нибудь, ведь ты такой умный! – прошептала Женя и закусила мочку его уха.

– А может быть, я уже придумал! – шепнул Гоша в ответ. – Давай помечтаем о том, что очень скоро наша жизнь изменится. У меня будет много денег, и мы уедем из этой страны, где даже весной идет снег…

– Это мечты…

А вдруг мечта превратится в реальность? – засмеялся Гоша. – Мы рождены, чтобы сказку сделать былью!

– Расскажи мне свою сказку! – попросила Женя, и Гоше показалось, что в голосе ее появился напряженный интерес.

– А вот больше вопросов не надо! – охладил он ее пыл. – Ты все узнаешь со временем. Ты останешься? – спросил он чуть погодя, ожидая, что она откажется, потому что ему хотелось поразмыслить спокойно на досуге.

– Н-нет, я, пожалуй, не смогу, – протянула она неуверенно, – но мы обязательно увидимся завтра.

Женя встала и направилась в ванную. Дождавшись, пока из ванной послышится шум льющейся воды, Гоша тихонько набрал знакомый номер телефона.

***

– Шота, – торопливо заговорил Гоша, как только услышал в трубке голос своего друга, – не перебивай меня и не о чем не спрашивай, я потом сам тебе все расскажу. Я сейчас у себя дома. Подъезжай сюда, примерно через полчаса отсюда выйдет девушка. Волосы темные, довольно короткие. Сама стройная, рост скорее средний. Одета в серебристый лайковый плащ, воротник пушистый. Проследи за ней, постарайся выяснить, кто она, с кем связана… Я понимаю, что это трудно, но хоть что-нибудь узнай.

– Попробую, Гия, – ответил Шота, никак не проявив своего удивления просьбой друга.

Гоша положил трубку и открыл бутылку французского белого вина, которую привезла ему в подарок все та же старинная приятельница Лика, причем сразу же сказала, что распивать с ней эту бутылку совсем не обязательно, пускай Гошка оставит ее на случай романтического свидания с дамой. Самой Лике назначать романтические свидания никому не приходило в голову .– она была угловата, ходила всегда в очках, очень коротко стриглась и носила шляпу, как у Снусмумрика – героя замечательного детского сериала про Мумми-тролей. Гоша всегда любил Лику за здравомыслие. И хоть в данном случае его свидание с Женей было совсем не романтическим, он открыл вино и помянул Лику добрым словом. Женя выпила бокал, они поболтали еще немного, незаметно прошли полчаса, после чего они простились. Осторожно выглянув на улицу, Гоша заметил в двадцати метрах от своего подъезда серую «девятку» Джинчарадзе.

Выйдя из подъезда, Женя огляделась и остановила машину. Шота Джинчарадзе поехал за ней, стараясь держаться не слишком близко, чтобы не попасться девушке на глаза.

Преследуемая машина проехала почти весь Средний проспект, где жил Гоша, свернула к Тучкову мосту. Здесь они попали в пробку и долго переезжали мост, чтобы попасть на Петроградскую сторону. Вырвавшись из пробки, старенький белый «фольксваген», в котором ехала Женя, углубился в переулки Петроградской. Здесь Шота должен был держаться особенно осторожно, два или три раза он чуть не потерял белый «фольксваген», но снова замечал его, выехав из-за угла. В какой-то момент, увлекшись преследованием машины, он едва не упустил девушку; только проехав мимо, он увидел, что она уже вышла из машины и направляется к ярко освещенному входу в бильярдную.

Шота посмотрел на название улицы и номер дома, а затем остановил машину в двадцати метрах от бильярдной. Здесь он прождал около часа и наконец, решив, что девушка останется в этом заведении надолго, поехал домой.

Дома Шота набрал номер своего соотечественника Гиви, охотно отзывавшегося на кличку Бурдюк. Гиви периодически выпивал с Шотой бутылку коньяку, еще одну бутылку брал с собой и за такую скромную мзду позволял хозяину фотоателье считать себя его «крышей».

– Гиви, – спросил Шота после обмена приветствиями, – что ты знаешь о бильярдной на Бармалеева, восемь?

– Я знаю, дорогой, что от нее нужно держаться подальше. Я надеюсь, ты не наделал там каких-нибудь глупостей?

– Пока нет, – осторожно проговорил Шота, – а что там такое?

– Не что, а кто. Там Штабель, – лаконично ответил Бурдюк.

– Ясно. – Шота попрощался с соотечественником и позвонил Гоше Фиолетову.

***

Гоша вошел в бильярдную, окинул взглядом публику и быстро выделил среди веселящейся молодежи трезвого и подтянутого охранника. Подойдя к нему, он вполголоса сказал:

– Мне нужно поговорить со Штабелем!

А ты кто такой? – спросил боец, недоверчиво окинув взглядом странного посетителя.

– Передай ему привет от Жени.

Неглупый охранник не стал задавать лишних вопросов. Он ушел внутрь офиса и, вернувшись через минуту, провел Гошу длинным извилистым коридором. Перед входом в кабинет Фиолетова быстро и профессионально обыскали, и перед ним распахнулась дверь в святая святых.

– Кого я вижу! – воскликнул худой костлявый человек, подняв на Гошу маленькие близко посаженные глазки. – Никак сам пан профессор Фиолетов!

– Я не профессор, – поправил Гоша, – я всего лишь кандидат наук, даже до доктора мне далеко. Вам ведь Женя наверняка это говорила?

– Он не профессор, – поддержал Гошу немолодой рыхлый мужчина с кустистыми седоватыми бровями и печальным взглядом выразительных темных глаз, – он не профессор, он всего лишь мелкий молодой жулик.

– Вы, Семей Борисович, – повернулся Гоша к Эр лиху, – конечно, жулик уже не очень молодой, но тоже довольно мелкий… А о том, что вы жулик, говорит ваше присутствие в этом кабинете.

– Я не жулик, – Эрлих явно обиделся, – я просто консультант, эксперт. Во всяком случае, я картины из музеев не ворую.

– Брэк, брэк, господа ученые! – насмешливо воскликнул Штабель. – Только не подеритесь! Вы в разных весовых и возрастных категориях. Лучше скажите мне, Георгий… Степанович, что привело вас ко мне?

– Думаю, вы это знаете, – ответил Фиолетов, – по крайней мере, судя по тому, что вам известно мое имя-отчество, вы интересуетесь мной. До такой степени интересуетесь, что даже подложили под меня свою девку.

Как грубо! – усмехнулся Штабель. – Вам такая терминология не идет. Однако хочу сказать, что вы быстро вычислили нас. Так все-таки чего вы хотите? Или у вас с вашим другом Мусой не сложились отношения?

Гоша вздрогнул, затравленно оглянулся и неожиданно севшим голосом пробормотал:

– Мы могли бы поговорить наедине?

– Семен, выйди на минутку, – Штабель взглянул на Эрлиха, – молодой человек тебя, кажется, стесняется. А этот парень, – он указал на охранника, сидящего в углу с безучастным видом, – этот парень слепоглухонемой, считайте его просто предметом мебели.

Дождавшись, когда дверь за Эрлихом закрылась, Фиолетов подсел поближе к Штабелю и чуть ли не зашептал:

– Они хотят меня убить.

– Кто это – они? – спросил Штабель, насмешливо подняв брови.

– Муса со своими людьми.

– Вам сообщил об этом внутренний голос?

– Не смейтесь, – Гоша нервно сглотнул, – я подслушал телефонный разговор. Они хотят, чтобы я все сделал для них, уломал покупателя, привез картину, и сразу после продажи собираются меня убить. Чтобы не делиться со мной и не оставлять свидетеля.

А вы что думали, пан профессор! г– Штабель откинулся на спинку стула и смотрел на Гошу свысока своим тяжелым взглядом. И во взгляде его маленьких колючих глазок, и в голосе Штабеля была злая насмешка. – Вы думали по-легкому срубить деньжат? Украсть картину, продать ее – и без всякого риска? Вы занимаетесь самым настоящим криминалом, а в этом бизнесе очень высокий ч профессиональный риск! И чего вы, пан профессор, от меня-то хотели? Чтобы я вас пожалел, позволил поплакать в свою жилетку и пообещал приносить хризантемы на вашу могилку?

– Нет! Фиолетов взял себя в руки и заговорил твердо и решительно: Я предлагаю вам долю в этой сделке за то, что вы обеспечите мне безопасность. Вы ведь, насколько я знаю, начинали именно с того, что создали частную охранную структуру?

– Я слышу речь серьезного человека, Штабель снова усмехнулся, – а почему, пан профессор, вы думаете, что со мной иметь дело безопаснее, чем с вашим мусульманским другом? Позвольте вам заметить, что вы вообще влезли на чужую территорию. Торговля антиквариатом и картинами, в том числе ворованными, – это моя специальность, и вы должны мне заплатить долю от вашей сделки по определению, без всяких условий. Только за то, что я разрешу вам заниматься этой темой.

– Но ведь вы как серьезный бизнесмен заинтересованы в том, чтобы сделки проходили без крови, иначе богатые люди будут бояться покупать и продавать антиквариат.

Штабель кивнул:

– Здесь вы правы. Если говорить по-простому, точнее – по понятиям, я хочу, чтобы в моей теме не было беспредела.

– А Муса, – подхватил Фиолетов, – типичный беспредельщик!

– Кто же вас заставлял с ним связываться, пан профессор?

– Короче, – Гоша посмотрел в холодные глаза Штабеля, – вы поможете мне?

– Ладно, – Штабель снова кивнул, – пятьдесят на пятьдесят. Очень уж любопытная сделка.

То есть вы хотите сказать – прибыль пополам? – уточнил Гоша.

– Конечно. И это очень хорошие условия. Не забывайте, пан профессор, кроме своих пятидесяти процентов вы получите жизнь. Не знаю, насколько вы ее цените, но, на мой взгляд, это неплохая надбавка.

– Я согласен, – Гоша перевел дыхание, – со своей стороны могу предложить схему, которая позволит увеличить прибыль от сделки и одновременно упростит контроль над операцией.

– Ну-ка, ну-ка… – с интересом проговорил Штабель, – что за схема?

– Я предлагаю провести аукцион. Говорю, что у нас не один покупатель, а два или три. Под видом других покупателей на аукцион приезжают ваши люди. Они взвинчивают цену, но в нужный момент отступают, чтобы картина досталась настоящему покупателю, но уже значительно дороже. Они же обеспечивают безопасность сделки, помогают получить и сохранить деньги…

А что, – Штабель смотрел на Фиолетова с интересом, – в этом что-то есть… Соображаешь, пан профессор! И хватка у тебя есть… Черт его знает… Может, взять тебя на службу, а то Семен староват стал…

Гоша Фиолетов почувствовал перелом в ходе разговора. Самым обнадеживающим признаком ему показалось то, что Штабель в последних репликах обращался к нему на «ты», как к Эрлиху и к собственным бойцам. Это было куда доверительнее, чем прежнее издевательское «вы».

В конце разговора Штабель дал Фиолетову карточку с номером мобильного телефона на случай экстренной связи.

***

Выйдя из бильярдной, Гоша инстинктивно оглянулся. Невдалеке от него стояли очень знакомые бежевые «Жигули». Фиолетов невольно задержал шаг: он узнал машину Шмыгуна. Следил за ним Джек или наткнулся на него случайно – это было не важно. Важно было то, что Джек видел, как Гоша вышел из бильярдной. Узнать, что бильярдная принадлежит Штабелю, будет теперь делом времени, причем времени очень небольшого: даже он, Гоша, сумел выяснить это очень быстро.

Узнав, что Гоша заходил в офис Штабеля, Джек тут же сообщит это Мусе, и тогда вся операция провалится, еще не начавшись. Нужно срочно что-то предпринять!

Гоша зашел в небольшое кафе и, протянув девушке за стойкой десятку, попросил разрешения позвонить. Набирая номер Штабеля, он выглянул в окно кафе. Джек сидел в машине и явно следил за Фиолетовым.

Штабель ответил, и Гоша обрисовал ему ситуацию.

– Какая машина? – деловито осведомился авторитет.

– Бежевая «пятерка», – вполголоса ответил Гоша и назвал номер.

– Хорошо, – Штабель был абсолютно спокоен, – этот вопрос мы решим.

Гоша поблагодарил девушку и вышел из кафе. Ему не хотелось думать, как Штабель будет «решать» этот вопрос. Еще недавно он считал Шмыгуна своим приятелем, а теперь, похоже, приговорил его к смерти. Но что было делать: или он, или я…

***

Шмыгун негромко выругался: из-за вечного безденежья он не оплатил мобильный телефон, и теперь от бесполезной игрушки не было никакого толку. Нужно было срочно связаться с Мусой, сообщить ему о своем открытии, о том, что этот придурок из Эрмитажа, казавшийся таким безобидным, запросто заходит в офис Штабеля! Это в корне меняло ситуацию с продажей картины. Ладно, Мусе можно позвонить из дому, это безопаснее, чем разговаривать о серьезных делах по какому-нибудь случайному телефону.

Шмыгун выехал на Малый проспект Петроградской стороны, и вдруг перед ним, как чертик из табакерки, вынырнул гаишник. Резкий свисток ударил по нервам. Вдавив в пол тормоза, Шмыгун снова выругался: ну что за день, все идет наперекосяк! Даже гаишник останавливает там, где никогда в жизни не было поста.

– Сержант Баранов, – представился страж порядка, – попрошу ваши права!

Взглянув на документы, сержант занудным протокольным голосом затянул:

– И что же это вы, Андрей Иванович, нарушаете правила, не обращаете внимания на знаки…

– Что я нарушил? – с тоскливой обреченностью в голосе осведомился Шмыгун.

– Вы не пропустили транспортные средства при выезде на главную дорогу.

– Так не было же никаких транспортных средств!

– Это не играет роли, – удивительно логично возразил гаишник.

«С каким удовольствием я бы его придушил!» – подумал Джек.

Вслух же он сказал совершенно другое:

– Пятьдесят рублей послужат достаточной компенсацией за мой проступок?

– Посмотрим, – задумчиво ответил сержант и обошел машину Шмыгуна справа.

– Ну-ка, включите по очереди «поворотники», – послышался сзади его голос.

«Садист попался!» – обреченно подумал Шмыгун.

Однако гаишник удовлетворился проверкой «поворотников», взял предложенный полтинник и отпустил Шмыгуна с миром. Джек облегченно вздохнул. Машин на дороге было мало. Он включил радио. Гнусавый голос пропел, усиленно имитируя блатные интонации:

«Это, типа, как реклама, не гоню ни грамма…»

Впереди замигал красный сигнал светофора. Шмыгун плавно затормозил, и неожиданно его ослепила невыносимо яркая вспышка.

Грохота взрыва он уже не услышал, зато его очень хорошо услышали жители соседних домов. В нескольких окнах даже вылетели стекла.

Старик, переходивший улицу в ста метрах от машины Шмыгуна, прищурив слезящиеся глаза, изумленно смотрел на летающие по воздуху пылающие куски металла – все, что осталось от бежевых «Жигулей».

«Гаишник» убедился в том, что взрывное устройство, которое он прикрепил к багажнику «Жигулей», сработало, и быстро сел в неприметную машину, ожидавшую его за углом. Здесь он торопливо снял форму, надетую поверх спортивного костюма, достал мобильный телефон и доложил шефу, что задание выполнено. Затем он рванул машину с места, чтобы исчезнуть до появления настоящей милиции.

***

Шота Джинчарадзе открыл шкафчик с химическими реактивами и достал оттуда бутылку коньяку.

– Гия, – повернулся он к Фиолетову, – возьми стаканы, вот они, у тебя за спиной.

Налив стаканы до половины золотистой жидкостью, он сел на стул и посмотрел на Гошу проницательным взглядом темных глаз.

– Расскажи мне, генацвале, что с тобой происходит, во что ты вляпался?

– Это мое дело, – Гоша уставился в стол, – я сам с ним разберусь.

– Нет, дорогой, сам ты не разберешься. Ты влез во что-то очень серьезное, столкнулся с опасными людьми. Один ты пропадешь. Да ты и сам это понимаешь. Я твой друг, ты это знаешь. Я хочу помочь тебе. Но для этого я должен знать, что с тобой происходит.

Гоша поднял стакан и выпил его в два глотка. Снова поставив стакан на стол, он заговорил. Он рассказал другу всю историю, начавшуюся с разговора в бане и закончившуюся взрывом на Малом проспекте… Точнее, еще не закончившуюся. Продолжение следует, как писали раньше, публикуя в журналах детективные романы из номера в номер.

Выслушав весь рассказ, Шота сказал:

– Как ты пьешь коньяк, генацвале! Это отличный выдержанный коньяк, а ты выпил его, даже не ощутив вкуса. Так можно пить только водку, дорогой, водку, которую пьют не для удовольствия, а только для того, чтобы отключиться. Тебе нельзя сейчас отключаться: ты идешь по канату, а под тобой пропасть. Чтобы спастись от волка, ты вошел в логово тигра. Штабель – страшный человек…

– Но Муса хочет убить меня, я слышал это собственными ушами!

– Почему ты решил, что Штабель не сделает то же самое? На его счету гораздо больше покойников, чем у твоего Мусы! Долго ли он колебался, прежде чем убил Шмыгуна?

– Может быть, ты и прав, – с тоской в голосе произнес Фиолетов, – но что мне оставалось делать? Муса меня приговорил.

– Ты повторяешься, дорогой. Мы не должны стонать и охать, мы должны думать. Если у нас два сильных противника – единственное, что можно предпринять – это стравить их друг с другом. Что ты говорил Штабелю насчет аукциона?

Гоша еще раз пересказал свой разговор с авторитетом.

– Что ж, генацвале, это не так уж глупо, – Шота задумался.

Он налил в стакан еще коньяка, поднял стакан и посмотрел сквозь него на свет.

– Не так уж глупо. Надо, чтобы Штабель тоже принял участие в аукционе. И еще: обязательно нужно узнать, кто покупатель.

– Муса собирается свести меня с ним еще до сделки, чтобы я убедил покупателя в серьезности наших намерений и подлинности картины…

Нет, ты должен встретиться с покупателем раньше. После того как Муса сведет тебя с ним, он будет за тобой следить, глаз с тебя не спустит, чтобы ты не смог договориться с покупателем за его спиной. Поэтому ты обязательно должен сделать это раньше.

– Я просил Штабеля выяснить по своим каналам имя покупателя. Может быть, он это уже узнал… – Гоша потянулся к телефону, но Шота отодвинул от него аппарат и достал из кармана маленький «эриксоновский» мобильник.

– Не нужно звонить с моего телефона, я не хочу, чтобы Штабель меня вычислил. А мобильник вычислить не так просто.

Гоша набрал номер Штабеля и, дождавшись ответа, сказал:

– Это я, вы узнали меня?

– Узнал, узнал, пан профессор, что нового?

– Это я хотел спросить – удалось вам выяснить имя покупателя?

– Конечно, – самодовольно ответил Штабель, – никаких проблем. Проследили разговоры и встречи Мусы за последнюю неделю. Это Равиль Ахатович Каримов.

Гоша поблагодарил и отключился.

– Равиль Каримов? – задумчиво повторил Шота, когда Фиолетов назвал ему покупателя. – Это серьезный человек. Владелец пивного завода «Емельян Пугачев». Человек с большими деньгами и большими возможностями. С криминалом как будто не связан, хотя дела ведет решительно и жестко. Ни одной криминальной группировке не платит, содержит собственную сильную и многочисленную охранную структуру… Дай мне несколько часов, я постараюсь узнать о нем побольше.

– Ты и так довольно много о нем знаешь. – Гоша смотрел на Шоту с удивлением и уважением. – Откуда у тебя так много информации обо всех в городе?

– Как же без этого? – Шота усмехнулся. – Сам понимаешь, я тут один, у всех на виду…

– Как памятник на площади, – вспомнил Гоша прежний их разговор.

– Вот-вот, – улыбка Шоты стала еще шире, – то рэкет накатит, чтоб его черти побрали, то налоговая, не к ночи… ну ты сам понимаешь… Чтобы выжить в таких условиях, нужно владеть информацией. Информация в наши дни решает все… Короче, дорогой, заходи завтра, я постараюсь как можно больше узнать про Рави2ля Каримова.

***

На следующий день Гоша прочел в газетах о взрыве машины на Малом проспекте. Сомнений быть не могло: бежевые «Жигули», «пятерка», могли принадлежать только Шмыгуну. На всякий случай Гоша набрался наглости и позвонил ему домой, там, естественно, никто не ответил. Штабель выполнил то, что обещал: теперь противником Гоши выступал только Муса. Вернее, Муса и те люди, что стояли за ним.

Гоша прислушался к себе и удивился: никаких сожалений не возникло у него в душе по поводу смерти Шмыгуна. Ведь Шмыгун и сам без всяких сожалений приговорил его к смерти, а Гоша не сделал ему ничего плохого.

«Ну что же, – думал Гоша, – вот теперь точно игры кончились. Теперь начинается борьба. Если я выиграю, то приобрету деньги, свободу, буду жить в Европе. Гулять по улицам средневековых городов, прикасаться к камням, по которым ступали солдаты короля гуннов Аттилы, сидеть в церкви, где молился Франциск Ассизский… Возможно, многие назовут это безнравственным – осуществлять свою мечту путем обмана, мошенничества, даже убийства. Так или иначе – это моя жизнь. Я выбрал этот путь вместо жалкого прозябания здесь, вместо того чтобы откладывать каждый грош, а потом вырваться в Париж на неделю, как Лика, ничего там не успеть и потом еще горше сознавать свое бессилие. Пан профессор желает получить сразу все! А там уж как повезет: либо – пан, либо – пропал…»

***

– Ну, дорогой, задал ты мне задачу! – Шота выглядел озабоченным и утомленным. – Два дня по городу рыскал, пытался выяснить подробности про этого Равиля Каримова.

– Нашел что-нибудь? – оживился Гоша.

– Что можно сказать? Я, как ты сам понимаешь, все больше со своими общался, с фотографами. Человек этот Каримов серьезный, солидный, не жулик. В бизнесе его уважают.

– Зачем же тогда он покупает краденую картину? – недоверчиво прищурился Гоша.

– Ходят слухи о какой-то тайной его коллекции, будто бы есть там ценные вещи, добытые, так сказать, неправедным путем. То есть не сам он крадет, а покупает. Но опять-таки это только слухи, потому что никто этой коллекции не видел.

– Видно, Муса тоже про это наслышан был, оттого и пошел к нему о покупке картины договариваться, – догадался Гоша. – Я не понимаю, зачем он согласился?

– Этого я не знаю, – развел руки Шота, – да и никто не знает. Жизнь Каримов ведет довольно скромную, но, однако, не затворник – видят его и в ресторанах, и в казино. Играет по мелочи, в основном наблюдает.

– Женщины? – Гоша вопросительно поднял брови.

– Никаких задвигов по этой части за ним не замечено, но в последнее время появляется он с роскошной такой бабой… да вот смотри…

Шота развернул большой журнал в яркой глянцевой обложке. Целую страницу там занимала реклама ресторана «1913 год». Красивый интерьер, белоснежные скатерти на столах, свечи… Интересующая Гошу пара сидела чуть в стороне, от объектива. Сам Равиль получился в профиль, зато его дама видна была во всей красе. А посмотреть было на что.

Рыжеватые естественного отлива волосы, забранные в высокую прическу, белоснежная длинная шея, царственный поворот головы… Даже на фото было видно, с какой страстью смотрит на нее Равиль Каримов. Что ж, Гоша его хорошо понимал.

– Что за дама? – отрывисто спросил он.

– О, это вопрос особый, – засмеялся Шота, – тебе тоже понравилась? Потрясающая женщина!

– Да кто она такая?

Елизавета Андреевна Голицына, утверждает, что княжна. Появилась у нас в городе года два назад, говорит, что приехала из Парижа.

– Врет, наверное, что княжна, но вид у нее эффектный, – заметил Гоша. – А ты откуда знаешь о ней?

– Тут мне повезло, – заулыбался Шота, – тут просто удача подвалила. В этом журнале, – он кинул на стол стопку журналов «Невский проспект», – фотограф Витька Ребрик, а мы с ним старые приятели.

– Что за журнал такой?

– Журнал для богатых, вернее, для их жен и любовниц, – доходчиво объяснил Шота. – Потому что бизнесмены крупные все люди занятые, им журналы разглядывать некогда.

– Реклама, что ли?

Не только. Вот, смотри, открытие «Париж-клуба», это новый ночной клуб. И на первом плане кто? Наша княжна. И Равиль тоже где-то там мелькает. Или вот – в архитектурной студии «Берг-хауз». Презентация нового проекта дизайна элитных квартир. Княжны на первом плане, конечно, нет – она ведь не архитектор, но вот там, сзади, видишь – рыжие волосы? Это она.

– Отчего же она такая популярная? Приглянулась твоему приятелю Ребрику? – полюбопытствовал Гоша.

– И это тоже – модель красивая. В том, что ее всюду приглашают – ничего странного нет. Попадешь в тусовку, там и будешь мелькать.

– Да ведь там девиц-то навалом возле богатых крутится. И все красивые, уродок не держат.

– Вот, верно заметил, – Шота рассмеялся. – Красивых много, а умных раз, два и обчелся. Не знаю уж, какая эта самая Елизавета Голицына княжна, но женщина умная. Она фотографу Витьке Ребрику за каждое опубликованное в журнале фото, где она видна, выплачивает от себя лично пятьсот рублей. Витька не в накладе, она везде мелькает – и все довольны.

– Научная организация труда! – глубокомысленно изрек Гоша. – Постой-ка, есть у тебя лупа?

– Обижаешь, дорогой, зачем тебе лупа? – откликнулся Шота. – Что нужно, я тебе увеличу.

Он включил свою технику, и через минуту фотография спроецировал ась на экран. Это был снимок в студии «Берг-хауз». Поскольку дело происходило не в ресторане, мнимая княжна была не в вечернем платье, а в очень элегантном светлом костюме. Отливавшие медью волосы были распущены по плечам, и Гоша уставился на эти волосы как зачарованный.

– Послушай, я знаю, почему Каримов захотел купить эту картину, несмотря на риск и огромные деньги! Посмотри, тебе эта «княжна» никого не напоминает? Достань-ка ту копию, что я дал тебе на хранение!

Шота, как зачарованный, уставился на картину. Наконец он поднял на Гошу глаза и сказал:

– Ты прав, генацвале. Понятно, почему он так запал на эту картину.

Они сравнивали женщин на картине и на снимке. Сомнений не было: мнимая княжна, если бы ее раздеть и посадить на краю бассейна, выложенного разноцветной мозаичной плиткой, была бы как две капли воды похожа на женщину с картины Клода Жибера «Бассейн в гареме» .

Гоша задумчиво листал журналы, автоматически отмечая тут и там знакомый профиль и рыжие волосы. Журнал отражал множество событий, происходящих в городе, но события эти были несколько специфического плана.

Прием по случаю открытия нового элитного дома на Мичуринской улице, где присутствуют бизнесмены, чиновники и сам мэр с супругой. Банкет.

Открытие гастролей известного американского дирижера, где присутствуют чиновники от культуры, известные творческие личности, заместитель мэра с супругой. Банкет.

Открытие дней голландской культуры в Санкт-Петербурге, прием в голландском консульстве, присутствуют чиновники, консул и дипкорпус. Фуршет.

Демонстрация новой весенней коллекции знаменитого модельера Татьяны Парменовой. Присутствуют чиновники, бизнесмены, жены чиновников и любовницы бизнесменов. Фуршет.

В глазах рябило от ярких красочных снимков. Гоша и сам не знал, что он хочет найти, как вдруг увидел такое, что не поверил своим глазам. На заднем плане снимка была опять-таки изрядно надоевшая Гоше княжна Елизавета Голицына. Княжна разговаривала с какой-то женщиной, и в этой женщине Гоша с величайшим изумлением узнал свою приятельницу Лику.

От откинулся на спинку стула и протер уставшие глаза.

– Шота, у меня глюки! – пожаловался он. – Посмотри, тебе вот эта девица никого не напоминает?

Шота несколько раз видел Лику, потому что Гоша был знаком с Ликой очень давно, они вместе учились в Академии художеств на искусствоведческом факультете.

– Послушай, дорогой, кажется, у меня тоже глюки, – пожаловался Шота. – Но ты знаешь, мы ведь сегодня ничего не пили…

– Так кого она тебе напоминает? – не отставал Гоша.

– Она похожа на эту твою очкастую Лику…

– Точно, значит, это она, – вздохнул Гоша, – и нас не глючит.

По всему выходило, что так оно и есть, потому что статья, сопровождаемая снимком, освещала открытие в Манеже выставки шведского художника, фамилию которого невозможно было произнести, а Лика как раз специализировалась на скандинавском искусстве. То есть ее присутствие на открытии выставки было вполне уместным – Гоша даже вспомнил, как Лика готовила эту выставку и жаловалась, что швед, которого ввиду непроизносимости фамилии называли просто Олаф, замучил ее приглашениями в ресторан. Швед был толстый и огромный, как бегемот. Его поразили Ликина худоба, он решил, что она голодает, жалел ее и хотел подкормить.

Глядя на снимок, Гоша удивился, что Лика разговаривает с мнимой княжной Голицыной – а они явно были поглощены беседой, – и еще тому, как Лика одета. Вместо ее обычных далеко не новых джинсов на Лике был вполне приличный брючный костюм синего цвета, причем не того советско-чернильного оттенка, который делал в оное время всех женщин в синих костюмах похожими на депутатов райсовета, нет, даже на фотографии было видно, что костюм этот куплен в дорогом магазине и у его хозяйки есть вкус.

– Забираю этот журнал, – Гоша решительно поднялся со стула, – сейчас на работу, там поймаю Лику и вытрясу из нее все, что она знает об этой поддельной княжне. Не хотелось бы ее вмешивать, но другого выхода нет. Иначе просто не представляю, как мне выйти на Равиля Каримова.

– Удачи тебе! – напутствовал Гошу Шота, хотя, как всякий грузин, он не верил, что от женщины может быть какая-то польза, кроме как в постели и у семейного очага.

***

– Привет, подруга! – Гоша возник неслышно в крошечной Ликиной комнатенке, которую кабинетом назвать было нельзя – комната больше всего напоминала стенной шкаф.

Лика вздрогнула и от неожиданности выронила карандаш, которым она правила какую-то статью.

– Фу, напугал как! – Она отмахнулась от Гоши, сняла очки и начала протирать их полой длинной мужской рубашки, которую носила почти так же часто, как джинсы.

– Что это ты стала такая пугливая, мужчин боишься? – игриво начал Гоша.

Лика оставила свое занятие и внимательно посмотрела на Гошу. Глаза ее без очков оказались довольно большими и, в общем, не противными.

«Подкрасилась бы, что ли, – совершенно неожиданно для себя подумал Гоша, – если глаза подвести, и макияж… хотя нет, эта ее стрижка… все равно ничего не выйдет».

– Фиолетов! – Лика надела очки и строго уставилась на Гошу. – Что тебе от меня нужно?

– Просто зашел проведать… – невразумительно ответил Гоша.

– Ага, так я и поверила. Как только ты начинаешь разговаривать этаким фривольным тоном, называешь меня лапочкой и солнышком – значит, тебе срочно от меня что-то нужно. В последний раз ты просил перевести тебе книгу про Тернера. Если не ошибаюсь, ты собирался писать статью, где проводил параллель между ним и кем-то из барбизонцев.

Лика, кроме финского и шведского, знала, естественно, английский, а Гоша – только французский, поэтому он часто обращался к ней с просьбой перевести что-нибудь с английского.

– Как продвигается статья? – поинтересовалась Лика.

– Статья? – переспросил Гоша. – Статья… да знаешь, пока не очень.

– В этом ты весь! – прокурорским тоном начала Лика. – Ты все время разбрасываешься, ни одну работу не доводишь до конца! Удивительно, как у тебя хватило терпения диссертацию закончить!

– Лапочка, не будь занудой, – примирительно начал Гоша.

– Да, действительно, – спохватилась Лика, – что это я? Так что тебе нужно перевести на этот раз?

Гоша начал издалека.

– Как поживает этот твой Олаф… все равно фамилию не произнести. Пишет?

– Пишет, и даже звонит. В гости зовет, говорит, что уже делает приглашение. Так что в конце апреля, может быть, поеду.

– Не зря ты по ресторанам с ним маялась… – подначил Гоша.

– Вовсе не поэтому, – насупилась Лика, – просто ему очень понравилось, как выставка прошла. Его хорошо здесь принимали.

– Разъешься там в Швеции, за месяц-то…

– Да уж, – вспомнив свои мучения в ресторанах, Лика тяжело вздохнула и тут же переключилась: – Фиолетов, не тяни, говори, чего хочешь! Мне некогда.

Гоша развернул перед ней журнал и ткнул пальцем в фотографию:

– Говори честно: ты это или не ты?

– Ну я. – Лика удивленно вскинула на него глаза поверх очков.

– А эту бабу ты знаешь? спросил Гоша, боясь, что Лика сейчас пожмет плечами и скажет, что не знает она никаких княжон, и что фотограф случайно запечатлел их вдвоем, когда та баба спрашивала Лику, как пройти в дамскую комнату.

– Ну знаю, – спокойно ответила Лика, – мы с ней старые знакомые.

– Ты, – не удержался Гоша, – ты с ней знакома?

– Что – запала в душу? – усмехнулась Лика. – Ускользающая красота…

– Ты хорошо знаешь эту женщину? Может, вы с ней подруги? – съехидничал Гоша.

– Может быть.

– Говори немедленно, кто она такая, откуда ты ее знаешь и… ладно, пока хватит. Это же надо – с княжной она дружит!

– Гоша, а тебе это все зачем? – ласково спросила Лика. – Гошенька, ты что – в нее влюбился?

– Тебе-то какое дело? – пробурчал Гоша.

– Ох, узнаю тебя, Фиолетов! Вечно тебе нужно все сразу! Воровать – так миллион, ночевать – так с королевой!

Гоша даже вздрогнул, так верно Лика определила его состояние в последнее время.

– Заявляю тебе со всей ответственностью, что с этой королевой тебе ничего не обломится, – продолжала Лика. – Она на нищих искусствоведов и не взглянет.

– Лика, – Гоша неожиданно сел прямо на пол у ее ног – больше в этом пенале сесть было негде, – Лика, я тебя очень прошу, познакомь меня с ней. Только вначале расскажи, что ты про нее знаешь. Даю честное слово, что она как женщина меня совершенно не интересует. И догадываюсь, что никакая она не княжна, просто баба придумала себе имидж, чтобы богатых мужиков привлекать. Мне нужно законтачить с ее нынешним спонсором.

– С этим пивным королем?

– Ты и его знаешь? – изумился Гоша.

Только по ее рассказам, – призналась Лика. – Знаю, что он влюблен в нее без памяти, а в таких делах Лизавета не врет. Но, Гоша, ты меня беспокоишь. Ты вообще в последнее время какой-то странный, дерганый. Гоша, ты попал в неприятную историю?

Как ни был Гоша напряжен, он не выдержал и рассмеялся: весь кошмар, что с ним происходит в последнее время, Лика скромно назвала неприятной историей! Он взял Лику за руку и погладил.

– Лика, мы с тобой знакомы черт знает сколько времени. Если я тебя за эти годы как-то обидел прости и забудь. Вообще-то ты очень хорошая. Я знаю, ты считаешь меня легкомысленным, но как-то так получилось, что я одинок. Родители умерли, братьев-сестер у меня никогда не было… Приятелей и девчонок было полно, а из друзей у меня только Шота и ты, Лика… Да-да, не удивляйся, я только сейчас это понял…

Гоша так вошел в роль, что в голосе его послышались слезы.

– Фиолетов! – в полном изумлении Лика оттолкнула его руку. – Что с тобой происходит? Ты что – помирать собрался? Может, ты болен?

– Да не болен я, здоров как бык! – с досадой ответил Гоша. Вечно ты норовишь человека мордой об стол ударить! Так хорошо говорил, даже сам заслушался… Ну, познакомишь меня со своей Лизаветой?

– Да мне-то что, ради Бога! – Лика пожала плечами. – Значит, никакая она не княжна Голицына, а Лизка Галкина, мы с ней вместе в школе учились.

– Где – в своем Муходрищенске? – сгоряча ляпнул Гоша.

– Не оскорбляй мою родину, – заметила Лика, – а в общем, ты прав, землячки мы с ней. Только я в школе училась-училась, с золотой медалью закончила, а Лизавета себя знаниями не перегружала, на внешность рассчитывала. Да я и не знала ее толком, она меня на два года моложе… Короче, я уехала в Санкт-Петербург, в Академию поступила и родной город мало вспоминала. И тут года полтора назад случайно мы на улице встретились. Я бы ее ни за что не узнала – такая дама! А она сказала, что я совершенно не изменилась, – вот она и признала меня. Встретились, я даже обрадовалась – все-таки иногда приятно бывает вспомнить детство… Рассказала Лизавета, что пыталась сначала в нашем родном городе устроиться, но все неудачно. Ну, говорит, возьмет ее какой-нибудь местный мафиози в любовницы, ублажай его, а толку-то? Ни тебе приемов шикарных, ни поездок. Оттягиваться они норовят на провинциальный манер, на охоте. Туда постоянных любовниц не берут, есть специальные девочки, для бани там… ну ты про это лучше знаешь… А хоть бы и брали – скука смертная…

И решила Лиза в большой город подаваться. В Москву как-то не собралась, приехала сюда. Кто-то ее привез, а потом она уж сама решила продвигаться. Придумала себе образ – княжной Голицыной стать. И я тут ей подвернулась очень кстати. Потому что Лиза-то хоть от природы и была девушка неглупая, но знаниями, как я уже говорила, головку свою рыжеволосую не отягощала. Вот и стала она со мной советоваться – как пройти, да как посмотреть, да о чем с мужчинами беседовать, чтобы первое впечатление произвести.

– Интересно, – протянул Гоша.

– Да, и расчет ее оказался правильным, потому что все девицы кругом одинаковые, она от них выгодно отличается. Мужики обалдевают – страшное дело! Вот теперь этот Каримов. Жениться на ней не может – Аллах не велит. Но так влюблен, что готов все отдать.

– Какие африканские страсти! – поразился Гоша. – Хоть роман пиши. Только я не пойму – тебе-то зачем ей помогать?

– По старой дружбе, – вздохнула Лика. – Ну и еще… вот если понадобится мне что-то из тряпок там, ведь на прием нельзя в джинсах…

– Понятно, откуда у тебя тот костюм взялся, в котором ты на приеме по случаю открытия выставки…

– Ну и что? – Лика не на шутку рассердилась. – Если я буду деньги на тряпки тратить, я вообще никогда никуда не поеду. Так и просижу всю жизнь в этой комнате. Знаю, что про меня сплетничают – девушка со странностями, мол. Зато я уже в Париже два раза была, в Италии, Бельгии, весной в Швецию поеду, а потом – в Испанию!

– Как ты там была? – Гоша тоже повысил голос. – Вырвалась на неделю, номер дали в какой-то захудалой гостинице под самой крышей. Сама говорила, что слышала даже, как в соседнем номере кровать скрипит. Хорошо, что утром в гостинице завтрак давали, потому что ты до вечера так и моталась по Парижу голодная – – денег на рестораны у тебя нету. А вечером кипятильником супчик варила, из дому привезенный! На хрен мне такой Париж!

– Дурак ты, – внезапно успокоившись, ответила Лика. Я в Париж ездила не для того, чтобы по ресторанам ходить, а чтобы город посмотреть…

Посмотрела? Все успела?

– Нет, – вздохнула Лика, – мне в Париже не денег хотелось побольше, а времени. Вот сидят они часами за столиками на улице и смотрят по сторонам. А я не могу себе этого позволить – времени жалко…

– Эх, Лика, – вздохнул Гоша, – ладно, заболтались мы с тобой. Так сведешь меня со своей Лизаветой?

– Тебе срочно?

– Еще вчера надо было. – Гоша поднялся с пола и смотрел на Лику сверху вниз.

– Ладно, пойду позвоню, ты посиди здесь пока.

– И скажи ей, чтобы время подгадала, когда к ней этот Каримов придет!

– Ну уж ты совсем обнаглел, Фиолетов! – донеслось до Гоши из коридора.

В ожидании Лики Гоша рассеянно рисовал оставленным карандашом на листочке бумаги. Он нарисовал Лику в ее обычном виде – в очках и свободной мужской рубашке. Потом рядом нарисовал Лику без очков в открытом вечернем платье. Представив, как угловатая худая Лика будет смотреться в платье на бретельках, Гоша приделал платью рукава и высокий воротник. Лика задерживалась, и Гоша пририсовал Лике вместо ее короткой стрижки пышную прическу. Затем оттенил глаза и чуть подчеркнул скулы, получилось вполне прилично.

– Ну, Фиолетов, уж и не знаю, как ты со мной будешь расплачиваться! – Лика появилась в дверях, протягивая ему бумажку с адресом. – Ее светлость разрешает тебе зайти сегодня на чашку кофе. И Каримов тоже у нее сегодня будет. Только ты не говори, что знаешь ее настоящую фамилию, мне будет неловко.

– Все понял, спасибо тебе огромное! – Гоша прикоснулся губами к Ликиной щеке и удалился скорым шагом.

Оставшись одна, Лика стала собирать разбросанные по столу бумаги и наткнулась на листочек, разрисованный Гошей. Она внимательно поглядела на рисунки. Не узнать ее было невозможно: определенно у Гошки талант рисовальщика. Еще раз сравнив оба рисунка, Лика вздохнула и убрала листочек в ящик стола.

***

Елизавета Андреевна, предупрежденная охранником по домофону, отворила Гоше сама, по-простому. Однако прислуга в этой квартире, несомненно, много и тщательно работала – уж очень трудно было представить княжну, хоть и мнимую, с половой тряпкой и пылесосом.

Очевидно, по меркам богатого человека квартира была небольшая – по Гошиным подсчетам комнаты три, не больше. Претензии хозяйки обнаруживались еще в прихожей. На стенах висели две акварели, изображающие сцены гуляний в Павловске. Гоша с удивлением увидел, что акварели весьма приличные, начала девятнадцатого века, и понял, что тут не обошлось без Лики. На круглом столике стоял старинный телефонный аппарат, а в углу, на консоли красного дерева, – большая фарфоровая расписная ваза.

«Восемнадцатый век, – тотчас определил Гоша, – Франция, Севр, сделана под китайскую…»

Гоша отдал хозяйке букет роз, который купил в фирменном магазине на Литейном – там гарантировали, что розы срезаны в оранжерее всего час назад.

Кивком головы хозяйка пригласила его в гостиную. Там тоже все было подобрано с большим вкусом – антикварная мебель, окно красиво задрапировано бархатными занавесками, картины на стенах и живые цветы на столе. Чувствовалось, что и над этой комнатой Лика хорошо потрудилась.

Наконец Гоша счел неприличным разглядывать комнату и перевел взгляд на хозяйку. Перед ним была очень красивая женщина. Видно было, что красота ее природная, что косметика лишь слегка подчеркивает ее черты, а не скрывает изъяны. Светло-карие глаза глядели на Гошу приветливо, где-то в глубине их прыгали задорные искорки. На Елизавете Андреевне было довольно скромное платье темно-серого цвета, отливавшего лиловым. И хотя платье выглядело очень просто, по тому, как оно облегало фигуру мнимой княжны, Гоша понял, какое оно дорогое.

– Итак, – хозяйка кивком пригласила Гошу сесть на диванчик-канапе напротив окна, – итак, кем вам приходится Лика?

– Мы с Ликой очень старые и очень большие друзья, – ответил Гоша, подлаживаясь под ее тон.

– Мы тоже, – живо отозвалась она.

– Я очень надеюсь, что и с вами мы подружимся, – нахально продолжал Гоша.

Она не стала жеманничать и закатывать глазки – ей совершенно не нужно было кокетничать с Гошей, он абсолютно ее не интересовал. Вместе с тем она совершенно на него не рассердилась за слишком смелый тон – то есть даже если и рассердилась, то не показала вида.

«Еще бы, – подумал Гоша, – у княжны должны быть аристократические манеры, она не может кричать и возмущаться. Всегда ровный спокойный тон, особенно любезный с прислугой, уж этому-то Лика ее научила».

– Лика говорила, что у вас ко мне дело, – нарушила хозяйка затянувшееся молчание.

– Не совсем к вам, – неуверенно начал Гоша и замолчал.

Елизавета Андреевна встала и прошлась по комнате, затем остановилась у окна красивой полукруглой формы. Ее стройный силуэт четко выделялся на фоне заходящих лучей солнца.

Ах, Лика, Лика, – вдруг заговорила она совершенно другим голосом, этот был ниже, живее и лишен ровных искусственных интонаций, – ах, Лика, наговорила все-таки обо мне лишнего. Вижу, что многое вы про меня знаете, чего не должны бы…

Как вы догадались? – смутился Гоша. – Лика просила не говорить…

– Догадалась по вашему лицу, – с досадой ответила она.

– Лика не виновата, – начал Гоша, – просто мы с ней большие друзья. И не надо меня бояться, я не болтлив…

Мнимая княжна одним прыжком подскочила к нему и прикрыла рот теплой ладонью.

Ничего не хочу слышать! Я так вошла в образ… Ладно, я познакомлю вас с Каримовым и сумею сделать так, что он вас выслушает. Но чтобы больше я вас не видела!

– Согласен, не увидите. – Гоша отвел ее ладонь от лица и почтительно поцеловал.

– Вот так. Сейчас мы выпьем кофе, и вы будете меня развлекать. Каримов появится минут через сорок.

За кофе болтали о пустяках. Гоша похвалил убранство гостиной и вид из окна. Убрав чашки, хозяйка ненадолго удалилась в спальню и вышла оттуда, прикалывая к платью бриллиантовую брошь в виде веточки.

– Его подарок, – пояснила она, – нужно носить.

– Вам разве не нравится? Такая ценная вещь, – удивился Гоша.

– Нравится. Но я предпочитаю носить старинные драгоценности. Вообще, если вы заметили, я предпочитаю окружать себе старинными вещами. Обожаю антиквариат!

Гоша успел хорошенько рассмотреть антикварную мебель и выяснил, что некоторые вещи не совсем антикварные, то есть удачный новодел. Но, разумеется, знать об этом может только специалист, а княжну посещали в основном богатые нувориши, которые в антиквариате мало что понимали.

Елизавета Андреевна подошла к большому настенному зеркалу и поправила брошь.

– Расскажите мне что-нибудь о бриллиантах, – вдруг попросила она.

– К сожалению, я мало что знаю о бриллиантах. – Гоша развел руки и, заметив, как княжна недовольно свела брови, тут же нашелся: Но зато могу рассказать вам кое-что о зеркалах!

– Вот как? – На этот раз ее брови поднялись в удивлении. – Что же такое можно рассказать о зеркалах?

Гоша пригласил ее присесть на диван и начал:

– Вы никогда не задумывались, что такое, собственно, зеркало? К какому роду предметов, так необходимых нам в обиходе, его можно отнести? Чем является это чудо-стекло – предметом мебели? Деталью интерьера? Или произведением искусства?

Елизавета Андреевна посмотрела на Гошу с пробуждающимся интересом и глазами предложила продолжать.

– Если считать зеркало предметом мебели, как вон то кресло или этот шкафчик, то разве мы относимся к зеркалу так же, как к стулу, на котором сидим? Разве вы, женщины, также предвкушаете встречу со стулом, разве бежите вы к стулу каждое утро в нетерпении? Разве спрашиваете вы у стула совета, идет или не идет вам эта прическа и не нужно ли добавить чуть-чуть румян или сменить тон помады?

Мнимая княжна слушала Гошу очень внимательно и серьезно, очевидно, так же слушала она Лику, когда та давала ей уроки хороших манер. Гоша на миг представил себе, как Елизавета Андреевна в спальне достает из укромного места тетрадку и аккуратным почерком записывает туда все, что говорит Гоша, чтобы потом выучить наизусть и разразиться монологом где-нибудь на выставке или презентации, чтобы произвести впечатление на сильных мира сего и поддержать свой образ княжны-аристократки. Гоша наклонил голову, чтобы скрыть улыбку. Вероятно, до тетрадки дело не доходит, но что она слушает его и запоминает на всякий случай – это несомненно.

– Довольно, если спросят меня, я, конечно, не хочу относиться к своему зеркалу, как к стулу или шкафу, – смеясь, ответила княжна. – Что там у вас дальше – часть интерьера?

Гоша подошел к зеркалу. Оно было овальной формы в оправе из серебряных листьев.

– Не могу не признать, что именно это зеркало, несомненно, украшает вашу гостиную и очень подходит к этой комнате. Но когда мы говорим о зеркале, не вспоминаем ли прежде всего того, что оно отражает? И как оно это делает?

– И как же оно это делает? – было похоже, что Елизавета Андреевна перестала запоминать Гошины речи с целью их дальнейшего применения и по-настоящему заинтересовалась разговором.

– Оно это делает абсолютно правдиво, – серьезно ответил Гоша. – В самом деле: пускай подруги во весь голос твердят, что эта шляпка вам безумно идет, что вы должны ее носить как можно чаще, зеркало не станет врать и скажет вам, что шляпка эта вас простит и выглядите вы в ней, как замученная непосильной работой поденщица с картины Сезанна.

Гоша очень сомневался, что княжна знала, кто такой Сезанн, но сравнение с поденщицей ей не понравилось.

– Пусть влюбленный мужчина уверяет вас, что вы свежи и прекрасны, как утренняя роза, возможно, он и сам в это верит. Но зеркало-то не станет врать и вовремя предупредит вас, что следует отменить спиртное поздно вечером и сигареты рано утром.

– Я вообще не курю, – холодно заметила Елизавета Андреевна, – так что у вас там было третьим пунктом?

– Третьим пунктом было зеркало, как произведение искусства.

Гоша подошел к ней, взял под руку и подвел к зеркалу.

– Мадам, – торжественно начал он, – позвольте сказать, что произведением искусства это зеркало можно считать только в одном случае: когда в нем отражаетесь вы. Поглядите же в зеркало: то, что оно в данный момент отражает, – это образец совершенства.

Елизавета Андреевна засмеялась:

– Вы – дамский угодник! Но кто только что говорил про поденщицу?

– Боже! – в притворном ужасе Гоша замахал руками. – Неужели вы могли подумать, что я имел в виду вас? Вы же сами просили вас развлечь разговорами… Разрешите заметить, что зеркало долго будет вашим другом, и еще долго-долго вы сможете подходить к нему без страха увидеть, что красота ваша померкла…

Гоша взял ее руку и поцеловал. В такой позе и застал их вошедший в гостиную Каримов, очевидно, его впустила прислуга.

«Влип, – подумал Гоша, – теперь никакого разговора не получится. Хоть бы ноги унести…»

Однако Елизавета Андреевна ничуть не смутилась. Она мягко отняла у Гоши руку и подошла к Каримову.

– Ах, Равиль! Ты опоздал… Разреши тебе представить Георгия Фиолетова, это мой друг… Гоша работает в Эрмитаже и очень интересно рассказывал сейчас о зеркалах.

Каримов пожал протянутую Гошину руку и пробурчал что-то невразумительное. Елизавета Андреевна отвела его в сторону и прошептала на ухо несколько слов, Гоша расслышал только имя Лики. Каримов хмурился, но все же кивнул и оглянулся на Гошу.

– Я вас ненадолго оставлю, господа! – И мнимая княжна исчезла за дверью.

– О чем лее вы хотели со мной побеседовать? – Каримов смотрел на Гошу с плохо скрытой неприязнью.

– Я знаю, какую картину вы хотите купить через посредничество Мусы, – начал Фиолетов, бросившись в разговор, как в омут, – это украденный из Эрмитажа Жибер, «Бассейн в гареме».

***

Гоша набрал номер и сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться перед разговором.

– Привет, Муса, помнишь меня? выпалил он на одном дыхании, услышав, что на другом конце линии сняли трубку. – Это профессор беспокоит, по поводу нашего общего дела…

Он подождал немного, пока Муса придет в себя от его наглого тона и продолжил:

– Узнать хотел, кто друга моего пришил, у тебя никаких сведений нет?

– Разбираюсь, – коротко ответил Муса.

«Ни черта ты не разбираешься, – подумал Гоша, – если бы знал, кто Шмыгуна на самом деле приговорил, то не болтал бы так спокойно по телефону. Да и мне бы в таком случае несдобровать. Нет, не знаешь ты ничего, Муса, и будем надеяться, что не узнаешь в ближайшее время. А там уже поздно будет…»

– Когда с покупателем меня сведешь? – спросил Гоша. – Не передумал покупатель? А то знаешь, у меня тут встречная идея возникла.

– Ты откуда мой телефон взял? – прервал его Муса.

– Шмыгун еще раньше дал, – соврал Гоша, на самом деле номер мобильника Мусы раздобыл ему Штабель. – Так слушай мое предложение…

– Погоди. Ты скажи мне, что ты болтал Шмыгуну про какую-то девчонку?

Какую девчонку? – удивился Гоша, еле сдержавшись, чтобы голос не сорвался. – Мы с ним много про баб трепались, покойный Андрюха это дело очень уважал. А конкретно про девчонку я тебе ничего сказать не могу. Да и не до того сейчас. Значит, Муса, слушай меня внимательно. Уж не знаю, какие у вас были планы, но опасаюсь, как бы они не сорвались. А мне, знаешь, зря рисковать неохота, охота деньги получить и оторваться на них в свое удовольствие. Гоша представил, как при этих его словах Муса мерзко усмехнулся в трубку. Еще бы, он-то думает, что лох-профессор отдаст картину, а самого его можно спокойно пришить, он и пикнуть не успеет. В самом деле, кто Мусе помешает? Никто за профессором не стоит, никто его защищать не станет… Ошибаешься, сволочь мусульманская, профессор-то не лохом оказался! Только ты про это еще не знаешь…

– В общем, Муса, слушай мое предложение. Пока вы там прохлаждались, я тоже покупателя нашел.

– Кто такой? – прохрипел Муса.

– Один лох богатый, желает наш товар у себя дома иметь, на стенку повесить и тайно им любоваться. И заметь, Муса, никто мне не помешает клиенту этому товар продать. Ты только не вздумай волноваться, хватать меня под белы рученьки и везти куда-нибудь в уединенное место. Товара у меня в наличии нету, в этом ты убедился, и если что со мной случится, товар быстро окажется в милиции, а также сопроводительная записочка, а в ней – черным по белому сказано, какое участие принял во всем этом ты, Муса. Дело-то громкое будет!

– Ты меня не пугай, молод еще…

Да я и не пугаю. И ссориться с тобой совсем не хочу. Есть у меня к тебе деловое предложение: устроить аукцион. Ты говорил, твой покупатель на картину сильно запал? Значит, должен согласиться на аукцион.

– Не знаю… – с сомнением протянул Муса.

– Боишься, что он с крючка слезет? – совсем разошелся Гоша. – Так поработай, уговори его. А иначе: за что же тебе половина прибыли? Мы вроде так договаривались…

Гоша явственно услышал, как Муса на том конце линии скрипнул зубами, и удовлетворенно повесил трубку.

Однако через несколько минут, когда кураж прошел, ему стало очень неуютно. Только бы Каримов согласился на аукцион…

***

Штабель закурил и пустил дым в потолок. Женина темноволосая головка лежала рядом на подушке, ее ресницы щекотали его плечо. Штабель поморщился и чуть отодвинулся. Женя правильно расценила его жест, как переход от ласк к обычным отношениям и села на кровати, завернувшись в простыню. Штабель лениво рассматривал ее полуприкрытыми глазами.

Так, внешне ничего особенного. Есть что-то в сухом блеске темных глаз, в тихом, воркующем голосе, а больше – ничего особенного, обычная шлюха. С чего это он решил, что она умная? Пан профессор обдурил ее в два счета. Думала небось, что нищий искусствовед никогда шикарных шлюх не видел, сразу раскиснет и все ей разболтает про картину. Ан нет, ошиблась, девочка! Профессор сам тебя использовал. Да и то сказать – откуда ум у шлюхи? Была бы умная, нашла бы другую работу. Так что лучше использовать ее по прямому назначению, в своем деле она специалист.

– Что мне делать? – нарушила Женя его раздумья.

– Живи пока здесь, нужно выждать какое-то время. Я тебя буду навещать, чтобы не скучно было…

– Муса меня разыскивает, – сказала Женя, не чувствуя, что делает огромную ошибку.

Откуда ты знаешь? – Штабель крутанулся на месте. – Разболтала про эту квартиру? Кто к тебе приходил?

– Никто, я сама звонила подруге, не отсюда. Ни телефона, ни адреса ей не сказала.

– Так-так. – Штабель встал и начал одеваться, обдумывая ситуацию.

Девчонка, разумеется, не высидит долго одна. У шлюх никогда терпения нет. Пойдет куда-нибудь, там ее увидят, донесут Мусе. В общем, ее встреча с Мусой – это только вопрос времени. А уж тогда татарин вытрясет из нее все подробности – кто ее нынешний хозяин, зачем ее подложили профессору, а самое главное – то, что профессор со Штабелем теперь в одной упряжке. Временно, правда, но действенно. А раз в дело вмешался Штабель, то Муса мигом сообразит, что денег за картину ему не видать. И вся операция может сорваться, потому что Муса даст Равилю Каримову отбой. Дескать, извините, не получилось, дело слишком опасное. Можно, конечно, искать другого покупателя, да где ж найдешь такого лоха, кто за картину, красная цена которой пятьдесят тысяч, даст все пятьсот?

Стало быть, девчонка – слабое звено, ну и, конечно, за профессором нужно приглядывать.

Штабель зашнуровал ботинки и поднялся со стула.

– Никуда не уходи. Пришлю человека, он тебя отвезет в одно место… это за городом, на даче. Там поживешь, пока все не утрясется. А то здесь тебя Муса найти может. А там охрана – и ты не убежишь, и он не найдет. Вещи собери, сюда уж не вернешься.

Женя молча кивнула.

Выйдя на улицу, Штабель из машины позвонил по мобильному телефону и тихо произнес в трубку несколько слов. Затем он оглянулся на Женины окна, там горел свет, вздохнул и плавно тронул машину с места.

***

Закрыв дверь за Штабелем, Женя с шумом выпустила воздух между сжатых зубов и расслабила мышцы лица, будто снимая опостылевшую маску. В присутствии этого человека она всегда испытывала напряжение, напряжение и страх.

Вместе с искусственно-жизнерадостным и доверчивым выражением лица она отбросила безупречную осанку фотомодели. Ссутулившись и шаркая ногами, будто мгновенно постарев, Женя прошла на кухню, налила себе чашку остывшего кофе, села и задумалась.

Ей осточертело сидеть взаперти, в этой мерзкой тесной квартирке, хотелось шума, веселья, музыки… Ей хотелось этого подсознательно, этого требовал ее организм, как организм наркомана настоятельно требует очередной дозы. Но другая ее часть – умная, расчетливая, осторожная, та ее часть, за которую Женю ценили серьезные люди, выделяя из общей безликой массы смазливых доступных девиц, – эта ее часть в полный голос говорила, что показываться на люди сейчас смертельно опасно, что за ней охотятся, что нужно затаиться, спрятаться в своей норе, не высовывать из нее носа, пока ситуация не разрешится, пока… Когда для нее наступит безопасное время? Когда ей можно будет никого не бояться? Будет ли такое когда-нибудь?

Что там сказал Штабель? Он пришлет за ней человека, который увезет ее за город, на дачу, где ей ничто не будет угрожать, где она будет в безопасности… В безопасности? Женю словно током ударило: зачем Штабелю заботиться об ее безопасности? Она сама опасна для него, она слишком много о нем знает, о нем и о его делах. Если он действительно пришлет за ней человека, то вовсе не для того, чтобы отвезти ее в безопасное место, а только для того, чтобы убить. Наверное, тот человек повезет ее за город, но не на какую-то мифическую дачу, а довезет только до безлюдной поляны, пристукнет и выкинет в канаву…

Жене стало страшно, так страшно, как никогда еще не было.

Что делать, что делать?.. Надо удирать, надо исчезнуть из этой квартиры, уехать куда-нибудь… Куда? Она этого еще не знала, но первым делом хотя бы уйти отсюда, из этого дома, где ее будут искать в первую очередь.

Женя вскочила и заметалась по квартире, собирая вещи. Много не брать, только самое необходимое – кое-что из одежды, косметику, кое-какие мелочи… Все равно набиралось много вещей, набились две объемистые спортивные сумки. Она вынесла их в коридор, оделась в простой удобный костюм, натянула любимую сиреневую кожаную курточку, наспех причесалась…

И в это время зазвонил телефон. Женя замерла на месте: кто это может звонить? Убийца? Штабель? Не снимать трубку? А вдруг в этом звонке – ее шанс на спасение, выход из ужасного тупика? Она бросилась к телефону, как в пропасть, сняла трубку.

– Алло? – Ответом ей было молчание. Алло, кто это? Говорите!

Но трубка по-прежнему не издавала ни звука. Женя швырнула трубку. Эти сволочи еще и мучают ее, издеваются, пугают дурацкими звонками… Или просто хотят удостовериться, что она еще дома, что она никуда не убежала?

Женя бросилась в коридор, схватила свои сумки, и в то мгновение, когда она уже собиралась открыть дверь, в замке кто-то заскрежетал ключом.

Девушка застыла, уставившись на дверь, как кролик смотрит на удава. Ручка двери медленно повернулась, видимо, человек за дверью старался произвести как можно меньше шума. Женя метнулась к двери, собираясь накинуть цепочку, но не успела это сделать. Дверь приоткрылась, и на пороге появился невысокий худой человек с узким бескровным лицом и неестественно длинными руками.

– Женя? – Он улыбнулся ей какой-то одновременно похотливой, плотоядной и ласковой улыбкой, при этом его губы, и без того узкие и бледные, казалось, вовсе исчезли, и лицо стало похоже на маску смерти. – Женя, а ты уже и собралась! Тебе ведь Штабель сказал, что я отвезу тебя за город? Вот я и приехал!

Когда он сказал «за город», это прозвучало так двусмысленно, многообещающе и страшно, что Женя едва сдержалась, чтобы не закричать.

– Сейчас, сейчас, я соберусь, я быстро… – засуетилась она, оглядываясь по сторонам, как будто могла найти у себя в коридоре оружие или еще одну дверь, – сейчас, я одну минутку…

– Да что ты, детка, – страшный человек ласково улыбался и становился все страшнее, – что ты, ты ведь уже собралась, вот ведь уже сумки сложила. Пойдем, пойдем! – И в этих словах его была такая неотвратимость конца, что у Жени тошнотно засосало под ложечкой, и захотелось опустить руки и сдаться, пойти как овца на убой за этим страшным человеком… Нет! Нет!

Нельзя так сдаваться! Женя встрепенулась и, стараясь не глядеть в его гипнотизирующие, лишающие воли глаза, повторила:

– Я одну минутку! Мне документы только надо взять… – И метнулась на кухню, оглядываясь по дороге – нет ли чего-нибудь тяжелого.

– Да что ты, детка, – повторил гость своим страшным гнусавым голосом, – какие еще документы?! Зачем они тебе там… за городом? – И двинулся за ней неторопливо и неостановимо, как сама смерть.

Оба они пока еще играли в какую-то игру – страшный человек делал вид, что повезет Женю за город, Женя делала вид, что верит ему, а он, в свою очередь, делал вид, что верит, будто она верит ему… И так до бесконечности, и Жене казалось, что пока они еще играют в эту игру, пока делают вид, что между ними и речи нет о смерти, об убийстве – до тех пор все еще не так ужасно, еще не случилось ничего непоправимого, эта игра может оказаться правдой, они в конце концов приедут на эту фантастическую дачу, Женя будет сидеть на ковре у камина, шевелить кочергой горящие поленья, потягивать коктейль из высокого дымчатого стакана и со смехом вспоминать этот дикий страх… Нет! Ничего такого не будет! Ведь она видела его глаза, она прочитала в них свое будущее – монтировкой по затылку, отвратительный хруст проломленного черепа, неровная лесная дорога, тесный багажник… впрочем, трупу нигде не тесно…

А потом – глухое и темное лесное озерко, скорее даже не озерко, а наполненная талой непрозрачной водой воронка от бомбы или снаряда, почти неслышный плеск ледяной воды, круги по ее поверхности и холодный придонный ил, отвратительно податливый и скользкий, вечная могила без памятника и цветов…

Еще раз обежав взглядом кухню, Женя увидела баллончик аэрозоля для мытья стекол – «мистер Мускул».

Продолжая приговаривать: «Сейчас, одну минутку», она схватила аэрозоль и, резко повернувшись лицом к страшному человеку, направила ему в глаза струю едкой обжигающей жидкости. Он закашлялся, отшатнулся от Жени, схватился за лицо. Воспользовавшись секундным замешательством, Женя проскочила мимо него, вылетела в коридор. К счастью, дверь не была закрыта – войдя в квартиру, страшный гость только слегка прикрыл ее, и Женя вылетела на лестницу, слыша сзади злобные матюги.

Оказавшись на лестничной площадке, девушка на долю секунды замерла в растерянности – куда бежать? Вызывать лифт, а потом стоять, дожидаясь его, невозможно – преследователь задержан всего на несколько секунд, и за спиной уже слышен его приближающийся топот. Звонить соседям – глупо, никто не откроет, да если и откроют – вряд ли смогут помочь… Что они могут против этого, с маской смерти вместо лица?

Оставалось только бежать по лестнице. Она бросилась было вниз, но оттуда послышались ей навстречу шаги… Может быть, это поднимался кто-нибудь из соседей, но Жене все уже казалось страшным, грозящим опасностью. Она повернулась и побежала вверх по лестнице.

Не успев пробежать и трех лестничных маршей, Женя услышала, как хлопнула дверь ее квартиры, и топот ног преследователя заполнил лестничный пролет. Женя бежала вверх, боясь думать, что лестница скоро кончится, и бежать будет больше некуда, а страшные шаги за спиной раздавались все ближе и ближе…

Шестой этаж, седьмой, восьмой, девятый… Девятый этаж был последним, но лестница не кончилась, еще один марш вел выше, на маленькую узкую площадку с одной-единственной невзрачной дверью, обитой жестью. Вложив в толчок все свое отчаяние, Женя с разбегу ударила в дверь плечом, предпочитая не думать о том, что будет, если дверь не откроется.

И влетела внутрь, едва удержавшись на ногах: дверь была не заперта.

Женя оказалась на чердаке.

Просторное помещение, тускло освещенное слабым светом, пробивающимся сквозь пыльные слуховые окна, производило таинственное и гнетущее впечатление. На всем вокруг – и на полу, и на толстых деревянных столбах, перекладинах и стропилах лежал толстый слой многолетней слежавшейся пыли, облегавшей сухое дерево, как гладкая змеиная кожа.

«Идеальное место для убийства! – подумала Женя. – Он меня здесь убьет – никто несколько месяцев не найдет, и в лес везти не надо».

В дальнем конце помещения раздался вдруг странный рокочущий звук. Женя, нервы которой были напряжены до предела, вздрогнула и шарахнулась назад, к двери… Но, вглядевшись, чуть не расхохоталась: то, что испугало ее, было всего лишь воркованием голубей, влетевших через разбитое окно и устроившихся на поперечной балке.

Из-за двери слышно было, как по лестнице поднимается преследователь, его тяжелые шаги раздавались все ближе и ближе… Женя огляделась, думая, куда бы спрятаться. Сделав несколько шагов в глубь помещения, она поняла, что оставленные ею на толстом слое пыли следы сразу же выдадут направление, в котором она шла. Чтобы избежать этого, и, буквально замести следы, она ухватилась руками за нависшую над ней балку, подтянулась, порадовавшись тому, что поддерживала хорошую физическую форму. Поставив ногу на другую балку, она ловко перебиралась по балкам и стропилам, как матрос по реям на парусном корабле. Добравшись до дальнего темного угла чердака, Женя забилась в угол и замерла, стараясь сделаться как можно меньше и незаметнее.

Бежать было больше некуда, с чердака вел единственный выход, и оставалось надеяться, что убийца не сумеет найти ее здесь… Хотя, конечно, надежда на это была довольно слабой. В довершение ко всем прочим удовольствиям, хотя весь чердак был очень сухим, и Жене в первый момент даже трудно было дышать пыльным сухим воздухом, но именно в том углу, где она спряталась, крыша протекала. Капли падали Жене на спину, на полу под ней собралась уже большая грязная лужа. Немного передвинувшись, чтобы не попадать под холодный дождь, девушка снова замерла.

Дверь чердака медленно открылась, на пороге, осторожно оглядываясь, показался ее преследователь. Прикрыв за собой дверь, он негромко, вкрадчивым фальшивым голосом окликнул:

– Женя! Женечка! Где ты, деточка? – И тут же долго сдерживаемая ярость прорвалась в его голосе: – Где ты, сука драная? Думаешь, спряталась от меня? Все равно ведь найду! Ты меня лучше не зли, кошка помойная, я ведь если разозлюсь так тебя могу изрезать! Знаешь, как мучиться будешь, пока не подохнешь! Лучше сразу отзовись! Все равно некуда тебе деваться!

Убийца внимательно оглядел чердак, нагнувшись, нашел в пыли Женины следы, проследил их до того места, где они обрывались. Остановившись, он стал оглядываться во все стороны и, кажется, даже принюхиваться, поводя узким костистым носом.

– Женечка! – снова позвал он ее с прежней фальшивой лаской в голосе. – Женечка, ты что же в прятки со мной играешь? Ну ладно, давай поиграем! Почему и не поиграть напоследок…

Он сделал несколько шагов в верном направлении, и Женя сжалась в комок, стараясь слиться с тенью, стать невидимой. Вдруг в противоположной стороне послышался знакомый уже Жене рокот. Убийца, напряженный, как пружина, настороженный, как хищный зверь, мгновенно бросился на это звук. При его приближении голуби, сорвавшись с насиженного места, взлетели, громко хлопая крыльями. Убийца, смачно выругавшись, остановился, поняв свою ошибку, и снова стал оглядываться по сторонам, пытаясь понять, куда могла спрятаться беглянка.

Женя поняла, что видит перед собой опытного, неутомимого и упорного охотника, который будет преследовать ее до конца, как матерый волк, почуявший раненую дичь. Нечего было надеяться на то, что такой человек отступится, сойдет со следа, признает свое поражение. Сейчас он вершок за вершком обследует весь чердак, сколько бы времени это не заняло, и в конце концов найдет ее, а тогда участь ее будет ужасна. Сидеть здесь, в углу, и пассивно дожидаться смерти – все равно, что самой идти под нож мясника… Но что она может сделать, что она может противопоставить его силе, опыту и упорству профессионального убийцы?

Женя внимательно оглядывалась вокруг, выискивая что-нибудь такое, что можно использовать в борьбе за свою жизнь, что-нибудь, хотя бы отдаленно напоминающее оружие…

Освещения на чердаке не было, электрические лампочки разбили или выкрутили предпочитающие потемки малолетние хулиганы. Сама электрическая проводка была, и Женя в непосредственной близости от своего убежища заметила кое-как прикрепленный к стене провод. Конечно, он мог быть обесточен, но об этом лучше было не думать. У нее возник план – безумный, ненадежный, но хоть какой-то план. Это было гораздо лучше, чем ничего. Стараясь не производить никакого шума, Женя осторожно оторвала провод от стены и начала раз за разом перегибать его, чтобы переломилась центральная металлическая жила.

Провод был дешевый, с алюминиевой сердцевиной, и поэтому Женины попытки вскоре увенчались успехом. Хороший медный провод сопротивлялся бы гораздо дольше.

Женя приготовилась к осуществлению второй части своего плана.

Убийца шел по чердаку зигзагами, поводя носом из стороны в сторону, внимательно вглядываясь во все темные углы. Траектория его движения неотвратимо приближалась к затаившейся девушке. На чердаке царила напряженная гнетущая тишина, даже голуби затихли, как будто они тоже были смертельно испуганы. Еще несколько шагов… еще один зигзаг… убийца вгляделся в темный угол, и на его лице снова заиграла знакомая Жене плотоядная и похотливая улыбка: он увидел свою жертву, испуганно сжавшуюся в углу на толстой наклонной балке.

– Что, детка, – прогнусавил он своим фальшиво-ласковым тоном, – что, попалась? Ну теперь уж все, поиграли. Теперь кончились игры!

С этими словами он шагнул к ней. Ноги его оказались в воде, в той грязной луже, которая натекла с протекающей крыши… И в то же мгновение Женя бросила в лужу конец разорванного провода.

Треск и шипение электрического разряда на несколько секунд нарушили тишину, ослепительная вспышка озарила помещение. Убийца страшно закричал, забился в судороге… Через несколько секунд все стихло. Короткое замыкание, видимо, выбило в доме предохранители, электрическая дуга погасла, на чердаке снова стало темно и тихо. Убийца лежал на полу в неестественной уродливой позе, не подавая никаких признаков жизни. Его лицо снова стало удивительно похоже на маску смерти, а сам он благодаря своей худобе показался одетым в джинсы и свитер скелетом, по недоразумению заброшенным с кладбища на чердак жилого дома.

Женя осторожно перебралась с одной балки на другую, затем спрыгнула на пол в стороне от омерзительной лужи – хотя она и видела, что электрический разряд погас, но рисковать не хотела. Несколько долгих секунд она стояла, разглядывая человека, который пришел сегодня за ее жизнью, а расстался со своей. Он казался теперь совсем не опасным, безобидным, трудно было поверить в то, что совсем недавно он был коварным, неутомимым и безжалостным убийцей…

Однако нельзя было терять время, нужно было срочно уходить отсюда – и с этого чердака, и из этого дома, где ее легко могли найти… Второй раз ей так не повезет.

Женя выскочила с чердака, плотно закрыла за собой дверь и побежала вниз по лестнице. Пробежав несколько маршей, она подумала о том, что у нее нет ни денег, ни документов. Нужно было снова зайти в квартиру за самым необходимым, но ей было очень страшно!

«Дуреха, – обозвала она сама себя, – он убит, он лежит сейчас на чердаке, безобидный, как грудной младенец. Успокойся, все позади, все кончено!»

Хотя в действительности она понимала, что ничего не кончилось, что Штабель, не дождавшись сообщения от киллера, пошлет другого. Нужно убежать, скрыться, лечь на дно, переждать опасное время…

Женя поравнялась с дверью своей квартиры. Ноги сами остановились. Она открыла дверь, которая по-прежнему была только слегка приотворена. В квартире все было как раньше, и две сумки с необходимыми вещами стояли на полу в коридоре. Женя прислонилась к косяку, облегченно перевела дыхание. Только теперь, когда напряжение борьбы и погони было позади, она почувствовала, как смертельно устала… Отдохнуть, отдохнуть, умоляло ее тело. Но отдых пока был недоступной роскошью. Нужно было срочно убегать, снова убегать.

Женя наклонилась, взяла спортивные сумки…

И услышала за спиной насмешливый голос:

– Устала, детка?

Женя окаменела: ей показалось, что она услышала голос убитого киллера. Но это был не он. За ее спиной, загораживая входную дверь и криво усмехаясь, стоял плотный коротко стриженный мужчина лет сорока и поигрывал длинным шелковым шнурком.

– Что, детка, перехитрила Федю? Стар, стар стал, болезный, зажился на свете… А был ловок раньше, ловок и хитер, в жизни бы такую дешевку не упустил… Вот что значит старость! А я сижу, жду его в машине – нет Феди и нет… Пришлось подняться, самому поглядеть, как здесь и что…

Женя смотрела на нового убийцу с ужасом и обреченностью. Он сделал шаг в ее сторону, поднял руки с натянутым шнурком и тихо сказал:

– Не бойся, детка, это совсем не больно.

***

Алексей Иванович Ангелов, известный в определенных кругах как Леха Ангел, занимался достаточно необычным и вместе с тем солидным бизнесом. Он проводил подпольные аукционы.

Если какой-то солидный человек хотел выгодно продать дорогую вещь сомнительного происхождения, например, краденую картину или драгоценности не вовремя скончавшейся родственницы – стоило обратиться к Лехе Ангелу. Поговаривали, что иногда на его аукционах продавался и живой товар, но, скорее всего, это были всего лишь слухи.

Ангел снимал для своих аукционов роскошные виллы в ближайших пригородах Петербурга – каждый раз торг проводился в новом месте, чтобы обеспечить его безопасность. Вообще безопасность торгов была главным достоинством Лехиной фирмы. Его люди следили за тем, чтобы вспыльчивые клиенты проходили в зал без оружия, они же проверяли аккуратность расчетов, следили за порядком в зале, заботились о том, чтобы продавец, получив деньги за свой товар, сумел убраться восвояси живым и с деньгами. Кроме того, миловидные девушки из ангеловской фирмы придавали аукционам привлекательность и уют, разносили среди гостей напитки и старались, чтобы даже в случае неудачи на торгах гости ушли довольными.

За все это Ангелов брал десять процентов от общей стоимости проданных на аукционе лотов, и он свои деньги отрабатывал.

Если кто-то позволял себе на аукционе у Ангелова недостойное поведение – конечно, то, что считается недостойным «по понятиям», а также такие поступки, которые могли поставить под удар устоявшуюся репутацию фирмы, – нарушителя вежливо, но решительно выпроваживали из зала и впредь на аукционы не допускали.

Короче, у Лехи Ангела была солидная фирма. Поэтому ни Муса, ни Штабель не удивились, когда Равиль Каримов выставил непременным условием своего участия в торгах за картину Жибера – аукцион проводит Ангелов. Все посчитали это пожелание разумным и понятным.

Леха Ангел сначала удивился, узнав, что на аукционе будет выставлена только одна вещь, но когда он услышал, что стартовая цена за картину назначена четыреста тысяч долларов, успокоился: на аукционах цены поднимаются от стартовых очень значительно, и его гонорар обещал стать вполне приличным. У него было единственное условие – участников аукциона должно быть минимум трое, таковы правила, иначе аукцион не состоится. Скрепя сердце Муса согласился считаться третьим участником. Больших наличных денег у него не было, он взял четыреста тысяч под залог у человека, с которым предпочел бы не связываться, и теперь очень по этому поводу переживал. Вообще он понимал, что дело с картиной, казавшееся таким простым вначале, теперь стало трудным и непонятным. Муса боялся, что дело выйдет из-под его контроля (на самом деле так и случилось, но татарин об этом пока не подозревал).

Ангел договорился об аренде на двое суток подходящего помещения. Два дня требовалось для того, чтобы подготовить зал для аукциона.

Место проведения торгов держалось в глубочайшем секрете. В назначенный день все участники аукциона должны были врозь прибыть в названное Ангелом место. Там в их машины садились люди аукционщика, и дальше уже они командовали движением.

***

День аукциона настал.

Гоша Фиолетов попет ля л по городу, чтобы убедиться в отсутствии «хвоста». Наконец остановился возле фотоателье Джинчарадзе. Шота вынес свернутый в рулон холст, посмотрел ободряюще, и Гоша поехал на место встречи с человеком Ангела – на Обводный канал, возле начала Витебского проспекта. У них с Шотой все было оговорено на случай благоприятного исхода. В случае же полного провала Гоша решил покориться судьбе. И все равно он нервничал и постоянно оглядывался в зеркало заднего вида – это был самый опасный участок пути. Если бы Муса вздумал изменить свои планы, он мог напасть сейчас на машину Фиолетова, отобрать картину и продать ее напрямую. Конечно, это было бы глупо и нелогично, аукцион обещал большую прибыль, но Фиолетов готов был ждать любой подлости от злого и нервного татарина, запсиховавшего после смерти Шмыгуна. Впрочем, Гоша понимал, что мыслит он нелогично оттого, что сам сильно психует.

Наконец Гоша подъехал к условленному месту. Из черного джипа, номер которого Гоше сообщили накануне, вылезли двое подтянутых плечистых ребят. Они назвали Фиолетову пароль и сели в его машину. Гоша вздохнул с облегчением: теперь за его безопасность отвечал Леха Ангел.

Один из сопровождающих сел на место водителя, и машина, промчавшись по Витебскому проспекту, вырулила на Киевское шоссе. Не доезжая до Пушкина, они свернули на второстепенную дорогу с отличным покрытием, немного покружили и наконец остановились перед двухэтажным коттеджем причудливой новорусской архитектуры, украшенным башенками и колоннами, напоминающими одновременно все стили европейской архитектуры от готики до модерна. Еще раз подивившись диковинным эстетическим предпочтениям новых хозяев жизни, Гоша Фиолетов вышел из машины. Перед входом в коттедж аккуратные элегантные охранники вежливо, но вместе с тем очень тщательно обыскали его и затем проводили в уютную гостиную, где можно было дождаться начала аукциона. Во избежание конфликтов все участники будущих торгов были разведены по разным комнатам, благо, размеры арендованного особняка вполне это допускали.

Миловидная девушка в классической униформе горничной предложила Гоше на выбор любые напитки от боржоми до лучших сортов шотландского или ирландского виски и элитных французских коньяков. Гоша, боявшийся утратить ясность мысли, выбрал банальный апельсиновый сок.

Наконец дверь гостиной распахнулась, и сам Алексей Иванович Ангелов в смокинге и «бабочке» пригласил Фиолетова в аукционный зал.

Гоша передал помощнику Ангелова холст, и «Бассейн в гареме» занял почетное место на мольберте в центре зала.

Участники аукциона расселись, Леха Ангел, очень представительный в своем смокинге, занял место за столом, больше напоминая не аукциониста, а дирижера симфонического оркестра.

– Господа, внимание! – произнес он хорошо поставленным баритоном. – Аукцион начинается!

– Валяй, Леха! – подал ответную реплику брюнет со сломанным боксерским носом, один из двух представителей Штабеля.

Развалившись в глубоком кожаном кресле, «боксер» потягивал из толстостенного дымчатого стакана виски «Джонни Уокер». Ангел недовольно оглянулся на развязного малого, но не стал заводиться и объявил:

– На торги выставлен единственный лот – картина французского художника Клода Жибера «Бассейн в гареме». Холст, масло, размер шестьдесят на семьдесят два сантиметра. Сюжет картины представляет собой…

– Шлюху в бане! – радостно выкрикнул «боксер».

– Попрошу уважения к аукциону! – недовольно пророкотал Ангелов. – Ну сюжет вы сами видите. Стартовая цена лота составляет четыреста тысяч долларов. Ваши предложения, господа!

Муса, который сам приехал на аукцион с двумя плечистыми «консультантами», мрачно глядя на Ангелова своими колючими холодными глазами, поднял два пальца.

– Четыреста двадцать тысяч! – жизнерадостно провозгласил Ангелов, – четыреста двадцать тысяч… раз, четыреста двадцать тысяч… два, четыреста…

«Боксер» не дал Ангелову договорить и поднял три пальца достаточно неприличным жестом. Полный широколицый мужчина средних лет, представлявший на аукционе Равиля Каримова, сидел на краю стула, переводя взгляд с аукциониста на участников торгов, и не говорил пока своего слова.

Ангелов удовлетворенно кивнул «боксеру» и нараспев произнес:

– Четыреста тридцать тысяч, благодарю вас! Четыреста тридцать тысяч… раз, четыреста тридцать тысяч… два…

Фиолетов, которому редко приходилось бывать на аукционах, наблюдал за лицами участников, за их поведением. «Боксер» постоянно подзывал официанток, то щипал их, то шлепал пониже спины, пил уже третий бокал виски, переговаривался в полный голос со своим соседом. Муса был мрачен и напряжен, поглядывал на остальных присутствующих зло и подозрительно. Представитель Каримова очень внимательно следил за каждым из своих конкурентов, за жестами аукциониста. Кажется, только он действительно разбирался в технике и психологии аукциона.

– Четыреста тридцать тысяч… – Ангел поднял молоток, но Муса резко выбросил вверх сжатый кулак.

– Четыреста пятьдесят тысяч, – Ангел поклонился и снова провозгласил: – Четыреста пятьдесят тысяч… раз!

Он явно получал удовольствие от исполнения своей роли, от напряжения присутствующих в зале людей, от запаха больших денег и большого азарта.

– Четыреста пятьдесят тысяч… два…

На это раз «боксер» взмахнул рукой в каком-то неуловимом жесте, но Ангел понял его и радостно сообщил:

– Пятьсот тысяч, господа! Пятьсот тысяч… раз! Пятьсот тысяч… два! Пятьсот тысяч… три! – И молоток в руке Ангела поднялся для завершающего удара.

Гоша Фиолетов обмер: единственный настоящий покупатель, представитель Равиля Каримова, все еще молчал, и сейчас аукцион мог закончиться тем, что картина достанется Штабелю, который вовсе не собирался ее покупать. Неужели вся афера лопнет как мыльный пузырь?

Но в том момент, когда молоток аукционера начал свое роковое движение к столу, широколицый приподнялся со своего стула и выбросил вверх руку.

– Шестьсот тысяч! – восторженно воскликнул Ангел. – Шестьсот тысяч, господа!

Его радость прекрасно можно было понять: причитающиеся ему десять процентов за прошедшие с начала аукциона минуты выросли уже в полтора раза.

– Шестьсот тысяч… раз!

Ангел обвел зал внимательным взглядом.

– Шестьсот тысяч… два!

Никто не рисковал больше поднимать цену, участники торгов напряженно следили за аукционистом.

– Шестьсот тысяч… три!

Молоток поднялся над столом, завис на мгновение и с громким стуком опустился. Ангел снова оглядел присутствующих и провозгласил значительно, как священник с амвона:

– Продано, господа! Поздравляю вас! – Ангел шагнул в сторону широколицего. – Попрошу вас в комнату для расчетов, а потом мы поможем вам упаковать картину.

Ангелов махнул рукой официанткам, и они разнесли всем присутствующим шампанское по поводу удачного завершения торгов. Гоша вслед за Ангелом и человеком Равиля прошел в соседнюю комнату. Там широколицый открыл объемистый кейс, и отсчитал сначала шестьдесят тысяч Ангелову, затем, пересчитав деньги в чемоданчике, оставил в нем пятьсот сорок тысяч для Фиолетова.

Разобравшись с деньгами и тщательно пересчитав их, все трое вернулись в зал, чтобы торжественно передать картину представителю покупателя. Остальные участники аукциона пили шампанское и наблюдали за финальной стадией торгов.

По результатом аукциона вы стали обладателем картины Клода Жибера «Бассейн в гареме»! – торжественно провозгласил Ангел и снял холст с мольберта, чтобы вручить его покупателю.

И в это мгновение двери зала с грохотом распахнулись и в них ворвались автоматчики в пятнистых комбинезонах и черных масках с прорезями для глаз. В то же время стекла в окнах со звоном посыпались на пол, и в оконных проемах появились такие же фигуры в масках и защитной униформе с нашивками РУБОП.

– Всем стоять! – яростно проревел невысокий широкоплечий человек, судя по всему, командовавший незваными гостями. – Стреляем без предупреждения!

На несколько секунд в зале воцарилась тишина. Люди Штабеля и Мусы, не раз попадавшие в такие переделки, злобно переглядывались, но не предпринимали никаких попыток сопротивления. Муса шипел, как разъяренный кот, и, казалось, искал, кому бы вцепиться в глаза когтями.

Несколько спецназовцев разбежались по залу и под дулами автоматов отобрали кейсы с деньгами у Мусы и «боксера».

Леха Ангел, на чью профессиональную репутацию сегодняшний провал должен был лечь несмываемым пятном, стоял в центре зала неподвижно и внушительно, как капитан терпящего бедствие корабля, и вполголоса матерился, что очень плохо сочеталось со смокингом и «бабочкой».

Однако это непродолжительное затишье перед бурей прервал человек, от которого этого меньше всего ожидали. Полный широколицый представитель Равиля Каримова с неожиданной для его комплекции ловкостью согнулся, выхватил прикрепленный к лодыжке под брючиной маленький пистолет и, яростно выкрикнув: «Сволочь, это ты нас заложил!», трижды выстрелил в Фиолетова.

Гоша покачнулся и, не издав ни звука, рухнул на пол.

Командир спецназа мгновенно развернулся и выстрелил в человека с пистолетом. Тот глухо охнул и тяжело повалился на ковер. На светлом ковре под ним растеклось темно-красное пятно.

Тут же, воспользовавшись мгновенным замешательством, Ангел кинулся к стене зала и распахнул потайную дверь, замаскированную под стенную панель. Следом за ним в три огромных прыжка бросился «боксер», по дороге он схватил валявшийся на полу злополучный холст и с добычей скрылся в темном проеме.

– Стоять! – рявкнул страшным голосом командир спецназа и дважды выстрелил в потолок, не щадя роскошную лепнину.

Оставшиеся в зале люди замерли на своих местах. Спецназовец огляделся, достал мобильный телефон и распорядился:

– Пришлите санитаров. Два человека ранены или убиты.

Видимо, санитарная машина дежурила рядом с особняком, потому что буквально через несколько минут в зал вошли четыре человека с двумя носилками. Погрузив на носилки безжизненные тела Фиолетова и его убийцы, санитары покинули зал. Двери за ними едва успели закрыться, как неожиданно в особняке погас свет и воцарилась темнота. Видимо, Ангелов, чувствовавший ответственность за происшествие, сумел отключить общее питание в здании, чтобы дать шанс оставшимся участникам аукциона спастись бегством. В темноте слышались возня, ругань, топот бегущих людей, звуки ударов. Никто не стрелял, боясь впотьмах попасть по своим, только командир спецназа ревел, как белый медведь в теплую погоду:

– Стоять! Всех, суки, перестреляю! Стоять на месте!

Через полминуты в зале включили дежурное освещение, но при его свете стало ясно, что все, кроме спецназа, благополучно улетучились через открытую Ангелом потайную дверь. Самое интересное, что спецназ не предпринимал никаких попыток преследовать беглецов, а командир, облегченно вздохнув, убрал револьвер в кобуру и негромко сказал:

– Все, ребята. Спектакль окончен.

– Эй, Немой, – обратился к нему один из бойцов, – а картину-то сперли!

– Не важно, – ответил командир, – все путем.

***

Санитарная машина, увозившая с места злополучного аукциона тела двух жертв, отъехала несколько километров от особняка и остановилась. Один из санитаров заглянул в задний отсек машины к пострадавшим и сказал:

– Все, парни, отбой воздушной тревоги.

«Трупы» зашевелились, Гоша Фиолетов сел на носилках, снял окровавленный пиджак, затем отцепил манишку с красящими капсулами, которые открылись по радиосигналу в момент выстрела, имитируя кровавые пулевые ранения. На соседних носилках освобождался от «театрального реквизита» его партнер по спектаклю на аукционе, человек Равиля Каримова.

Пока мнимые жертвы приводили себя в порядок, к «скорой помощи» подъехал вместительный джип, из которого выпрыгнул Немой, начальник охраны Каримова, сыгравший в недавнем спектакле роль командира спецназа.

– Ну как, покойнички, – жизнерадостно окликнул он пострадавших, заглядывая в фургон, – исцелились?

– Вашими молитвами, – дружелюбно отозвался Гоша.

Ну держи, парень, – Немой протянул Фиолетову кейс, – здесь твоя доля, сто пятьдесят штук. Половина навара – триста – причитается шефу, просто потому что он шеф, четверть – мне с ребятами, за оперативность и мускулатуру, четверть – твоя, за идею и удачное исполнение. По-моему, справедливо.

– Все правильно, – Гоша кивнул и взял кейс, – до города подбросите?

***

Штабель сидел у себя в кабинете мрачнее тучи. Витя Боксер стоял перед ним, потупив очи долу и оправдывался:

– Шеф, спецназ нагрянул, всем автоматы в рыло сунули, что мы могли сделать? Тем более что мы вообще чистые были, как в бане: Лехины орлы перед входом пушки отобрали, обшмонали подчистую…

– Ты же сказал, что человек Равиля протащил ствол и замочил пана профессора!

– Черт его знает, – Витя пожал плечами, – может, его не так тщательно шмонали, он с виду лох лохом, а нас так общупали, – не то что ствол, резинку жевательную не пронести.

– Ох, козлы! – в который уже раз простонал Штабель. – Такие бабки потеряли! Если бы этого драного профессора там не замочили – я бы сам его пришил за то, что в такую муть нас втянул! Говоришь, у этих гадов были нашивки РУБОП? Ну глухо, ничего не сделаешь! Небось, сволочи, себе деньги хапнут, поделят по-тихому. Ох, козлы!

– Шеф, – виновато и нерешительно проговорил Витя, – я хоть картину сумел прихватить, когда удирал…

– Да что эта картина! – завопил Штабель, – на фига мне эта картина, она и половины тех денег не стоит!

– Так ведь хотел же тот лох ее купить, аж шестьсот штук платил… может, связаться с ним, договориться? Хоть часть денег отыграть…

Штабель задумался, посмотрел на Витю с некоторым интересом, затем перевел взгляд на Эрлиха.

– Семен, может, парень дело говорит… Связаться с Равилем, тряхнуть его… Если он так сильно на эту картину запал, может, по второму разу за нее заплатит? Денег-то у него до фига…

– Ну-ну, – недоверчиво покачал головой Семен Борисович, – что-то меня терзают смутные сомнения, найдется ли такой идиот, который второй раз заплатит за эту мазню? Кстати, Сергей, я видел ее только издали, дайте хоть в руках подержать.

– Ради Бога, – Штабель достал из сейфа свернутое в трубку полотно, – а что такое? Ты мало держал в руках такой ерунды?

Эр лих развернул холст, внимательно осмотрел его с обеих сторон, поцокал языком и наконец сказал:

Сергей, я очень не хочу вас еще раз расстраивать. Вы сегодня и так уже очень много пережили. Потерять большие деньги – это такое тяжелое моральное потрясение, с которым может сравниться разве что неожиданный приезд сразу целого автобуса родственников из отдаленной провинции, да и то вряд ли…

– Семен! – завопил Штабель. – Прекрати молоть языком! У меня и так уже настроение кого-нибудь убить, ты что, хочешь стать этим человеком?

– Упаси Боже! – воскликнул Эрлих с театральным испугом.

– Так говори быстро, в чем дело!

– Это – не та картина, – с вековой грустью в голосе ответил консультант.

– Что значит – не та?!

– Это, я глубоко извиняюсь, не Клод Жибер. И вообще это не девятнадцатый век. Это очень-таки свежая копия, честно говоря, не слишком хорошая. Я бы даже осмелился сказать, что эту вещь делал какой-нибудь студент четвертого курса. Опытный человек никогда в жизни не позволил бы себе такой грубый мазок…

Семен Борисович Эрлих был очень опытным экспертом и совершенно верно определил копию, и студента четвертого курса тоже верно вычислил. Студент попался нерадивый, и профессор Аристархов в свое время выгонял его с этой копией раза три, пока не добился сколько-нибудь приемлемых результатов.

– Извините меня, Сергей, но это самая настоящая халтура. Вы только взгляните в этот угол… – Эрлих показывал Штабелю какой-то особенно неудачный фрагмент картины, но грозный авторитет ничего уже не видел от злости. Его лицо, обычно бледное и бескровное, побагровело, маленькие глазки чуть ли не вылезли из орбит. Он вскочил с места, затопал ногами и заорал:

– Гниды! Козлы! Растудыть вас всех общим списком и по отдельности! Мало того, что четыреста штук баксов протрюхали, так еще приволокли мне фальшивку, дрянную копию! Мне, Штабелю! Да я вас всех на кошачий корм переработаю, идиоты чертовы!

Штабель схватил со стола первое попавшееся под руку – это оказался литровый подарочный штоф отборного армянского коньяку – и швырнул его в направлении Вити Боксера. К счастью, Витька еще сохранил настоящую боксерскую реакцию и, увернувшись от бутылки, как очумелый выскочил из кабинета, захлопнув за собой дверь. Вслед за ним полетели разные мелкие и крупные предметы, подвернувшиеся в недобрый час разъяренному авторитету.

Семен Борисович, слишком старый для того, чтобы спасаться бегством, тихонько сидел в уголке, прикрывая голову копией.

Когда взрыв злости у Штабеля утих, Эрлих сказал:

– Сережа, не поймите меня превратно, но у вас определенно наступила полоса неудач. Сами посудите: вместо двух холстов – Шагала и подлинника Жибера – у вас почему-то очутились две паскудные копии этого самого Жибера. И самое главное – никто не представляет, каким образом это случилось, то есть вам даже наказать некого. Сережа, это перст судьбы. Вам не кажется, что нужно сменить род деятельности?

Штабель злобно посмотрел на него налитыми кровью глазами и ничего не ответил.

***

Бойцы высадили Гошу за два квартала до ателье Шоты Джинчарадзе. Дождавшись, пока они уехали, Гоша пошел скорым шагом в сторону ателье. Дверь открылась при его подходе сама – Шота тоже нервничал.

– Все, Шота, – выдохнул Гоша, – все, дорогой! Финита ля комедиа!

Шота обнял его и притянул к себе. Гоша отдал ему кейс с деньгами, прошел в заднее помещение ателье и свалился там на кушетку абсолютно без сил. Навалилась усталость, тело казалось невесомым, но успокоительный сон не шел.

Гоша слышал, как Шота вышел, закрыл снаружи ателье на все замки и уехал куда-то на машине. То есть Гоша примерно представлял, куда мог поехать Шота, осуществляя их общий план. Теперь настал его черед действовать. В комнате горела неяркая лампа – Гоша не любил лежать в темноте. При слабом свете он рассматривал билет на самолет до Парижа, датированный завтрашним числом и паспорт на имя Григория Краснова с годовой шенгенской визой. Придется пожить под чужим именем некоторое время, иначе опомнившийся Штабель начнет его разыскивать. На первый взгляд, его смерть выглядела вполне правдоподобно, и санитары с носилками тоже подоспели весьма кстати. Но вдруг Штабель вздумает навести справки в больничных моргах, куда, мол, привезли двоих покойников после перестрелки на вилле? Окажется, что никто про этих покойников ничего не знает. И тогда Штабель может проверить списки пассажиров в аэропорту, а потом будет разыскивать его в Европе. Четыреста тысяч долларов – сумма немалая, не скоро Штабель ее забудет.

Что ж, был он Георгием Фиолетовым, а теперь будет Григорием Красновым, цвет фамилии поменялся. К этому привыкнуть легко. Труднее привыкнуть к другому: к полной перемене его дальнейшей жизни. Впрочем, что это он? Операция еще не закончена, он еще не в Европе. Но все же, самое трудное позади. Гоша подумал еще немножко и решил, что самым тяжелым из всего, что ему довелось пережить, был разговор с Каримовым. Вот тогда дело висело на волоске… Лежа на узкой кушетке в задней комнатке фотоателье, Гоша снова вспомнил весь тот трудный разговор.

***

– О чем вы хотели со мной побеседовать? – спросил Каримов, глядя на Гошу с неприязнью.

– Я знаю, какую картину вам предлагает Муса, – начал Гоша, бросаясь в разговор, как в омут, – это украденный из Эрмитажа Жибер, «Бассейн в гареме».

Каримов ничего не ответил, только посмотрел на Гошу, и глаза его метали молнии из-под темных нависших бровей.

– Послушайте, господин Каримов, .– Гоша неожиданно успокоился, потому что самое страшное было позади – он решился на разговор, – господин Каримов, ваша… Елизавета Андреевна, представляя меня, сослалась, вероятно, на свою подругу Лику. Мы с Ликой старые друзья, и я попросил ее об одолжении, потому что мне очень нужно было с вами встретиться.

– Я слышал о Лике много хорошего, – Каримов наклонил голову, – но это ничего не меняет. Ее могли обмануть, подставить…

– Уверяю вас, что действительно работаю в Эрмитаже и много лет знаю Лику, в конце концов, это легко проверить.

– Давайте договоримся, – прервал Гошу Каримов, – вы излагаете ваше дело в течение пяти минут. По окончании этих пяти минут я решу, что с вами делать. Помните, меня очень просила Елизавета Андреевна.

«Очень плохо, что я вмешиваю сюда Лику, – в отчаянии подумал Гоша, – а этот еще хамит, да если бы не я, он выложил бы кучу денег за копию!»

– Я мало знаком с Мусой, – начал Гоша, – но зато я хорошо знаю… знал его приближенного человека. Его фамилия была Шмыгун.

Движением бровей Каримов дал понять, что его не интересует ни Шмыгун, ни сам Гоша.

– Ваши пять минут скоро истекут. Учитесь излагать мысли кратко, иначе в среде деловых людей вас не поймут, – процедил Каримов.

Ах так! Гоша начал злиться и выбросил из рукава свой главный козырь.

– Вы думаете, что Муса предлагает вам краденого Жибера? Так вы ошибаетесь. Этой картины у него нет, потому что никто не знает, кто ее украл.

– Я не подтверждал, что мне предлагают краденого Жибера, – возразил Каримов. – И позвольте спросить, а вы-то откуда узнали о планах Мусы, если с ним незнакомы?

– Я сказал, что мало с ним знаком, а о планах его мне известно, потому что мне он уготовил в них весьма незавидную роль. Я – тот самый эксперт – профессор из Эрмитажа, который якобы украл картину. Но на самом деле я ничего не крал.

– А что же в таком случае Муса хочет предложить мне? – недоверчиво спросил Каримов.

– Если я буду подробно рассказывать, боюсь, в пять минут не уложиться, – мстительно сказал Гоша.

– Продолжайте, я сам решу, когда вас прервать, – наконец-то Гоша заметил, что Равиль Каримов заинтересовался.

– На следующий вечер после того, как стало известно о пропаже картины, мы с Джеком – это Шмыгуна так называли – сидели в каком-то баре, – начал Гоша, тщательно следя, чтобы история выглядела как можно правдоподобнее, а для этого нужно было не врать по мелочам и, по возможности, не уклоняться от действительных событий.

– Я, конечно, выпил, но не так много, и рассказал Джеку, что пропажу картины умный человек мог бы использовать в своих целях. То есть сейчас всем известно, что из Эрмитажа украли картину. И вот кто-то, достаточно солидный, вхожий в круг богатых людей, начинает потихонечку эту картину предлагать верным людям. А для того чтобы придать всей операции наибольший эффект, картину, цена которой не больше пятидесяти тысяч долларов, объявляют безумно дорогой, стоимостью до миллиона долларов. Рекламу сделать нетрудно: найти кого-то в милиции, заплатить, он и трепанет по телевизору. А потом, конечно, от всего отопрется, но в телевизионные новости опровержение уже не попадет. Там больше двух-трех дней на событие не отводится.

И когда этот человек находит солидного денежного покупателя, согласного заплатить за картину, ну хоть если не миллион, то тысяч триста, – вот тогда этому, извините, лоху, спокойно подсовывают копию. И ему не придет в голову, что можно подделать Жибера, потому что он вообще раньше не знал, что есть такой художник. Это ж не Рембрандт все-таки, чтобы его подделывать! Но как сотрудник Эрмитажа должен вас предупредить, что Рембрандта все же не так просто украсть, он получше охраняется.

– Интересно, – процедил Каримов.

Вы поймите, это был просто обычный полупьяный треп, – горячо говорил Гоша, – и представляете мое изумление, когда на следующий день Джек приходит ко мне вместе с Мусой и просит повторить весь вчерашний монолог в такой форме, что я не смог отказаться! И затем они мне сообщают, что уже нашли человека из пресс-центра ГУВД, который согласен, за деньги, конечно, сообщить по телевизору, что пропавшая картина стоила миллион долларов. И от меня требуется только найти подходящую копию картины и присутствовать при сделке, так сказать, для солидности. То есть сообщить клиенту, что я – сотрудник Эрмитажа, и я украл картину. Подробности привести, чтобы клиент поверил.

– И вы согласились? – насмешливо спросил Каримов.

– Не сразу, – признался Гоша, – дело в том, что я был должен Шмыгуну некоторую сумму денег… две тысячи долларов.

Заметив, как презрительно прищурился Каримов, Гоша повысил голос:

– Это для вас такая сумма не составляет проблем, а моя зарплата в Эрмитаже – примерно семьдесят долларов в месяц!

Если Каримов и удивился, то не подал никакого вида, а скорей всего, его абсолютно не интересовала Гошина зарплата.

– В общем, когда я попробовал отказаться, Муса сказал, что деньги я должен не Шмыгуну, а ему лично, и что если я буду фордыбачить, то он с сегодняшнего дня включает счетчик. Я думаю, вы не станете спрашивать, почему я не обратился в милицию?

– Не стану, – кивнул Каримов.

– Я вынужден был согласиться участвовать в этой афере, но, хоть Муса и обещал мне равное участие в прибыли, я не очень-то ему поверил. Я достал копию картины у профессора Аристархова – вы можете навести справки, профессор занимается тем, что вывозит копии, сделанные студентами, в Европу и там выгодно продает. Дальше я подпоил Шмыгуна, и он растрепал, что Муса предложил купить картину именно вам. Но я все никак не мог сообразить, как к вам подступиться, и не хотел подводить Шмыгуна – все же мы были давнишними приятелями, но тут случилось страшное; Андрей погиб. Его машину взорвали вместе с ним среди бела дня. Опять-таки вы можете навести справки.

Гоша врал, но врал очень осторожно, чтобы самому не запутаться и чтобы, не дай Бог, Каримов не заподозрил, что Гоша знает гораздо больше, чем говорит.

– Кто же взорвал вашего приятеля? – без тени любопытства спросил Равиль.

– Я точно не знаю… но подозреваю, что в дело вмешались другие очень большие силы. Покойный Шмыгун… он был довольно болтлив. И выпивал часто. В общем, в последнюю нашу встречу он что-то говорил про Штабеля – знаете такого?

– Слышал, – процедил Каримов.

Доказательств у меня нет, но могу только предположить, что Штабель как-то узнал про всю операцию. Так что либо Муса убил Шмыгуна из мести, либо Штабель, чтобы тот больше не трепался.

Гоша уже сам слегка запутался между правдой и ложью, но держался уверенно – ему ничего больше не оставалось.

– В общем, я понял, что мне уготована та же участь – кто будет платить половину прибыли нищему искусствоведу, за которым никто не стоит? И решил обратиться к вам.

Гоша выпалил все это и замер: что, если сейчас Каримов скажет «спасибо» и попрощается с ним навсегда? А сам просто откажется от сделки, пошлет Мусу к их мусульманским чертям, и все. Он поглядел на Каримова, тот был сдержан, только ноздри раздувались.

– Сделаем так, – тихо сказал Равиль. – Я наведу справки, кое-что проверю. Если окажется правдой, что меня хотели надуть, подсунуть копию, им это с рук не сойдет. Я обещаю. Никто не смеет надувать Равиля Каримова! Я вас найду…

Гоше оставалось только откланяться.

***

И вот, вспоминал Гоша, когда Каримов прислал за ним на следующий день, он только слегка подсказал ему идею с аукционом и мнимыми спецназовцами. Надо отдать должное Равилю: он все сообразил с полуслова. Его привлекло изящество аферы и достаточно утонченный способ мести. Все прошло гладко, осталось только уехать самому и вывезти деньги. Что ж, эта часть жизни скоро останется позади. Он начинает жизнь заново, с новым именем, в другой стране, без родных и друзей…

Да, родных у него не осталось, а вот с друзьями… Шота помогал ему бескорыстно, такое не оплатить деньгами. Разумеется, Гоша оставит ему на черный день, но Шота будет против. На работе хватятся завтра, когда он не придет. Через некоторое время пойдут домой, там – никого. Начнут разыскивать по моргам и больницам, ничего не найдут и успокоятся, а потом забудут. Вот только Лика… Лика действительно расстроится. Потом, может быть, Шота ей расскажет… Но нет, Гоша знал, что Шота не доверяет женщинам и никогда не станет рассказывать Лике того, что может повредить Гоше. Жаль Лику… С этой мыслью Гоша заснул.

***

Рано утром Шота разбудил его. Гоша сел на кровати, протирая глаза и разглядывая протянутые Шотой две кредитные карточки.

– Куча денег ушла на то, чтобы их получить, – виновато сказал Шота.

– Зато теперь я не потащу через границу наличные! – обрадовался Гоша.